Улин Виктор

Незабудки

Виктор Улин

Незабудки

Светлой памяти моей мамы, Гэты Васильевны Улиной —

заложившей одновременно

и то вселенское добро,

и то космическое зло,

что наполняют сейчас до краев

мою смертную душу.

«Я накажу мир за зло, и нечестивых — за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей…»

(Исаия. 13:11)

I

Незабудки стояли в стакане.

Простом стаканчике из толстого стекла с четко выделяющимися гранями, на которых играл свет.

Три веточки, всего три.

Две смотрели на меня, третья отклонялась в сторону, указывая куда-то далеко, в страну неведомого счастья…

Странным казалось лишь то, что стакан был пуст, без капли воды. Но цветы стояли как ни в чем ни бывало, живые и полные соков.

И этому не находилось объяснения…

Впрочем…

Я не успел додумать: раздался грохот, дверь в мою комнату распахнулась и на пороге возникла сестра.

— Соседи говорят, — визгливо затараторила она. — Что ты сбежал из больницы и бросил мать умирать одну.

Я не ответил.

Сказанное было правдой.

Иное дело, что причину содеянного мною я не мог объяснить никому.

Тем более сестре, с которой никогда не имел душевных отношений.

Поэтому я молчал, крепко закусив губу.

— Ничтожество, тряпка и сопляк, — продолжала она. — Тебе стоило

родиться девчонкой, а не мне.

Я закрыл глаза — и мне показалось, что бранится не она, а умерший

несколько лет назад отец.

— Ты никогда ничего не достигнешь. Сдохнешь под забором. Не станешь даже сапожником, как начинал отец. Кошачье дерьмо…

В этом году мне исполнилось девятнадцать, но сестра не относилась ко

мне всерьез, хотя и была младше меня.

Я встал и, по-прежнему ни говоря ни слова, захлопнул дверь перед ее

носом.

А потом щелкнул задвижкой, приделанной мною еще в позапрошлом

году, незадолго до отъезда в столицу.

Я не мог больше слушать ее укоров.

И сам боялся произнести хоть один звук.

Душа моя, убитая и вывернутая наизнанку смертью мамы, была полна

слез, смешанных со стеклянными осколками. И любое движение могло расплескать содержимое.

Я упорно загонял слезы внутрь себя. С самого утра. Зная, что у меня нет

ни одного родного или даже просто близкого существа, перед которым я мог расплакаться, коли тому нашлась причина.

И меньше всего я имел желание проявлять свою слабость перед сестрой.

Потому что, согласно общепринятым правилам, мужчина должен сносить

невзгоды с каменным лицом и стиснув зубы.

Единственный человек, который понимал меня, и не стал бы насмехаться,

правильно восприняв слезы моего отчаяния, была моя мама.

Но мама умерла.

Мама умерла.

Вскрытая и зашитая обратно под ярким желтым светом прозекторской,

она лежала сейчас в морге городской больницы.

Облачившись в траур и поджимая губы при одном взгляде на меня,

сестра с утра развела бурные хлопоты.

Хотя несчастье по-настоящему касалось только меня.

Будь жив отец — он использовал бы повод для очередного безобразного

запоя.

Сестра никогда не была привязана к маме.

Горе обрушилось на меня одного.

Придавило. Размазало по земле.

И надо собрать силы, чтобы не умереть рядом с нею.

У меня закружилась голова.

Сестра продолжала выкрикивать из гостиной обидные слова насчет моей трусости.

Я отошел подальше от двери и сел на кровать.

И только сейчас заметил, что все еще держу в руках незабудки.

Точнее не сами незабудки.

А мою акварель, изображавшую три цветка в стакане.

Рисунок позапрошлого года. Той счастливой поры, когда мама была еще здорова.

А я, не сумев сдать очередные экзамены, махнул рукой на школу. И сделался семнадцатилетним свободным художником. Потому что ощущал в себе силу им стать.

Я уже не помню обстоятельств, при которых рисовал этот натюрморт. И почему, вопреки привычке все доводить до точки, его не окончил.

В стакане с незабудками точно не хватало воды. Я не успел изобразить сложного преломления лучей света в воде и видных под разными углами стеблей. Несомненно, я собирался вернуться к этой работе: я не поставил своей подписи, что означало труд незавершенным.

Я забросил эту акварель, хотя, насколько помню, она нравилась маме больше остальных моих картин.

И вот сейчас почему-то опять, каким-то странным образом она очутилась в моих руках…

II

1

Я до сих пор помню будоражащий угольный запах вокзала.

Эхо шагов и чью-то речь, и лязг вагонных буферов, гулко отдающиеся под выгнутыми сводами.

И маму…

Она тогда уже болела. Доктора не скрывали, что недуг смертелен, хотя и носит безобидное название, ассоциирующееся с закуской к пиву.

Я знал, что мама скоро умрет.

Она тоже это знала.

А я знал, что она знает.

И она знала, что я знаю, что она знает…

Стоп.

Мои мысли поехали куда-то в сторону.

А я вспомнил всего-навсего будоражащий угольный запах вокзала.

Эхо шагов и чью-то речь, и лязг вагонных буферов, гулко отдающиеся под выгнутыми сводами.

И маму, которая, несмотря на болезнь, делавшую мучительным каждое лишнее движение, пришла меня проводить.

Она снабдила меня таким количеством денег «на обустройство», что по приезде я мог некоторое время питаться в лучших ресторанах. Но все-таки дала мне с собой еще и маленькую корзину домашней еды.

Мои любимые булочки с повидлом. Которые испекла накануне. Скрывая свою боль, хоть и присаживаясь около плиты каждые несколько минут. Но не допуская сестру — которая умела кухарничать не хуже.

Маме во что бы то ни стало хотелось самой напечь мне этих булочек.

Возможно, она ощущала, что это лакомство, испеченное ею для любимого сына — последнее.

Она ничего не говорила мне, выкладывая гостинец в чистую тряпочку, которой тщательно застелила корзинку. Но я понимал без слов; я с рождения чувствовал настроения и мысли людей, если мне того хотелось.

Мама пекла эти булочки, чтобы уносясь к своей новой жизни я подольше не забыл ее. Чтобы памяти хватило хотя бы настолько, пока я их ем…

Она напекла их целую гору.

А сейчас стояла рядом со мной, опершись боком на колонну.

Ей было плохо, я чувствовал это собственным телом.

И даже в сумраке вокзала было видно, насколько пожелтело ее лицо.

Мама смотрела на меня своими большими голубыми глазами, и я угадывал в них с трудом сдерживаемые слезы.

Она не просто провожала меня в дорогу.

Она прощалась со мной.

Чувствуя, что не доживет до моего возвращения.

Я сам этого боялся. И тоже держался изо всех сил. Потому что мне не хотелось плакать при маме; я знал, что она собрала сейчас всю свою волю, и я тоже крепился.

Ведь все-таки я был мужчиной.

Мне казалось, прошли целые часы прежде, чем поезд дали под посадку.

Я занял место у окна.

Мама стояла на перроне.

Маленькая, похудевшая.

Покинутая всеми, даже собственным любимым и любящим сыном.

Я не мог смотреть на нее, одинокую в вокзальной толчее. Но я смотрел, с жадностью впитывая ее лицо. Зная, что возможно, в самом деле, больше уже ее не увижу …

Мне казалось, пытке взглядами не будет конца — но поезд дал свисток, от головы пронесся лязг буферов, и перрон медленно тронулся назад.

Назад, вместе с моей маленькой, смертельно больной мамой.

А я поехал вперед.

Детство кончилось, весной мне исполнилось восемнадцать лет.

Я ехал в столицу и собирался вступить во взрослую жизнь.

Чего бы мне это ни стоило.

2

Вообще-то я не любил вспоминать свое детство.

Точнее, из всех воспоминаний я сохранил бы одну маму.

Маму, маму, только ее.

А всех остальных просто стер бы резинкой добела, оставив ее одну на большом листе картона, где готовился набросок моей семьи.

Стирать пришлось бы многих.

Прежде всего отца — его бы я убрал из памяти и жизни, даже если бы для того пришлось протереть дырку.

Сводные брат и сестра… Они не осложняли мою жизнь, но существовали далеко внизу относительно моих высоких побуждений. Их я бы тоже не оставил.

Ну а младшая родная сестра была настолько бесцветна, что на нее хватило бы одного движения ластика.

Я расправился бы со всеми, кто по общечеловеческим законам составлял мою «родню».

Потому что одна лишь мама дарила светлое воспоминание о моем проклятом детстве.

Которого лучше не было бы вовсе.

3

Я не был голоден; перед проводами мама накормила меня на неделю вперед. И ехать предстояло всего несколько часов.

Но едва поезд вырвался из вокзала, я развернул корзинку и принялся за булочки.

Сам не знаю зачем… Просто мне казалось, что эти булочки — часть мамы, оставшаяся вместе со мной. Она вложила в них столько непосильного труда, что было бы свинством с моей стороны закинуть корзину на верхнюю полку и дать лакомству засохнуть.

Аромат свежей выпечки наполнил купе.

На меня тупо уставились соседи. Чьих лиц я не мог рассмотреть сквозь слезы, которые текли из моих глаз, уже не слушаясь воли.

Я ел булочки и давился слезами и одновременно видел все со стороны.

Любой из трясшихся сейчас рядом со мной осудил бы меня на сто процентов.

Ведь я, восемнадцатилетний, бросил неизлечимо больную маму, оставив ее на руках младшей сестры и спокойно поехал по своим делам.

Хотя остался единственным мужчиной в доме и обязан был разделить последние мамины месяцы. Тем более, врачи предрекли быстрое развитие рака. И задержался бы я на год или два, не больше. Но я спешил, точно меня кто-то гнал вперед.

На самом деле я уехал вовсе не «спокойно».

Душа моя, перевернутая страданиями за маму, разрывалась от жалости и любви к ней. И от сознания невозможности помочь.

А раз помочь было нельзя, то стоило ли мне терять эти годы?

Тем более, что сама мама настойчиво уговаривала меня ехать.

Потому что она — единственная из всех — меня понимала. Верила в мое высокое предназначение. И хотя иногда называла меня «помешанным», знала, что я необычный человек.

И обязательно добьюсь успеха на своем поприще.

Поэтому ее болезнь, даже смертельная, не могла служить тормозом моему движению вперед.

4

Да.

С рождения я чувствовал себя совершенно особенным человеком.

Не таким, как все.

Я не мог объяснить даже самому себе, в чем ощущаю свое внутреннее превосходство над окружающими.

Но оно имелось, я в этом нисколько не сомневался.

Просто нельзя было поставить на один уровень меня и то тупорылое быдло, которое окружало с рождения везде: в семье, школе, городах, которые мы меняли после ухода отца на пенсию.

Едва научившись понимать поступки людей, я стал презирать их за ограниченность. За привязанность к рамкам правил, в которые они заключили сами себя, как в золотую клетку. И пытались загнать в такую же клетку — только железную — всякого, кто пытался выбиться из общего уровня.

Надо ли говорить, насколько одинок я был при таком отношении к жизни даже в своей семье…

5

Про мою семью лучше бы ничего не говорить вообще.

Несмотря на то, что мне исполнилось всего восемнадцать, я почему-то чувствовал себя разбитым стариком.

Я ехал в столицу, где должен был поступить в Академию изящных искусств. В багаже моем, помимо маминой корзинки и саквояжа с одеждой, ималась большая полотняная папка с картинами, отобранными на суд профессоров.

И доставая одну за другой политые слезами мамины булочки, я странными, наползающими один на другой отрывками вспоминал свое детство.

Зачем?

Может быть, потому что именно сейчас улетал, убегал, уезжал от него. И хотел избавиться от прошлого, напоминавшего тягостный сон?

Для меня семья — если считать, что таковая наличествовала — состояла из мамы.

Но увы, ее главой считался отец.

Чудовищный деспот, сошедший со страниц нудного, как протестантская проповедь, английского романа — каких я никогда не читал и читать не собираюсь.

Будучи старше мамы тридцатью двумя годами, и женившись на ней, двадцатилетней, он, вероятно, чувствовал себя не мужем, а неизвестно кем.

Конечно, я должен быть благодарен отцу. Ведь именно он произвел на свет меня.

Но к нему — точнее, к его памяти — я не питал ничего, кроме ненависти.

6

Иногда, несмотря на свой юный возраст, я переключался куда-то высоко и ощущал право судить людей с позиций не существующего у меня знания.

В эти моменты отец вызывал не ненависть, а скорее непонимание.

А иногда даже жалость — если только такое чудовище заслуживало жалости вообще.

Моя мама была его третьей по счету женой.

Обе предыдущих умерли. Самая первая отдала богу душу уже после того, как отец женился вторично. Вторая скончалась от туберкулеза, оставив его вдовцом.

Причем, по рассказам родни, оба первых брака отца были неудачными. Третий разворачивался на моих глазах. И тоже не подходил к разряду счастливых.

К тому же, кроме нас с сестрой и двух сводных, у отца с разными женами родилось еще трое детей, не переживших младенчества.

Все это напоминает руку бога — в которого я не верил — изо всех сил пытавшегося довести до отца элементарную мысль о его непригодности для семейной жизни.

Ведь ни государство, ни тот же бог, не накладывали на людей обязанности вступать в брак. И моему отцу просто не стоило жениться вообще. А провести всю жизнь холостяком.

Но он женился.

Женился, женился и женился.

Умирали жены, угасали дети — отец оставался непоколебим.

Он шел, как корабль с пьяными матросами и заклиненным рулем, не ведая куда. И лишь ему казалось, что он идет прямо.

В результате в возрасте пятидесяти двух лет он женился на моей молоденькой маме.

Годившейся ему в дочери.

Которая к тому же — как говорили мне злые языки, коих всегда встречается в миллион раз больше, нежели добрых — состояла с ним в близком родстве. Настолько близком, что для заключения брака пришлось где-то хлопотать.

Зачем он это делал?

Мама была несчастна с ним; он был несчастен с мамой.

Поэтому у нас не существовало семьи. Каждый ощущал себя нечастным.

И более всех — конкретно я. Поскольку оказался в этом выморочном браке первенцем, которого отец собирался воспитать по своему образу и подобию.

Может, в молодости он был другим.

Но узнал отца фактическим стариком и застал пору его самого несносного характера.

То есть когда он всех учил жизни, приводя в пример себя.

7

Тому, впрочем, если судить со «взрослой» точки зрения, существовали веские причины.

Я никогда подробно не интересовался корнями своей семьи.

Но в общем знал, что отец вышел из темных, необразованных кругов. Его предки были столь невежественны, что даже собственную фамилию всегда писали по-разному.

И отцу тоже не светило ничего, кроме тяжелого дешевого физического труда. В возрасте, когда я еще учился в школе и пребывал в сладчайших иллюзиях, его уже отдали к сапожнику.

Однако отец не захотел такой судьбы.

Он стремился стать пролетарием умственного труда.

И в итоге сделался таможенным чиновником.

Да, именно так.

Занюханный городишко, в котором мне выпало несчастьем родиться, лежал на границе. И там существовала таможня, куда устроился отец.

Кем он там служил — понятия не имею; отец меня никогда не интересовал. Тем более, он стал пенсионером в возрасте пятидесяти восьми лет — когда мне, как нетрудно подсчитать, исполнилось всего шесть.

Наверно, числился десятым помощником какого-нибудь двадцатого секретаря.

Но он служил, а не подбивал набойки. То есть, по его понятиям, работал головой. А не руками. И страшно гордился этим.

Своим отстраненным «я», старшим моего реального возраста, я понимал, что отец в самом деле совершил скачок. Поднявшись на ступеньку выше породившей его среды.

Поскольку мама тоже была из простой семьи, не имела профессии и всю жизнь провела домохозяйкой, отец считал, что она не стоит его мизинца.

И попрекал всех: сначала ее, потом меня, наконец даже мою ничтожную сестру — своей «образованностью».

Хотя я не сомневаюсь, что образования у отца не было; он просто научился исполнять несложные обязанности, чем и занимался из года в год.

Но в общем, пока отец служил на таможне, он мало отравлял мне жизнь.

Он, конечно, срывал накопившийся за день гнев на безответной маме, потом на мне. Но в целом был занят делом и нас не доканывал.

Настоящий ад начался, когда он вышел на пенсию.

Оставшись на свободе, отец предался делу, которое всю жизнь было его любимым и шло параллельно работе: пьянству.

Пьянствовал он ежедневно и постоянно.

Я не вникал в денежные дела моей семьи: меня интересовали более высокие материи — но уверен, что он пропивал практически всю свою пенсию.

Хотя, возможно, у нас в семье имелись какие-то сбережения: ведь едва отец закончил работать, мы начали переезжать.

Ему не сиделось на месте. Так же, как в стремлении от одного неудачного брака к следующему, отец менял города. Словно надеясь, что в новом жизнь начнется по-новому. Счастливо и безмятежно.

В общем, не знаю, как обстояли дела в нашей семье.

Но на моей памяти остались постоянные скандалы из-за денег, которыми отец доводил до слез безответную маму…

8

Мама…

Одно воспоминание о ней — детское, первое, сохранившееся смутным пятном — хранит что-то светлое и белое.

Мягкое, словно единственное облачко, плывущее по чистому небу.

В самом деле тихая и кроткая, она имела огромные голубые глаза.

Как незабудки, которые любила больше всех цветов.

Такие же большие, прозрачные голубые глаза передались и мне. Хотя по сути мужчине шли бы карие.

Мамин облик удивительным образом соответствовал ее имени.

Ее звали Клара — что означает «Чистая». То есть просветленная и лишенная погрешностей.

Мне трудно судить, красива ли была моя мама: сын не имеет таких прав.

Но для меня она осталась самой красивой и самой лучшей из существующих на земле женщин.

Не скрою, что становясь старше, я засматривался на девочек.

Но ни одна из них не казалась мне достойной.

Возможно, я был просто обречен любить всю жизнь лишь одну женщину — мою маму.

Потому что даже сейчас, в восемнадцать лет, когда у сверстников каждый месяц сменяются романы и романчики, я оставался равнодушным к представительницам противоположного пола.

Я испытывал желание и томление плоти. Не скрою, ведь это вполне естественно для моего возраста.

Но чувства влюбленности не возникало еще ни разу.

И мне кажется, не возникнет никогда.

Даже если я захочу какую-то из женщин настолько, что женюсь на ней официальным браком, заведу детей и все такое прочее.

Любви в своей жизни я не предвижу.

Потому что я любил одну лишь маму.

Глаза ее перешли ко мне. Пожалуй, это единственная мамина черта, которая во мне отразилась.

Все остальное досталось от отца. Или от его предков.

К сожалению…

Основным занятием мамы, кроме хлопот по дому, было угождать отцу. Она постоянно чувствовала вину перед ним. Вину абсолютно за все — возможно, даже за то, что была моложе и ей предстояло прожить дольше, чем он.

Хотя вышло так, что пережила отца она всего на несколько лет.

Думаю, что он доконал ее своей постоянной руганью, пьянством и недовольством.

И атмосферой несчастливой семьи, которая охватывала всякого, кто входил в наш дом.

9

Едва я подрос, как перманентный гнев отца переместился на мою персону.

Отец возненавидел меня с самого рождения.

Что противоестественно для мужчины по отношению к сыну.

Но я вышел иной породы, нежели он.

И, будучи наверняка неглупым человеком, отец осознал это прежде, чем я начал говорить.

Во всяком случае, память об отце ассоциируется у меня с ремнем, которым он порол меня, сколько я себя осознаю.

Порол абсолютно за все.

И за дело — вроде разбитой чашки или чего-нибудь пролитого.

И просто так, срывая злобу на жизнь.

Кичась перед нами «образованностью», отец, вероятно, все же понимал свою недостаточность.

И, желая самоутвердиться, намеревался сделать из меня свое подобие.

Только более качественное.

Отец хотел, чтобы я тоже стал служащим. Но не простым, как он — а обязательно начальником над другими.

Честно говоря, я даже не вникал, кем именно хотел видеть меня отец. Помню лишь одно: он настаивал, чтобы я получил образование. В общем неважно какое. С его точки зрения, любое образование так или иначе позволяло выбиться в начальники и возвыситься над людьми.

Наверное, с взрослой точки зрения он был прав. Образование давало некоторую ступень, с которой уже не спихнуть вниз. Она автоматически означала определенный до самой смерти уровень жизни.

А я не хотел учиться для того, чтобы становиться начальником над кем-то.

Я вообще не собирался служить. С моими талантами это оказалось бы такой же непозволительной расточительностью, как оклеивать стены деньгами вместо обоев.

В моих намерениях было сделаться свободным художником.

Каким именно, я еще тогда точно не решил. Но услышал сочетание слов, и оно мне понравилось.

Отец приходил в ярость. И порол меня нещадно, надеясь, что выбьет из меня дурь и направит по своему пути.

Несчастный ограниченный человек, он не понимал, что ремнем не выбивает, а вбивает еще глубже мое прирожденное упрямство.

И желание идти к цели.

Я всегда, с самого детства намечал себе цель и шел к ней упорно до конца.

Отец порол, я плакал и кусал губы. Но сжимался еще сильнее. И знал: чем жесточе он меня порет, тем несомненней я должен следовать своим путем.

При всем при этом, как ни странно, внешне я был хорошим сыном.

И исполнял свой сыновний долг куда более рьяно, нежели какой-нибудь зализанный папенькин любимчик.

Как я уже сказал, выйдя на пенсию, отец начал свободное пьянство.

Свободное, а не домашнее.

Последнему он не встретил бы препятствий: кроткая мама, привыкшая угождать всему, восприняла бы как должное, стань он напиваться дома каждый день.

Но, вероятно, наши рожи опротивели отцу настолько, что он не мог провести в своих стенах лишний вечер.

Поэтому каждый день после обеда он начинал обход местных пивных заведений.

Именно обход.

Вероятно, будучи очень неуживчивым человеком, отец в принципе не сближался с людьми. Не имел друзей, не стал завсегдатаем ни в одной из конкретных забегаловок.

А просто шел от одной к другой, проводя в каждой время, достаточное для вливания очередной порции спиртного.

Зная географию нашего района и привычный маршрут отца, в определенный час я отправлялся за ним.

Отец, этот ставящий себя в пример человек, не знал своей дозы и всегда напивался до такого состояния, что самостоятельно уже не мог даже подняться от стола.

Найдя его в одном из наиболее вероятных мест — пьяного и в тысячу раз более злого, чем обычно — я тащил его домой на себе.

Всю дорогу слушая потоки брани в свой адрес.

Он проклинал меня, из последних сил волокшего на плече его тяжелую, обессиленную алкоголем тушу. Недостойного сына, который не слушает отца и не хочет становиться образованным человеком, и так далее, и тому подобное.

Дома отец обрушивался с удесятеренной мощью неукротимого гнева.

Он винил меня в том, что не может сам дойти до своей кровати и без моей помощи стащить башмаки.

Если у него хватало сил, то напоследок, раздевшись и выдернув из брюк ремень, он меня еще и порол.

Иногда, будучи пьяным мертвецки, ограничивался лишь руганью и проклятиями.

Я презирал и ненавидел его так, как может презирать и ненавидеть мальчик, наделенный талантами, своего ничтожного пьяницу отца, с которым вынужден показываться в общественных местах. И которого обязан слушать.

Признаться честно, я много раз готов был убить его пьяного, чтобы он перестал отравлять нам жизнь.

Но не сделал этого из боязни навредить маме.

10

Как ни странно, жестокий деспот отец принес мне пользу.

Точнее, дал мне знание, в сравнении с которым блекли те науки и предметы, что пытались вдолбить в мою голову школьные учителя.

Они восхваляли достижения гуманизма прошлых веков, торжество идеалов человечности над темным началом и так далее.

Жизнь с отцом убедила меня, что в основе всего лежит сила.

Не высокие материи, не духовные порывы, не всякая прочая идеалистическая шелуха. А просто насилие над более слабым — и бесконечное терпение с другой стороны.

Ведь когда отец бил меня, я не пытался дать ему сдачи, зная, что он сильнее меня.

Думая позже о тех детских открытиях, я пришел к выводу, что и вообще вся система человеческих отношений построена лишь на подчинении одной силы другой, более сильной.

Всегда связанном с насилием и унижением.

Еще не будучи пенсионером, отец, приходя домой со службы, куражился над нами.

Как я понимаю теперь, таким образом он вымещал на нас все, что весь день терпел от своего начальника.

В других семья нисходящая цепочка силы бывала очень длинной.

Отцы моих сверстников морально истязали своих жен, то есть их матерей.

Матери били и ругали детей.

А те, не имея иной возможности самоутвердиться, мучили кошек или собак…

Таким образом пирамида доходила до основания.

В моем случае все происходило иначе.

Моя милая, кроткая мама была неспособна унижать кого бы то ни было.

А я, в отличие от сверстников, не мог просто так пнуть кошку. Тем более — собаку.

Я обожаю собак. И когда мне представится возможность, обязательно заведу себе друга. Причем не какого-нибудь блудливого пуделя и не глупую таксу. У меня будет только немецкая овчарка — большая, серая и умная, напоминающая скорее дикого волка, нежели домашнее животное.

Признаюсь честно, я вообще люблю животных больше, чем людей.

Ведь они никогда не делали мне ничего плохого.

А люди столь жестоки, мелочны и ничтожны, что не заслуживают не только любви, но даже простого уважения…

…Впрочем, я опять начал мыслить отрывками. Вернусь к отцу.

Который срывал на нас злобу, накопленную за день на службы. Но если смотреть глубже, становилось ясным, что начальника отца унижал свой собственный начальник, а того — еще более вышестоящий начальник. Самого высокого — какой-нибудь министр, министра еще кто-нибудь.

И лишь тот, кто сидел на вершине власти, имел самую сильную силу и мог безнаказанно унижать всех остальных.

Над ним не имелось больше никого. Кроме бога, которого не существует, поскольку он выдуман лживыми и лицемерными людьми — в пару к дьяволу, для оправдания собственных пороков.

Поэтому смысл жизни заключается в том, чтобы оказаться на верху пирамиды. Сделаться носителем высшей необоримой силы — чтобы иметь возможность спокойно жить, не опасаясь унижения.

Но я не собирался взбираться на вершину пирамиды.

Мне не нужна была власть — ни промежуточная, ни абсолютная.

Я хотел быть просто свободным художником и жить в мире своих иллюзий, покинув реальных людей.

Потому что я понимал: если мир тебя не удовлетворяет, то существуют два пути.

Переделать его или уйти.

Более реальным мне виделся второй вариант.

11

Мысля себя свободным художником, я не отдавал себе отчета, кем именно хочу быть.

Судьба одарила меня талантами просто без меры.

Я был с детства глубоко склонен к искусству.

К искусству вообще; я имел способности в любой его области.

Я сочинял стихи, играл на пианино, рисовал и писал красками.

Я мог стать поэтом, музыкантом, композитором, художником, архитектором.

Всех этих наклонностей во мне имелось больше, чем достаточно, поэтому я долго не мог определиться на пути.

Нашел себя я постепенно и каким-то естественным образом.

Писание стихов мне быстро наскучило.

Сочиняли многие до меня, причем перебрали практически все темы; теперь уже трудно было найти свежие слова для образов.

А они роились, перебивая друг друга. Я грезил чем-то властным, хоть и не вполне понятным самому.

Я чувствовал какие-то картины и настроения, толпящиеся в моей голове — но не доставало словарного запаса изложить это на бумаге так, чтобы мог понять кто-то другой.

Впрочем, меня мало волновал «кто-то другой». Мне было в общем глубоко наплевать на всех.

Люди казались мне настолько мелкими и предсказуемыми, что я считал ниже своего достоинства создавать что-то для них. Стихи я пытался сложить для себя. И всегда получалось, что невнятный и сумбурный мысленный хаос оказывался гораздо богаче и приносил удовольствия куда больше, нежели облеченный в сухие стручки фраз.

Правда, мои сверстники не мучились сознанием собственного несовершенства и писали стихи взапой.

Но они отличались от меня так же, как позолоченное серебро от натурального золота.

Художественное настроение в них было наносным и преходящим. И не служащим опорой жизни.

И писали они о всяческой ерунде вроде любви к девчонкам. Эта тема была для меня закрыта, поскольку я просто не представлял, что это такое.

Возможно, я мог писать героические оды или даже трагедии из всемирной истории; прошлое волновало меня, вызывая неясное томление духа. Но обдумывать сюжеты, раскладывать мысли героев по полочкам, потом излагать это на бумаге было слишком скучным и нудным занятием. Мне оно быстро надоедало.

Единственное, что я мог бы описывать бесконечно — это красоты природы, и пейзажи. То есть самостоятельную жизнь предметов.

Но все это и с гораздо большим удовольствием я умел иным способом. Мне не требовалось слов для описания того, что можно нарисовать.

Главным талантом я определил в себе талант художника. И мама разделяла мое мнение.

Я знал, что именно на этом пути смогу выйти к славе.

Потому что слава была мне все-таки нужна.

Не власть, не унижение подчиненного — а просто слава, безразлично возвышающая над быдлом, презираемым мной по-прежнему.

Она и больше ничего.

Слава в чистом виде; денежное приложение к ней меня мало интересовало.

Нет, конечно, я не был равнодушен к деньгам. Я любил вкусно поесть и красиво одеться. Но ничто из этого, воспринимаемого окружающими как моя главная черта, по сути не составляло истинного смысла моей жизни.

В общем я был готов питаться сухарями и ходить в рубище, если бы этого потребовалось на пути к подлинной вершине.

Именно о мировой славе грезил я, сидя в поезде, везущем меня в столицу, где должна была начаться новая жизнь.

Я все еще жевал мамины булочки, но перед глазами уже плыли выставки, вернисажи, целые галереи моих полотен. И мое имя, упоминаемое в каталогах всех музеев мира.

Мой талант художника был слишком велик, им чтобы пренебрегать. И я не сомневался, что он выведет к славе.

И кроме того, откуда-то я уже знал, что поклонение художественным произведениям — высшая форма подчинения человеческого разума и даже воли.

Эстетическая власть над толпой тотальна, то есть гораздо более мощна, нежели власть политики, денег и чего угодно еще.

Причем, как я понимал своим рано созревшим умом, под эстетической властью можно подразумевать и художника и писателя, и еще более — артиста публичных выступлений.

Какого-нибудь музыкального кумира. При одном появлении которого публика будет реветь, как ни перед кем из управляющих ею королей, премьер-министров, президентов.

Если бы политики не были такими тупорылыми уродами, какими они оказываются во всех странах, а умели владеть рычагом тотальной эстетической власти — они достигали бы своих целей словами. Без тюрем, армии и репрессий.

Но это составляло мое личное мнение; я не собирался открывать кому бы то ни было свой секрет. И тем более становиться политиком.

Да, у меня при всех моих способностях — а я плюс ко всем талантам, умел еще и говорить, нешуточно зажигая слушателей — никогда не возникало мысли использовать это в какой-то общественной карьере.

Я презирал политиков, поскольку видел в них безликую массу проституирующих импотентов.

Я считал, что в политику идут самые никчемные люди. Которые не имеют никаких талантов, не способны к творчеству и даже не имеют силы ограбить банк.

Все это меня не интересовало.

Ведь я уже был художником.

Политиком может стать любой.

А художником лишь тот, кому подарена искра божья.

12

Слово «искра божья» я употребляю по инерции, следуя укоренившемуся просторечию и не вкладывая абсолютно никакого смысла.

Да, абсолютно никакого.

Тот же смысл я мог бы передать и словами «уголек дьявола» или «коготок сатаны».

Дело в том, что я был атеистом.

Атеистом полным и убежденным, до мозга костей.

Не просто не задумывающимся о боге или не считающим его существование важным для себя.

Я был активно неверующим.

Я считал, что никакого бога не должно быть. Поскольку просто не мог представить себе, что мною — мною, умным и начитанным, обладающим массой талантов и видящим мир иначе, нежели простые люди — что таким мною может управлять какая-то медузоподобная сверхъестественная сила.

Хотя мама моя была по-простому набожна, ходила в церковь и верила в бога — но даже она не смогла внушить мне веру.

Едва подросши и оглянувшись вокруг, я убедился, что бога нет.

О каком боге могла идти речь, если я, маленький и безгрешный — пока безгрешный — был вынужден с раннего детства терпеть упреки отца, волочить его пьяного из пивной и так далее… И исправно подставлять зад под его ремень.

Все это не укладывалось в рамки. Представлялось вопиюще несправедливым, уничтожая саму возможность поверить в «доброго боженьку» на небесах, который следил бы сверху за беззакониями на земле.

Должен был следить, чтобы люди не обижали друг друга. Но я не имел защиты даже от своего живодера отца.

А если же бог в самом деле существовал, все видел, но не шевелил пальцем для моего спасения, считая эти унижения обязательными для меня — то тогда на черта и к каким псам мне требовался такой бог!

Если богу было плевать на меня, то в равной степени и мне было плевать на бога.

Я не говорил о своем неверии маме. Это слишком бы ее огорчило, а она во мне души не чаяла. И веру в бога считала одним из атрибутов нормального порядочного человека.

Но с сестрой мы как-то раз заговорили на неудобную для меня тему. Она пыталась внушить прописные истины о высшем добре, и так далее.

Наш спор дошел до такой степени, что я демонстративно плюнул в небо, чтобы показать свое пренебрежение к выдуманному людьми богу.

Сказав перед этим:

— Если бог накажет меня, то я в него поверю. А если нет, значит его либо не существует, либо он бесхребетен, как поросячий хвост. И мне он просто не нужен.

Сестра даже не успела ничего возразить — я плюнул вверх и тут же отскочил в сторону.

Разумеется, никакого бога в природе не обнаружилось.

Потому что мой богохульственный плевок спокойно возвратился на землю. Не отклонившись на обратном пути и не поразив меня. Зато едва не попав в мою набожную сестру.

Ей это ничего не доказало.

И меня ни в чем не утвердило: я и так был убежденным безбожником.

Просто больше мы не стали спорить на религиозные темы.

Позже, уже в отроческом состоянии, я стал читать библию — эту книгу, в которой верующие видели и великую тайну и ответы на все вопросы бытия.

Я читал ее как обычную книгу. Не видя божественных загадок, внимал лишь бесконечным кровавым разборкам доисторических народов.

Я изучал библию исправнее, чем послушник в монахи, однако чтение возымело полностью обратное действие.

Если окружающие твердили о божьих заповедях, христианской морали и прочей нравственной шелухе, то я нашел там свод ханжеских законов, нарушавшихся на каждом шагу.

Единственную мораль, которую я вынес, прочитав священную книгу европейских народов, стал вывод об отсутствии всякой морали.

Добродетель, преподносимая богом, отличалась однобокостью. Богоизбранному народу было положено выполнять заповеди по отношению к единоверцам. А ко всем другим сам бог велел вероломство и коварство.

Чего стоила одна история с Самсоном!

Хотя с общечеловеческой точки зрения филистимляне были ни чем не хуже иудеев, с ними воевавших.

Тоже имели по две руки и две ноги и тоже хотели жить.

Но бог покровительствовал иудеям, объявив остальных вне закона.

Вообще по мере чтения библии во мне возрастала неприязнь к евреям: за что спрашивается, этот народ был так возвеличен? Настолько, что по сю пору евреи живут лучше всех остальных? Чем они отличались от других?

Ничем абсолютно.

И если несуществующий бог объявил евреев высшей нацией — то с тем же успехом может объявить свой народ избранным любой человек.

Потому что если бога нет — а его в самом деле нет — то его роль способен принять каждый из нас.

А еще позже я понял, что официальная христианская религия служила одной из цепей, накинутых обществом на человека. Для удержания его в рамках. Поскольку человеком взнузданным и загнанным в стойло управлять легче, нежели ни во что не верящим.

И я стал не просто неверующим. Я активно возненавидел христианство как носитель лживой морали. Я ненавидел сам дух церквей, прогнившие заповеди, идиотское поклонение распятому мертвецу.

Поняв, что подносимая единственно верной христианская мораль является ложной, я пришел к замечательному выводу: никакой морали нет вообще.

Ее выдумали попы, политики, учителя и прочие уроды, чье занятие заключается в подавлении свободных личностей — чтобы легче погонять стадо идиотов.

А я не был идиотом.

Я был единственным на земле человеком, к тому же наделенным исключительными способностями.

Все это привело к возникновению странного, но стойкого убеждения.

Морально то, что приносит пользу конкретно мне.

А остальное лежит за рамками моих собственных интересов.

Христианство было мне противно.

Куда ближе казалась древняя языческая религия греков и римлян — собственно говоря, не религия даже, а некая мифологическая картина мира. Простая, в меру жестокая и в меру распущенная, но оставлявшая человеку некий зазор свободы.

Возможно, начни я проповедовать свои антихристианские теории, меня бы побили камнями. Или наборот — найдя благодарных слушателей, я бы повел за собой новую секту безбожников.

Но меня не интересовала ораторская деятельность.

Потому что я был художником.

13

Хотя констатируя свои выдающиеся таланты, я не могу не отметить, что и слово было мне тоже подвластно.

Причем абсолютно любое. Не обязательно художественное.

Это обнаружилось уже в ранних классах школы.

Я умел говорить и убеждать своих слушателей.

Если мне удавалось завладеть вниманием сверстников, я мог внушить им что угодно.

Например, заставить ненадолго поверить, будто солнце вращается вокруг земли, а не наоборот.

Я рано понял, что если говорить достаточно убедительно, то люди верят любой чепухе.

Более того, разглагольствуя перед одноклассниками, я иногда ощущал, что верю сам в свою проповедь.

И наконец осознал самую важную вещь: чтобы тебе верили, ты должен именно сам верить в свои слова. По крайней мере, пока говоришь. Иначе слушатели оспорят даже азбучные истины.

А чем убедительнее врать, тем ошеломительнее окажется результат.

Впрочем, все это меня мало волновало.

Умение влиять на слушателей важно для никчемного пьяницы актера или продажного политика.

Я не собирался становиться ни тем, ни другим.

Я избрал путь художника. И единственное, что мне требовалось — уйти в мир творческих иллюзий, из которого я вынырнул бы обратно, лишь преображенный славой и известностью.

Просто я всегда был интересен сам себе и разные маленькие открытия, касающиеся меня самого, никогда не казались безразличными.

14

Учился я в общем неровно. Хотя при своих способностях без труда мог быть круглым отличником.

Но я никогда не тратил энергию попусту. Я ее экономил.

Если честно, я учил лишь то, что мне нравилось. И прежде всего, что могло пригодиться в будущем как художнику. Предметы, которые представлялись мне в этом смысле неважными или просто не привлекали меня, я полностью саботировал.

Причем не от лености или тупости, как считали учителя.

Мне было жаль тратить время жизни на всякую чепуху.

Странное дело.

Я родился в конце прошлого века, но учился в начале нынешнего. Рубеж двух столетий — граница, искусственно возведенная поперек русла непрерывного времени — на самом деле означал перелом в умах человечества.

Я чувствовал, что в моем веке мысли, поступки и устремления людей сильно изменились по сравнению с прошлым.

Но система школьного образования продолжала оставаться прежней.

Избыточной, косной и тупой.

Это становилось ясным, стоило посмотреть со стороны.

Зачем нужны парню, который хочет изучать музыку, геометрия, физика или химия? Что он будет помнить из этого? Ничего! Но зато сколько времени потратит на изучение дребедени, попусту забивая себе голову.

Или иностранные языки… Еще одна точка моей борьбы с учителями. Кому-то, наделенному талантами стоило выучить их и два, и пять и десять. Но зачем учить два языка всем?.. Достаточно одного, если знать его хорошо. Тем более, если человек имеет другие способности, которые позволят поднять личность иными путями.

Учителя — эти тупицы и обезьяны, привыкшие муштровать нас по законам прошлого века, не могли меня понять.

Я сражался с ними как мог, отстаивая свое внутреннее пространство. И если говорить честно, в общем я выучил не больше десяти процентов того, что учили другие. Но зато знал, что мне нужно от жизни.

А они, корпя над теоремой Пифагора или французскими временами, так и остались школярами, старавшимися лишь для отметок.

Кто из нас окажется прав в своем взгляде на школу?

Это покажет жизнь: восемнадцать лет слишком короткий срок для выводов.

И, честно говоря, многие из моих бывших одноклассников уже имеют специальность.

Но какие это специальности? Неквалифицированные должности вроде официантов, секретарей и прочей мелкой сошки, об которую каждый проходящий вытирает ноги. Так им помогло образование.

А я, пусть и не достиг еще ничего конкретного, но видел высокую цель.

15

Из всех школьных предметов я любил только историю.

Она казалась интересной.

Причем страдал я не обычным среди моих тупоголовых сверстников увлечением сильной исторической личностью: Наполеоном, Петром 1 или Фридрихом Великим.

В истории меня привлекала сама история.

Жестокая, непрекращающаяся борьба всех против всех.

Не имеющая закономерностей, не подчиняющаяся законам и плюющая на ханжескую мораль.

Борьба без правил.

Борьба, основанная на вероломстве, убийстве отцов сыновьями и мужей неверными женами. Всемирный хаос, сознанием которого я упивался.

Любопытно, что даже этот замечательный предмет в школе подавался так, будто в дохристианские эпохи истории не существовало вообще.

Но она была, я это знаю.

Я не сомневался, что вообще античность была куда лучше нынешних времен, поскольку не знала ни христианства, ни сифилиса.

Были древние греки с золотым руном, были нибелунги и дикие полчища монголов…

Изучая историю разных народов, я подмечал национальные особенности.

И пытался сопоставить себя с ними.

Мне казалось диким сравнивать судьбу каких-нибудь лакированных обезьян вроде эфиопов — которые, кажется, до сих пор живут, имея верблюдов вместо денег — и мою нацию.

Или Америка… Ее всегда пытались представить как идеал мировой демократии и наилучшего государственного устройства.

Однако я читал про американцев и понимал, что нет более тупых людей. Они никогда не смогут сражаться как герои. Даже как ничтожные ублюдки французы, на несколько десятков лет поднявшиеся на мировой уровень за счет гения Бонапарта.

Но триста спартанцев, сдерживавших натиск во много раз превосходящего врага…

Вот, например, строки античного гекзаметра, говорящие о подвиге воинов, выполнивших долг перед Родиной:

«Путник! Пойди и скажи нашим гражданам в Лакедемоне,

Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли!»

Это была История с большой буквы.

Однако больше всего меня привлекала история Древнего Рима. Эта империя стала моим любимым периодом человечества.

Мне нравилось в римлянах абсолютно все. И простота их государственного устройства. И вышколенная идеальность армии. Завоевавшей полмира и бывшей в состоянии завоевать его остаток, если бы придурки императоры побольше заботились о делах. А поменьше о своих удовольствиях, которые черпали в разврате.

Даже сама внешняя атрибутика, сами чеканные римские орлы завораживали меня.

Точно, мне стоило родиться в Древнем Риме.

Правда, там было совершенно неразвито изобразительное искусство.

Если не считать вечной, но имеющей ограниченные выразительные возможности энкаустики.

Но в Риме я нашел бы себе иное применение…

16

Сколько себя помню при жизни отца, он все время талдычил, что я должен стать образованным человеком.

Что он понимал под этим словом, я представляю с трудом. Ведь сам он, «выбившись в люди», образования не получил. Разве что выучился читать, писать, считать и разбирать бумаги.

Меня он прочил в чиновники.

В кого прочила меня мама, я не осмелюсь предположить.

Она была настолько тиха, что идеалом для нее наверняка служил какой-нибудь библиотекарь.

Куда и как собирался отправить меня отец за образованием, я не знал.

Думаю, что прежде всего он бы пожелал, чтоб я закончил школу и получил аттестат.

Но в школе мои дела шли все хуже и хуже.

Чем больше я постигал самого себя и свое будущее в искусстве, тем труднее становилось насиловать волю, чтобы получать положительные отметки.

Учителя меня не любили.

Эти старые обезьяны понимали, что я умнее их.

Не в смысле образованности, конечно.

Ведь я был ни в зуб ногой в их предметах.

Но глядя в ненавистные рожи, я точно знал, о чем они думают и что скажут в следующую секунду.

А они, тупо всматриваясь в мои большие голубые глаза, не могли ведать, что творится в моей душе. Как ни пытались, не могли проникнуть за перегородку, поставленную мною перед моим внутренним миром.

Кроме того…

Кроме того, несмотря на полное отсутствие каких-либо провокаций с моей стороны, они подспудно подозревали во мне опасную мощь публичного слова. И они наверняка боялись меня, зная эту мою способность. И постоянно ожидали от меня какой-нибудь гадости.

Словно я собирался подбить учеников на бунт.

Они не знали, что у меня даже в мыслях не было ничего подобного.

Потому что, во-первых, я был абсолютно равнодушен к своим ничтожным одноклассникам. Все они вместе, тупые и задавленные моралью своих семей, не стоили моего мизинца — чтобы поднимать их на какую-то войну, рисковать чем-то ради них.

А во-вторых, я не собирался жертвовать ничем ради искусства. Которое требовало всего времени жизни.

И тем не менее учителя ненавидели меня настолько, что часто я слышал за спиной откровенный шепот: вот, мол, идет этот малохольный. Именно в школе через паскудные слухи я узнал о родстве отца и мамы, которым учителя объясняли мои кажущиеся отклонения.

Конечно, слезы, блестевшие в глазах шестнадцатилетнего подростка при декламации каких-нибудь трогательных стихов казались им отклонением.

Слава сумасшедшего преследовала меня все годы в школе. Учителя тщательно подогревали ее, не давая угаснуть.

Я ненавидел их так же, как они меня.

И хотя отец толкал меня к образованию, моя школа сделала все, чтобы само слово стало для меня ругательным. А «образованных» людей я стал сторониться, как чумы. Потому что от их образованности не видел никакого толка. Они кичились ею, как родовые аристократы фамильной вмятиной на дегенеративном черепе — но реальной пользы от их знаний я не ощущал.

Встречались, конечно, и среди учителей люди не столь глупые. Которые не хотели сливаться с общей массой. Но и они не видели во мне истинной внутренней силы.

Например, умный — не могу этого не признать — и все равно и презиравший меня математик однажды выразился так:

— В тебе слишком много всяких талантов.

Говоря так, он хотел унизить меня, нарисовав безрадостную картину будущего. Он имел в виду, что я растрачу попусту те крупицы способностей, которые отпустила мне природа и которые я ошибочно принимаю за таланты.

И останусь ни с чем у разбитого корыта.

Я запомнил эти слова на всю жизнь. И я никогда не прощу их. Потому что несмотря на голубые глаза и внешнюю мягкость, я злопамятен, как слон.

Мои мучения в школе оборвались неожиданно.

Когда пришла пора выпускных экзаменов, неожиданно выяснилось, что текущие отметки мои столь плохи, что нет шансов получить нормальный аттестат.

Школа не хотела просто выгонять меня.

Меня отправили на медицинскую комиссию, где основное слово — как я стал понимать позже — говорил психиатр. Меня пытались объявить умалишенным и отправить в специальную школу для душевнобольных.

Я помню вкрадчивые опасные вопросы, которые мне задавали. Меня пытались вывести из себя, чтобы я открыл нечто действительно из ряда вон выходящее, после чего меня можно было отправить к сумасшедшим.

Но они не могли поймать меня, как воробья на мякине.

Потому что я был в разы нормальней, чем десять тысяч психиатров.

Но все-таки надо было что-то делать.

С помощью каких-то других врачей, к которым мама нашла подход косвенными путями, у меня нашли тяжелое легочное заболевание, потребовавшее полного покоя и не позволившее дальше учиться.

Так с честью для школы: они не сами меня выгнали, а я оказался больным; и с малыми потерями для себя: объявленный не сумасшедшим, а всего лишь туберкулезником — я закончил обязательное образование.

Но даже отец не мог бы упрекнуть меня в отсутствии тяги к знаниям.

Распрощавшись со школой, я готовился учиться на художника. Не думаю. что в Академии изящных искусств меня научили бы меньшему.

17

Мой уход из школы практически совпал по времени со смертью ненавистного отца.

И наша семья вздохнула.

Точнее, вздохнул я: на моей заднице стали постепенно проходить многолетние синяки от отцовской пряжки, и я уже не вздрагивал, словно битая собака, при одном слове «ремень».

Я шел домой, не боясь побоев и не предчувствуя необходимости похода по воняющим блевотиной пивным.

Что же касается мамы… Мама не изменилась. Осталась прежней тихой и кроткой, с широко раскрытыми глазами, которые я так любил.

В этих глазах, в самой их потаенной глубине — которую, возможно, знал только я! — всегда таился какой-то подспудный испуг. Точнее, вина за сам факт своего существования и постоянная готовность к упреку.

Наверное, за недолгие годы совместной жизни отец выбил из мамы все твердое.

А возможно, она и от роду была такой, и терпела отцовские выходки лишь благодаря мягкому характеру. Другая бы на ее месте давно проломила ему череп утюгом, освободив семью от тирана.

И я ведь тоже был таким, как мама. Я ни разу не пытался дать отцу отпор.

Только моя покорность была основана на уверенности в том, что все это пройдет. Я стану человеком, расправлю плечи и заживу иной жизнью.

После смерти отца мы опять переехали в другой город. Покрупнее — тут имелся даже оперный театр! — и поближе к столице.

В семье произошли какие-то финансовые перемены.

То ли мама выгодно продала дом, где мы жили при отце, то ли получила наследство, то отец перестал пропивать пенсию, которая у госслужащих выходила довольно большой — и она после его смерти перешла к маме.

Я не вникал в денежные дела семьи.

Я не был хозяином и не собирался считать домашние деньги.

Тратить их я любил, не скрою.

Хотя опять-таки повторюсь, что внешняя роскошь жизни никогда не являлась для меня самоцелью.

Это да.

Но когда деньги сами шли в руки, я любил приодеться.

А сейчас они шли.

Мама, моя добрая мама, завладев деньгами, не стесняла меня в средствах.

И содержала, как денди. Или даже как графа. Или как наследного принца.

Я покупал себе лучшую одежду, в какой было не стыдно показаться в опере. Носил дорогую шляпу и даже старомодную, но страшно шедшую мне трость с набалдашником из слоновой кости.

В то время на какой-то момент я сам увлекся музыкой. Едва начался музыкальный период моей художественной жизни, как мама тут же купила мне рояль. Не какое-нибудь Мюльбаховское пианино с подсвечниками из поддельной бронзы, а настоящий беккеровский рояль. На котором мог играть настоящий музыкант и сочинять истинный композитор.

Увы, из меня не получилось ни композитора, ни даже музыканта. В восемнадцать лет уже стало ясно, что музыка — не моя стихия. Ей следовало учиться с младенчества, а попытки овладеть ею в подростковом возрасте смешны и обречены на провал. Но моя добрая недалекая мама не могла о том знать…

Соседи и родственники меня презирали.

Ничего странного: не закончив образования, не получив специальности и будучи иждивенцем собственной матери, я вел шикарную жизнь свободного художника.

Свободного от обязанностей, могущего отдавать себя творчеству и создавать произведения, не думая о земных проблемах.

Правда, ничего серьезного я так и не создал. Пока не создал: тот период внезапной свободы от школьного гнета я расценивал как подготовительный.

Душа моя должна была распрямиться, а сам я освободиться от массажа мозгов, который мне делали в школе.

И став уже свободным от всего, сделаться художником. Чтобы творить, не оглядываясь на фальшивые идеалы.

Этого, разумеется, не понимало окружающее меня общество.

Общество, в котором мои ровесники продолжали учиться или гнули спины на неквалифицированных работах.

Но они — это были они. А такому исключительному человеку, как я, требовались особые условия для расцвета.

Мня в глаза называли обидным словом «иждивенец». А я не ощущал в своем положении ничего предосудительного.

Да, у мамы откуда-то появились деньги. Причем довольно большие.

Она была праве распорядиться ими как хотела.

Могла выйти замуж за нормального человека, оставив меня вообще без ничего.

И я бы не умер. Продолжал бы ходить в старом школьном костюме с прорехами на локтях и не чувствовал бы от этого морального дискомфорта. Ведь в отличие от ничтожных людишек, копошившихся вокруг меня, я от рождения жил внутренним миром, а не его внешним блеском.

Мама могла бы тратить деньги на мою сестру. Но она понимала, что эту тупую корову можно одеть в расшитые золотом шелка, но она не станет ни на грамм умнее или привлекательнее.

И мама тратила все на меня. Своего единственного любимого сына, который подавал надежды.

Я рассуждал просто: если бы мама не могла, она не содержала бы меня, не давала бы мне денег, и вообще отправила бы работать.

Но она могла.

И я принимал эти деньги, как само собой разумеющееся. Ведь что ни говори, даже будучи в душе художником внутренних страстей, я ощущал чертовское удовольствие, гуляя по центральной улице в новом плаще, подбитом шелком, поигрывая тростью со слоновым набалдашником.

Зная, что в любой момент могу заглянуть в кондитерскую, выпить сколько хочется кофе, потом выйти и идти дальше.

Ловя нехотя заинтересованные взгляды девочек… Тех самых, с которыми крутили романы мои сверстники.

И я благодарен моей любимой маме за то, что она изо всех сил старалась создать мне такие оранжерейные условия.

Потому что она, все еще именуя меня «помешанным», искренне верила в мое чудесное будущее.

18

Как художник я еще не чувствовал себя сформировавшимся.

Возможно, только подлинный гений, взяв в руки первый уголек, сразу начинал творить шедевры. Я отдавал себе трезвый отчет в отсутствии у себя истинной гениальности.

Гениальный художник мог появиться лишь в художественной среде.

В нормальном городе и нормальной семье.

Моя была неподходящей. Я до сих пор не могу понять, откуда возник я со своими способностями, талантами и остротой внутренних переживаний, в нашем тупом обывательском болоте.

Мое появление в нашей семье было столь же странным и противоестественным, как если бы посреди скотного двора на куче навоза вдруг расцвел белый эдельвейс.

Ведь что ни говори, даже мама не имела особых глубин. Да, она была доброй, кроткой и светлой, она любила меня больше всех но она не дала мне ничего конкретного, что бы подвигло меня дальше.

Школу не хочется даже упоминать. Если говорить о школьных годах, то я делался художником не благодаря, а вопреки своим учителям.

Я понимал, что тонкость художественного восприятия мира, понимание великой эстетической власти — мое врожденное, априорное, появившееся ниоткуда качество.

И его требовалось развить.

Развить талант живописца — он был наиболее сильным в роскошном букете способностей, выделявших меня среди других людей.

Ощутив в себе художника, я бросил писать стихи, убрал на второй план музыку.

И взялся за рисование.

Я знал, что по-настоящему это возможно лишь в Академии изящных искусств, куда сейчас ехал поступать.

Но чувствовал, что прежде чем пытаться стать ее студентом, должен научиться кое-чему сам.

И я учился.

Рисовал карандашом и углем, потом попробовал акварель, наконец осмелился взяться за масло.

У меня получалось все, что бы я ни задумал.

Я копировал великих мастеров с репродукций, писал городские пейзажи. Иногда пользовался фотографиями, чтобы не тратить утомительные часы на эскиз. Но во всех моих картинах присутствовали жизнь и свет.

Да, именно свет.

Мама — которая ничего не смыслила в живописи, но могла сформулировать, что одна вещь ей нравится меньше, а другая больше — очень любила мою картину, изображавшую площадь перед оперным театром в яркий летний день. Громаду здания, освещенную солнцем — и кажущиеся черными арочные провалы галереи. И блестящие красно-желтые вагоны трамвая на повороте. Великолепно получились места, где менялся свет. Прохожие шли через площадь, которую пересекала узкая тень от здания, оставшегося слева за рамой. И фигуры, постепенно выныривающие из темноты, казались особенно живыми. Это подчеркивала мама.

Городские пейзажи занимали у меня много времени. Очень долго приходилось делать набросок, выдерживать точность линий и сложное членение архитектурных обломов. Мне нравилось тщательно вырисовывать контуры зданий прежде, чем наносить красочные фоны. Без сомнения, я мог бы стать архитектором не менее великим, чем художник.

Временами я брал легкий мольберт и уезжал в окрестности города. Там ловил отдельные сценки сельской жизни: тянущиеся в бесконечность дороги, крытые соломой амбары и переменчивую зелень полей.

А порой меня тянуло к натюрморту. Я набирал цветов — преимущественно полевых, сочетающихся по размерам и тональности, и располагал флористические композиции.

Не писал только людей. Злые языки в школе — включая ненавистных тупиц учителей — посмеивались надо мной. И считали меня просто неспособным на это.

Бездарные во всем сами, они представляли дело так, будто передать на бумаге черты человеческого лица есть важнейшее и сложнейшее умение.

И что мне никогда не нарисовать портрета.

Дураки, они ничего не понимали в живописи, равно как в моей душе.

Я не рисовал людей по одной причине: я их просто не любил.

Люди были слишком мелки, поверхностны и ничтожны, чтобы тратить на них время и силы моей души.

Я не любил людей — сказать точнее, я их ненавидел за то зло, которое получал от них, пока рос и учился в школе.

Я ненавидел людей и весь мир вместе с ними, поскольку за свои шестнадцать лет не получил ни капельки добра.

Упертый христианин, каких кругом нынче оказалось большинство, выдвинет антитезу: за что я ждал добра, если сам не делал добрых дел?

Но разве пустопорожняя обманка христианства не проповедует прямо противоположное?

Что человек получает добро за одно то, что не делает зла, то есть не грешит?

А я рос практически безгрешным.

Я за всю жизнь ничего не украл и ни разу не разбил камнем чужого окна. Я не познал еще даже греха плотского падения, за которого были изгнаны из рая первые люди на Земле. Я даже курить пробовал всего раз в жизни — правда, выбрал для этого опыта наименее удачное место, сад действующего монастыря. И наказание, последовавшее за проступком, во сто крат превышало меру.

Вероятно, христианским грехом считалась моя ненависть к отцу. Но разве разумным оказывалось требование любви к родителю, который непрерывно поносил меня за что ни попадя, и которого каждый вечер я был вынужден тащить на себе домой. Ожидая за это награду в виде нескольких ударов ремня?

По христианским канонам я должен был любить родителя, каким его послал бог и лобызать ему ступни в то время, как пряжка выписывала фигуры по моему заду.

Увольте покорно, эта религия мне не по вкусу. И я не мог испытывать ничего, кроме зла, к миру людей, живущих по таким канонам.

Я ненавидел и своих школьных учителей, этих облезлых обезьян, тупиц и болванов. Но и к тому была больше их вина, нежели моя. Привыкнув ровнять всех одной гребенкой, они не распознали меня в общем стаде жвачных баранов. Меня, единственного и неповторимого. Меня, способного увлечься чем угодно, если это ложилось на душу. Стоило им постараться разжечь огонек — и вопреки собственной воле я сделался бы первым учеником, заткнув за пояс всех зубрил нашего класса. Они не совершили ни единого шага навстречу. Не приподняли со стульев свои задницы — ни под одну из которых — каюсь — я не решился подложить хотя бы одну кнопку… Так на какое доброе отношение они могли рассчитывать?!

За всю жизнь я получал добро только от мамы.

Признаюсь честно, что я не раз пытался написать портрет ее — единственного человека, которого любил и единственного, кого я бы оставил в живых на всем белом свете, представься мне возможность махом уничтожить всех остальных.

Но мама противилась — то ли стеснялась, то ли испытывала суеверие против того, чтобы ее черты остались на бумаге. Позировать она отказывалась. А набросать ее по памяти у меня в самом деле недоставало умения. Ведь хотя рисование портретов не бог весть какая сложность, но нужно тренироваться.

Возможно, будь я влюбчивым, как мои ровесники, имей какой-нибудь предмет страсти с белыми косами и глупыми синими глазами, я рисовал бы ее и достиг бы высот. Но я оставался равнодушен в девчонкам; поэтому портретистом не стал.

Когда мне не хватало сюжетов, я брал художников-романтиков и писал картины под впечатлением от них. Я не тупо копировал тех, кого любил. А создавал собственные сюжеты, навеянные чужим настроением. Выписывал горные озера и поросшие деревьями скалы, и уходящую в непонятность таинственную даль — чего сам никогда не видел в окрестностях нашего города.

Я знал, что все это пока не более, чем ученичество.

Что даже я со своим гениальным талантом должен пройти все стадии развития.

Поэтому трезвым умом понимал: это наброски.

А настоящее мое призвание — картины в тонкой технике прошлых веков. Тщательно выписанные контуры, многочисленно наложенные лессировки, сглаживающие переход красок и создающие иллюзию самопроизвольного зарождения правильного тона.

Для этого стоило учиться.

Туда я и ехал сейчас, локтем прижимая папку со своими картонами и все еще продолжая жевать мамины булочки…

Я трясся в вагоне, стараясь не замечать тупые рожи соседей — а внутри меня клокотали вулканы художественной страсти.

Я уже мыслил себя великим художником.

Даже не в смысле славы.

А в величии картин, которые я напишу, увековечив свое имя в анналах истории.

Я еще не знал, что станет моей благотворной темой.

Натюрморты, полные гармонии соразмерности и покоя.

Или городские сцены, замершие кусочки жизни.

Или манящие в себя таинственные пейзажи природы.

Или даже исторические сюжеты — дымные небеса и парящие в кровавом сумраке любимые римские орлы.

Или…

Во что выльется моя страсть, должна была показать дальнейшая жизнь в Академии изящных искусств.

Я знал, что она выведет меня на нужный путь.

Ведь в меня так верила мама…

19

Упоминая свой атеизм, я не договаривал до конца.

Да, мне была противна общепринятая религия. Поклонение ничтожных людишек ими же распятому мертвецу.

Мне была ненавистна сама христианская вера.

Но…

В ошеломляющих и пугающих меня проблесках взрослого ума я понимал, что вообще без веры жить нельзя.

Нельзя в принципе.

Только вера бывает разной.

Ребенок не сомневается в завтрашнем восходе солнца.

Старик надеется, что проживет еще один день.

Ревностный христианин уверен: соблюдая все заповеди, он проживет определенное количество лет. После чего тело сгниет в гробу, а душа будет вечно прозябать в унылом раю под пение бесполых ангелов.

Я верил, что стану художником.

Но постепенно осознал, что такой коротконаправленной веры недостаточно для полноты бытия.

В какой-то момент я даже завидовал тупейшему из христиан, обладающему верой, которая скрашивает каждый его день.

Но я видел: христианство, наипаскуднейшая из всех существующих религий, основана на вере столь же убогой, как их девственные монахини.

Хотя на протяжении истории люди призывали на помощь множество верований.

Эта мысль пришла не сама; я прочитал тоненькую книжечку не помню какого автора, где он несколькими словами разъяснил, что изначально вера возникла именно как принятие сверхъестественных — то есть не подвластных человеку — сил для объяснения необъяснимых явлений природы.

Вроде грозы или солнечного затмения.

Все началось в дикарские времена.

И пришло к достойному завершению — нынешнему христианскому убожеству.

Я стал скупать всяческие книжонки: в последнее время в свободной продаже их появилась целая масса — и принялся жадно и без разбора впитывать предшествующие опыты человечества в разных путях обретения иррациональной веры.

Я и прежде любил мифологическую структуру Древней Греции. Доведенную до абсолютного, законченного совершенства в моем возлюбленном Риме.

Мифология как сильнейший путь эстетической власти над людьми привлекала меня всегда.

Не думая ни о чем глобально, а просто рассуждая над теми или иными явлениями, я приходил к выводу, что любой массе народа достаточно пустить умелый миф в нужный момент. И он заменит все: хлеб, зрелища, работу и даже уверенность в завтрашнем дне.

Я шел глубже, я изучал уже не религии, а мистические верования различных народов.

С каким интересом читал я про камлание шаманов перед соплеменниками! Вот это в самом деле было верхом тотального эстетического господства. Введение себя в транс и передача транса слушателям. Причем неважно, сколько их оказывалось: десять человек или десять миллионов. Мерой служила искренность с которой шаман погружался в свой транс. Она всегда действовала безотказно.

Легкий ужас навевали на меня кровавые мистические ритуалы древних народов Северной Америки… Скупо, но зримо описанные в книгах чудовищные зиккураты древних инков и майя. То есть гигантские ступенчатые пирамиды, предназначенные для совершения кровавых мистерий.

Человеческих жертвоприношений кровожадным богам в виде убиваемых в страшных муках пленных из чужих народов. Или ритуальных кровопусканий их половых органов королей и королев — тоже чудовищного, но неимоверно притягательного обряда…

Во всей мистике древних народов меня больше всего привлекало полное отсутствие категорий добра и зла, на которых зиждилось остобрыдшее мне христианство.

В мистических дохристианских учениях мир был равномерен и безразличен, существовали только свет и тьма. Но свет не всегда означал добро, а тьма не считалась абсолютным злом. И быть богом света оказывалось ничуть не более почетно и выгодно, нежели князем тьмы.

Эта мистика отсутствующей морали — навязшей в зубах с рождения — была по мне. Жаль, что я родился не в то время…

А потом мне попалась книжка о Гималаях. О местечке Шамбала, где находится центр мира и происходят превращения человека в другие сущности. Одновременно я прочитал про некоторые древнеиндийские верования. Которые поглотили меня и были приняты мною полностью. Мне нравилось там все: начиная от множества простых с виду мистических символов, наполняющихся неимоверно глубоким смыслом по мере постижения. Кончая главным постулатом — согласно которому человек не умирал после смерти, а возвращался на землю в ином обличии. Никаких угроз о вечно горящей в аду душе, никакого страха загробной жизни — смерть воспринималась лишь как переход в следующее состояние.

То есть практически я мог быть бессмертным.

Если бы всерьез принял эти учения.

Причем условия к вхождению в них, были куда проще, нежели в христианстве.

Поскольку отсутствовали понятия добра и зла, то не существовало и понятия греха.

Требовалось лишь беречь оболочку своего внутреннего я — то есть свое тело. Не курить, не есть мяса, соблюдать другие минимальные правила. Причем основанные не на подчинении навязываемым извне законам, а полезные мне самому.

Вот это и покорило меня, сразило наповал и сделало полным приверженцем тех учений: поганое христианство пеклось о душе, заставляя подчиняться существующему извне богу, ощущать себя игрушкой в его руках. А Восток видел бога в самом человеке; это религии были направлены не на подавление моего я, а на его развитие.

Я, именно я был и центром мира, и вершиной создания, и смыслом бытия. Не я лежал пылинкой под сандалиями бога — а весь мир обращался только вокруг меня.

Я был столь увлечен этой ошеломительной мистикой, что готов был хоть сейчас отправляться на поиски таинственной Шамбалы.

Но сначала мне требовалось стать художником.

А вера…

Вера нашлась сама собой.

Я сам не заметил, как начал верить в нечто большее, чем просто бог или даже целый сонм маленьких божеств.

Я верил в Провидение. В свою карму, то есть назначенную мне судьбу.

В отличие от бога, которого можно было или умаслить, или разгневать, провидение не являлось моральной силой; оно не оперировало ханжескими понятиями.

Ему было безразлично: меня обворуют, или я украду; я убью или попытаются убить меня.

Оно просто знало все, что произойдет в моей судьбе.

И если помнить о провидении и не пытаться переломить судьбу ему наперекор, то все пойдет нормально. Провидение само позаботится о верующем в него человека.

Я убедился в этом сам, едва успев постигнуть эту истину.

Однажды я шел по городу и собирался перейти улицу, как у меня развязался шнурок.

Мелкое, но страшно досадливое неудобство. Я остановился и отошел в сторону. Зловредный узел затянулся и спутался. И мне пришлось потратить некоторое время, чтобы привести все в прядок.

Но когда я наконец пошел дальше, то случилось непредвиденное.

Едва я пересек перекресток, как на лесах строящегося дома, мимо которого нужно было пройти, раздались страшные крики, потом послышался грохот, треск и шум, что-то рухнуло с ужасным громом, и всю улицу заволокло пылью и красной трухой.

Позднее я узнал, что обвалилась часть лесов, перегруженных натасканными туда кирпичами. Никто не пострадал, но весь квартал был завален обломками кирпича, падавшего в высоты четвертого или пятого этажа.

Если бы не задержка из-за шнурка… неизвестно писал ли бы кто-нибудь сейчас эти строки.

Случай стопроцентно укрепил мою веру в силу Провидения.

А также вселил простую, но совершенно ясную истину: я действительно бессмертен.

20

Надо ли говорить, что ни в школе, ни просто во дворах у меня никогда не было друзей.

В школе меня не любили. За многое; практически за все.

За то, что я мог отуманить одноклассников своими речами и увести бог знает куда, а потом бросить полными идиотами. Этот школьный опыт привел меня к важному выводу: эстетическая власть над людьми сколь всесильна, столь же и уязвима. Истерическое поклонение кумиру может в любой момент смениться столь же истерической ненавистью, если сделать неверный ход. Или забыть о необходимости постоянно поддерживать огонь поклонения.

Кроме того, во мне видели соперника. Да, соперника в борьбе за девочек, которых хотя и было в достатке, но на каждую красивую находилось несколько претендентов. И зная мою неистовую страсть к словам и способность мгновенно запудрить мозги, мальчики опасались, что мне ничего не стоит отбить и увести любую из них. Они ведь не знали, что любовь была мне недоступна и противоположный пол меня не интересовал, пока впереди горела вершина художнического мастерства.

Отличники презирали меня за плохие отметки. Видя причину в моей лени и глупости. Они, несчастные зубрилы, были не в состоянии понять величие моего ума и ненужность утлых школьных знаний, ради которых они просиживали задницы над учебниками.

Другие были наделены некоторыми художественными способностями. Кто-то немножко тяготел к музыке, кто-то умел кое-как рисовать. Мальчики из культурных семей приватно учились музицировать едва ли не с младенческого возраста — и в отличие от меня, пытавшегося подбирать Вагнера на подаренном мамой рояле, спокойно играли любую пьесу по нотам. Другие брали такие же уроки рисования. И знали теоретически все, до чего я доходил сам. Не наделенные сотой долей моих совокупных талантов, они прошли краткий курс знаний и смотрели на меня свысока. Как на выскочку-самоучку, рвущегося в художники.

Начитавшись тоненьких книжечек и обогатясь взрослым умом к концу своего школьного пребывания я уже совершенно четко осознавал, что наделен харизмой. Так в моих любимых мистических верованиях именовалась совокупность черт человеческой личности: привлекательности, обаяния, энергетики, целеустремленности, и так далее — которая позволяла человеку встать выше всех и повести за собой. В своей харизме я не сомневался, проведя несколько опытов над одноклассниками.

Но поумнев, я понял также, что харизматическая личность, остающаяся в бездействии, воспринимается окружающими как потенциально опасная. Подобно человеку с заряженным пистолетом. Если он защищает толпу от врагов, то он свой и ему верят. Но если он просто держит готовое к бою оружие, то с равной степенью можно предположить, что он направит его против самой толпы.

Я бездействовал. Поскольку не собирался увлекать за собой ни баранье стадо своих одноклассников, ни облезлых павианов-учителей. Они были мне глубоко безразличны.

Но все это играло свою роль.

Школьная среда оставалась враждебной в целом.

Поскольку в классе учились дети нормальных родителей. Которые были такими же плебеями, как и мои, но относительно молодыми и в доме поддерживали мещанскую иллюзию законопорядка. Ни у кого не было такого старого, опустившегося и злого отца, как у меня.

А о том, что каждый вечер я таскал его домой на себе, было известно всей округе. И ясное дело, не добавляло уважения моему имени среди одноклассников.

В общем, школьных товарищей я не имел; они недолюбливали и опасались меня, я почти открыто презирал их.

21

При таких условиях мне было не с кем поделиться своими ошеломляющими открытиями о роли провидения и возможности ухода в иную среду, нежели христианство.

Однажды я попытался заикнуться об этом маме, на что она ответила:

— И что за богопротивные вещи ты говоришь… Точно помешанный!

И ласково поцеловав меня в голову, предложила малинового пудинга.

Мама отпадала. Она просто не понимала, что я хочу сказать.

И я оставался одиноким в своем новом ведении.

По крайней мере, до некоторых пор.

Пока не появился друг. Всего один. Зато настоящий, преданный и любимый.

Познакомились мы за год до ухода из школы в оперном театре, где давали Вагнера. Уже не помню что именно.

На базе любви к гениальному композитору мы и разговорились. А потом нашли друг в друге много такого, что связало неожиданными узами.

У него было не какое-нибудь затасканное, а настоящее римское имя.

Но любил я его не за имя. Вернее, не только за имя.

Он оказался единственным, способным слушать меня, не перебивая. Ему были интересны мои рассказы о природе мистицизма, о вариантах коллективного сознания, о мастерстве художников прошлого, об истории Древнего Рима, и так далее…

Заводя разговор, я начинал как обычно. Спокойно и неторопливо. Но потом, чувствуя отклик в слушателе, заводился и распалялся, и когда дело касалось животрепещущих тем, впадал в транс, словно камлающий шаман. Слова лились из меня извержением вулкана, а друг мой-«римлянин» принимал их всерьез.

Я настолько полюбил его за умение слушать и понимать, что мы стали встречаться практически ежедневно.

Друг тоже бросил школу и работал помощником в каком-то портьерном магазинчике.

Хотя сам обладал недюжинными способностями к восприятию искусства.

Недаром ведь познакомились мы с ним не в пивной и не в тире, а в опере.

И одному провидению было известно, как сложится судьба каждого из нас.

22

Сколько помню, я всегда кого-то играл.

В самом прямом смысле.

Я никогда не участвовал во всяческих любительских спектаклях и постановках. Мне было скучно напяливать чужие роли и повторять чужие слова.

Наверное, я мог бы стать серьезным артистом.

Но я постоянно играл одного и того же героя: себя самого.

Поскольку был все время разным.

В зависимости от настроения, состояния и окружающей среды.

Сначала привычка постоянно быть в маске роли возникла у меня, вероятно, из-за морального гнета со стороны отца и школы.

Постепенно я привык, что я всегда — не просто я, а я какой-то конкретный. И играл себя непрерывно, самозабвенно и разнообразно.

Себя поэта.

Себя музыканта.

Себя завзятого театрала.

Себя художника.

Себя оратора.

Себя разочарованного жизнью человека.

Признаюсь, что дома я иногда пробирался тайком в мамину спальню и репетировал самого себя перед висевшим около ее кровати большим зеркалом. Отрабатывал — сам не знаю, для чего и для кого — выразительные позы и жесты. Проговаривал перед молчаливым стеклом целые речи, следя за выражением собственного лица и предугадывая реакцию несуществующих слушателей.

К счастью, мама ни разу не застала меня за таким занятием.

Иначе она бы еще чаще называла меня помешанным.

Но в самом деле умение не быть собой, а постоянно играть самого себя сильно помогало мне жить в чужом и враждебном мире, который открывался за дверью моей комнаты.

Не играл никого я только перед двумя людьми.

Перед мамой и своим единственным «римлянином» другом.

Не знаю, правда, в состоянии ли были даже они понять, какую разницу в общении представлял я для них и для всех остальных.

23

На первый взгляд я казался открытым и простым.

Мои голубые глаза в детстве — и до сих пор — наполнялись слезами по всякому поводу, кажущемуся достойным.

Меня — как всякого художника — было очень легко обидеть. Грубым словом, неприятным взглядом. Да еще бог знает чем. Мама рассказывала, что маленький я постоянно капризничал. Выросши, перестал — это не подобало мужчине. Но обидчивость моя, вероятно, врожденная, росла и укреплялась качеством моей души.

Да, конечно, я был не таким, как другие.

Постоянно вздрюченный домашним адом, который создал отец, я рос дерганным. Хотя, вероятно, повышенная чувствительность моей нервной системы обуславливалась не только условиями жизни, но и врожденными чертами характера.

Я всегда плохо спал; мысли блуждали в моей голове, не давая угаснуть сознанию и уйти в мир покоя.

Я никогда не дрался, не пытался дать сдачи обидчикам, не сопротивлялся побоям отца и даже не дерзил учителями, которые оскорбляли меня на глазах всего класса.

Я просто знал, что не обладаю ни властью, ни физической мощью — а значит пока не могу дать отпор превосходящей силе. И вынужден смирить свою гордыню до времени.

Думаю, что и одноклассники, и учителя принимали меня за несерьезного, мягкого полуидиотика. Который изредка может выдать нечто из ряда вон выходящее, но в остальное время безобиден.

И никто из них не представлял, что я ничего не забываю. Что я злопамятней, нежели слон или кот. Что в книге моей прожитой жизни аккуратными столбиками, по датам, хранятся имена всех моих обидчиков с того момента, когда я начал воспринимать окружающий мир.

Хранятся. Да и пусть хранятся. Я злопамятен, но в общем не мстителен. И не собираюсь разделываться с кем-то конкретным целенаправленно. Хотя помню вину каждого и меру, которой он заслуживает.

Покаюсь, конечно.

В первом классе, когда меня особо сильно унижал учитель за домашнее задание по чистописанию, я твердо решил учиться как следует. Чтобы стать отличником. Получить хороший аттестат. И устроиться работать в министерство образования, или как там именуется ведомство, руководящее школьным процессом. Дослужиться до министра. И вот уж тогда рассчитаться с негодяем учителем. Выгнать его из школы без пенсии, чтобы сдох под забором рядом с городскими пьяницами.

Потом, конечно, пришло взрослое видение мира.

Я прочитал «Графа Монте-Кристо». Герой вызвал во мне презрительный смех. Сам он казался мне ничтожным, а жизнь его — которую всю целиком он положил на алтарь мщения — достойной даже не осуждения, а просто жалости. Причем что самое обидное, месть не принесла ожидавшейся сладости.

Нет, я был умнее, нежели герой глупого французишки.

Я не собирался мстить.

Я просто хранил список в памяти.

Уверенный в том, что Провидение — «карма», согласно полюбившимся мне восточным верованиям — само расставит все по местам.

И накажет всех за меня.

Пусть и не моею рукой.

24

Человек, пытающийся прочесть мои воспоминания — хотя я ничего и не пишу, а лишь пропускаю сквозь себя разноцветные обрывки памяти — подумает, что я был в ту пору маленьким старичком.

Не в меру повзрослевшим юношей, читающим восточных философов и думающем лишь о переселении душ.

Да, действительно, я жил буквально среди книг. В комнате, где на стеллажах, подоконниках и стульях не лежало десятка умных томов, я чувствовал неуютную пустоту.

Но открою вам тайну, которую кроме покойной мамы знает только моей римский друг.

Философов я глотал, пытаясь постичь истину жизни. А вот любимым чтением для отдыха души у меня всегда были книги про индейцев.

Да, именно они — примитивнейшие, с точки зрения продвинутого писателя, романы Фенимора Купера и более поздних подражателей.

Я пристрастился к ним в детском возрасте и продолжаю читать сейчас, когда мои года подходят ко второму юбилею.

И не собираюсь расставаться с любимыми книгами. В будущем, взрослом возрасте, когда у меня будет свой дом, обихоженный и благоустроенный моею рукой, я мечтаю собрать полную библиотеку.

Если бы об этой моей слабости узнал кто-то посторонний, меня подняли бы на смех.

Будущий великий художник и поклонник таинства Шамбалы, будущий эстетический владыка мира, читающий запоем примитивные романы про индейцев…

Это было бы столь же несуразным, как вид банкира, курящего махорочную самокрутку.

Да.

Но…

Но эти книги дарили мне покой.

Там было неправдой все, от начала до конца.

Американцы — зажравшиеся уроды — предоставлялись воинами и серьезными стратегами.

Индейцы — жирные, ленивые и грязные свиньи, принципиально не способные ни к какой деятельности, кроме пьянства — несчастными гонимыми тружениками.

Неграмотные ковбои, с трудом связывающие пару слов — романтическими героями.

И так далее.

Но того требовал жанр.

Сюжеты отличались простой и безыскусностью. Их легко было просчитать наперед с первой страницы.

Там действовали хорошие парни и плохие парни.

И всегда, везде, в любой ситуации имелась уверенность, что хорошие парни победят плохих.

Чего никогда не бывает в жизни.

Но чего всегда хочется видеть на страницах литературы.

25

Моя жизнь…

Эта чудесная жизнь, наполненная новой красивой одеждой, свободой от чего было то ни было и восхитительной праздностью — кажущейся, но в самом деле наполненной внутренней работой — эта жизнь длилась недолго.

Всего около года.

Не сомневаюсь, лучшего года в моей биографии вообще.

Лучшего потому, что несмотря на полную туманность моей будущей судьбы, я был счастлив.

В той мере, конечно, насколько вообще может быть счастлив нервный и издерганный человек творчества. Художник, раздираемый изнутри сонмом противоборствующих замыслов. Которые хочется воплотить одновременно, хотя интуиция говорит, что все нужно делать последовательно.

Но то было счастье.

Счастье обеспеченности.

Счастье независимости от тупых учителей.

Счастье обретения внезапного друга «римлянина».

Счастья предчувствия вхождения в новую, ошеломляющую успехами жизнь.

Оно оказалось недолгим, это эфемерное счастье.

Правда, безмятежная жизнь не оборвалась сразу, но появилась черная туча. Еще совсем далекая и вроде бы даже не закрывающая свет. Но неумолимо наплывающая и обещающая гибель всего, к чему я привык.

Мама заболела.

То есть, вероятно, болезнь ее начала развиваться давно, постепенно изгрызая изнутри ее тело.

Внешние проявления недуга возникали постепенно.

Мама начала худеть. Ее иногда вдруг оставляли силы — и она стала лежать больше прежнего, не поднимаясь на кухню.

Сначала мне казалось, она просто отдыхает, освободившись от бремени хлопот вокруг вечно недовольного отца. Но потом понял, что все не так хорошо.

Потому что мамино лицо — милое, белое, как у несуществующего в природе ангела, лицо с ясными голубыми глазами вдруг начало тускнеть. И желтеть.

Погруженный лишь в себя, свои переживания и думы о своем будущем, я по-прежнему ничего не замечал.

Точнее, отмахивался от всего, по-страусиному пряча голову в песок.

Ведь наша жизнь только-только наладилась и вошла в спокойное течение.

И было бы несправедливым — если только в мире существовала справедливость — чтобы все это, едва проклюнувшееся, рухнуло под черным бременем маминой болезни.

Потому что, внешне независимый, устремленный вперед, я взрослым подсознанием понимал, что все мое благополучие основано только на маме. Случись с нею что-нибудь — и весь мой собственный, художественно-мистически-эстетический мирок рухнет. И погребет меня под обломками.

Ведь сколь бы я ни кичился своим высоким предназначением художника и тростью с набалдашником из слоновой кости, по сути я оставался тем, кого видели во мне равнодушные родственники и соседи.

Семнадцатилетним мальчишкой без образования, без аттестата, без перспектив иметь надежную профессию и обеспечить себе жизнь. Особенно после того как останусь сиротой…

Но справедливости не существовало; ее просто не могло быть в ненавистном мире людишек. Которые исказили само бытие до такой степени, что оно стало невозможным для нормального человека.

В доме стали появляться врачи. Разные и всегда озабоченные.

Через какое-то время один из них — уже не помню, который по счету, пожилой с чисто выбритым лицом — выйдя из маминой комнаты отозвал меня поговорить.

Как мужчину, единственного в этом доме.

Чтобы объявить новость.

Которая настоящей новостью для меня не являлась; обладая подспудным видением мира я и сам уже практически обо всем догадывался, только даже в мыслях не хотел произносить своего знания.

Врач коротко и сухо сообщил, что у мамы рак.

Самая страшная из известных болезней, которую до сих пор не научились лечить или хотя бы предупреждать.

— А если операция… — начал было я, хватаясь за последнюю ниточку.

Врач ее оборвал. В мамином организме опухоль затронула жизненно важные органы и разрослась до такой степени, что вырезать ее означало убить пока еще жизнеспособный организм.

— Но… — голос мой дрогнул. — Сколько тогда ей осталось?

— Год, максимум два, — ответил врач. — Если твоя мать не будет нервничать, тяжело работать и бывать на солнце.

Бывать на солнце…

До сих пор солнце казалось мне единственным абсолютным благом в мире. Но теперь и оно оказалось пагубным для маминого организма.

Все рухнуло. Рухнули последние представления. Даже солнце, которому всегда поклонялись люди, сделалось моим врагом. Осталась только тьма.

Вечная тьма, из которой не было возврата.

Поводив врача, я следом за ним ушел из дому. Я опасался заходить к маме, боясь, что не выдержу и расплачусь прямо при ней.

Я слонялся по городу до темноты.

В своем черном плаще с шелковой подкладкой, подняв воротник — изучая себя так и сяк перед зеркалом, я пришел к выводу, что особенно импозантно смотрюсь в три четверти сзади именно над поднятым воротником… — помахивая великолепной тростью. Я так привык за последний год к этим деталям моего внешнего облика, что даже не замечал их на себе.

Хотя я снял бы с сейчас с себя все это великолепие, сжег все свои картины и пошел бы попрошайничать к церкви — если бы только это помогло маме.

Но я знал взрослым умом, что ничего не поможет.

26

Вернувшись ночью, я тихо прокрался в свою комнату и запер за собой дверь.

Я не стал зажигать света.

Просто сел верхом на стул, обняв его спинку и прижавшись щекой к холодной равнодушной поверхности.

И только теперь из меня хлынули слезы.

Они копились, верно целый день.

Потому что полились потоком, которого не ожидал даже я.

Я сидел, тупо уткнувшись лбом в безразличную спинку и плакал.

С перерывами и короткими промежутками забытья — всю ночь до утра.

Я оплакивал маму.

Странное дело, она была еще жива. И прислушавшись, я даже слышал временами кашель, доносившийся из ее спальни.

Но я оплакивал ее уже как мертвую.

Потому что мне ли, познавшему мистические тайны восточных верований, было не понимать, что все это означает конец. Что болезнь есть пущенная бомба с часовым механизмом. Которую нельзя остановить или вынуть.

Конечно, если верить моим учениям, маме предстояло вернуться на землю в другом обличье. Но как я узнаю ее среди тысяч явлений окружающего мира? И, кроме того, мама оставалась христианкой — действовала ли на нее возможность обновления жизни?

Впрочем, об этом я не думал тогда. Мелькнули какие-то обрывки фантастических мыслей, и тут же исчезли.

Потому что неподалеку от меня находился приговоренный к смерти человек. Мой единственный на свете человек. Моя мама.

Я осознавал это и не мог ничего поделать с фактом.

Поэтому я оплакивал ее, давя рыдания — чтобы не услышала через стенки дура сестра и не пришла выяснять, что со мною.

И… И оплакивая еще живую маму, я оплакивал собственную жизнь.

Потому что понял со всей взрослой ясностью: я жив в нынешнем состоянии, лишь пока жива мама. Даже не в материальном смысле, а в гораздо более глубоком, страшном и необратимом. Наша мистическая, имманентная, иррациональная связь была столь сильна, что со смертью одного разума неизбежно должен отказать и другой.

Ну, пусть не отказать — но сегодняшний разговор с врачом уже подломил во мне нечто важное.

Я еще держусь, пока мама жива.

Но что будет, когда она в самом деле умрет?

Об этом было страшно даже думать.

Я знал, что потеряю единственного человека, который любит меня. И которого люблю я. Без мамы мир останется сонмищем враждебных харь, и его останется лишь ненавидеть.

Без мамы, верившей в мое прекрасное будущее, будет поколеблена моя собственная вера в себя. Я не представлял, как буду жить, не имея поддержки в виде самой лишь мысли о маминых ясных голубых глазах…

Все это мрачными порывами проносилось в моем отуманенном сознании.

Когда я, сидя на неудобном стуле в своей комнате, рыдал до рассвета, оплакивая свою еще живую маму…

27

Утром я осмелился к ней заглянуть. Тщательно умыв холодной водой свое опухшее от ночных слез лицо.

Мама оставалась прежней. И в то же время открывшимся рентгеновским взглядом я уже видел черную, шевелящуюся, словно клубок пауков, опухоль, пожирающую ее изнутри.

Словно сейчас наконец увидев давно происходившее, я заметил, что мама сильно похудела, а кожа ее окончательно утратила белизну.

Я поцеловал ее, она погладила мои черные волосы.

Мы разговаривали так, будто ничего не происходило.

Потом она двумя руками отодвинула от себя мое лицо и внимательно посмотрела в мои глаза. Наверняка мутные после этой невыносимой ночи.

— Ты вчера разговаривал с врачом? — спросила она.

Я кивнул, давя в себе комок и боясь расплакаться уже перед ней.

— Не бойся, — спокойно сказала она. — Я все знаю. Все. На все воля божья.

— Мама, сейчас, наверное, есть новые лекарства, — без всякой уверенности сказал я.

— На все воля божья, — с неожиданной твердостью повторила мама.

И больше мы не возвращались к обсуждению ее болезни. Ни тогда, ни

после.

«Год, от силы два» — звучал приговор.

Вероятно, любой нормальный человек не моем месте тут же бы переиначил свои планы.

Оставил мысль о поступлении в академию, отодвинул прогнозы на будущее.

С тем, чтобы небольшое оставшееся время провести около медленно умирающей мамы. Постараться запечатлеть в памяти ее тающее, уходящее в неизбежность, необратимо меняющееся лицо.

Любой примитивный человечишка, не наделенный долей моих талантов.

Но чисто объективно я не мог ждать дольше возраста, с которого принимали в Академию.

Я не был профессиональным художником, но я уже знал интуитивно, что если вступил на путь к вершине искусства, то там важен каждый месяц. Туда нужно спешить. Пока ясна голова, пока слушаются руки, пока не умерли помыслы.

Я должен был ехать в Академию именно сейчас, через два года после ухода из школы, когда обычные парни получают аттестат.

Конечно двигала мною и еще одна подсознательная причина: я представить себе не мог привязать себя к постели умирающей.

Пусть бы даже то была моя любимая, единственная на свете мама.

Я примерно представлял детали течения этой болезни. Знал, что с прохождением совсем небольшого времени наш дом превратится в лазарет.

Наполненный болью, запахами лекарств и заживо разлагающегося тела.

Я не хотел быть свидетелем всему этому.

Не только потому, что уход за раковой больной был бы мне в тягость. Думаю, что нет. По крайней мере, запахи меня не пугали.

Если я с детства привык таскать воняющего блевотиной отца, ожидая ремня в награду — то мне бы не составило труда ухаживать за умирающей любимой мамой.

Нет, я просто не хотел видеть процесс маминого угасания. Зная, что если допустить это на своих глазах, то превращение человека в остаток сотрет из живой памяти мою прежнюю маму. Светлую и ясную, с лучистыми голубыми глазами…

И я решил уехать в Академию.

«Бежать», — как не преминули осудить меня знавшие нашу семью обыватели.

Никто бы из них не понял истинных причин моего отъезда.

А между тем сама мама изо всех сил настаивала, чтобы из-за ее «недомогания» я не нарушал планов и не жертвовал своими недюжинными способностями.

Она продолжала верить в меня — ее «помешанного», но выдающегося сына.

Возможно, она и сама не хотела умирать на моих глазах.

К тому же я знал, что при любой болезни одним из лучших лекарств служат положительные эмоции.

Я чувствовал, что ей будет спокойнее уходить, зная, что ее выдающийся сын пристроен и учится в столице на художника.

Уверен, мысль о том, что я растрачиваю время и притупляю свой талант около нее, была бы ей самой невыносима.

В доме имелись деньги; не представлял проблем ни наем сиделки, ни необходимые через некоторое время — я знал это! — уколы морфия.

Все могло обойтись без меня.

А меня не ждало искусство.

Возможно, конечно, кусочком сознания, противящемся смерти в одиночестве — не считать же глупую сестру — маме хотелось, чтобы ради нее я остался.

И однажды, внутренне сжавшись в ожидании ответа, я спросил прямо — не хочет ли она, чтобы я отменил свой отъезд?

И честное слово, ответь мама утвердительно я никуда бы не уехал.

Жил бы около нее. Ходил бы в аптеку за лекарствами, принимал бы врачей, вызывал медсестер с уколами. Продолжая по-прежнему редкие часы проводить около мольберта или бродить с этюдником по окрестностям, отложив свое утверждение в положении художника на неопределенный срок.

Честно слово, я сделал бы именно так — даже если бы потом пришлось жалеть о потерянном времени.

Но мама категорически настаивала, чтобы я учился…

И я уехал.

И ехал уже несколько часов.

Мамины булочки были съедены, корзинка опустела.

И грустные мысли о прошлом и покинутом мною настоящем ушли куда-то назад. Вместе с оставшимися за спиной рельсами.

И уже вот-вот за окнами поезда должны были показаться предместья столицы.

Где меня ждало новое светлое будущее.

28

Будущее в самом деле ждало меня.

Еле дождалось.

Но оказалось отнюдь не светлым.

В столичную Академию изящных искусств меня не приняли.

Возможно, это уже начиналось медленное заваливание всей моей прежней жизни. Основанной на единственной опоре — маме.

Наверное, так. Несомненно, именно так.

Поскольку моя карма твердо вела меня по дороге искусства. И цель моей жизни заключалась в достижении вершины живописного мастерства.

Меня ожидало воцарение на недосягаемой высоте. На пике власти эстетического гения. Власти настолько сильной, что не требующей применения. А удовлетворяющейся лишь констатацией собственного существования.

А меня не приняли.

Это был удар судьбы.

Нанесенный сзади и совершенно неожиданно.

Вопреки карме, в которую я веровал.

Вопреки руке провидения, которая уверенно вела меня вперед, позволив оставить за спиной даже неизлечимо больную маму.

Вопреки моему таланту, вопреки моим богатейшим способностям.

Вопреки с детства осознанной мною исключительности своей личности.

Вопреки вере в эту исключительность, которая вела меня все эти годы.

Вела сквозь строй мучений, издевательств и непонимания.

Сквозь ругань и побои отца.

Сквозь унижения со стороны школьных педагогов.

Сквозь одиночество в кругу сверстников.

Мне было наплевать на всех, поскольку я верил в себя.

Я готовил себя к трудной жизни художника.

Я поставил на карту все, отвергнув прочие пути для собственного развития.

Но меня не приняли.

29

Отвергнув меня походя, между двумя затяжками дорогой сигары, бородатые, усатые, бритые, лохматые, плешивые и прочие небожители-художники наговорили невероятную массу противоречивых вещей.

Меня не приняли за эпигонство. Мне вменили в вину слепое подражание другим художникам — как давно умершим, так и ныне живущим.

Меня также не приняли за то, что я проявлял голый собственный дилетантизм, не носящий ни одной черты, в будущем обещавшей профессионала.

Меня не приняли потому, что в моих картинах не имелось ни единой собственной оригинальной мысли, ни одного незатасканного мотива.

Меня не приняли, поскольку я брался за темы и сюжеты, выходящие из ряда привычных конкурсных работ.

Мои романтические пейзажи объявили подражанием Каспару Давиду Фридриху. Да, я очень любил этого последнего представителя немецкой романтической школы — но писал самостоятельные работы, навеянные его мотивами. Городские пейзажи обозвали раскрашенными фотографиями — хотя я и пользовался иногда открытками, чтобы не тратить уйму времени на создание графического наброска в неудобном месте посреди оживленной улицы, но мои картины дышали жизнью города, а не были его механической фиксацией. А мои натюрморты… Натюрморты, которые я писал с таким трепетом, зная любовь к ним моей мамы… Про них самый бородатый и волосатый насмешливо обронил, что подобных открыток лучшего качества штампует тысячами любая полиграфическая фабрика.

То есть эти тупицы намололи мне кучу противоречивой чепухи. В которой каждое последующее высказывание шло в полную противоположность предыдущему.

Обладая искусством влиять словами на людей, я прекрасно понимал, что именно такой способ — лучший путь сбить человека с толку. И лишить тем самым даже умственного сопротивления. Я сам иногда издевался подобным образом над своими болванами одноклассниками.

Но когда такая методика применялась ко мне, единственному и неповторимому в своей природе…

Это взбесило меня так, что на миг я почти потерял сознание от пронзившей меня ненависти к этим уродам.

А весь смысл всего сказанного заключался в том, чтобы сказать, что я бездарен.

Я — бездарен?

Я, наделенный букетом художественных способностей, из которых самым острым был талант живописца?! Я, улавливающий дуновение ветерка, слышащий движение каждой капли росы, ползущей по утренним цветочным лепесткам, я, я, я…

У меня не нашли таланта.

Я в это не верил.

Правда, тут же вспомнились ядовитые слова школьного математика о внешнем изобилии и внутренней недостаточности моих множественных способностей. Я вспомнил его; я ненавидел его так же, как разноликих обезьян, подписавших мне приговор в Академии.

Правда, я сдался не сразу.

На обрушившиеся слова я пытался ответить словом.

Напрягши все свои силы, начал спорить с консилиумом. Пытался доказать им, что я принципиально не мог на своей основе самостоятельно достичь совершенства великих. Поскольку в прошлые века именно для этого молодых художников посылали на год в Италию, дав им «пенсию» от Академии с единственной целью дать возможность поучиться у старых мастеров. Что если бы я все знал и умел, то не стал бы поступать к ним, а и без них был бы уже широко признанным живописцем, и так далее.

Но их гоготала и скрипела целая толпа, нависшая надо мною, одиноким. И я чувствовал себя подавленным, смятым и уничтоженным.

Я стер бы их в порошок и скатал бы из них лепешки, приди ко мне в те минуты моя настоящая сила. Но как ни напрягался, я не смог вогнать себя в транс. У меня не вышло настоящей бурной речи, какие так любил мой друг «римлянин».

Получился жалкий и унизительный детский лепет. После которого я собрал в холщовый мешок все свои работы — с которыми еще вчера летел к вершинам славы.

И вышел вон из зала.

Опозоренный, униженный в очередной раз, раздавленный и выплюнутый за ненадобностью.

Согнанный с Олимпа несколькими пинками под зад.

Я не верил в свою бездарность.

Бездарными оказались тупицы профессора, которые не смогли разглядеть во мне искру таланта.

Я знал, что талант у меня имеется в избытке.

Что его одного хватило бы на всех бледных отпрысков благородных художественных семейств, которые сновали со своими папками по прохладным коридорам, принятые в сонм небожителей.

Меня не приняли лишь потому, что с их точки зрения я был совершенным плебеем.

Выскочкой из чуждых кругов.

Которому было отказано в самом праве получить художественное образование и стать наравне с теми, чьи имена гремели на выставках и в каталогах.

Мой удел оставался характерным для нищего безродного художника: рисовать эскизы для сигаретной рекламы да вывески частных лавочек.

Все еще дрожа от страшного удара, я спустился на улицу по широким и равнодушным ступеням.

Здесь все оставалось прежним.

Сияло солнце, звенели трамваи, гудели автомобили.

Шагали прохожие; кто-то даже смеялся.

И никому не было ни капельки дела до меня.

Маленького человека, которого вышвырнули из храма искусства.

О, какую злобную ненависть ощущал я сейчас в своей трясущейся от обиды и унижения душе.

Если бы я был военным и имел сейчас дивизион пушек — я бы раскатал бы сейчас ненавистное здание Академии изящных искусств вместе с унизившими меня профессорами. Разнес бы его в прах. Не оставив камня на камня. Так, чтобы от величественного здания с колоннами и скульптурами осталось абсолютное ровное место.

На котором потом можно будет разбить безмятежный яблоневый сад — место встреч влюбленных придурков…

30

Когда я осознал, что уничтожить вонючую Академию моими нынешними силами невозможно, я решил поступить иначе.

Убить себя.

Да — себя. В отличие от христианских ханжеских размышлений о неприкосновенности тела, вмещающего бессмертную душу, восточные верования вполне допускали самоубийство. Как один из ходов на бесконечном пути из одной жизни в другую.

А доведенная до бриллиантовой отточенности религия японских самураев вообще возводила самоубийство в ранг высших благ. Единственный благородный выход в случае, когда силы исчерпаны, задача не выполнена, и средств не осталось.

Мой случай подходил идеально.

Правда, я сначала хотел изломать, изорвать на мелкие клочки, а потом сжечь все свои произведения. Но потом передумал: пусть ничтожные людишки, поставившие крест на моей судьбе, через сто лет любуются моими картинами. И кусают локти, сознавая, какого гения проглядели и позволили ему уйти в мир иной.

И картины я решил сохранить..

Поэтому молча вернулся в свою съемную комнату, тихо сел на узкую кровать, застеленную колючим солдатским одеялом, и стал обдумывать способ, каким лучше лишить себя жизни.

На полный серьез.

Я, восемнадцатилетний парень с полной жизнью впереди, которого всего-то навсего не приняли в свои ученики бездарные тупицы-профессора — у которых я вообще вряд ли мог научиться чему-то путному — я, полный сил и здоровья решил расстаться с жизнью.

В этот момент — может быть, единственный за всю жизнь! — я не вспомнил о маме. Которую моя внезапная смерть уж точно бы свела в могилу раньше отведенного срока.

Настолько эгоистичен был я тогда в своем порыве.

Или причина крылась не в эгоизме — а в тяжести удара, обрушившегося на меня.

Мне было трудно предугадывать свою дальнейшую судьбу. Сегодняшний удар казался самым страшным за все предыдущие годы. И, вполне возможно, останется таким и на все последующие. На все последующие…

…Какие последующие!

Я сидел и обдумывал способ.

Чтобы уйти не просто так, а достойно самого себя.

Предпочтительнее всего было бы, конечно, застрелиться. Но у меня не имелось оружия. Порыскав в злачных закоулках столицы, его наверняка не стоило большого труда раздобыть. Но это требовало времени — а я хотел привести вынесенный приговор немедленно.

При отсутствии огнестрельного оружия оставалось холодное. Но я с детства не то чтобы боялся, а очень не любил вида крови. И был уверен даже сейчас, что моя рука дрогнет. Что я не смогу нанести себе достаточно сильный удар ножом в область сердца. А порезать вены и медленно истечь кровью, как беременная девица, казалось недостойным. Впрочем, при всем моем мнимом мужестве, в глубине души я подозревал, что окажусь не способным чикнуть бритвой себе по руке, а потом смотреть на потоки собственной крови, льющейся из моего тела.

Отравиться. Женский ход — тем более и он требовал усилий. Идти в аптеку и добывать какой-нибудь яд. И еще не факт, что мне бы просто так продали стрихнин, мышьяк или сулему.

Отравиться газом? Так кончали с собой отчаявшиеся бедняки в моем городе. Но во-первых, такой вариант тоже казался мне унизительно недостойным. А во-вторых, я снимал комнату в большой квартире. Для отравления газом требовалось выйти к плите на общую кухню. И существовала опасность, что меня кто-нибудь обнаружит слишком рано. Вернет к жизни, покрыв меня еще большим позором.

Оставалось лишь повеситься. Самый простой способ, для которого не требовалось ничего, кроме веревки или ремня. Но в далеком детстве мне довелось однажды видеть труп какого-то пьяницы, повесившегося в подвале нашего дома. Его выносили санитары, не успев прикрыть — и я увидел все. Облик повешенного был до тошноты неприглядным. И мне не хотелось остаться таким.

Хотя, по сути — какая разница в том, как буду выглядеть я после того, как меня нынешнего уже не станет?

Наверное, мне просто не хватало одномоментной решимости, которая подсказала бы молниеносный способ.

Но я сидел и сидел, перебирая в уме варианты.

И не сомневаюсь, что в конце концов что-нибудь бы придумал. Ведь я всегда все доводил до точки. Довел бы и этот трудный поиск.

И лишил бы себя жизни.

Но Провидение, вероятно, считало, что я еще не исполнил в этой жизни своей миссии.

Потому что ничего совершить я не успел.

Отворилась дверь и в комнату вошел мой друг.

Тот самый, бывший служащий портьерного магазина с римским именем, который, увлеченный моей идеей эстетического всемогущества, сорвался с места, бросил ремесло и следом за мной уехал в столицу. Он решил отдать себя музыке.

Эту комнату мы снимали вдвоем. Частично из экономии: сам он был страшно стеснен в средствах, да и я тоже умерил свои расходы, подсознательно ожидая прихода времени, когда мама перестанет посылать мне деньги и я окажусь брошенным на волю судьбы. Но самое главное — чтобы быть вместе. Потому что лишь рядом с ним я чувствовал себя комфортно.

После мамы, конечно…

В отличие от меня, у друга экзамены прошли удачно. Но я ему не завидовал. Наши пути были разными. И в общем разными оставались сами цели: он жаждал просто заниматься любимым делом, я же стремился к вершине эстетической власти над толпой быдла.

Сейчас он по моему лицу понял, что произошло нечто.

Но он ничего не спросил. Просто уселся на свою койку и приготовился слушать.

Помолчав и украдкой утерев слезы, которые, кажется выступили на глазах от жалости к себе и тоски по уже уходящей моей жизни… я приободрился и наконец начал говорить.

Сбивчиво и с той мысли, на какой меня застал его приход.

То есть принялся горячо спорить сам с собой о достоинствах и недостатках разных способов самоубийства.

Потом речь сама собой перетекла к причине. Я рассказал, как подло провалили меня тупые обезьяны профессора. Изругав их в пух и в прах, я двинулся дальше.

Я уже забыл про мысли о самоубийстве, достаточно было выговориться. чтобы они отошли на задний план и медленно растворились, утонув в глубинах сознания — меня снова понесло по тропе искусства.

Я вспомнил, что великие художники прошлого не заканчивали засиженных мухами Академий — которых в те времена попросту не существовало. Но от этого не умалялся их талант и судьба не лишила их славы.

И если я, наделенный исключительными способностями и знающий о них, получил отказ от каких-то ничтожных болванов, волею судьбы наделенных званиями и полномочиями…

Если так получилось — то и этот вердикт ничем не повредит моему таланту. И в моей решимости двигаться вперед.

И мне глубоко наплевать на их мнение.

Трижды, четырежды, десять раз наплевать. Сто тысяч плевков в их дымящие сигарами морды.

Я буду художником… Да что там — «буду»…

Я уже есть художник.

И стану развиваться дальше.

Буду писать новые картины, которые поднимут меня на высоты, еще не видные мне самому.

Я снова грезил успехом и славой.

Говоря о живописи и моем грядущем триумфальном шествии, я впал в привычный транс.

Я уже видел свое счастливое будущее, почти забыв и о решении лишить себя жизни, и об уродах из Академии изящных искусств.

Мой друг тихо слушал.

А я говорил, говорил, говорил — и несгибаемая воля к жизни постепенно возвращалась ко мне…

31

Моего друга приняли в консерваторию по классу виолончели. Не знаю до сих пор, почему он выбрал не скрипку, не альт или контрабас — а именно виолончель.

В отличие от меня, убитого в тот момент эмоциями, он дотошно разузнал кое-что об академических порядках вообще.

Оказалось, что помимо официально зачисленных студентов, в любом учебном заведении набиралось некоторое количество «вольноопределяющихся». Которым не платилась стипендия, но давалась милостыня: им позволялось посещать курсы. То есть просто учиться на свой страх и риск. С тем, чтобы потом занять место настоящих студентов, отчисленных за плохую учебу.

В Академии, вышвыривая меня вон, о такой возможности ничего не сказали. Вероятно, настрой болванов с профессорскими бородами против меня был столь силен, что они не хотели видеть меня в своих стенах даже как вольного слушателя.

Но я узнал все это — и во мне, быстро и точно, вызрело решение.

Я не хотел врать маме, что стал студентом. Мне не поверят, но за всю жизнь именно маме я ни разу ни в чем не соврал.

Но и возвращаться в свой город побитой собакой я тоже не мог.

Чтобы каждый шелудивый пес смеялся мне вслед, указывая пальцем: «Вот идет великий художник, которого пинками прогнали из столицы, теперь он будет малевать тут вывески для наших пивных!»

Я выбрал компромиссное решение.

Я сообщил маме, что меня взяли вольным слушателем. То есть в общем не приняли, но все-таки вроде как приняли.

А сам решил этот год прожить в столице.

Продолжая снимать комнату вместе со своим другом.

Ходить по музеям, изучать ежедневно и еще более тщательно копировать старых мастеров.

Набраться мастерства хотя бы таким пассивным способом.

Я надеялся, что год мама все-таки протянет, и в моем материальном положении не произойдет сильных перемен.

А будущим летом, пройдя усердное самообразование, вновь поступать в Академию.

И там уже мы посмотрим, как со мной будут говорить те старые обезьяны!

32

Год пролетел незаметно.

Мы жили в маленькой комнатенке. И постепенно я сумел убедить даже сам себя, что я есть вольный слушатель Академии изящных искусств.

И что не просто так, а конкретно с целью поступить в будущем году без устали хожу по музеям, изучая работы великих мастеров.

Бывало, по несколько часов проводил я около какой-нибудь одной картины. Анализируя построение эскиза, разбирая последовательность наложения красочных фонов, изучая величину и направление мазков.

Копировал, копировал, копировал. В основном по памяти, поскольку в музеях не всегда разрешали располагаться даже с небольшим этюдником.

Ходил по городу, делал зарисовки. Потом уже у себя, примостившись около подоконника, где было чуть-чуть больше света, воссоздавал картины городских сюжетов.

Мне казалось, рука моя с каждым днем набивается, я все увереннее ощущал себя.

Хотя я и так давно уже был художником.

В свободное время мы с другом посещали оперу.

А потом долго обсуждали услышанное.

Он понимал музыку так же тонко, как я живопись. Нам было не скучно друг с другом.

Накупив и здесь кучу тоненьких книжечек я продолжал погружение в тайны восточного мистицизма. Другу было некогда читать: все время он упражнялся на инструменте в консерватории, поскольку собственной виолончели купить не мог.

Поэтому я сам рассказывал ему прочитанное. Загораясь и впадая в транс, пропуская сквозь себя сонмы видений, обещавших мне счастливую жизнь.

Из дома приходили известия, что маме становится все хуже.

Ничего иного я не мог ожидать. Это не подлежало исправлению. Я молил бога — отказавшись от унылого ханжеского бога, я по инерции иногда обращался к нему — чтобы она протянула еще год, до моего поступления в Академию.

В котором я не сомневался.

Год прошел.

И мама его прожила.

Но когда пришла пора второй попытки поступления, судьба нанесла мне очередной удар.

Настолько сокрушительный, что его можно было сравнить с землетрясением всемирного масштаба.

В прошлом году я не прошел экзамены.

В этом меня к ним даже не допустили.

33

Это был не просто удар в спину.

Судьба припечатала меня сверху своим огромным, хорошо подкованным сапогом и растерла по асфальту.

В тот момент я не думал ни о провидении, ни о карме, которая обещала вывести меня вперед.

Я ощущал лишь полный конец жизни.

Крах и тупик, откуда не виделось выхода.

Если меня не приняли во второй раз — значит, не примут и на третий.

И весь остаток жизни я могу провести, каждый год безуспешно штурмуя этих бездарей, которые запомнив меня, решили вдосталь поиздеваться своими отказами.

На этот раз у меня не хватило душевных сил думать о самоубийстве.

И другу своему я рассказал о случившемся коротко и лаконично.

Я не мог ни о чем говорить.

Я не хотел читать любимых книг.

Мне опротивели собственные картины.

Мне опаскудела сама жизнь настолько, что противной сделалась даже мысль о том, чтобы ее оборвать.

Мы ни о чем не говорили. Вечером собрались и пошли в оперу.

Точно по моему настроению, шла «Гибель богов».

Я слушал чудовищные раскаты музыки умирающего сердца Зигфрида, и ощущал, что умираю вместе с ним.

В самом деле, жизнь моя закончилась.

На моей карьере художника можно было поставить крест.

Правда, один из профессоров, самый молодой и наименее тупой, выйдя в коридор, быстро перебрал мои эскизы. Выдернул несколько превосходно выписанных городских видов и сказал, что в принципе я могу попытаться поступить в архитектурный институт. Потому что дарования живописца у меня нет — даже этот не преминул подчеркнуть приговор судилища — но прослеживается умение видеть линии пространства. Что дает мне надежду стать архитектором.

Однако для поступления в институт требовался аттестат обо окончании хоть какой-то школы.

Я подумал об этом и тут же понял, что ничто на свете не заставит меня вернуться в школу и опять выносить месяцы пыток и унижений, вымаливая у старых павианов школьный аттестат.

Этот путь был закрыт.

Моя карьера в искусстве оказалась мертвой.

А в недалеком городе умирала моя мама.

Я не знал — я чувствовал это всем своим существом.

Но все-таки влачил выморочное и уже полностью никчемное существование в столице еще полгода. Почти до самой зимы.

Живя неизвестно зачем.

Надеясь неизвестно на что.

Просто перестав ощущать ход времени в сумеречном полусвете отчаяния.

Пока в декабре не принесли телеграмму.

Подпись отсутствовала. Именно по этой детали я понял, что послание пришло от моей никчемной сестры.

На сероватом бланке чернели всего три слова:

«МАТЬ ПРИ СМЕРТИ».

34

Это казалось диким и невозможным.

Этого не могло быть, потому что этого не должно было случиться никогда.

Да, я знал, что мама смертельно больна.

Что рак неизлечим.

Но течение времени уже остановилось.

И я не верил, что конец существует и мама в самом деле может умереть.

Я почти два года провел в столице.

Ни разу не съездив навестить маму.

Отчасти боялся увидеть ее болезнь в черном расцвете.

Отчасти опасался, что мама даже не расспрашивая ничего, а просто внимательно поглядев мне в глаза, раскроет мое вранье про вольного слушателя и почти удачное поступление в Академию.

Знаю, что настоящий добропорядочный сын не поступил бы так с больной матерью.

Но, видимо, я был плохим сыном.

Потому что лишь получив телеграмму, собрался домой.

35

Поезд прибыл днем.

Я не помню, как добрался с вокзала домой.

Вбежал на знакомое крыльцо, ворвался, едва не сорвав дверь с петель — и в нос ударил запах смерти.

Ну может, не самой смерти — но дыхание ее скорого приближения.

За то время, что я отсутствовал, наш дом успел пропитаться смрадным духом неизлечимой болезни.

Лекарств, пролитой где-то мочи, вонью заживо гниющего тела, чего-то еще, невыразимого словами, но настолько тошнотворного, что меня тут же вырвало.

Наш дом напоминал не больницу, а открытый старый склеп. Где даже зажав нос, невозможно было не задыхаться от заполнившего все вокруг трупного разложения.

Выплеснув из себя все, я тщательно умылся холодной водой и лишь тогда пошел к маме.

Подсознательно вдруг отметив, что я влетел в дом со страшным шумом — но не услышал даже слабого ее голоса.

Неужели она уже умерла?!

Эта мысль, мгновенно лишив меня силы, сделала путь до маминой спальни длинным, как путешествие вдоль экватора.

Ноги мои подгибались и не хотели идти, стали ватными, вообще прекратили существовать.

Я подошел к двери.

Она была закрыта.

Я взялся за холодную латунную ручку.

Я боялся позвать маму и не услышать отклика.

Хотя я знал, что возможно, сейчас открою дверь и увижу там уже мертвую, остывшую маму…

Мысль о том, что брошенная мной, мама имела в распоряжении сестру и еще каких-то родственников, и вряд ли, умерев, осталась бы неприбранная в своей постели, не промелькнула в моем сознании.

Я рванул дверь, стремясь скорее увидеть самое ужасное…

Жуткий запах, который, вероятно, тек именно отсюда, казался просто невыносимым.

Но спальня была пуста.

И даже кровать заправлена.

Я стоял и трясся, как осиновый лист.

Уверенный, в том, что мама уже умерла, не увидев меня, я не сразу услышал за спиной осторожные шаги.

Я оглянулся.

Сзади стояла сестра с красными от слез глазами.

— Мама?… — хрипло выдавил я.

— В больнице… Позавчера увезли.

Я молчал.

— Врач сказал, она умрет сегодня или завтра.

Я по-прежнему ни выдавил звука.

— Эту ночь с ней была я. Она все время ждала тебя и просила…

Я не стал дослушивать.

Повернулся и побежал искать городскую раковую больницу, расположение

которой представлял себе с трудом.

36

Мама лежала в отдельной палате.

Хотя больница не считалась особенной.

Я вошел к ней — и запах разложения едва не сшиб меня с ног.

У стены стояла койка.

Простая больничная койка.

Рядом тумбочка, стул, еще что-то.

А на койке, под серым одеялом лежало нечто, еще называвшееся моей мамой.

Она была жива.

Я слышал ее тяжелое, свистящее дыхание, которое наполняло всю комнату осязаемой бесплотной смертью.

Подойдя, я наклонился в маме.

Ссохшееся желтое лицо казалось неузнаваемым. От волос почти ничего не осталось. То ли они спутались и были коротко острижены, то ли выпали в процессе болезни. Только кроткие голубые глаза смотрели прямо и ясно. И совершенно бессмысленно.

Я склонился пониже.

В самом деле, широко раскрытые мамины глаза равнодушно смотрели в пустоту.

— Мама, — пробормотал я. — Мама… Это я… Я… Приехал.

Она не отреагировала.

Мои ноги подкосились.

Я упал на ее грудь и обнял ее тело — такое маленькое и сухое, что его уже

можно было поднять одной рукой.

Я шептал ей всякие нежные имена, какую-то детскую глупость, перемешанную со словами раскаяния, что не приехал раньше и не смог ее спасти, отвести к лучшим докторам, и так далее, и тому подобное.

Я говорил сам для себя, чтобы заглушить в своих ушах страшное, предсмертное мамино свистящее дыхание.

Судя по всему, до мамы не доходил уже мой голос и она вообще не понимала происходящего.

Тогда я выпростал из под натянутого к подбородку одеяла ее сморщенную желтую ручку, ставшую меньше детской, и сжал в своей. Ладонь ее не отозвалась на мое прикосновение. Я взял ее крошечные пальчики и осторожно, по одному, согнул вокруг своих, создавая иллюзию, будто мама держит меня за руку. Пальцы послушно согнулись. А через некоторое время так же безвольно разогнулись.

Мама еще дышала.

И сердце ее пока билось.

Но она уже ничего не ощущала.

Я приехал слишком поздно.

Но все равно я опять упал на нее и принялся покрывать поцелуями родное, уходящее лицо.

Сейчас я снова казался сам себе маленьким мальчиком, которого обижают все, и который может найти защиту лишь у мамы. Любящей и единственной на свете.

Мама не шевельнулась.

Я почувствовал, как у меня что-то мутнеет в рассудке.

Я встал и нервно зашагал по палате.

— Мама! — громко заговорил я какую-то полную чушь, полезшую мне в голову. — Тебе тут плохо. Я заберу тебя обратно. Тебя не кормят ничем нормальным… Я увезу тебя обратно домой, и буду сидеть с тобой круглыми сутками. Буду готовить тебе домашнюю еду, и кормить тебя из ложечки, как ты кормила меня маленького, когда я болел… И ты поправишься, поправишься, поправишься…

Я все ходил и ходил и говорил, нес бред, от которого сам уже начал впадать в транс, когда слова овеществляются и становятся зримыми и живыми. Настолько живыми, что несут в себе уверенность. И даже не уверенность — веру в спасение. В спасение, спасение… Потому что моя мама не должна была умереть.

Потому что с ее смертью мамы оборвется все, что еще удерживает в жизни меня самого…

И я говорил, говорил, говорил… Словно надеясь, что воспаленная лавина моих слов прорвется к маме сквозь мутнеющую пленку сознания — и она услышит и узнает меня.

А если узнает, то ей станет лучше и она не умрет.

Не умрет, не умрет…

Со скрипом распахнулась дверь, в палату вошла пожилая медсестра.

— Это вы…Вы ее сын?

Я кивнул.

— Явились наконец, — в ее голосе звучало равнодушное раздражение. — А она, между прочим, вас вчера весь вечер ждала. И ночью бредила. И…

— И… А сегодня? — глупо спросил я.

— Сегодня она уже ничего не понимает. Никого не узнает.

— Может, ей домашней еды принести? Какого-нибудь бульона, или котлет с пара?

— Хватились! — злобно бросила сестра. — Какая еда, какие котлеты. Ваша мать со вчерашнего вечера не может глотать. Воду ей вводим через трубку. А сегодня с утра у нее уже не отходит моча.

— Что?! — переспросил я, не понимая, какая связь между моей личностью и не отходящей у мамы мочой.

— Моча, говорю, не отходит! — повторила она, глядя на меня с такой ненавистью, будто я был виноват и в этом, и вообще во всей маминой болезни.

— А что это значит? — зачем-то продолжал уточнять я, точно запоздалый интерес к маминому состоянию могло на что-то повлиять.

— Что-что… Это означает, что организм перестает функционировать. Отойдите к окну, мы сейчас ей катетер попытаемся вставить.

— Зачем? — я уже не мог остановится; вопросы лились из меня такими же водопадом, как какая-нибудь речь о живописи.

— Затем, — с неожиданным спокойствием пояснила медсестра. — Что если моча застаивается внутри, то организм отравляет сам себя продуктами своего распада.

Я молчал.

— Ну-ка — что я сказала? Отошел к окну и отвернулся, нечего тут смотреть.

Я повиновался. Уставился в синеющий под вечернем полусветом снег

больничного двора. Но стекло, с наступлением сумерек теряющее часть своей прозрачности, отражало призрак происходящего за моей спиной.

И я видел, как сестра откинула одеяло — мне показалось, ко мне хлынула новая волна тяжелого смрада, который я, побыв в палате некоторое время, уже почти перестал замечать.

Она подняла и согнула в голенях тонкие желтые мамины ноги и, раздвинув, принялась что-то делать между ними. Этого зрелища я не мог выносить даже в отражении и закрыл глаза.

Зато наконец услышал мамин стон. Она хрипела тяжко, по-звериному; этот звук сам по себе накладывался на равномерное свистящее дыхание, и мне сделалось настолько жутко, что захотелось бежать отсюда, даже если бы для того пришлось выскочить в окно.

Сестра возилась долго, мама продолжала хрипеть. Потом опять загремела дверь, и, снова открыв глаза, я увидел как к маминой постели приблизилось отражение мужчины в белом халате.

— Что тут? — отрывисто спросил он.

— Ничего, — отчаянно сказала сестра. — Ни капли.

— Н-да… Терминальное состояние, — сказал врач и добавил что-то на латыни.

Сестра оставила маму в покое, уложила ровно ее ноги и прикрыла одеялом.

— А это еще кто? — спросил доктор, заметив наконец на фоне окна мою темную фигуру в роскошном черном пальто с шелковой подкладкой.

— С-сын… — бросила она так, будто произнесла одно из грязных ругательств.

Я подошел к врачу.

Он молча смотрел на маму. Потрогал ей пульс, раздвинул веки и заглянул в зрачки.

И наконец поднял глаза ко мне.

У него было умное, усталое, измученное и равнодушное лицо в золотых очках.

— Что… это? — тихо прошептал я.

— Это агония.

— Маме станет лучше? — не удержался я от глупого вопроса.

— Я повторяю — это а-го-ни-я. Предсмертное состояние.

— И…

— Это может длиться несколько часов или суток. Возможно, в какой-то момент перед смертью она придет в сознание и вас узнает. Но все равно это конец.

И развернувшись на каблуках, он ушел, обдав меня волной воздуха от разметнувшихся пол халата.

Сестра исчезла еще раньше.

И я остался вдвоем с мамой.

Вернее, с ее телом, с ее свистящим дыханием, перемежающимся редкими хрипами.

37

Мама продолжала время от времени стонать. Видимо, сестра с катетером причинила ей боль. Или она стонала не от боли? Наверное, в таком состоянии человеческое тело уже перестает вообще что-либо ощущать?

Я этого не знал. Я никогда не интересовался ни медициной ни биологией.

Я придвинул стул и сел рядом с маминой койкой.

Опять нашел ее руку и попытался взять в свою. Рука мамы была еще теплая но уже совершенно неживая.

Я наконец понял, что мама в самом деле умирает.

Что в эти часы, текущие незаметно и неумолимо, из нее убыстряющимся ручейком вытекает жизнь.

Ее жизнь. К которой так крепко привязана моя.

Мне стало жарко в душной палате.

Я снял свое пальто, кинул на подоконник — туда, где уже валялась моя шикарная шляпа с широкими полями.

Во дворе синева равнодушно превращалась в черноту.

Где-то что-то происходило.

Какие-то люди куда-то шли; кто-то спешил в гости, кто-то в театр или в оперу.

У всех продолжалась жизнь.

И только жизнь моей мамы была вынуждена оборваться.

Я прислушался к ее дыханию. Оно оставалось ровным и свистящим.

Я опять несколько раз позвал ее, потом снова приник к ее лицу. С тем же успехом я мог обращаться к неодушевленному предмету.

Какой я был дурак и самовлюбленный эгоист.

Ведь я мог вернуться домой несколькими месяцами раньше. И застать маму, по крайней мере, в сознании.

И в самом деле обнять ее и принять напоследок ту нежность, которую она всегда на меня проливала.

Время словно остановилось в этой страшной палате.

За окном сделалось совсем темно.

Пару раз заглядывала сестра и, поджав губы, уходила снова.

Потом вдруг мне показалось, что дыхание мамы стало более прерывистым, а стоны — громче и отчетливее. Ей было плохо, она опять испытывала боль…

Наверное, ей надо было сделать укол.

Я выбежал в коридор — искать сестру или врача.

Кругом светили тусклые лампы. Уныние и смерть гонялись друг за другом в пустом коридоре больницы смертников.

Я обежал все несколько раз, пока неожиданно не наткнулся на врача.

Он был усталый и в золотых очках — правда, я не был уверен, что этот тот же самый, я не успел запомнить лица.

— Стойте! — крикнул я и схватил его белый рукав. — Моей маме плохо, сделайте ей морфий!

— Ваша мать умирает, юноша, — сухо ответил врач. — Морфий ей уже ни к чему.

— Но она стонет! Ей же больно! Сделайте ей морфий!

— Ваша мать умирает, — безразличным голосом повторил доктор и, высвободив рукав, зашагал дальше.

— Нет, стойте! — вдруг срывающимся грубым голосом заорал я. — Вы, собачья свинья! Вы не можете бросить так мою маму! Не… немедленно сделайте ей укол!

Даже не обернувшись на мой крик, врач исчез за поворотом коридора.

И я вдруг понял, что кричать бесполезно.

Все бесполезно.

Абсолютно все.

Мою маму здесь уже списали со счетов.

Недаром ее перевели в отдельную палату. Где ее смерть не окажет морального давления на соседок.

Таких же обреченных, разъедаемых раком, но все-таки еще верящих в собственное бессмертие.

Моя мама умирает.

И единственное, что мне осталось — побыть с нею до момента смерти, как подобает нормальному сыну.

Я вернулся в палату.

Мама свистела и хрипела.

Мне вдруг показалось, что ей неудобно лежать.

Я приподнял ее невесомое тело и попытался взбить повыше подушки.

Судя по всему, маме и это было уже все равно…

Я снова сел рядом с нею.

И взял ее безжизненную руку.

Руку моей мамы.

Моей светлой мамы с лучистыми голубыми глазами.

Из чьего тела медленно уходила жизнь.

И столь же медленно, перетекая сквозь касание наших рук, убегала жизнь из меня.

Пуповина, некогда соединявшая меня с мамой была давно отрезана. Между нами оставалась лишь мистическая, не существующая в природе связь.

Но она, как выяснилось, оказалось столь сильна, что жизнь вытекала из меня одновременно с агонией мамы.

Капля за каплей, минута за минутой.

Я понимал, что это не так.

Что я здоровый молодой организм. А мама давно и смертельно больна.

Что все лишь переживания моей нервной, истерической натуры.

Что мама умрет так или иначе, но я сам так или иначе останусь жить.

Но…

Но я не мог сидеть тут, наблюдая процесс и дожидаясь маминой смерти.

Я встал.

Вернее, вскочил, опрокинув стул.

Подбежал к окну, надел пальто, схватил шляпу.

Вышел в коридор в надежде поймать медсестру.

Ее не было.

Весь трясясь, я вернулся к умирающей маме.

Свист ее дыхания наполнял не только эту душную палату.

Он отдавался в моих ушах так, будто исходил из самой стонущей, агонизирующей, умиравшей вселенной.

Я не мог, не мог, не мог больше оставаться тут, если не хотел умереть вместе с мамой…

Наконец сестра заглянула сама.

Равнодушно подошла к маме, посмотрела ее глаза и собралась уходить.

Я запустил руку в карман, наугад вытащил какую-то купюру и сунул ей.

Сестра взяла деньги, непонимающе глядя на меня.

— По… побудьте этой ночью рядом с мамой, — сбивчиво пробормотал я. — Этой ночью, пожалуйста.

— А вы?! — изумилась она, широко распахнув добродетельные христианские глаза. — Разве вы не будете сидеть с нею?

— Я… Нет… Мне… Нужно… — я бормотал что-то, пытаясь и не находя

слов для оправдания.

А сам боком протиснулся мимо медсестры, боясь бросить еще один взгляд на умирающую маму.

Вырвался в коридор.

Кинулся опрометью, точно меня кто-то мог удержать тут силой.

С трудом плутая в его плохо освещенных изгибах, нашел выход наружу.

Очутился во дворе больницы и бегом бросился прочь…

38

Я знал, что совершил античеловеческий поступок со всех точек зрения.

Не с христианской, а с самой обычной.

Я, единственный сын-бездельник, убежал из больницы, не оставшись провести последние часы рядом с матерью.

Бросив ее умирать одну.

В пустой одинокой палате.

Среди равнодушных людей.

Без огонька близкого.

Да, я сделал именно так.

Но…

Но я не мог поступить иначе.

Как не смог бы объяснить никому, даже своему единственному другу, причину своего поступка. То есть объяснить-то бы смог. Но найти понимание — вряд ли.

Но я знал, что я не могу видеть маминой смерти.

Что умру сам или сойду с ума в тот момент, когда просвистев в последний раз, остановится ее слабеющее дыхание.

Я готов был на что угодно.

Если бы сказали, что это поможет, я охотно дал бы в ту ночь отрезать себе ногу или руку, или даже то и другое.

Толстокожим людям объяснять бесполезно.

Но я не мог сидеть и смотреть, как умирает моя мама.

Я слишком сильно ее любил.

39

Я знал, что мама умрет.

Умрет этой глухой и безнадежной декабрьской ночью.

Ничего даже не выяснив у врача, я не сомневался, что в невидящих маминых глазах уже не отразится следующий рассвет.

К утру будет все кончено.

Включая мою собственную жизнь.

Отойдя от больницы на достаточное расстояние, я вдруг опять подумал о той чудовищной связи, что связывала меня и маму.

И понял, что без мамы не смогу жить.

Но даже если и смогу — то это будет уже не та жизнь, какую я имел при ней.

Она отодвинулась куда-то на последний план.

Я забыл все. Недавние мечты, свой талант живописца и планы, которые еще не рухнули до конца.

Ощущая сквозь пустоту ночи доносящееся из далекой затхлой больницы мамино слабеющее дыхание, я мотался по мрачному городу с единственной целью: найти себе смерть.

Любым способом.

Провалиться в колодец.

Или напороться на чей-то нож, быть ограбленным и убитым.

Тем более, мое шикарное пальто, широкополая шляпа и чертова трость с набалдашником, которую я по привычке захватил с собой даже в больницу, издали выдавали добычу.

Я искал смерти, как отчаявшийся солдат в бою.

Я почесывал самые дурные кварталы нашего города, которые нормальные люди обходили даже днем.

Шел наперерез темным компаниями, вываливающимся из затаившихся подворотен.

Но провидение хранило меня.

Меня никто не тронул.

Даже когда я, нагло помахивая тростью, врезался прямо в гущу идущих навстречу пьяных молодчиков, нарываясь на скандал, драку и вожделенное убийство — шатающиеся фигуры расступались, шарахались от меня, как от прокаженного, и молча пропуская сквозь себя.

Лишь несколько ночных женщин пытались окликнуть меня, отчаявшись найти клиента.

Я не слышал ничего.

Я ходил по городу, прислушиваясь к своим внутренним часам.

Было около пяти утра, когда сердце мое екнуло и оборвалось.

Я понял, что в этот момент в вонючей раковой больнице умерла моя мама.

И круто повернувшись, пошел обратно прямо по своим следам…

40

В маминой палате стало как-то иначе, чем было.

Я не сразу осознал, что произошло.

Лишь приглядевшись, понял: мамина койка пуста.

Убраны одеяло, подушка, снято белье. Остался лишь старый, покрытый бурыми пятнами матрас.

А у стены, не замеченная мною сразу, стояла высокая каталка на резиновых колесах. На которой лежало нечто плоское, прикрытое белой простыней.

У меня затряслись руки и остановилось сердце.

Я осторожно приподнял ближний ко мне край.

Снизу вверх на меня взглянуло запрокинутое мертвое лицо.

Лицо моей мамы.

Мертвые белки глаз слабо блеснули из-под не до конца прикрытых век.

Нижняя губа окаменела закушенной в нечеловеческом усилии, точно в самый последний момент маме стало больно и страшно, и она пыталась сдержать предсмертный крик.

Я уронил простыню.

Вошла медсестра.

— А, соизволил прийти, — с ненавистью процедила она. — Все, без вас обошлось.

— Она… Она в сознание приходила? — зачем-то спросил я.

— А я почем знаю? Может приходила, может нет. Тебе-то какое дело, раз сбежал.

Сбежал.

Именно так заклеймил меня чужой человек.

То же буду слышать я и впредь из уст других.

Сестра взялась за каталку, чтобы вытащить ее в коридор.

— Вещи ее забери, — добавил она. — Там, в тумбочке.

Я заглянул в тумбочку. Там лежали теплые кофты, носки, платочки. Все мамино, еще хранящее — несмотря на вонь больницы — ее привычный и нежный запах. Я стиснул зубы, пытаясь не разрыдаться прямо тут.

Сгреб все в охапку и пошел вон.

— Мешок вон еще забери! — крикнула вдогонку медсестра.

— Какой мешок?

Я вернулся, как сомнамбула, и увидел, что за маминой тумбочкой стоит тяжелый холщовый мешок с чем-то сыпучим.

— Это… что?

— Овес.

— Какой… овес?

— Обыкновенный, — пробурчала она, потом-таки пояснила. — Ей кто-то из больных посоветовал отвар из овса пить, вот она попросила и ей какая-то крестьянка из дому привезла…

41

Над кучей овса, рассыпанного мною на больничном дворе, кружились и галдели счастливые птицы.

Воробьи, голуби, вороны…

Словно чьи-то души, вернувшиеся в ином обличье. Точно, как учили мои любимые верования.

Вставал рассвет.

Рассвет без мамы.

Все умерло.

Умерла мама.

Оборвалась незримая пуповина, державшая меня при ней.

Смерть мамы сокрушила меня наповал.

Рядом с нею смешными недоразумениями казались два неудачных поступления в Академию изящных искусств и все прочее, бывшее раньше.

Тогда я испытывал лишь удары судьбы.

Сегодня судьба меня просто убила.

Жизнь моя, хоть и полная внешнего блеска никогда, не была радостной и в ней всегда недоставало нежности, тепла, простых человеческих отношений.

Меня никто никогда не любил, кроме мамы. И я никого не любил, кроме нее.

Она оставалась единственным человеком, достойным моей любви.

Сам мир, в котором я был вынужден жить, заслуживал хоть капли любви только благодаря тому, что в нем оставалась мама.

Теперь мамы не стало.

Причина.

И в моей жизни не осталось больше места для любви.

К кому бы и к чему бы то ни было.

Включая весь мир.

Отныне я был в состоянии только ненавидеть.

42

Повернувшись, я хотел идти домой.

Как вспомнил, что с наступлением дня меня ждет в похоронное агентство. Где предстоит заказывать гроб, катафалк и похороны.

А все это, кажется, делается лишь по больничной справке.

Все измученное существо мое противилось тому, чтобы снова войти в это дышащее смертью здание.

Но я пересилил себя и вошел.

Долго расспрашивал, кто мне может дать справку.

Выяснилось, что дает ее какая-то особая служба, но подписывает лечащий врач, который ответственен за смерть моей мамы.

Лечащим был именно тот, в золотых очках, с которым я разговаривал.

Я опасался, что его сейчас еще нет в больнице — и мне придется прийти сюда еще раз, чего моя душа просто не выдержит…

На мое счастье, он был еще тут. Или уже тут — в моем отуманенном сознании плохо различались эти понятия.

Мне сказали, что он сейчас в прозекторской.

Что это за заведение, я не успел сообразить.

Просто пошел по нужной лестнице, открыл дверь с указанным номером — и на меня обрушился поток яркого света.

Под мощными лампами стоял стол.

На столе лежало тело.

Врачи собирались его вскрывать, чтобы точно установить причину смерти — я наконец вспомнил, что такое прозекторская.

Желтое тело в лучах нестерпимого света готовилось к последним мукам…

Мне не сказали, кто это.

Я узнал чутьем, как зверь издали видит родного.

Ссохшееся тело моей мамы.

Совсем маленькое, именно оно лежало на столе.

Пытаясь не впустить в себя зрительный образ, я против воли успел заметить ее груди.

И тут же зажмурился и вышел вон, затворив дверь.

Но маленькие, высохшие, состоящие из одних лишь ненатурально черных сосков и сделавшиеся плоскими груди моей мамы горели в моих закрытых глазах.

Называясь художником, я никогда еще не рисовал обнаженной натуры.

У меня не было достаточно денег, чтобы нанимать натурщиц, а в Академию я не попал.

Будучи увлеченным лишь живописью, я не обращал внимания на девочек. Я оставался девственником, я вообще ни разу в жизни еще не видел раздетой женщины.

И чудовищной судьбе моей оказалось угодным, чтобы первым в моей жизни обнаженным женским телом оказались мертвые желтые останки моей нечастной мамы…

43

Я вернулся домой, когда рассвет, залив кровавым заревом, еще не превратил ночь окончательно в день.

Сестра, вероятно, спала, думая, что я дежурю в больнице.

Осторожно, чтобы не разбудить ее раньше времени, я прокрался в свою комнату.

Сел на кровать и зажал себе рот.

Жизнь была закончена.

III

… — Открой, придурок! — сестра пинала дверь ногами.

Я понял, что еще немного — и она выломает замок.

Я встал и отпер.

— Приехали тетя с дядей, — объявила она. — Они возмущены твоим

недостойным поведением. И спрашивают, когда кто-нибудь позаботится о том, чтобы мать обрядили и привезли наконец домой.

Она так и сказала — «мать». Они все говорили только «мать». Лишь я один называл маму мамой. И лишь для меня она составляла главную часть вселенной. Которая сейчас рухнула.

— Они… — продолжала сестра.

— Уймись и оставь меня в покое, — перебил ее я. — У меня еще полно дел. Без твоих тетушек и дядюшек.

Я сказал именно «твоих», хотя она являлась моей родной сестрой, и все родственники у нас были общие. Но для них смерть и похороны моей мамы означала лишь повод приехать из близлежащих городов, собраться и посудачить о всякой ерунде. И в очередной раз поругать меня.

Маминого любимого, но абсолютно никчемного сына.

Юношу девятнадцати лет, не принятого в академию художеств, не имеющего профессии, заработков и определенных надежд на жизнь.

Недостойного и ничтожного отпрыска всей их ветви.

Я посмотрел на свои руки и понял, что все еще держу свои незабудки.

И тут же, с молниеносно пробившей меня ясностью, вспомнил, как они тут оказались.

Мама настолько любила эту мою картину, что отправляясь — надо полагать, осознанно — умирать в больницу, прихватила ее с собой.

Чтобы три веточки наивных голубых цветов до самого угасания света напоминали ей о ее столь же наивном и не приспособленном к жизни голубоглазом сыне, который остался в несуществующе далекой столице.

Узнала ли она меня, когда я пришел в палату?

Не знаю.

Но наверняка последним, что зафиксировал ее уходящий взгляд, были эти три незабудки в стакане без воды.

И хотя сестра начнет верещать о святотатстве, язычестве и прочих вещах, в которых сама не понимает ни капли, я обязан положить этот рисунок в мамин гроб.

Чтобы он остался с нею на том свете.

Вот только надо его закончить…

Да, закончить; это не отнимет много времени, хотя у меня раскалывается голова. А глаза закрываются от бессонницы. Но я должен доделать дело до конца.

Я не могу бросать ничего на полпути.

Ведь даже мой провал в Академии — еще не полный крах.

Мама сразу говорила мне, что я вряд ли поступлю с первого раза. Но стоит попытаться, набраться опыта и пробовать еще раз и еще, и еще…

Да, именно так.

Сейчас завершу акварель, потом умоюсь и приду в себя.

Мне нужна вода.

Воды в моей комнате нет. За ней надо пройти через гостиную и набрать стакан на кухне.

Но туда хода уже нет.

Сквозь дверь я уже слышал, что в доме собрались родственники. Стая стервятников, слетевшаяся к маминому телу. Их голоса жужжали, то сливаясь воедино, то распадаясь на отдельные визгливые звуки.

Я не мог даже просто пройти туда и обратно мимо них. Меня бы не отпустили. Задавили своими словами, не позволив дописать картину для мамы…

Впрочем, нет, акварель — не масло.

Ее я сумею дописать.

Назло надменным бородатым профессорам, что провалили меня в академии, да еще и высмеяли как ничтожество и эпигона.

Я подумал об этом, и вдруг увидел, как все кругом становится красным.

Красным от небывалой, незнакомой, душащей меня злобы.

Злобы на пьяницу отца, проклятого живодера, исковеркавшего мне детство.

На мерзких уродов одноклассников, которые постоянно издевались над моим чересчур длинным носом. Над челкой, которая никак не хотела лежать ровно и над несерьезно пробивающимися усами. И способностью плакать по любому поводу.

На мерзких родственников, сидящих в гостиной и перемывающих, с сестриных слов, мои косточки.

Аттестующих меня никчемной тряпкой и человеком, которому не следовало рождаться на свете.

На само мое рождение на свет в этой несчастной семье.

Обреченность быть не вполне бедным, но все-таки недостаточно состоятельным для того, чтобы отправить маму хотя бы за границу. Где тоже не умеют лечить рака, но хоть смогли бы продлить ее жизнь еще на несколько лет и облегчить страдания.

На весь мир, зачем-то создавший меня и бросивший в такую жизнь.

Меня трясло от выворачивающей наизнанку ненависти. И страшной, иссушающей злобы.

Прежде я тоже испытывал припадки слепой ненависти к отцу, унижавшему меня, исковеркавшему нашу семью, не понимавшему ничего и всячески издевавшемуся над моими художественными наклонностями.

Сейчас, когда отец давно умер и сама неприятная память о нем стала тускнеть, объектом злобной ненависти стала не его, в общем ничтожная персона.

Я вдруг понял, что страстно — до судорог, до головокружения, до истерики со слезами — ненавижу людей. Всех окружающих меня: ведь среди них не осталось единственного человека. Мамы, ради которой стоило жить.

Я ненавидел их, презиравших меня за никчемность и неприспособленность к жизни. Ведь они принуждали меня жить, подчиняясь их законам.

О, если бы я нашел в себе силы сломать сам этот мир людей! Изменить его так, чтобы меня больше никто никогда не посмел унизить. Чтобы я сам диктовал свою волю и единым движением руки…

Впрочем, это уже излишне.

Мне не нужно было от жизни ничего. Только уйти в иллюзорный мир своих картин и творить его по своему желанию.

В свой мир, не имеющий ни чего общего с миром людей.

Из которого я не мог сейчас вырваться…

Господи, до какой же степени я ненавидел сейчас этот реальный, настоящий, загнавший меня в угол мир.

И если бы имел возможность — уничтожил бы его одним махом. Пусть вместе с собой — зато и вместе с остальными, нанесшими мне непоправимые обиды и потери…

Я потряс головой.

Мне было плохо.

Очень плохо.

Но работа не ждала.

Если я хотел оставить за собой право именоваться художником.

Трясущимися руками я бросил на картон недостающие линии.

Открыл ящичек с красками, послюнил кисточку и принялся накладывать легкий фон.

Работа отрезвила меня.

Голоса в гостиной ушли за ватную стену.

Или это явились люди из похоронного бюро, привезли маму и, выгнав родню, принялись устанавливать гроб в надлежащем месте?

Не знаю.

Но в голове моей тихонько зазвучали тонкие серебряные молоточки.

Сначала чуть-чуть, потом сильнее и сильнее.

И вот уже это были не молоточки — а целый оркестр.

Мощный симфонический оркестр, игравший Вагнера.

Я помню, как полтора года назад, когда я еще вовсю тешил себя иллюзией «вольноопределяющегося», мы с моим другом-римлянином и слушали Вагнера.

Тогда в опере давали «Валькирию».

Эта нечеловеческая, чудовищная музыка воспринималась мною уже не как нечто отдельно сущее, но вместе с мощным эстетическим зарядом на некоторое время оторвала меня от земли, заставила забыть свое несправедливое прошлое и нынешнее существование. Дала возможность подумать о будущем — и оно на секунду мелькнуло ошеломительным и прекрасным.

И сейчас, слыша в голове несуществующего Вагнера, я быстро доделал рисунок.

Положил кисть, отодвинул картон от себя, чтобы взглянуть на результат…

И ужаснулся, увидев странную и страшную вещь…

Незабудки уже на стояли сухими.

В стакане появилась вода.

Но она почему-то была красной.

Цвета той иссушающей меня ненависти, приступ которой я только что испытал.

Как получилось, что вместо черной и голубой красок, которые требовалось смешать, чтобы нанести легкий серый фон прозрачной жидкости, я положил красную?

Но вышло ужасно.

Или… Или с каким-то странным намеком.

Вода впитала красный свет заката.

Заката маминой жизни.

И моей тоже.

Ведь я, которого даже мама порой называла «ненормальным», не мог назвать себя дураком.

И понимал, что с уходом мамы лишился источника силы и веры в себя.

И вряд ли решусь в третий раз штурмовать академию. Где меня уже не допустили к экзаменам. А если и решусь, то опять провалюсь, причем с еще большим треском.

Закат, только закат.

Мама умерла, с нею уходит моя собственная жизнь.

А ну и пусть, отчаянно думал я, рассматривая рисунок.

Даже я, отрешенный от мира художник, давно чувствовал, что воздухе неспокойно. Все предвещало большую войну. Которая случится не сегодня-завтра.

Знал я также, что ввиду найденных у меня психических отклонений и общей слабости здоровья меня наверняка признают негодным и не возьмут по призыву, а отправят в какую-нибудь нестроевую часть.

Вагнер опять ревел во мне…

Меня — в нестроевую?

Этому не бывать.

Я знал, что с началом войны я обязательно прорвусь добровольцем в действующую армию, чего бы мне то ни стоило.

А попав туда, буду лезть в самое пекло. На рожон и под пули. На любой войне всегда нужны люди, которым нечего терять. И такой человек, как я, окажется чрезвычайно ценным.

А мне терять в самом деле нечего.

Умерла мама.

Умерла моя надежда стать художником.

А не имея надежды стать кем-то, прославить свое имя и оставить его в анналах истории, просто незачем жить.

И я буду воевать так, чтобы пасть смертью храбрых.

Чтобы спокойно поживающей сестре пришло с фронта извещение.

О том, что сын ее отца — никчемный слюнтяй, большеглазый истерик, льющий слезы и убежавший со смертного одра собственной матери — в самом деле герой. Спасший жизни десятку человек.

Да. Будет именно так.

Но…

Но я знал, что на войне все часто случается наоборот.

Погибают стремящиеся выжить.

И остаются невредимыми те, кому жизнь не нужна.

И я имею реальный шанс вернуться назад с той, еще не задуманной даже самими политиками войны.

Так может продиктовать моя карма.

Живым. И, возможно, невредимым.

Только уже иным, нежели теперь.

Иным…

Красная злоба на мир никуда не уйдет; искалеченное детство не забудется никогда.

Но у меня появятся силы.

И вот уж тогда я покажу всем, на что способен невостребованный художник. Отвергнутый родственниками человек, закрывшийся сейчас в своей душной каморке над листком картона с незабудками.

Я снова взглянул на рисунок.

Вода по-прежнему была красной.

Но теперь она налилась не закатом, а рассветом.

Рассветом моей собственной новой — еще не ведомой, но уже предугадываемой жизни.

Жизни, в которой я наконец встану в полный рост.

И отомщу всем и за все.

Судьбе и людям.

И всему миру, так не любящему меня сейчас.

Я уничтожу до основания весь ваш лживый ханжеский мир, — с ненавистью думал я, слыша сквозь дверь вернувшиеся голоса родственников.

Где в цене лишь внешняя добродетель и никто не знает о человеческих чувствах.

Я сделаю так, что все вы будете ползать на коленях и поклоняться мне — мне, мне, неудавшемуся художнику, перевернувшему все ваше бытие.

Я устрою вам такое, что вода в самом деле станет красной, только не от солнца, а от пролитой крови. И не только в моем нарисованном стакане…

Я прищурился, и передо мной заволновались целые моря крови. В ушах звучал уже не Вагнер, а рев толпы. Откуда-то текла сила неведомого рока, которая влекла меня куда-то далеко. Куда — я и сам еще не знал.

Сквозь меня, сотрясая мое тело, проносились апокалиптические картины.

Я вызвал какую-то небывалую бурю в своей душе. Шторм и бурю, каких не испытывал никогда прежде.

Картины чудовищных разрушений, уничтожавших и одновременно очищавших поганый людской мирок, были настолько сильными и страшными, что я, кажется, потерял сознание.

Всего на миг.

Несмотря на то, что уроды доктора привыкли признавать меня ненормальным.

Я тут же вернулся обратно. И помнил все виденное.

И разум мой был яснее ясного.

Я знал, что все нужно делать по порядку.

Строго по порядку.

Тогда все получится.

Моря крови и буря апокалипсиса, и я на вершине мира — все это пока впереди.

А сейчас мне нужно подписать законченный рисунок.

Пусть его не увидит больше никто: я выберу момент и тайком от всех положу его в мамин гроб. Под маленькую подушечку, на которой покоится сейчас ее невесомая голова. Пусть эти три голубых незабудки в красной воде так и истлеют вместе с картоном в медленно гниющем гробу… Пусть.

Но ничто сделанное мною не может оставаться безымянным.

Я всегда аккуратно помечал любое свое произведение.

Причем своим настоящим именем.

В отличие от одноклассников, которые на подбор писали стихи и печатали их в местных газетах под немыслимыми псевдонимами.

Я любил свое имя и не стыдился его.

Даже фамилию свою любил, несмотря на то, что она досталась от ненавистного отца. И подписывался я не инициалами, а полностью, не сокращая ни единой буквы.

Потому что отец — это отец. А я — это я. Между нами пропасть.

Я не сомневался, что несмотря на преграды судьбы, сумею прославить свою фамилию.

Если даже не как художник, то все равно как-то иначе.

Но так, что весь мир будет знать мое имя. И содрогаться от самого его звучания.

Я выбрал самую тоненькую беличью кисточку, помусолил ее, набрал темно-коричневой краски и аккуратно поставил в левый нижний угол картона год завершения — сегодняшний: 1908.

А рядом с такой же тщательностью вывел свое имя: Адольф Гитлер.

Content

Улин Виктор Незабудки

Виктор Улин Незабудки

I

II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

III