Люси Мод Монтгомери

Эмили из Молодого месяца

Искания

Глава 1

I

«Отныне — никакого жидкого чая с молоком!» — записала Эмили Берд Старр в своем дневнике после возвращения в Молодой Месяц из Шрузбури, когда школьные дни остались позади, а впереди была вечность.

Впредь ей предстояло пить только настоящий чай. И это было символично. Позволив Эмили пить крепкий чай без молока — пить каждый день, как нечто вполне обычное, а не изредка, по особым случаям, — тетя Элизабет Марри тем самым молчаливо признала, что Эмили становится взрослой. Другие уже считали Эмили взрослой — особенно ее кузен Эндрю Марри и друг Перри Миллер. Оба сделали ей предложение, и оба получили пренебрежительный отказ. Услышав об этом, тетя Элизабет поняла, что бесполезно продолжать заставлять племянницу пить разбавленный чай. Хотя, даже после такой домашней революции, Эмили все еще не смела надеяться, что когда-нибудь ей будет позволено носить шелковые чулки. Шелковая нижняя юбочка — куда ни шло, ее все-таки не видно, несмотря на обольстительное шуршание… но шелковые чулки — это поистине безнравственно!

Так что Эмили — о которой люди, ее знавшие, шепотом говорили людям, ее не знавшим: «Она пишет» — была признана одной из хозяек Молодого Месяца, где в остальном все оставалось точно таким, каким было, когда она приехала туда семь лет назад, и где резной орнамент крышки буфета отбрасывал все ту же забавную тень, похожую на профиль негра, на то же самое место на стене, где Эмили увидела ее в первый вечер по приезде. Старый дом давно прожил свою яркую жизнь и потому был очень молчаливым, мудрым и немного таинственным. А еще немножко суровым, но очень добрым. В Блэр-Уотер и в Шрузбури было немало людей, считавших его скучным местом без всяких перспектив для молодой девушки. Эти люди говорили, что со стороны Эмили было очень глупо отказаться от предложения мисс Ройал устроить ее на «штатную должность» в одном из нью-йоркских журналов. Упустить такую великолепную возможность сделать карьеру! Но Эмили, имевшая очень четкие представления о том, чего она хочет добиться в жизни, не думала, что существование в Молодом Месяце будет скучным для нее или что, решив остаться дома, она потеряла шанс подняться по «альпийской тропе» к заветной вершине славы.

По праву рождения Эмили принадлежала к славному древнему Ордену Рассказчиков. Родись она на тысячу лет раньше, сидела бы вместе с членами своего племени у костра и завораживала бы слушателей своими историями. Рожденная в двадцатом веке, она должна была обращаться к своей аудитории, пользуясь новейшими, доступными рассказчикам средствами.

Но материал, на основе которого создаются рассказы, остается одним и тем же во все века и во всех уголках земли. Рождения, смерти, свадьбы, скандалы — вот единственные по-настоящему интересные вещи на свете. Так что Эмили пустилась, очень решительно и с удовольствием, в погоню за славой и богатством… и за чем-то еще, не имевшим отношения ни к первому, ни ко второму. Что касалось писательства, для Эмили Берд Старр оно не было в первую очередь связано с жаждой материальной прибыли или лаврового венка. Творчество было чем-то таким, чем она просто не могла не заниматься. Жизненная история… мысль… идея… будь она прекрасной или отвратительной, терзала ее, пока не оказывалась записана пером на бумаге. Комедия и трагедия жизни зачаровывали Эмили и требовали, чтобы она отдала им должное в своих произведениях. Незримый, но бессмертный мир, лежащий где-то рядом, за завесой реальности, взывал к ней, требуя воплощения и истолкования — взывал голосом, которого она не могла, не смела ослушаться.

Она была полна простой юношеской радости существования. Жизнь постоянно манила и звала ее вперед. Она знала, что ей предстоит трудная борьба, знала, что будет вызывать недовольство жителей Блэр-Уотер, которые пожелают, чтобы она писала для них некрологи, и которые, если она употребит незнакомое им слово, скажут с презрением, что она «выражается высокопарно». Знала, что извещения об отказах будут приходить из журналов в большом количестве, знала, что будут дни, когда ей, совсем отчаявшейся, покажется, будто она не способна писать и бесполезно даже пытаться… Дни, когда редакторская фраза «не подвергая сомнению достоинства произведения» будет действовать на нервы до такой степени, что ей захочется — в подражание Марии Башкирцевой[1] — выбросить из окна гостиной насмешливые, безжалостные, вечно тикающие часы… Дни, когда все, что она создала или попыталась создать, покажется заурядным и заслуживающим лишь презрения… Дни, когда у нее возникнет искушение отказаться от ее фундаментального убеждения, что поэзия так же правдива и точна, как проза… Дни, когда эхо «случайного слова» богов, в ожидании которого она так жадно вслушивалась во все звуки жизни, лишь поманит ее намеком на совершенство и красоту, недостижимые для слуха или пера смертного.

Она знала, что с ее манией водить пером по бумаге тетя Элизабет примирилась весьма неохотно и никогда не одобрит этого занятия. За последние два года, которые Эмили провела в Шрузбурской средней школе, некоторые из ее стихов и рассказов принесли ей немного денег — к огромному удивлению тети Элизабет. Только это заставило тетю стать более терпимой. Но ее раздражение не проходило: ведь никто из их рода никогда не занимался ничем подобным прежде, да и постоянно ощущать, что существуют сферы, куда ей, почтенной Элизабет Марри, закрыт доступ, тоже было неприятно. Тетю Элизабет крайне возмущало то обстоятельство, что у Эмили есть свой мир, непохожий на мир Молодого Месяца и Блэр-Уотер, свое королевство, звездное и безграничное, в которое она может войти по своему желанию и в которое даже самая решительная и недоверчивая из теток не может за ней последовать. Пожалуй, если бы глаза Эмили не так часто были устремлены с мечтательным, чарующим и таинственным выражением на что-то невидимое, тетя Элизабет, возможно, отнеслась бы к ее амбициям с большим сочувствием… Ведь никому из нас, даже самодостаточным Марри из Молодого Месяца, не нравится, когда нас куда-то не впускают.

II

Те из вас, кто следил за судьбой Эмили в годы, проведенные ею в Молодом Месяце и Шрузбури, должно быть, неплохо представляют себе, как она выглядела. Для тех же, к кому она пришла на этих страницах незнакомкой, я нарисую ее портрет. Вы увидите ее такой, какой она предстала бы перед посторонним наблюдателем в чарующую пору юности, накануне своего семнадцатилетия, среди золотистых хризантем в осеннем саду на берегу моря. Какое тихое, спокойное место, этот старый сад Молодого Месяца! Большой, волшебный, полный сочных, радующих глаз красок и чудесных призрачных теней, запаха сосен и роз, жужжания пчел и печального пения ветра, бормотания голубого Атлантического океана и нежного пения елей к северу от него, в роще Надменного Джона Салливана… Эмили любила каждый цветок, каждую тень, каждый звук в этом саду, каждое прекрасное старое дерево в нем самом и поблизости от него. Особенно дороги ее сердцу были несколько диких вишен в юго-западном уголке, три пирамидальных тополя у калитки — она назвала их Тремя Принцессами, — похожая на стройную девушку дикая слива на тропинке у ручья, большая ель в центре, серебристый клен, высокая сосна поодаль, осинка в другом уголке, вечно кокетничающая с веселыми легкими ветерками, и длинный ряд величественных белых берез в роще Надменного Джона.

Эмили всегда радовалась, что вокруг так много деревьев — старых деревьев, переживших не одно поколение ее родственников, деревьев, которые посадили и за которыми ухаживали руки давно умерших, деревьев, помнящих радости и печали тех, кто гулял в их тени.

И вот она перед нами — Эмили. Стройная и простодушная юная девушка. Волосы как черный шелк. Лиловато-серые глаза, а под ними сиреневые тени, которые всегда казались темнее и придавали особое очарование глазам после того, как Эмили засиживалась за своим столом до какого-нибудь ужасно позднего, по мнению тети Элизабет, часа, дописывая рассказ или разрабатывая сюжетную канву. Алые губы с характерными для Марри складками в уголках, ушки с чуть заостренными, как у эльфов, кончиками. Возможно, именно эти складки в уголках губ и остренькие ушки заставляли некоторых людей считать ее отчасти кокеткой. Совершенная линия подбородка и шеи, улыбка с секретом — медленно расцветающая и неожиданно становящаяся лучезарной. И щиколотки, которые так хвалила эта возмутительно бесстыдная старая тетя Нэнси Прист из Прист-Понд. Нежно-розовый румянец на округлых щеках, который иногда неожиданно превращался в густой темно-красный. Требовалось совсем немного, чтобы вызвать это преображение — порыв морского ветра, неожиданно мелькнувшие вдали голубые холмы, огненно-красный мак, белые паруса, выплывающие из гавани в розовое чудо раннего утра, серебрящиеся в лунном свете воды залива, фарфорово-синие водосборы в старом саду или знакомый свист в роще Надменного Джона.

При всем этом можно ли было назвать ее хорошенькой? Не знаю. Эмили никогда не фигурировала в списках красавиц Блэр-Уотер. Но никто, хоть раз видевший ее лицо, не мог его забыть. Никому, встречая Эмили во второй раз, не приходилось говорить: «Э-э… ваше лицо кажется мне знакомым, но…» У нее в роду было немало прелестных женщин, и она унаследовала что-то от личности каждой из них. Она обладала грацией бегущей воды. И чем-то, напоминающим блеск и прозрачность ручья. Мысль могла покачнуть ее, словно могучий порыв ветра, а чувство сотрясти, как буря сотрясает розу. Она была одним из тех полных жизни существ, о которых, когда они все же умирают, мы говорим: даже не верится, что они мертвы. На фоне практичных, житейски мудрых представителей ее клана она сияла блеском бриллианта. Многим она нравилась, многим — нет. Но никто никогда не оставался к ней совершенно равнодушен.

Однажды, когда Эмили была еще совсем маленькой и жила со своим отцом в старом домике в Мейвуде, она отправилась искать конец радуги. По длинным мокрым полям и холмам бежала она, полная надежды и ожидания. Но пока она бежала, чудесная яркая арка поблекла… потускнела… исчезла. Эмили остановилась — одна, в незнакомой долине, не зная точно, в каком направлении искать дом. На миг ее губы задрожали, глаза наполнились слезами. Затем, подняв лицо к опустевшему небу, она храбро улыбнулась и сказала:

— Будут и другие радуги!

Жизнь Эмили всегда была погоней за радугами.

III

Жизнь в Молодом Месяце стала иной, и Эмили должна была приспособиться к переменам. Пришлось примириться с одиночеством: ее верная подруга на протяжении семи лет, сумасбродная и горячая Илзи Бернли уехала в Монреаль, в Школу драматического мастерства[2]. Расставались девочки в слезах и много раз заверили друг друга в вечной верности дружбе. Но никогда больше не довелось им испытать подобные чувства при встрече — ибо (как бы мы ни желали скрыть этот факт от самих себя), когда друзья, даже самые близкие, снова встречаются после разлуки, в их отношениях всегда чувствуется холодок. Возможно, это ощущение тем сильнее, чем теснее были их отношения в прошлом. Ни один не находит другого совершенно тем же самым. Это естественно и неизбежно. Человеческая натура постоянно развивается, становясь лучше или хуже; она никогда не остается неизменной. Но все же, при всем нашем философском отношении к жизни, кто из нас мог подавить легкое чувство растерянности и разочарования, когда осознавал, что друг уже не тот и никогда не будет точно таким, как прежде, пусть даже он изменился к лучшему? Эмили, с ее удивительной интуицией, которая заменяла ей жизненный опыт, чувствовала это — в отличие от Илзи — и понимала, что, в определенном смысле, прощается навсегда с той Илзи, которая была рядом с ней в Молодом Месяце и в Шрузбури.

Перри Миллер — прежде батрак в Молодом Месяце, а ныне медалист Шрузбурской средней школы, отвергнутый, хотя и не до конца потерявший надежду на взаимность, поклонник Эмили и мишень яростных нападок Илзи — тоже уехал. Ему предстояло изучать право в адвокатской конторе в Шарлоттауне, и он был твердо намерен сделать блестящую юридическую карьеру. Перри не искал никаких радуг, никаких сказочных кубышек с золотом. Цель его желаний оставалась неизменной, и он шел к ней прямым путем. Окружающие уже начинали верить, что он своего добьется. В конце концов, пропасть между клерком адвокатской конторы мистера Эбела и судьей Верховного Суда Канады не больше, чем между тем же клерком и босоногим беспризорным мальчишкой из маленького рыбацкого поселка.

Гораздо больше от искателя радуг было в Тедди Кенте из Пижмового Холма. Он также уезжал в Монреаль — в Высшую школу дизайна. Тедди тоже знал — знал с детских лет — восторг, и очарование, и отчаяние, и душевные муки погони за радугой.

— Даже если мы никогда не найдем ее, — сказал он Эмили в последний вечер перед, отъездом, когда они задержались в саду Молодого Месяца под сиреневым небом долгих, чудесных северных сумерек, — есть в этих поисках нечто такое, что даже лучше, чем сама находка.

— Но мы непременно найдем ее, — сказала Эмили, возведя глаза к звезде, блестевшей почти на самой верхушке одной из Трех Принцесс. Что-то в этом «мы», произнесенном Тедди, вызвало в ее душе трепет — это «мы» могло означать так много. Эмили всегда была очень честна сама с собой и никогда не пыталась закрыть глаза на то, что Тедди Кент значил для нее больше, чем любой другой человек на свете. В то время как она… Что она значила для него? Мало? Много? Или ничего?

В тот вечер Эмили вышла на прогулку с непокрытой головой и вколола в волосы похожую на звезду веточку крошечных желтых хризантем. Она долго обдумывала свой наряд, прежде чем решила надеть шелковое платье лимонного цвета. Ей казалось, что в нем она выглядит великолепно, но какое это имело значение, если Тедди ничего не заметил? Он всегда принимал все, связанное с ней, как нечто само собой разумеющееся, — подумала она с мятежным чувством в душе. А вот Дин Прист непременно обратил бы внимание на ее наряд и сделал какой-нибудь изысканный комплимент.

— Не знаю, — сказал Тедди, угрюмо и сердито глядя на серого с темно-желтыми глазами Рома, кота Эмили, который воображал себя тигром, притаившимся в зарослях таволги. — Не знаю. Теперь, когда я действительно поднимаю паруса, у меня такое чувство… подавленности. В конце концов, возможно, я никогда не смогу создать ничего стоящего. Небольшое умение рисовать… какое оно имеет значение? Особенно, когда лежишь без сна глубокой ночью и думаешь об этом?

— О, я знаю это чувство, — согласилась Эмили. — Вчера вечером я несколько часов обдумывала рассказ и в отчаянии заключила, что никогда не научусь писать, что бесполезно пытаться… что мне никогда не создать ничего значительного. Я легла спать с этим чувством и промочила слезами подушку. В третьем часу ночи снова проснулась и не смогла даже заплакать. Слезы казались такой же глупостью, как смех… или честолюбие. Это был полный крах надежды и веры. А потом… Потом я встала с первыми лучами промозглого серого рассвета и начала новый рассказ! Не позволяй этому чувству, приходящему в третьем часу ночи, печалить твою душу.

— К несчастью, третий час есть в каждой ночи, — вздохнул Тедди. — В этот ужасный час я всегда убежден, что, если хочешь чего-то слишком сильно, вряд ли когда-нибудь получишь желаемое. А есть две вещи, которых я хочу ужасно сильно. Одна, разумеется, стать великим художником. Я никогда не считал себя трусом, Эмили, но сейчас мне страшно. Что, если я не добьюсь успеха? Все будут смеяться надо мной. Мама скажет, что она так и знала. Ей страшно не хочется, чтобы я уезжал — ты же знаешь. Уехать и потерпеть неудачу! Тогда уж лучше и вовсе не уезжать.

— Нет, не лучше! — сказала Эмили страстно, в то же время пытаясь угадать, что это за другая «вещь», которой Тедди хочет так сильно. — Ты не должен бояться. Папа сказал мне, чтобы я никогда ничего не боялась — сказал во время того разговора, который был у нас с ним в ночь накануне его смерти. И кто это — не Эмерсон[3] ли — написал: «Всегда делай то, что боишься сделать»?

— Готов побиться об заклад, что Эмерсон сказал это, уже покончив со всеми своими страхами. Легко быть смелым, когда битва позади.

— Ты же знаешь, Тедди, я в тебя верю, — сказала Эмили мягко.

— Да, знаю. Ты и мистер Карпентер. Только вы двое действительно верите в меня. Даже Илзи считает, что у Перри гораздо больше шансов сделать карьеру.

— Но ведь ты стремишься не к карьере. Ты отправляешься в путь за золотом радуги.

— Но… если я не сумею найти его и разочарую тебя… Это будет хуже всего.

— Ты найдешь его. Посмотри на ту звезду, Тедди, на самой верхушке младшей из Принцесс. Это Вега из созвездия Лиры. Я всегда любила ее. Она мне дороже всех звезд. Помнишь, как много лет назад ты, Илзи и я сидели в саду по вечерам, когда кузен Джимми варил картофель для свиней? Ты рассказывал нам чудесные истории об этой звезде и о жизни, которую вел на ней, прежде чем пришел в наш мир. На той звезде не было никакого ужасного третьего часа ночи.

— Какими счастливыми, беззаботными детишками мы были, — сказал Тедди задумчивым тоном мужчины средних лет, угнетенного заботами и с грустью вспоминающего юношескую беспечность.

— Обещай мне, — сказала Эмили, — что всякий раз, увидев эту звезду, будешь вспоминать, как я верю в тебя… крепко верю.

— А ты, пожалуйста, обещай мне, что всякий раз, посмотрев на эту звезду, будешь вспоминать обо мне, — сказал Тедди. — Или, вернее, давай пообещаем друг другу, что, глядя на эту звезду, мы всегда будем думать друг о друге, всегда. Везде и всегда — пока живы.

— Обещаю, — сказала Эмили с трепетом, ей очень понравилось, что Тедди смотрит на нее вот так.

Романтический уговор, означающий… что? Эмили не знала. Она знала лишь, что Тедди уезжает, что жизнь вдруг стала очень пустой и холодной, что ветер с залива, вздыхающий среди деревьев в роще Надменного Джона, очень печален, что лето прошло и наступила осень… и что кубышка с золотом на конце радуги лежит на каком-то очень далеком холме.

Почему она заговорила об этой звезде? Почему сумерки, запах елей и последние отблески осеннего заката заставляют людей говорить глупости?

Глава 2

I

«Молодой Месяц

18 ноября, 19

Сегодня вышел декабрьский номер „Марчвуда“, и в нем напечатано мое стихотворение „Летучее золото“. Я считаю это событие заслуживающим упоминания в моем дневнике, так как стихам отвели отдельную страницу и сделали иллюстрацию — впервые мое стихотворение удостоилось такой чести. Сами по себе стихи, как я полагаю, довольно пустые: мистер Карпентер только фыркнул, когда я прочитала их ему, и отказался выразить свое мнение. Мистер Карпентер никогда не хвалит обидно-снисходительным тоном, однако своим молчанием может совершенно убить. Но мое стихотворение выглядело так достойно, что невнимательный читатель мог вообразить, будто в нем есть некий глубокий смысл. Благословение доброму редактору, которому пришло в голову заказать иллюстрацию! Он существенно укрепил мое чувство самоуважения.

Но сама иллюстрация мне не очень понравилась. Художник совершенно не уловил идею моего стихотворения. Тедди нарисовал бы лучше.

Тедди делает громадные успехи в Школе дизайна. А Вега ярко сияет каждую ночь. Интересно, он действительно всегда думает обо мне, когда видит ее? И видит ли он ее вообще? Возможно, в Монреале такое яркое электрическое освещение, что на небе не видно никаких звезд. Похоже, он часто встречается с Илзи. Им повезло, что они знают друг друга в этом большом городе, где все им чужие».

II

«26 ноября, 19

Сегодня был великолепный ноябрьский день — по-летнему теплый и по-осеннему душистый. Я долго сидела и читала на кладбище возле пруда. Тетя Элизабет считает, что это слишком неприятное место, чтобы проводить там так много времени, и высказывает тете Лоре свои опасения насчет моих „нездоровых склонностей“. Но я не вижу ничего нездорового в прогулках по кладбищу. Это красивое место, куда блуждающие ветерки доносят сладкие лесные запахи с другой стороны пруда. Так тихо и мирно там, со всеми этими старыми могилами, окружающими меня — небольшими зелеными холмиками, усеянными маленькими, тронутыми морозом папоротничками. Там лежат мужчины и женщины моего клана. Мужчины и женщины, которые одержали победу, мужчины и женщины, которые потерпели поражение, но их победа и поражение теперь едины. В этом месте я никогда не испытываю ни бурной радости, ни глубокого уныния. И обида, и восторг там угасают. Мне нравятся эти старые-престарые плиты из красного песчаника, особенно плита Мэри Марри с ее решительным „здесь я и останусь“ — надписью, в которую ее муж вложил весь яд тайных обид, накопившихся за годы их совместной жизни. Его могила прямо рядом с ее могилой, и я уверена, что они давным-давно простили друг друга. И быть может, иногда они возвращаются сюда в лунные ночи и смеются, глядя на эту надпись. Год от года она все хуже видна под крошечными лишайниками. Кузен Джимми бросил их отчищать. Когда-нибудь они разрастутся так, что вместо надписи на старом красном камне будет видна лишь просвечивающая красным зеленовато-серебристая полоска».

«20 декабря, 19

Сегодня произошло чудесное событие, и я испытываю приятное волнение. Журнал „Мадисон“ принял мой рассказ — „Ошибка обвинения“!!! Да, этот факт действительно заслуживает нескольких восклицательных знаков. Если бы не мистер Карпентер, я бы эту строчку еще и подчеркнула. И не просто подчеркнула! Я написала бы ее заглавными буквами. В этот журнал очень трудно пробиться. Мне ли этого не знать! Разве не пыталась я много раз и разве не получала за все мои труды лишь богатый урожай разных „к сожалению“? И наконец он открыл мне свои двери. Публикация в „Мадисон“ — ясный и безошибочный признак успешного продвижения по „альпийской тропе“. Дорогой редактор оказался настолько добр, что в своем ответе назвал мой рассказ „очаровательным“.

Славный человек!

Он прислал мне чек на пятьдесят долларов. Скоро я смогу начать возвращать тете Рут и дяде Уоллесу то, что они потратили на меня за годы моей учебы в Шрузбури. Тетя Элизабет как всегда посмотрела на чек с подозрением, но впервые не усомнилась вслух, что банк действительно выплатит по нему деньги. Прекрасные голубые глаза тети Лоры лучились гордостью. Глаза тети Лоры по-настоящему лучатся. Она из викторианской эпохи. Глаза представителей эдвардианской эпохи[4] блестят, и сверкают, и манят, но никогда не лучатся. А я почему-то люблю лучистые глаза, особенно, когда они лучатся гордостью за меня.

Кузен Джимми говорит, что, по его мнению, „Мадисон“ стоит всех других американских журналов вместе взятых.

Интересно, понравится ли „Ошибка обвинения“ Дину Присту? И скажет ли он мне об этом? Он теперь никогда не хвалит мои произведения. А мне так хочется вынудить его это сделать. Я чувствую, что его похвала — если не считать похвалы мистера Карпентера — бесценна.

С Дином вообще все как-то странно. По какой-то таинственной причине он, похоже, становится моложе. Несколько лет назад я считала его совсем старым. Теперь он кажется лишь среднего возраста. Если так пойдет и дальше, он скоро будет совсем юным. Вероятно, дело в том, что мой ум начинает созревать и я догоняю Дина в интеллектуальном отношении. Тетя Элизабет по-прежнему не одобряет нашу с ним дружбу. У нее явная антипатия ко всем Пристам. Но даже не знаю, что я делала бы без дружбы Дина. Она соль жизни».

«15 января, 19

Сегодня штормит. Я провела бессонную ночь из-за четырех отказов, с которыми вернулись мои рукописи. Ведь я считала, что эти рассказы особенно хороши. Как и предсказывала мисс Ройал, я чувствовала, что сделала ужасную глупость, когда не воспользовалась возможностью поехать в Нью-Йорк. О, меня не удивляет, что младенцы всегда плачут, когда просыпаются среди ночи. Мне тоже часто хочется поплакать в темноте. Все тогда тяготит мою душу, и не верится, что „нет худа без добра“. Все утро я ходила унылая и раздраженная и ждала прихода почты как единственного возможного спасения от хандры. С почтой всегда связаны чарующая неизвестность и предвкушение чуда. Я думала о том, что она принесет мне. Письмо от Тедди? (Тедди пишет совершенно восхитительные письма.) Славный тонкий конверт с чеком? Еще один пухлый — печально и красноречиво говорящий о новых отвергнутых рукописях? Одну из прелестных, наспех нацарапанных записок Илзи? Ничего подобного. Я получила всего лишь гневное послание от троюродной кузины Бьюлы Грант из Дерри-Понд. Она в ярости, так как уверена, что я „изобразила“ ее в моем рассказе „Жертвы привычки“, который только что попал в популярную канадскую фермерскую газету. Она написала мне письмо, полное горьких упреков. На ее взгляд, я „могла бы не подвергать такому старого друга, который всегда желал мне добра“. Она „не привыкла, чтобы ее высмеивали в газетах“, и просит меня воздержаться от попыток сделать ее мишенью моего „так называемого остроумия“… Троюродная кузина Бьюла, если уж на то пошло, сама неплохо владеет пером: одни пассажи ее письма задели меня, другие привели в ярость. Я даже не думала о кузине Бьюле, когда писала этот рассказ. Тетушка Кейт — полностью вымышленный персонаж. А если бы я подумала о кузине Бьюле, то наверняка не вставила бы ее ни в какое произведение. Она так глупа и банальна. И ни капли не похожа на тетушку Кейт, которая — я льщу себя надеждой — живая, остроумная старая леди с чувством юмора.

Но кузина Бьюла написала и тете Элизабет, и у нас вышла семейная ссора. Тетя Элизабет не желает верить, что я невиновна. Она утверждает, что тетушка Кейт — точный портрет кузины Бьюлы, и вежливо просит меня — вежливые просьбы тети Элизабет внушают благоговейный трепет — не вставлять карикатурные изображения моих родственников в будущие произведения.

„Ни одной Марри, — сказала тетя Элизабет в своей величественной манере, — не следует зарабатывать деньги на особенностях внешности и характера ее друзей“.

Еще одно предсказание мисс Ройал исполнилось в точности. Ох, неужели она окажется так же права во всем остальном? Если так, то…

Но самое тяжкое оскорбление я услышала от кузена Джимми, который посмеивался, читая „Жертв привычки“.

— Не обращай внимания на старую Бьюлу, киска, — шепнул он. — Все вышло замечательно. Ты отлично ее изобразила. Тетушка Кейт — вылитая Бьюла. Я узнал ее, не прочитав и страницы. Узнал по носу.

Вот вам, пожалуйста! К несчастью, я случайно наградила тетушку Кейт „длинным, крючковатым носом“. Хотя невозможно отрицать, что у кузины Бьюлы нос длинный и крючковатый. Порой людей отправляли на виселицу, опираясь на столь же неубедительные косвенные улики. Было бесполезно в отчаянии причитать, что я даже не думала о кузине Бьюле, когда писала. Кузен Джимми только кивал и посмеивался.

— Конечно. Лучше об этом помалкивать. Гораздо лучше насчет таких вещей помалкивать.

Но самое досадное во всей этой истории то, что если тетушка Кейт действительно так похожа на кузину Бьюлу Грант, то я оказалась совершенно неспособна создать образ, который хотела.

Однако мне гораздо легче теперь, чем когда я начинала эту запись в моем дневнике. Я освободилась от обиды, негодования и горечи.

Думаю, в этом главная польза такого дневника».

III

«3 февраля, 19

Сегодня был „великий день“. Я получила уведомления о трех принятых рассказах. А один редактор попросил меня прислать ему еще. Хотя, почему-то, я терпеть не могу, когда редактор просит меня прислать ему рассказ. Это гораздо хуже, чем посылать их, когда тебя об этом не просили. Унижение от того, что их все-таки вернут тебе, гораздо глубже, чем когда просто отправляешь рукопись какой-то неизвестной личности, сидящей за редакторским столом за тысячу миль от тебя.

Я решила, что не буду „сочинять на заказ“. Это дьявольски трудная задача. Я недавно попыталась. Редактор „Молодежи“ попросил меня написать рассказ в соответствии с определенными требованиями. Я написала. Он прислал его обратно, указал на некоторые недостатки и попросил переписать. Я попыталась. Я писала, переписывала, вычеркивала, изменяла, вставляла, пока моя рукопись не стала похожа на лоскутное одеяло в пятнах черных, синих и красных чернил. Наконец я открыла кухонную плиту и бросила в огонь и первоначальный рассказ, и все новые варианты.

Впредь я буду писать только то, что хочу. А редакторы пусть идут… на небеса!

Сегодня на небе северное сияние и молодой месяц в дымке».

IV

«16 февраля, 19

Сегодня мой рассказ „Цена шутки“ появился в „Домашнем ежемесячнике“. Но на обложке я была лишь одной из числа „и других“. Зато в „Днях девичества“ меня упомянули по имени, как „одного из хорошо известных и популярных авторов“. Кузен Джимми перечитал это редакторское предисловие раз пять, и я слышала, как он бормотал слова „хорошо известный и популярный“, пока рубил щепки на растопку. Затем он пошел в местный магазин и купил мне новую „книжку от Джимми“. Каждый раз, когда я миную важную веху на „альпийской тропе“, кузен Джимми торжественно отмечает это, вручая мне новую „книжку от Джимми“. Я ни разу не купила сама ни одной записной книжки. Это его обидело бы. Он всегда смотрит на маленькую стопку „книжек от Джимми“ на моем письменном столе с благоговением и почтением, твердо веря, что всевозможные чудесные литературные произведения выйдут из мешанины описаний, характеров и „отрывков“, которые есть в этих книжках.

Я всегда даю Дину на прочтение мои рассказы. Я не могу не делать этого, хотя он каждый раз возвращает их без всяких комментариев, или — что еще хуже — с небрежной похвалой. Желание заставить Дина признать, что я могу написать нечто стоящее, стало для меня чем-то вроде навязчивой идеи. Это был бы мой триумф. Но пока Дин не найдет написанное мной достойным внимания, все будет прах и суета. Потому что… он знает».

V

«2 апреля, 19

Весна очень сильно подействовала на одного молодого человека из Шрузбури, который иногда приезжает в Молодой Месяц. Но он не тот поклонник, который мог бы понравиться клану Марри. Не принадлежит он — что гораздо важнее, — и к тем, кто мог бы понравиться Э. Б. Старр. Тетя Элизабет была очень мрачна, так как я согласилась поехать с ним на концерт. Она не ложилась спать, пока я не вернулась домой.

— Вот видите, тетя Элизабет, я не сбежала, — сказала я. — Я обещала вам, что не сбегу. Если я когда-нибудь захочу выйти за кого-нибудь замуж, я так вам и скажу и выйду за него, несмотря на ваши возражения.

Не знаю, было ли у тети Элизабет легче на душе, когда она пошла спать. Мама убежала — хвала небесам! — а тетя Элизабет очень верит в наследственность».

VI

«15 апреля, 19

Сегодня вечером я поднялась на холм и бродила в лунном свете возле Разочарованного Дома. Разочарованный Дом был построен — не до конца, но по меньшей мере частично — тридцать семь лет назад для невесты, которая так и не поселилась в нем. С тех пор он стоит незаконченный, с заколоченными окнами и разбитым сердцем, посещаемый робкими призраками событий, которые должны были произойти, но не произошли. Мне всегда его жаль. Ведь его бедные слепые глаза никогда ничего не видели, и у него нет даже воспоминаний. Эти окна-глаза никогда не сияли ласковым светом, только однажды, давно и ненадолго, за ними слабо заблестел огонь в камине… А ведь это мог бы быть такой славный маленький домик, уютно устроившийся на лесистом холме и собравший вокруг себя компанию маленьких елочек, чтобы они защитили его от ветров. Теплый, дружелюбный домик. И очень добродушный. Совсем не такой, как тот новый, что строит на пересечении соседних деревенских улиц Том Семпл — ужасно раздражительный дом, вздорный, сварливый, с маленькими глазками и острыми локтями.

Странно, какая ярко выраженная личность может быть у дома, даже еще прежде чем в нем кто-то поживет. Однажды, давно, еще в детстве, мы с Тедди отодвинули одну из досок, которыми заколочены окна Разочарованного Дома, влезли внутрь, и развели в камине огонь. Потом мы посидели перед ним и придумали, как будем жить, когда вырастем. Мы собирались провести всю жизнь вдвоем в этом самом доме. Думаю, Тедди совсем забыл об этих детских глупостях. Он часто пишет, и его письма такие обстоятельные, и веселые, и так живо напоминают о нем. И он рассказывает мне все подробности своей жизни, о которых я хочу знать. Но в последнее время, как мне кажется, эти письма стали довольно безличными. Они с тем же успехом могли были бы быть адресованы вовсе не мне, а Илзи.

Бедный маленький Разочарованный Дом. Думаю, он навсегда останется разочарованным».

VII

«1 мая, 19

Снова весна! Молодые тополя в золотистых, воздушный листиках. Громадный, покрытый рябью залив за серебристо-лиловыми песчаными дюнами…

Зима прошла с невероятной быстротой, несмотря на несколько ужасных, мрачных „третьих часов ночи“ и одинокие, наводящие уныние сумерки. Дин скоро вернется домой из Флориды. Но ни Тедди, ни Илзи не приедут домой предстоящим летом. Из-за этого я недавно провела без сна еще одну или две ночи. Илзи собирается на побережье к своей тете, сестре матери; прежде эта тетя никогда о ней не вспоминала. А Тедди получил от нью-йоркского издателя заказ на иллюстрации для серии репортажей о конной полиции на Северо-западных территориях Канады и проведет каникулы на севере, делая зарисовки. Конечно, это большая удача для него, и я ничуть не огорчилась бы… если бы он сам хоть немного огорчился из-за того, что не приедет в Блэр-Уотер. Но он ничуть не огорчен.

Что ж, должно быть, Блэр-Уотер и прежняя жизнь в здешних местах для него уже рассказанная повесть.

Я не отдавала себе отчета в том, как серьезно рассчитывала на присутствие Илзи и Тедди в Блэр-Уотер предстоящим летом. Ведь именно надежда на скорую встречу с ними помогла мне перенести минувшей зимой несколько тяжелых для меня недель. А теперь — стоит лишь мне вспомнить о том, что я ни разу в это лето не услышу „сигнальный“ свист Тедди в роще Надменного Джона, ни разу не встречу его случайно в наших укромных, прекрасных, любимых местах на тропинке и возле ручья, ни разу не обменяюсь с ним волнующим, значительным взглядом в толпе, когда случается что-то имеющее особое значение для нас… жизнь, кажется, вдруг лишается всех красок и превращается во что-то тусклое, выцветшее, состоящее из одних лохмотьев и заплат.

Миссис Кент встретила меня вчера у почты и остановилась, чтобы заговорить. Такое с ней случается очень редко. Она по-прежнему меня ненавидит.

— Думаю, ты слышала, что Тедди не приедет домой этим летом?

— Да, — ответила я коротко.

Перед тем как она отвернулась, я заметила в ее глазах какое-то странное страдальческое торжество — торжество, которое я поняла. Она очень несчастна из-за того, что Тедди не будет дома рядом с ней, но она ликует, что его не будет дома рядом со мной. Похоже, она почти уверена, что ему нет до меня дела.

Что ж, смею думать, она права. И все же весной человек не может оставаться совсем мрачным.

А Эндрю помолвлен! С девушкой, которая вполне устраивает тетю Адди.

— Даже я сама не смогла бы найти для него невесты, которая понравилась бы мне больше, чем его избранница, — сказала она сегодня тете Элизабет — тете Элизабет, но так, чтобы слышала я. Тетя Элизабет была рада, вернее, холодно сказала, что рада. Тетя Лора немного поплакала. Она всегда проливает слезу, когда кто-нибудь, кого она знает, родил ребенка, или умер, или женился, или помолвлен, или приехал, или уехал, или впервые проголосовал. Она не может не испытывать некоторого разочарования: Эндрю был бы таким надежным мужем для меня. В нем нет совершенно ничего взрывного».

Глава 3

I

Сначала никто и не предполагал, что мистер Карпентер серьезно болен. В последние годы он пережил немало приступов ревматизма, укладывавших его в постель на несколько дней. После окончания каждого из таких приступов он снова был в состоянии дохромать до класса, все такой же мрачный, и саркастичный, и еще более острый на язык. По мнению мистера Карпентера, школа в Блэр-Уотер была уже не та, что прежде. В ней, утверждал он, остались лишь одни бесшабашные, бездушные юные ничтожества. Ни один из учеников даже не мог правильно произнести половину самых простых слов.

— Я устал от бесплодных попыток наносить воды решетом, — угрюмо говорил учитель.

Тедди, Илзи, Перри и Эмили покинули школу — те четверо, что прежде вдохновляли остальных учеников своим примером. И возможно, мистер Карпентер немного устал от… всего вместе. Он был не так уж стар, но его здоровье оказалось сильно подорвано в годы буйной юности. Маленькая, робкая, увядшая женщина, которая была его женой, незаметно умерла предыдущей осенью. Мистер Карпентер, казалось, никогда не обращал на нее особого внимания, однако после ее похорон стал быстро «сдавать». Ученики трепетали, страдая от его язвительных речей и участившихся вспышек гнева. Школьные попечители начали огорченно качать головами и поговаривать о необходимости найти нового учителя к следующему учебному году.

Болезнь мистера Карпентера началась с обычного приступа ревматизма. Затем появились признаки сердечной недостаточности. Он упрямо отказывался иметь дело с врачами, но доктор Бернли все же посетил его и после этого визита с мрачным видом загадочно говорил что-то о недостатке «воли к жизни». Тетушка Луиза Драммонд из Дерри-Понд пришла ухаживать за больным. Мистер Карпентер принял ее с покорностью, которая была дурным знаком, словно для него ничто уже не имело значения.

— Делайте, что хотите. Я не против, чтобы она крутилась в доме, если у вас от этого легче на душе. Пусть только ко мне не пристает, а так меня не волнует, чем она занимается. Но я не позволю меня кормить, и не позволю со мной нянчиться, и не позволю менять простыни. Да и волосы у нее отвратительные. Слишком прямые и блестящие. Скажите ей, пусть что-нибудь с ними сделает. И почему ее нос вечно выглядит так, будто у нее насморк?

Эмили забегала каждый вечер, чтобы немного посидеть с ним. Она была единственной, кого старику было приятно видеть. Говорил он мало, но открывал глаза каждые несколько минут, чтобы обменяться с Эмили озорной понимающей улыбкой, словно у обоих вызывала смех какая-то замечательная шутка, прелесть которой могли оценить только они. Тетушка Луиза не знала, как отнестись к этому обмену улыбками, а потому его не одобряла. Она была добросердечной старой девой, с нерастраченным запасом материнских чувств в груди, но никак не могла понять этих веселых, озорных улыбок больного на смертном одре. На ее взгляд, гораздо полезнее для него было бы подумать о своей бессмертной душе. Он ведь принадлежит к церкви, разве не так? А он даже не захотел видеть священника у своей постели! Но Эмили Старр он всегда принимал радушно, когда бы та ни пришла… У тетушки Луизы были кое-какие тайные подозрения насчет упомянутой Эмили Старр. Ведь эта девушка пишет! Да еще изобразила в одном из своих рассказов — точь-в-точь, как живую — одну из двоюродных сестер своей собственной матери! Возможно, и у смертного одра этого старого язычника она всего лишь ищет «материал» для своих новых произведений. Этим, вне всякого сомнения, легко было объяснить ее интерес к учителю. Тетушка Луиза с отвращением и любопытством смотрела на это ужасное юное существо. Ей оставалось лишь надеяться, что сама она не попадет в качестве персонажа ни в один из рассказов Эмили.

Эмили долгое время отказывалась верить, что мистер Карпентер действительно на смертном одре. Он не мог быть так уж тяжело болен. Ведь он не страдал, не жаловался. Конечно же, он поправится, как только придет теплая погода. Она постоянно твердила это, так что в конце концов поверила сама себе. Эмили просто не могла представить жизнь в Блэр-Уотер без мистера Карпентера.

В один из майских вечеров мистеру Карпентеру, казалось, стало гораздо лучше. В его глазах засверкал прежний насмешливый огонек, его голос снова стал звучным, он подшучивал над бедной тетушкой Луизой, которая никогда не понимала его шуток, но выносила их с христианским терпением — ведь больным людям следует потакать. Он рассказал Эмили забавную историю и смеялся вместе с ней так, что эхо гудело под балками низкого потолка маленькой комнаты. Тетушка Луиза лишь качала головой. Было немало такого, о чем бедняжка не имела понятия, но свое скромное дело непрофессионального ухода за больным она знала твердо и видела в этом неожиданном «приливе сил» отнюдь не добрый знак. Как сказали бы шотландцы, больной был fey[5]. Эмили, не имевшая жизненного опыта, не подозревала об этом. Она шла домой, радуясь, что мистер Карпентер поправляется. Скоро он станет совсем здоров, вернется в школу, снова будет грозой для своих учеников. Она увидит, как он, ничего не замечая вокруг и читая какой-нибудь затрепанный томик одного из классиков, шагает по дороге крупным шагом. Она услышит, как он с давним ядовитым юмором критикует ее рукописи. Эмили сияла от радости. Мистер Карпентер был замечательным другом, и она никак не могла позволить себе его потерять.

II

Тетя Элизабет разбудила ее в два часа ночи. За ней послали: мистер Карпентер просил ее прийти.

— Ему… хуже? — спросила Эмили, соскользнув со своей высокой черной кровати с резными столбиками.

— Он умирает, — сказала тетя Элизабет отрывисто. — Доктор Бернли говорит, что он не доживет до утра.

Выражение лица Эмили тронуло тетю Элизабет.

— Разве так не лучше для него самого, Эмили? — сказала она с необычной мягкостью. — Он стар и устал от жизни. Его жена умерла. Попечители не сохранят за ним должность учителя на следующий год. Его старость была бы очень одинокой. Смерть — его лучший друг.

— Я думаю о себе, — сдавленно ответила Эмили.

В темноте красивой весенней ночи она подошла к дому мистера Карпентера. Тетушка Луиза плакала, но Эмили нет. Мистер Карпентер открыл глаза и улыбнулся ей все той же озорной улыбкой.

— Никаких слез, — пробормотал он. — Я запрещаю плакать у моего смертного ложа. Пусть Луиза Драммонд плачет за дверью, в кухне. Если хочет, может отрабатывать свое жалованье таким способом. Ничего другого для меня она сделать не в состоянии.

— А могу ли я что-нибудь сделать? — спросила Эмили.

— Просто посиди здесь, чтобы я мог тебя видеть, пока не умру, вот и все. Человеку неприятно умирать… одному. Мысль о том, чтобы умереть в одиночестве, никогда не казалась мне привлекательной. Много ли старых куниц там в кухне ждет моей смерти?

— Там только тетушка Луиза и тетя Элизабет, — сказала Эмили, не сумев подавить улыбку.

— Не обращай внимания на то, что я мало говорю. Я говорил… всю жизнь. Теперь покончил с этим. Дыхания… не осталось. Но если стану думать о чем-нибудь… то мне будет приятно, что ты здесь.

Мистер Карпентер закрыл глаза и погрузился в молчание. Эмили сидела тихо, ее голова была мягким пятном темноты в белеющем квадрате окна, за которым занимался рассвет. Призрачные руки порывистого ветра играли с ее волосами. Через открытое окно в комнату с клумбы прокрался аромат июньских лилий, сладкий, навязчивый запах… слаще нежной музыки, как все забытые ароматы давних, невыразимо дорогих лет. Вдали две красивые, стройные ели одинаковой высоты чернели на фоне неба, залитого серебристым светом зари, словно два шпиля готического собора, выступающего из полосы тумана. Прямо между ними висел бледный серп месяца, готовый вот-вот исчезнуть в свете дня — такой же красивый, как тот месяц, который медленно появляется на вечернем небе… Красота природы несла Эмили утешение и поддерживала ее в напряженные часы этого необычного бдения. Что бы ни уходило из этого мира, что бы ни приходило в него — такая красота вечна.

Иногда заходила тетушка Луиза и смотрела на старика. Мистер Карпентер, казалось, не замечал ее, но каждый раз, как только она выходила за дверь, открывал глаза и подмигивал Эмили. И Эмили каждый раз обнаруживала, что подмигивает в ответ — отчасти к своему собственному ужасу, все же она была наполовину Марри, так что ее несколько шокировали эти подмигивания у смертного одра. А что сказала бы тетя Элизабет?!

— Славная ты девчонка, — пробормотал мистер Карпентер, когда они во второй раз подмигнули друг другу. — Рад… что ты здесь.

В три часа ночи он стал довольно беспокоен. Снова вошла тетушка Луиза.

— Понимаешь, он не может умереть до отлива, — объяснила она Эмили внушительным шепотом.

— Убирайтесь отсюда! Черт бы вас побрал с вашими дурацкими суевериями! — сказал мистер Карпентер громко и отчетливо. — Я умру, когда буду готов, и никакой отлив тут ни при чем!

Пришедшая в ужас тетушка Луиза попыталась оправдать его перед Эмили, заявив, что он, должно быть, бредит, и выскользнула из комнаты.

— Извини за грубые выражения, — сказал мистер Карпентер. — Но мне надо было как-то выгнать ее отсюда. Я не в силах терпеть эту старуху… поблизости… чтобы она наблюдала, как я умираю. Не собираюсь обеспечивать ее… славной темой для баек… на всю ее… оставшуюся жизнь. Ужасный… знак… И все же… она добрая душа. Такая добрая… что наводит на меня скуку. Совершенно безгрешная. Почему-то… хочется… чтобы был легкий привкус… порока… в каждой личности. Это… та щепотка… соли… которая помогает лучше почувствовать… вкус и аромат.

Он умолк, а затем добавил, очень серьезно:

— Беда в том… что Повар… в большинстве случаев… добавляет этой соли… слишком много. Неопытный Повар… Поумнеет потом… Через несколько вечностей.

Эмили подумала, что теперь это действительно бред, но мистер Карпентер неожиданно улыбнулся ей.

— Рад, что ты здесь… дружок. Ты не против побыть… здесь… нет?

— Нет, — сказала Эмили.

— Когда Марри говорит… нет… она говорит то, что думает.

После еще одной паузы мистер Карпентер снова заговорил — на этот раз он обращался скорее к самому себе, чем к кому-то другому.

— Уйти… уйти за рассвет. Мимо утренней звезды. Раньше думал, мне будет страшно. Не страшно. Забавно… Подумай, как много я скоро узнаю… всего через несколько минут, Эмили. Стану мудрее, чем любой из живущих на земле. Всегда хотел все знать… знать. Никогда не любил догадок… Жизнь… уже не вызывает у меня любопытства. А вот смерть — да… Я узнаю правду, Эмили… всего еще лишь несколько минут… и я буду знать… правду. Больше уже никаких догадок. А если… она то, что я думаю… то я снова… буду молод. Тебе не понять, что… это значит. Ты… ты молода… и не имеешь… ни малейшего понятия… что это значит… быть молодым… вновь.

Несколько мгновений слышалось лишь невнятное бормотание, затем его голос снова зазвучал отчетливо.

— Эмили, обещай мне… что ты никогда не будешь писать… чтобы угодить кому-то… кроме тебя самой.

Эмили на миг заколебалась. Что именно означало такое обещание?

— Обещай, — прошептал мистер Карпентер настойчиво.

Эмили пообещала.

— Вот и хорошо, — сказал мистер Карпентер со вздохом облегчения. — Сдержи слово… и все у тебя… будет хорошо. Бесполезно пытаться угодить каждому. Бесполезно пытаться угодить… критикам. Живи по своему разумению. Не позволяй… тем, кто с завываниями призывает к реализму… сбивать тебя с пути. Помни… сосновые леса так же чертовски реальны как… свинарники… но бродить по ним куда приятнее. Ты добьешься успеха… когда-нибудь… в тебе есть корень… сущего. И не… говори миру… всего. В этом беда… нашей… литературы. Она теряет очарование тайны… и сдержанность… Что-то еще я хотел тебе сказать… предостеречь… не могу… вспомнить…

— Не пытайтесь, — сказала Эмили мягко. — Не утомляйте себя.

— Я не… утомлен. Чувствую, что покончил… с усталостью. Я умираю… я неудачник… беден как церковная мышь. Но все же, Эмили… и в моей жизни было… чертовски интересное время.

Мистер Карпентер закрыл глаза. Он был так похож на покойника, что Эмили невольно сделала испуганный жест. Мистер Карпентер поднял бледную руку.

— Нет… не зови ее. Не зови сюда снова эту плачущую особу. Мне нужна только ты, маленькая Эмили из Молодого Месяца. Умная маленькая девочка, Эмили. Что это… я хотел ей сказать?

Несколько мгновений спустя он открыл глаза и сказал громко и отчетливо:

— Открой дверь… открой дверь. Нельзя заставлять смерть ждать.

Эмили подбежала к двери и широко распахнула ее. В комнату ворвался налетевший с серого моря могучий ветер. Из кухни вбежала тетушка Луиза.

— Отлив… он уходит вместе с ним… он ушел.

Не совсем. Когда Эмили склонилась над старым учителем, проницательные темные глаза под лохматыми бровями открылись в последний раз. Мистер Карпентер попытался подмигнуть, но не сумел.

— Я… вспомнил, — прошептал он. — Остерегайся… подчеркиваний.

Последовал ли за этими словами легкий озорной смех? Тетушка Луиза неизменно уверяла, что да. Старый грешник мистер Карпентер умер со смехом… и последние его слова были о каких-то итальянцах[6]. Разумеется, бедняга говорил в бреду. Но тетушка Луиза всегда считала, что он закончил свои дни крайне неприлично, и благодарила Бога за то, что в своей жизни редко сталкивалась с такими умирающими.

III

Эмили, ничего не видя перед собой, добрела до дома и оплакала старого друга в своей любимой комнате, где всегда предавалась мечтам. Мужественная старая душа! Уйти во мрак — или в солнечный свет? — со смехом и шуткой. Каковы бы ни были недостатки старого мистера Карпентера, его никогда нельзя было назвать трусом. Она знала, что теперь, когда он ушел, в ее мире будет холоднее. Ей казалось, что с той минуты, когда она в темноте покинула Молодой Месяц, прошла не одна ночь, а много лет. Какое-то внутреннее чувство говорило ей, что она расстается со своей прежней жизнью. Смерть мистера Карпентера не внесла никаких внешних перемен в ее существование. Тем не менее той ночи предстояло оказаться одной из вех, оглядываясь на которые, Эмили могла сказать: «После этого события все стало иным».

Всю жизнь она взрослела вот так — рывками. Долгие месяцы и годы все шло тихо и без перемен, а затем приходило неожиданное осознание того, что она вышла из-под «низких сводов прошлого»[7] и очутилась в каком-то «новом храме» души, гораздо более просторном, чем все те, через которые прошла прежде… Хотя каждый раз этот переход вызывал в первое время ощущение потери и холодок в сердце.

Глава 4

I

Год после смерти мистера Карпентера прошел для Эмили спокойно — тихо, приятно, и, пожалуй (хотя она и пыталась подавить эту мысль), немного однообразно. Не было Илзи, не было Тедди, не было мистера Карпентера. Перри появлялся лишь изредка. Но разумеется, летом приезжал Дин. Девушка, с которой дружил Дин Прист, не могла чувствовать себя совсем одинокой. Они всегда были такими добрыми друзьями — с того давнего дня, когда она сорвалась с обрыва и повисла на утесе скалистого берега залива Молверн, а Дин ее спас. И не имело никакого значения ни то, что он слегка хромал, ни то, что одно плечо у него было выше другого, ни даже то, что мечтательный блеск зеленых глаз иногда придавал его лицу жутковатое выражение. В целом, не было на свете никого, кто нравился бы Эмили так, как нравился Дин. Думая об этом, она всегда мысленно подчеркивала слово «нравится». Все же существовали кое-какие смысловые оттенки, о которых мистер Карпентер понятия не имел.

Тетя Элизабет неизменно относилась к Дину неодобрительно. Впрочем, она никогда не питала особой любви ни к одному из Пристов.

Судя по всему, имела место некая природная несовместимость характеров, которой Марри и Присты никогда не могли преодолеть, даже несмотря на браки, изредка заключавшиеся между членами этих двух кланов.

— Присты! Да уж! — обычно говорила тетя Элизабет с презрением в голосе и одним взмахом руки — тонкой и некрасивой, как у всех Марри — отводила всему клану Пристов место среди никчемных и ненужных существ. — Присты! Да уж!

— Марри это Марри, а Прист это Прист, и вместе им не сойтись, — с дерзким озорством перефразировала Киплинга[8] Эмили, когда Дин однажды с притворным отчаянием спросил, почему ни одна из ее теток его не любит.

— Твоя двоюродная бабушка Нэнси открыто говорит, что терпеть меня не может, — отвечал он со странной легкой улыбкой, которая порой делала его похожим на развеселившегося гнома. — А леди Лора и Элизабет обращаются ко мне с холодной вежливостью, которую Марри приберегают для своих самых дорогих врагов. И кажется, я знаю почему.

Эмили вспыхнула. У нее тоже начинали появляться некоторые подозрения насчет причины, по которой вежливость, с которой тетя Элизабет и тетя Лора обращались к Дину, стала даже еще более ледяной, чем прежде. Эти подозрения были неприятны; Эмили яростно гнала их от себя, всякий раз когда они приходили. Но подозрения не желали удалиться и продолжали скулить где-то поблизости, напоминая о себе. Дин, как всё и все остальные, казалось, изменился за одну ночь. И что означала… что подразумевала эта перемена? Эмили отказывалась отвечать самой себе на этот вопрос. Единственный ответ, который напрашивался сам собой, был слишком нелеп. И слишком неприятен.

Неужели Дин Прист превращался из друга в поклонника? Вздор. Сущий вздор. Отвратительный вздор. Ведь Дин не был нужен ей в качестве поклонника, но безумно нужен в качестве друга. Она не могла позволить себе потерять его дружбу, такую чудесную, восхитительную, вдохновляющую. Ну почему на свете случаются такие чудовищные вещи? Каждый раз, доходя в своих несвязных размышлениях до этого вопроса, Эмили останавливалась в ужасе: неужели она почти готова признать, что «чудовищная вещь» уже произошла или происходит?

Так что, в определенном смысле, для нее стала почти облегчением новость, о которой Дин небрежно сообщил ей в один из ноябрьских вечеров:

— Думаю, мне пора в мое ежегодное путешествие.

— Куда вы отправитесь в этом году? — спросила Эмили.

— В Японию. Никогда там не был. Мне не очень хочется уезжать сейчас. Но какой смысл оставаться? Ты хочешь беседовать со мной всю зиму в гостиной в присутствии твоих теток?

— Нет, — сказала Эмили, смеясь и одновременно содрогаясь от ужаса. Она вспомнила один ненастный осенний вечер с ливнем и бешено воющим ветром, когда гулять в саду было невозможно, так что ей и Дину пришлось оставаться в гостиной, где за столом сидели тетя Элизабет и тетя Лора — одна вязала на спицах, другая крючком. Это было ужасно. Но почему? Почему в присутствии теток невозможно было дать волю мыслям и чувствам и беседовать так же свободно и доверительно, как наедине, во время прогулок в саду? Потому ли, что обычно Эмили с Дином говорили о многом таком, чего тетя Элизабет не могла понять и к чему, по этой причине, относилась неодобрительно? Возможно. Но какова бы ни была причина, настоящего разговора не получилось, и Дин мог с тем же успехом находиться в тот вечер на другом конце света.

— Так что я вполне могу уехать, — сказал Дин, ожидая, что эта утонченная, высокая, стройная девушка скажет здесь, в старом саду, что ей будет его ужасно не хватать. Она говорила это каждый год перед его осенним отъездом, но на этот раз не сказала. Она чувствовала, что у нее не хватает на это смелости.

И опять же… почему?

Дин смотрел на нее, и в его глазах, которым он по своему желанию мог придать нежное, печальное или страстное выражение, были теперь и нежность, и печаль, и страсть. Он должен услышать, как она скажет, что ей будет его не хватать. Ведь настоящей причиной его отъезда в эту зиму было именно желание заставить ее осознать, как сильно ей будет не хватать его.

Заставить ее почувствовать, что она не может жить без него.

— Тебе будет не хватать меня, Эмили?

— Разумеется, — отвечала Эмили беспечно, слишком беспечно, хотя в прежние годы говорила на эту тему очень искренне и серьезно. Такая перемена не вызвала у Дина сожалений. Однако он не мог догадаться, что именно скрывается за этой беспечностью. Возможно, Эмили почувствовала, заподозрила то, что он годами пытался скрывать и подавлять как ужасное безумие. И что же? О чем свидетельствовала эта беспечность, которой не было прежде? Может быть, Эмили не хотела, чтобы признание в том, что ей будет его не хватать, прозвучало слишком подчеркнуто? Или это было всего лишь инстинктивное желание женщины уклониться от разговора на тему, вызывающую слишком много чувств?

— Здесь будет совершенно ужасно этой зимой без вас, без Тедди, без Илзи. Так что единственный выход для меня — постараться не думать об этом, — продолжила Эмили. — Прошлой зимой было тяжело. А в эту зиму, мне почему-то кажется, будет еще хуже. Но у меня будет моя работа.

— Ах да, твоя работа, — небрежно согласился Дин снисходительным, немного насмешливым тоном. Только таким тоном он в последнее время говорил о ее «работе» — словно его очень забавляло то, что она называет свою милую, пустую писанину «работой». Что ж, очаровательному ребенку следует потакать! Он не мог бы выразить эту мысль более ясно даже словами. Каждый такой его намек был для чувствительной души Эмили как удар кнута. И сразу же ее работа и честолюбивые мечты становились, по меньшей мере на миг, такими ребяческими и неважными, какими считал их он. Она не могла придерживаться собственных убеждений, если они противоречили его убеждениям. Он, должно быть, знает. Он так умен, так хорошо образован. Он должен знать. И это было самое ужасное. Она не могла игнорировать его мнение. В глубине души Эмили чувствовала, что не сможет до конца поверить в себя, пока Дин не признает ее способность создать значительное произведение. А если он никогда этого не признает…

— Куда бы я ни поехал, я унесу с собой твой образ, Звезда, — продолжил Дин. Он издавна называл ее так и, по его словам, это не был просто каламбур, основанный на ее фамилии[9]: она действительно напоминала ему звезду. — Я буду видеть тебя — как ты сидишь в эркере своей комнаты, возле окна, и плетешь милое кружево своих фантазий — как ты расхаживаешь взад и вперед по этому старому саду, как бредешь по Завтрашней Дороге, как вглядываешься в морскую даль. Когда бы мне ни вспомнился какой-нибудь из очаровательных уголков Блэр-Уотер, я увижу в нем тебя. В конце концов, вся красота мира — лишь фон для красивой женщины.

«Милое кружево ее фантазий…» — ах, вот оно снова! После этих слов Эмили уже ничего не слышала. Она даже не поняла, что он считает ее красивой женщиной.

— Вы думаете, Дин, что все мои стихи и рассказы лишь «кружево фантазий»? — спросила она сдавленно.

Дин изобразил удивление — весьма успешно.

— А что же еще, Звезда? Чем ты сама их считаешь? Я очень рад, что ты можешь развлечь себя сочинительством. Это замечательно — иметь такого рода маленькое увлечение. А если вдобавок оно позволит тебе заработать несколько звонких монет… Что ж, в нашем мире это тоже совсем неплохо. Но я очень не хотел бы, чтобы ты мечтала стать второй Бронте или Остин[10], а потом очнулась от грез и обнаружила, что напрасно потратила годы юности на пустые мечты.

— Я не воображаю себя Бронте или Остин, — сказала Эмили. — Но вы не говорили так раньше, Дин. Прежде вы думали, что когда-нибудь я смогу создать что-нибудь стоящее.

— Зачем же нам портить красивые грезы ребенка? — сказал Дин. — Но глупо брать с собой во взрослую жизнь ребяческие мечты. Лучше прямо смотреть в лицо фактам. Ты пишешь очаровательные в своем роде вещи, Эмили. Довольствуйся этим и не трать зря лучшие годы, тоскуя о невозможном или прилагая усилия к тому, чтобы достичь высот, которые для тебя недостижимы.

II

Дин не смотрел на Эмили. Он стоял, опершись о старые солнечные часы, и мрачно смотрел вниз на них с видом человека, который заставляет себя говорить неприятные вещи, поскольку считает это своим долгом.

— Я не буду бумагомарательницей, сочиняющей миленькие историйки! — воскликнула Эмили мятежно. Он взглянул ей в лицо. Она была такой же высокой, как он, даже чуточку выше, хотя он ни за что не согласился бы признать это.

— Ты хороша как есть, и тебе ни к чему быть кем-то еще, — сказал он негромко и проникновенно. — Такой женщины, как ты, Молодой Месяц еще никогда не видел. Своими глазами, своей улыбкой ты способна достичь гораздо большего, чем своим пером.

— Вы говорите совсем как бабушка Нэнси, — сказала Эмили жестоко и презрительно.

Но разве в его словах, обращенных к ней, не было жестокости и презрения? В третьем часу ночи она лежала в постели с широко раскрытыми, полными страдания глазами, и до самого утра была твердо убеждена в том, что ее ожидают два неотвратимых несчастья. Первое заключалось в том, что она никогда не создаст своим пером ничего действительно стоящего. Второе — в том, что ее дружбе с Дином скоро придет конец. Ведь она могла предложить ему только дружбу, а этого ему было мало. Значит, придется причинить ему боль. Но… ох, как сможет она причинить боль Дину, к которому жизнь и так оказалась слишком жестока? Эмили без всяких сомнений сказала решительное «нет» Эндрю Марри и со смехом отказала Перри Миллеру. Но с Дином все было иначе.

В темноте Эмили села в постели и застонала. Ее отчаяние в ту минуту было подлинным и мучительным, хотя тридцать лет спустя, вспоминая об этом, она, возможно, очень удивлялась: и о чем, скажите на милость, она тогда стонала?

— Как я хотела бы, чтобы на свете вообще не было ни влюбленных, ни любви! — воскликнула она с горячностью и при этом искренне верила, что высказывает свое истинное желание.

III

При дневном свете Эмили, как это всегда бывает с людьми, нашла свое положение вовсе не столь трагическим и невыносимым, каким оно представлялось в темноте. Чек на неплохую сумму и приложенное к нему доброжелательное письмо, полное похвал, в значительной степени восстановили ее самоуважение и честолюбие. К тому же, вполне возможно, ей просто показалось, что в словах Дина и во взглядах, которые он бросал на нее, был какой-то тайный смысл. Нет, она не будет дурочкой, воображающей, будто всякий мужчина, будь то юноша или старик, которому приятно беседовать с ней или даже делать ей комплименты в саду, залитом лунным светом, непременно влюблен в нее. Дин по возрасту ей в отцы годится!

Спокойное, без всяких сантиментов прощание Дина с ней перед отъездом еще больше укрепило ее уверенность в том, что бояться нечего, и позволило ей скучать по нему без всяких сомнений в душе. А скучала она по нему ужасно. Дождь над осенними полями был в тот год очень тоскливым, так же как и серые призрачные туманы, медленно наползающие на берег с залива. Эмили обрадовалась, когда наконец выпал снег и все вокруг заискрилось и засверкало белизной. Она была очень занята, подолгу писала и так часто засиживалась за столом допоздна, что тетя Лора начала тревожиться за ее здоровье, а тетя Элизабет один или два раза недовольным тоном упомянула о подорожании минерального масла. Но так как Эмили сама платила за то масло, которое жгла в своей лампе, эти намеки на нее никак не подействовали. Она была решительно настроена заработать столько денег, чтобы суметь возвратить дяде Уоллесу и тете Рут те суммы, которые они потратили на нее за время ее учебы в школе. Тетя Элизабет находила это весьма похвальным намерением. Марри всегда были людьми независимыми. Как часто говаривали члены клана, даже во время всемирного потопа у Марри был отдельный ковчег. Общие ковчеги — это уж никак не для них.

Конечно, по-прежнему из журналов приходило много писем с отказами. Кузен Джимми приносил их домой с почты онемевший от негодования. Но количество принятых рассказов постоянно росло. Каждый новый журнал, в который удавалось пробиться, означал еще один шаг вверх по «альпийской тропе». Эмили понимала, что постепенно овладевает мастерством писателя. Даже «любовные разговоры», которые вызывали столько трудностей в давние дни, теперь получались легко и просто. Не глаза ли Тедди Кента помогли ей овладеть этим искусством? Если бы у Эмили было время размышлять и грустить, она, возможно, чувствовала бы себя очень одинокой. Хотя все же бывали часы, когда на душе становилось тоскливо… Как, например, тогда, когда пришло письмо от Илзи, в котором она рассказывала о веселых монреальских развлечениях, о своих успехах в Школе драматического мастерства и о красивых новых платьях. В долгие сумерки, когда Эмили с содроганием смотрела из окон старого фермерского дома на белые, холодные, пустынные заснеженные поля на холмах и думала о том, какими неприступными и трагичными выглядят стоящие в отдалении Три Принцессы, она теряла веру в свою звезду. Ей хотелось лета, полей с ромашками, морей — туманных под лучами восходящей луны или пурпурных на закате, дружеского общения, Тедди. В такие мгновения она всегда знала, что ей нужен Тедди.

Тедди, казалось, был невероятно далеко. Они по-прежнему исправно писали друг другу, но переписка была уже не та, что прежде. Начиная с осени письма Тедди неожиданно стали немного более сухими и официальными. При этом первом намеке на охлаждение в отношениях письма Эмили тоже стали значительно холоднее.

IV

Зато она переживали и другие часы — часы восторга и внутреннего озарения, которые делали прекрасным прошлое и будущее, часы, когда она ощущала в себе неиссякаемые творческие силы, подобные неугасимому пламени, редкие, великие мгновения, когда она чувствовала себя богоподобной, совершенно счастливой и лишенной любых желаний. А еще всегда рядом был ее собственный мир, мир мечты, куда она могла убежать от однообразия и одиночества, чтобы вкусить необычное, сладкое, безоблачное счастье. Иногда воображение помогало ей ускользнуть назад, в детство и пережить там восхитительные приключения, о которых она постеснялась бы рассказать реальному взрослому миру.

Ей нравилось много бродить в одиночестве, особенно в сумерки или при лунном свете, наедине со звездами и деревьями, лучшими из всех возможных спутников.

— Я не могу спокойно сидеть в четырех стенах, когда за окном лунная ночь. Я должна встать и выйти из дома, — пыталась она объяснить тете Элизабет, не одобрявшей этих поздних прогулок. Тетю Элизабет все еще тяготило сознание того, что мать Эмили убежала из дома. Да и вообще, бродить в темноте — это так странно. Ни одна другая девушка в Блэр-Уотер не бродила в темноте.

Как хороши были прогулки по холмам в сумерки, когда всходили звезды — одна за другой, образуя громадные созвездия, чудесные образы из мифов и легенд! И восходы луны в морозные вечера, восходы, такие красивые, что от их красоты Эмили было больно, и шпили островерхих елей на фоне пламенных закатов, и еловые рощи, темные и таинственные… И как приятно было расхаживать взад и вперед по Завтрашней Дороге! Не по июньской Завтрашней Дороге в легкой дымке цветов и нежной молоденькой зелени, не по октябрьской Завтрашней Дороге в великолепии пурпура и золота, а по Завтрашней Дороге снежных, неподвижных зимних сумерек, по белой, таинственной и молчаливой тропе, где все вокруг было полно волшебства. Эмили любила Завтрашнюю Дорогу больше всех других дорогих ее сердцу мест. Духовное наслаждение, которое приносили эти прогулки наедине с мечтами, никогда не вызывало пресыщения, его холодное очарование никогда не наводило скуку.

Если бы только рядом был друг, с которым можно поговорить! В одну из морозных ночей Эмили проснулась и обнаружила, что ее лицо залито слезами, а спускающаяся к горизонту яркая голубоватая луна холодно смотрит на нее сквозь покрытые ледяными узорами окна. Эмили приснилось, что из рощи Надменного Джона до нее донесся знакомый свист Тедди: три милые, давние птичьи нотки, условный сигнал их детских лет, и она с радостью побежала к роще через сад. Побежала, но не смогла найти Тедди.

— Эмили Старр! — страстно сказала она сама себе. — Чтобы я никогда больше не видела, что ты плачешь из-за какого-то сна!

Глава 5

I

Всего лишь три события разнообразили в тот год спокойное течение жизни Эмили. Осенью у нее был роман, как выразилась в своей викторианской манере тетя Лора. Достопочтенный Джеймс Уоллес, новый, исполненный самых благих намерений, женоподобный молодой священник из Дерри-Понд начал под разными предлогами довольно часто посещать дом пастора в Блэр-Уотер, а возвращаясь от пастора, неизменно заезжал в Молодой Месяц. И вскоре обывателям в Блэр-Уотер и Дерри-Понд стало известно, что за Эмили Старр ухаживает священник. Слухи распространились широко и быстро. При этом все считали само собой разумеющимся, что Эмили с радостью примет его предложение. Еще бы! Священник! Хотя многие, говоря об этом, с сомнением качали головой. Из нее никак не получится подходящая жена для священника! Ни за что на свете! Но так уж всегда бывает. Священник чаще всего выбирает в жены именно ту девушку, на которой ему никак не следовало жениться.

В Молодом Месяце мнения разделились. Тетя Лора, открыто признававшаяся в беспричинной антипатии к мистеру Уоллесу, очень надеялась, что Эмили «не примет предложение». Тетя Элизабет — втайне — тоже была не в восторге от жениха, но у нее захватывало дух от перспективы иметь зятем священника. К тому же это был бы такой надежный и безопасный возлюбленный. Священнику никогда не придет в голову убежать с невестой. Тетя Элизабет считала, что Эмили сможет считать себя очень везучей девушкой, если ей удастся его «заполучить».

Когда, как ни прискорбно, стало ясно, что визиты мистера Уоллеса в Молодой Месяц прекратились окончательно, тетя Элизабет мрачно спросила Эмили о причинах этого и пришла в ужас, услышав, что неблагодарная, дерзкая девчонка отказала мистеру Уоллесу.

— Почему? — ледяным тоном потребовала ответа негодующая тетя Элизабет.

— Из-за его ушей, тетя Элизабет, из-за его ушей, — отвечала Эмили легкомысленно. — Я никак не могла пойти на такой риск. А вдруг мои дети унаследовали бы такие уши?

Неделикатность ее ответа потрясла тетю Элизабет. Вероятно, для этого Эмили и привела именно такую причину. Она знала, что тетя Элизабет впредь будет избегать этой темы.

А достопочтенный Джеймс Уоллес решил, что «его долг» отправиться следующей весной на Запад. И на этом все кончилось.

II

А потом имела место досадная история с любительским спектаклем в Шрузбури. Постановка была описана в самом язвительном и оскорбительном тоне в одной из шарлоттаунских газет. Жители Шрузбури возлагали вину за это на Эмили Берд Старр. Кто еще, вопрошали они, способен писать с таким дьявольским остроумием и сарказмом? Всем было известно, что Эмили Берд Старр так и не простила жителей Шрузбури за то, что они поверили россказням о событиях, произошедших в одну снежную ночь в старом доме Джона Шоу[11]. Вероятно, она выбрала такой способ расквитаться со шрузбурцами. И разве это не в духе Марри? Носить в душе годами тайную обиду, пока не подвернется удобный случай отомстить. Напрасно Эмили протестовала, заявляя о своей невиновности. Выяснить, кто написал ту заметку, так и не удалось, и авторство продолжали приписывать Эмили до конца ее дней.

Но в одном отношении произошедшее оказалось ей на руку. Ее стали приглашать на все без исключения светские мероприятия в Шрузбури. Люди боялись, как бы она, обидевшись на то, что о ней забыли, «не расписала их потом в газетах». Эмили не могла поспеть везде, ведь Шрузбури был в семи милях от Блэр-Уотер. Однако она посетила обед с танцами у миссис Никл и потом целых шесть недель пребывала в полной уверенности, что это событие изменило ход всего ее существования.

В тот вечер «Эмили в зеркале» выглядела великолепно. На ней было платье, о котором она мечтала несколько лет и на которое — к ужасу ее теток — потратила все, что получила за один из своих рассказов. Переливчатый шелк — голубой при одном освещении, серебристый при другом — и дымка кружев. Она вспомнила, как Тедди однажды сказал, что, когда у нее будет такое платье, он изобразит ее в нем в образе Девы льдов[12].

За столом ее соседом справа был мужчина, произносивший на протяжении всего обеда «шутливые спичи», от которых у нее возникло лишь желание догадаться, для чего добрый Бог вообще отправляет подобных людей в наш мир.

Но ее сосед слева! Говорил он мало, зато как смотрел! Эмили нашла, что мужчина, чьи глаза говорят больше, чем уста, очень привлекателен. Но он все же сказал ей, что в своем шелковом платье она выглядит «как луч луны в голубую летнюю ночь». Думаю, именно эта фраза «прикончила» Эмили — «прострелила ее прямо в сердце», как несчастного маленького утенка в детском стишке. Она была беспомощна перед очарованием удачно составленной фразы. Так что, прежде чем вечер завершился, Эмили впервые в жизни влюбилась. Это была наибезумнейшая и наиромантичнейшая любовь — «любовь, о которой мечтают поэты», как написала она в своем дневнике. Молодой человек (имя у него было тоже очень красивое и романтичное) Эймер Винсент также безумно влюбился в нее, как она в него. Он посещал Молодой Месяц буквально каждый день. И как красиво он ухаживал за своей избранницей! Его манера обращаться к ней «дорогая леди» совершенно заворожила Эмили. После того как он, с восхищением глядя на ее руки, заметил, что «красивая рука всегда была одним из главных достоинств красивой женщины», Эмили, вернувшись вечером к себе в комнату, поцеловала свои пальцы — так как их ласкали его глаза. А после того как он восторженно назвал ее «существом, сотканным из тумана и пламени», она весь вечер «туманилась и пламенела», бродя в сумерках по Молодому Месяцу, пока тетя Элизабет невзначай не «погасила» ее, попросив зажарить пончики для кузена Джимми… Когда Эймер Винсент сказал ей, что она «как опал — сердце из огня и пурпура под молочно-белой оболочкой», она задумалась: неужели вся жизнь будет чередой таких восторгов?

«И как это я когда-то могла воображать, будто влюблена в Тедди Кента!» — качала она головой, удивляясь себе самой.

Она забросила свою литературную деятельность и попросила у тети Элизабет разрешения использовать в качестве сундука для приданого старый синий ящик, стоявший на чердаке. Тетя Элизабет любезно согласилась. Происхождение нового поклонника было подробно изучено и найдено безупречным. Хорошая семья, хорошее общественное положение, хорошая профессия. Все предзнаменования были благоприятными.

III

А затем случилась нечто поистине ужасное.

Эмили разлюбила — так же внезапно, как влюбилась. Один день она была влюблена, а на следующий уже нет. Вот и все.

Эмили была поражена ужасом. Она не могла этому поверить. Она пыталась притвориться, что по-прежнему околдована, пыталась трепетать, и мечтать, и краснеть. Но не было никакого трепета, никакого румянца. Ее темноглазый возлюбленный — и как это она никогда не замечала прежде, что глаза у него точь-в-точь как у коровы? — наводил на нее скуку. Да-да, ужасную скуку. Однажды вечером она зевнула прямо посреди одной из его изысканных фраз. У него просто не было за душой ничего кроме изысканных фраз. И к этому нечего было добавить.

Ей было так стыдно, что она почти захворала. Жители Блэр-Уотер предполагали, что это он бросил бедняжку и жалели ее. Тетки, знавшие, что все было как раз наоборот, досадовали и осуждали Эмили.

— Непостоянна… непостоянна… как все Старры, — с горечью повторяла тетя Элизабет.

У Эмили не хватало духу оправдываться. Она считала, что заслуживает упреков и осуждения. Возможно, она действительно была непостоянной. Да, скорее всего, тетя Элизабет права. Как могло такое великолепное пламя угаснуть так быстро, оставив лишь жалкую кучку золы? А ведь ни искры не осталось. Даже никаких романтических воспоминаний. Эмили с яростью вычеркнула из своего дневника фразу «любовь, о которой мечтают поэты».

Долгое время после этой истории она была по-настоящему несчастна. Неужели она совершенно неспособна на глубокие чувства? Неужели она такое поверхностное существо, что в случае с ней даже любовь — семена, падающие на каменистую почву, о которых говорится в бессмертной притче?[13] Она знала, что у других девушек бывают такие глупые, бурные, непродолжительные романы, но никогда не предполагала, что такой будет у нее, что такой может быть у нее. Увлечься вот так — красивым лицом, сладкозвучным голосом, большими темными глазами и умением красиво говорить! Короче, Эмили чувствовала, что поставила себя в наиглупейшее положение, а такого гордость Марри вынести не может.

И — что еще хуже — через полгода этот молодой человек женился на какой-то шрузбурской девушке. Не то чтобы для Эмили имело какое-то значение, на ком он женился или как быстро. Но все свидетельствовало о том, что его романтический пыл был тоже лишь поверхностным — отчего их глупый роман стал казаться еще более унизительным. Эндрю тоже утешился очень быстро. И Перри Миллер не зачах от горя. И Тедди забыл ее. Неужели она действительно неспособна внушить мужчине глубокую и неизменную страсть? Правда, был Дин. Но даже Дин спокойно уезжал каждую зиму, позволяя новым поклонникам завоевывать ее сердце.

— Неужели я действительно поверхностное существо? — спрашивала себя бедная Эмили с глубоким горьким чувством.

Она снова, с тайной радостью в душе, взялась за перо. Однако довольно долго любовные сюжеты в ее рассказах имели изрядный привкус цинизма и мизантропии.

Глава 6

I

Во время летних каникул домой на короткое время приехали Тедди Кент и Илзи Бернли. За творческие успехи Тедди получил стипендию, что означало два года учебы в Париже, и через две недели ему предстояло отплыть в Европу. Он кратко сообщил эту новость Эмили в одном из своих писем, и она поздравила его, как могла бы поздравить сестра или друг. Ни в его, ни в ее письме не было упоминания ни о золоте радуги, ни о Веге из созвездия Лиры. Однако Эмили нетерпеливо ждала его приезда — ждала с печальной, робкой надеждой, которой нельзя было заглушить. Быть может… смела ли она надеяться на это?., когда они снова встретятся лицом к лицу в знакомых с детства лесах, где так часто гуляли вместе, эта холодность, которая возникла таким необъяснимым образом между ними, исчезнет, как исчезает морской туман, когда над заливом встает солнце. Без сомнения, у Тедди, как и у нее, были свои псевдолюбовные истории. Но когда он приедет, когда они посмотрят в глаза друг другу, когда она услышит его сигнальный свист в роще Надменного Джона…

Но она так и не услышала этот свист… Вечером того дня, когда, как ей было известно, Тедди ожидали дома, она в своем новом платье из зеленовато-голубого шифона прогуливалась в саду среди парчовых ночных бабочек и внимательно прислушивалась. Зов каждой малиновки заставлял кровь жарко приливать к щекам, а сердце отчаянно биться. Потом из росистого сумрака вышла тетя Лора.

— Тедди и Илзи здесь, — сказала она.

Во внушительную, великолепную парадную гостиную Молодого Месяца, Эмили вошла бледной, величественной, надменной. Илзи налетела на нее со своими бурными, как прежде, выражениями любви, но в рукопожатии Тедди были холодность и отчужденность, почти равнявшиеся тем, с которыми Эмили подала ему руку. Тедди? О, нет, конечно нет. Фредерик Кент, будущий академик Королевской Академии художеств. Что осталось от прежнего Тедди в этом стройном, элегантном, утонченном молодом мужчине с равнодушным взглядом и чопорными манерами, наводящими на мысль о том, что он навсегда оставил в прошлом пустое ребячество, включая глупые мальчишеские мечты и ничтожных маленьких деревенских девочек, с которыми играл в детстве?

Делая подобные выводы, Эмили была ужасно несправедлива к Тедди. Но расположение духа, в котором она находилась в ту минуту, не позволяло ей отнестись справедливо к кому бы то ни было. На это неспособна ни одна девушка, только что выставившая себя дурой. А Эмили чувствовала, что именно это она и сделала… сделала снова. Романтично бродить в сумраке сада — да еще и нарядившись в зеленовато-голубое платье — и ожидать условного знака от поклонника, который совершенно забыл о ней… или помнил ее только как бывшую школьную подружку, к которой как полагается, весьма прилично и любезно зашел с визитом. Что ж, хвала небесам, Тедди не знает, как нелепо она себя повела. Она приложит все усилия, чтобы он никогда не догадался об этом. Кто мог держаться более дружелюбно и отстраненно, чем гордая Марри из Молодого Месяца? Эмили льстила себя надеждой, что держится восхитительно: так любезно и официально, словно беседует с совершенно незнакомым человеком. Последовали новые поздравления с его блестящими успехами (при полном отсутствии настоящего интереса к этим успехам), аккуратно сформулированные, вежливые вопросы о его работе с ее стороны и столь же аккуратно сформулированные, вежливые вопросы о ее работе с его стороны. Она видела некоторые из его рисунков в журналах. Он читал некоторые из ее рассказов. Они продолжали в том же духе, и пропасть между ними становилась шире с каждым мгновением. Никогда еще Эмили не чувствовала себя так далеко от Тедди. Почти с ужасом она была вынуждена признать, что он совершенно изменился за эти два года отсутствия. Беседа оказалась бы ужасно неприятной, если бы не звонкоголосая Илзи, которая болтала с беззаботным оживлением, строя планы на предстоящие две недели веселых развлечений, задавая сотни вопросов — все та же милая сумасбродка, кипящая весельем. Одета она была со всем своим прежним великолепным пренебрежением к правилам «хорошего вкуса»: невероятное платье, представлявшее собой нечто неописуемое зеленовато-желтого цвета, большой розовый пион, приколотый талии, и другой такой же на плече, на голове ярко-зеленая шляпа с венком из розовых цветочков, а в ушах огромные, покачивающиеся жемчужные кольца. Это был весьма экзотический наряд. Никто, кроме Илзи, не мог носить его с успехом. А она выглядела в нем, как воплощение тысяч тропических весен — необычная, дерзкая, красивая. До чего красивая! Эмили с болью заново осознала красоту своей подруги. Это была боль не зависти, но горького унижения. Рядом с золотым блеском волос Илзи, с сиянием ее янтарных глаз и алой, как роза прелестью щек, она, Эмили, должно быть, выглядела бледной, невзрачной и незначительной. Разумеется, Тедди влюблен в Илзи. Он сначала зашел именно к Илзи, гулял с Илзи, пока Эмили ждала его в саду. Что ж, какое это имеет значение? Почему это должно иметь значение? Она, Эмили, будет держаться с ними так же дружественно, как всегда! И она строго следовала своему решению. Держалась дружественно — да еще как дружественно! Но когда Тедди и Илзи ушли по старой Завтрашней Дороге, ушли вместе, ушли смеясь и поддразнивая друг друга, Эмили поднялась в свою комнату и заперла дверь на замок. Никто больше не видел ее до следующего утра.

II

За этой первой встречей последовали две недели буйного веселья, которое запланировала Илзи. Пикников, танцев и прочих развлечений было в избытке. Светское общество Шрузбури решило, что подающий надежды молодой художник — весьма интересный персонаж, и соответственно окружило его вниманием. Это был истинный вихрь веселья, и Эмили закружилась в нем вместе с другими. Не было ножек, которые порхали бы во время танцев легче, чем ее ножки, не было голоса живее и веселее, чем ее голос, но она постоянно ощущала в груди горящий уголь вместо сердца — как у несчастного духа в истории о привидениях, которую она однажды читала. И где-то в самой глубине души, под поверхностной гордостью, под скрытой болью, было то чувство удовлетворения и покоя, которое всегда приходило к ней, когда Тедди был рядом. Однако она очень заботилась о том, чтобы не остаться наедине с Тедди, которого явно нельзя было обвинить в попытках заманить ее куда-нибудь, где они остались бы вдвоем. Его имя постоянно упоминали вместе с именем Илзи, и оба они принимали все поддразнивания так спокойно, что складывалось впечатление, будто «у них все уже решено». Эмили обиженно думала, что Илзи, пожалуй, могла бы сказать ей, если это действительно так. Но Илзи, хотя и рассказывала немало историй об отвергнутых поклонниках, чьи страдания, похоже, лежали на ее совести весьма легким грузом, никогда не упоминала о Тедди — и Эмили страдала, придавая этому факту особое значение. Как-то раз Илзи спросила о Перри Миллере: она пожелала узнать, остался ли он все таким же ослом, и рассмеялась, выслушав гневное выступление Эмили в его защиту.

— Ну да, когда-нибудь он, без сомнения, станет премьер-министром, — согласилась Илзи с презрением в голосе. — Он будет работать как проклятый, и застенчивость никогда не помешает ему упустить ни единого шанса преуспеть в этом мире, но разве не будет от него вечно нести запахом селедочных бочек Стоувпайптауна?

Перри один раз явился в Блэр-Уотер, чтобы повидаться с Илзи, но слишком самодовольно похвалялся своими успехами и услышал от нее столько уничижительных замечаний, что больше уже не приезжал. В целом эти две недели показались Эмили чем-то вроде ночного кошмара, так что она вздохнула с подлинным облегчением, когда для Тедди пришло время уезжать. Он собирался добраться до Галифакса на корабле, чтобы иметь возможность сделать несколько морских зарисовок для одного из журналов, и в час перед отливом, когда «Мира Ли» бросила якорь у пристани Стоувпайптауна, зашел, чтобы попрощаться. Он не привел с собой Илзи — только потому, как полагала Эмили, что Илзи гостила у родственников в Шарлоттауне, — но в Молодом Месяце в тот день присутствовал Дин Прист, так что никакого пугающего одиночества вдвоем быть не могло. Дин постепенно отвоевывал свои прежние позиции близкого друга после двух недель бурного веселья, принять участие в котором не мог. Дин не ходил на танцы и пикники на берегу моря, но тем не менее всегда незримо присутствовал где-то на заднем плане — как хорошо чувствовали все заинтересованные лица. В этот вечер он стоял в саду рядом с Эмили, и во всем его облике было нечто победное и властное, не ускользнувшее от внимания Тедди. Дин, который никогда не заблуждался и не принимал веселье за счастье, на протяжении этих двух недель видел яснее, чем другие ту маленькую драму, что разыгралась в Блэр-Уотер, и теперь, при закрытии занавеса чувствовал, что вполне удовлетворен ее концом. Давний, призрачный, детский роман между Тедди Кентом из Пижмового Холма и Эмили из Молодого Месяца, наконец завершился. И неважно, имел ли тот роман какое-то существенное значение или совсем никакого — отныне Дин уже не числил Тедди среди своих соперников.

Расставание Эмили и Тедди сопровождалось с сердечным рукопожатием и взаимными добрыми напутствиями, какими обычно обмениваются старые школьные друзья, искренне желающие друг другу добра, но не слишком заинтересованные в успехах друг друга.

«Процветай — и плевать на тебя», — как частенько говаривал кто-то из старых Марри.

Тедди удалился с большим тактом. У него был настоящий талант уходить артистично, но на этот раз, уходя, он ни разу не оглянулся. Эмили тут же обернулась к Дину и возобновила разговор, прерванный приходом Тедди. Опущенные ресницы надежно скрывали ее глаза, так что даже Дин — с его поистине сверхъестественной способностью читать ее мысли — не мог… не должен был угадать… Что? Что тут было угадывать? Ничего, абсолютно ничего. Однако Эмили не поднимала ресниц.

Когда полчаса спустя Дин, которому надо было в тот вечер повидаться еще с кем-то из знакомых, ушел, она еще некоторое время неспешно расхаживала взад и вперед среди золота примул — само воплощение, судя по внешним признакам, безмятежной девичьей задумчивости.

«Наверняка придумывает сюжет, — с восхищением подумал кузен Джимми, мельком увидев ее из кухонного окна. — Ума не приложу, как она это делает».

III

Возможно, Эмили действительно придумывала сюжет. Но когда вечерние тени сгустились, она прошла мимо мечтательно-спокойных старых водосборов, выскользнула из сада, зашагала по Вчерашней Дороге, через зеленое пастбище, мимо домов Блэр-Уотер, на холм, мимо Разочарованного Дома, через густую еловую рощу. С мыса, из-за купы серебристых березок, открывался широкий вид на гавань, пылающую в сиреневом и розовом блеске заката. Эмили добралась туда немного запыхавшаяся. Под конец она почти бежала. Неужели она опоздает? Ох, что если она опоздает?

«Мира Ли» под всеми парусами выходила из гавани — корабль-мечта в великолепии заката, на фоне пурпурных мысов и отдаленных, сказочных, туманных берегов. Эмили стояла и следила за кораблем, пока он не миновал гряду дюн и не вышел в залив. Стояла и следила, пока паруса не слились вдали с голубой дымкой опускающейся ночи. Стояла и следила, ощущая лишь ужасное желание еще раз увидеть Тедди… только еще один раз… чтобы сказать прощальные слова так, как их следовало сказать.

Тедди уплыл. В другой мир. Не было видно никакой радуги. И чем была Вега из созвездия Лиры, как не всего лишь одним из многочисленных солнц, крутящихся и пылающих в невероятной дали?

Эмили упала в траву и лежала там, рыдая в холодном свете луны, который неожиданно сменил дружелюбные сумерки.

К ее мучительному страданию примешивалось недоверие. Такого просто не могло быть! Тедди не мог уехать лишь с этим бездушным, холодным, вежливым прощанием. После стольких лет дружбы, если уж никаких других чувств у него к ней не было… Ох, как сможет она вообще пережить третий час предстоящей ночи?

— Я безнадежная дура, — прошептала она горячо. — Он забыл. Я для него ничего не значу. И я заслуживаю этого. Разве я сама не забыла его в те безумные дни, когда воображала, будто влюблена в Эймера Винсента? Конечно, кто-то обо всем рассказал ему. Из-за того нелепого романа я потеряла возможность добиться подлинного счастья. Где моя гордость? Плакать из-за мужчины, который забыл меня. Но… но… так отрадно поплакать после этих отвратительных двух недель, когда приходилось только смеяться.

IV

После отъезда Тедди Эмили с головой ушла в творчество. Все долгие летние дни и короткие ночи она лихорадочно писала, и фиолетовые тени под ее глазами становились все темнее, а розовый румянец на щеках все слабее. Тетя Элизабет считала, что племянница убивает себя работой и впервые примирилась с ее близкой дружбой с Кривобоком Пристом, так как он по меньшей мере ухитрялся по вечерам отрывать Эмили от ее письменного стола ради прогулок и бесед на свежем воздухе. В то лето Эмили выплатила остатки своего долга дяде Уоллесу и тете Рут за счет своей «халтуры».

Но писала она не только «халтуру». Когда в третьем часу первой после отъезда Тедди ночи она лежала в постели без сна, мучительно страдая от одиночества, ей припомнилась другая ночь: бурная зимняя ночь, которую они — Эмили, Илзи, Перри и Тедди, — застигнутые на дороге в Дерри-Понд ужасной метелью, провели в старом доме Джона Шоу. Она вспомнила последовавший за этим скандал и все свои страдания, вспомнила и то, с каким восторгом сочиняла в ту ночь рассказ, идея которого вспыхнула в ее уме после того, как она услышала веселую, многозначительную фразу Тедди.

По меньшей мере тогда она сочла ее многозначительной. Ну, что прошло, то прошло… Но не осталось ли где-то сюжета той истории? Ведь, кажется, на следующий день она записала план той очаровательной, причудливой сказки в одну из «книжек от Джимми». Эмили вскочила с кровати в призрачном свете летней лунной ночи, торопливо зажгла одну из знаменитых свечей Молодого Месяца и принялась рыться в кипе старых «книжек от Джимми». Да, вот этот сюжет. «Продавец снов». Эмили присела на корточки и прочитала его целиком. Он был великолепен и снова захватил ее воображение, вызвав прилив творческих сил. Она напишет на его основе целую книгу, она начнет сию же минуту. Накинув халат на обнаженные белые плечи, чтобы защитить их от прохлады, которую нес с залива легкий ночной ветерок, она села у открытого окна и начала писать. Все остальное было забыто — по меньшей мере на время, — осталась лишь возвышенная, всеобъемлющая радость творчества.

Тедди стал лишь смутным воспоминанием, любовь — задутой свечой. Ничто не имело значения, кроме ее повествования. Характеры оживали под ее пером, толпились в ее сознании, яркие, притягательные, требовательные. Остроумие, слезы и смех струились из ее пера. Она жила и дышала в другом мире и, вернувшись назад в Молодой Месяц только на рассвете, обнаружила, что лампа догорела, а стол завален страницами рукописи. Первые четыре главы ее книги! Ее книги! Какое волшебство, и восторг, и благоговение, и недоверчивое удивление были в этой мысли.

Несколько недель Эмили, казалось, по-настоящему жила только тогда, когда писала свою книгу. Дин в эти дни находил ее необычно восторженной, отстраненной, рассеянной, ушедшей в себя. Ее разговоры были скучны — настолько, насколько такое было возможно для Эмили, — и пока ее телесная оболочка сидела или прогуливалась рядом с ним, ее душа пребывала… где? В каких-то неведомых сферах, куда он, даже если бы постарался, не смог бы последовать за ней. Она ускользнула от него.

V

Эмили написала свою книгу за шесть недель… и закончила ее на рассвете. Отбросив перо, она подошла к окну и подняла к утреннему небу лицо — бледное, с усталым, но торжествующим выражением.

Удивительная музыка доносилась откуда-то из-за густой листвы безмолвной рощи Надменного Джона, из-за лежащих в розовом свете зари лугов, из-за сада Молодого Месяца, в котором царил вечный волшебный покой. Музыка звучала в душе Эмили, и ветер на холмах, казалось, с готовностью откликался на радостные звуки, танцуя в такт с ними. Холмы, море, утренние тени — весь мир взывал к ней тысячей сказочных, одобрительных, сочувственных голосов. Старый залив пел. Слезы счастья стояли в ее глазах. Она написала это… О, как она была счастлива! Восторг этой минуты возместил ей все ее труды.

Книга закончена, завершена! Вот она, «Продавец снов», ее первая книга. Не великое произведение… о нет, но ее произведение… ее собственное. Нечто, чему она дала жизнь, нечто, не существовавшее прежде — до того как она создала его. И эта книга была хороша. Эмили знала это… Чувствовала это. Яркая, изысканная сказка, полная романтики, юмора, страстной силы. Восторг творчества, словно сияющий свет, все еще озарял каждую страницу. Эмили перелистывала их, читая отрывки то тут, то там… и удивляясь, неужели она действительно написала это! Она стояла прямо под одним из концов радуги. Неужели она не сумеет коснуться этой волшебной, призрачной арки? Эмили казалось, что ее пальцы уже сжимают горшок с золотом радуги.

Вошла тетя Элизабет, как всегда спокойно пренебрегающая ненужными формальностями, вроде стука в дверь.

— Эмили, — сказала она сурово, — ты опять просидела за столом всю ночь?

Эмили вернулась на землю, испытав то ужасное потрясение, которое можно правильно описать лишь словами «глухой удар»… и вдобавок «тошнотворный». Невыносимо тошнотворный. Она стояла перед теткой как виноватая школьница. А «Продавец снов» вдруг стал просто кучей исчирканной бумаги.

— Я… я не сознавала, как летит время, тетя Элизабет, — запинаясь, выговорила она.

— Ты уже достаточно взрослая, чтобы быть благоразумнее, — сказала тетя Элизабет. — Я не против твоего писательства… теперь. Похоже, ты можешь зарабатывать на жизнь таким способом — вполне достойным леди. Но ты погубишь свое здоровье, если продолжишь вести себя так неосмотрительно. Ты забыла, что твоя мать умерла от туберкулеза? Во всяком случае, не забудь, что ты должна сегодня собрать фасоль. Ее уже давно пора собрать…

Эмили собрала страницы своей рукописи, и весь ее беззаботный восторг куда-то исчез. Возвышенные радости творчества остались позади, теперь предстояли низменные коммерческие заботы — пристроить книгу в какое-нибудь издательство. Эмили перепечатала рукопись на маленькой, видавшей виды пишущей машинке, которую Перри купил для нее по случаю на какой-то распродаже. Машинка пропечатывала только половину всех заглавных букв и вообще не печатала букву «м». Эмили вписала заглавные буквы и букву «м» пером и отправила рукопись в издательство. Издательство прислало ее обратно с напечатанным на машинке скучным длинным ответом, смысл которого сводился к тому, что их «рецензенты отметили ряд достоинств произведения, однако публикации оно все же не заслуживает».

Эта «обидно-снисходительная похвала» привела Эмили в такой ужас, в какой не смог бы привести ни один напечатанный типографским способом стандартный отказ. Что уж говорить о том, каким стал для нее третий час последовавшей ночи! Нет, из сострадания воздержимся от рассказа об этом… да и о том, каким был третий час многих других ночей.

«Честолюбие! — с горечью писала Эмили в своем дневнике. — Смешно! Где теперь мои честолюбивые мечты? И вообще что такое честолюбие? Чувство, что жизнь лежит перед тобой, как чистая, неисписанная белая страница, на которой ты можешь вывести свое имя крупными буквами успеха? Чувство, что у тебя достаточно желания и способностей, чтобы завоевать корону? Чувство, что грядущие годы спешат тебе навстречу, чтобы положить к твоим ногам щедрые дары? Прежде я знала, что это за чувство».

Эта запись свидетельствовала лишь о том, что Эмили все еще была очень юной. Но муки юности вполне реальны, хотя спустя годы мы узнаём, что «проходит все», и удивляемся тому, из-за каких пустяков когда-то страдали. Она пережила три мучительных недели из-за этого отказа, но затем оправилась — настолько, чтобы послать свое произведение в другое издательство. На этот раз издатель ответил ей, что мог бы рассмотреть вопрос о публикации книги, если автор внесет определенные изменения. Повесть слишком «скучная», надо сделать ее «поживее». Да и конец никуда не годится, его следует радикально изменить.

Эмили с яростью разорвала это письмо в клочки. Изуродовать ее книгу? Никогда! Само предложение издателя было оскорблением.

Когда и третий издатель прислал рукопись обратно со стандартным, отпечатанным в типографии отказом, вера Эмили в ее произведение умерла. Она убрала рукопись подальше, с глаз долой и снова с мрачным видом взялась за перо.

— Что ж, во всяком случае короткие рассказы у меня получаются неплохо. Продолжу заниматься своим делом.

Однако мысль о книге неотступно преследовала ее. Через несколько недель она достала рукопись и перечитала ее с начала и до конца — холодно, критически, отрешившись от обманчивого первого восторга и от столь же обманчивого уныния, вызванного редакторскими отказами. Книга, как и прежде, ей понравилась. Возможно, это был не совсем тот шедевр, каким Эмили считала «Продавца снов» прежде, но все равно повесть можно было с чистым сердцем назвать хорошим произведением. Что же дальше? Ни один писатель — как она слышала — неспособен правильно оценить свой собственный труд. Ах, если бы был жив мистер Карпентер! Он сказал бы ей правду. И неожиданно Эмили приняла ужасное решение. Она покажет книгу Дину! Она попросит его высказать взвешенное, беспристрастное мнение и впредь станет руководствоваться этим мнением. Она знала, это будет нелегко для нее. Ей всегда нужно было сделать усилие над собой, чтобы показать кому-либо свои рукописи — особенно Дину, который знал так много и читал все на свете. Но она должна знать правду! Дин скажет ей правду — будь то приятную или неприятную. Он всегда был невысокого мнения об ее рассказах. Но книга — это совсем другое дело. Неужели он не увидит в повести ничего стоящего? Если не увидит…

VI

— Дин, я хочу услышать ваше искреннее мнение об этой рукописи. Пожалуйста, прочитайте ее внимательно и скажите мне, что вы о ней думаете? Я не хочу лести, не хочу неискреннего поощрения, я хочу правды, голой правды.

— Ты уверена в этом? — спросил Дин сухо. — Лишь очень немногие люди могут вынести вид голой правды. Обычно необходим лоскут-другой, чтобы сделать ее презентабельной.

— Я хочу правды, — повторила Эмили упрямо. — Эту книгу трижды… — она слегка поперхнулась, делая это признание, — отвергли редакторы. Если вы увидите в ней какие-то достоинства, я продолжу искать издателя. Если вы признаете ее никуда не годной, я ее сожгу.

Лицо Дина не выражало никаких чувств, когда он взглянул на маленький сверток, который она протянула ему, но… Так вот чем она была увлечена все лето, вот что отдаляло ее от него, поглощало ее внимание, владело ею. И единственная черная капля яда в его крови — ревнивое желание Пристов везде быть первыми — вдруг дала себя знать.

Он смотрел в ее сдержанное, милое лицо и сверкающие глаза, серовато-лиловые, как озера на рассвете, и ненавидел то, что было в свертке… но все же унес этот сверток домой и принес обратно три дня спустя. В вечернем саду его встретила Эмили, бледная и напряженная.

— Ну как? — сказала она.

Дин смотрел на нее виновато. Какой утонченной, изысканной, словно выточенной из слоновой кости, выглядела она в холодном сумраке!

— «Искренни укоризны от любящего»[14]. Я был бы плохим другом, если бы солгал тебе, Эмили.

— Значит… ничего хорошего в книге нет.

— Это очаровательная маленькая история, Эмили. Очаровательная, хрупкая и эфемерная, как облако, окрашенное закатом. Кружево фантазий, всего лишь кружево фантазий. Сюжет слишком искусственный. Сказки давно вышли из моды. А твоя повесть предъявляет слишком высокие требования к доверчивости читателя. И твои герои всего лишь марионетки. Да и как могла бы ты написать настоящую книгу? Ты еще не жила.

Эмили сжала кулачки и закусила губы. Она не решалась заговорить, опасаясь, что голос изменит ей. Ее сердце, бившееся так яростно несколько минут назад, теперь лежало в груди как свинец, тяжелое и холодное. В прошлом она чувствовала себя так лишь один раз — в тот вечер, когда Эллен Грин сказала ей, что отец умирает. Она отвернулась от Дина и пошла прочь. Он тихо захромал следом за ней и коснулся ее плеча.

— Прости меня, Звезда. Но разве не лучше знать правду? Не пытайся достать луну с неба. Тебе никогда до нее не дотянуться. Да и зачем пытаться писать? Все уже давно написано.

— Когда-нибудь, — сказала Эмили, заставляя себя говорить сдержанно, — я, возможно, буду в состоянии поблагодарить вас за искренность. Сегодня я вас ненавижу.

— Разве это справедливо? — негромко спросил Дин.

— Разумеется, несправедливо, — вспыхнула Эмили. — Но как вы можете ожидать от меня справедливости, когда вы только что убили меня? Ох, я знаю, что просила сказать мне правду… Я знаю, что это пойдет мне на пользу. Все отвратительно неприятное, как я полагаю, всегда идет нам на пользу. После того как человека убьют несколько раз, ему уже все равно. Но в первый раз он… содрогается. Уйдите, Дин. И возвращайтесь не раньше, чем через неделю. К тому времени похороны уже состоятся.

— Неужели, Звезда, ты думаешь, что я не понимаю, какое это для тебя горе? — с сочувствием спросил Дин.

— Вы не можете… понять… до конца. О, я знаю, вам жаль меня. Но мне не нужна жалость. Мне нужно лишь время, чтобы достойно себя похоронить.

Понимая, что самым разумным будет удалиться, Дин ушел. Эмили следила, как его фигура исчезает из вида. Затем она взяла свою немного потрепанную, опозоренную рукопись, которую он положил на каменную скамью, поднялась в свою комнату и несколько минут постояла у окна в угасающем свете дня, перебирая исписанные листы. То одна, то другая фраза попадалась ей на глаза. Остроумные, пикантные, красивые. Нет-нет, это всего лишь глупые иллюзии автора, по-матерински нежно относящегося к своему созданию. Не было ничего стоящего в ее книге. Так сказал Дин. А ее персонажи… Как она любила их! Какими реальными они казались ей! Было страшно даже подумать о том, чтобы уничтожить их. Но ведь они не были настоящими людьми. Они были всего лишь «марионетками». А марионетки не страдают, когда их бросают в огонь. Эмили подняла взгляд на звездное небо осенней ночи. Вега из созвездия Лиры посылала ей свои яркие голубоватые лучи. Ох, до чего отвратительна, изнурительная и жестока жизнь!

Эмили прошла в другой конец комнаты, положила «Продавца снов» за решетку своего маленького камина, опустилась на колени, зажгла спичку и недрогнувшей рукой поднесла ее к бумаге. Смертоносное пламя жадно набросилось на разрозненные листы. Эмили прижала руки к сердцу и широко раскрытыми глазами следила за огнем, вспоминая тот день, когда она сожгла свою старую «амбарную книгу», лишь бы не позволить тете Элизабет прочесть, что там было написано. Через несколько мгновений рукопись стала множеством извивающихся языков пламени, а еще через несколько секунд уже была кучей сморщенного пепла, и лишь кое-где призрачное слово проступало белым на черном обрывке, словно обращенный к Эмили упрек.

Ее охватило раскаяние. Ох, зачем она это сделала? Зачем она сожгла свою книгу? Пусть даже книга никуда не годилась. Все равно, это было ее произведение. Было грешно сжечь его. Она уничтожила то, что было для нее бесценно. Что в глубокой древности чувствовали матери, которые бросали своих детей в огонь, принося их в жертву Молоху… Что чувствовали эти матери, когда жертвенный порыв и возбуждение проходили? Эмили казалось, что теперь она это знает.

От ее книги, ее дорогой книги, казавшейся ей такой чудесной, не осталось ничего, кроме пепла, кроме маленькой жалкой кучки черного пепла. И ничего больше? Неужели? Куда пропали остроумие, и смех, и очарование, которыми, казалось, искрилась каждая страница… Куда пропали все милые люди, жившие на них… Куда пропал тайный восторг, который пронизывал — словно лунный свет кроны сосен — все повествование. Не осталось ничего, кроме пепла. Эмили вскочила, испытывая невыносимо мучительное раскаяние. Она должна выбраться… отсюда… куда угодно! Ее маленькая комната, обычно такая милая и уютная, вдруг показалась тюрьмой. Бежать отсюда, куда угодно, в холод и свободу осенней ночи, к ее серым призракам-дымкам, прочь от всяких стен и границ, прочь от этой маленькой кучки темного пепла в камине, прочь от укоряющих призраков — персонажей ее уничтоженной книги. Она распахнула дверь комнаты и, ничего не видя перед собой, бросилась к лестнице.

VII

Тетя Лора до самой смерти не могла простить себе, что в тот раз оставила на верхней ступеньке лестницы свою рабочую корзинку. Прежде она никогда так не поступала. Она несла эту корзинку наверх, к себе в комнату, когда Элизабет повелительно окликнула ее из кухни, спросив, где лежит какая-то вещь. Лора поставила корзинку на верхнюю ступеньку и побежала вниз, чтобы принести Элизабет желаемое. Она отлучилась лишь на минутку. Но и этой минутки было достаточно для рока и для Эмили. Ничего не видя перед собой из-за слез, девушка споткнулась о корзинку и упала головой вперед с длинной крутой лестницы Молодого Месяца. Был миг страха, миг удивления… Она почувствовала, что ныряет в смертельный холод, в обжигающий жар, она почувствовала, что парит в воздухе… падает в бездонную глубину, ощутила пронзительную боль в стопе… и больше ничего. Когда Лора и Элизабет подбежали к подножию лестницы, перед ними лежала смятая груда шелка с разбросанными вокруг чулками, клубками… и ножницы тети Лоры, согнутые и сломанные, под стопой, которую они так жестоко проткнули.

Глава 7

I

С октября по апрель Эмили Старр лежала в постели или на кушетке в гостиной, глядя на бесконечную вереницу облаков, несущихся над длинными белыми холмами, или на холодную красоту зимних деревьев вокруг тихих заснеженных полей, и думала, сможет ли она когда-нибудь снова ходить… или будет лишь ковылять, как жалкая калека. У нее была какая-то непонятная травма спины, насчет которой доктора никак не могли прийти к общему мнению. Один говорил, что травма незначительная и со временем пройдет. Два других качали головами и выражали серьезные опасения. Но насчет ее ступни расхождений между ними не было. Ножницы оставили две глубокие раны: одну на щиколотке, другую на подошве. Началось заражение крови. Несколько дней Эмили находилась между жизнью и смертью, затем еще несколько дней перед ней стоял едва ли менее ужасный выбор — смерть или ампутация. Тетя Элизабет не согласилась на операцию. Когда все доктора в один голос заявили, что ампутация — единственный способ спасти жизнь Эмили, она мрачно заявила, что отрезать людям руки и ноги противно воле Божьей, как ее понимают Марри. И заставить ее изменить позицию было невозможно. Ни слезы Лоры, ни уговоры кузена Джимми, ни гневные тирады доктора Бернли, ни отсутствие возражений с стороны Дина Приста — ничто не заставило ее уступить. Ступня Эмили не будет отрезана — и точка. И ступня не была отрезана. Когда Эмили поправилась и при этом осталась с обеими ногами, тетя Элизабет торжествовала, а доктор Бернли был весьма смущен.

Опасность ампутации миновала, но оставалась опасность сильной и неизлечимой хромоты. Мысль об этом угнетала Эмили всю зиму.

— Если бы я только знала, буду ли я нормально ходить или останусь калекой… — говорила она Дину. — Если бы я знала, то… возможно… заставила бы себя вынести это… Но лежать здесь… постоянно раздумывая…. постоянно спрашивая себя, поправлюсь ли я когда-нибудь…

— Поправишься, — сказал Дин со свирепостью в голосе.

Эмили не знала, что она делала бы без Дина в ту зиму. Он отказался от своей обычной ежегодной зимней поездки и остался в Блэр-Уотер, чтобы иметь возможность быть рядом с ней. Он проводил с ней целые дни, читал ей вслух, беседовал с ней, ободрял ее или просто сидел рядом в прекрасном дружеском молчании. Когда он был рядом, Эмили чувствовала, что, возможно, даже сумеет мужественно переносить тяжелое увечье всю оставшуюся жизнь… Но в долгие вечера, когда из-за боли невозможно было думать ни о чем другом, перспектива остаться калекой казалась невыносимой. И даже если боль отступала, Эмили часто не спалось, и ужасные ночи, когда ветер уныло завывал под свесами крыши Молодого Месяца или гонялся по холмам за летучими снежными призраками, тянулись бесконечно. А когда она спала, ей снились сны, в которых она все время взбиралась по лестницам и никак не могла добраться до их верха, куда манил ее знакомый свист — две высокие нотки и одна низкая, а свист все удалялся и удалялся, пока она поднималась со ступеньки на ступеньку. Уж лучше было лежать без сна, чем видеть этот ужасный, повторяющийся сон. О, эти горькие ночи! Прежде у Эмили никогда не вызывал радости библейский стих, обещающий, что на небесах не будет ночей [15]. Никаких ночей? Никаких нежных сумерек, озаренных звездами? Никакого белого таинства лунного света? Никакой загадки бархатных теней и темноты? Никакого вечно изумляющего чуда рассвета? Ночь всегда казалась такой же прекрасной, как день, и без нее не могло быть полным даже райское блаженство.

Но теперь в эти ужасные недели боли и страха Эмили разделяла надежду патмосского пророка[16]. Ночь — это нечто кошмарное.

Окружающие говорили, что Эмили держится очень мужественно, сохраняет терпение и не жалуется. Но самой себе она совсем не казалась мужественной. Просто другие не знали о муках мятежного протеста, об отчаянии и трусости, скрытыми за внешним спокойствием, которого требовали гордость и сдержанность Марри. Даже Дин не знал, хотя, возможно, подозревал.

Она храбро улыбалась, когда требовалась улыбка, но никогда не смеялась. Даже обладавший незаурядным остроумием Дин не мог ее рассмешить, хотя очень старался.

— Дни смеха для меня позади, — говорила Эмили себе. И дни творчества тоже. Она никогда больше не сможет писать. «Вспышка» никогда не придет. Никакая радуга не перекроет сверкающей дугой мрак этой ужасной зимы… Родственники и знакомые постоянно заходили повидать ее. Но ей хотелось, чтобы они держались в стороне. Особенно дядя Уоллес и тетя Рут, которые были уверены, что она никогда больше не сможет ходить, и говорили ей об этом во время каждого своего визита. Впрочем, еще хуже были те посетители, которые весело уверяли, что она со временем поправится, хотя сами не верили ни одному своему слову. У нее не было никаких близких друзей, кроме Дина, Илзи и Тедди. Илзи каждую неделю присылала письма, в которых, пожалуй, слишком уж явно пыталась подбодрить Эмили. Тедди написал лишь один раз — когда впервые услышал о произошедшем с ней несчастье. Письмо было очень доброе, и тактичное, и полное искреннего сочувствия. Эмили показалось, что такое письмо мог бы написать любой дружелюбный знакомый, и она не ответила, хотя Тедди просил регулярно сообщать ему о том, как идет ее выздоровление. Больше писем не было. Не оставалось никого — кроме Дина. Он никогда не подводил ее… никогда ее не подведет. Она все больше тянулась к нему в эти бесконечные дни бурь и мрака. В ту зиму боли она казалась себе настолько постаревшей и умудренной опытом, что они наконец были на равных. Без него жизнь казалась мрачной, серой пустыней, лишенной красок и музыки. Когда он приходил, пустыня, по меньшей мере на время, расцветала как роза радости, и тысячи цветов фантазии, надежд и иллюзий украшали ее своими гирляндами.

II

Когда пришла весна, Эмили поправилась… Поправилась так неожиданно и быстро, что даже самый оптимистичный из трех докторов был изумлен. Правда, несколько недель ей пришлось хромать с костылем, но настало время, когда она смогла обходиться без него, смогла ходить одна по саду и смотреть на прекрасный мир влюбленными глазами, которые никак не могли наглядеться… О, как вновь стала хороша жизнь! Как приятно было чувствовать под ногами зеленую упругую почву! Эмили оставила боль и страх позади, как сброшенное одеяние, и испытывала радость… нет, не настоящую радость, но чувство, что возможно, со временем она снова испытает настоящую радость.

Пожалуй, даже стоило перенести болезнь, чтобы потом насладиться ощущением возвращающегося здоровья и благополучия в чудесное утро, когда с моря через длинные зеленые поля дует морской ветер. Нет на земле ничего лучше морского ветра. Жизнь могла, в некоторых отношениях, казаться разбитой, все в ней могло измениться или исчезнуть, но анютины глазки и облака на закате были по-прежнему прекрасны. Эмили вновь ощущала прежнее удовольствие от того, что просто существует на свете.

— Истинно «сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце»[17], — цитировала она мечтательно.

Она снова стала смеяться. В первый день, когда в Молодом Месяце снова услышали смех Эмили, Лора Марри, чьи волоса из пепельных стали в ту зиму снежно-белыми, пошла в свою комнату и опустилась на колени у постели, чтобы возблагодарить Господа. А пока она стояла там на коленях, Эмили беседовала с Дином о Боге в саду, на который опускались наикрасивейшие весенние сумерки, какие только можно вообразить, и посреди неба появился узкий серпик месяца.

— Прошлой зимой бывали минуты, когда мне казалось, что Бог меня ненавидит. Но теперь я снова уверена, что Он меня любит, — сказала Эмили мягко.

— Вполне уверена? — сухо переспросил Дин. — На мой взгляд, мы интересны Богу, но Он не испытывает к нам любви. Он с удовольствием наблюдает за нами. Возможно, Его забавляет то, как мы здесь корчимся в муках.

— Что за кошмарное представление о Боге! — содрогнулась Эмили. — Не может быть, чтобы вы действительно верили в это, Дин.

— Почему нет?

— Потому что тогда Он был бы хуже дьявола… Бог, думающий только о том, как бы развлечься, не имел бы даже того оправдания, которым для дьявола является его ненависть к нам.

— Кто терзал тебя всю зиму телесной болью и душевным страданием? — спросил Дин.

— Не Бог. А Бог… послал мне вас, — произнесла Эмили медленно. Она не смотрела на него, ее лицо было поднято к Трем Принцессам в их чудной майской красе… Нежное, все еще бледное от пережитого за зиму, бело-розовое лицо на великолепном фоне июньского снега высокой спиреи, гордости кузена Джимми. — Дин, как я смогу отблагодарить вас за все, что вы сделали для меня, за все, чем вы были для меня с прошлого октября? Мне никогда не выразить мою благодарность в словах. Но я хочу, чтобы вы знали о моих чувствах.

— Я всего лишь ухватился за удачную возможность: для меня было огромным счастьем что-то сделать для тебя, Звезда, чем-то помочь тебе… Увидеть, как ты в своих страданиях обращаешься ко мне, чтобы я дал тебе то, что только я могу дать… то, чему я сам научился за годы моего одиночества. И каким счастьем для меня было позволить себе мечтать о невозможном, о том, чему, как я знал, никогда не осуществиться…

Эмили слегка содрогнулась. Но к чему колебаться, зачем откладывать то, на что она уже решилась?

— Вы уверены, Дин, — сказала она негромко, — что ваша мечта… не может осуществиться?

Глава 8

I

Когда Эмили объявила о том, что намерена выйти замуж за Дина Приста, это стало для всего клана Марри ужасной сенсацией. Некоторое время обстановка в Молодом Месяце оставалась очень напряженной. Тетя Лора плакала, кузен Джимми бродил повсюду, качая головой, а тетя Элизабет была чрезвычайно мрачна. Однако в конце концов все они смирились. А что еще им оставалось делать? К этому времени даже тетя Элизабет поняла, что у Эмили слово не расходится с делом.

— Вы разволновались бы гораздо больше, если бы я сказала, что собираюсь замуж за Перри из Стоувпайптауна, — сказала Эмили, выслушав все, что имела сказать тетя Элизабет.

— Что ж, это правда, — признала тетя Элизабет, когда Эмили вышла. — И в конце концов, Дин зажиточный человек… а Присты — хорошая семья.

— Но это… это же Присты, — вздохнула Лора. — И Дин слишком, слишком стар для Эмили. Кроме того, его прапрадедушка сошел с ума.

— Дин с ума не сойдет.

— Это может случиться с его детьми.

— Лора! — с упреком сказала Элизабет. И они оставили эту тему.

— Ты совершенно уверена, Эмили, что любишь его? — спросила тетя Лора в тот вечер.

— Да… в известном смысле, — сказала Эмили.

Тетя Лора всплеснула руками и воскликнула с неожиданной горячностью, совершенно ей несвойственной.

— Но у слова «любить» есть только один смысл!

— О нет, дражайшая из викторианских тетушек, — весело отвечала Эмили. — У этого слова с десяток разных значений. Как вам известно, я уже испытала на себе один или два способа любить. И они подвели меня. Не беспокойтесь о нас с Дином. Мы прекрасно друг друга понимаем.

— Я лишь хочу, дорогая, чтобы ты была счастлива.

— Я буду счастлива… Я уже счастлива. Я больше не романтичная маленькая мечтательница. Минувшая зима излечила меня от этих глупостей. Я собираюсь замуж за человека, чье общество меня удовлетворяет, а он вполне доволен тем, что я могу дать ему — истинную привязанность и товарищеские отношения. Я уверена, что это лучшая основа для счастливого брака. Кроме того, я нужна Дину. Я могу сделать его счастливым. Он никогда не был счастлив. О, это восхитительно — чувствовать, что держишь в руке счастье и можешь дать его, как бесценную жемчужину, тому, кто этого счастья жаждет.

— Ты слишком молода, — повторила тетя Лора.

— Молодо только мое тело. Моей душе сто лет. Пережив эту зиму, я почувствовала себя старой и мудрой… Вы же знаете об этом.

— Да, знаю.

Но Лора знала и то, что это ощущение старости и умудренности опытом свидетельствовало лишь о молодости Эмили. Старые и по-настоящему мудрые люди никогда не чувствуют себя ни старыми, ни мудрыми. И несмотря на все эти разговоры о столетней душе, факт оставался фактом: Эмили, стройной, красивой, во всем блеске юности, с полными тайны глазами, еще не было и двадцати, в то время как Дину уже исполнилось сорок два. Через пятнадцать лет… но Лоре даже не хотелось об этом думать.

В конце концов, Дин никуда не увезет Эмили. И бывали ведь в прошлом счастливые браки при такой же большой разнице в возрасте.

II

Следует признать, что не нашлось никого, кто одобрил бы этот брак. Несколько недель Эмили приходилось очень нелегко. Доктор Бернли, появившийся в Молодом Месяце, шумно возмущался и сыпал оскорблениями в адрес Дина. Приехавшая тетя Рут устроила сцену.

— Он язычник, Эмили!

— Неправда! — с негодованием отвечала Эмили.

— Но он не верит в то, во что верим мы, — заявила тетя Рут, словно это обстоятельство должно было окончательно решить вопрос для любого настоящего Марри.

Тетя Адди была просто невыносима. Она так и не простила Эмили за то, что та отказала ее сыну, — не простила, даже несмотря на то, что Эндрю был теперь счастливо женат. В ее речах звучало унизительное и снисходительное сочувствие: Эмили потеряла Эндрю и теперь должна довольствоваться хромым Кривобоком Пристом. Разумеется, тетя Адди выразила свою мысль не в таких словах, но особой разницы не было. Эмили отлично поняла скрытый смысл ее речей.

— Конечно, он побогаче, чем был бы молодой человек, — признала тетя Адди.

— И гораздо интереснее, — сказала Эмили. — Большинство молодых мужчин ужасно скучные. У них недостаточно жизненного опыта, чтобы понять, что они вовсе не такое чудо, каким представляются их мамочкам.

Так что силы противников в этой словесной баталии были примерно равны.

У Пристов предстоящий брак также не вызывал восторга. Возможно, потому, что они лишались надежд получить в будущем имущество богатого дядюшки. Они говорили, что Эмили Старр выходит замуж за Дина только из-за его денег, а о том, чтобы эти слова дошли до Эмили, позаботились Марри. Эмили чувствовала, что Присты постоянно и со злобой обсуждают ее за ее спиной.

— Я никогда не буду чувствовать себя своей среди членов твоего клана, — мятежно заявила она Дину.

— Никто тебя об этом и не просит. Мы с тобой, Звезда, будем жить сами по себе. Мы не собираемся гулять, или беседовать, или дышать по правилам какого-либо клана, будь то Присты или Марри. Если Присты не считают тебя подходящей женой для меня, то Марри еще яснее дают понят, что не считают меня подходящим мужем для тебя. Не обращай внимания. Конечно, Пристам трудно поверить, что ты питаешь ко мне какие-то чувства. Разве такое возможно? Мне самому трудно в это поверить.

— Но ты же веришь в это, Дин? Честное слово, я питаю к тебе больше чувств, чем к любому другому мужчине в мире. Конечно, я говорила тебе, я люблю тебя не так, как какая-нибудь глупенькая, романтичная девушка.

— Ты любишь еще кого-то? — спросил Дин негромко. Он впервые решился задать такой вопрос.

— Нет. Конечно… ты знаешь… у меня были один или два неудачных романа… Глупые фантазии школьницы. Все это позади. Прошлая зима показалась мне длиной в целую жизнь, так что теперь у меня такое впечатление, что те давние глупости происходили несколько веков назад. Так что, Дин, я целиком твоя.

Дин поднял ее руку, которую держал в своей, и поцеловал. Его губы еще никогда не касались ее губ.

— Я могу сделать тебя счастливой, Звезда. Я знаю это. Хоть я и старый… и хромой, я могу сделать тебя счастливой. Я ждал тебя всю мою жизнь, моя звезда. Ты всегда казалась мне звездой, Эмили. Прекрасной, недоступной звездой. Теперь ты моя, я держу тебя, ношу на груди. И ты еще полюбишь меня, когда-нибудь ты одаришь меня чувством более глубоким, чем привязанность.

Страсть, зазвучавшая в его голосе, заставила Эмили слегка вздрогнуть. Похоже, Дин собирался потребовать от нее больше, чем она могла дать ему.

Еще одно, на время обеспокоившее ее, предостережение Эмили услышала от Илзи, которая после окончания Школы драматического мастерства приехала на неделю домой, чтобы отдохнуть, прежде чем отправиться в летнее концертное турне.

— В некоторых отношениях, душенька, Дин — самый подходящий мужчина для тебя. Он умен, и очарователен, и не так ужасно надувается от важности, как большинство Пристов. Но ты будешь принадлежать ему телом и душой. Дин не допустит, чтобы та, что будет рядом с ним, интересовалась чем-то, кроме него. Он должен владеть ею безраздельно. Если тебя это не смущает…

— Не думаю, чтобы меня это смущало.

— Но твоя писательская работа…

— О, с этим я покончила. Со времени моей травмы у меня, похоже, пропал интерес к литературе. Я увидела тогда, как мало она в действительности значит, как много есть такого, что гораздо важнее…

— Ну, раз у тебя так изменились взгляды, ты будешь счастлива с Дином. О-хо-хо! — Илзи вздохнула и принялась рвать на кусочки лепестки кроваво-красной розы, приколотой к ее талии. — Я чувствую себя ужасно старой и благоразумной, когда говорю с тобой о твоем замужестве. Это кажется таким… нелепым. Вчера мы были школьницами. Сегодня ты помолвлена. Завтра… ты будешь бабушкой.

— А разве ты… Разве в твоей жизни, Илзи, никого нет?

— Послушайте лисицу, оставшуюся без хвоста![18] Нет, спасибо. Кроме того, можно, пожалуй, и не скрывать… Мне ужасно хочется честно во всем признаться. Для меня никогда не существовало никого, кроме Перри Миллера. Но ты глубоко впустила в него свои коготки.

Перри Миллер! Эмили не могла поверить собственным ушам.

— Илзи! Ты всегда смеялась над ним, страшно злилась на него.

— Естественно. Он так мне нравился, что я приходила в ярость, когда видела, каким дураком он себя выставляет. Я хотела гордиться им, а он всегда заставлял меня его стыдиться. Ох, бывали моменты, когда он злил меня до того, что я была готова откусить ножку стула. Ты думаешь, если бы я была к нему равнодушна, для меня имело бы значение, каким ослом он себя выставлял? Я никак не могу покончить с этим… Вероятно, это и есть то самое, вошедшее в поговорку, «безрассудство Бернли». Наши чувства никогда не меняются. Ох, я так и бросилась бы к нему… Может быть, еще и брошусь, несмотря на селедочные бочки, Стоувпайптаун и все прочее. Так-то вот. Но ничего. Жизнь вполне выносима и без него.

— Возможно… когда-нибудь…

— Не выдумывай. Эмили, я не потерплю, чтобы ты выдавала меня замуж. Перри никогда обо мне и не вспоминал… и никогда не вспомнит. И я не собираюсь вспоминать о нем. Помнишь старый стишок, над которым мы смеялись на последнем году учебы в школе, думали тогда, что все это чушь?

Есть извечная в мире причина

Горьких слез и разбитых сердец;

Ведь твоим может быть мужчина

Лишь в начале иль под конец.

Но всегда, непрерывно владеть им,

И взаймы не давать и не брать —

Вот чего все мы, девы, желаем,

Но не могут нам боги послать.

Что ж, я закончила учебу. Теперь на несколько лет для меня главное — карьера. Когда-нибудь, смею думать, я все же выйду замуж.

— За Тедди? — Эмили была готова откусить собственный язык в тот миг, когда это имя сорвалось с него.

Илзи бросила на нее долгий, испытующий взгляд, который Эмили, со всей гордостью Марри, успешно парировала столь же долгим взглядом… быть может, даже слишком успешно.

— Нет, не за Тедди. Тедди никогда и не думал обо мне. Сомневаюсь, чтобы он думал хоть о ком-то, кроме себя самого. Тедди — душка, но он эгоист. Да, Эмили, это правда.

— Нет, не правда! — с негодованием воскликнула Эмили. Она не могла слушать такие оскорбления в адрес Тедди.

— Ну, не будем ссориться из-за этого. Эгоист или не эгоист, какая разница? Он все равно уже ушел из твоей и из моей жизни. Кот его задери. Он сделает блестящую карьеру. В Монреале его считают безумно талантливым. Из него выйдет отличный портретист, если он только излечится от своей давней дурацкой привычки вставлять тебя во все лица, которые рисует.

— Глупости. Ничего он не вставляет…

— Вставляет. Я ругалась с ним из-за этого бессчетное число раз. Разумеется, он все отрицает. Я полагаю, он сам не знает, как это у него получается. Вероятно, последствия каких-то давних подсознательных эмоций, если воспользоваться профессиональным жаргоном современных психологов. Но это неважно. Я уже сказала, что собираюсь когда-нибудь вступить в брак. Когда мне надоест быть актрисой. Пока это очень весело, но когда-нибудь я благоразумно выйду замуж, совсем как ты, за какое-нибудь золотое сердце с кубышкой серебра. Забавно, правда же, говорить, что выйдешь замуж за мужчину, которого еще никогда не видела? Что он делает в эту самую минуту? Бреется, ругается, страдает из-за какой-нибудь другой девушки? Все равно, женится он на мне. О, наш брак тоже будет довольно счастливым. И мы с тобой будем навещать друг друга, и сравнивать наших детей, и ты назовешь свою первую дочку Илзи, не правда ли, моя задушевная подруга, и… и какая это дьявольская штука быть женщиной, правда, Эмили?

Старый Келли, жестянщик, который много лет был другом Эмили, тоже не смог удержаться, чтобы не высказать, что лежало у него на душе. Никто не смог бы закрыть рот Старому Келли.

— Девочка, дорогая, это правда, что ты собираешься замуж за Кривобока Приста?

— Истинная правда.

Эмили знала, что Старый Келли никогда не назовет Дина иначе как Кривобоком — бесполезно и ждать чего-то другого. Однако, слыша это прозвище, она всегда морщилась, как от боли.

Старый Келли смущенно поскреб физиономию.

— Слишком ты молода в житейском смысле, чтобы выходить замуж вообще… а уж тем более за Приста.

— Разве вы не дразнили меня годами, что я никак не заведу себе жениха? — спросила Эмили лукаво.

— Девочка, дорогая, шутка есть шутка, но тут уже не шутки. Не упрямься, милочка. Остановись и подумай. Бывают узелки, которые очень легко завязать, а вот развязать — совсем иное дело. Я всегда предостерегал тебя, чтобы не выходила замуж за Приста. Глупо я поступал… следовало бы мне об этом знать. Я должен был твердить тебе, чтобы ты вышла за Приста.

— Дин не похож на других Пристов, мистер Келли. Я буду очень счастлива.

Старый Келли недоверчиво покачал своей косматой, рыжевато-седой головой.

— Тогда ты окажешься первой такой. Даже старая леди с Мызы счастлива не была, хотя любила ругаться и ругалась каждый день. Ты такой жизни не вынесешь.

— Мы с Дином не будем ругаться, а если будем, то, во всяком случае, не каждый день. — Разговор забавлял Эмили. Мрачные предсказания Старого Келли не внушали ей никакой тревоги. Она с удовольствием поддразнивала его.

— Не будете, если ты станешь во всем уступать ему. А если ты вдруг не уступишь, он надуется. Все Присты дуются, когда не получают того, чего хотят. И еще он будет страшно ревновать. Ты никогда не осмелишься даже поговорить с другим мужчиной. О, Присты правят своими женами железной рукой. Старый Эрон Прист заставлял свою жену становиться на колени всякий раз, когда она хотела о чем-нибудь его попросить. Мой отец видел это собственными глазами.

— Мистер Келли, неужели вы действительно думаете, что какой-нибудь мужчина мог бы заставить меня встать на колени?

В глазах Старого Келли невольно зажегся лукавый огонек.

— Да, у Марри коленки, действительно, малость туговаты для такого, — признал он. — Но если бы только это… Знаешь ли ты, что его дядя Джим никогда не разговаривал по-человечески, а все больше бурчал себе под нос и всегда говорил жене: «Ты дура», когда она ему возражала?

— Но, мистер Келли, может быть, она действительно была дурой?

— Может быть. Но было ли это вежливо? Суди сама. А его отец кидал в свою жену тарелкой за обедом, когда она его злила. Это факт, говорю тебе! Хотя старый черт был веселым малым, когда его гладили по шерсти.

— Такого рода вещи обычно передаются через поколение, — улыбнулась Эмили. — А если будет иначе… я всегда смогу увернуться.

— Девочка, дорогая, будет кое-что и похуже. Если в тебя швырнут тарелку-другую, это еще ничего. От тарелок ты сможешь увернуться. Но есть вещи, от которых не увернуться. Скажи-ка мне, слыхала ли ты… — Старый Келли зловеще понизил голос. — Говорят, будто Присты часто устают от того, что «женаты на бледной женщине».

Эмили улыбнулась мистеру Келли одной из тех улыбок, которые всегда вызывали неодобрение у тети Элизабет.

— Неужели вы думаете, что я надоем Дину? Я не красавица, дорогой мистер Келли, но я очень интересная.

Старый Келли подобрал вожжи с видом человека, который сдается на милость победителя.

— Ну, девочка, дорогая, во всяком случае у тебя хороший ротик для поцелуев. Вижу, ты твердо настроилась выйти за Приста. Но все-таки я думаю, ты была предназначена Господом для чего-то другого. Во всяком случае, будем надеяться на лучшее. Но он знает слишком много, этот Кривобок Прист, он знает слишком много.

Старый Келли отъехал и, выждав, пока окажется на приличном расстоянии, где его уже не услышат, пробормотал:

— Сам дьявол ничего хлеще не выдумает! И выглядит он так же странно, как косоглазый кот!

Эмили несколько минут стояла неподвижно, провожая взглядом отъезжающую «колесницу» Старого Келли. Он нашел уязвимое место в ее броне, и удар пришелся в цель. Она вдруг содрогнулась, словно откуда-то вдруг повеяло на нее могильным холодом. Ей вспомнилась старая, старая история, которую шепотом рассказывала когда-то двоюродная бабушка Нэнси Кэролайн Прист. Ходили слухи, будто Дин во время одного из своих путешествий, видел как служили черную мессу.

Эмили решительно стряхнула с себя все тревоги и воспоминания. Все это вздор — глупые сплетни злых, завистливых домоседов. Но Дин действительно знал слишком много. Его глаза видели слишком много. Отчасти этим объяснялось то несомненное очарование, которым он всегда обладал в глазах Эмили. Но теперь именно это пугало ее. Разве не чувствовала она всегда, разве не чувствовала она и теперь, что он как будто смеялся над миром, так как видел его в свете какого-то таинственного знания… знания, которым она не обладала… не могла обладать… и, если уж говорить откровенно, не хотела обладать? Он давно лишился чего-то неосязаемого, но тем не менее вполне реального — энтузиазма, веры, идеализма. Эмили была убеждена в этом — убеждена до глубины души, хоть и старалась закрыть на это глаза. На миг она — так же, как Илзи — почувствовала, какая это «дьявольская штука» быть женщиной.

«Поделом мне, что стала препираться со Старым Джоком Келли на такую тему», — подумала она сердито.

Марри так ничего и не сказали прямо о своем согласии на помолвку Эмили, но молча примирились с произошедшим. Дин был зажиточным человеком. Присты имели хорошие семейные традиции и предания, включая бабушку, которая танцевала с принцем Уэльским на знаменитом балу в Шарлоттауне[19]. В конце концов, можно будет вздохнуть с облегчением, когда Эмили благополучно окажется замужем.

— Он не увезет ее далеко от нас, — сказала тетя Лора, которая могла примириться почти с чем угодно, лишь бы Эмили оставалась поблизости. Разве могли они согласиться на то, что такое яркое, веселое существо больше не появится в их старом, унылом доме?

«Предупредите Эмили, — написала старая тетя Нэнси, — что у Пристов в роду двойни».

Но тетя Элизабет не стала предупреждать ее.

Доктор Бернли, который поднимал больше всего шума в связи с предстоящим браком, сдался, когда услышал, что Элизабет Марри провела ревизию сундука с лоскутными одеялами на чердаке Молодого Месяца, а Лора подшивает мережкой столовое белье.

— Что Элизабет Марри соединила, человек да не разделит[20], — сказал он покорно.

Тетя Лора взяла лицо Эмили в свои нежные руки и глубоко взглянула в ее глаза.

— Благослови тебя Бог, дорогое дитя.

— Очень по-викториански, — как заметила потом Эмили в разговоре с Дином. — Но мне понравилось.

Глава 9

I

В одном тетя Элизабет была неумолима: Эмили не выйдет замуж, пока ей не исполнится двадцать. Дин, мечтавший об осенней свадьбе и о зиме, которую проведет с молодой женой в романтичном японском садике за западными морями, уступил с большой неохотой. Эмили тоже предпочла бы вступить в брак поскорее. В глубине души, куда она старалась даже не заглядывать, было чувство, что чем скорее вопрос будет решен — окончательно и бесповоротно, — тем лучше.

Однако она была счастлива — так она говорила себе очень часто и очень искренне. Правда, бывали минуты уныния, когда ее преследовали тревожные мысли: ведь это было увечное счастье со сломанными крыльями… Не то дерзкое, вольно летящее счастье, о котором она мечтала прежде. Но — напоминала она себе — то буйное счастье потеряно для нее навсегда.

В один из летних дней Дин появился перед ней с румянцем мальчишеского возбуждения на щеках.

— Эмили, я тут такое натворил… Ты ведь одобришь? О, Господи, что я буду делать, если ты не одобришь?

— Что же ты такое сделал?

— Купил дом для нас с тобой.

— Дом!

— Да, дом! Отныне я, Дин Прист, настоящий землевладелец… владею домом, садом, да еще и пятью акрами еловой рощи.

И это я, который до сегодняшнего утра не имел в собственности даже квадратного дюйма почвы, я, который всю жизнь жаждал обладать хотя бы кусочком земли.

— Какой дом ты купил, Дин?

— Дом Фреда Клиффорда, по меньшей мере ему, в силу каких-то юридических хитростей, всегда принадлежал этот дом. Но на самом деле это наш дом, задуманный для нас, предназначенный для нас с основания мира.

— Разочарованный Дом?

— О, да, так ты его когда-то назвала. Но больше он не будет Разочарованным. То есть… если… Эмили, ты не возражаешь против моей покупки?

— Возражаю? Да ты просто прелесть, Дин! Я всегда любила этот дом. Это один из тех домов, в которые влюбляешься в ту же минуту, как их увидишь. Знаешь, бывают такие дома — полные волшебства. А в других ничего подобного нет. Мне всегда очень хотелось увидеть этот дом достроенным. Ах, а ведь кто-то говорил мне, будто ты собираешься купить тот отвратительный громадный дом в Шрузбури. Я боялась спросить, правда ли это.

— Эмили, возьми свои слова обратно. Ты понимала, что это пустые слухи. Ты же меня знаешь. Разумеется, все Присты хотели, чтобы я купил тот дом. Моя дорогая сестра чуть не плакала из-за того, что я отказался. На ее взгляд, это была бы такая удачная покупка, и дом совершенно шикарный.

— Он в самом деле шикарный… в полном смысле этого слова, — согласилась Эмили. — Но это невыносимый дом. Дом, в котором нельзя жить — не из-за его размеров или его «шикарности», но просто из-за его невыносимости.

— Так точно! Любая нормальная женщина чувствовала бы то же самое. До чего я рад, что угодил тебе, Эмили! Мне пришлось купить дом Фреда вчера в Шарлоттауне, не ожидая возможности посоветоваться с тобой. Его уже собирался купить другой мужчина, так что я немедленно телеграфировал Фреду. Конечно, если бы тебе этот дом не понравился, я бы продал его снова. Но я чувствовал, что он тебе понравится. Мы сделаем из него настоящий родной дом, дорогая. Мне хочется иметь родной дом. Я жил во многих домах, но родным ни один из них никогда не был. Я позабочусь о том, чтобы его достроили, и починили, и сделали как можно красивее — для тебя, Звезда… Моя Звезда, заслуживающая того, чтобы сиять во дворцах королей.

— Давай сразу пойдем и посмотрим на него, — предложила Эмили. — Я хочу рассказать ему о том, что его ждет. Я хочу сказать ему, что он наконец будет жить.

— Да, пойдем. Посмотрим на него и заглянем внутрь. У меня есть ключ. Я получил его от сестры Фреда. Эмили, у меня такое чувство, словно я достал и сорвал с неба луну!

— О, а я набрала целый подол звезд! — воскликнула Эмили весело.

II

Они направились к Разочарованному Дому — через старый сад с его белыми и розовыми водосборами, по Завтрашней Дороге, через пастбище, вверх по склону, поросшему золотистыми папоротниками, за старую, выбеленную солнцем до серебристо-серого цвета, извилистую изгородь с зарослями диких бессмертников и голубых астр по углам, затем снова вверх, на длинный холм, по вьющейся среди елей, капризной тропке — такой узкой, что Дину и Эмили пришлось идти друг за другом.

Когда под ласковый шепот елей они добрались до конца тропки, перед ними оказался склон, усеянный молоденькими островерхими елочками — открытый всем ветрам, зеленый, очаровательный. А над склоном, среди великолепия и волшебства вершины, под сгрудившимися облаками, окрашенными закатом, стоял дом — их дом…

С трех сторон он был окружен таинственными лесами, а с четвертой, южной, где холм отлого спускался в сторону Блэр-Уотер, открывался великолепный вид на пруд, напоминающий в этот закатный час чашу из тусклого золота, на широкие луга, лежащие в задумчивом покое, на холмы Дерри-Понд, такие же голубые и романтичные, как знаменитые Эльзасские горы[21]. Ряд чудесных ломбардских тополей тянулся между домом и этой великолепной перспективой, но не закрывал ее.

Дин и Эмили поднялись на холм к воротам маленького огороженного сада — сада, который был гораздо старше, чем сам дом, построенный на участке, где прежде стоял старый маленький бревенчатый домик первых поселенцев.

— Вот пейзаж, с которым я могу жить, — восхищенно сказал Дин. — О, это такое очаровательное место… Знаешь, Эмили, на холме живут белки. И вокруг полно кроликов. Ты ведь любишь белок и кроликов, правда? А еще поблизости весной распускается множество робких фиалок. За теми молодыми елочками есть маленькая мшистая лощинка, в мае сплошь усыпанная фиалками…

«Фиалками, чья мимолетная краса,

Прекрасней Эмили сияющего взора,

И слаще аромат, чем Эмили дыханье»[22].

Эмили, на мой взгляд, более красивое имя, чем Венера или Юнона… Обрати особое внимание на ту маленькую калитку. На самом деле она там не очень нужна. За ней всего лишь болото с лягушками. Но разве это не настоящая калитка? Я люблю такие калитки… ненужные калитки… Они обещают приключения. За этой калиткой может оказаться что-нибудь чудесное. Во всяком случае, любая калитка — это тайна, она манит, она символ… А еще… Прислушайся к звону колокола, он звонит где-то в сумерках за гаванью. Колокол в сумерках — это магический звук. Кажется, будто он доносится откуда-то из далекой-далекой сказочной страны… А в том углу сада — розы, старомодные розы со сладким, как добрые старые песни, тонким ароматом. Розы, такие белые, что достойны украсить твою белую грудь, моя любимая, розы, такие красные, что достойны сиять в мягком темном облаке твоих волос… Знаешь, Эмили, я сегодня немного опьянен… вином жизни. Так что не удивляйся, если я говорю как безумец.

Эмили была очень счастлива. Старый душистый сад, казалось, говорил с ней как друг в сонном, мерцающем свете сумерек. Она поддалась очарованию этого места и с обожанием смотрела на Разочарованный Дом. Такой милый задумчивый маленький домик! Еще не старый — поэтому он особенно нравился ей: старый дом знает слишком много, слишком много ног переступали его порог, слишком много страдающих или горящих глаз смотрели из его окон. А этот дом был наивным и невинным, как она сама. И, как она сама, жаждал счастья. Он должен обрести это счастье. Они с Дином прогонят из него призраки того, что так и не случилось. Как приятно будет иметь свой собственный дом!

— Мы также отчаянно нужны этому дому, как он нам, — сказала она.

— Я особенно люблю тебя, Звезда, когда ты говоришь так мягко и негромко, как сейчас, — сказал Дин. — Никогда не говори так с другим мужчиной, Эмили.

Эмили бросила на него быстрый кокетливый взгляд, так что ему очень захотелось ее поцеловать. Он еще ни разу не поцеловал ее. Какое-то внутреннее чувство говорило ему, что она не готова к этому. Возможно, он все же поцеловал бы ее в ответ на этот взгляд, ведь то был час волшебства, когда все кажется чарующим и романтичным… Возможно, он даже окончательно добился бы ее любви… Но он заколебался… и волшебный миг прошел. Откуда-то от подножия холма, с тускло освещенной дороги за еловой рощей донесся смех. Безобидный, невинный детский смех. Но он разрушил какие-то колдовские чары.

— Давай войдем наш дом и осмотрим его, — сказал Дин. Он зашагал через заросшую сорняками лужайку к двери, которая вела прямо в гостиную. Эмили последовала за ним. Ключ с трудом повернулся в заржавевшем замке. Дин взял невесту за руку и ввел внутрь.

— Впервые перешагнем через наш собственный порог, любимая…

Подняв свой фонарик, он обвел дрожащим лучом неотделанную комнату — голые, покрытые лишь дранкой стены, забитые досками окна, зияющие темнотой дверные проемы, пустой камин… нет, не совсем пустой. Эмили увидела в нем маленькую кучку белого пепла, пепла от того огня, который она и Тедди развели много лет назад, в детстве, в тот вечер, когда им захотелось приключений… Огня, возле которого они сидели и планировали свою будущую жизнь вдвоем. Она чуть заметно содрогнулась и повернулась к двери.

— Нет, Дин, он выглядит слишком призрачным и заброшенным. Думаю, будет лучше обойти его потом, при дневном свете. Призраки того, что так и не случилось, хуже призраков случившегося.

III

Это было предложение Дина — провести лето, вдвоем отделывая и обставляя их дом, делая все, что можно, самостоятельно и именно так, как им хочется.

— Тогда следующей весной мы сможем пожениться, провести лето, слушая летящий над восточными песками звон храмовых колокольчиков, любуясь Филе[23] при лунном свете, слушая стон Нила у Мемфиса[24], а осенью вернуться, повернуть ключ в замке нашей собственной двери… и оказаться дома.

Эмили пришла в восторг от этого плана, однако обе ее тетки отнеслись к нему с сомнением: им казалось, что это не совсем прилично, да и вообще так не принято — по всей округе пойдут ужасные разговоры. А тетю Лору тревожила еще и старая примета: не к добру обставлять дом до свадьбы. Но Дина и Эмили не волновали ни приличия, ни приметы. Они просто принялись за дело.

Естественно, они получили кучу советов от всех Пристов и Марри, но не последовали ни одному из них. Прежде всего, они не пожелали выкрасить Разочарованный Дом, а просто обили его досками, чтобы время превратило их в темное дерево. Тетя Элизабет пришла в ужас.

— Это только в Стоувпайптауне дома некрашеные, — заявила она.

Потом они заменили временное, оставленное плотниками тридцать лет назад, дощатое крылечко широкими плитами красного песчаника с побережья. Дин заказал оконные переплеты с ромбовидными стеклышками — которые, как тетя Элизабет предупредила Эмили, будет ужасно трудно всегда держать в чистоте. А еще, по указанию Дина, над парадной дверью было сделано милое маленькое окошко с крошечным козырьком, похожим на лохматую бровь, и в гостиной появилось французское окно, из которого можно было выйти прямо в еловый лесок.

Кроме того, Дин распорядился повсюду поставить наивеликолепнейшие шкафчики и буфетики.

— Я не такой дурак, чтобы воображать, будто молодая жена может продолжать любить мужчину, не обеспечившего ее надлежащими буфетами, — объявил он.

Тетя Элизабет одобрительно отнеслась к буфетам, однако нашла, что обои с ними совершенно не сочетаются. Особенно обои в гостиной. Туда нужно было выбрать что-нибудь веселенькое — цветы, или золотые полоски, или хотя бы — громадная уступка современности — что-нибудь из входящих в моду «пейзажных обоев». Но Эмили настояла на том, чтобы гостиная была оклеена тускло-серыми обоями с рисунком из заснеженных сосновых ветвей. Тетя Элизабет заявила, что сама она охотнее поселилась бы в лесу, чем в такой комнате. Но в отношении обоев (как и во всем остальном, что касалось ее собственного дорогого дома) Эмили была «страшно твердолобой» — так утверждала раздраженная тетя Элизабет, даже не догадываясь, что одна из гордых Марри заимствует выражения у Старого Келли.

Но в целом тетя Элизабет была очень любезна и добра. Из сундуков и ящиков, которые не открывали много лет, она извлекла фарфор и серебро, принадлежавшие ее мачехе. Эти вещи, которые получила бы в приданое Джульет Марри, если бы вышла замуж в соответствии со всеми традициями и за мужчину, получившего одобрение ее клана, теперь достались Эмили. Среди них были совершенно прелестные предметы — такие, как бесценный розовый кувшин из майолики и восхитительный старинный столовый сервиз из настоящего китайского фарфора, свадебный сервиз бабушки Эмили. Сервиз прекрасно сохранился, и все предметы были в наличии: мелкие тонкие чашки, и глубокие блюдца, и тарелки с зубчиками по краям, и круглые, массивные, крутобокие супницы. Эмили поставила его во встроенный шкафчик в гостиной и не могла им налюбоваться. Были и другие предметы, которые ей тоже понравились: маленькое овальное зеркало в золоченой раме с черным котом наверху, зеркало, в котором прежде так часто отражались лица красивых женщин, что теперь оно придавало очарование любому лицу, и старые часы с заостренной крышкой и двумя крошечными золочеными пиками с каждой стороны, часы, которые любезно предупреждали за десять минут до того, как пробить, благородные часы, никогда не застающие людей врасплох. Дин завел их, но запускать маятник не стал.

— Когда мы вернемся домой… когда я введу тебя сюда молодой женой и королевой, ты сама запустишь его, — сказал он.

Выяснилось также, что стоящие в Молодом Месяце чиппендейловский[25] буфет и стол красного дерева на львиных ножках тоже принадлежат Эмили. А Дин был обладателем великого множества совершенно восхитительных вещей, собранных им за время путешествий по всему миру: среди них оказались и обитый полосатым шелком диван, стоявший в салоне какого-то французского маркиза еще при «старом режиме»[26], литой чугунный, с похожими на кружево стенками, фонарь из венецианского дворца, ширазский[27] ковер, мусульманский молитвенный коврик из Дамаска, каминная медная подставка для дров из Италии, нефрит и слоновая кость из Китая, лакированные вазы и восхитительная маленькая фарфоровая зеленая сова из Японии, найденные где-то в глухой монгольской провинции раскрашенные китайские бутылочки из агата, в которых еще ощущался аромат духов Востока, так непохожих на духи Запада, китайский чайник с обнимающими его страшными золотыми драконами, у которых на каждой лапе было пять когтей — особенность, говорившая посвященным, что некогда он принадлежал императору[28]. Чайник был частью добычи мародеров, захваченной в пекинском Летнем дворце во время боксерского восстания[29] — так сказал Дин, но отказался объяснить Эмили, как эта вещь попала к нему.

— Не сейчас. В другой раз. Почти с каждым предметом, который я принес в этот дом, связана какая-нибудь история.

IV

Совершенно великолепным был тот день, когда Дин и Эмили расставляли мебель в гостиной. Они перепробовали десяток разных способов и не удовлетворились, пока не нашли именно тот, который можно было назвать абсолютно правильным. Иногда они не могли прийти к согласию, и тогда, усевшись прямо на пол, в споре находили решение. А когда даже спор не помогал, вопрос решал жребий: они заставляли Рома вытягивать зубами одну из предложенных ему двух соломинок. Ром всегда крутился поблизости. Задира Сэл умерла от старости, а Ром становился неуклюжим, немного капризным и ужасно храпел во сне, но Эмили по-прежнему обожала его и даже не хотела ходить без него в Разочарованный Дом. Он всегда крался по ведущей на холм тропинке как серая тень в круглых пятнах теней от еловых лап.

— Ты любишь этого старого кота, больше чем меня, Эмили, — сказал однажды Дин — в шутку, однако с серьезной ноткой в голосе.

— Я не могу его не любить, — защищалась Эмили. — Он стареет, а у тебя еще столько лет впереди. И мне непременно нужно, чтобы поблизости всегда была кошка. Дом не бывает уютным, если в нем нет неописуемо довольного кота, обернувшего хвост вокруг лап. Присутствие кота придает дому тайну и очарование. А ты обязательно должен завести собаку.

— С тех пор как умер Твид, у меня ни разу не появлялось желание завести новую собаку. Но возможно, я все же заведу… совершенно другой породы. Нам необходима собака, чтобы твои кошки не выходили за пределы дозволенного. Ах, до чего приятно чувствовать, что дом принадлежит тебе!

— Гораздо приятнее чувствовать себя частью этого дома, — сказала Эмили, с любовью глядя вокруг.

— Этот дом будет нашим добрым другом, — согласился Дин.

V

В другой день они развешивали картины. Эмили принесла свои любимые, включая леди Джованну[30] и Мону Лизу[31]. Эти два портрета повесили в углу между окнами.

— Здесь будет твой письменный стол, — сказал Дин. — И Мона Лиза шепотом расскажет тебе вечный секрет своей улыбки, и ты вставишь его в свой рассказ.

— Мне казалось, ты не хочешь, чтобы я сочиняла рассказы, — отвечала Эмили. — Тебе, похоже, никогда не нравилось то, что я вообще занимаюсь писательством.

— Это было тогда, когда я боялся, что писательство отнимет тебя у меня. Теперь это не имеет значения. Я хочу, чтобы ты поступала так, как тебе нравится.

Эмили отнеслась к его словам равнодушно. Со времени ее болезни ей еще ни разу не захотелось взяться за перо. Дни проходили за днями, а мысль о том, чтобы снова начать писать, становилась все более и более неприятной. Думать о творчестве значило думать о книге, которую она сожгла, а это воспоминание причиняло невыносимую боль. Эмили перестала вслушиваться в звуки жизни и ждать «случайного слова» богов. Она сделалась изгнанницей из своего прежнего звездного королевства.

— У камина я хочу повесить старую Элизабет Бас, — сказал Дин. — Гравюру с портрета Рембрандта[32]. Не правда ли, Звезда, эта старуха в белом чепчике и гигантском белом плоеном воротнике восхитительна? Ты когда-нибудь видела такое умное, полное юмора, самодовольное, немного презрительное старое лицо?

— Не думаю, что мне захотелось бы спорить с Элизабет Бас, — размышляла Эмили вслух. — Чувствуется, что она сложила руки слишком нарочито и готова дать тебе оплеуху, если ты осмелишься ей возражать.

— Элизабет Бас уже больше ста лет прах и тлен, — задумчиво отозвался Дин. — Однако она по-прежнему живет здесь, на этой дешевой репродукции с полотна Рембрандта. Так и ждешь, что она с тобой заговорит. И я, как и ты, чувствую, что она не потерпела бы никаких глупостей.

— Но, вероятно, в кармане ее платья есть и припрятанная для тебя конфета… Это прекрасная, румяная, здоровая старая женщина. Она была главной в своей семье, в этом нет сомнения. Ее муж поступал так, как она ему велела, но даже не догадывался об этом.

— Да был ли у нее муж? — выразил сомнение Дин. — У нее на руке нет обручального кольца.

— Тогда она, вероятно, была восхитительнейшей старой девой, — уступила Эмили.

— Какая разница между ее улыбкой и улыбкой Моны Лизы! — сказал Дин, переводя взгляд с одной картины на другую. — Элизабет терпимо относится ко всему, что происходит вокруг — в ней чувствуется что-то от хитрой, задумчивой кошки. Но в лице Моны Лизы есть вечная притягательная сила и вызов, которые сводят с ума мужчин и заставляют их вписывать алые страницы в скучные анналы истории. Джоконда была бы более страстной возлюбленной. Но Элизабет оказалась бы гораздо милее в качестве тетушки.

Над каминной полкой Дин повесил старинную миниатюру — портрет своей матери, который Эмили никогда не видела прежде. Мать Дина Приста была красивой женщиной.

— Но почему у нее такой печальный вид?

— Потому что она была замужем за Пристом, — сказал Дин.

— Будет ли у меня печальный вид? — поддразнила его Эмили.

— Нет, если это зависит только от меня, — сказал Дин.

Но зависело ли это от Дина? Иногда этот вопрос вставал перед Эмили, но ей не хотелось отвечать на него. Она была очень счастлива две трети того лета, что, как говорила она сама себе, было немало. Но оставшуюся треть составляли часы, о которых она не говорила никому, часы, когда ее душа рвалась словно из ловушки, часы, когда кольцо с большим изумрудом, поблескивающее на ее пальце, казалось оковами. Однажды она даже сняла его — просто для того, чтобы ненадолго снова почувствовать себя свободной. Это было временное бегство, о котором она сожалела и которого стыдилась на следующий день, когда снова стала вполне здравомыслящей, довольной жизнью и с еще большим увлечением занялась своим маленьким серым домиком, так много значившим для нее.

VI

В то лето, очень неожиданно, умерла старая двоюродная бабушка Нэнси из Прист-Понд.

— Устала я жить. Думаю, пора кончать, — сказала она однажды… и умерла.

Никто из Марри не был упомянут в ее завещании; она оставила все, что имела, Кэролайн Прист, но Эмили получила «шар-загляденье», медный дверной молоточек в виде широко улыбающегося чеширского кота[33], золотые серьги… и свой акварельный портрет, сделанный Тедди много лет назад. Эмили положила чеширского кота на парадном крыльце Разочарованного Дома, повесила большой серебристый «шар-загляденье» под венецианским фонарем в гостиной и с удовольствием носила забавные старые серьги, привлекавшие лестное общее внимание. Но акварельный портрет она убрала в ящик на чердаке Молодого Месяца — ящик с дорогими ее сердцу, давними, глупыми письмами, в которых говорилось о прежних мечтах и планах.

VII

В минуты отдыха Дину и Эмили тоже было очень весело вдвоем. В северном углу изгороди на ели висело гнездо малиновки, за которым они наблюдали и которое оберегали от Рома.

— Подумай, какая музыка заключена в этой хрупкой, бледно-голубой скорлупке, — сказал однажды Дин, коснувшись лежащего в гнезде яичка. — Не музыка луны, но более земная, простая мелодия, полная здоровой безмятежности и радости жизни. В один прекрасный день, Звезда, это яичко станет малиновкой и будет блаженно распевать, зазывая нас домой после заката.

Они подружились со старым кроликом, который часто забегал из леса в сад. Они придумали для себя игру: кто сумеет насчитать больше белок днем и летучих мышей вечером. Ведь они не всегда шли домой сразу, как только становилось слишком темно, чтобы работать. Иногда они подолгу сидели на каменных ступенях своего дома, вслушиваясь в прелестную меланхоличную песню ночного ветра на море и следя, как из старой долины медленно поднимается сумрак, как колышутся и мелькают под елями тени, как голубая поверхность Блэр-Уотер становится серой и в ней дрожат отражения первых звезд. Ром сидел рядом с ними и тоже наблюдал за наступлением ночи своими большими, полными лунного света глазами, а Эмили иногда чесала у него за ушком.

— Вечером начинаешь понимать кота немного лучше. Он загадочен в любое время суток, но в часы полумрака и росы перед нами на миг раскрывается дразнящая тайна его существа.

— В сумерках человек на миг раскрывает для себя немало других секретов, — заметил Дин. — В такие вечера, как этот, я всегда думаю о «пряно пахнущих холмах». Эти слова из старого псалма[34], который пела мама, всегда захватывали мое воображение… хотя я не мог «лететь, подобно юному оленю иль косуле». Эмили, судя по тому, как сложен сейчас твой ротик, ты хотела бы поговорить о том, в какой цвет нам выкрасить дровяной сарай. Лучше не надо. Нельзя говорить о краске для сарая, когда ждешь восхода луны. Этот восход будет совершенно великолепным — я заранее позаботился об этом. Но если уж мы не можем не говорить об обстановке нашего дома, то давай подумаем о вещах, которых у нас пока нет, но которые должны быть — например, каноэ для прогулок по Млечному Пути, ткацкий станок, чтобы ткать сны… и кувшин для вина эльфов, которое они будут варить нам на праздники. А не можем ли мы устроить так, чтобы в том углу сада появился источник Понсе де Леона?[35] Или ты предпочла бы Кастальский ключ[36]? Что же до твоего приданого, то в нем непременно должно быть платье из серых сумерек с вечерней звездой, которую ты будешь вкалывать в волосы. И еще одно платье, обшитое лунным светом, с шарфом из закатного облака.

О, как ей нравился Дин! Как он ей нравился! Если бы только она могла его любить!

Однажды вечером она незаметно вышла из дома и в одиночестве отправилась на холм, чтобы взглянуть на свой домик в лунном свете. Какое это было чудесное место! Она уже видела себя там в будущем… легко движущуюся по маленьким комнатам… смеющуюся под елями… сидящую рука об руку с Тедди у камина… Эмили, вздрогнув, пришла в себя. С Дином, конечно, с Дином! Просто случайное затмение памяти.

VIII

Настал сентябрьский вечер, когда все наконец было готово, была даже подкова над дверью, чтобы в дом не посмели войти колдуньи, были и свечи, которые Эмили расставила по всей гостиной — маленькие веселые желтые свечи, толстые задиристые красные свечи, мечтательные бледно-голубые свечи, дерзкие свечи, разукрашенные сердечками и ромбиками, стройные, франтоватые свечи.

То, что получилось, было великолепно. В доме царила гармония. Вещам в нем не пришлось постепенно знакомиться друг с другом: они были добрыми друзьями с самого начала. Они не ссорились. В доме не было ни одной кричаще яркой комнаты.

— Больше здесь уже ничего нельзя сделать, — вздохнула Эмили. — Мы даже не можем притвориться, будто тут можно еще что-то улучшить.

— Пожалуй, ты права, — печально согласился Дин. Затем он бросил взгляд на камин, возле которого лежали растопка и сосновые поленья. — А все-таки есть еще одно дело! — воскликнул он. — Как могли мы об этом забыть? Мы должны проверить, хороша ли тяга в трубе. Сейчас я разведу огонь.

Эмили опустилась на мягкую кушетку в углу, и, когда огонь зажегся, Дин подошел и сел рядом с ней. Ром растянулся на полу возле их ног, его полосатые бока мирно поднимались и опускались.

Вверх взметнулись веселые языки пламени. Их отблески мерцали на старом пианино, непочтительно играли в прятки со старым прекрасным лицом Элизабет Бас, танцевали на стеклянных дверцах буфета, за которыми стоял фарфоровый сервиз, пролетали стрелой через дверь кухни, а стоящие в ряд на комоде коричневые и синие вазы подмигивали им в ответ.

— Это родной дом, — сказал Дин мягко. — Он даже прелестнее, чем я мог вообразить. Вот так всю жизнь мы будем сидеть в осенние вечера, закрывшись от холодных морских туманов… только ты и я, наедине с огнем в камине и безмятежностью. Но иногда мы будем приглашать друга, чтобы он пришел и присоединился к нам, отведал нашей радости и испил кубок нашего смеха. Давай просто посидим и подумаем обо всем этом, пока огонь догорает.

Огонь трещал и щелкал. Ром мурлыкал. В окна из-за танцующих еловых лап прямо на них смотрела луна. А Эмили думала… не могла не думать… о том дне, когда она сидела здесь с Тедди. Самым странным было то, что она думала о нем не тоскуя, не с любовью. Она просто думала о нем. Неужели, спрашивала она себя, с ужасом и страхом, неужели и, стоя перед священником вместе с Дином, она вдруг обнаружит, что думает о Тедди?

Когда огонь догорел и в камине остался лишь белый пепел, Дин встал.

— Стоило прожить долгие унылые годы ради этого вечера. И стоит, если понадобится, прожить их снова, вспоминая о нем, — сказал он и, обняв Эмили одной рукой, притянул ближе к себе. Но какой призрак скользнул между их губами, которые могли в этот миг встретиться? Эмили со вздохом отвернулась.

— Наше счастливое лето позади, Дин.

— Наше первое счастливое лето, — поправил он. Но в его голосе неожиданно прозвучала легкая скука.

Глава 10

I

В один из ноябрьских вечеров они заперли на замок дверь Разочарованного Дома, и Дин отдал ключ Эмили.

— Храни его до весны, — сказал он, глядя на безмолвные, холодные серые поля по которым гулял промозглый ветер. — До той поры мы сюда не вернемся.

Зима оказалась снежной, и на тропинке, ведущей к маленькому домику, лежали такие сугробы, что Эмили ни разу не смогла подойти к нему поближе. Но думала она о нем очень часто и радостно — о том, как среди снегов он ожидает весны, жизни и исполнения давних желаний…. В целом та зима была счастливым временем для всех. Дин не уехал, а его чарующая любезность заставила старых леди из Молодого Месяца почти простить его за то, что он Кривобок Прист. Впрочем, тетя Элизабет никогда не могла понять больше половины его высказываний, а тетя Лора ставила ему в вину перемену в Эмили. Эмили, действительно, изменилась. Кузен Джимми и тетя Лора видели это, хотя остальные, казалось, ничего не замечали. Часто в ее глазах было странное беспокойство. И чего-то не хватало в ее смехе. Он не был таким неудержимым, таким непринужденным, как прежде. Она стала женщиной раньше времени, думала тетя Лора, тяжело вздыхая. Было ли ужасное падение с лестницы Молодого Месяца единственной причиной этой перемены? Была ли Эмили счастлива? Задать этот вопрос племяннице Лора не осмеливалась. Любила ли она Дина Приста, за которого собиралась в июне выйти замуж? Этого Лора не знала, зато она знала, что любовь не принадлежит к числу явлений, подчиняющихся простым правилам… а также и то, что девушка, которая так счастлива, как должна быть счастлива помолвленная девушка, не расхаживает часами взад и вперед по своей комнате в темноте, когда ей следует спать. Эти бессонные ночи нельзя было объяснить тем, что Эмили сочиняет рассказы, так как Эмили больше ничего не сочиняла. Напрасно мисс Ройал в своих письмах из Нью-Йорка уговаривала и отчитывала ее. Напрасно кузен Джимми потихоньку выкладывал время от времени на ее письменный стол новую «книжку от Джимми». Напрасно Лора робко намекала, что не стоило бы бросать писательскую работу, ведь начало было таким хорошим. Даже презрение, с которым тетя Элизабет объявила, что всегда знала, как быстро Эмили надоест этот труд — «непостоянство Старров, вы же знаете», — не ужалило Эмили настолько, чтобы она вернулась к перу. Она не могла писать… она никогда не будет даже пытаться снова начать писать.

— Я заплатила все мои долги, и у меня достаточно денег в банке, чтобы купить то, что Дин называет свадебной мишурой. А вы связали для меня крючком два кружевных покрывала, — сказала она, немного устало и с горечью, тете Лоре. — Так что… какая разница?

— Это… твое падение с лестницы… лишило тебя… твоих прежних честолюбивых надежд? — запинаясь, спросила бедная тетя Лора. Наконец она произнесла вслух мысль, пугавшую и мучившую ее всю зиму.

Эмили улыбнулась и поцеловала тетю Лору:

— Нет, дорогая. Мое падение с лестницы не имеет к этому никакого отношения. Зачем тревожиться из-за того, что так просто и естественно? Я собираюсь замуж, мне предстоит теперь думать о моем будущем доме и муже. Разве этим не объясняется мое нежелание думать о… других вещах?

Конечно же этим все должно было объясняться, но в тот же вечер на закате Эмили вышла из дома. Ей хотелось хотя бы ненадолго сбросить оковы, в которых тосковала ее душа. Подходил к концу апрельский день, теплый на солнце, холодный в тени. Даже в полуденном воздухе ощущался легкий холодок, а вечер оказался совсем промозглым. Сморщенными серыми облаками было затянуто все небо, если не считать чуть поблескивающей желтой полоски на западе, в которой на фоне темного холма стоял печальный и красивый молодой месяц. Казалось, в мире не было ни одного живого существа, кроме Эмили. Холодные тени, протянувшиеся по безжизненным полям, придавали весеннему пейзажу невыразимо унылый и траурный вид. Он вызывал у Эмили чувство безнадежности, словно лучшее в жизни уже осталось позади. Все, что Эмили видела вокруг себя, всегда оказывало на нее большое влияние… быть может, слишком большое. Однако она была рада, что это такой суровый вечер; любой другой стал бы оскорблением для ее мятущейся души. Она слышала, как за дюнами содрогается море, и на память пришли строки одного из стихотворений Робертса[37]:

Прибой серее скал,

И берег холодный пуст,

А в сердце имя то,

Что впредь не сорвется с уст.

Чушь! Жалкая, глупая, сентиментальная чушь. Чтобы больше этого не было!

II

За несколько часов до этого почта принесла ей письмо от Илзи. В нем говорилось, что Тедди возвращается домой из Европы. Ему предстояло отплыть на «Флавиане». Он собирался провести дома большую часть лета.

— Если бы только все было уже позади… прежде чем он вернется, — пробормотала Эмили.

Неужели ей суждено всегда бояться завтрашнего дня? Быть довольной сегодняшним днем, даже счастливой, но вечно бояться того, что может произойти завтра. Неужели ей предстоит жить такой жизнью? И откуда этот страх перед завтрашним днем?

Она взяла с собой ключ от Разочарованного Дома, в котором не была с осени. Ей хотелось посмотреть на него. Красивый, ждущий, желанный. Ее дом. В атмосфере его очарования и здравомыслия ужасные страхи и сомнения исчезнут. К ней вернется дух минувшего счастливого лета. Она задержалась у садовой калитки, чтобы любовно посмотреть на него… Милый маленький домик, уютно устроившийся под старыми деревьями, которые приглушенно вздыхали, как они когда-то вздыхали над ее детскими мечтами. Внизу, у подножия холма, лежал пруд Блэр-Уотер, серый и мрачный. Она любила этот пруд в любую погоду, сверкающий летом, серебряный в сумерки, таинственный в лунном свете, улыбчивый от расходящихся по его поверхности кругов в дождь. Она любила его и сейчас, темный и задумчивый. Была какая-то пронзительная печаль в этом мрачном, неподвижном, выжидательно замершем пейзаже, словно — странная мысль мелькнула в ее уме — словно он боялся весны. Как преследовала ее эта мысль о страхе! Она подняла взгляд за верхушки ломбардских тополей, к вершине холма. И вдруг в бледном разрыве между облаками засияла звезда — Вега из созвездия Лиры.

Содрогнувшись, Эмили торопливо отперла дверь и вошла. Дом казался нежилым… и ждал ее. Она пошарила в темноте, отыскивая спички, которые, как она знала, лежали на каминной полке, и зажгла высокую бледно-зеленую тонкую свечу рядом с часами. В мерцающем свете перед ней предстала красивая комната, точно такая, какой они с Дином оставили ее в последний вечер. Там была Элизабет Бас, не знающая, что значит страх, Мона Лиза, смеявшаяся над ним. А что же леди Джованна, которая выглядела такой безгрешной в профиль, но никогда не поворачивалась, чтобы прямо взглянуть на зрителя? Знала ли она его, этот едва ощутимый, тайный страх, который невозможно выразить словами, страх, который, если попытаться заговорить о нем, показался бы смешным? А прелестная и печальная мать Дина Приста? Да, она знала страх; он был и теперь в ее глазах на портрете, освещенном этим тусклым таинственным светом.

Эмили закрыла дверь и села в кресло под портретом Элизабет Бас. Ей было слышно, как мертвые сухие листья мертвого лета зловеще шелестят на буке прямо за окном. И ветер поднимается, поднимается, поднимается. Но ветер нравился ей. «Ветер свободен… Он, в отличие от меня, не в кандалах». Она сурово подавила непрошенную мысль. Ни к чему думать об этом. Свои кандалы она сковала для себя сама. И надела их добровольно, даже охотно. Теперь не остается ничего другого, как носить их красиво и грациозно.

Как стонет море там за полями! Но какая тишина здесь, в этом маленьком домике!

Странная и зловещая… Казалось, в этой тишине был какой-то глубокий смысл. Эмили не смела произнести ни слова, чувствуя, что неведомое может ответить ей. Однако страх вдруг покинул ее. Она была спокойна, счастлива, далека от жизни и реальности. Стены слабо освещенной комнаты, казалось, медленно отодвинулись. Картины сами собой исчезли. Перед ней уже не было ничего, лишь один «шар-загляденье» тети Нэнси, свисающий со старого венецианского фонаря. Большой, серебристый, мерцающий шар. В нем она видела уменьшенное отражение комнаты, напоминающей блестящий кукольный домик, и себя саму в старом низком кресле, и тонкую свечу на каминной полке. Отражение свечи было похоже на крошечную, шаловливо подмигивающую звезду. Эмили, откинувшись на спинку кресла, долго смотрела на эту звезду, смотрела, пока перед ней не осталась лишь одна эта крошечная точка света в громадной туманной вселенной.

III

Спала ли она? Был ли это сон? Кто знает? Сама Эмили так никогда и не узнала об этом. Дважды прежде в своей жизни — один раз в бреду, второй раз во сне — она отодвинула в сторону завесу здравого смысла и времени и смогла заглянуть за нее. У Эмили никогда не возникало желания воскресить в памяти те события. Она старалась забыть о них. Она не вспоминала о них много лет. То был лихорадочный бред, сон… Но что было на этот раз?

Внутри шара образовалось маленькое облако. Потом оно поблекло, рассеялось, но отраженный в шаре кукольный домик исчез. Эмили увидела перед собой совершенно другую картину: длинное помещение с высоким потолком, спешащие туда и сюда потоки людей и среди них знакомое лицо.

Шар исчез, гостиная Разочарованного Дома исчезла. Эмили уже не сидела в кресле, глядя в блестящую поверхность. Она была в этом странном большом помещении, она была среди этих потоков людей, она стояла перед окошком билетной кассы рядом с мужчиной, нетерпеливо ожидающим, когда подойдет его очередь и он сможет купить билет. Когда мужчина обернулся и их глаза встретились, она увидела, что это Тедди, во взгляде которого появилось изумление, узнавание. В этот миг она почувствовала, что ему, без сомнения, грозит какая-то ужасная опасность… и что она должна спасти его.

— Тедди. Пойдем.

Ей показалось, что она схватила его за руку и потянула в сторону от окошка кассы. А потом, потом она уплывала от него, все дальше и дальше, и он следовал за ней, бежал за ней, бежал, не обращая внимания на людей, натыкаясь на них, бежал и бежал… Она уже снова была в кресле, шар висел перед ней, в нем она все еще видела помещение вокзала, снова уменьшившееся до игрушечных размеров, и ту одну фигуру, бегущую… все еще бегущую… Снова появилось облако и заполнило шар… белеющее… колеблющееся… Оно постепенно стало прозрачным и наконец исчезло. Эмили лежала, откинувшись в кресле, пристально смотрела на блестящий шар тети Нэнси и видела лишь неподвижное, серебристое отражение гостиной, а в нем мертвенно-белое пятнышко, которое было лицом самой Эмили, и огонек одинокой тонкой свечи, мерцающий как озорная звезда.

IV

Эмили — чувствуя себя так, словно сначала умерла, а затем снова вернулась к жизни — выбралась из Разочарованного Дома и заперла дверь на ключ. Небо очистилось от облаков; мир в тусклом свете звезд казался нереальным. Едва сознавая, что делает, она направилась к морю — через еловый лесок, вниз по длинному, продуваемому ветрами пастбищу, через дюны к песчаному берегу, вдоль него — как преследуемое, гонимое существо в пугающем, полуосвещенном, колдовском мире. Море вдали было как серый атлас, почти скрытое в крадущемся тумане, и на пески, по которым проходила Эмили, набрасывались маленькие, шуршащие, насмешливые волны. Она была зажата между туманным морем и высокими темными песчаными дюнами. Если бы только можно было идти так вечно, чтобы никогда не потребовалось повернуть назад и встать перед вопросом, который поставил перед ней этот вечер и на который не было ответа.

Она знала — без всякого сомнения, возражения или притворства, — что видела Тедди, что спасла или попыталась спасти его от какой-то неизвестной опасности. И она знала, так же ясно и так же точно, что любит его… что всегда любила его, любовью, которая лежит в самой основе ее существа.

Но через два месяца ей предстояло выйти замуж за Дина Приста.

Что могла она сделать? Выйти за него замуж было теперь немыслимым. Она не сможет жить с такой ложью в душе. Но разбить его сердце, отнять у него все счастье, какое еще возможно в его печальной жизни… это тоже было немыслимо.

Да, как сказала Илзи, быть женщиной — дьявольская штука.

— Особенно, — сказала Эмили, полная презрения к самой себе, — женщиной, которая, похоже, сама не знает чего хочет и меняет свои желания каждый месяц. Я была так уверена прошлым летом, что Тедди больше для меня ничего не значит, так уверена, что я действительно люблю Дина настолько, чтобы выйти за него замуж. А теперь этот вечер… и эта ужасная способность — то ли дар, то ли проклятие — возвращается ко мне, когда я уже надеялась, что выросла и навсегда оставила ее в прошлом.

Эмили долго бродила по мрачному, зловещему песчаному берегу, а потом, уже после полуночи, с виноватым видом пробралась украдкой в Молодой Месяц, чтобы в полном изнеможении броситься на кровать и погрузиться в сон.

V

В последовавшие за этой ночью дни и недели Эмили чувствовала себя совершенно отвратительно. К счастью, Дин отсутствовал: ему пришлось отправиться по делам в Монреаль. Это были те самые дни, когда весь мир содрогнулся, узнав о роковом столкновении «Флавиана» с айсбергом. Для Эмили газетные заголовки, сообщавшие о трагедии, были как удар в лицо. Тедди должен был отплыть на «Флавиане»… Неужели он… неужели? Кто мог ответить на этот вопрос? Быть может, его мать… его странная, одинокая мать, которая так ненавидела ее… Ненавидела ненавистью, которую Эмили всегда ощущала как реальную стену, стоящую между ними. Прежде Эмили, несомненно, воздержалась бы от визита к миссис Кент. Но теперь все это было неважно. Важно было выяснить, отплыл ли Тедди на «Флавиане». Эмили бросилась в Пижмовый Холм…

Дверь открыла миссис Кент, ничуть неизменившаяся с тех пор, когда Эмили впервые увидела ее: болезненно хрупкая, сдержанная, с горькими складками в углах рта и с широким красным шрамом, идущим наискось через все ее бледное лицо. Выражение этого лица, как обычно, изменилось, когда она увидела Эмили. Враждебность и страх боролись между собой в ее темных, печальных глазах.

— Тедди отплыл на «Флавиане»? — спросила Эмили без околичностей.

Миссис Кент улыбнулась недружелюбной кривой улыбкой.

— А для тебя это имеет значение?

— Да. — Эмили говорила очень отрывисто. Взгляд ее глаз в эту минуту был «взглядом Марри», который лишь немногие могли выдержать и остаться непобежденными. — Если вы знаете… скажите мне.

Миссис Кент сказала — неохотно, с ненавистью в голосе, дрожа, как маленький сухой лист, трепещущий жалким подобием жизни на жестоком ветру:

— Не отплыл. Я сегодня получила от него каблограмму. В последний момент что-то его задержало.

— Спасибо. — Эмили отвернулась, но миссис Кент успела заметить радость и торжество, вспыхнувшие в ее затененных ресницами глазах. Она подскочила к Эмили и, схватив ее за локоть, с яростью закричала:

— Это не твое дело! Не твое дело, жив он или нет! Ты собираешься замуж за другого! Как ты посмела явиться сюда и потребовать ответа про моего сына как будто у тебя есть на это право?

Эмили взглянула на нее сверху вниз с жалостью и пониманием. Это бедное существо, душу которого как змея опутала ревность, само сделало свою жизнь юдолью страдания.

— Возможно, никакого права, кроме права любить его, — сказала она.

Миссис Кент со страстью стиснула руки.

— Ты… ты смеешь говорить это… а сама собираешься замуж за другого?

— Я не собираюсь замуж за другого, — услышала Эмили свои собственные слова. И это было чистой правдой. Много дней она не знала, как поступить. Теперь у нее не было сомнений. То, что предстоит ей сделать, будет ужасно, но, как ни горько, сделать это она должна. Все вдруг стало ясным и неизбежным.

— Я не могу выйти за другого мужчину, миссис Кент, потому что люблю Тедди. Но он не любит меня. Я прекрасно это знаю. Так что вам больше нет нужды меня ненавидеть.

Она отвернулась и торопливо зашагала прочь от Пижмового Холма. Где была ее гордость, спрашивала она себя, гордость «гордых Марри»? Почему она так спокойно призналась в своей ненужной, нежеланной любви? Но в ту минуту у нее не было никакой гордости.

Глава 11

I

Когда пришло письмо от Тедди — первое письмо за долгий срок, — рука у Эмили так дрожала, что она лишь с трудом смогла его распечатать.

«Я должен рассказать тебе о странном событии, — писал он. — Возможно, ты уже о нем знаешь. А может быть, тебе еще ничего неизвестно, и ты подумаешь, что я совсем сошел с ума. Я сам не знаю, что об этом думать. Я только знаю, что я видел это… или думал, что вижу.

Я был на вокзале. Стоял в очереди, чтобы купить билет на поезд в Ливерпуль, откуда мне предстояло отплыть на „Флавиане“. Вдруг я почувствовал, как кто-то дотронулся до моей руки. Я обернулся и увидел тебя. Клянусь в этом! Ты сказала: „Тедди, пойдем“. Я был так изумлен, что не мог ни думать, ни говорить. Я мог лишь следовать за тобой. Ты бежала… нет, не бежала. Я не знаю, как ты двигалась, я только знал, что ты удаляешься. Как по-дурацки все это звучит! Неужели в те минуты я был безумен? И вдруг тебя уже не было… Хотя к тому времени мы уже вышли из толпы и оказались на открытом месте, где ничто не могло помешать мне видеть тебя. Однако, сколько я ни озирался, тебя нигде не было… Я пришел в себя и понял, что поезд, на котором я мог успеть к отплытию корабля, уже ушел и я потерял деньги, заплаченные за билет на „Флавиан“. Я был раздражен, пристыжен, пока не пришли новости. Тогда… тогда я почувствовал, как у меня на голове зашевелились волосы.

Эмили, тебя не было в Англии? Не может быть, чтобы ты была в Англии. Но тогда… что я видел на вокзале?

Во всяком случае, то, что произошло там, спасло мне жизнь. Если бы я отплыл на „Флавиане“… но я не отплыл. Спасибо тебе за… За что?

Скоро я буду дома. Отплыву на „Моравии“ — если ты не помешаешь мне во второй раз. Эмили, когда-то я слышал странную историю о тебе… как-то связанную с матерью Илзи. Я почти забыл ее. Но будь осторожна. Разумеется, в наши дни ведьм уже не сжигают… но все же…»

Нет, ведьм уже давно не сжигали. Но все же… Эмили чувствовала, что ей было бы легче взойти на костер, чем вынести предстоящий разговор с Дином.

II

Эмили поднялась по тропинке на холм, чтобы встретиться с Дином в Разочарованном Доме. В тот день он вернулся из Монреаля и передал ей записку с просьбой прийти туда в сумерки. Он ждал ее на пороге — взволнованный, счастливый. Малиновки нежно насвистывали в еловой роще, сумерки пахли еловой смолой. Но весь воздух вокруг был пронизан самым странным, самым печальным, самым незабываемым звуком в природе — нежным, непрестанным плеском волн на отдаленном берегу в безветренный вечер после утихшей бури. Звук, который редко слышат и всегда запоминают. Звук, даже более заунывный, чем шум дождя и ветра в ночи… В этом звуке муки разбитого сердца и отчаяние вселенной. Дин торопливо шагнул навстречу Эмили, но неожиданно остановился. Ее лицо… ее глаза… что случилось с ней в его отсутствие? Это была не Эмили, эта странная, белая, чужая девушка в бледных сумерках.

— Эмили… что случилось? — спросил Дин, заранее зная, что она скажет ему.

Эмили взглянула ему в лицо. Если вы должны нанести смертельный удар, зачем пытаться сделать его легче?

— Я все-таки не могу выйти за тебя, Дин, — сказала она. — Я тебя не люблю.

Больше сказать ей было нечего. Никаких извинений, никакого самооправдания. Она ничего не могла сделать. Но было мучительно видеть, как счастливое выражение стирается с человеческого лица, стирается вот так.

Последовала небольшая пауза… пауза, в которой пульсировало это невыносимое страдание моря и которая показалась вечностью. Затем Дин сказал, по-прежнему негромко:

— Я знал, что ты не любишь меня. Однако ты была… согласна выйти за меня… до сих пор. Что мешает тебе теперь?

Он имел право знать. Эмили, запинаясь, рассказала свою глупую, невероятную историю.

— Понимаешь, — заключила она с несчастным видом, — если… я могу позвать его так… через океан… мое сердце принадлежит ему. Он не любит меня… никогда не полюбит… но я целиком принадлежу ему. Ох, Дин, не смотри на меня так. Я вынуждена рассказать тебе обо всем… но, если ты хочешь… я выйду за тебя… только я чувствую, что ты должен знать всю правду… раз я знаю ее сама.

— О, Марри из Молодого Месяца всегда держат слово. — Лицо Дина исказила насмешливая гримаса. — Ты выйдешь за меня, если я этого захочу. Но я не хочу этого… теперь. Я вижу так же ясно, как и ты, что это невозможно. Я не женюсь на женщине, сердце которой принадлежит другому мужчине.

— Ты сможешь когда-нибудь простить меня, Дин?

— Что здесь прощать? Я не могу не любить тебя, а ты не можешь не любить его. Мы оба ничего не можем с этим поделать. Пусть будет так. Мне следовало знать, что только юность может привлечь к себе юность… а я никогда не был юным. Если бы я когда-нибудь был, то, хоть я и стар теперь, я сумел бы удержать тебя.

Он опустил в ладони бедное, серое лицо. Эмили поймала себя на мысли, что смерть была бы для нее в эту минуту чем-то приятным, благодетельным, спасительным.

Но когда Дин снова поднял лицо, оно было совсем другим. На нем появилось давнее, насмешливое, циничное выражение.

— Не смотри так трагично, Эмили. В наши дни разорванная помолвка — сущий пустяк. И нет худа без добра. Твои тетки возблагодарят всех богов, да и мой собственный клан сочтет, что я, как удачливая птичка, избежал сетей ловца. Но все же… я предпочел бы, чтобы бабушка-горянка, которая передала тебе по наследству эту опасную хромосому, навсегда унесла бы свое ясновидение с собой в могилу.

Эмили положила ладони на маленькую колонну крыльца и опустила голову на руки. Лицо Дина, пока он смотрел на нее, снова изменилось. Когда он заговорил, его голос звучал очень нежно, но холодно и невыразительно. Вся яркость, краски и тепло исчезли из него.

— Эмили, я возвращаю тебе твою жизнь. Вспомни, она принадлежала мне, с тех пор как я спас тебя в тот день со скал Молверна. Теперь она снова твоя собственная. И мы должны наконец сказать «прощай», вопреки нашему давнему уговору. Попрощаемся без лишних слов… «должно прощанье кратким быть, коль то прощанье навсегда»[38].

Эмили обернулась и схватила его за руку:

— Ох, нет, Дин, не будем прощаться навсегда. Разве не можем мы по-прежнему оставаться друзьями? Я не могу жить без твоей дружбы.

Дин взял ее холодное лицо в свои ладони — когда-то он мечтал, что оно зальется румянцем от его поцелуя — вгляделся в него, серьезно и нежно:

— Мы не можем снова быть друзьями, дорогая.

— О, ты забудешь… ты не всегда будешь любить…

— Думаю, мужчина должен умереть, чтобы забыть тебя. Нет, Звезда, мы не можем быть друзьями. Ты не хочешь моей любви, а это исключает любые другие отношения. Я ухожу. Когда я буду старым, по-настоящему старым, я вернусь, и, возможно, мы опять будем друзьями.

— Я никогда себя не прощу.

— И снова я спрошу — за что? Я не упрекаю тебя, я даже благодарю тебя за этот минувший год. Он был королевским подарком для меня. Ничто никогда не отнимет у меня воспоминания о нем. Несмотря на такой конец, я не отдал бы это прекрасное прошедшее лето за счастье целого поколения других мужчин. Моя Звезда… моя Звезда!

Эмили посмотрела на него, и поцелуй, которого она никогда не дала ему, был в ее глазах. Как одиноко будет в этом мире, когда Дин уйдет… в мире, который однажды уже стал очень старым и печальным. И сможет ли она когда-нибудь забыть это ужасное выражение боли в глазах Дина?

Если бы он ушел в эту минуту, она никогда не была бы совершенно свободна — ее вечно сковывало бы воспоминание об этих внушающих жалость глазах и мысль о том зле, которое она причинила ему. Возможно, Дин осознавал это, так как в его прощальной улыбке был намек на какое-то злорадное торжество. Он отвернулся, прошел по тропинке, остановился, положив руку на калитку… и круто повернул назад.

III

— Эмили, мне тоже надо кое в чем признаться тебе. Хочется облегчить свою совесть. Ложь отвратительна. Думаю, что я ложью добился твоего согласия выйти за меня. Возможно, именно поэтому не смог тебя удержать.

— Ложью?

— Помнишь ту твою книгу? Ты попросила меня сказать тебе правду о том, что я о ней думаю? Я не сказал тебе правды. Я солгал. Это было хорошее произведение, очень хорошее… О, некоторые недостатки, конечно, были: слишком эмоционально, слишком напряженно. Тебе все еще нужно сокращать текст, ограничивать себя. Но книга хороша. Она незаурядна — как по замыслу, так и по исполнению. В ней есть очарование, и твои герои действительно живут. Естественная, человечная, восхитительная книга. Вот, ты знаешь теперь, что я о ней думаю. Она хороша.

Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами; смертельная бледность на ее страдальческом лице вдруг сменилась горячим румянцем.

— Хороша? А я сожгла ее, — сказала она шепотом.

Дин вздрогнул.

— Ты… сожгла ее!

— Да. И никогда не смогу написать ее снова. Почему… почему ты солгал мне? Ты?

— Потому что я ненавидел эту книгу. Она интересовала тебя больше, чем я. В конце концов ты наверняка нашла бы издателя и книга имела бы успех. Тогда ты была бы потеряна для меня. Какими отвратительными кажутся некоторые побуждения человека, когда они выражены в словах… А ты сожгла ее? Думаю, нет смысла говорить, что я горько сожалею о том, что сделал. Нет смысла просить у тебя прощения.

Эмили взяла себя в руки. Что-то вдруг произошло… Она почувствовала себя по-настоящему свободной, свободной от угрызений совести, стыда, сожаления. Она снова принадлежала себе. Они с Дином были квиты.

«Я не должна держать зла на Дина, не хочу быть такой, как старый Хью Марри», — подумала она смущенно. А вслух сказала:

— Но я прощаю… прощаю, Дин.

— Спасибо. — Он взглянул на маленький серый домик за ее спиной. — Так что этот дом останется Разочарованным. Поистине, на нем лежит проклятие. Дома, как и люди, не могут, похоже, убежать от своей судьбы.

Эмили отвела взгляд от маленького домика, который любила. Любила, как прежде. Теперь он никогда не будет ее домом. Его по-прежнему будут навещать призраки событий, которые так и не произошли.

— Дин… вот ключ.

Дин покачал головой:

— Держи у себя, пока я не попрошу вернуть его. Зачем он мне? Дом, я полагаю, можно продать, хотя это кажется святотатством.

Оставалось еще одно… Эмили, отвернув лицо в сторону, протянула к Дину левую руку. Он должен снять кольцо с изумрудом, которое надел на эту руку. Она почувствовала, как кольцо соскользнуло с ее пальца, оставив в том месте, где его согревало тепло ее руки, маленький холодный ободок, словно призрачное колечко. Это кольцо часто казалось ей оковами, но она испытала болезненное сожаление, когда осознала, что оно исчезло — навсегда. Ведь вместе с ним ушло нечто, много лет делавшее ее жизнь красивой — чудесная дружба Дина и его общество. И чувствовать, как этого не хватает… всегда… Прежде она не знала, какой горькой может быть свобода.

Когда Дин, хромая, исчез из вида, Эмили пошла домой — больше делать возле Разочарованного Дома было нечего… пошла с победой, которая выглядела насмешкой: Дин наконец признал, что она умеет писать.

IV

Если помолвка Эмили с Дином привела в смятение всех Марри и Пристов, разрыв этой помолвки вызвал еще большую бурю в стакане воды. Присты одновременно ликовали и негодовали, но непоследовательные Марри были в ярости. Тетя Элизабет относилась к помолвке с суровым неодобрением, но еще более сурово осудила ее разрыв. Что подумают люди? Немало было сказано и о «непостоянстве Старров».

— Неужели вы ожидали, — вопрошал с сарказмом дядя Уоллес, — что эта девушка может желать одного и того же два дня подряд?

Каждый из Марри высказался на эту тему в своем духе, но почему-то самый едкий яд влило в раненую душу Эмили изречение Эндрю. Где-то выискав подходящее словечко, он объявил Эмили «темпераментной». Почти никто из Марри не знал, что именно это означает, но все охотно согласились. Эмили была «темпераментна» — именно так. Этим все объяснялось. И это слово прицепилось к ней как репей. Если она писала стихи, если она не любила морковный пудинг, который любили все остальные Марри, если она зачесывала волосы на затылок, когда все остальные делали высокую прическу… если она любила одинокие прогулки по залитым лунным светом холмам, если она выглядела иногда утром так, словно совсем не спала, если она завела привычку изучать звезды в полевой бинокль, если, по слухам, кто-то видел, как она танцевала в одиночестве под луной среди стогов сена на лугу Молодого Месяца, если слезы наполняли ее глаза при мимолетном видении красоты, если она любила вечерние прогулки по старому саду больше, чем танцы в Шрузбури, все это только потому, что она была «темпераментна»! Эмили чувствовала себя совершенно одинокой во враждебном мире. Никто, включая тетю Лору, не понимал ее. Даже Илзи написала ей довольно странное письмо, в котором каждая отдельно взятая фраза противоречила другой и которое оставило у Эмили смутное неприятное чувство, что Илзи тоже считает ее «темпераментной», хотя и любит по-прежнему. Не догадалась ли Илзи, случайно, о том, что Перри Миллер, едва услышав о разрыве отношений между Дином Пристом и Эмили Старр, срочно приехал в Молодой Месяц и снова попросил у Эмили обещания выйти за него замуж? Эмили быстро разделалась с ним. Тон ее отказа заставил Перри с отвращением поклясться, что он навсегда покончил с этой гордой кривлякой. Впрочем, он много раз клялся в этом и прежде.

Глава 12

I

«4 мая, 19

Час ночи — не совсем подходящее время, чтобы делать записи в дневнике. Но я не могу уснуть и устала лежать в темноте, думая о… неприятном, а потому зажгла свечу и отыскала мой старый дневник, чтобы „излить душу на бумаге“.

Я не сделала ни одной записи на этих страницах с того вечера, когда сожгла мою книгу и упала с лестницы… и умерла. Теперь я возвращаюсь к жизни и нахожу все изменившимся, и незнакомым, и пугающим. Кажется, то, о чем я писала раньше в этом дневнике, происходило в какой-то прошлой жизни. Листая страницы и читая эти веселые, легкомысленные записи, я удивляюсь: неужели все это писала я, Эмили Берд Старр?

Ночь красива, когда человек счастлив, утешает, когда он в горе, ужасна, когда он одинок и несчастен. А я в эту ночь ужасно одинока. Страдание совершенно подавило меня. Похоже, я не могу испытывать ни одно ощущение лишь наполовину, так что, когда мне одиноко, это чувство одиночества завладевает моей душой и телом, скручивая их и превращая в одну сплошную боль, пока не выжмет из меня всю силу и мужество. В эту ночь я одинока… одинока. Любовь никогда не придет ко мне, дружба потеряна для меня навсегда, а хуже всего то, что я не могу писать. Я пыталась много раз и потерпела неудачу. Былой творческий огонь, похоже, догорел, оставив лишь золу, и я не могу зажечь его снова. Весь вечер я пыталась написать рассказ. Выходило нечто топорное. Деревянные марионетки двигались, когда я дергала за ниточки. В конце концов я разорвала его на мелкие кусочки и почувствовала, что сделала богоугодное дело.

Эти последние недели были очень горькими. Дин уехал… не знаю куда. Он ни разу не написал… и, думаю, никогда не напишет. Не получать писем от Дина, когда он в отъезде, — это так странно и неестественно.

Однако ужасно приятно снова быть свободной.

Илзи пишет мне, что собирается провести дома июль и август. Тедди тоже будет здесь. Возможно, этим последним обстоятельством и объясняется моя бессонница. Мне хотелось бы убежать отсюда до того, как он приедет.

Я так и не ответила на письмо, которое он написал мне после крушения „Флавиана“. Я просто не могла. Не могла писать о том.

А если по приезде он заговорит о случившемся с ним на вокзале… я этого не вынесу. Догадается ли он, что я люблю его и поэтому смогла бросить вызов времени и пространству, чтобы спасти его? При одной мысли об этом я готова умереть от стыда. Как и при мысли о том, что я сказала миссис Кент. Однако почему-то я не жалею, что те слова были сказаны. Бескомпромиссная откровенность принесла мне необычное облегчение. Я не боюсь, что она скажет ему о моих словах. Она сделает все, чтобы он не узнал, что я его люблю.

Но мне хотелось бы знать, как я сумею пережить это лето.

Бывают моменты, когда я ненавижу жизнь. Но бывают и другие, когда я люблю ее — горячо и страстно, со страдальческим сознанием того, как она прекрасна… или как могла бы быть прекрасна, если бы…

Прежде чем уехать Дин забил досками все окна Разочарованного Дома. Я стараюсь держаться подальше от тех мест, откуда могла бы его увидеть. Но все равно его вижу. Ожидающего там на холме, вечно ожидающего, немого, слепого. Я так и не забрала из него мои вещи, что тетя Элизабет считает явным проявлением безумия. И я не думаю, что Дин забрал свои. Все осталось нетронутым. Мона Лиза по-прежнему насмешливо улыбается во мраке, Элизабет Бас с презрительной терпимостью думает о „темпераментных“ идиотках, а леди Джованна все понимает. Мой милый маленький домик! Он никогда и никому не будет родным домом. Я чувствую то же самое, что чувствовала много лет назад — в тот вечер, когда гналась за радугой… и потеряла ее. „Будут другие радуги“, — сказала я тогда. Но будут ли?»

II

«15 мая, 19

Этот весенний день был как песня и случилось чудо. Оно случилось на рассвете, когда я высунулась из моего окна, прислушиваясь к шепоту озорного утреннего ветерка, прилетевшего из рощи Надменного Джона. Внезапно пришла вспышка… невыразимо блаженный миг, когда я могу заглянуть в вечность… пришла снова… после всех этих долгих месяцев, когда ее не было. И я вдруг поняла, что могу писать. Я бросилась к письменному столу и схватила перо. Все раннее утро я писала, а когда я услышала, как кузен Джимми спускается по лестнице, уронила перо и смиренно склонила голову в знак искренней благодарности за то, что снова могу писать.

Нет в этом мире ничего,

что было б лучше позволения трудиться,

Ведь Бог, и проклиная[39], дает дары прекрасней тех,

Что люди могут дать, благословляя[40].

Так написала Элизабет Браунинг… и написала правду. Трудно даже понять, почему ТРУД называют проклятием, пока не вспомнишь, как горек принудительный или неприятный труд. Но работа, для которой мы годимся, выполнять которую, как мы чувствуем, нас послали в этот мир… Какое это блаженство и какую полноту радости приносит такая работа! Я почувствовала это сегодня, когда ощутила прежний жар в кончиках пальцев и когда перо снова показалось другом.

„Позволение трудиться“… А ведь можно подумать, что уж труд-то доступен любому человеку. Но иногда страдание и глубокое горе не дают нам возможности работать.

И тогда мы понимаем, что мы потеряли, и догадываемся, что лучше оказаться проклятым Богом, чем забытым Им. Если бы Он в наказание за непослушание обрек Адама и Еву на праздность, вот тогда они действительно оказались бы отвергнутыми и проклятыми. Не все мечты о том рае, где текут „четыре реки“, могут быть так сладки, как те, которым предаюсь я в этот вечер, когда ко мне вернулась способность трудиться.

О, Боже, пока я жива, всегда давай мне „позволение трудиться“. Вот моя молитва. Позволение трудиться и смелость».

III

«25 мая, 19

Дорогой солнечный свет, какое ты могучее лекарство! Весь этот день я наслаждалась чудом цветущего мира, сияющего подвенечной белизной. А вечером в воздушной купели весенних сумерек омыла мою душу от праха и тлена. Я выбрала, за ее уединенность, старую дорогу, ведущую на Отрадную Гору, и, счастливая, всё шла и шла по ней, останавливаясь каждые несколько мгновений, чтобы продумать до конца какую-нибудь новую мысль или прочувствовать образ, пришедший ко мне словно крылатый дух. После наступления темноты я долго бродила по лугам на холме, разглядывая в мой полевой бинокль звезды. Когда я вернулась, у меня было такое чувство, словно я летала за миллионы миль от земли в голубом эфире, и все мое прежнее окружение на миг показалось странным и давно забытым.

Но была одна звезда, на которую я не смотрела. Вега из созвездия Лиры».

IV

«30 мая, 19

В этот вечер, когда я писала новый рассказ и добралась до кульминации, пришла тетя Элизабет и сказала, что хочет, чтобы я прополола грядку с луком. Так что мне пришлось отложить перо и спуститься в огород. Но человек может пропалывать лук и одновременно думать о чем-нибудь совершенно чудесном. Какое счастье, что нам не всегда приходится вкладывать душу в работу, которую выполняют наши руки, а иначе у кого осталась бы хоть малая толика души? Так что я полола грядку, а в воображении блуждала по Млечному Пути».

V

«10 июня, 19

Вчера вечером мы с кузеном Джимми чувствовали себя убийцами. Да мы и были убийцами. К тому же убийцами младенцев!

В этом году урожай на клены. Похоже, проросло каждое семечко, упавшее с клена этой весной. На лужайке перед домом, в новом и старом саду — повсюду сотнями проросли крошечные клены. Разумеется, их пришлось повыдергать. Никак нельзя было позволить им вырасти. Так что вчера мы весь день выдергивали их и чувствовали себя такими подлецами и преступниками. Милые крошки! У них есть полное право расти и со временем превратиться в большие, величественные, великолепные деревья. Кто мы такие, чтобы лишать их этого права? Я застала кузена Джимми в слезах — он плакал из-за отвратительной необходимости уничтожить эти юные жизни.

— Я иногда думаю, — прошептал он, — что это неправильно, не давать вырасти тому, что растет. Я так и не вырос… в том, что касается моей головы.

А ночью я видела ужасный сон: меня преследовали тысячи негодующих призраков молоденьких кленов. Они толпились вокруг меня, подставляли мне подножки, били меня своими веточками, душили меня своими листьями. Я проснулась, с трудом хватая ртом воздух, испуганная почти до смерти, но с великолепной идеей для рассказа „Месть дерева“».

VI

«15 июня, 19

Сегодня днем я бродила с ветром по душистым травам на берегах пруда и собирала землянику. Я люблю собирать землянику. Это занятие для вечно юных. Боги могли бы собирать землянику на высоком Олимпе без всякого ущерба для своего достоинства. Королева… или поэт согласились бы поклониться ей, и нищий имел бы такую честь.

А в этот вечер я сижу здесь в моей любимой старой комнатке, с моими любимыми книгами и картинами, с моим милым маленьким окошком, стекло которого так забавно искажает пейзаж, и мечтаю. За окном — нежные, душистые летние сумерки, и малиновки зовут друг друга в роще Надменного Джона, и тополя ведут загадочные речи о давно забытой старине.

В конце концов, этот старый мир совсем не плох и люди в нем тоже не так уж плохи.

Даже Эмили Берд Старр порой довольно славная, не совсем та неискренняя, непостоянная, неблагодарная извращенка, какой она представляет себя после полуночи, не совсем та одинокая, всеми забытая девица, какой она воображает себя в бессонные ночи, не совсем неудачница, какой она с ожесточением называет себя, когда три рукописи возвращаются одна за другой. И не совсем трусиха, какой она чувствует себя, когда думает о том, что Фредерик Кент приедет в июле в Блэр-Уотер».

Глава 13

I

Эмили читала у окна своей комнаты, когда услышала эти звуки… Читала странное стихотворение Элис Менелл[41] «Письмо от девушки к самой себе в старости», отзываясь странным трепетом на таинственное пророчество. За окном на сад Молодого Месяца опускался сумрак, и из этого сумрака неожиданно отчетливо донеслись три нотки — две короткие, высокие и одна длинная, низкая… давний сигнал, которым Тедди так часто вызывал ее в сумерки в рощу Надменного Джона.

Забытая тут же книжка соскользнула на пол. Эмили, чуть побледневшая, встала, широко раскрыв потемневшие глаза. Неужели Тедди здесь? Илзи должна была приехать в этот вечер, но Тедди ждали лишь на следующей неделе. Неужели это ошибка? Игра воображения? Какой-нибудь случайный свист малиновки…

Свист раздался снова. Она знала — как знала с самого начала, — что это свист Тедди. Не было другого такого звука в мире. И она так давно не слышала его. Тедди там… ждет ее… зовет ее. Должна ли она пойти к нему? Она тихонько рассмеялась. Должна ли? У нее нет выбора. Она не может не пойти. Гордость не могла помешать ей… горькое воспоминание о том вечере, когда она напрасно ждала его сигнала, не могло остановить ее. Страх, стыд, все было забыто в безумном восторге того мгновения. Не дав себе времени вспомнить о том, что она Марри, и лишь урвав мгновение, чтобы бросить взгляд в зеркало и убедиться, что креповое платье цвета слоновой кости очень ей к лицу — как это удачно, что она случайно надела это платье! — она слетела по ступенькам лестницы и бросилась в сад. Возле тропинки, ведущей в рощу Надменного Джона, в великолепной, таинственной тени громадных старых елей стоял Тедди, без шляпы, улыбающийся.

— Тедди!

— Эмили!

Ее руки оказались в его руках. Ее сияющие глаза смотрели в его глаза. Юность вернулась. Все, что когда-то делало жизнь чудесной, сделало ее чудесной вновь. Они снова были вместе после всех этих долгих, томительных лет отчуждения и разлуки. Не было больше никакой робости, никакой скованности, никакого ощущения перемены или страха перед ней. Они снова могли быть детьми. Но детству были неведомы ни это бурное, вздымающееся в груди сладкое чувство, ни эта самозабвенная покорность. О, она принадлежала ему. Его слово… взгляд… тон — все говорило о том, что он по-прежнему был хозяином ее сердца. И неважно, что потом, в более спокойном расположении духа, ей, возможно, не совсем понравится быть такой беспомощной, покоряться чьей-то власти. И неважно, что завтра она, возможно, пожалеет, что побежала так быстро, с таким горячим чувством в душе, без всяких колебаний, чтобы встретиться с ним. В этот вечер важно было лишь то, что Тедди вернулся. Все остальное не имело никакого значения.

Однако внешне их встреча не выглядела встречей влюбленных. Они встретились всего лишь как старые добрые друзья. Было много такого, о чем надо было поговорить, и такого, о чем помолчать вместе, пока они расхаживали взад и вперед по садовым дорожкам и пока звезды смеялись над ними в темноте… намекая… намекая…

Только об одном они не заговорили — о том, чего Эмили боялась. Тедди не упомянул о таинственном видении на лондонском вокзале. Как будто ничего такого никогда не было. Однако Эмили чувствовала, что именно случившееся в тот день снова соединило их после долгого взаимного непонимания. Конечно, лучше промолчать, ведь это было нечто мистическое, один из секретов богов, о котором не следует говорить вслух. Конечно, лучше забыть, ведь дело сделано и Тедди остался в живых. И все же — так уж неразумны мы, смертные! — Эмили испытывала нелепое разочарование оттого, что он обошел эту тему молчанием. Разумеется, ей не хотелось, чтобы он говорил об этом. Но если это для него что-то значило, то разве не должен был он об этом заговорить?

— Как хорошо снова оказаться здесь, — продолжал Тедди. — Кажется, ничто вокруг не изменилось. Время остановилось в этом райском саду. Смотри, Эмили, как ярко горит Вега в созвездии Лиры. Наша звезда. Ты забыла ее?

Забыла? Как ей прежде хотелось суметь забыть!

— Мне писали, что ты собиралась выйти замуж за Дина, — сказал Тедди отрывисто.

— Собиралась… но не смогла, — сказала Эмили.

— Почему? — спросил Тедди так, словно имел полное право спрашивать.

— Потому что я не любила его, — отвечала Эмили, признавая это его право.

Смех, счастливый, восхитительный смех, который заставляет других тоже рассмеяться. Смех — это так безопасно… Человек может смеяться, не выдавая своих истинных чувств. Появилась Илзи. Илзи бежала к ним по дорожке. Илзи в золотистом, под цвет ее волос, шелковом платье и золотисто-коричневой, под цвет ее глаз, шляпе. Казалось, что великолепная золотистая роза развернула свои лепестки в саду.

Эмили почти обрадовалась ей в ту минуту. Тедди затронул в разговоре самую тяжелую тему, и некоторые из признаний прозвучали бы ужасно. Она отодвинулась от него, почти чопорно, снова сделавшись гордой Марри из Молодого Месяца.

— Дорогие мои, — сказала Илзи, обнимая каждого одной рукой. — Разве это не восхитительно? Все снова вместе! Ах, как я вас люблю! Давайте забудем, что мы старые, и солидные, и умудренные опытом, и несчастные, и снова, только на одно счастливое лето, станем буйными, дерзкими, счастливыми детьми.

II

Следующий месяц был прекрасен — месяц неописуемо великолепных роз, нежнейших утренних туманов, серебряного совершенства лунного света, незабываемых аметистовых сумерек, барабанной дроби дождя, призывных горнов ветра, пурпура и звездной пыли цветущих садов. Месяц тайны, музыки, волшебства. Месяц смеха, танцев, радости, бесконечного очарования. Но вместе с тем и месяц сдержанных, тайных размышлений. Вслух ничего сказано не было. Эмили и Тедди редко оставались наедине. Но человек чувствует, знает. Эмили светилась счастьем. Странное беспокойство в ее глазах, прежде так огорчавшее тетю Лору, исчезло. Жизнь была хороша. Дружба, любовь, наслаждение чувств и наслаждение духа, печаль, красота, успех, неудача, стремление — все было частью жизни, а потому интересно и желанно.

Каждое утро, когда она просыпалась, новый день казался ей доброй феей, которая принесет ей прекрасный подарок. Честолюбивые мечты были, по меньшей мере на время, забыты. Успех… могущество… слава. Пусть те, кому все это нужно, платят своим трудом и получают желаемое. Но любовь не покупается и не продается. Она подарок.

Даже воспоминание о сожженной книге перестало быть мучительным. Одной книгой больше, одной книгой меньше в этом громадном мире, полном жизни и страсти — какая разница? Какой бледной и призрачной выглядела любая нарисованная жизнь рядом с этим реальным, пульсирующим, искрящимся существованием! Кому, скажите на милость, нужны лавры? Из цветов флердоранжа получится гораздо более душистая корона. И была ли когда-либо звезда судьбы более яркой и манящей, чем Вега из созвездия Лиры?… В переводе на обычный язык это означало, что ни в этом мире, ни в любом другом ничто и никто, не имеет значения, кроме Тедди Кента.

III

— Если бы у меня был хвост, я бы им стегала! — простонала Илзи, бросаясь на кровать Эмили и швыряя через всю комнату один из драгоценных томиков домашней библиотеки Эмили — экземпляр «Рубаи»[42], который Тедди подарил ей в годы их учебы в Шрузбури. Обложка оторвалась, и листы полетели во все стороны. Эмили рассердилась.

— А ты когда-нибудь бывала в таком состоянии, что не могла ни плакать, ни молиться, ни ругаться? — потребовала ответа Илзи.

— Иногда, — сухо кивнула Эмили. — Но я не срывала зло на книгах, которые никогда не причиняли мне никакого вреда. Я просто шла и отрывала кому-нибудь голову.

— У меня не оказалось под рукой головы, которую можно было бы оторвать, но то, что я сделала, ничуть не хуже, — сказала Илзи, бросив злобный взгляд на фотографию Перри Миллера, стоявшую на письменном столе Эмили.

Эмили тоже взглянула на фотографию, и ее лицо, если использовать выражение Илзи, «Марризировалось». Фотография стояла на прежнем месте, но там, откуда прежде на нее пристально и дерзко смотрели глаза Перри, были теперь лишь неровные, уродливые дыры.

Эмили пришла в ярость. Перри так гордился этими фотографиями. Он впервые в жизни сфотографировался.

— Никогда не мог позволить себе такой расход прежде, — сказал он откровенно.

На фотографиях он был очень красив, хотя выглядел слишком напористым со своими гладко зачесанными назад волнистыми волосами, решительно сжатым ртом, упрямым подбородком и в несколько вызывающей позе. Тетя Элизабет долго смотрела на снимок, втайне удивляясь самой себе: как это она когда-то могла заставлять такого великолепного молодого человека есть в кухне? А сентиментальная тетя Лора вытерла глаза и подумала, что, возможно, в конце концов… Эмили и Перри… совсем неплохо иметь в семье адвоката, если уж не священника и не доктора. Хотя, конечно, Стоувпайптаун…

Перри отчасти испортил впечатление от своего подарка тем, что снова сделал Эмили предложение. Перри Миллеру было нелегко вбить себе в голову, что есть нечто такое, чего он не может добиться. А он всегда хотел добиться руки Эмили.

— Я теперь ухватил удачу за хвост, — заявил он гордо. — Пошел в гору. С каждым годом буду взбираться все выше. Почему ты никак не можешь решиться на то, чтобы принять мое предложение, Эмили?

— Разве дело только в том, чтобы решиться? — спросила Эмили язвительно.

— Конечно. А в чем же еще?

— Слушай, Перри, — сказала Эмили твердо. — Ты добрый старый приятель. Ты мне нравишься… и всегда будешь нравиться. Но я устала от этих твоих глупостей и собираюсь положить им конец. Если ты еще раз предложишь мне выйти за тебя, я до конца моей жизни не буду с тобой разговаривать. Раз уж ты сам такой решительный, реши окончательно, чего ты хочешь — чтобы я осталась твоим другом или исчезла из твоей жизни.

— Ну, ладно. — Перри с философским видом пожал плечами. Он уже почти пришел к выводу, что, возможно, не стоит больше понапрасну увиваться вокруг Эмили Старр, получая от нее одни лишь оскорбления. Десять лет — достаточно большой срок, чтобы оставаться отвергнутым, но верным пастушком. Были в конце концов и другие девушки. Возможно, он сделал ошибку. Был слишком верным и упорным. Если бы он ухаживал урывками, становясь то влюбленным, то равнодушным, как Тедди Кент, ему, возможно, повезло бы больше. Таковы уж девушки. Но вслух Перри этого не сказал. Стоувпайптаун уже кое-чему уже научился. Он сказал лишь:

— Если бы ты только перестала смотреть на меня таким взглядом, я, вероятно, перестал бы вздыхать о тебе. Но должен признать, что никогда не добился бы таких успехов в жизни, если бы не влюбился в тебя. Я был бы всего лишь батраком или рыбаком в гавани. Так что — мне очень жаль. Я не забыл, как ты верила в меня, и помогала мне, и защищала меня перед твоей тетей Элизабет. Мне было… было… — Красивое лицо Перри вдруг вспыхнуло, а его голос дрогнул. — Мне было… приятно… мечтать о тебе все эти годы. Думаю, теперь придется это дело бросить. Вижу, что все бесполезно. Но не лишай меня хотя бы твоей дружбы, Эмили.

— Никогда, — сказала Эмили порывисто, протягивая ему обе руки. — Ты молодец, Перри, дорогой. Ты совершил чудеса, и я тобой горжусь.

А теперь вдруг обнаружилось, что фотография, которую он подарил ей, изуродована! Эмили бросила на Илзи возмущенный взгляд.

— Илзи, как ты посмела!

— Бесполезно связывать узлом брови, любимейший мой демон, — резко отвечала Илзи. — Это не производит на меня совершенно никакого впечатления. Я просто не могла спокойно смотреть на этот портрет. И Стоувпайптаун тут явно присутствует на заднем плане.

— То, что сделала ты, тоже в духе Стоувпайптауна.

— Что ж, Перри на это напрашивался. До чего самодовольная ухмылка! «Смотрите на Меня. Я в Центре Внимания Общества». Никогда еще не получала такого удовольствия, как в тот момент, когда поворачивал острие твоих ножниц в этих тщеславных очах. Если бы я продолжала смотреть в них еще хотя бы две секунды, мне пришлось бы запрокинуть голову и завыть. О, до чего я ненавижу Перри Миллера! Раздувается от важности как индюк!

— Кажется, ты говорила мне, что любишь его, — сказала Эмили довольно резко.

— Это одно и то же, — уныло вздохнула Илзи. — Эмили, почему я не могу выбросить из головы это существо? Выбросить из сердца — звучит слишком по-викториански. У меня совсем нет сердца. Я не люблю Перри… я его ненавижу. Но я не могу перестать думать о нем. Это просто навязчивая мысль. Ох, мне хочется повыть на луну! Но на самом деле я высверлила ему глаза твоими ножницами потому, что он сделался либералом, хотя был рожден консерватором и воспитан как консерватор.

— Ты сама сторонница Консервативной партии.

— Да, но это не имеет значения. Терпеть не могу перебежчиков. Я так и не простила Генриха IV[43] за то, что он перешел в католицизм. Не потому, что он до этого был протестантом, но просто потому, что он оказался перебежчиком. Я была бы так же неумолима, если бы он был католиком, а потом стал протестантом. Перри изменил свои политические взгляды только ради того, чтобы сделаться деловым партнером Леонарда Эбела. Вот он, Стоувпайптаун. О, Перри еще станет судьей Миллером и будет богат, как еж иголками… но… Я хотела бы, чтобы у него была сотня глаз и я могла бы все их высверлить твоими ножницами. Это один из моментов, когда я чувствую, что было бы неплохо иметь задушевной подругой Лукрецию Борджиа[44].

— Которая была положительной и довольно глупой женщиной, любимой всеми за ее добрые дела.

— О, я знаю, современные обелители намерены лишить историю всего, что в ней есть живописного. Но это не важно, я буду держаться моей веры в Лукрецию и Вильгельма Телля[45]. Убери эту фотографию с глаз долой. Пожалуйста, Эмили.

Эмили бросила изуродованную фотографию в ящик письменного стола. Ее недолгий гнев остыл. Она поняла… по меньшей мере то, почему глаза были выколоты. Понять, как может Илзи столь сильно и неизменно любить Перри Миллера, было труднее. А еще в сердце Эмили была легкая жалость… снисходительная жалость к Илзи, которая так горячо любила мужчину, который даже не думал о ней.

— Надеюсь, это излечит меня, — сказала Илзи свирепо. — Я не могу, я не стану любить перебежчика. Слепой, как летучая мышь, идиот от рождения — вот он кто! Тьфу, я покончила с ним! Эмили, удивляюсь, почему я не испытываю к тебе ненависти. Отказаться с презрением от того, чего я так сильно хочу. О, ты, холодная как лед, ты когда-нибудь действительно любила что-нибудь или кого-нибудь, кроме своего пера?

— Перри меня по-настоящему ничуть не любил и не любит, — уклонилась от прямого ответа Эмили. — Он всего лишь воображает, будто любит.

— Ну, я была бы довольна, если бы он только вообразил, будто любит меня. До чего бесстыдно я об этом говорю! Ты единственное существо на свете, которому я могу признаться в таких чувствах и тем облегчить душу. Вот почему я все-таки не испытываю к тебе ненависти. Смею думать, что на самом деле я далеко не так несчастна, как это мне кажется. Человек никогда не знает, что может ожидать его на очередном повороте судьбы. А теперь я намерена высверлить самого Перри Миллера из моей жизни и мыслей, точно так, как я высверлила его глаза… Эмили, — она вдруг изменила тон и позу, — знаешь, в это лето Тедди Кент нравится мне гораздо больше, чем когда-либо прежде.

— О! — Этот односложный возглас прозвучал весьма выразительно, но Илзи была глуха ко всему, что он мог означать.

— Да. Он просто очарователен. Годы, проведенные в Европе, дали ему многое. Хотя, возможно, он всего лишь научился лучше маскировать свой эгоизм.

— Тедди Кент не эгоистичен. Почему ты называешь его эгоистом? Посмотри, как он предан своей матери.

— Только потому что она его обожает. Тедди нравится, когда его обожают. Именно поэтому он никогда ни в кого не влюбляется. Именно поэтому… и, возможно, потому, что за ним так бегают девушки. В Монреале это было нечто тошнотворное. Они делали из себя таких идиоток, ожидая его внимания, как собачонки с высунутым языком, так что мне хотелось нарядиться мужчиной и заявить под присягой, что я не одного с ними пола. Наверняка то же самое было и в Европе. Ни один мужчина не может прожить шесть лет в такой атмосфере и не стать испорченным… и не проникнуться презрением к женщинам. С нами Тедди ведет себя нормально, он знает, что мы старые приятели, которые видят его насквозь и не потерпят никаких глупостей. Но я наблюдала, как он принимал дань восхищения, милостиво удостаивая улыбки, взгляда, прикосновения — словно награды, и говорил при этом каждой, именно то, что она, по его мнению, хотела услышать. Когда я наблюдала это, мне всегда ужасно хотелось сказать ему что-нибудь такое, о чем бы он думал из года в год, из ночи в ночь, когда будет просыпаться в третьем часу.

Солнце утонуло в громоздящихся за Отрадной Горой пурпурных облаках; прохлада и тень стремительно спустились с холма на росистые клеверные поля и налетели на Молодой Месяц. В маленькой комнате вдруг потемнело, а отблески с поверхности пруда в конце просеки, ведущей к дому и саду, окрасили все вокруг в серовато-синий цвет.

Вечер для Эмили был испорчен. Но она чувствовала, знала, что Илзи во многом ошибается. Было, впрочем, и одно утешение: очевидно, она хорошо хранила свой секрет. Даже Илзи о нем не подозревала. И это было приятно Эмили — и как Марри, и как Старр.

IV

Но Эмили еще долго сидела у окна, глядя в черную ночь, которая медленно превращалась в бледно-серебристую под лучами восходящей луны. Значит, девушки «бегали» за Тедди.

Она пожалела, что побежала к нему так быстро, когда он позвал ее из рощи Надменного Джона. «Ты свистни, себя не заставлю я ждать»[46] — это все очень хорошо в песне. Но человек живет не в шотландской балладе. И эта перемена в голосе Илзи, этот почти доверительный тон. Неужели Илзи хотела сказать… Как прелестно она выглядела в этот вечер! В этом изящном, без рукавов, зеленом платье, усыпанном крошечными золотистыми бабочками, с зелеными бусами, которые обвивали ее шею и спускались до бедер, как длинная громадная змея, в зеленых туфельках с золотыми пряжками… Илзи всегда носила такие восхитительные туфельки. Неужели Илзи хотела сказать… А если да…

После завтрака тетя Лора в разговоре с кузеном Джимми заметила, что дорогое дитя явно что-то тревожит.

Глава 14

I

— Кто рано встает, того… счастливая встреча ждет, — сказал Тедди, присаживаясь рядом с Эмили в высоких шелковистых бледно-зеленых травах на берегу Блэр-Уотер.

Он подошел так тихо, что Эмили не слышала его, пока он не произнес эти слова. Подняв глаза, она вздрогнула и покраснела — горячо надеясь, что он этого не заметил. Она рано проснулась и ощутила желание — которое ее клан, без сомнения, назвал бы проявлением «темпераментности» — увидеть восход солнца и заново познакомиться с земным раем. Так что она тихонько спустилась по лестнице Молодого Месяца и прошла через все еще спящий сад и рощу Надменного Джона к пруду, чтобы узнать тайну рассвета. Ей не приходило в голову, что Тедди тоже бродит по берегу.

— Я люблю приходить сюда иногда на рассвете, — сказал он. — Это единственная возможность для меня побыть несколько минут одному. Все наши вечера и дни отданы безумному веселью, а утром я постоянно с мамой — ей приятно, когда я рядом… Она провела без меня шесть таких ужасно долгих лет.

— Мне жаль, что я нарушила твое драгоценное уединение, — сказала Эмили чопорно, в ужасе от того, что он может подумать, будто она знала о его привычках и пришла нарочно, чтобы встретиться с ним.

Тедди засмеялся:

— Ни к чему пугать меня величественными манерами Молодого Месяца, Эмили Берд Старр. Ты отлично знаешь, что для меня найти тебя здесь — верх удовольствия. У меня всегда была безумная надежда, что это может произойти. И вот произошло. Давай просто посидим здесь и помечтаем вместе. Бог создал это утро для нас… только нас двоих. Даже разговор испортил бы эти минуты.

Эмили молча согласилась. Как приятно было сидеть рядом с Тедди на берегах Блэр-Уотер, под коралловым утренним небом и мечтать… просто мечтать… О, какие безумные, сладкие, тайные, незабываемые, глупые мечты! Наедине с Тедди, пока все спят. О, если бы этот необыкновенный, украденный у судьбы миг мог длиться вечно! Строка из стихотворения Марджори Пиктал[47] звучала в ее голове как музыкальный аккорд: «О, пусть будет вечно рассвет».

Она прошептала эти слова чуть слышно, как молитву.

Все было так красиво в этот волшебный момент перед рассветом. Дикие голубые ирисы вокруг пруда, фиолетовые тени в изгибах дюн, белая прозрачная дымка, висящая над полной лютиков долиной за прудом, ромашковый луг, похожий на громадное покрывало из золота и серебра, восхитительный прохладный ветерок с залива, голубизна далеких островов за гаванью, колонны фиолетового и розовато-лилового дыма, поднимающиеся в неподвижном, золотистом воздухе из труб Стоувпайптауна, где рыбаки вставали рано. И Тедди, сцепив за головой изящные смуглые руки, лежал в траве у ее ног. Она снова ощущала магнетическое притяжение его личности, от которого не убежать. Ощущала так сильно, что не смела встретиться с ним взглядом… хотя с тайной искренностью, которая ужаснула бы тетю Элизабет, признавалась себе, что ей хочется провести пальцами по его гладким черным волосам, почувствовать, как его руки обнимают ее, прижаться лицом к его нежному смуглому лицу, почувствовать его губы на своих губах…

Тедди вынул одну руку из-под головы и положил на ее руки.

На мгновение она подчинилась, но затем в ее памяти вспыхнули и, как огненный кинжал, обожгли сознание слова Илзи. «Я видела, как он принимал дань восхищения», «милостиво удостаивая прикосновения», «говоря при этом каждой именно то, что она, по его мнению, хотела услышать». Неужели Тедди угадал, о чем она думала? Ее мысленные образы казались ей невероятно яркими, и у нее было такое чувство, будто любой человек, оказавшийся рядом, мог их видеть. Невыносимо! Она резко вскочила, стряхнув его пальцы:

— Мне пора домой.

Ужасно резко. Почему-то она не смогла сделать это мягче. Он не должен думать… пусть не смеет думать… Тедди тоже встал. Его голос и выражение лица изменились. Чудесные мгновения остались позади.

— Мне тоже пора. Мама будет скучать обо мне. Она всегда встает рано. Бедная мамочка! Все такая же, как прежде. Она не гордится моими успехами… они ей ненавистны. Она думает, что карьера отнимает меня у нее. За прошедшие годы ей ничуть не стало легче. Я хотел бы, чтобы она переехала ко мне в Монреаль, но она отказывается. Думаю, отчасти потому, что ей жаль покидать старый Пижмовый Холм, а отчасти потому, что для нее невыносимо видеть, как я закрываюсь в своей студии и работаю, невыносимо видеть, как что-то отгораживает ее от меня. Я все спрашиваю себя, откуда это у нее. Я всегда знал ее именно такой, но думаю, когда-то она, должно быть, была другой. Странно, что сын так мало знает о жизни матери. Я даже не знаю, откуда этот шрам у нее на лице. Я почти ничего не знаю о моем отце… и абсолютно ничего о его родне. Она не хочет говорить о том, что было до того, как мы приехали в Блэр-Уотер.

— В прошлом что-то причинило ей ужасную боль. Такую ужасную, что она так и не смогла оправиться, — сказала Эмили.

— Может быть, смерть моего отца?

— Нет. Во всяком случае, не сама смерть. Было что-то еще, что-то ядовитое, отравляющее жизнь. Ну… всего хорошего.

— Ты будешь завтра вечером на обеде с танцами у миссис Чидлоу?

— Да. Она пришлет за мной свою машину.

— Ого! В таком случае нет смысла приглашать тебя в мою одноконную повозку, и к тому же взятую напрокат. Что ж, придется в таком случае пригласить Илзи. Перри там будет?

— Нет. Он написал мне, что не сможет приехать. Ему нужно готовиться к его первому судебному заседанию. Оно состоится на следующий день.

— Перри идет в гору, не так ли? У него бульдожья хватка: если уж он во что-то вцепился зубами, ни за что не выпустит. Он разбогатеет, когда мы все еще будем бедны как церковные мыши. Но с другой стороны, мы гонимся за другим золотом — золотом радуги, не правда ли?

Она не хотела задерживаться, ведь он мог бы подумать, будто ей хочется задержаться, «ожидая его внимания, как собачонка с высунутым языком», и она отвернулась — почти невежливо. К тому же он был готов, без всяких сожалений, «в таком случае пригласить Илзи» — словно для него не так уж много значило, с кем он поедет. Однако она по-прежнему ощущала тепло его прикосновения на своей руке. В это мимолетное мгновение, этой короткой лаской, он сделал ее целиком своей, тогда как даже долгие годы супружеской жизни никогда не смогли бы заставить ее почувствовать себя целиком принадлежащей Дину. Она не могла думать ни о чем другом весь день. Она снова и снова переживала тот момент, когда позволила его руке лечь на ее руки. Ей казалось таким нелепым, что все в Молодом Месяце остается по-прежнему и что кузена Джимми тревожат красные паучки на его астрах.

II

Из-за гвоздя на шрузбурской дороге Эмили на пятнадцать минут опоздала к началу обеда в доме миссис Чидлоу… Прежде чем спуститься из комнаты для гостей, где Эмили оставила шляпу и жакет, она бросила торопливый взгляд в зеркало и отвернулась удовлетворенная. Стрела из горного хрусталя в ее темных волосах — в ее волосах всегда хорошо выглядели драгоценные камни — добавила необходимую ноту блеска ее новому платью из серебристо-зеленых кружев на бледно-голубом шелковом чехле, которое было ей так к лицу. Это платье выбрала для нее в Нью-Йорке мисс Ройал, но тетя Элизабет и тетя Лора смотрели на него косо. Зеленое и голубое — такое странное сочетание! Да еще и такое открытое платье! Но оно удивительно преобразило Эмили, когда она надела его. В старой, темной, освещенной свечами кухне кузен Джимми долго и внимательно смотрел на утонченную, сверкающую юную особу со звездами в глазах и, после того как Эмили уехала, печально сказал тете Лоре:

— Она не наша в этом платье.

— В нем она выглядит как актриса, — ледяным тоном заявила тетя Элизабет.

Эмили не чувствовала себя актрисой, когда сбежала по лестнице дома Чидлоу и через застекленную террасу вышла на широкую открытую веранду, где миссис Чидлоу решила устроить обед. Она чувствовала себя реальной, счастливой, полной жизни и надежд. Тедди будет там, за столом… Они обменяются многозначительным взглядом, она с тайным удовольствием будет незаметно наблюдать за ним, когда он заговорит с кем-то другим, думая при этом только о ней, потом они будут танцевать вместе. Может быть, он скажет ей то, что она так хочет услышать…

Она на секунду задержалась в открытых дверях, остановив мечтательный и нежный, как лиловая дымка, взгляд на открывшейся ее глазам картине… одной из тех, что запоминаются надолго по причине особенного, присущего только им, тонкого очарования.

Стол был накрыт в большой полукруглой нише в углу увитой плющом веранды. За ним на тускло-розовом и блекло-желтом фоне послезакатного неба темнели высокие ели и ломбардские тополя. В просветах между их стволами блестел темный, сапфировый залив. Громадные тени за маленьким островком света, блеск жемчуга на белой шее Илзи… За столом были и другие гости: профессор Робинс из Магилла[48], с длинным задумчивым лицом, которое делала еще длиннее странная, окладистая борода. Лизетта Чидлоу с круглым, словно созданным для поцелуев, кремовым личиком, круглыми темными глазами и копной темных волос. Джек Гленлейк, красивый и мечтательный. Аннетта Шоу, сонная, золотисто-белая, с притворной улыбкой Моны Лизы. Коренастый маленький Том Халлам с насмешливым, типично ирландским лицом. Эймер Винсент, довольно толстый и начинающий лысеть. По-прежнему обращающийся с красивыми речами к дамам. Как это нелепо, что она когда-то думала, будто он ее принц!.. Важный и серьезный Гас Ранкин, а рядом с ним свободный стул — очевидно, для нее, Элси Борланд, молоденькая и пухленькая, выставляющая напоказ свои хорошенькие ручки в свете свечей. Но взгляд Эмили выхватил из всей этой компании только Тедди и Илзи. Остальные были марионетками.

Тедди и Илзи сидели вместе прямо напротив нее. Тедди ухоженный и элегантный, как всегда. Его черная голова совсем рядом с золотистой головой Илзи. Илзи, великолепное сверкающее существо в бирюзово-голубой тафте, настоящая королева с пеной кружев на высокой груди и с приколотым к плечу серебристо-розовым букетиком. Эмили все еще смотрела на них, когда Илзи, взглянув в лицо Тедди, задала какой-то вопрос… Какой-то очень личный и важный вопрос, что было совершенно ясно по выражению ее лица. Эмили не помнила, чтобы когда-нибудь прежде такое выражение появлялось на лице Илзи. Был в нем какой-то явный вызов. Тедди опустил глаза и ответил ей. Эмили поняла или почувствовала, что в его ответе было слово «любовь». Потом эти двое обменялись долгим сосредоточенным взглядом… во всяком случае Эмили он показался долгим и сосредоточенным. Затем Илзи покраснела и отвернулась. Когда это Илзи краснела прежде? А Тедди вскинул голову и обвел стол глазами, в которых, казалось, было ликование и торжество.

В этот ужасный момент крушения всех иллюзий Эмили вышла в круг яркого света. Ее сердце, несколько мгновений назад такое счастливое и легкое, теперь казалось ей холодным и мертвым. Несмотря на огни и смех, темный холодный вечер подступил к ней совсем близко. Все в жизни вдруг стало казаться отвратительным. Для нее это был обед из одних лишь горьких трав, и она никогда потом не могла вспомнить ни одного слова из того, что говорил ей Гас Ранкин. Она ни разу больше не взглянула на Тедди. Он был, казалось, в чудесном настроении и не прекращал шутливой перепалки с Илзи, в то время как Эмили на протяжении всей трапезы держалась сухо и почти ничего не говорила. Хотя Гас Ранкин рассказал ей все свои любимые истории о незабвенной памяти королеве Виктории, Эмили даже не улыбнулась. Миссис Чидлоу была раздосадована и сожалела о том, что послала машину за такой «темпераментной» гостьей. Разозлилась, должно быть, из-за того, что за столом ее занимает Гас Ранкин, которого пригласили в последнюю минуту, чтобы он заменил Перри Миллера. И смотрит из-за этого как оскорбленная графиня. Однако надо быть с ней полюбезнее. Иначе она может вставить тех, кто ей не понравится, в свою очередную книгу. Все помнят, какую разгромную статью написала она про нашу любительскую постановку!.. В действительности бедная Эмили благодарила всех богов за то, что сидит рядом с разговорчивым Гасом, которому вовсе не нужно, чтобы кто-то ему отвечал.

Танцы доставили Эмили много крайне неприятных минут. Она чувствовала себя как угрюмый призрак среди пирующих, которых она, казалось, вдруг переросла. Один раз ей пришлось танцевать с Тедди, и Тедди, осознавая, что рядом с ним лишь ее стройная серебристо-зеленая фигура, а ее душа удалилась в какую-то высокую недоступную цитадель, не решился пригласить ее во второй раз. Он протанцевал несколько танцев с Илзи, а потом, пока другие танцевали, сидел с ней в саду. Его внимание к Илзи было замечено и вызвало разговоры. Миллисент Чидлоу спросила Эмили, правда ли, что Илзи Бернли и Фредерик Кент помолвлены.

— Он ведь всегда по ней с ума сходил, не правда ли? — заметила Миллисент.

Эмили спокойным и дерзким голосом предположила, что это действительно так. Неужели Миллисент наблюдала за ней, чтобы увидеть, вздрогнет ли она как от боли?

Конечно, Тедди влюблен в Илзи. Что тут удивительного? Илзи так красива. Разве может очарование Эмили, очарование серебряного лунного света и теней, затмить прелесть Илзи, прелесть золота и слоновой кости? Она, Эмили, нравилась Тедди как старый добрый друг. Вот и все. Она снова оказалась дурой. Она всегда обманывала себя. В то утро на берегу Блэр-Уотер, когда она почти показала ему… возможно, он действительно увидел… Невыносимо даже думать об этом! Да обретет ли она когда-нибудь здравый смысл? О, да, она многому научилась за этот вечер. Больше никаких глупостей! О, какой благоразумной, достойной и неприступной будет она впредь!.. Есть, правда, такое вульгарное выражение — задним умом крепок…

И как только она доживет до конца этой вечеринки?

Глава 15

I

В тот день, когда Эмили вернулась из имения дяди Оливера, куда ездила на свадьбу двоюродной сестры и где провела показавшуюся бесконечной неделю, на почте ей сообщили новость о том, что Тедди Кент уехал.

— Уехал, предупредив всего лишь за час, — сказала миссис Кросби. — Получил телеграмму из Колледжа искусств. Они предложили ему пост заместителя ректора, и он должен был сразу поехать в Монреаль, чтобы окончательно решить этот вопрос. Великолепно, не так ли? Разве это не огромный успех для него? Совершенно замечательно, правда? Блэр-Уотер будет очень им гордиться, вы согласны? Жаль, что мать у него такая странная, не правда ли?

К счастью, миссис Кросби никогда не ждала ответов на свои вопросы. Эмили чувствовала, что бледнеет, и ненавидела себя за это. Она стиснула в руках полученные письма и торопливо вышла из здания почты. На пути домой ей встретились несколько знакомых, но она даже не заметила их. В результате ее репутация гордячки укрепилась в опасной степени. Но когда она вернулась в Молодой Месяц, тетя Лора вручила ей письмо.

— Тедди оставил для тебя. Он заходил вчера вечером — хотел попрощаться.

Гордая мисс Старр лишь с трудом удержалась от истерических слез. Марри в истерике! О таком никогда еще не слышали прежде… и никогда не должны услышать. Эмили стиснула зубы, молча взяла письмо и прошла в свою комнату. Лед на ее сердце стремительно таял. О, почему она держалась с Тедди так холодно и чопорно всю ту неделю после танцев у миссис Чидлоу? Но ведь она и не предполагала, что он уедет так скоро. А теперь…

Она распечатала письмо. В нем не было ничего, кроме газетной вырезки: какое-то забавное стихотворение, которое написал и опубликовал в шарлоттаунской газете Перри, газете, не приходившей в Молодой Месяц. Они с Тедди смеялись над этими стихами — Илзи была слишком сердита, чтобы смеяться, — и Тедди обещал раздобыть копию для нее.

Что ж, он выполнил обещание.

II

Эмили сидела у окна и бессмысленно смотрела в нежную, бархатную черную ночь, которую превращали в «рынок гоблинов»[49] мечущиеся на ветру ветви деревьев. В комнату вошла Илзи, которая также на время уезжала в Шарлоттаун.

— Ну вот, Тедди уехал. Вижу, ты тоже получила от него письмо.

Тоже!

— Да, — сказала Эмили, не совсем уверенная в том, что не лжет, а затем, отбросив сомнения, решила, что ей все равно ложь это или нет.

— Он очень сожалел, что пришлось уехать так неожиданно, но решение необходимо было принять как можно скорее, а он не мог сделать этого, не уточнив подробности контракта. Тедди ни за что не свяжет себя слишком обременительными обязательствами, каким бы соблазнительным ни был предложенный пост. Стать заместителем ректора, в его возрасте, — неплохой подарок судьбы… Ну, скоро мне и самой пора будет уезжать. Великолепные были каникулы, но… Будешь на танцах в Дерри-Понд завтра вечером, Эмили?

Эмили отрицательно покачала головой. Какой смысл в танцах — теперь, когда Тедди уехал?

— Знаешь, — сказала Илзи задумчиво, — я думаю, это лето, пожалуй, не задалось, несмотря на все наше веселье. Нам казалось, что мы сможем снова быть детьми, но мы ими не были. Мы только притворялись.

Притворялись? О, если бы эта сердечная боль была только притворством! И этот жгучий стыд и глубокая немая обида… Тедди даже не взял на себя труд написать ей хоть строчку на прощание. Она знала… она знала со дня танцев у Чидлоу, что он не любит ее, но он должен был проявить к ней внимание, хотя бы как к другу. Но даже ее дружба ничего для него не значила. Это лето было для него всего лишь антрактом, а теперь он вернулся назад, к своей реальной жизни и всему, что имеет для него значение. А Илзи он написал. Притворялись? О, хорошо, она будет притворяться — да еще как! Бывали моменты, когда гордость Марри, несомненно, представлялась ценным качеством.

— Я рада, что лето прошло, — сказала она беспечно. — Мне просто необходимо снова взяться за перо. Я совсем забросила мою работу в последние два месяца.

— Значит, все-таки работа — твоя единственная любовь, да? — спросила Илзи с любопытством. — Я люблю мою работу, но она не порабощает меня так, как твоя тебя. Я бросила бы ее не задумываясь… ради… что ж, все мы такие, какими созданы. Но это действительно удобно, Эмили, любить что-нибудь одно в жизни?

— Гораздо удобнее, чем любить слишком много всего.

— Наверное, ты права. Ну, вероятно, ты добьешься успеха, если кладешь все на алтарь своей богини. В этом разница между нами. Я из более мягкой глины. Есть вещи, от которых я не смогла бы отказаться… и не откажусь. И, как рекомендует Старый Келли, если я не смогу получить то, чего хочу, что ж, я захочу того, что могу получить. Разве это не здравый смысл?

Эмили, жалея, что не может обмануть себя так же легко, как ей удавалось обмануть других, подошла к стоящей у окна Илзи и поцеловала ее в лоб.

— Мы больше не дети, Илзи… и не можем вернуться в детство. Мы женщины и должны переносить это мужественно. Думаю, ты еще будешь счастлива. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Илзи стиснула руку Эмили.

— А пошел он, этот здравый смысл… — сказала она подавленно.

Если бы в эту минуту Илзи была не в Молодом Месяце, конец этой фразы, вероятно, прозвучал бы вслух.

Глава 16

I

«17 ноября, 19

Есть два прилагательных, которые никогда не употребляются отдельно друг от друга, если речь идет о ноябрьском дне — скучный и мрачный. Они повенчаны на заре рождения языка, и не мне разводить их теперь. Соответственно, этот день скучный и мрачный, и на открытом воздухе, и в стенах дома, и материально, и духовно.

Вчера было не так плохо. Светило теплое осеннее солнце, и большая куча тыкв кузена Джимми казалась прелестным ярким озером на фоне старых серых амбаров, а долина внизу У ручья была залита нежным золотом можжевельника. Я бродила днем среди зловещего очарования ноябрьских лесов и во второй раз вышла на прогулку вечером в последних отблесках осеннего заката. Вечер был мягким, укутанным в серую задумчивую тишину безветренных полей и холмов, тишину, которая все же была пронизана множеством легких, красивых, волшебных звуков. Мне удавалось насладиться ими, если я прислушивалась душой в той же мере, что и ушами. А потом на небо вереницей вышли звезды, и я получила от них послание.

Но сегодня было очень мрачно. И в этот вечер мужество покинуло меня. Весь день я писала, но писать в этот вечер не могла. Я закрылась в моей комнате и расхаживала по ней как запертое в клетку существо. „Часы на башне замка полночь бьют“[50], но бесполезно даже думать о том, чтобы уснуть. Я не могу спать. Стук дождя по оконному стеклу наводит тоску, и ветры маршируют как армии мертвецов. Меня преследуют все маленькие призраки восторгов прошлого и страхов будущего.

Я сижу и все думаю и думаю — как это ни глупо — о Разочарованном Доме… Там на холме, где вокруг него ревут дождь и ветер… Почему-то именно мысль о нем самая болезненная для меня в этот вечер. В другие вечера я страдаю из-за того, что даже не знаю, где Дин проводит эту зиму, или из-за того, что Тедди не пишет мне ни строчки, или просто бывают такие часы, когда ощущение одиночества буквально выжимает из меня всю жизненную силу. В такие моменты я обращаюсь за утешением к этому старому дневнику. Он для меня верный друг, с которым можно поговорить».

II

«30 ноября, 19

У меня в комнате расцвели две хризантемы и роза. Роза — песня, и мечта, и очарование; всё вместе. Хризантемы тоже прелестны, но нельзя ставить их слишком близко к розе. Когда видишь их одних, это красивые, яркие, розовые и желтые, веселые цветы, и похоже, очень довольны собой. Но стоит придвинуть к ним розу, и перемена поистине забавна: вульгарные неряшливые кухарки рядом с величественной белой королевой. Бедные хризантемы не виноваты в том, что не родились розами, и я, чтобы быть честной по отношению к ним, любуюсь ими, держа их подальше от розы.

Сегодня я написала хороший рассказ. Думаю, даже мистер Карпентер остался бы им доволен. Я была счастлива, когда трудилась над ним. Но когда я закончила его и вернулась к реальности…

Нет, я не собираюсь стонать. Так или иначе, жизнь вновь становится сносной. Всю осень было иначе. Я знаю, тетя Лора думала, что у меня начинается чахотка. Ну уж нет! Такого от меня не ждите! Это было бы слишком по-викториански. Я все преодолела и победила, и теперь я снова здравомыслящая свободная женщина. Хотя временами все еще ощущаю привкус моей прежней глупости, и он очень горек.

О, дела у меня действительно идут очень хорошо. Я начинаю зарабатывать вполне достаточно на жизнь, а тетя Элизабет читает мои рассказы вслух по вечерам тете Лоре и кузену Джимми. Я всегда могу прожить сегодня совсем неплохо. Но завтра для меня невыносимо».

III

«15 января, 19

Сегодня я выходила прогуляться под луной на снегоступах. В воздухе стоял приятный кусачий морозец, и вечер с его холодной звездной поэзией света был необыкновенно изысканным. Некоторые вечера как мед, некоторые как вино, а некоторые как полынь. Сегодняшний вечер как вино… белое вино… какой-то чистый, искристый, сказочный напиток, который немного ударяет в голову. Я вся пульсирую надеждой, и ожиданием, и ощущением победы над некими силами, которые одолели меня накануне в третьем часу ночи.

Я только что отодвинула штору и выглянула в сад. Он лежит под луной холодный и неподвижный, весь в эбеновых тенях и серебряных сугробах. А над ним, на фоне неба, ажурные узоры, в которые сплетаются голые ветви печальных, кажущихся мертвыми деревьев. Но только кажущихся. Кровь жизни сохраняется в их сердцах и еще побежит снова, и они оденутся в подвенечный наряд из молоденьких зеленых листиков и розовых цветов. А там, где лежит самый большой сугроб, из земли поднимут свои трубы утра золотые человечки — так называет желтые нарциссы кузен Джимми.

Вдали за нашим садом поля, белые и одинокие в лунном свете. Одинокие? Я не собиралась писать это слово. Оно сорвалось с пера. Я не одинока, у меня есть моя работа, и мои книги, и надежда на весну… и я знаю, что это спокойное, тихое существование гораздо лучше и счастливее той лихорадочной жизни, которую я вела прошлым летом.

Я верила в это до того, как написала последнюю фразу. А теперь не верю. Это неправда. Это застой!!!

О, я… я одинока… одиночеством неразделенной мысли. Какой смысл отрицать это? Когда я вошла в дом после прогулки, я была победительницей, но теперь мое знамя снова повержено во прах».

IV

«20 февраля, 19

Что-то сильно досадило февралю. Такой брюзгливый месяц. Погода в последние несколько недель жила, несомненно, в полном соответствии с традициями Марри.

Снова бушует отвратительная метель, и ветер гоняет по холмам несчастных призраков. Я знаю, что вдали за деревьями лежит пруд — печальная черная дыра в белой пустыне снега. Но оттого, что за окнами громадная темная зимняя ночь, моя уютная маленькая комнатка с потрескивающим в камине огнем кажется еще уютнее, и я чувствую себя гораздо более довольной миром, чем это было в ту прекрасную январскую ночь. Нынешняя ночь не так… не так оскорбительна.

Сегодня в журнале „Глассфорд“ появился рассказ с иллюстрациями Тедди. Мое собственное лицо смотрело на меня со страницы, где была изображена героиня. Прежде это всегда вызывало у меня очень странное чувство. А сегодня я еще и рассердилась. Он не имеет права рисовать мое лицо, раз сама я для него ничего не значу.

Но, несмотря на это, я вырезала его фотографию, размещенную в колонке „Кто есть кто“, и вставила в рамку, и поставила на мой письменный стол. У меня нет ни одного портрета Тедди. А вечером я вынула ее из рамки, положила на угли в камине и следила, как она сморщивается. Перед тем как догореть, она странно дрогнула, и Тедди, казалось, подмигнул мне, озорно, издевательски, словно говорил: „Думаешь, ты забыла, но, если бы ты забыла, ты не сожгла бы меня. Ты моя, ты всегда будешь моей, а мне ты не нужна“.

Если бы вдруг передо мной появилась добрая фея и предложила исполнить одно мое желание, я пожелала бы, чтобы Тедди Кент пришел и свистел, снова и снова, в роще Надменного Джона. А я не вышла бы… не сделала бы ни единого шага.

Это невыносимо. Я должна вычеркнуть его из моей жизни».

Глава 17

I

Лето того года стало по-настоящему ужасным временем для всего клана Марри. В мае Эмили исполнилось двадцать два. Ни Тедди, ни Илзи не приехали домой в то лето. Илзи была на гастролях на Западе, а Тедди отправился в один из отдаленных северных районов на индейских территориях, чтобы сделать серию иллюстраций для какого-то журнала. Но у Эмили было так много поклонников, что сплетники в Блэр-Уотер были в таком же затруднительном положении, как стоножка, которая не знает в каком порядке перебирать ногами. Столько кавалеров, и ни один из них не заслуживает того, чтобы близкие отношения с ним можно было одобрить.

Был красивый, франтоватый Джек Баннистер, донжуан из Дерри-Понд — «колоритный негодяй», как называл его доктор Бернли. Конечно, Джек был совершенно беспринципным типом. Но кому известно, какое впечатление его сладкие речи и красивая внешность могут произвести на «темпераментную» Эмили? Эта мысль тревожила Марри три недели, а затем оказалось, что у Эмили все же есть толика здравого смысла. Джек Баннистер исчез со сцены.

— Эмили не следовало даже разговаривать с ним, — с негодованием сказал дядя Оливер. — Говорят, он ведет дневник и записывает все свои любовные истории и все, что ему говорят девушки.

— Не волнуйтесь. Того, что я ему сказала, он не запишет, — улыбнулась Эмили, когда взволнованная тетя Лора передала ей эти слова.

Новые тревоги доставил всем Марри Харольд Конвей из Шрузбури. Копна вьющихся темно-каштановых волос, сверкающие карие глаза, уже за тридцать, вид опустившегося поэта. Он зарабатывал на жизнь, «пиликая на скрипке».

Эмили пошла на концерт и там играла с ним дуэтом, после чего ее тетки в Молодом Месяце пережили несколько бессонных ночей. Но когда, выражаясь языком Блэр-Уотер, его «вытеснил» Род Данбар, стало еще хуже. Данбары считались «пустым местом» в том, касалось религии. Мать Рода была, конечно, пресвитерианкой, но отец методистом, брат баптистом, а одна из сестер принадлежала к секте «Христианская Наука». Другая сестра была теософисткой, что было хуже, чем все остальное вместе взятое, поскольку Марри понятия не имели, что это такое. Ну, и к какому вероисповеданию при всей этой мешанине, скажите на милость, принадлежал Род? Явно он был не пара правоверной пресвитерианке, племяннице хозяек Молодого Месяца.

— Его двоюродный дедушка был религиозным маньяком, — мрачно заметил дядя Уоллес. — Его шестнадцать лет держали на цепи в спальне. Что с этой девушкой? Она круглая идиотка или в нее вселился демон?

Однако Данбары были по меньшей мере уважаемой семьей, но что можно было сказать о Ларри Диксе, одном из «печально знаменитых Диксов из Прист-Понд», чей отец когда-то пас коров на кладбище и чей дядя не без оснований подозревался в том, что, желая навредить соседу, бросил дохлую кошку в его колодец? Конечно, сам Ларри преуспевал в качестве местного дантиста и был таким убийственно серьезным, внушительным молодым человеком, что его не в чем было упрекнуть… если бы только можно было смириться с тем обстоятельством, что он Дикс. Тем не менее тетя Элизабет испытала большое облегчение, когда Эмили дала ему отставку.

— Какая самонадеянность! — воскликнула тетя Лора, имея в виду, что какой-то там Дикс домогался девушки из клана Марри.

— Я дала ему отставку не из-за его самонадеянности, — сказала Эмили. — А из-за его манеры ухаживать. Он сделал отвратительно некрасивым то, что должно быть прекрасным.

— Вероятно, ты не приняла его предложение, потому что он сделал его недостаточно романтично, — с презрением в голосе сказала тетя Элизабет.

— Нет. Думаю, истинной причиной было впечатление, что он из тех мужчин, которые дарят жене на Рождество пылесос, — внушительно сообщила Эмили.

— Она ничего не желает принимать всерьез, — сказала тетя Элизабет в отчаянии.

— Я думаю, она заколдована, — сказал дядя Уоллес. — У нее не было ни одного приличного поклонника в этот лето. Она такая темпераментная, что приличные молодые люди боятся ее как огня.

— За ней закрепляется репутация ужасной кокетки, — стонала тетя Рут. — Неудивительно, что никто из порядочных мужчин не хочет иметь с ней дела.

— У нее вечно какой-нибудь экстравагантный любовный роман, — отрывисто подытожил дядя Уоллес. И весь клан почувствовал, что дядя Уоллес нашел необыкновенно меткое словечко. «Романы» Эмили никогда не были традиционными, приличными романами, какими должны быть романы Марри. Они действительно были экстравагантными.

II

Но Эмили всегда благословляла судьбу за то, что никто из членов ее клана, кроме тети Элизабет, ничего не узнал о самом эксцентричном из всех ее поклонников. Если бы они узнали, то решили бы, что она «темпераментна» сверх всякой меры.

Все произошло просто и глупо. Редактор шарлоттаунекого «Аргуса», ежедневной газеты с претензиями на литературность, нашел в каком-то старом американском периодическом издании некий, не охраняемый авторским правом, рассказ в нескольких частях «Королевская помолвка» какого-то неизвестного автора Марка Гривза и решил напечатать его в специальном издании «Аргуса», посвященном «рекламе» острова Принца Эдуарда в качестве летнего курорта. Редакционный штат «Аргуса» был мал, и наборщики набирали это специальное издание урывками в течение месяца. Когда уже почти все было готово, выяснилось, что заключительная глава «Королевской Помолвки» исчезла. Редактор пришел в ярость, но это не помогло отыскать пропавшую главу. Быстро подобрать другой рассказ было невозможно, да и времени набирать текст заново не оставалось. Специальное издание должно было идти в печать через час. Что было делать?

В этот момент в редакцию забрела Эмили. Они с мистером Уилсоном были добрыми друзьями, и она всегда заходила навестить его, когда появлялась в городе.

— Как ты кстати! — сказал мистер Уилсон. — Не окажешь ли мне услугу? — Он бросил ей потрепанные и засаленные листы с текстом «Королевской помолвки». — Ради всего святого, возьмись прямо сейчас за работу и напиши заключительную главу к этой истории. Я даю тебе полчаса. Еще за полчаса ее сумеют набрать. И это злополучное издание выйдет у нас вовремя.

Эмили торопливо просмотрела рассказ. Нигде не было ни намека на то, какую развязку намеревался сделать Марк Гривз.

— Вы представляете, чем кончался рассказ? — спросила она.

— Нет, даже не читал его, — простонал мистер Уилсон. — Просто выбрал его из-за подходящей длины.

— Хорошо, я постараюсь сделать, что могу, — сказала Эмили, хотя не привыкла писать с непочтительным легкомыслием о королях и королевах. — Этот Марк Гривз, кто бы он ни был, похоже, очень свободно чувствует себя в обществе королевских особ.

— Ручаюсь, что он ни одной никогда не видел, — фыркнул мистер Уилсон.

За отведенные ей полчаса Эмили сочинила вполне достойную заключительную главу: тайна, вокруг которой был закручен сюжет, раскрывалась весьма оригинальным образом. Мистер Уилсон схватил исписанные листки с горячим вздохом облегчения, вручил их наборщику и проводил Эмили с поклонами и благодарностью.

«Интересно, заметит ли кто-нибудь из читателей, где кончился текст автора и началось мое сочинение, — с улыбкой размышляла Эмили. — А еще интересно, увидит ли когда-нибудь его Марк Гривз и если да, то что он подумает?».

Представлялось совершенно невероятным, что ей когда-нибудь доведется получить ответ на этот последний вопрос, и она выбросила его из головы. А потому, когда две недели спустя, вскоре после обеда, кузен Джимми ввел какого-то мужчину в гостиную, где Эмили в этот момент ставила розы в старинный кубок из горного хрусталя на рубиновой подставке — фамильная драгоценность Марри, — Эмили никак не связала появление незнакомца с «Королевской помолвкой», хотя у нее сразу возникло впечатление, что посетитель чрезвычайно разгневан.

Кузен Джимми скромно удалился, а тетя Лора, которая зашла, чтобы поставить на стол большую стеклянную вазу с только что сваренным, горячим земляничным вареньем, тоже удалилась — немного озадаченная: кем может быть странного вида гость племянницы? Эмили и сама удивилась. Она осталась стоять у стола — стройная, грациозная, в бледно-зеленом платье, сияющая как звезда в затененной, старомодной комнате.

— Не хотите ли присесть? — спросила она со всей чопорной вежливостью Молодого Месяца. Но новоприбывший не шевельнулся. Он просто стоял и глазел на нее. И снова Эмили почувствовала, что, хотя он был в ярости, когда вошел, теперь уже ничуть не сердит.

Он, должно быть, когда-то родился, но Эмили подумала, что младенцем он не мог быть никогда… В безрассудно смелом костюме, с глазами, похожими на маленькие черные ягодки под прямоугольничками черных бровей — в один глаз был туго ввинчен монокль, — с черной, до плеч гривой волос, необыкновенно длинным подбородком и мраморно-белым лицом. «На картине, — подумала Эмили, — он выглядел бы довольно красиво и романтично. Но здесь, в гостиной Молодого Месяца он казался совершенно нелепой фигурой».

— Поэтическое существо, — произнес он, по-прежнему глазея на нее.

У Эмили мелькнула мысль, что он, возможно, сбежал из сумасшедшего дома.

— Вы не повинны в таком преступлении как неприятная внешность, — продолжил он с жаром. — Это чудесный момент… поистине чудесный. Жаль, что мы должны испортить его разговором. Глаза лилово-серые, сбрызнутые золотом. Глаза, которые я искал всю жизнь. Прекрасные глаза, в которых я утонул вечность назад.

— Кто вы? — спросила Эмили сухо, теперь совершенно уверенная в том, что он безумен. Он положил руку на сердце и поклонился.

— Марк Гривз… Марк Дилейдж Гривз.

Марк Гривз! У Эмили мелькнула смутная мысль, что она должна знать это имя. Оно звучало странно знакомо.

— Неужели мое имя вам ничего не говорит?! Вот она, слава. А я полагал, что даже в этом отдаленном уголке мира…

— О! — воскликнула Эмили, вдруг обо всем догадавшись. — Я… теперь припоминаю. Вы написали «Королевскую помолвку».

— Рассказ, который вы так бесчувственно убили… Да, это я.

— О, мне так жаль, — перебила Эмили. — Конечно, вы считаете мой поступок непростительной дерзостью. Но все получилось так… понимаете…

Он остановил ее взмахом очень длинной, очень белой руки.

— Неважно. Неважно. Теперь это меня совершенно не интересует. Я признаю, что был ужасно зол, когда приехал сюда. Я остановился в отеле «На дюнах» в Дерри-Понд… Ах, какое название… поэзия… тайна… роман… и сегодня утром увидел специальное издание «Аргуса». Я невероятно разозлился — разве не имел я на это права? — но еще больше опечалился. Мой рассказ был варварски изуродован. Счастливый конец. Отвратительно. Мой конец был печальным и художественным. Счастливый конец никогда не бывает художественным. Я поспешил в берлогу «Аргуса». Я скрыл мой гнев. Я выяснил, кто несет ответственность. Я пришел сюда, чтобы осудить, чтобы упрекнуть. Я остаюсь, чтобы благоговейно поклоняться.

Эмили просто не знала, что сказать. Опереться на традиции Марри она не могла — в Молодом Месяце никогда не сталкивались ни с чем подобным.

— Вы меня не поняли. Вы ошеломлены, ваша растерянность вам к лицу. Я повторяю: чудесный момент. Прийти в гневе… и увидеть божество. Прийти, чтобы осознать в первую же минуту, что вы были предназначены судьбой для меня и только для меня.

Эмили хотелось, чтобы кто-нибудь поскорее вошел в гостиную. Происходящее становилось похожим на дурной сон.

— То, что вы говорите, нелепо, — возразила она коротко. — Мы совершенно не знаем друг друга…

— Знаем, — перебил он. — Мы, несомненно, любили друг друга в какой-то прежней жизни. И наша любовь была бурной и великолепной, любовь вечности. Я узнал вас, едва переступив порог. Как только вы оправитесь от своего очаровательного удивления, вы тоже это осознаете. Когда вы сможете выйти за меня замуж?

Когда вы получаете предложение выйти замуж от мужчины через пять минут после того, как впервые его увидели, это доставляет скорее волнующие, чем приятные переживания. Эмили была раздражена.

— Пожалуйста, не говорите глупостей, — решительно сказала она. — Я вообще не собираюсь выходить за вас.

— Не собираетесь? Но вы должны! Я еще никогда не делал предложения ни одной женщине. Я знаменитый Марк Гривз. Я богат. Я обладаю обаянием и романтичностью моей матери-француженки и здравым смыслом моего отца-шотландца. Французской стороной моего существа я чувствую и признаю вашу красоту и вашу тайну. Шотландской стороной я смиренно склоняюсь перед вашей сдержанностью и достоинством. Вы идеальны… восхитительны. Много женщин любили меня, но я их не любил. Я вошел в эту комнату свободным человеком. Я выхожу пленником. Волшебный плен! И до чего восхитительна та, что взяла меня в плен! В душе я преклоняю перед вами колени.

Эмили ужасно боялась, как бы он не преклонил колена перед ней и во плоти. С виду он был вполне на это способен. Что, если в эту минуту войдет тетя Элизабет?

— Пожалуйста, уйдите, — сказала она в отчаянии. — Я… я очень занята и не могу продолжать этот разговор. Я очень сожалею, что так вышло с этим рассказом… и если бы вы позволили мне объяснить…

— Я сказал, что все, связанное с рассказом, не имеет значения. Хотя вы должны научиться никогда не писать счастливых концов — никогда. Я научу вас. Я научу вас красоте и художественности горя и незавершенности. Ах, какая из вас выйдет ученица! Какое блаженство иметь такую ученицу! Целую вашу ручку.

Он сделал шаг ближе, словно чтобы схватить ее за руку. Эмили в тревоге сделала шаг назад.

— Вы, должно быть, сошли с ума! — воскликнула она.

— Неужели я выгляжу безумным? — удивился мистер Гривз.

— Да, — отвечала Эмили прямо и жестоко.

— Возможно… и даже вполне вероятно. Безумен — опьянен вином этой розы. Все влюбленные безумны. Божественное безумие! О, прекрасные нецелованные губы!

Эмили выпрямилась. Было пора кончать этот нелепый разговор. Она была ужасно разгневана.

— Мистер Гривз, — начала она… и такова была сила «взгляда Марри», что мистер Гривз понял: она говорит именно то, что думает. — Я не собираюсь слушать эти глупости. Если вы не хотите дать мне возможность объяснить, что вышло с этим рассказом, я с вами прощаюсь.

Мистер Гривз на миг остановил на ней печальный взгляд, а затем торжественно произнес:

— Поцелуй? Или пинок? Что из двух?

Выражался ли он метафорически? Но так или иначе…

— Пинок, — сказала Эмили презрительно.

Мистер Гривз неожиданно схватил хрустальный кубок и со всей силы швырнул его в печь.

Эмили слабо взвизгнула — частью от настоящего страха, частью от возмущения. Драгоценный кубок тети Элизабет!

— Это всего лишь защитная реакция, — сказал мистер Гривз, пристально глядя на нее. — Я должен был или сделать это… или убить вас. Ледяная дева! Холодная весталка! Холодная, как ваши северные снега! Прощайте.

Он не хлопнул дверью, когда выходил. Он просто закрыл ее мягко и решительно, чтобы Эмили почувствовала, что она потеряла. Увидев, что он действительно вышел из сада и, негодующий, удаляется от дома тяжелой поступью, словно желая растоптать все на своем пути, она позволила себе долгий вздох облегчения… первый, на какой осмелилась с той минуты, как он вошел.

— Вероятно, — пробормотала она, почти в истерике, — я должна быть счастлива, что он не швырнул в меня стеклянную вазу с горячим земляничным вареньем.

Вошла тетя Элизабет:

— Эмили, бокал из горного хрусталя! Бокал твоей бабушки Марри! И ты его разбила!

— Нет-нет, тетечка дорогая, это не я, это мистер Гривз… Мистер Марк Дилейдж Гривз. Он швырнул бокал в печь.

— Швырнул в печь! — Тетя Элизабет была потрясена. — Зачем он это сделал?

— Потому что я не захотела выйти за него замуж, — сказала Эмили.

— Выйти за него! Ты видела его раньше?

— Никогда.

Тетя Элизабет, совершенно потерявшая дар речи, собрала с пола осколки хрусталя и вышла… Несомненно, что-то не так с девушкой, если мужчина делает ей предложение при первой встрече. И швыряет фамильные бокалы в ничем ему не досадившие печи.

III

Но по-настоящему всем Марри испортила то лето история с японским принцем.

Кузина Луиза Марри, двадцать лет прожившая в Японии, приехала погостить домой, в Дерри-Понд и привезла с собой молодого японского принца, отец которого дружил с ее мужем. Благодаря ее усилиям юноша не так давно был обращен в христианство и теперь пожелал взглянуть на Канаду. Сам его приезд произвел невероятную сенсацию как среди членов клана Марри, так и во всем обществе. Но эта сенсация была ничто по сравнению со следующей сенсацией: скоро все осознали, что принц, вне всякого сомнения, горячо влюбился в Эмили Берд Старр из Молодого Месяца.

Он понравился Эмили, заинтересовал ее, вызвал у нее сострадание своей растерянностью: естественно, японский принц, даже обращенный в христианство, не мог чувствовать себя как дома в чопорной атмосфере пресвитерианского общества Дерри-Понд и Блэр-Уотер. Так что она часто и подолгу беседовала с ним — он прекрасно говорил по-английски — и ходила с ним на прогулки по саду при восходе луны, и почти каждый вечер его непроницаемое лицо с раскосыми глазами и зачесанные на затылок, гладкие как атлас, черные волосы можно было видеть в гостиной Молодого Месяца.

Но до тех пор, пока он не подарил Эмили маленькую лягушку, вырезанную из мохового агата, Марри не волновались. Первой подняла тревогу кузина Луиза. Она была готова расплакаться. Уж она-то знала, что значит эта лягушка. Эти агатовые лягушки были фамильными драгоценностями в семье принца. Их вручали исключительно в виде свадебных подарков и подарков к помолвке. Неужели Эмили помолвлена… с ним? В Молодой Месяц срочно приехала тетя Рут и устроила настоящий скандал. Вид у нее был, как всегда, такой, словно все, на ее взгляд, сошли с ума. Возмущенная Эмили отказалась отвечать на любые вопросы. Она и без того была несколько раздражена тем, как упорно клан Марри не давал ей покоя все лето из-за поклонников, которым не грозила ни малейшая опасность быть принятыми ею всерьез.

— Есть вещи, которые вам знать вредно, — дерзко сказала она тете Рут.

И расстроенные Марри в отчаянии заключили, что она решила стать японской принцессой. А если она приняла решение… ну, они знали, что происходило, когда Эмили принимала окончательное решение. Значит, избежать худшего не удастся. Это было нечто вроде кары Божьей. Его японское высочество не имел никакого романтического ореола в глазах Марри. Ни одной Марри никогда прежде даже не приходило в голову выйти за иностранца, тем более за японца. Но с другой стороны, Эмили была «темпераментна»!

— Вечно-то вокруг нее увивается какой-нибудь тип с сомнительной репутацией, — вздохнула тетя Рут. — Но это уже слишком! Язычник…

— О, нет не язычник, Рут, — простонала тетя Лора. — Он обращен… Кузина Луиза говорит, она уверена, что он искренне верующий, но…

— Говорю тебе, он язычник! — повторила тетя Рут. — Кузина Луиза никого не способна обратить. Она сама не слишком правоверная. А ее муж модернист[51], если уж на то пошло. Уж я-то знаю! Желтый язычник! Со своими агатовыми лягушками!

— Она, похоже, очень привлекает необычных мужчин, — сказала тетя Элизабет, вспоминая о хрустальном бокале.

Дядя Уоллес заявил, что эта помолвка просто нелепа. Эндрю сказал, что она могла бы по меньшей мере выбрать белого мужчину. Кузина Луиза чувствовала, что клан винит во всем ее, и со слезами уверяла, что у него прекрасные манеры, если с ним познакомиться поближе.

— А ведь Эмили могла бы стать женой достопочтенного Джеймса Уоллеса, — покачала головой тетя Элизабет.

Пять недель они страдали, а потом принц уехал в Японию. Его вызвала родня — так сказала кузина Луиза, — чтобы устроить его брак с принцессой из старой самурайской семьи. Разумеется, он подчинился; но он оставил Эмили агатовую лягушку, и никто так и не узнал, что именно он говорил ей однажды вечером в саду под восходящей луной. Эмили была немного бледной, странной и рассеянной, когда вошла в дом, но затем озорно улыбнулась теткам и кузену Джимми.

— Так что все-таки не быть мне японской принцессой! — И она утерла воображаемые слезы.

— Эмили, боюсь ты флиртовала с этим бедным парнем, — упрекнул ее кузен Джимми. — Он теперь очень несчастен.

— Я не флиртовала. Наши разговоры были о литературе и истории… в основном. Он никогда не вспомнит обо мне.

— Я видела, с каким видом он читал то письмо из Японии, — возразила кузина Луиза. — И я знаю, что значат агатовые лягушки.

Молодой Месяц вздохнул с облегчением и снова счастливо зажил прежней однообразной жизнью. В ласковых глазах тети Лоры больше не было озабоченного выражения, но тетя Элизабет с грустью вспоминала о достопочтенном Джеймсе Уоллесе. Это было мучительно тревожное лето. Сплетники в Блэр-Уотер шептались о том, что Эмили Старр «обманулась в надеждах», но предсказывали, что она еще будет радоваться этому всю жизнь. Этим иностранцам никогда нельзя доверять. Может быть, он вовсе и не был принцем.

Глава 18

I

В один из последних дней октября произошли сразу три события: кузен Джимми начал вспахивать поле на холме, Эмили нашла легендарный Потерянный Бриллиант Марри, а тетя Элизабет упала с подвальной лестницы и сломала ногу.

В теплом янтарном свете дня Эмили стояла на каменных ступенях у парадной двери Молодого Месяца, любуясь прелестью увядающей природы. Почти все деревья были без листьев. Свой золотистый наряд еще не сбросила лишь маленькая березка — Даная[52] на темном фоне молоденьких елочек, да ломбардские тополя в конце дорожки стояли точно ряд громадных золотых свечей. За ними тянулись сухие поля, окаймленные тремя ярко-красными лентами — бороздами, которые вспахал кузен Джимми. Весь день Эмили писала и теперь чувствовала себя усталой. Она вышла в сад и направилась к маленькой, увитой плющом беседке. Обводя все вокруг мечтательным взором, она неторопливо брела, решая, где будет лучше высадить новые луковицы тюльпанов. Наверное, здесь, в этой тучной почве, из которой кузен Джимми недавно с трудом вытащил ломиком сгнившие старые боковые ступеньки беседки. Следующей весной здесь, как на пиру, поднимутся в ряд великолепные бокалы тюльпанов. Каблук Эмили глубоко утонул в сырой земле и вынырнул с прилепленным к нему комком грязи. Она добрела до каменной скамьи и аккуратно соскребла землю веточкой. Что-то упало и сверкнуло в траве, словно росинка. Эмили, вскрикнув, схватила этот блестящий предмет. В ее руке лежал Потерянный Бриллиант, который за шестьдесят лет до этого уронила, входя в беседку, ее двоюродная бабушка, Мириам Марри.

В детстве Эмили часто мечтала о том, как найдет Потерянный Бриллиант, и вместе с Илзи и Тедди охотилась за ним десятки раз, но в последние годы совсем не вспоминала о нем. И вот он, этот камень — ярче и красивее быть не может! Он, должно быть, лежал в какой-то трещине старых боковых ступенек и упал в грязь, когда их выворачивали из земли. Находка произвела настоящую сенсацию в Молодом Месяце. Несколько дней спустя все Марри держали совет возле постели тети Элизабет, чтобы решить, что следует с ним сделать. Кузен Джимми твердо заявил, что в данном случае бриллиант должен остаться у того, кто его нашел. Эдвард и Мириам Марри давно умерли. Детей у них не было. Бриллиант по справедливости принадлежит Эмили.

— Мы все наследники, — сказал дядя Уоллес рассудительно. — Шестьдесят лет назад этот бриллиант, как я слышал, стоил тысячу долларов. Красивый камень. Самое справедливое решение — продать его и дать Эмили долю ее матери.

— Не следует продавать фамильный бриллиант, — твердо сказала тетя Элизабет.

По существу все разделяли это мнение. Даже дядя Уоллес признал, что «положение обязывает». В результате все согласились, что бриллиант должен принадлежать Эмили.

— Она может оправить его в золото и носить на шее, — сказала тетя Лора.

— Он предназначался для кольца, — возразила тетя Рут — просто для того, чтобы поспорить. — К тому же Эмили не стоит носить его — во всяком случае, до свадьбы. Такой крупный бриллиант на шее у молодой девушки — проявление дурного вкуса.

— О, до свадьбы! — Тетя Адди рассмеялась довольно неприятным смехом, намекая на то, что Эмили, если будет ждать этого события, никогда бриллиант не наденет. Тетя Адди так и не простила Эмили за то, что та отказала Эндрю. И вот девушке уже двадцать три… ну, почти… и ни одного подходящего жениха.

— Потерянный Бриллиант принесет тебе удачу, Эмили, — сказал кузен Джимми. — Я рад, что они оставили его тебе. Он по праву твой. Но ты дашь мне подержать его иногда, Эмили, только подержать и посмотреть на него. Когда я вглядываюсь во что-нибудь такое, я… я… обретаю себя. Тогда я уже не дурачок Джимми Марри… я тот, кем я был бы, если бы меня не столкнули в колодец. Не говори ничего об этом Элизабет, Эмили, но только позволь мне иногда подержать его и посмотреть на него.

«Все-таки моя самая любимая драгоценность — этот бриллиант, — призналась Эмили в тот вечер в письме, адресованном Илзи. — Но я люблю и другие камни — все, кроме бирюзы. Ее я терпеть не могу: мелкая, пресная, бездушная. А вот блеск жемчуга, жар рубина, нежность сапфира, нежный пурпур аметиста, лунный блеск аквамарина, молоко и огонь опала — все это я люблю».

«Как насчет изумрудов?» — написала в ответ Илзи, немного недоброжелательно, как подумала Эмили, не зная о том, что шрузбурские знакомые иногда сообщали Илзи кое-какие непроверенные слухи о визитах Перри Миллера в Молодой Месяц. Перри, действительно, иногда приезжал повидать Эмили, но больше уже не уговаривал ее выйти за него замуж и, казалось, был целиком поглощен своей карьерой. Его уже считали восходящей звездой и поговаривали, что проницательные политики только и ждут, когда он повзрослеет настолько, чтобы можно было выдвинуть его кандидатуру на выборах в парламент провинции.

«Кто знает? Возможно, ты еще будешь миледи, — писала Илзи. — Думаю, Перри обязательно станет когда-нибудь сэром Перри!»

Это замечание показалось Эмили даже еще более недоброжелательным, чем выпад насчет изумруда.

II

В первое время казалось, что Потерянный Бриллиант не принес удачи никому в Молодом Месяце. В тот самый вечер, когда он был найден, тетя Элизабет сломала ногу.

Она собиралась навестить заболевшую соседку и, в шали и чепце — чепцы давно вышли из моды даже у пожилых леди, но тетя Элизабет продолжала их носить, — направилась в подвал, чтобы взять баночку черносмородинного джема для больной, споткнулась и упала. Когда ее подняли, оказалось, что у нее сломана нога. Впервые в жизни тетя Элизабет предстала перед печальной необходимостью провести несколько недель в постели.

Конечно, хозяйство в Молодом Месяце и без нее шло заведенным порядком — хотя тетя Элизабет считала, что это совершенно невозможно, — но гораздо сложнее было придумать, как ее развлечь. Тетя Элизабет волновалась и страдала из-за вынужденной праздности, не могла сама много читать, не любила, когда ей читали вслух, была уверена, что все катится в пропасть, и что она останется хромой и никому не нужной до конца своих дней, и что доктор Бернли — старый дурак, и что Лора не сумеет правильно уложить яблоки на хранение, чтобы они не испортились зимой, и что батрак обманет кузена Джимми.

— Тетя Элизабет, не хотите послушать небольшой рассказ, который я дописала сегодня? — спросила Эмили однажды вечером. — Может быть, он вас развлечет.

— Какая-нибудь глупая любовная история? — спросила тетя Элизабет нелюбезно.

— Никакой любви. Чистая комедия.

— Что ж, послушаю. Может быть, время скоротаю.

Эмили прочитала рассказ. Тетя Элизабет ничего не сказала, но на следующий день неуверенно спросила:

— А есть… еще что-нибудь дальше… к тому рассказу, что ты читала вчера вечером?

— Нет.

— Ну, если бы было продолжение, я не отказалась бы послушать. Он вроде как отвлек меня от моих мыслей. И люди в нем показались мне… вроде как… настоящими. Наверное, именно поэтому мне… вроде как… хочется узнать, что было с ними дальше, — заключила тетя Элизабет, словно извиняясь за свою слабость.

— Я напишу для вас еще один рассказ о них, — пообещала Эмили.

Когда новый рассказ был написан и прочитан, тетя Элизабет заметила, что была бы не прочь услышать и третий.

— Эти Апплгаты очень забавны, — сказала она. — Среди моих знакомых были люди, похожие на них. И тот маленький мальчик, Джерри Стоув… Что стало с ним, когда он подрос, бедный ребенок?

III

В тот же вечер у Эмили возник отличный план. Она праздно сидела у окна своей комнаты, довольно уныло глядя на холодные луга и серые холмы, над которыми дул наводящий тоску, пронизывающий ветер. Ей было слышно, как шуршат под его порывами сухие листья возле ограды сада. Упало несколько больших белых снежинок.

В тот день она получила письмо от Илзи. Картина Тедди «Улыбающаяся девушка» произвела настоящую сенсацию на одной из художественных выставок в Монреале и была отобрана для демонстрации в Парижском салоне[53].

«Я вернулась с побережья как раз вовремя, чтобы увидеть ее в последний день перед закрытием выставки, — писала Илзи. — И на ней изображена ты, Эмили. Да, ты. Тот старый портрет, который он сделал много лет назад, только завершенный и приукрашенный, ну тот, из-за которого ты так злилась на твою тетю Нэнси, когда она оставила его у себя, помнишь? Так что ты теперь улыбаешься с холста Тедди. Критики наговорили немало всего на своем профессиональном жаргоне о красках, и о технике, и „восприятии“. А один сказал: „Улыбка девушки на этом портрете будет так же знаменита, как улыбка Моны Лизы“. Я сама сто раз видела эту улыбку на твоем лице, Эмили — когда ты смотрела на то незримое, что называла своей вспышкой. Тедди уловил саму душу этой улыбки, не насмешливой, вызывающей улыбки Моны Лизы, но улыбки, которая наводит на мысль о каком-то чудесном, как шепот вечности, секрете, который ты можешь раскрыть нам, если захочешь… Секрете, который сделает каждого счастливым, если только мы услышим его от тебя. Думаю, это обманчивое впечатление: этот секрет известен тебе ничуть не больше, чем всем нам. Но своей улыбкой ты словно намекаешь, что знаешь тайну, и этот намек великолепен. Да, твой Тедди — гений. И доказательство этому — улыбка на портрете. Какое это чувство, Эмили, когда осознаешь, что вдохновила гения? Я отдала бы годы жизни за такой комплимент».

Эмили не совсем понимала, «какое это чувство». Но она, несомненно, была немного сердита на Тедди. Какое право имел он, презревший ее любовь и равнодушно отвергнувший ее дружбу, нарисовать ее лицо, ее душу, ее тайные видения… и выставить на всеобщее обозрение? Конечно, он говорил ей в детстве, что собирается так поступить… и она тогда согласилась. Но с тех пор все изменилось. Все.

Ну, а как же быть с рассказом, продолжения которого так хотела тетя Элизабет — такая же ненасытная, как Оливер Твист[54]. Придется написать еще одно продолжение… И вдруг в голову Эмили пришла чудесная идея. Что, если она вместо серии рассказов напишет книгу? Не такую, как «Продавец снов», разумеется. Вернуть былое вдохновение уже невозможно. Но Эмили мгновенно мысленно увидела новую книгу — увидела целиком остроумную искрометную человеческую комедию. Она сбежала вниз к тете Элизабет.

— Тетечка, как вы отнесетесь к тому, что я начну писать для вас книгу об Апплгатах — тех людях, о которых говорится в моем рассказе? Писать только для вас, по главе каждый день.

Тетя Элизабет постаралась скрыть свой живой интерес к этому предложению.

— Что ж, напиши, если хочешь. Я была бы не прочь послушать о них. Только, пожалуйста, не вставляй в свою книгу никого из наших соседей!

Эмили не вставила никого из соседей, да ей это было и не нужно. Персонажи в изобилии рождались в ее воображении, требуя для себя имени и места на страницах ее рукописи. Они смеялись, и смотрели со злостью, и плакали, и танцевали, и даже немного влюблялись. Тетя Элизабет отнеслась к этому терпимо, полагая, что невозможно написать роман без «чуточки любви». Каждый вечер Эмили читала очередную главу. Тетя Лоря и кузен Джимми получили возможность слушать ее вместе с тетей Элизабет. Кузен Джимми был в восторге. Он не сомневался, что это самая замечательная история из всех когда-либо написанных.

— Я снова чувствую себя молодым, когда слушаю тебя, — сказал он.

— Иногда мне хочется смеяться, а иногда плакать, — призналась тетя Лора. — Когда я ложусь спать, мне трудно уснуть: я все думаю, что случится с Апплгатами в следующей главе.

— Неплохо, — признала тетя Элизабет. — Только я хотела бы, чтобы ты вычеркнула то, что там сказано о жирных кухонных полотенцах Глории Апплгат. Миссис Фрост, жена Чарли Фроста из Дерри-Понд, подумает, что ты имеешь в виду ее. У нее полотенца всегда жирные.

— Щепки должны отчего-то загореться, — сказал кузен Джимми. — Глория забавна в книге, но жить с ней бок о бок было бы невыносимо. Слишком уж она занята спасением человечества. Кто-то должен сказать ей, чтобы она просто почаще читала Библию.

— А мне не нравится Сисси Апплгат, — сказала тетя Лора извиняющимся тоном. — У нее всегда такой высокомерный тон.

— Мелкий умишко, — заметила тетя Элизабет.

— А я терпеть не могу старого Джесси Апплгата! — свирепо воскликнул кузен Джимми. — Человек, который пинает кошку только для того, чтобы дать выход своей злости! Я прошел бы двадцать миль, чтобы дать по физиономии этому старому дьяволу. Но… — добавил кузен Джимми с надеждой, — может быть он скоро умрет.

— Или исправится, — милосердно предположила тетя Лора.

— Нет, нет, Эмили, не давай ему исправиться, — сказал кузен Джимми встревоженно. — Убей его сразу, если это необходимо, но не исправляй его. Зато я хотел бы, чтобы ты изменила цвет глаз Пег Апплгат. Мне не нравятся зеленые глаза… никогда не нравились.

— Но я не могу их изменить. Они зеленые, — запротестовала Эмили.

— Ну, тогда хотя бы бакенбарды Эйбрахама Апплгата, — попросил кузен Джимми. — Мне нравится Эйбрахам. Веселый малый. Неужели он не может обойтись без баков, Эмили?

— Нет, — твердо отвечала она, — не может.

Как они не могут понять? У Эйбрахама были бакенбарды, ему нужны бакенбарды, он твердо намерен их иметь. Она не могла изменить его.

— Самое время вспомнить, что на самом деле эти люди не существуют, — упрекнула всех тетя Элизабет.

Но однажды — Эмили считала это своим величайшим триумфом — тетя Элизабет засмеялась. Ей сделалось так стыдно от этого, что она даже не улыбнулась на протяжении всего последующего чтения.

— Элизабет полагает, что Богу неприятно слышать наш смех, — шепнул кузен Джимми Лоре, прикрыв рот рукой. Если бы Элизабет не лежала в постели со сломанной ногой, Лора улыбнулась бы. Но улыбаться в таких обстоятельствах казалось неуместным.

Кузен Джимми спускался по лестнице, качая головой и бормоча:

— Как она это делает? Как она это делает! Я могу писать стихи, но это!.. Эти люди живые!

Один из персонажей был, по мнению тети Элизабет, даже слишком живым.

— Этот Никлас Апплгат слишком похож на старого Дугласа Курси из Шрузбури, — заметила она. — Я предупреждала тебя, чтобы ты не вставляла в книгу никого из знакомых.

— Да я никогда в жизни не видела Дугласа Курси.

— Все равно это он — как живой. Даже Джимми это заметил. Ты должна его вычеркнуть, Эмили.

Но Эмили упрямо отказалась его «вычеркнуть». Старый Никлас был одним из лучших ее персонажей. К этому времени она уже была очень увлечена своей новой книгой. Теперь творчество никогда не превращалось в тот священный ритуал, каким было создание «Продавца снов», но писала она с удовольствием, забыв на время обо всем, что мучило и угнетало ее. Последняя глава была закончена в тот самый день, когда с ноги тети Элизабет сняли лубки и перенесли ее на кушетку в кухню.

— Ну, твоя история неплохо помогла мне скоротать последние недели, — призналась она. — Но я очень рада, что снова могу приглядывать за хозяйством. Что ты собираешься делать с твоей книгой? Как ты ее назовешь?

— «Мораль розы».

— Совершенно неподходящее название, на мой взгляд. Не знаю, что оно означает… да и никто другой не догадается.

— Неважно. Это название книги.

Тетя Элизабет вздохнула:

— Не знаю, в кого ты такая упрямая, Эмили, — никогда не слушаешь ничьих советов. Зато я точно знаю, что ни один Курси не станет с нами больше разговаривать, после того как ты опубликуешь эту книгу.

— У книги нет никаких шансов появиться в печати, — сказала Эмили мрачно. — Они пришлют ее назад, «прокляв небрежной похвалою»[55].

Тетя Элизабет никогда прежде не слышала этого выражения и решила, что Эмили выдумала его сама.

— Эмили, — сказала она сурово, — чтобы я больше не слышала от тебя таких слов. Я знаю, что Илзи способна выругаться, но это последствия ее раннего воспитания. К бедняжке нельзя предъявлять тех требований, которые мы предъявляем к себе. Но Марри из Молодого Месяца никогда не употребляют грубых выражений.

— Это была всего лишь цитата, тетя Элизабет, — сказала Эмили устало.

Она устала… устала… от всего. Приближалось Рождество, и впереди была длинная, тоскливая зима — пустая и бесцельная. Казалось, нет цели, ради которой стоило бы трудиться. Не стоило трудиться даже ради того, чтобы найти издателя для «Морали розы».

IV

И все же она старательно перепечатала рукопись на машинке и отправила в издательство. Рукопись вернули. Эмили послала ее снова… и снова — трижды. Рукопись вернули. Эмили перепечатала ее еще раз — листы были уже сильно помяты — и послала снова. Всю зиму, весну и лето она отправляла ее издателям из составленного заранее списка. Она уже забыла, сколько раз перепечатывала текст. Все это стало чем-то вроде шутки, горькой шутки.

Самым неприятным для Эмили было то, что обитатели Молодого Месяца знали обо всех этих отказах и ей приходилось выносить их сочувствие и негодование. Кузен Джимми так сердился, что после каждого очередного отказа издать этот шедевр целый день не мог есть, и она перестала рассказывать ему о том, кому и когда послала рукопись. Один раз ей даже пришло в голову: не послать роман мисс Ройал, чтобы она пустила в ход свои связи и добилась его опубликования? Но гордость Марри не могла примириться с таким выходом из трудного положения. Наконец осенью, когда рукопись вернулась от последнего в списке издателя, Эмили даже не вскрыла бандероль и с презрением бросила ее в ящик своего письменного стола.

Провал надежду угасил,

Бороться дальше нет уж сил[56].

— Вот и конец истории с этой книгой… и конец всем моим мечтам. Я буду использовать чистую оборотную сторону этой бумаги для заметок. А теперь мне лучше вернуться к спокойному существованию поденщика, пишущего только ради заработка.

Во всяком случае, редакторы журналов относились к ее произведениям лучше, чем издатели книг… У них, как с чувством сказал кузен Джимми, явно было больше здравого смысла. В то время как ее книга тщетно искала путь к читателям, журналы все охотнее принимали ее рассказы. Эмили проводила долгие часы за письменным столом и в известной степени наслаждалась своей работой. Но при всем этом сохранялось ощущение поражения. Ей не удалось достичь настоящих высот на «альпийской тропе». Величественный Град Осуществления Надежд[57] на вершине был не для нее. Халтура! Вот и все. Заработок, который тетя Элизабет считала возмутительно легким.

Мисс Ройал в своих письмах откровенно говорила Эмили, что та пишет все хуже.

«Вы втягиваетесь в колею, Эмили, — предупреждала она. — Колею самоудовлетворения. Восхищение тети Лоры и кузена Джимми приносит вам вред. Вам следовало бы быть здесь. Мы поддерживали бы вас в форме».

Что, если бы она уехала в Нью-Йорк с мисс Ройал, когда у нее был такой шанс шесть лет назад? Разве не смогла бы она тогда добиться публикации своей книги? Не стал ли роковым для этой рукописи почтовый штемпель острова Принца Эдуарда, маленькой провинции, из которой ничего «доброго выйти не может»?[58]

Возможно! Возможно, мисс Ройал была права. Но какое это имело значение?

Никто не приехал в Блэр-Уотер в то лето. То есть… Тедди Кент не приехал. Илзи снова была в Европе. Дин Прист, похоже, поселился навсегда на берегу Тихого океана. Жизнь в Молодом Месяце шла без перемен — если не считать того, что тетя Элизабет немного хромала, а волосы кузена Джимми внезапно стали белыми — казалось, это произошло за одну ночь. Иногда Эмили вдруг замечала, что кузен Джимми стареет. Они все старели. Тете Элизабет было почти семьдесят. А после ее смерти Молодой Месяц должен был перейти к Эндрю. Уже бывали моменты, когда во время визитов в Молодой Месяц Эндрю примерял на себя роль хозяина. Разумеется, он не собирался сам жить на ферме, но ее следовало поддерживать в хорошем состоянии в ожидании того дня, когда появится возможность ее продать.

— Давно пора срубить те старые ломбардские тополя, — сказал Эндрю однажды дяде Оливеру. — У них ужасно растрепанные верхушки. Ломбардские тополя сейчас уже никто не сажает. А это поле с молодыми елочками нужно будет осушить и вспахать.

— Да и старый сад тоже надо расчистить, — поддержал сына дядя Оливер. — Он больше похож на джунгли, чем на сад. Деревья слишком старые и никуда не годятся. Нужно их все срубить. Джимми и Элизабет ведут хозяйство по старинке и не получают с фермы даже половины того дохода, который можно было бы получить.

Подслушавшая это Эмили стиснула кулачки. Увидеть, как осквернят Молодой Месяц, как срубят ее старые, милые, любимые деревья, как поле, где под молоденькими елочками росла дикая земляника, осушат и тем уничтожат, как сотрут с лица земли задумчивую красоту старого сада, как испортят маленькие лощинки и склоны, хранившие все призрачные радости ее прошлого… Невыносимо!

— Если бы ты вышла замуж за Эндрю, Молодой Месяц был бы твоим, — сказала тетя Элизабет с горечью, когда застала Эмили плачущей и выяснила причину слез.

— Но перемены произошли бы все равно, — сказала Эмили. — Эндрю не стал бы слушать меня. Он считает, что муж в семье главный.

— Тебе скоро исполнится двадцать четыре, — сказала тетя Элизабет. К чему она это сказала?

Глава 19

I

«1 октября, 19

Сегодня после полудня я сидела у окна моей комнаты и писала новый большой рассказ, иногда отвлекаясь, чтобы понаблюдать за парой милых, забавных молоденьких кленов в нижней части сада. Они весь день шептались: склонялись друг к другу и оживленно шуршали листвой несколько мгновений, а потом отшатывались друг от друга и удивленно переглядывались, воздевая руки в комичном ужасе, в который привели обоих взаимные откровения. Любопытно, что за новый скандал грядет в Дереволандии».

II

«10 октября, 19

Сегодня был прелестный вечер. Я поднялась на холм и бродила по нему, пока сумерки, сгустившись, не превратились в осенний вечер с благословляющим землю звездным покоем в вышине. Я была одна, но мне не было одиноко. Королева во дворцах фантазии, я вела разговоры с воображаемыми спутниками и сказала так много эпиграмм, что сама себя приятно удивила».

III

«28 октября, 19

В этот вечер я выходила на одну из моих дальних прогулок по колдовскому, фиолетовому, тенистому миру с его громадными холодными облаками, громоздящимися в желтом небе, с его задумчивыми холмами в молчании заброшенных лесов, с океаном, швыряющим волны на скалистый берег. Весь пейзаж, казалось, ждал,

Как обвиняемые ждут,

К чему приговорит их суд[59].

Он вызвал у меня чувство… ужасного одиночества.

Как я подвержена капризам настроения!

„Непостоянна“, — как говорит тетя Элизабет? „Темпераментна“, — как выражается Эндрю?»

IV

«5 ноября, 19

Какой сегодня у природы ужасный приступ дурного настроения! Позавчера она была не лишена очарования: достойная старая дама в подходящем ей по возрасту коричневом платье с отделкой из меха горностая. Вчера эта дама пыталась молодиться, надевая шарфы голубых дымок и прочие наряды весны. И какая это ободранная и некрасивая старая ведьма сегодня — сплошь лохмотья и морщины! Она сделалась сварливой из-за собственной некрасивости и теперь бесится днем и ночью. Проснувшись вскоре после полуночи, я услышала завывание ветра среди деревьев и увидела текущие по оконному стеклу слезы ярости и злости».

V

«23 ноября, 19

Второй день льет как из ведра. Да и вообще в нынешнем ноябре дождь идет почти каждый день. Сегодня я не получила совсем никаких писем. За окнами унылый мир с промокшими деревьями и грязными полями. Кажется, что сырость и мрак пробрались в мою душу и высосали из меня всю жизнь и энергию.

Я не могла ни читать, ни есть, ни спать, ни писать, ни заниматься чем-либо другим, пока не заставила себя все это делать — но и тогда у меня было такое ощущение, словно мои руки мне не принадлежат, а мозги не подчиняются. Я чувствовала себя тупой, неряшливой, непривлекательной… и даже наскучила самой себе.

Я обомшею от такого существования!

Ну вот! Поворчала на бумаге — и стало легче. Эта запись в дневнике помогла выбросить что-то неприятное из моего организма. Я знаю, что в жизни каждого человека должны быть несколько дней уныния и подавленности, когда все в мире кажется навсегда потерявшим свою прелесть и аромат. Облака могут появиться на небе даже в самый погожий день, но человек не должен забывать, что даже за самыми темными тучами есть солнце.

Как легко быть философом… на бумаге!

(Вопрос: если, шагая под холодным проливным дождем, вы вспоминаете, что за тучами есть солнце, позволит ли это вам не промокнуть?)

Что ж, — хвала небесам — никогда не бывает двух совершенно одинаковых дней!»

VI

«3 декабря, 19

Сегодня был тревожный, штормовой закат. Он гневно вспыхивал над бледными выбеленными снегом холмами, прорываясь через кроны ломбардских тополей, и темные ели в роще Надменного Джона то и дело огорченно воздевали к небу свои лапы под яростными порывами ветра. Я сидела у моего окна и наблюдала за ними. А внизу, в саду уже было совсем темно, и я лишь неясно видела опавшие листья, которые кружились в зловещем танце на дорожках среди пустых, без цветов, клумб. Бедные мертвые листья… Они казались еще не совсем мертвыми. В них по-прежнему оставалось достаточно жизни, чтобы чувствовать себя беспокойными и одинокими. Они все еще внимали каждому зову переменчивого, давно равнодушного к ним ветра, который просто забавлялся, швыряя их потрепанные остатки. Мне было жаль эти листья, когда я наблюдала за ними в безрадостных, колдовских сумерках. И я сердилась — так нелепо, что мне самой было почти смешно — на ветер, который не желал оставить их в покое. Зачем дразнить их… и меня… этими мимолетными, страстными вздохами и жаждой жизни, которая прошла мимо нас?

Я даже от Илзи давно не получала писем. Она тоже забыла меня».

VII

«10 января, 19

Возвращаясь сегодня вечером домой с почты (с тремя извещениями о принятых рассказах), я наслаждалась прелестью зимнего пейзажа. Было спокойно и тихо, низко висящее над горизонтом солнце окрашивал о снег в чистые, бледные оттенки розы и гелиотропа, а громадная бледно-серебристая луна, что выглядывала из-за Отрадной Горы, была моим другом.

Как меняют образ мыслей три извещения о принятых рассказах!»

VIII

«20 января, 19

Ночи так унылы теперь, а серые дни без солнца так коротки. Весь день я работаю и думаю, а когда приходит вечер, мрак опускается на мою душу. Я не могу описать это чувство. Оно невыносимо, хуже, чем любая физическая боль. Если все же попытаться описать его словами, я испытываю глубочайшую, ужасную усталость, не тела или ума, но чувств, и вместе с ней навязчивый страх перед будущим… любым будущим… даже счастливым… пожалуй, больше всего перед счастливым, так как в этом необычном настроении мне кажется, что для того, чтобы быть счастливой потребуется больше бодрости… больше сил, чем есть у меня. Мой страх принимает фантастическую форму: мне кажется, что слишком хлопотно быть счастливой… на это потребуется слишком много энергии.

Позволю себе быть честной… хотя бы в этом дневнике. Я отлично знаю, что случилось со мной. Сегодня на чердаке я рылась в моем старом сундучке и нашла пакет с письмами, которые Тедди писал мне в первый год своей учебы в Монреале. Я по глупости села и перечитала их все. Это было чистым безумием, и теперь я за него расплачиваюсь. Такие письма обладают ужасной способностью воскрешать прошлое, и теперь меня осаждают мучительные иллюзии и незваные призраки — маленькие обманчивые радости былого».

IX

«5 февраля, 19

Моя нынешняя жизнь никогда не кажется мне такой же, какой она была прежде. Что-то исчезло. Не могу сказать, чтобы я была несчастна. Но жизнь представляется бессмысленной и бесцельной. В целом я получаю от нее удовольствие, в ней много приятных моментов: мой растущий успех (по меньшей мере что-то вроде успеха), и обостренное восприятие окружающего мира, и минуты восторга и интереса. Но за всем этим остается томительное ощущение пустоты.

Это все потому, что „до самых колен снег пушистый“[60], и я не могу пойти на прогулку. Что ж, подождем оттепели, когда я смогу убежать к благоуханию еловой смолы, к покою белых полей, к „приятностям холмов вечных“[61] — какое красивое старое библейское выражение! — и со мной снова все будет в порядке».

X

«6 февраля, 19

Вчера вечером я почувствовала, что не могу больше выносить эту вазу с сухими травами на моей каминной полке. Что, если эти травы стоят здесь уже сорок лет? Я схватила вазу, распахнула окно и разбросала травы по лужайке. Это принесло мне такое успокоение, что всю ночь я спала как младенец. Но сегодня утром кузен Джимми собрал их все и тайком от теток вручил мне, мягко предупредив, чтобы я не позволила им „улететь“ снова — Элизабет была бы в ужасе.

Я поставила их обратно в вазу. От судьбы не уйдешь».

XI

«22 февраля, 19

Сегодня был кремовый, туманный закат, а потом лунный свет. И какой лунный свет! Это одна из тех ночей, когда спишь и видишь в счастливых снах сады и друзей, ощущая сквозь сон великолепие и сияние белого лунного мира за окнами — подобно тому, как человек внимает звучащей в его уме нежной, далекой музыке и словам, что рождаются из нее.

Я ускользнула из дома, чтобы прогуляться в одиночестве по волшебному миру великолепия и блеска. Я прошла через сад, по снегу, исполосованному черными тенями деревьев, поднялась на сверкающий белый холм, над которым стояли звезды, прокралась вдоль опушек туманных и таинственных еловых лесочков и по застывшим просекам, где ночь пряталась от лунного света, побродила по задумчивому полю, где чередовались пятна цвета черного дерева и слоновой кости, встретилась с моим давним другом, Женщиной-ветром. И каждый вдох был поэзией, а каждая мысль наслаждением, и я вернулась домой с чистой душой, омытой в громадной хрустальной купели ночи.

Но тетя Элизабет сказала, что любой, кто увидит, как я брожу одна в такой поздний час, сочтет меня сумасшедшей. А тетя Лора сделала мне чашечку горячей настойки из черной смородины, чтобы я не простудилась. И только кузен Джимми отчасти понял.

— Тебе захотелось от всех убежать. Уж я-то знаю, — шепнул он.

— Со звездами паслась душа моя

В лугах заоблачных эфира[62],

— шепнула я в ответ».

XII

«26 февраля, 19

В последнее время сюда из Шрузбури часто приезжал Джаспер Фрост. Но не думаю, что он приедет снова… после нашего разговора прошлым вечером. Он сказал мне, что любит меня любовью, „которая будет длиться вечность“. Но я сочла, что вечность с Джаспером показалась бы мне слишком длинной. Тетя Элизабет была немного разочарована — бедняжка. Ей нравится Джаспер, а Фросты — „хорошая семья“. Мне он тоже нравится, но он слишком чопорный и прилизанный.

— Тебе хотелось бы иметь неряшливого поклонника? — пожелала узнать тетя Элизабет.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Потому что иметь неряшливого поклонника мне совсем не хотелось.

— Но ведь есть счастливая середина, — запротестовала я.

— Девушка не должна быть слишком привередлива, когда…

Я была уверена, что тетя Элизабет собирается сказать: „Ей почти двадцать четыре“. Но она изменила эти слова на: „сама не совсем без недостатков“.

Жаль, что покойный мистер Карпентер не может услышать подчеркивания тети Элизабет.

Они убийственны».

XIII

«1 марта, 19

Чудесная музыка ночи вливается в мое окно из рощи Надменного Джона. Нет, теперь уже не Надменного Джона…

Из рощи Эмили Берд Старр!

Я купила ее сегодня, на доходы от моего последнего цикла рассказов. И она моя… моя… моя! Все, что есть прелестного в ней принадлежит мне: залитые лунным светом дорожки, громадный вяз на фоне звездного неба, тенистые маленькие лощинки, июньские колокольчики и папоротнички, хрустальный источник, ветер, что звучит слаще, чем старая скрипка из Кремоны[63]. Никто никогда не вырубит рощу и не осквернит никаким иным способом.

Я так счастлива. Ветер — мой товарищ, а вечерняя звезда — моя подруга».

XIV

«23 марта, 19

Есть ли в мире звук более печальный и зловещий, чем завывание ветра под свесами крыши и возле окон в штормовую ночь? Кажется, что в этот вечер стонущий ветер эхом повторяет горестный плач прекрасной, несчастной женщины, которая умерла много веков назад и давно забыта всеми. Вся моя собственная прежняя боль звучит в нем, словно стонет, моля снова впустить ее в душу, из которой ее изгнали. Что-то странное и настойчивое звучит в голосе ночного ветра у моего маленького окна. Я слышу в нем плач прежних горестей, и стоны прежнего отчаяния, и призрак песен прежней надежды. Этот ночной ветер — неприкаянная душа прошлого. Ему нет места в будущем… и потому он печален».

XV

«10 апреля, 19

Сегодня утром я чувствовала себя почти такой, какой была когда-то и какой себя давно уже не чувствовала. Я прогулялась по Отрадной Горе. Утро было очень теплое, тихое, туманное, с прелестным жемчужно-серым небом и запахом весны в воздухе. Каждый поворот петляющей по холму дороги казался мне старым другом. И все вокруг было таким юным. Апрель не может быть старым. Молоденькие елочки стояли такие красивые и приветливые в своих зеленых нарядах с похожими на жемчужинки бусинками росы на иголках.

— Ты моя, — звало меня море.

— Мы тоже имеем право на нее, — говорили холмы.

— Она моя сестра, — сказала веселая молоденькая елочка.

Когда я смотрела на них, пришла вспышка… тот давний блаженный миг, который, к моему горькому сожалению, приходил так редко в последние тяжелые месяцы. Неужели я навсегда распрощаюсь с ней, когда состарюсь? Неужели тогда моим уделом будет лишь „свет обычного дня“?[64]

Но по меньшей мере она пришла ко мне в это утро, и я ощутила себя бессмертной. В конце концов, свобода — состояние души.

Не предала Природа никогда

Души, что к ней с любовью устремлялась[65].

Природа всегда дарует нам исцеление, если мы приходим к ней со смирением. Тяжелые воспоминания и подрывающая силы неудовлетворенность исчезают. Я вдруг почувствовала, что давняя радость жизни еще ждет меня, прямо за гребнем холма.

Сегодня поют лягушки. Почему лягушка — такое забавное, милое, очаровательное, нелепое слово?»

XVI

«15 мая, 19

Я знаю, что когда умру, буду довольно мирно спать под травами летом, осенью и зимой, но когда придет весна, мое сердце затрепещет, зашевелится во сне и с грустью отзовется на голоса природы, призывно звучащие повсюду над моей могилой. Сегодня весна смеется вместе с утром, а я вышла к ним и стала третьей.

А еще сегодня пришло письмо от Илзи — маленькое, в котором почти нет никаких новостей. Она собирается приехать домой предстоящим летом.

„Тоскую по дому, — написала она. — Поют ли по-прежнему дикие птицы в лесах у Блэр-Уотер? Таким же призывным остается шум волн за дюнами? Мне их не хватает. Ох, до чего я хочу увидеть восход луны над гаванью, каким мы видели его десятки раз, когда были детьми! И хочу увидеть тебя. Писем недостаточно. Мне о многом хочется поговорить с тобой. Знаешь, я чувствую себя сегодня немного старой. Это любопытное ощущение.“

Она ни разу не упомянула Тедди. Но спросила: „Правда ли, что Перри Миллер помолвлен с дочерью судьи Элмзли?“

Думаю, это неправда. Но сам это слух свидетельствует о том, как высоко поднялся Перри по социальной лестнице».

Глава 20

I

В свой двадцать четвертый день рождения Эмили вскрыла и прочитала письмо, которое написала «от себя, четырнадцатилетней, к себе, двадцатичетырехлетней». Это оказалось не так забавно, как она когда-то предполагала… Сначала она долго сидела у своего окна с нераспечатанным письмом в руке, наблюдая за желтыми звездами, опускающимися все ниже над рощей, которую все, по старой привычке, пока еще называли рощей Надменного Джона. Что предстанет перед ней, когда она вскроет это письмо? Призрак ранней юности? Честолюбивых надежд? Утраченной любви? Потерянной дружбы? Эмили казалось, что она охотнее сожгла бы письмо, чем прочесть его. Но это было бы трусостью. Все в жизни нужно встречать лицом к лицу… даже призраков. Неожиданным быстрым движением она разрезала конверт и вынула письмо.

Вместе с ним пришел слабый, забытый аромат: в конверте лежали сухие лепестки розы — жесткие, коричневые, которые рассыпались в пыль от одного ее прикосновения. Да, она помнила ту розу: ее принес Тедди однажды вечером, когда они были детьми. Он так гордился этой первой красной розой, что расцвела на маленьком комнатном розовом кустике, который подарил ему доктор Бернли… единственная роза, которая вообще расцвела на этом кустике. Его матери не нравилась его любовь к маленькому растению. Однажды вечером горшок с кустиком случайно упал с подоконника и разбился. Если Тедди предполагал или знал, что есть какая-то связь между этими двумя фактами, он никогда не говорил об этом. Эмили очень долго хранила эту розу в маленькой вазе на столе, за которым делала уроки, но в тот вечер, когда было написано это письмо, взяла увядший цветок и вложила — с поцелуем — между листами бумаги. За прошедшие годы она успела забыть, что в конверте роза, и вот теперь цветок упал в ее ладонь, увядший, некрасивый, как розовые надежды давних лет, но с еще остающимся в нем слабым сладковато-горьким ароматом. Все письмо, казалось, было полно этой сладковатой горечи… Был ли то аромат или самый дух письма, она затруднилась бы сказать.

Это письмо было, как она сурово сказала себе, романтической глупостью. Над ним следовало просто посмеяться. И Эмили постаралась посмеяться над некоторыми его частями. Как неуклюже, как глупо, как сентиментально, как забавно! Неужели она действительно была настолько юной и зеленой, что могла написать такую цветистую, восторженную чепуху? Вдобавок можно подумать, что четырнадцатилетняя считала двадцать четыре года довольно почтенным возрастом.

«Написала ли ты свою великую книгу? — легкомысленно спрашивала Четырнадцатилетняя в заключение. — Поднялась ли ты на самую вершину альпийской тропы? О Двадцатичетырехлетняя, как я тебе завидую! Должно быть, это великолепно — быть тобой. Оглядываешься ли ты на меня снисходительно и с жалостью? Ты ведь не стала бы качаться на воротах теперь, правда? Ты уже положительная замужняя женщина, у тебя несколько детей, и ты живешь в Разочарованном Доме с Ним (ты ведь знаешь, кто это)? Только не становись солидной, умоляю тебя, дорогая Двадцатичетырехлетняя. И будь пылкой. Я люблю волнующие события и пылких людей. Ты миссис —? Какое имя заполнит эти прочерки? О, дорогая Двадцатичетырехлетняя, я вкладываю это письмо в конверт с поцелуем… и пригоршней лунного света… и душой розы… и капелькой зеленой прелести старого поля на холме… и ароматом диких фиалок. Надеюсь, ты счастлива, и знаменита, и прелестна, и не совсем забыла

Твое глупое прежнее Я».

Эмили убрала письмо в ящик и закрыла на ключ.

— Хватит этих глупостей, — сказала она презрительно, а затем опустилась в кресло и уронила голову на письменный стол. Маленькая глупая, мечтательная, счастливая, невежественная Четырнадцати летняя! Она предполагала, что в предстоящие годы ее ждет нечто великое, замечательное и красивое. Была совершенно уверена в том, что можно добраться до «пурпура горных вершин». И в том, что мечты всегда сбываются. Глупая Четырнадцатилетняя, но она знала, как быть счастливой…

— Я завидую тебе, — сказала Эмили. — Уж лучше бы я не открывала твое письмо, глупая маленькая Четырнадцатилетняя. Возвращайся в свое туманное прошлое и не возвращайся, чтобы дразнить меня. Из-за тебя я не смогу уснуть в эту ночь. Я буду лежать без сна до утра и жалеть себя.

Однако шаги судьбы уже раздавались на ступеньках лестницы, хотя в ту минуту Эмили думала, что это всего лишь шаги кузена Джимми.

II

Он принес ей письмо, тонкое письмо, и, если бы Эмили не была так занята «собой четырнадцатилетней», она, вероятно, заметила бы, что глаза у кузена Джимми горят как у кота и он весь почти дрожит от плохо скрываемого возбуждения. Более того, когда она рассеянно поблагодарила его за письмо и вернулась к своему письменному столу, он вышел в коридор и задержался в тени, хитро следя за ней через полуоткрытую дверь. Сначала он думал, что она так и не распечатает письмо: она равнодушно бросила его на стол и села, остановив на конверте неподвижный, невидящий взгляд. Кузен Джимми почти с ума сходил от нетерпения.

Но после еще нескольких минут рассеянного размышления Эмили со вздохом очнулась и протянула руку к письму.

«Или я очень ошибаюсь, или ты, дорогая маленькая Эмили, уже не будешь вздыхать, когда прочтешь это письмо», — думал кузен Джимми, ликуя в душе.

Эмили взглянула на обратный адрес в левом верхнем уголке конверта и удивилась. О чем бы это могло писать ей издательство «Уэрем»? Громадный «Уэрем»! Самый старый и самый важный издательский дом в Америке. Вероятно, какая-нибудь реклама. Затем она неожиданно обнаружила, что недоверчиво таращит глаза на отпечатанный на машинке текст, в то время как в коридоре кузен Джимми бесшумно приплясывал от радости на плетеном коврике тети Элизабет.

— Ничего… не… понимаю, — выдохнула Эмили.

«Дорогая мисс Старр, с удовольствием сообщаем Вам, что наши рецензенты похвально отозвались о Вашем романе „Мораль розы“ и, если удастся достигнуть устраивающей обе стороны договоренности, будем рады включить Вашу книгу в список изданий предстоящего года. Мы также заинтересованы в том, чтобы Вы держали нас в курсе Ваших творческих планов.

Искренне ваши… и проч.».

— Ничего не понимаю… — повторила Эмили.

Больше сдерживаться кузен Джимми уже не мог. Из его груди вырвался не то вопль, не то «ура». Эмили подлетела к двери и втащила его в комнату.

— Кузен Джимми, что это значит? Вы наверняка что-то об этом знаете… Каким образом «Уэрем» получил мою книгу?

— Они действительно ее приняли? — спросил кузен Джимми.

— Да. А я ее им не посылала. Я думала, что нет ни малейшего смысла предлагать книгу им, ведь это «Уэрем». Мне это снится?

— Нет. Я все тебе расскажу, Эмили… только не сердись. Помнишь, Элизабет попросила меня убрать на чердаке месяц назад. Я передвигал ту старую картонную коробку, в которой ты держишь кучу рукописей, и дно вывалилось. Все вывалилось и разлетелось по всему чердаку. Я собрал бумаги. Среди прочего там была рукопись твоей книги. Я случайно бросил взгляд на одну из страниц… потом я сел… а час спустя Элизабет поднялась на чердак и застала меня там: я все еще сидел на корточках и читал. Я забыл обо всем на свете. Бог ты мой, до чего она разозлилась! На чердаке полный беспорядок, а обед уже готов. Но я не обратил внимания на ее слова, я думал: «Если эта книга заставила меня забыть обо всем, то наверняка есть в ней что-то такое. Я пошлю ее куда-нибудь». Но я не знал ни одного другого издательства, кроме «Уэрема». Я часто слышал о нем. Только я не знал, как ее послать, так что просто запихнул все листы в старую коробку из-под печенья и тут же отправил им по почте.

— И вы даже не вложили марки, чтобы они могли отослать ее обратно? — ахнула Эмили в ужасе.

— Нет, даже не подумал об этом. Может быть, именно поэтому они ее приняли. Может быть, другие издательства посылали ее обратно, потому что ты вкладывала марки.

— Вряд ли. — Эмили засмеялась и обнаружила, что плачет.

— Эмили, ты ведь не сердишься на меня, нет?

— Нет… нет… дорогой… Я только ошарашена, как вы выражаетесь, и даже не знаю, что сделать или что сказать. До чего это… «Уэрем»!

— С тех пор я следил за почтой, — засмеялся кузен Джимми. — Элизабет в последнее время думала, что я совсем ополоумел. Если бы рукопись прислали обратно, я потихоньку пронес бы ее обратно на чердак… Я не хотел, чтобы ты узнала. Но когда я увидел этот тонкий конверт, я сразу вспомнил, как ты однажды говорила, что в тонких конвертах всегда хорошие новости… Дорогая маленькая Эмили, не плачь!

— Я не могу… не плакать… и ох, мне жаль, что я так плохо отзывалась о тебе, маленькая Четырнадцатилетняя. Ты не была глупой… ты была мудрой… ты знала.

— Все это немного ударило ей в голову, — пробормотал себе под нос кузен Джимми. — И неудивительно — после стольких неудач! Но она скоро снова станет вполне здравомыслящей.

Глава 21

I

Тедди и Илзи должны были приехать в Блэр-Уотер на десять дней в июле. Как так получалось, спрашивала себя Эмили, что они всегда приезжали вместе? Это не могло быть простым совпадением. Она боялась предстоящего визита, и ей очень хотелось, чтобы он поскорее остался позади. Конечно, будет приятно снова увидеть Илзи. Почему-то Эмили не могла относиться к Илзи как к посторонней. Какой бы долгой ни была разлука, при встрече Эмили снова находила в старой подруге прежнюю Илзи. Но Эмили совсем не хотелось видеть Тедди…

Тедди, который забыл ее. Тедди, который не написал ей ни одного письма с тех пор, как уехал в последний раз. Тедди, который славился своими портретами прелестных женщин. Он был уже таким знаменитым и таким преуспевающим, что — как писала Илзи — собирался бросить работу в журналах. Эмили испытала некоторое облегчение, когда прочитала об этом. Ведь прежде она не могла открыть ни одного журнала без некоторой опаски: а вдруг ее собственное лицо — или душа — глянет на нее с какой-нибудь иллюстрации, где в углу небрежно нацарапано «Фредерик Кент», словно художник желал публично объявить: «Эта девушка — моя». Те картины, где было изображено ее лицо, вызывали у Эмили меньше отвращения, чем те, где с чужого лица смотрели ее глаза. Чтобы суметь так нарисовать ее глаза, Тедди должен был знать все, что было в ее душе. Эта мысль всегда наполняла ее яростью и стыдом и ощущением ужасной беспомощности. Она не хотела, не могла сказать Тедди, чтобы он перестал использовать ее в качестве живой модели. Она никогда не унизилась до того, чтобы в разговоре с ним признать, что заметила в девушках на его иллюстрациях какое-то сходство с собой… И она никогда до этого не унизится!

А теперь он едет домой… может оказаться дома в любое время. Если бы только она могла уехать… под любым предлогом… на несколько недель. Мисс Ройал приглашала ее погостить. Но никак не годится уезжать в Нью-Йорк, когда в Блэр-Уотер приезжает Илзи.

Что ж… Эмили постаралась взять себя в руки. Какая она идиотка! Тедди, любящий сын, возвращается домой, чтобы повидать мать… И он, без сомнения, будет рад увидеть старых друзей, когда они окажутся рядом и он вспомнит о них. Что в этом непонятного? Она должна избавиться от своей нелепой застенчивости. И она избавится.

Она сидела у открытого окна своей комнаты. Ночь за ним была как темный, тяжелый, напоенный ароматом цветок. Ночь ожидания, ночь, когда что-то должно случиться, очень тихая. Кругом только прелестнейшие приглушенные звуки, слабый шепот деревьев, мимолетный вздох ветра и не то слышимый, не то лишь ощущаемый стон моря.

— Какая красота! — горячо прошептала Эмили, воздевая руки к звездам. — Что я делала бы без вас все эти годы?

Красота ночи, аромат, тайна. Ее душа была полна всем этим. В ней, в тот миг, не было места ни для чего другого. Эмили высунулась из окна, подняв лицо к небу, усыпанному изумрудами звезд, восхищенная, восторженная…

И тут она услышала… нежный, серебристый свист в роще Надменного Джона — две высокие короткие нотки и одна длинная, низкая… Давний, почти забытый зов, который когда-то заставлял ее ноги лететь к густым теням старых елей.

Эмили сидела, словно обратившись в камень, ее бледное лицо оставалось неподвижным, словно портрет в раме хмеля, вившегося вокруг ее окна… Он там… Тедди там… в роще Надменного Джона… ждет ее… зовет ее, как в давние годы. Ждет ее!

Она едва не вскочила на ноги, едва не бросилась бегом вниз по лестнице и за дверь к теням… прекрасным, душистым теням, где он ждал ее. Но…

Неужели он только хотел проверить, обладает ли прежней властью над ней?

Он уехала два года назад, даже не написав ни слова на прощание. Неужели гордость Марри смирится с этим? Неужели гордость Марри позволит ей побежать навстречу мужчине, который так мало думал о ней? Гордость Марри не пойдет на это. На лице Эмили появилось упрямое и решительное выражение. Она не пойдет. Пусть зовет сколько хочет. «Ты свистни, себя не заставлю я ждать» — как бы не так! Больше он не дождется этого от Эмили Берд Старр. Пусть Тедди Кент не воображает, будто он может приезжать и уезжать, когда ему вздумается, и каждый раз находить, что она кротко ждет его повелительного сигнала и готова откликнуться на него.

Снова послышался свист… дважды. Тедди был там… так близко от нее. Лишь один миг, и, если она захочет, она будет рядом с ним… ее руки в его руках… его глаза заглянут в ее глаза… Возможно…

Он уехал, даже не попрощавшись с ней!

Эмили медленно встала, зажгла лампу, села за свой письменный стол у окна, взяла перо и начала писать… или делать вид, что пишет. Она писала спокойно, твердой рукой (на следующий день она нашла на столе листы, бесцельно исписанные повторенными по нескольку раз стихами, которые она выучила еще в школе) и, пока писала, прислушивалась. Раздастся ли призывный свист еще раз? Еще раз? Он не послышался. Когда Эмили была совершенно уверена, что его больше не будет, она погасила лампу и упала на постель, уткнувшись лицом в подушку. Гордость Марри была вполне удовлетворена. Теперь Тедди знает, что ее нельзя звать и прогонять свистом. О, какую радость испытывала она оттого, что проявила достаточно твердости и не пошла! Без сомнения, именно по этой причине, ее подушка была мокрой от безудержных слез.

II

Он приехал на следующий вечер — вместе с Илзи — в своей новой машине. И были рукопожатия, и веселье, и смех… О, много смеха. Лицо Илзи лучилось радостью из-под полей большой желтой шляпы, украшенной красными розами — одной из тех нелепых шляп, которые могли быть к лицу только Илзи, такой непохожей на заброшенную, почти оборванную Илзи давних дней, однако такой же прелестной, как всегда. Невозможно было не любить Илзи! Тедди тоже был очарователен, и в его речах звучал интерес, смешанный в почти правильной пропорции с отстраненностью — интерес, какой, естественно, должен испытывать человек по возвращении в дом детства. Интерес ко всему и всем. О, да, в самом деле, огромный интерес! Илзи говорила, что ты выпускаешь книгу. Великолепно. О чем она? Непременно должен получить экземпляр. Блэр-Уотер совсем не изменился. Восхитительно вернуться туда, где время, кажется, остановилось.

Эмили начинала думать, что свист в роще Надменного Джона, ей, должно быть, приснился.

Но она согласилась прокатиться вместе с Илзи и Тедди в Прист-Понд (где они произвели сенсацию, так как автомобили все еще были в новинку для жителей окрестных поселков). Втроем они восхитительно провели время — и в тот день, и в остальные несколько дней этого недолгого визита. Сначала Илзи собиралась погостить три недели, но обнаружила, что может остаться лишь на пять дней. Тедди, хоть, похоже, и располагал свободным временем, решил тоже не задерживаться дольше. Оба они зашли в Молодой Месяц, чтобы попрощаться с Эмили, а потом втроем вышли на прощальную прогулку в лунном свете… и много смеялись… и Илзи, крепко обняв подругу, заверила ее, что все в эти пять дней было точно так, как в прежнее время, и Тедди согласился с ней.

— Если бы только Перри был здесь, — заметил он. — Жаль, что я так давно с ним не виделся. Говорят, дела у него идут великолепно.

Перри уехал на побережье по делам своей юридической фирмы. Эмили немного похвасталась им и его успехами. Пусть Тедди Кент не думает, что он единственный, кто преуспевает.

— Его манеры стали хоть чуточку лучше, чем прежде? — спросила Илзи.

— Его манеры достаточно хороши для нас, простых жителей острова Принца Эдуарда, — сказала Эмили ядовито.

— Ну, я признаю, что никогда не видела, чтобы он ковырял в зубах на публике, — уступила Илзи. — Знаешь, — добавила она, искоса бросив на Тедди лукавый взгляд, который Эмили мгновенно заметила, — когда-то я воображала, что влюблена в Перри Миллера.

— Счастливчик Перри! — отозвался Тедди со спокойной, понимающей улыбкой.

Илзи не поцеловала Эмили на прощание, но сердечно пожала ей руку — то же самое сделал Тедди. Эмили — на этот раз совершенно искренне — благодарила судьбу за то, что гордость не позволила ей побежать к Тедди, когда он свистел в роще… если он вообще свистел. Тедди и Илзи весело отъехали по дорожке от дома. Но когда несколько мгновений спустя Эмили повернула к Молодому Месяцу, за ее спиной раздались стремительные шаги и она оказалась в шелковых объятиях.

— Эмили, дорогая, до свидания. Я люблю тебя, как прежде, но все так ужасно изменилось… и мы никогда не сможем снова найти Зачарованные Острова. Уж лучше бы я и вовсе не приезжала домой… но скажи, что ты любишь меня и всегда будешь любить. Я не вынесу, если ты не скажешь.

— Конечно, я всегда буду любить тебя, Илзи.

Они обменялись поцелуем, почти печально, среди теней и слабых, холодных, сладких ароматов вечера. Илзи ушла по дорожке туда, где урчал и поблескивал в ожидании ее Тедди… или его автомобиль, а Эмили пошла в Молодой Месяц, где ее ждали две старые тетки и кузен Джимми.

— Интересно, поженятся ли Илзи и Тедди, — сказала тетя Лора.

— Илзи уже пора бы остепениться, — заявила тетя Элизабет.

— Бедная Илзи, — отозвался кузен Джимми загадочно.

III

В один из прелестных ноябрьских дней Эмили возвращалась домой с почты. В руках у нее было письмо от Илзи и посылка.

Она трепетала с головы до ног, опьяненная волнением, которое легко могло сойти за счастье. Весь день был странно, беспричинно восхитительным днем — днем сочного солнечного света на сухих холмах, легкой, словно восковой налет на ягодах винограда, дымки на далеких лесах, нежного голубого неба с маленькими завитками серых облаков, похожих на сброшенные вуали. Утром, перед пробуждением, Эмили приснился сон про Тедди, милого, дружелюбного Тедди давних дней, и потом весь день ее преследовало странное ощущение его близости. Казалось, его шаги звучали совсем рядом и она могла неожиданно наткнуться на него за елочками на изгибе красной дороги или в залитой солнцем лощине, где густо росли золотистые папоротники… Найти его, улыбающегося ей, как прежде, найти и почувствовать, что никакая тень не омрачает их отношения, что не было никаких долгих лет разлуки и отчуждения. Она уже довольно давно не думала о нем. Летом и осенью она была очень занята — упорно работала над новой книгой. Писем от Илзи приходило мало, и они были обрывочными. Откуда же это внезапное, беспричинное ощущение его близости? Когда она получила пухлое письмо от Илзи, у нее не было сомнений, что в нем есть и какие-то новости о Тедди.

Но ее возбуждение было вызвано маленькой посылкой. На ней стоял фирменный штамп издательства «Уэрем», и Эмили знала, что лежит внутри. Ее книга, ее «Мораль розы».

Она спешила домой прямым путем — по узкой старой дороге, по которой брели бездельники, и спешил к своей даме сердца влюбленный, и бежали навстречу радостям дети, и шагали домой после работы усталые мужчины… Дороге, которая вела к пастбищу возле пруда Блэр-Уотер и Вчерашней Дороге. Оказавшись в уединенном месте под серыми ветвями деревьев на Вчерашней Дороге, Эмили присела на полянке среди бурых папоротников и вскрыла свою посылку.

Там лежала ее книга. Ее книга, новенькая, прямо из типографии. Это был момент гордости и радости, чудесный, волнующий момент. Вот она, вершина, к которой привела наконец «альпийская тропа». Эмили подняла сияющие глаза к ноябрьскому небу и увидела в солнечной лазури вздымающиеся одна за другой новые вершины. Все новые и новые манящие высоты. Человек по-настоящему никогда не может достичь самой высокой вершины. Но какой это чудесный момент, когда он завоевывает очередной пик и перед ним открывается великолепный вид на еще более высокие горы! Какая награда за долгие годы упорного труда, усилий, разочарований, ощущения безнадежности!

Но, ох… ее так и не родившийся «Продавец Снов»!..

IV

В тот день все в Молодом Месяце были почти так же глубоко взволнованы, как сама Эмили. Кузен Джимми, без всякого зазрения совести, отказался от своих планов допахать поле на холме и остался дома, с жадностью разглядывая книгу. Тетя Лора, разумеется, плакала, но тетя Элизабет осталась невозмутимой и лишь заметила удивленным тоном, что книга переплетена «как настоящая». Вероятно, тетя Элизабет предполагала, что переплет будет мягким. Однако она сделала несколько довольно глупых ошибок в узоре лоскутного одеяла, которое шила в тот день, и ни разу не спросила Джимми, почему он не пашет. А когда ближе к вечеру в Молодом Месяце появились гости, «Мораль розы» таинственным образом оказалась на столе в гостиной — хотя тогда, когда тетя Элизабет увидела из окна въезжающий во двор автомобиль, книга лежала на письменном столе Эмили. Тетя Элизабет ни одним словом не упомянула о книге, и никто из гостей не обратил внимания на маленький томик… Когда гости ушли, тетя Элизабет сказала с уничтожающим презрением, что Джон Ангус стал еще глупее, чем был, и что она на месте кузины Маргарет не стала бы носить наряды, которые предназначены для женщин лет на двадцать лет моложе.

— Расфуфырилась на старости лет, — язвительно заметила тетя Элизабет.

Если бы они обратили внимание на «Мораль розы» и сказали то, чего от них ожидали, тетя Элизабет, вероятно, заявила бы, что Джон Ангус всегда был веселым, добродушным существом и что поистине удивительно, как хорошо сохранилась кузина Маргарет.

V

Несмотря на все свое возбуждение, Эмили не забыла о письме Илзи; ей лишь хотелось немного успокоиться, прежде чем прочесть его. В сумерки она поднялась в свою комнату и села у окна в угасающем свете дня. На закате ветер изменил направление, и вечер оказался холодным и промозглым. Внезапно налетевший шквал ветра с легким снежком, который кузен Джимми называл «снежной пылью», забелил увядший, некрасивый сад и весь мир. Но штормовая туча прошла мимо, и небо было по-прежнему ясным и желтым над белыми холмами и темными елями… Странный аромат любимых духов Илзи выплыл из распечатанного письма. У Эмили он обычно вызывал смутное отвращение. Впрочем, их вкусы всегда существенно отличались — и не только в том, что касалось духов. Илзи нравились экзотические, восточные, соблазнительные запахи… С того дня и до самой смерти Эмили холодела и ощущала тошноту, когда в воздухе появлялся аромат этих духов.

«Я ровно тысячу раз планировала написать тебе, — писала Илзи, — но, когда вращаешься с безумной скоростью в колесе разных дел, нет никакой возможности сделать то, что действительно хочешь сделать. Все эти месяцы я была страшно загнанной и чувствовала себя точь-в-точь как кошка, которая мчится всего на один прыжок впереди собаки. Если бы я остановилась, чтобы перевести дух, она схватила бы меня.

Но в этот вечер нечто свыше толкает меня на то, чтобы немного повыть. Мне нужно кое-что сказать тебе. А сегодня днем как раз пришло твое милое письмо, так что я решила все-таки сесть и написать тебе — и пусть собака съест меня, если хочет.

Я рада, что ты здорова и в хорошем настроении. Порой я отчаянно завидую тебе, Эмили, завидую тишине, покою и праздности, окружающей тебя в Молодом Месяце, твоей увлеченности и удовлетворению от работы, твоей целеустремленности. „Если око твое будет одно, то все тело твое будет светло“[66]. Это то ли из Библии, то ли из Шекспира, но, как бы то ни было, это правда. Я помню, как ты сказала мне однажды, что завидуешь возможности путешествовать, которая есть у меня. Эмили, старушка, метаться из одного места в другое — не значит путешествовать. Если бы ты была такой же, как твоя глупая Илзи, и у тебя было бы одновременно десятка два пустых целей, за которыми ты гонялась бы как за двумя десятками бабочек, ты не была бы счастлива. Ты всегда напоминаешь мне — всегда напоминала мне, даже в давние дни, когда мы проводили вместе столько времени — чью-то строчку… „твоя душа была звездой, вдали от суеты мирской“[67].

Но если человек не может получить то, чего он действительно хочет, он вынужден гнаться за тем, что кажется ему неплохим суррогатом. Ты всегда считала меня круглой идиоткой из-за того, что я так сильно любила Перри Миллера. Я знала, что ты никогда до конца меня не поймешь. И ты не поняла. Тебе ведь никогда по-настоящему не было дела ни на грош ни до одного мужчины, правда, Эмили? Поэтому ты считала меня идиоткой. Что ж, смею думать, я действительно была идиоткой. Но впредь я собираюсь быть разумной: я выхожу замуж за Тедди Кента».

VI

«Вот… все сказано!»

На мгновение Эмили опустила… или уронила письмо. Она не чувствовала ни боли, ни удивления — говорят, человек не чувствует ни того, ни другого, когда пуля попадает в сердце. Ей казалось, она всегда знала, что так будет — всегда. По меньшей мере с того вечера, когда был обед и танцы и у миссис Чидлоу. Однако теперь, когда это действительно произошло, ей казалось, что она испытывает смертельные муки, но без надежды обрести милосердный загробный покой. В тускло освещенном зеркале она видела собственное лицо. Выглядела ли когда-нибудь прежде «Эмили в зеркале» вот так? Но ее комната оставалась той же самой. И казалось нелепым, что она та же самая. Через несколько мгновений, или лет, Эмили подняла письмо и продолжила читать.

«Разумеется, я не влюблена в Тедди. Но он стал для меня привычкой. Я не могу обойтись без него, а мне придется или обходиться без него, или выйти за него замуж. Он больше не хочет выносить моей нерешительности. К тому же он становится знаменитым. Я буду наслаждаться положением жены выдающегося художника. Кроме того у него будут миллионы. Не то чтобы я была так уж корыстна, Эмили. На прошлой неделе я отказала одному миллионеру. Довольно приятному малому, но с физиономией как у добродушной выдры, если такие бывают. Он даже плакал, когда я сказала ему, что не могу выйти за него замуж. Ох, это было отвратительно!

Да, все дело в моем честолюбии, уверяю тебя. И в какой-то странной усталости и раздражении, вызванном жизнью, которую я вела последние несколько лет. Все во мне кажется выжатым досуха. Впрочем, мне действительно очень нравится Тедди — всегда нравился. Он милый и общительный… и мы отлично понимаем шутки друг друга. И он никогда не наводит на меня скуку. Терпеть не могу людей, которые наводят на меня скуку. Конечно, он слишком красив для мужчины… и всегда будет мишенью для охотниц за головами. Но так как я не слишком им увлечена, меня не будет терзать ревность. На заре жизни, когда в моей груди билось юное сердце, я могла бы изжарить в кипящем масле любую девушку — кроме тебя, — на которую Перри Миллер взглянул бы влюбленными глазами.

Я много лет предполагала и много месяцев знала, что это произойдет. Но я мешала Тедди, не позволяла ему сказать те слова, которые действительно соединили бы нас. Не знаю, сумела бы я когда-нибудь наскрести достаточно храбрости, чтобы позволить ему сделать мне предложение, но судьба взяла все в свои руки. В один из вечеров, недели две назад мы отправились на небольшую прогулку в автомобиле, и тут совсем не по сезону разразилась самая свирепая гроза. Мы пережили ужасное время на обратном пути, на этой голой, пустынной дороге не было ни одного места, где мы могли бы укрыться, дождь лил потоками, гром грохотал, сверкали молнии. Это было невыносимо, и мы этого не вынесли. Мы просто неслись через грозу и проклинали ее. Затем она утихла так же внезапно, как началась, и мои нервы сдали… Ты только вообрази! У меня теперь есть нервы. Я заревела как глупый, испуганный младенец. И тогда Тедди обнял меня и сказал, что я должна выйти за него замуж… и позволить ему заботиться обо мне. Судя по всему, я ответила, что согласна, так как теперь он явно считает, что мы помолвлены. Он подарил мне голубого щенка чау-чау и кольцо с сапфиром, который купил где-то в Европе, украшение, несомненно имеющее историческую ценность. Я уверена, что когда-то из-за этого камня было совершено преступление.

Думаю, будет довольно приятно иметь кого-то, кто станет обо мне заботиться. Заботиться как следует. Ты же знаешь, обо мне никто никогда не заботился. Отцу до меня не было никакого дела, пока ты — настоящая волшебница — не выяснила, что на самом деле случилось с мамой. А потом он обожал меня и баловал, но по существу заботился обо мне ничуть не больше, чем прежде.

Мы поженимся в следующем июне. Отец, думаю, будет доволен. Тедди всегда ходил у него в любимчиках. К тому же, я думаю, он начинал немного бояться, что я никогда не подцеплю мужа. Отец хвалится, что он радикал, но в том, что касается морали, он за пояс заткнет всех викторианцев.

Разумеется, ты должна быть моей подружкой на свадьбе. Ах, Эмили, дорогая, как я хотела бы увидеть тебя в этот вечер, поговорить с тобой, как в давние времена, прогуляться с тобой за Отрадную Гору и по замерзшим лесам среди бурых папоротников, побродить в вашем старом саду у моря, где ветер качал красные маки, посетить все наши старые любимые места. Я хотела бы, да, думаю, я действительно хотела бы снова стать оборванной, босоногой, неприкаянной Илзи Бернли. Конечно, жизнь все еще приятна… нет, я не говорю, что она неприятна. Очень приятна, местами, как знаменитое яйцо викария[68]. Но „первое вольное вдохновенье“[69]… Дрозд, о котором писал в своем стихотворении Браунинг, может снова ощутить его, но мы — никогда. Эмили, старый товарищ, разве ты не повернула бы часы назад, если бы могла?»

VII

Эмили перечитала письмо трижды. Потом она очень долго сидела у окна, глядя невидящими глазами на забеленный снегом, тусклый мир, раскинувшийся под звездным небом, красота которого казалась ужасной насмешкой в этот горький час. В завываниях ветра под свесами крыши, казалось, звучали чьи-то знакомые голоса. Фразы из письма Илзи всплывали в ее сознании, крутились и исчезали, как маленькие ядовитые змеи, укус каждой из которых был смертелен.

«Твоя целеустремленность»… «Тебе ведь никогда по-настоящему не было дела ни на грош ни до одного мужчины»… «разумеется, ты должна быть моей подружкой на свадьбе»… «мне действительно очень нравится Тедди»… «больше не хочет выносить моей нерешительности».

Как могла какая-то девушка проявлять «нерешительность», принимая предложение Тедди Кента? Эмили услышала короткий горький смешок. Неужели это смеялось что-то в ней, или это смеялся неуловимый призрак Тедди — призрак, который преследовал ее весь день, или это просто старая упорная надежда, которую долго пытались задушить, но которая все еще смеялась, наконец умерла?

В этот самый момент Илзи и Тедди вероятно были вместе.

«Если бы я вышла к нему, в тот вечер, прошлым летом, когда он звал… это что-нибудь изменило бы?» — вот мучительный вопрос, который возникал в голове снова и снова.

«Если бы я могла ненавидеть Илзи, мне было бы легче, — думала она с тоской. — Если бы она любила Тедди, я, наверное, могла бы ее ненавидеть. Почему-то все это выглядит не так отвратительно, когда я думаю о том, что она его не любит. А ведь должно бы, напротив, по этой причине казаться совершенно чудовищным. Как странно! Мысль о том, что он любит ее, не кажется мне невыносимой, но я не вынесла бы мысли, что она его любит».

Ужасная усталость вдруг навалилась на нее. Впервые в жизни смерть показалась другом. Было далеко за полночь, когда она наконец легла в постель, и лишь под утро ей удалось немного поспать. Но проснулась она на рассвете. Что это такое она узнала вчера?

Она вспомнила.

Она встала и оделась. Так она должна будет вставать и одеваться каждое утро в предстоящие бесконечные годы.

— Ну, — сказала она вслух, обращаясь к «Эмили в зеркале», — так или иначе, а я пролила мою чашу с вином жизни на землю. Другой чаши жизнь мне не даст. Так что мне придется страдать от жажды. Неужели все было бы… было бы по-другому, если бы я вышла к нему в ту ночь, когда он звал? Если бы я только знала! — Ей казалось, что она видит перед собой полные иронии и сочувствия глаза Дина.

Неожиданно она рассмеялась.

— Как сказала бы Илзи — какую дьявольскую кашу я заварила!

Глава 22

I

Какой отвратительной ни казалась жизнь, она все равно продолжалась. Рутина существования не разрушается оттого, что кто-то чувствует себя несчастным. Бывали даже моменты, когда она была не так уж плоха. Эмили снова померялась силой с душевной болью и снова победила. Гордость Марри и сдержанность Старров помогли ей написать Илзи поздравительное письмо, в котором никто не смог бы усмотреть никакого изъяна. Если бы только это было все, что от нее требовалось! Если бы только люди не приставали к ней постоянно с разговорами об Илзи и Тедди.

О помолвке было объявлено сначала в монреальских газетах, а затем и в газетах на острове Принца Эдуарда.

— Они помолвлены, и да помогут небеса всем, кого это касается, — сказал доктор Бернли. Но он не мог скрыть своего удовлетворения.

— Думал одно время, что у тебя с Тедди будет роман, — сказал он шутливо Эмили. Она мужественно улыбнулась и сказала что-то в том духе, что всегда случается неожиданное.

— Во всяком случае свадьба у нас будет что надо, — объявил доктор. — В нашем клане не было свадьбы бог знает как давно. Думаю, все наши уже забыли, как это делается. Я им покажу. Илзи пишет мне, что ты будешь подружкой. Я хотел бы, чтобы ты вообще приглядела за всеми приготовлениями. Не могу доверить подготовку свадьбы домоправительнице.

— Разумеется, я готова помочь всем, чем смогу, — сказала Эмили машинально. Никто не должен заподозрить, что она на самом деле чувствует — пусть ради этого ей придется умереть. Она даже будет подружкой на свадьбе.

Если бы не это предстоящее испытание, она считала бы, что сможет пережить зиму не так уж плохо. «Мораль розы» с самого начала имела большой успех. Первое издание разошлось за десять дней, три больших издания за две недели, пять за восемь недель. Повсюду ходили самые преувеличенные слухи о ее доходах. Впервые дядя Уоллес взглянул на нее с уважением, а тетя Адди втайне пожалела, что Эндрю так быстро нашел другую жену. Старая кузина Шарлотта, из Дерри-Понд, наслышанная о таком большом количестве изданий, выразила сочувственное предположение, что Эмили, должно быть, теперь ужасно занята, если ей приходится собирать вместе листы каждой книги и потом их переплетать. Жители Шрузбури пришли в ярость, так как считали, что герои книги «списаны» с них. Каждая семья была уверена, что они и есть Апплгаты.

«Ты была права, что не поехала в Нью-Йорк, — писала мисс Ройал. — Ты никогда не смогла бы написать здесь „Мораль розы“. Дикие розы не растут на городских улицах. А твоя история, дорогая моя, как дикая роза — душистая и свежая, с маленькими озорными шипами остроумия и сатиры. В ней есть сила, утонченность, проницательность. Это не просто повествование о чьей-то жизни — в нем есть какая-то магия. Эмили Берд Старр, откуда у тебя это невероятное понимание человеческой натуры, у тебя, совсем еще ребенка?»

Дин тоже написал… «Хорошая творческая работа, Эмили. Твои характеры естественны, человечны и восхитительны. И пламенный дух юности, который ощущается во всей книге, мне нравится».

II

— Я надеялась, что критические отзывы меня чему-нибудь научат, но они слишком противоречивы, — пожаловалась Эмили. — То, что один критик провозглашает величайшим достоинством книги, другой осуждает как ее худший недостаток. Вот послушайте! Здесь говорится: «Мисс Старр так и не сумела сделать правдоподобными созданные ей характеры», а здесь: «Кажется, что некоторые из действующих лиц взяты автором прямо из жизни. Они абсолютно реалистичны и вряд ли могут быть плодом воображения».

— Я говорила тебе, что люди узнают старого Дугласа Курси, — вставила тетя Элизабет.

— «Невыносимо скучная книга» и «совершенно восхитительная книга», «крайне невыразительная проза» и «на каждой странице видна работа настоящего художника», «жалкий и убогий романтизм книги» и «строгий, классический стиль книги», «непревзойденный образец исключительного литературного мастерства» и «глупая, ничего не стоящая, бесцветная и бессвязная история», «нечто эфемерное» и «книга, которой суждена долгая жизнь». Чему верить?

— Я поверила бы только благосклонным отзывам, — сказала тетя Лора.

Эмили вздохнула.

— У меня прямо противоположная тенденция. Я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, что правы неблагосклонные критики, а все положительные отзывы написаны слабоумными. Но на самом деле мне нет особого дела до того, что они говорят о книге. А вот когда они критикуют мою героиню, я сержусь и обижаюсь. Я прихожу в ярость, читая такое о милой Пегги. «Исключительно глупая девушка», «героиня слишком много думает о своем призвании»…

— Я действительно считал, что она немного кокетка, — согласился кузен Джимми.

— «Неубедительная, слащавая героиня», «героиня довольно скучна», «странная, даже слишком странная».

— Говорил я тебе, не делай ей зеленые глаза, — простонал кузен Джимми. — У героини всегда должны быть голубые.

— А вот это послушайте! — весело воскликнула Эмили. — «Пег Апплгат просто неотразима», «Пег замечательно яркая личность», «обаятельная героиня», «не можем не отметить совершенно очаровавшей нас Пег» у «одна из бессмертных девушек мировой литературы». Что вы теперь скажете насчет зеленых глаз, кузен Джимми?

Кузен Джимми покачал головой. Он оставался при своем мнении.

— А вот рецензия специально для вас, — лукаво блеснула глазами Эмили. — «Книга приобрела бы особую ценность, если бы в ней был проведен серьезный анализ этой психологической проблемы, глубоко уходящей корнями в механизм сублимации[70]».

— Мне известно значение каждого из этих слов, кроме двух, но, когда они стоят все вместе и в таком порядке, в них нет никакого смысла, — огорченно запротестовал кузен Джимми.

— «Под неуловимым очарованием атмосферы ощущается чудесная четкость построения характеров».

— Это я тоже не совсем понимаю, — признался кузен Джимми, — но звучит вроде как благосклонно.

— «Традиционалистская[71] и заурядная книга».

— Что значит «традиционалистская»? — спросила тетя Элизабет, которая не дала бы себя озадачить «транссубстанциацией»[72] или «гностицизмом»[73].

— «Прекрасно написанная и полная искристого юмора. Мисс Старр — настоящий художник в литературе».

— О! У критика все же есть здравый смысл, — с довольным видом пробормотал кузен Джимми.

— «Общее впечатление, которое остается после прочтения книги, заключается в том, что она могла бы оказаться гораздо хуже».

— Этот критик, на мой взгляд, просто умничает, — сказала тетя Элизабет, очевидно совершенно забыв о том, что прежде говорила то же самое.

— «Книге не хватает спонтанности. Она слащава и мелодраматична, приторна и наивна».

— Конечно, я когда-то упал в колодец, — сказал кузен Джимми жалобно. — Но неужели именно поэтому я не могу тут ничегошеньки понять?

— Ну, вот это вы поймете… возможно. «Плодом воображения мисс Старр является, должно быть, не только ее зеленоглазая героиня, но и сад Апплгатов, поскольку на острове Принца Эдуарда нет садов. Они погублены суровыми, солеными морскими ветрами, продувающими эту узкую полоску песчаной почвы».

— Прочитай, пожалуйста, еще раз.

Эмили подчинилась. Кузен Джимми почесал в затылке, потом покачал головой.

— Неужели они там позволяют таким типам бегать на воле?

— «История очаровательна и очаровательно рассказана. Характеры изображены мастерски, диалоги построены искусно, описания удивительно эффектны. Спокойный юмор книги поистине восхитителен».

— Надеюсь, Эмили, после таких рецензий ты не станешь тщеславной и самодовольной, — предостерегла тетя Элизабет.

— Если это произойдет, то вот лекарство. «Это неубедительная, вычурная и сентиментальная история (если ее вообще можно назвать историей), полная банальностей. Множество разрозненных эпизодов и обрывков разговоров, перемежаемых длинными рассуждениями и попытками самоанализа».

— Интересно, сам-то автор этой рецензии понимал, что пишет, — сказала тетя Лора.

— «Действие романа происходит на острове Принца Эдуарда, отдаленной канадской провинции вблизи побережья Ньюфаундленда».

— Похоже, этих янки вообще не учат географии, — фыркнул выведенный из терпения кузен Джимми.

— «История, которая не развратит ее читателей».

— Вот это настоящий комплимент, — сказала тетя Элизабет.

Кузен Джимми взглянул на нее с сомнением. Фраза, конечно, звучала хорошо… и, разумеется, книга дорогой маленькой Эмили не могла никого развратить, но…

— «Критиковать книгу такого рода — все равно что пытаться препарировать крыло бабочки или ощипывать лепестки розы, чтобы открыть секрет их очарования».

— Слишком высокопарно, — фыркнула тетя Элизабет.

— «Слащавая сентиментальность, которую автор явно принимает за поэтическую фантазию»…

— Хотел бы я дать ему по физиономии, — с чувством сказал кузен Джимми.

— «Безвредное и легкое чтение».

— Не знаю почему, но мне не совсем нравится, как это звучит, — прокомментировала тетя Лора.

— «Эта история вызывает добрую улыбку — и на устах, и в сердце».

— Ну вот, это по-человечески сказано. Это я понимаю, — просиял кузен Джимми.

— «Наша попытка прочесть эту незрелую, скучную книгу окончилась неудачей».

— Ну, я могу лишь сказать, — заявил кузен Джимми с негодованием, — что чем чаще я читаю «Мораль розы», тем больше она мне нравится. Да, я вчера читал ее в четвертый раз, и мне было так интересно, что я начисто забыл об обеде.

Эмили улыбнулась. Гораздо лучше добиться признания у обитателей Молодого Месяца, чем у всего остального мира. Какая разница, что написал любой критик, если тетя Элизабет заметила с видом человека, произносящего окончательное суждение:

— Никогда не поверила бы, что куча выдумок может быть так похожа на правду, как в этой книге.

Глава 23

I

В один из январских вечеров, возвращаясь домой из гостей, Эмили решила пройти прямой дорогой, которая огибала Пижмовый Холм. Зима в тот год выдалась почти бесснежная, и земля под ногами была голой и твердой. Судя по всему, Эмили была единственным живым существом, оказавшимся под открытым небом в тот вечер. Она шла медленно, наслаждаясь изысканным, мрачным, колдовским очарованием безжизненных лугов, молчаливых лесов и луны, неожиданно прорывающейся из-за черных облаков над острыми верхушками елей… шла и пыталась, более или менее успешно, заглушить мысли о письме, которое пришло в тот день от Илзи. Письмо, как все письма Илзи, было веселым и несвязным. Но одно было сказано четко и прямо: свадьба назначена на пятнадцатое июня.

«Я хочу, дорогая, чтобы платье, в котором ты будешь моей подружкой на свадьбе, было из голубого, как лесные колокольчики, прозрачного шелка на чехле из тафты цвета слоновой кости. Как будет сиять над ним твое лицо и черные шелковистые волосы!

Что же до моего „свадебного наряда“, то он будет из бархата цвета слоновой кости. К нему двоюродная бабушка Эдит из Шотландии посылает мне свою подвенечную вуаль с розовыми бутонами, а двоюродная бабушка Тереза с той же исторической родины посылает шлейф из серебряной парчи, которую ее муж когда-то привез домой из Константинополя. Я покрою ее тюлем. Каково? Я буду ослеплять своим великолепием! Не думаю, что дорогие старушки знали о том, что я вообще существую на свете, пока отец не написал им о моем „предстоящем бракосочетании“. Отец взволнован всем этим гораздо больше, чем я.

Мы с Тедди собираемся провести медовый месяц в старых гостиницах в далеких уголках Европы, куда никто другой не хочет ехать. Валламброза[74] и прочие места. Эта строчка Мильтона всегда интриговала меня: „как листья осени, лежащие пластами на водах валламброзских ручейков“[75]. Когда вырываешь эти слова из ужасного контекста[76], картина вызывает неподдельный восторг.

Я приеду домой в мае, чтобы завершить приготовления к торжествам, а Тедди приедет первого июня, чтобы немного побыть со своей матерью. Как она относится к этой свадьбе, Эмили? Ты имеешь какое-то понятие? Я ничего не могу добиться от Тедди, так что, полагаю, она недовольна. Я знаю, она всегда меня ненавидела. Но с другой стороны, она похоже, ненавидела всех… и особенно лютой ненавистью — тебя. Мне не очень повезет со свекровью. Я буду жить в суеверном страхе, что она втайне призывает проклятия на мою голову. Однако, Тедди настолько мил, что я готова примириться с существованием его матери. Он действительно мил. Я понятия не имела, каким милым он может быть, и он с каждым днем нравится мне все больше и больше. Честное слово. Когда я смотрю на него и отдаю себе отчет в том, как он красив и очарователен, я не могу понять, почему я не влюблена в него без ума. Но, право, гораздо удобнее не быть влюбленной. Если бы я была влюблена, мое сердце разбивалось бы всякий раз, когда мы ссоримся. А мы ссоримся постоянно — ты ведь меня знаешь. И всегда будем ссориться. Мы испортим любой чудесный момент жизни ссорой. Зато жизнь не будет скучна».

Эмили содрогнулась. Ее собственная жизнь представлялась ей в эту минуту мрачной и лишенной всяких радостей. О как хорошо будет, когда пройдет эта свадьба… Свадьба, на которой она должна была оказаться невестой, должна была, но где ей предстоит быть лишь подружкой невесты…. Как будет хорошо, когда все перестанут говорить об этой свадьбе. «Голубой, как лесные колокольчики, шелк на чехле из тафты цвета слоновой кости!» Уж скорее власяница и пепел…

II

— Эмили! Эмили Старр!

Эмили почти вздрогнула. Она не видела в темноте миссис Кент, пока они не оказались лицом к лицу — на маленькой боковой тропинке, что вела наверх к Пижмовому Холму. Мать Тедди стояла там — с непокрытой головой, несмотря на вечернюю сырость и холод — и протягивала к Эмили руку.

— Эмили, я хочу поговорить с тобой. Я видела, как ты прошла мимо на закате, и с тех пор ждала тебя здесь. Зайди в дом.

Эмили предпочла бы отказаться от приглашения, но все же повернулась и по крутой, пересеченной корнями деревьев дорожке молча последовала за миссис Кент, летевшей впереди как маленький сухой лист, уносимый ветром. Они прошли через неухоженный старый сад, в котором никогда не росло ничего, кроме пижмы, и вошли в маленький домик, такой же жалкий, как прежде. Соседи поговаривали о том, что Тедди Кенту — если он действительно зарабатывает так много, как утверждает молва — следовало бы хоть немного «подправить» дом матери… Но Эмили знала, что миссис Кент не позволила бы ему ничего поменять в ее жилище.

Эмили с любопытством оглядела маленький домик. Она не была в нем много лет — ни разу с тех давних дней, когда вместе с Илзи приходила в гости к Тедди. Ничто вокруг совсем не изменилось. Как и прежде, дом, казалось, боялся смеха. Было похоже на то, что кто-то всегда молился в его стенах. В нем была атмосфера молитвы… И старая ива все так же постукивала в западное окно кончиками призрачных пальцев… На каминной полке стояла недавно сделанная фотография Тедди. Очень хорошая фотография. Он, казалось, вот-вот заговорит, скажет что-нибудь радостное, победное.

«Эмили, я нашел золото радуги. Славу… и любовь».

Она повернулась спиной к фотографии и села. Миссис Кент села напротив — маленькая, увядшая, сморщенная, с широким шрамом, идущим наискось, пересекая поджатые губы, через все ее бледное морщинистое лицо… Лицо, которое, должно быть, когда-то было очень красивым. Она напряженно, испытующе вглядывалась в Эмили, но в ее глазах — как это сразу почувствовала Эмили — не было прежней тлеющей ненависти, в ее усталых глазах, которые, должно быть, когда-то были живыми, полными интереса, огня, смеха. Она подалась вперед и коснулась руки Эмили своими тонкими, похожими на когти пальцами.

— Ты знаешь, что Тедди женится на Илзи Бернли?

— Да.

— И что ты чувствуешь?

Эмили сделала нетерпеливое движение:

— Какое значение имеют мои чувства, миссис Кент? Тедди любит Илзи. Она красивая, яркая, горячая девушка. Я уверена, они будут очень счастливы.

— Ты еще любишь его?

Эмили удивилась: почему этот вопрос не вызвал у нее возмущения? Но миссис Кент отличалась от обычных людей, и к ней невозможно было относиться так, как к ним. Конечно, оставался прекрасный шанс спасти лицо при помощи маленькой холодной лжи… всего несколько равнодушных слов: «Теперь уже нет, миссис Кент. О, я знаю, когда-то я воображала, что влюблена. Воображать то, чего нет — одна из моих слабостей, к несчастью. Но я нашла, что совершенно равнодушна к нему».

Почему она не могла сказать это? Почему? Не могла — вот и все. Она никогда не смогла бы отрицать, что любит Тедди. Эта любовь стала частью ее самой и имела священное право на правду. К тому же разве не приносило тайного облегчения сознание того, что есть по меньшей мере одно существо, перед которым не нужно притворяться, от которого незачем прятаться, с которым можно оставаться собой?

— Думаю, у вас нет права задавать мне такой вопрос, миссис Кент. Но… я люблю.

Миссис Кент беззвучно рассмеялась:

— Я прежде тебя ненавидела. Но теперь ненависти нет. Мы теперь одно, ты и я. Мы любим его. А он нас забыл… ему до нас нет дела… он влюбился в нее.

— Он любит вас, миссис Кент. Всегда любил. Вы ведь понимаете, что существует не одна разновидность любви. И я надеюсь, вы не станете ненавидеть Илзи из-за того, что Тедди ее любит.

— Нет, к ней у меня ненависти нет. Она красивее тебя, но в ней нет никакой тайны. Она никогда не завладеет им целиком, как завладела бы ты. Это совсем другое. Но я хочу знать… ты несчастна из-за этого?

— Нет. Только иногда бывает тяжело — несколько минут. Обычно я слишком заинтересована моей работой, чтобы болезненно размышлять о том, что мне недоступно.

Миссис Кент жадно слушала ее:

— Да… да… вот именно. Я так и думала. Марри такие здравомыслящие. Когда-нибудь… когда-нибудь… ты будешь радоваться тому, что это случилось… радоваться, что Тедди не любил тебя. Разве ты не думаешь, что так будет?

— Возможно.

— О, я уверена в этом. Так гораздо лучше для тебя. Ты не знаешь, от каких мучительных страданий тебя это избавит. Любить кого-то слишком сильно — сущее безумие. Бог ревнив. Если бы ты вышла замуж за Тедди, он разбил бы тебе сердце… Мужчины всегда это делают. Так, как вышло, лучше всего… Ты еще поймешь, что это лучше всего.

Тук… тук… тук — постукивала в окно старая ива.

— Стоит ли нам продолжать этот разговор, миссис Кент?

— Помнишь ту ночь, когда я застала тебя и Тедди на кладбище? — спросила миссис Кент, словно не слышала вопроса Эмили.

— Да. — Эмили нашла, что помнит это очень живо, ту странную чудесную ночь, когда Тедди спас ее от безумного мистера Моррисона и сказал ей такие чудесные, незабываемые слова.

— О, как я ненавидела тебя в ту ночь! — воскликнула миссис Кент. — Но мне не следовало говорить тебе то, что я тогда сказала. Всю мою жизнь я говорила то, чего не следовало. Однажды я сказала ужасные слова… такие ужасные слова. Они до сих пор звучат у меня в ушах. А помнишь, что ты тогда сказала мне? Именно твои слова заставили меня разрешить Тедди уехать. Так что это все твоих рук дело. Если бы он не уехал, ты, возможно, не потеряла бы его. Жалеешь о том, что тогда сказала?

— Нет. Если что-то из того, что я сказала, расчистило для него дорогу, я рада… рада.

— Ты сделала бы это снова?

— Да.

— И ты не испытываешь ненависти к Илзи? Она получила то, о чем мечтала ты. Ты должна ненавидеть ее лютой ненавистью.

— У меня нет никакой ненависти к ней. Я глубоко люблю Илзи, как всегда любила. Она не взяла у меня ничего, что когда-либо было моим.

— Не понимаю я этого… не понимаю, — прошептала миссис Кент. — Моя любовь не такая. Может быть, поэтому она всегда делает меня такой несчастной. Нет, к тебе у меня теперь ненависти нет. Но, ох, как я тебя ненавидела! Я знала, что Тедди любит тебя больше, чем меня. Разве вы с ним не говорили обо мне… не осуждали меня?

— Никогда.

— А я думала, что вы говорили. Люди всегда сплетничали обо мне… всегда.

Неожиданно миссис Кент яростно ударила в ладони.

— Почему ты не сказала мне, что больше не любишь его? Почему ты не сказала, даже если это ложь? Я ведь это хотела услышать. Я могла бы поверить тебе. Марри никогда не лгут.

— Какое это имеет значение? — снова воскликнула Эмили, для которой этот разговор был пыткой. — Моя любовь теперь для него ничего не значит. Он принадлежит Илзи. У вас, миссис Кент, больше нет причин ревновать его ко мне.

— Я не ревную… нет… не в этом дело. — Миссис Кент смотрела на нее как-то странно. — Если бы я только решилась, но нет… но нет, слишком поздно. Теперь это было бы бесполезно. Сама не знаю, что я говорю. Только… Эмили… заходи ко мне иногда, хорошо? Мне здесь одиноко, очень одиноко… и гораздо хуже теперь, когда он думает только об Илзи. Письмо с его фотографией пришло в прошлую среду… нет, в четверг. Теперь дни так мало чем отличаются друг от друга. Я поставила ее там, но от этого еще тяжелее. Он и на этой фотографии думает о ней… Разве не видно по его глазам, что он думает о женщине, которую любит? Я для него теперь ничего не значу. Я ни для кого ничего не значу.

— Если я приду повидать вас, вы не должны говорить о нем… или о них, — сказала Эмили с состраданием.

— Не буду, не буду. Хотя это не помешает нам с тобой думать о них, правда? Ты будешь сидеть там, а я здесь… и мы будем говорить о погоде, а думать о нем. Как забавно! Но, когда ты по-настоящему забудешь его, когда тебе по-настоящему будет все равно… ты скажешь мне, правда?

Эмили кивнула и поднялась, чтобы уйти. Она не могла больше слушать эту женщину.

— Если я что-то могу сделать для вас, миссис Кент…

— Я хочу покоя… покоя, — сказала миссис Кент с безумным смехом. — Ты можешь найти его для меня? Разве ты не знаешь, Эмили, что я призрак? Я умерла много лет назад. Я бреду во тьме.

Закрывая за собой дверь, Эмили слышала, как миссис Кент зарыдала… Со вздохом облегчения Эмили направилась к хрустящим под ногами широким полям, к ветру, ночи, теням и морозной луне. Ах, здесь можно было дышать!

Глава 24

I

Илзи приехала в мае, веселая, смеющаяся Илзи. Пожалуй, даже слишком веселая и оживленная, подумала Эмили. Илзи всегда была беспечным, легкомысленным существом, но все же порой бывала и серьезной. Теперь же она, похоже, превращала в шутку все, даже свою свадьбу. Тетя Элизабет и тетя Лора были несколько шокированы ее поведением. Девушка, которой так скоро предстоит принять на себя обязанности замужней женщины, должна быть более вдумчивой и серьезной. Но Илзи в разговоре с Эмили назвала их «викторианскими чучелами». Она болтала без умолку, когда они с Эмили оставались наедине, но, вопреки выраженному прежде в ее письмах желанию поговорить «по душам», никогда не затрагивала никаких важных тем. Возможно, это была не совсем ее вина. Эмили, хоть и приняла решение оставаться все той же верной подругой, что и прежде, держалась немного холодно и отчужденно. Эта холодность была вызвана тайной душевной болью и отчаянным стремлением ее скрыть. Илзи чувствовала эту холодность, хотя совершенно не подозревала о причине. Просто Эмили сделалась немного чопорной, как все в Молодом Месяце. И это естественно, ведь она столько времени прожила здесь одна с этими милыми старыми допотопными существами.

— Когда мы с Тедди вернемся из свадебного путешествия и заживем своим домом в Монреале, ты будешь проводить у нас каждую зиму, милочка. Непременно! Молодой Месяц — прекрасное место летом, но зимой ты, должно быть, чувствуешь себя похороненной заживо.

Эмили ничего не обещала. Она не могла представить себя гостьей в доме Тедди. Каждую ночь она говорила себе, что, вероятно, не вынесет еще одного такого дня. Но когда новый день начинался, оказывалось, что прожить его все-таки можно. Можно было даже спокойно говорить с Илзи о платьях и подробностях свадьбы. Платье из голубого шелка стало реальностью, и Эмили примерила его за два дня до приезда Тедди. Свадьба должна была состояться всего через две недели.

— Ты выглядишь в нем как мечта, Эмили, — сказала Илзи, растянувшись на кровати Эмили с грацией и небрежностью кошки. Сапфир Тедди темнел на ее пальце. — Рядом с тобой все мое бархатное и кружевное великолепие покажется нарочитым и вульгарным. Я говорила тебе, что Тедди привезет с собой Лорна Холзи? Холзи будет шафером. Я просто трепещу… великий Холзи! Его мать тяжело заболела, и он боялся, что не сможет приехать. Но любезная старая леди внезапно выздоровела, так что он все-таки приезжает. Его новая книга пользуется сенсационным успехом. Все в Монреале от нее без ума. Он ужасно интересный и совершенно потрясающий малый. Как было бы чудесно, если бы вы с ним влюбились друг в друга, а? Эмили?

— Не сватай меня, Илзи, — сказала Эмили со слабой улыбкой, снимая голубое платье. — Я всем своим существом чувствую, что добьюсь положения старой девы — а это совсем не то же самое, что стать старой девой не по своей воле.

— Конечно, физиономия у него, как у гаргульи[77], — сказала Илзи задумчиво. — Если бы не это, думаю, я могла бы сама за него выйти. Я почти уверена, что могла бы. Ухаживая за мной, он спрашивал мое мнение обо всем. Это такой у него способ ухаживать. Было приятно. Но почему-то я чувствовала, что, если бы мы поженились, он перестал бы спрашивать мое мнение. Это было бы не очень приятно. Вдобавок никто никогда не может сказать, что этот человек на самом деле думает. Он может смотреть на тебя так, словно обожает, а думать при этом о гусиных лапках в уголках твоих глаз. Между прочим, разве Тедди не настоящий красавец?

— Он всегда был красивым мальчиком.

— «Красивым мальчиком», — передразнила Илзи. — Эмили Старр, надеюсь, если ты когда-нибудь выйдешь замуж, твой муж загонит тебя в собачью конуру и посадит на цепь! Я буду называть тебя тетушкой Эмили. «Красивый мальчик»! Да в Монреале нет никого, кто годился бы ему в подметки! Это его внешность я люблю по-настоящему… а не его самого. Иногда, если быть честной, он наводит на меня скуку. Хотя прежде я была уверена, что этого не будет. Он никогда не наводил на меня скуку до помолвки. У меня такое предчувствие, что когда-нибудь я запущу в него чайником. Какая жалость, что нельзя иметь сразу двух мужей! Одного, чтобы на него смотреть, и другого, чтобы с ним говорить. Но мы с Тедди будем эффектной парой, не правда ли, милочка? Он такой смуглый, а я блондинка. Идеальное сочетание. Прежде я всегда желала быть «смуглой леди»… как ты… но, когда я сказала об этом Тедди, он лишь рассмеялся в ответ и процитировал старый стишок:

Коль не лгали поэты,

Что канули в Лету,

У сирен только черные косы.

Но из века в век

Рисовал человек

Ангелов златоволосых.

Других причин назвать меня ангелом у Тедди не будет. К счастью. Так как в конечном счете, Эмили, я, пожалуй… ты уверена, что дверь закрыта и тетя Лора не упадет замертво?.. Я гораздо охотнее стала бы сиреной, чем ангелом. А ты разве нет?

— Давай еще раз просмотрим все приглашения и убедимся, что никого не забыли, — сказала Эмили в ответ на этот бурный поток слов.

— Разве не ужас — принадлежать к таким кланам, как наши? — проворчала Илзи. — Такая жуткая куча всяких старомодных зануд, которые обязательно должны присутствовать. Надеюсь, когда-нибудь я попаду туда, где нет никаких родственников. Хорошо бы вся эта кутерьма была уже позади. Ты послала приглашение Перри?

— Да.

— Интересно, приедет ли он? Надеюсь, что да. Какой глупышкой я была, что когда-то воображала, будто ужасно его люблю! Раньше у меня еще была надежда… на всякое такое, хоть я и знала, что он с ума по тебе сходит. Но я никогда не надеялась после того обеда с танцами у миссис Чидлоу. Помнишь, Эмили?

Да, Эмили помнила этот обед.

— До того дня у меня всегда была надежда, что когда-нибудь, когда он поймет, что не сможет добиться твоей руки… И я завоюю его сердце, когда он будет разочарован в любви… Как по-викториански это звучит, правда? Я думала, что он будет у Чидлоу… я знала, что его пригласили. И я спросила Тедди, приедет ли Перри. Тедди многозначительно посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Перри не будет здесь. Он готовится завтра выступать в суде. Цель Перри — карьера. У него нет времени на любовь». Я поняла, что он пытается меня предостеречь, поняла, что бесполезно надеяться… на что-либо. И тогда я сдалась. Что ж, все к лучшему. Замечательно, правда, когда все так оборачивается? Начинаешь верить во Всемогущее Провидение. Как это приятно — иметь возможность все валить на Бога!

Эмили почти не слышала Илзи, пока машинально вешала в шкаф голубое платье и надевала зеленый спортивный костюм[78]. Так вот что Тедди сказал Илзи в тот вечер, когда произнес слово «любовь»! А она, Эмили, была так холодна с ним из-за этого! Ну, вряд ли это имело какое-то значение. Без сомнения, он предостерегал Илзи лишь потому, что хотел отвлечь ее мысли от Перри и привлечь к себе самому…

Эмили испытала облегчение, когда Илзи наконец ушла домой. Беспечная болтовня подруги действовала Эмили на нервы, хоть ей и было стыдно признаться в этом. Впрочем, ее нервы и без того были напряжены. Еще две недели этой пытки, а потом, слава Богу, по меньшей мере, покой.

II

В сумерки она поднялась на Пижмовый Холм, чтобы вернуть книгу, которую накануне дала ей почитать миссис Кент. Следовало сделать это до того, как Тедди вернется домой. В последние недели она несколько раз заходила в Пижмовый Холм, и между ней и миссис Кент возникло нечто вроде странной дружбы. Они одалживали друг другу книги и говорили обо всем — кроме самого главного. Книга, которую Эмили предстояло вернуть, была старым изданием «Южноафриканской фермы»[79].

Когда Эмили выразила желание прочесть эту книгу, миссис Кент поднялась на чердак и вскоре спустилась с томиком в руках. Ее белое лицо казалось еще белее, чем обычно, и красный шрам на нем был похож на горящую полоску — так она выглядела всегда, когда волновалась.

— Вот эта книга, — сказала она. — Лежала у меня в ящике на чердаке.

Эмили прочла ее в тот же день перед сном. В последнее время ей трудно было уснуть, и ночи казались невероятно длинными. У книги был затхлый, неприятный запах — очевидно ящик, о котором говорила миссис Кент, давно не открывали. В книге Эмили нашла тоненькое письмо, без марки, адресованное миссис Кент. И что самое любопытное, его, очевидно, не распечатывали. Что ж, письма часто сами собой заклеиваются, когда долго лежат под грузом — особенно если уголок оттянули, не разорвав, когда открывали конверт в первый раз. Вряд ли это имело большое значение. Но разумеется, она упомянет об этом, когда будет возвращать книгу.

— Вы знали, что в этой книге письмо, миссис Кент?

— Письмо? Ты сказала «письмо»?

— Да. Адресованное вам.

Эмили протянула письмо миссис Кент, лицо которой стало мертвенно-бледным, когда она увидела почерк на конверте.

— Ты нашла это… в той книге? — прошептала она. — В той книге, которую не открывали больше двадцати пяти лет? Ты знаешь… кто написал это письмо? Мой… муж написал его… а я его так и не прочитала… даже не знала о нем.

Эмили почувствовала, что письмо связано с какой-то трагедией, возможно, с тем, что стало для миссис Кент мучительной пыткой всей ее жизни.

— Я уйду, чтобы вы смогли прочесть его в одиночестве, — сказала она мягко и вышла. Миссис Кент осталась стоять в темной маленькой комнате, держа в руке письмо, словно змею.

III

— Я послала за тобой сегодня, так как должна тебе кое-что сказать, — начала миссис Кент.

Она сидела, маленькая, прямая, решительная, в кресле у окна в резком свете холодного заката. Стоял июнь, но небо было низким и осенним. Эмили, прошедшая к дому по прямой тропинке, озябла и дрожала. Ей хотелось поскорее вернуться домой. Но тон записки миссис Кент был настойчивым, почти повелительным. Зачем, скажите на милость, ей могла понадобиться она, Эмили? Ведь причина наверняка никак не связана с Тедди. Однако что еще могло заставить миссис Кент так спешно послать за ней?

Едва увидев миссис Кент, Эмили осознала, что мать Тедди странным образом изменилась. Эту удивительную перемену казалось невозможным описать. Миссис Кент была все такой же хрупкой и жалкой, с тем же вызовом в глазах. Но Эмили вдруг почувствовала, что перед ней уже не прежняя несчастная женщина. От нее веяло покоем, непривычным, печальным, давно неведомым покоем. Несчастную душу наконец сняли с дыбы.

— Я была мертва… и в аду, но теперь я снова живая, — сказала миссис Кент. — Благодаря тебе. Ведь ты нашла то письмо. И я должна сказать тебе кое-что. Ты возненавидишь меня из-за этого. Мне самой теперь жаль, что я это сделала. Но я должна все рассказать.

Эмили вдруг почувствовала, что не хочет слушать миссис Кент. То, что эта женщина собиралась сказать, имело… должно было иметь… какое-то отношение к Тедди. А Эмили не хотелось слышать ничего, ничего, про Тедди теперь. Про Тедди, который через две недели станет мужем Илзи.

— Вам не кажется… что, может быть… лучше ничего мне не говорить?

— Я должна сказать. Я поступила отвратительно и должна признаться в этом. Я не могу ничего исправить… вероятно, слишком поздно, чтобы что-то исправить, но сказать я должна. Однако сначала я должна рассказать о другом. О том, о чем никому никогда не рассказывала… О том, что терзало меня, заставляя иногда вскрикивать по ночам от душевной муки. О, я знаю, ты никогда не простишь меня, но думаю, тебе будет немного жаль меня.

— Мне всегда было жаль вас, миссис Кент.

— Может быть, и так… Да, думаю, тебе действительно было жаль меня. Но ты не могла понять меня… Эмили, я не была такой в молодости. Я была тогда… как все другие девушки. И я была хорошенькой… да, правда, была. Когда появился Дэвид Кент и заставил меня полюбить его, я была хорошенькой. И он любил меня… тогда… и всегда. Он говорит так в этом письме.

Она взяла письмо, которое лежало у нее на груди, и поцеловала почти со страстью.

— Я не могу показать его тебе, Эмили. Ничьи глаза, кроме моих, не должны прочесть эти строки. Но я скажу тебе, о чем оно. О, ты не знаешь… ты не можешь понять, как сильно я любила его, Эмили. Ты думаешь, что любишь Тедди. Но ты не любишь… ты не можешь любить его так, как я любила его отца.

Эмили была другое мнения на этот счет, но промолчала.

— Он женился на мне и увез меня в Малтон, где жила его семья. Мы были так счастливы сначала… слишком счастливы. Я говорила тебе, что Бог завистлив. И родня Дэвида невзлюбила меня… с самого начала. Они считали, что я не ровня Дэвиду, что я недостаточно хороша для него. Они всегда пытались вбить клин между нами. О, я знала, я отлично знала, чего они хотят. Его мать меня ненавидела. Она никогда не называла меня Эйлин, только «ты» и «жена Дэвида». А я ненавидела ее, потому что она вечно следила за мной, никогда ничего не говорила, ничего не делала, только следила. Они не считали меня своей. И шуток их я, похоже, никогда не понимала. А они всегда смеялись над чем-нибудь. Чаще всего надо мной, как мне казалось. Когда Дэвид был в отъезде и они писали ему письма, в них никогда не было ни одного упоминания обо мне. Одни из них обращались со мной с ледяной вежливостью, а другие всегда старались уколоть меня. Одна из его сестер как-то раз прислала мне книгу об этикете. Что-то всегда обижало меня, а я не могла ответить ударом на удар… Я не могла причинить боль тем, кто причинял боль мне. Дэвид брал их сторону… у него были с ними секреты от меня. Но, несмотря на все это я была счастлива… пока не случилась беда. Я уронила лампу, мое платье загорелось, и на лице появился этот шрам. После этого я уже не могла поверить, что Дэвид по-прежнему любит меня. Я стала такой некрасивой. Мои нервы совсем сдали, и я ссорилась с ним по всякому, самому пустяковому поводу. Но он был терпелив. Он снова и снова прощал меня. Но я все равно думала, что он не может любить меня из-за этого шрама. Я знала, что у меня будет ребенок, но не говорила ему, все откладывала и откладывала. Я боялась, что он будет любить ребенка больше, чем меня. А потом… Мне ужасно неприятно говорить об этом. У Дэвида была собака… он так любил ее, что я ее возненавидела… и я… ее отравила. Не знаю, что на меня нашло. Я никогда прежде не была такой… до того как обожгла лицо этой лампой. Возможно, я была немного не в себе… потому, что ждала ребенка.

Миссис Кент умолкла и неожиданно из женщины, трепещущей от искреннего чувства, превратилась в чопорную викторианку.

— Мне не следовало говорить о таких вещах с молоденькой девушкой, — сказала она озабоченно.

— Я уже несколько лет знаю, что младенцев не приносит доктор Бернли в своей черной сумке, — серьезно заверила ее Эмили.

— Что ж… — Миссис Кент снова превратилась в страстную Эйлин Кент. — Дэвид узнал о том, что я сделала. О… о, его лицо! Произошла ужасная ссора. Это было как раз перед тем, как он уехал в Виннипег по делам. Я… я пришла в ярость из-за того, что он сказал мне… и крикнула ему… ох, Эмили… что надеюсь никогда больше не видеть его лица. И я никогда больше его не увидела. Бог поймал меня на слове. Дэвид умер в Виннипеге от воспаления легких. Я даже не знала, что он болен, пока не пришло известие о его смерти. А ухаживала за ним там девушка, которая ему когда-то нравилась и которая любила его. Она ухаживала за ним и прислуживала ему, пока я сидела дома и злилась на него. Вот этого, мне казалось, я никогда не смогу простить Богу. Она упаковала его вещи и прислала их домой… и среди них эту книгу. Он, должно быть, купил ее в Виннипеге. Я никогда не открывала ее… я никогда не могла заставить себя даже притронуться к ней. Он, должно быть, написал это письмо, когда был при смерти, и вложил в эту книгу для меня… и, возможно, умер прежде, чем успел сказать ей, что там письмо. Или она знала, но не захотела сказать мне. И оно лежало там все эти годы, Эмили. А я все эти годы думала, что Дэвид умер, ненавидя меня… не простив меня. Он снился мне каждую ночь… и всегда его лицо было отвернуто от меня. Ох, двадцать семь лет этой пытки, Эмили… двадцать семь лет. Только подумай! Неужели я не искупила свою вину! А вчера ночью я вскрыла и прочитала его письмо, Эмили… всего несколько строк нацарапанных карандашом… его ослабевшая рука едва могла держать карандаш. Он назвал меня «милой женушкой» и сказал, что я должна простить его… я простить его… за то, что он был так суров и так сердит в тот последний день… и он простил меня за то, что я сделала… и сказал, чтобы я не тревожилась из-за этого… и не горевала о том, что сказала ему… насчет того, что хотела бы никогда больше не видеть его лица… он знал, что это были всего лишь слова и что я так не думала… что он теперь лучше понимает меня… что он всегда глубоко любил меня и всегда будет любить… и… и… еще то, что я не могу никому сказать… слишком дорогое, слишком чудесное. Ох, Эмили, можешь ли ты представить, что это значит для меня? Теперь я знаю, что, умирая, он не гневался на меня… знаю, что он умер, любя меня и с нежностью думая обо мне? Но я не знала этого прежде. И я… я… думаю, что с тех самых пор всегда была не в себе. Я знаю, его родня считала меня сумасшедшей. Когда родился Тедди, я переехала сюда — подальше от них всех. Чтобы они не могли сманить его к себе. У них я не взяла бы ни цента, но у меня была страховка Дэвида. На эти деньги мы с Тедди могли прожить лишь с трудом. Тедди — единственное, что у меня было… и появилась ты… и я знала, что ты заберешь его у меня. Я знала, что он любил тебя — всегда. О да, он любил. Когда он уезжал, я обычно писала ему обо всех твоих романах. А два года назад… помнишь, когда ему пришлось так неожиданно уехать в Монреаль, а ты была в отлучке… а он не мог ждать, чтобы попрощаться… Но он написал тебе письмо.

У Эмили вырвалось сдавленное:

— Не может быть!

— Да, написал. Я увидела это письмо у него столе, когда он вышел. Я распечатала конверт паром и прочла. Я сожгла то письмо, Эмили… но могу сказать тебе, что в нем было. Смогу ли я когда-нибудь это забыть! Он писал тебе, что собирался, прежде чем уехать, сказать, как горячо тебя любит… и чтобы ты, если у тебя есть к нему хоть какие-то чувства, написала ему об этом… но, если никаких чувств нет, то лучше не писать совсем. О, как я ненавидела тебя. Я сожгла листок, на котором все это было написано, и запечатала в конверт лишь газетную вырезку, которая была в нем. А он отнес этот конверт на почту, не зная о том, что я сделала. Я никогда ни о чем не жалела… никогда, даже когда он написал мне, что собирается жениться на Илзи. Но вчера вечером… когда ты принесла мне письмо Дэвида… и прощение…. и покой… ох, я почувствовала, что совершила ужасное преступление. Я погубила твою жизнь… и, возможно, жизнь Тедди. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, Эмили?

IV

Рассказ миссис Кент вызвал в душе Эмили целую бурю мыслей и чувств, но особенно остро сознавала она главное:

Тедди любил ее. Горечь, унижение, стыд исчезли. Это радостное открытие заставило ее, по меньшей мере на время, забыть все остальные чувства. Для гнева, отвращения, негодования в ее душе не было места. Она чувствовала себя заново родившейся. И потому искренность была и в ее душе, и в ее голосе, когда она медленно произнесла:

— Я прощаю… прощаю. Я понимаю.

Миссис Кент вдруг заломила руки.

— Эмили… неужели слишком поздно? Слишком поздно? Они еще не поженились… я знаю, он не любит ее так, как любил тебя. Если ты сказала бы ему… если бы я сказала ему…

— Нет, нет, нет! — горячо воскликнула Эмили. — Слишком поздно. Он не должен узнать… вы не должны говорить ему — никогда. Я уверена, что теперь он любит Илзи… и, если рассказать ему обо всем, это принесет один лишь вред. Обещайте мне… дорогая миссис Кент, если вы чувствуете, что чем-то обязаны мне… обещайте, что никогда ничего ему не скажете.

— Но ты… ты будешь несчастна…

— Я не буду несчастна… теперь. Вы не знаете, как ваше признание все изменило. То, что мучило меня, ушло. Я собираюсь прожить счастливую, активную, полезную жизнь, и в ней не будет места для сожалений. Рана теперь затянется.

— Это… ужасно, что я сделала, — прошептала миссис Кент. — Я понимаю это… теперь.

— Вы, конечно, правы. Но я думаю не об этом. Я думаю лишь о том, что снова обрела самоуважение.

— Гордость Марри, — прошептала миссис Кент, пристально глядя на нее. — Все же, Эмили Старр, я думаю, твоя гордость сильнее, чем любовь.

— Возможно, — сказала Эмили, улыбнувшись.

V

Она вернулась домой в таком смятении, что сама совершила нечто ужасное — то, чего всегда потом стыдилась.

Перри Миллер ждал ее в саду Молодого Месяца. Они давно не виделись, и в любой другой час она обрадовалась бы встрече. Дружба Перри — теперь, когда он окончательно отказался от всяких надежд на другого рода отношения — была очень приятной частью ее существования. За последние несколько лет он заметно изменился к лучшему — стал мужественным, гораздо менее хвастливым, у него появилось чувство юмора. Он даже усвоил некоторые фундаментальные правила светского этикета, и теперь ему никогда не казалось, что у него десять пар рук и ног. Он был слишком занят и не мог часто приезжать в Молодой Месяц, но, когда все же находил время для визитов, Эмили всегда очень ему радовалась, однако не в этот вечер. Ей хотелось побыть одной… подумать о том, что она только что узнала… разобраться в своих ощущениях… насладиться вновь обретенным чувством самоуважения. Так что расхаживать под дорожкам сада среди шелковистых маков и беседовать с Перри было почти невозможно. Эмили безумно хотелось поскорее избавиться от гостя, но Перри совершенно этого не чувствовал. Он так давно не видел ее… и так о многом надо было поговорить, особенно о свадьбе Илзи. Он продолжал задавать все новые вопросы на эту тему, так что под конец Эмили уже не отдавала себе отчета в том, что она отвечает. Перри был немного обижен тем, что его не попросили быть шафером. Он считал, что имел право на это, как старый приятель новобрачных.

— Никак не думал, что Тедди так меня обойдет, — проворчал он. — Должно быть, стал слишком важной птицей, чтобы иметь дружкой парня из Стоувпайптауна.

Вот тогда-то Эмили и совершила нечто ужасное — не успев подумать и раздраженная тем, что Перри бросает Тедди такие обвинения. Слова сами собой сорвались с языка:

— Глупый. Это вовсе не Тедди. Неужели ты думаешь, Илзи согласилась бы, чтобы ты был шафером, когда столько лет надеялась, что ты будешь женихом?

Едва сказав это, она умолкла в ужасе, внутренне содрогаясь от стыда и угрызений совести. Что она наделала? Предала дружбу… нарушила доверие… Позор! Непростительно! Неужели она, Эмили Берд Старр из Молодого Месяца, так поступила?

Перри остановился возле песочных часов, остолбенело глядя на нее:

— Эмили, ты шутишь? Илзи никогда ничего такого не думала, ведь правда?

Эмили, чувствуя себя несчастной и понимая, что раз сказанного не воротишь и роковую ошибку невозможно исправить никакими выдумками, подтвердила:

— Да, любила… одно время. Разумеется, она давно об этом забыла.

— Меня! Да, она всегда, похоже, презирала меня. Вечно напускалась на меня из-за чего-нибудь… никак было ей не угодить… ты же помнишь.

— Помню, — сказала Эмили устало. — Она так высоко тебя ценила, что невыносимо страдала, когда ты не оправдывал ее ожиданий. Если бы она была равнодушна к тебе, как ты думаешь, ее волновало бы, правильно ли ты говоришь или какие правила этикета нарушаешь?.. Я не должна была говорить тебе об этом, Перри. Мне будет стыдно всю оставшуюся жизнь. Ты должен вести себя так, чтобы она никогда не заподозрила, будто тебе известно о ее прежних чувствах.

— Разумеется. Все равно она давно об этом забыла.

— О… да. Но теперь ты можешь понять, почему ей было бы не так уж приятно видеть тебя шафером на ее свадьбе. Мне очень не хотелось, чтобы ты продолжал думать, будто Тедди такой сноб… А теперь, ты ведь не обидишься, правда, Перри, если я попрошу тебя уйти? Я очень устала… и мне предстоит столько дел в следующие две недели.

— Тебе пора в постель, это факт, — согласился Перри. — Я злодей, что мешаю тебе лечь спать. Но когда я пришел сюда, все вокруг показалось мне таким, как в давние времена, и никак не хотелось уходить. Какой веселой компанией сорванцов мы были! А теперь Илзи и Тедди собираются пожениться. Мы немного постарели.

— Скоро ты сам будешь солидным женатым человеком, — сказала Эмили, пытаясь улыбнуться. — До меня доходят кое-какие слухи.

— Ни за что! Я навсегда отказался от этой мысли. Не то чтобы я продолжал сохнуть по тебе… Пытался найти другую. Только после тебя все девушки кажутся пресными. Я обречен умереть холостяком. Говорят, это легкая смерть. Но я уже осуществил несколько своих заветных желаний и кое-чего добился, так что на жизнь не жалуюсь. Пока, дорогая. Увидимся на свадьбе. Венчание пройдет днем, да?

— Да. — Эмили удивилась: как она может так спокойно говорить об этом. — В три часа, потом ужин, а после этого они поедут на автомобиле в Шрузбури, чтобы успеть на вечерний пароход. Ох, Перри, Перри, как я жалею, что сказала тебе об Илзи! Это было подло… подло… как мы говаривали в школе. Никогда не думала, что способна на такое.

— Ну, не расстраивайся из-за этого. Я страшно рад, что Илзи хоть когда-то бывала обо мне неплохого мнения. Ты ведь не думаешь, что у меня не хватит ума понять, какой это потрясающий комплимент? И ты ведь не думаешь, что я забыл, как вы обе хорошо ко мне относились и в каком долгу я перед вами за то, что взяли меня в друзья? У меня никогда не было никаких иллюзий насчет Стоувпайптауна и настоящей разницы между нами. Я был не таким дураком, чтобы этого не понимать. Мне удалось подняться малость повыше… и я намерен взобраться еще выше, но вы с Илзи с самого рождения принадлежали к этой среде. И ты никогда не давала мне почувствовать разницу между нами, в отличие от некоторых других девочек. Я никогда не забуду грязных намеков Роды Стюарт. Ты ведь не думаешь, что я мог бы оказаться теперь таким подлецом, чтобы раздуться от важности, услышав, какие чувства когда-то испытывала ко мне Илзи, или когда-нибудь дам ей понять, что знаю об этом? Во мне уже не так много осталось от Стоувпайптауна, даже если все еще приходится думать, какую вилку взять сначала. Эмили… помнишь тот вечер, когда тетя Рут застала нас, когда я тебя поцеловал?

— Еще бы!

— Единственный раз, когда я тебя поцеловал, — сказал Перри без всякой сентиментальности. — Вот это был кадр, а? Как вспомню старую леди в ночной рубашке и со свечой!

Перри ушел со смехом, а Эмили поднялась в свою комнату.

— «Эмили в зеркале», — сказала она почти весело, — я могу снова прямо смотреть тебе в глаза. Мне больше не стыдно. Он любил меня.

Она немного постояла у зеркала, улыбаясь. А потом улыбка угасла.

— Если бы только у меня было то письмо! — прошептала она с сожалением.

Глава 25

I

Всего лишь две недели до свадьбы… Эмили впервые узнала, какими долгими могут быть две недели — несмотря на то, что днем домашние и светские обязанности не оставляли ей ни одной свободной минуты. Все много говорили о предстоящем событии. Эмили стиснула зубы и мужественно проходила через это испытание. Илзи была тут и там… и везде. Ничего не делала, но болтала без умолку.

— Невозмутима как… блоха, — ворчал доктор Бернли.

— Илзи стала таким неугомонным существом, — жаловалась тетя Элизабет. — Как будто боится, что про нее забудут, если она хоть минутку посидит спокойно.

— Я получила в подарок сорок девять разных средств от морской болезни, — сказала Илзи. — Если сюда приедет тетушка Кейт Митчелл, у меня их будет пятьдесят. Что ты скажешь, Эмили? Разве не восхитительно иметь таких предусмотрительных родственников?

Они были одни в комнате Илзи. В этот вечер ждали приезда Тедди. Илзи примерила полдюжины разных платьев и с презрением отбросила их все.

— Эмили, что же мне надеть? Реши за меня!

— Нет уж, уволь. К тому же… какая разница, что ты наденешь?

— Это правда… ужасная правда. Тедди никогда не замечает, что на мне надето. Мне нравятся мужчины, которые замечают мои наряды и говорят комплименты. Мне нравятся мужчины, которым приятнее видеть меня в шелках, чем в полосатой холстинке.

Эмили смотрела из окна в старый запущенный сад Бернли, где лунный свет казался серебряным морем, несущим на своих легких волнах флотилию маков.

— Я хотела сказать, что Тедди, будет думать не о твоем платье… Он будет думать только о тебе.

— Эмили, почему ты все время говоришь такие вещи — как будто думаешь, что мы с Тедди отчаянно влюблены друг в друга? Это твой викторианский комплекс?[80]

— Ради всего святого, перестань ты называть все викторианским! — воскликнула Эмили с необычной, нехарактерной для Марри страстью. — Мне это надоело! Ты называешь каждое хорошее, простое, естественное чувство викторианским. Весь мир в наши дни, кажется, преисполнился презрением ко всему викторианскому. Да знают ли эти люди, о чем они говорят? Мне нравится все разумное, приличное… если это и понимают под викторианством.

— Ох, Эмили, Эмили, ты думаешь, тетя Элизабет сочла бы разумной или приличной отчаянную влюбленность?

Обе девушки рассмеялись, и смех разрядил неожиданно ставшую напряженной атмосферу.

— Ты уходишь, Эмили?

— Конечно. Ты думаешь, что я захочу быть третьей лишней при встрече влюбленных в такое время?

— Снова ты за свое! Думаешь, я хочу целый вечер провести взаперти наедине с неразбавленным Тедди? Да мы каждые несколько минут будем ссориться из-за чего-нибудь. Конечно, скандалы прелестны. Они так разнообразят жизнь. Мне просто необходим скандал хотя бы раз в неделю. Ты же знаешь, я всегда получала большое удовольствие от хорошей ссоры. Помнишь, как мы с тобой прежде ругались? Ты в последнее время совсем никуда не годишься — с тобой никак не поссориться. Даже Тедди ссорится как-то равнодушно. Вот Перри… тот умел ссориться! Подумать только, какие роскошные ссоры были бы у нас с Перри! Наши скандалы были бы великолепны. В них не было бы ничего мелкого… или скандального. И как мы любили бы друг друга в промежутках между ними! О-хо-хо!

— Ты все еще сохнешь по Перри Миллеру? — спросила Эмили жестоко.

— Нет, дорогая малютка. И по Тедди я также не схожу с ума. Наша любовь всего лишь подержанная вещь — с обеих сторон. Остывший и разогретый заново суп. Но не волнуйся. Я буду добра к нему. Я буду поддерживать его в форме наивеликолепнейшим образом — гораздо лучше, чем если бы считала его почти ангелом. Нельзя считать мужчину совершенством, так как он сам естественно считает себя таковым и, когда находит поддержку у женщины, склонен почивать на лаврах. Меня немного раздражает, что все, похоже, думают, будто мне удивительно повезло, что я «заполучила» Тедди. Приезжает тетушка Ида Митчелл: «Илзи, у тебя будет совершенно чудесный муж». Приезжает Бриджет Муни из Стоувпайптауна мыть полы: «Бог ты мой, мисс, шикарного мужчину вы заполучили»… Замечаешь? «Хоть знатная леди, хоть Джуди О'Греди — все они бабы внутри»[81]. Тедди не так уж плох, особенно с тех пор, как понял, что он не единственный мужчина на свете. Он где-то набрался ума. Хотела бы я знать, какая девушка дала ему урок. О, была такая! Он рассказал мне кое-что об этом романе — не так уж много, но вполне достаточно. Она постоянно осаживала его, а потом, после того, как дала понять, что любит, вдруг его холодно отвергла. Даже не ответила на письмо, в котором он признался ей в любви. Я ненавижу эту девушку, Эмили… разве это не странно?

— Не надо ее ненавидеть, — сказала Эмили чуть слышно. — Может быть, она не знала, что делает.

— Я ненавижу ее за то, что она так жестоко обошлась с Тедди. Хотя это принесло ему громадную пользу. Но почему я ее ненавижу, Эмили? Примени свое блестящее мастерство психологического анализа и открой мне эту тайну.

— Ты ненавидишь ее, потому что… если воспользоваться одним грубым выражением, которое мы часто слышим… «ты подбираешь то, что она бросила».

— Ты демон! Думаю, дело обстоит именно так. Как отвратительно выглядят некоторые побуждения, когда ты вытащишь их на свет! А я-то льстила себя надеждой, что это благородная ненависть, так как та девушка заставила Тедди страдать. В конце концов, викторианцы были правы, что многое скрывали. Все отвратительное следует скрывать. Теперь, если уж тебе так надо, иди домой, а я постараюсь принять вид человека, которого ждет блаженство.

II

Вместе с Тедди приехал Лорн Холзи — «великий Холзи», который очень понравился Эмили, несмотря на его «гаргульную» внешность. Забавный на вид молодой человек с живыми, насмешливыми глазами, которые смотрели на мир вообще и на свадьбу Фредерика Кента в частности как на отличную шутку. В присутствии такого человека для Эмили оказалось немного легче пережить это время. Она была очень остроумной и веселой в те вечера, которые они проводили вчетвером. Она ужасно боялась молчания в присутствии Тедди. «Никогда не молчи в обществе человека, которого любишь и которому не доверяешь, — сказал ей однажды мистер Карпентер. — Молчание — предательская штука».

Тедди держался очень дружески, но старался не встречаться глазами с Эмили. Один раз, когда все они гуляли по окаймленной рядами ив, заросшей сорняками лужайке перед домом Бернли, Илзи пришла в голову удачная идея: чтобы каждый выбрал свою любимую звезду.

— Моя — Сириус. А ваша, Лорн?

— Антарес[82] из созвездия Скорпиона, красная звезда юга, — отозвался Холзи.

— Беллатрикс[83] из Ориона, — сказала Эмили быстро. Она никогда прежде не думала об этой звезде, но в присутствии Тедди не посмела ни на миг заколебаться.

— У меня нет никакой любимой звезды, но есть одна, которую я ненавижу. Вега из созвездия Лиры, — сказал Тедди тихо. Его голос звучал так напряженно, что все почувствовали себя неловко, хотя ни Лорн, ни Илзи не знали почему. Больше о звездах не говорили. Но всю ночь Эмили смотрела на них в одиночестве, пока они не угасли одна за другой в лучах рассвета.

III

За три дня до свадьбы все обитатели Блэр-Уотер и Дерри-Понд были взволнованы и возмущены: накануне Илзи Бернли каталась с Перри Миллером в его новом небольшом автомобиле в неприлично поздний час. Илзи спокойно призналась в этом, когда Эмили приступила к ней с упреками.

— Ну да, каталась. Я провела такой унылый, скучный вечер с Тедди. Хотя начали мы хорошо — со ссоры из-за моего голубого чау-чау. Тедди сказал, что я люблю это создание больше, чем своего будущего мужа. Я согласилась. Это его взбесило, хотя он мне не поверил. Тедди, как всякий мужчина, действительно верит, что я умираю от любви к нему. «Что это за собака, которая никогда в жизни не погналась за кошкой!» — фыркнул он. Потом мы оба дулись остаток вечера. Он ушел домой в одиннадцать, не поцеловав меня. Я решила в последний раз совершить какую-нибудь красивую глупость и, незаметно выбравшись из дома, отправилась на прелестную прогулку в одиночестве к дюнам. Мимо проезжал Перри в своем автомобиле, и тогда я просто передумала и решила прошвырнуться с ним по окрестностям в лунном свете. Я же еще не замужем. Не смотри на меня так. Мы всего лишь катались до часу ночи и вели себя очень хорошо и пристойно. У меня только один раз мелькнула мысль… что случилось бы, если бы я вдруг сказала: «Перри, дорогой, ты единственный мужчина, на которого мне действительно не наплевать. Почему бы нам не пожениться?» Интересно, когда мне будет восемьдесят, я пожалею, что не сказала этого?

— Ты говорила мне, что совсем разлюбила Перри.

— И ты мне поверила? Эмили, слава небесам, ты не Бернли.

Эмили с горечью задумалась о том, что быть Марри ненамного лучше. Если бы не «гордость Марри», она вышла бы к Тедди в ту ночь, когда он звал ее… и на завтрашней свадьбе была бы невестой она, Эмили, а не Илзи.

Завтра. Это будет завтра… завтра, когда, стоя рядом с Тедди, она услышит, как он поклянется в вечной преданности другой женщине… Все было готово. Блюда, приготовленные для свадебного ужина, удовлетворили даже доктора Бернли, который объявил, что должен быть «хороший традиционный свадебный ужин, а не это ваше теперешнее „крошечку того, крошечку сего“. Возможно, невеста с женихом съедят не так уж много, но у нас, остальных, все еще есть желудки. К тому же это первая свадьба в нашем клане за многие годы. Хе-хе, у нас тут почти небеса, по меньшей мере в одном отношении — никто не женится, никто не выходит замуж[84]. Я хочу, чтобы был настоящий пир. И скажи Лоре, чтобы, ради всего святого, не ревела на свадьбе».

Тетя Элизабет и тетя Лора позаботились о том, чтобы впервые за двадцать лет дом Бернли был тщательно вымыт от чердака до подвала. Доктор Бернли несколько раз горячо и громогласно поблагодарил Бога за то, что ему придется пройти через это тяжкое испытание лишь единожды, но никто не обращал на него никакого внимания. Элизабет и Лора сшили себе новые атласные платья. У них так давно не было предлога сшить себе новые парадные платья.

Тетя Элизабет испекла свадебные пироги и позаботилась о том, чтобы на праздничном столе была и ветчина, и курица. Тетя Лора приготовила кремы, желе и салаты, а Эмили отнесла их в дом Бернли — порой спрашивая себя, не пробудится ли она вскоре… прежде… прежде чем…

— Я буду рад, когда вся эта суматоха кончится, — ворчал кузен Джимми. — Эмили работает до полного изнеможения, посмотрите на ее глаза!

IV

— Останься со мной в этот вечер, Эмили, — умоляла Илзи. — Клянусь, я не заговорю тебя до смерти и плакать тоже не буду. Хотя должна признать, что, если бы кто-нибудь задул меня сегодня, как свечу, я бы не возражала… Джин Аскью была подружкой на свадьбе Милли Хизлоп и провела с ней ночь перед ее свадьбой, и всю эту ночь они обе проплакали. Вообрази такое количество слез! Милли плакала, потому что выходила замуж, а Джин, как я предполагаю, потому, что не выходила. Хвала небесам, Эмили, мы с тобой никогда не были плаксивы. Мы скорее подеремся, чем разревемся, правда? Интересно, приедет ли завтра миссис Кент? Думаю, нет. Тедди говорит, что она никогда не упоминает о его свадьбе. Хотя он заметил, что она как-то странно изменилась, смягчилась, стала спокойнее, и теперь больше похожа на других женщин. Эмили, ты сознаешь, что завтра к этому времени я уже буду Илзи Кент?

Да, Эмили сознавала это.

Больше они ничего не сказали друг другу. Но два часа спустя, когда Эмили проснулась и взглянула на неподвижную Илзи, предполагая, что та крепко спит, Илзи вдруг села в постели и схватила в темноте Эмили за руку.

— Эмили… если бы только можно было бы лечь спать незамужней… и проснуться уже замужем… как это было бы славно.

V

Наступил рассвет, рассвет дня свадьбы Илзи. Илзи спала, когда Эмили выскользнула из-под одеяла и подошла к окну. Рассвет. Темные сосны в задумчивом покое на берегу пруда, волшебная музыка в трепещущем воздухе, ласкающий дюны ветер, танцующие в гавани янтарные волны, ярко окрашенное на востоке небо, жемчужно-белый маяк в гавани на фоне бледного эфира, и за всем этим море, как голубое поле с белыми цветами пены… А там, в золотистой дымке, окутавшей Пижмовый Холм, Тедди… проснувшийся… ожидающий… приветствующий день, который принесет ему исполнение заветного желания. В душе самой Эмили не было никакого другого желания, надежды или стремления, кроме одного — чтобы этот день поскорее остался позади.

«Какое это утешение, — думала она, — когда что-то ужасное становится непоправимым».

— Эмили… Эмили!

Эмили обернулась от окна:

— Прелестный день, Илзи! Солнышко сегодня посветит на невесту. Добрая примета… Илзи, что случилось? Илзи… ты плачешь?

— Я ничего не могу с собой поделать, — всхлипнула Илзи. — Реву. Похоже, без этой глупости все-таки никак нельзя.

Я прошу прощения у Милли. Но… мне ужасно страшно. Это дьявольское ощущение. Как ты думаешь, поможет, если я упаду на пол и завизжу?

— Чего ты боишься? — немного раздраженно спросила Эмили.

— Ох… — Илзи выскочила из постели и с вызовом взглянула на подругу. — Боюсь, что покажу язык священнику. Чего же еще?

VI

Что это было за утро! Эмили всю жизнь вспоминала его как кошмарный сон. Родственники Бернли приехали рано. Эмили встречала и встречала их, одного за другим, пока у нее не появилось чувство, что ее лицо застыло в улыбке. Свадебных подарков было невероятное количество, и все их требовалось распаковать и расставить на столах. Илзи, прежде чем одеться в свадебный наряд, вышла и бросила на них равнодушный взгляд.

— Кто прислал этот чайный сервиз? — спросила она.

— Перри, — сказала Эмили. Она сама помогла ему выбрать подарок. Изящный сервиз с забавным старомодным узором из розочек, а к нему приложена карточка, на которой размашистым, твердым почерком Перри выведено: «Илзи — с наилучшими пожеланиями от ее старого друга Перри».

Илзи неторопливо брала в руки один за другим предметы сервиза и вдребезги разбивала об пол, пока наконец Эмили, совершенно остолбеневшая в первую минуту, не попыталась ее остановить.

— Илзи! Ты с ума сошла?

— Вот! Отличный грохот! Подмети осколки, Эмили. Это было ничуть не хуже, чем повизжать на полу. Даже лучше. Теперь я смогу пройти через все.

Эмили убрала осколки как раз вовремя — в комнату вплыла миссис Кларинда Митчелл, в бледно-голубом муслине и вишневом шарфе. Полная, улыбающаяся, добродушная родственница Илзи с материнской стороны. Ее интересовало все. Кто подарил это? Кто прислал то?

— Илзи будет такой очаровательной невестой, я уверена, — щебетала миссис Кларинда. — А Тедди Кент — такой великолепный молодой человек. Это, право же, идеальный брак. Вы согласны? Один из тех, о которых читаешь в книжках! Я люблю такие свадьбы. И благодарю свою судьбу за то, что я не потеряла интереса ко всему, что связано с молодостью, хоть и потеряла саму молодость. Во мне еще так много чувств… и я не стесняюсь их показывать. Неужели свадебные чулки Илзи действительно стоили четырнадцать долларов?

Тетушка Изабелла Хизлоп, урожденная Митчелл, была мрачна. Ее обидело то, что ее дорогой подарок — резные стаканы для шербета — поставили рядом с забавным набором старомодных вязаных салфеточек кузины Аннабеллы. Тетушка Изабелла была склонна видеть во всем дурную сторону.

— Надеюсь, все пройдет хорошо. Но у меня неприятное ощущение, что надвигается беда, что-то вроде предчувствия, так сказать. Вы верите в приметы? Когда мы ехали сюда, большой черный кот перебежал нам дорогу в долине. А на дереве, как раз напротив того места, где мы свернули на дорожку, которая ведет к дому, висел обрывок старого предвыборного плаката с надписью «гибель и разрушение»[85], черными буквами высотой три дюйма.

— Это могло предвещать неудачу вам, но никак не Илзи.

Тетушка Изабелла покачала головой. Успокоить ее было невозможно.

— Говорят, такого дорогого свадебного платья, как у Илзи, на острове Принца Эдуарда еще не видывали. Вы считаете допустимой такую расточительность, мисс Старр?

— Самой дорогой его частью стали шлейф и вуаль, присланные из Шотландии двоюродными бабушками Илзи. К тому же большинство из нас, миссис Митчелл, выходит замуж только раз в жизни.

Тут Эмили вспомнила, что тетушка Изабелла выходила замуж трижды, и задумалась, не было ли в самом деле чего-то рокового в появлении на дороге черного кота.

Тетушка Изабелла с невозмутимым видом выплыла из комнаты, но позднее слышали, как она говорила: «Эта девчонка Старр, с тех пор как опубликовала книжку, стала невыносима. Думает, что имеет право оскорбить любого».

Не успев возблагодарить судьбу за то, что избавилась от тетушки Изабеллы, Эмили попала в когти другим родственникам Митчеллов. У тетушки Матильды вызвал неодобрение подарок другой тетушки — витиеватые, богато украшенные вазы из богемского стекла.

— Бесси-Джейн никогда не отличалась большим умом. Глупый выбор. Дети наверняка будут снимать эти призмы с крючков и растеряют их.

— Какие дети?

— Те, которые будут у них, разумеется.

— Мисс Старр вставит это в книжку, Матильда, — посмеиваясь, предостерег ее муж. Затем он снова засмеялся и шепнул Эмили:

— Почему не ты сегодня невеста? Как вышло, что Илзи тебя обошла, а?

Эмили была счастлива, когда ее позвали наверх помочь Илзи одеться. Хотя и в комнате невесты не было покоя: тетушки и кузины то и дело заскакивали туда на минутку с какими-нибудь отвлекающими замечаниями.

— Эмили, помнишь тот летний день в детстве, когда мы поссорились из-за того, кто будет изображать невесту в одном из наших драматических представлений? Вот и теперь я чувствую себя так, словно только играю невесту. Это не реальность.

У Эмили тоже было такое чувство, что происходящее не может быть реальностью. Но скоро… теперь уже совсем скоро… все будет позади, и она сможет остаться в блаженном одиночестве. А какой изысканной невестой предстала Илзи, когда наконец была одета! Ради такой невесты стоило затевать всю эту суматоху со свадьбой! Как горячо должен любить ее Тедди!

— Она выглядит как королева, правда? — восхищенно прошептала тетя Лора.

Эмили, надев свое собственное голубое платье, поцеловала разрумянившееся девичье лицо под венчиком из розовых бутонов и жемчугов, украшающим великолепную вуаль невесты.

— Илзи, дорогая, надеюсь, ты не будешь считать меня безнадежно застрявшей в викторианской эпохе, если я все-таки скажу, что желаю тебе всегда быть счастливой.

Илзи стиснула ее руку, но рассмеялась, пожалуй, слишком громко.

— Надеюсь, тетя Лора имела в виду не королеву Викторию, — шепнула она. — А еще у меня ужаснейшее подозрение, что тетушка Джейни Милберн молится за меня. Я догадалась об этом по ее лицу, когда она вошла, чтобы меня поцеловать. Меня всегда приводит в ярость подозрение, что люди молятся за меня. Ну, Эмили, сделай мне одно последнее одолжение. Не пускай никого в эту комнату, никого. Я хочу побыть одна, совершенно одна, несколько минут…

Эмили удалось, хоть и не без труда, выполнить ее просьбу. Тетушки и кузины толпились внизу. Доктор Бернли с нетерпением ожидал дочь в холле.

— Скоро вы будете готовы? Тедди и Холзи ждут сигнала, чтобы выйти в гостиную.

— Илзи хочет несколько минут побыть одна… О, тетя Ида, я так рада, что вы приехали, — обратилась Эмили к толстой леди, которая с пыхтением поднималась по лестнице. — Мы уже думали, что-то случилось и помешало вам и вашему мужу приехать.

— Действительно, кое-что случилось, — тяжело дыша, сказала тетушка Ида, которая на самом деле была не тетушкой, а троюродной сестрой Илзи. Вид у тетушки Иды был счастливый, несмотря на то, что она сильно запыхалась. Ей всегда нравилось первой приносить новости… особенно неприятные. — А доктор не смог приехать совсем… мне пришлось взять такси. Этот бедный Перри Миллер… вы ведь его знаете? Такой умный молодой человек… погиб примерно час назад в дорожной катастрофе.

Эмили подавила крик, бросив полный ужаса взгляд на дверь комнаты Илзи. Дверь была слегка приоткрыта. Доктор Бернли воскликнул:

— Перри Миллер погиб! Боже мой, какой кошмар!

— Ну, фактически погиб. К этому времени он, должно быть, уже умер… Он был без сознания, когда его вытащили из разбитой машины. Его повезли в шарлоттаунскую больницу и вызвали по телефону моего Билла, который, конечно, сразу бросился туда. Какое счастье, что Илзи выходит не за доктора. У меня хватит времени, чтобы успеть раздеться до того, как начнется венчание?

Эмили, стараясь подавить свою тревогу за Перри, провела тетушку Иду в комнату для гостей и вернулась к доктору Бернли.

— Только чтобы Илзи ни о чем не узнала! — сказал он, хотя предупреждение явно было излишним. — А то свадьба будет испорчена — они с Перри были старыми друзьями. И не стоит ли тебе ее немного поторопить? Мы и так уже запаздываем.

Эмили, с еще более ужасным чувством, чем прежде, прошла через холл и постучала в дверь Илзи. Ответа не было. Она открыла дверь. На полу валялась смятая вуаль невесты и великолепный букет орхидей, который, должно быть, обошелся Тедди дороже, чем когда-либо обходилось любой невесте из кланов Марри или Бернли все ее приданое, но Илзи нигде не было видно. Окно, выходящее на покатую крышу кухонного крыльца, стояло распахнутым.

— В чем дело? — воскликнул доктор Бернли нетерпеливо, появляясь за спиной Эмили. — Где Илзи?

— Она… убежала, — растерянно сказала Эмили, обернувшись к нему.

— Убежала? Куда?

— К Перри Миллеру.

В этом Эмили не сомневалась. Илзи услышала слова тети Иды и…

— Черт! — воскликнул доктор Бернли.

VII

Через несколько мгновений весь дом пришел в волнение. Повсюду слышались восклицания ужаса и растерянные вопросы ошеломленных гостей. Доктор Бернли совсем потерял голову и, невзирая на присутствие женщин, дал выход своим чувствам, использовав весь свой обширный набор ругательств.

Даже тетя Элизабет была парализована ужасом. Такого, чтобы невеста убежала из-под венца, еще никогда не было! Джульет Марри, конечно, убежала из дома. Но она все-таки вышла замуж.

Одна лишь Эмили отчасти сохраняла способность логично думать и действовать. Именно она выяснила у молодого Роба Митчелла, как убежала Илзи. Он как раз заехал на скотный двор, чтобы оставить там свой автомобиль, когда…

— Я увидел, как она выпрыгнула вон из того окна с закинутым на плечо шлейфом, а потом съехала по козырьку крыльца и спрыгнула на землю, как кошка… Промчалась по дорожке, вскочила в автомобиль Кена Митчелла и отъехала на такой скорости, словно за ней черти гнались. Я подумал, что она, должно быть, сошла с ума.

— Она сошла… в известном смысле. Роб, вы должны поехать за ней. Подождите, я позову доктора Бернли, чтобы он поехал с вами. А я должна остаться здесь и успокоить гостей. О, пожалуйста, как можно скорее! До Шарлоттауна всего четырнадцать миль. Вы успеете съездить и вернуться за час. Вы должны привезти ее обратно. Я попрошу гостей подождать…

— Не расхлебать тебе эту кашу, Эмили, — предсказал Роб.

VIII

Даже такой безумный час, как тот, что последовал за отъездом доктора Бернли и Роба, все же подошел к концу. Но приехали они без Илзи. Она не согласилась вернуться, и ничего поделать было нельзя. Перри Миллер не погиб, и даже не был серьезно ранен, но Илзи не пожелала вернуться. Она сказала отцу, что выйдет замуж за Перри Миллера и ни за кого другого.

Доктор стоял в холле второго этажа в окружении испуганных, плачущих женщин. Здесь были тетя Элизабет, тетя Лора, тетя Рут, Эмили.

— Думаю, если бы была жива ее мать, такого не случилось бы, — говорил растерянный доктор. — Я и не подозревал, что она любит Миллера. Как жаль, что никто не догадался вовремя свернуть шею Иде Митчелл. Ну, плачь… плачь… да, плачь! — гневно обратился он к бедной тете Лоре. — Что пользы хныкать? Ну и заваруха! Кто-то должен рассказать обо всем Кенту… Наверное, я должен. А этих растерянных дураков, которые толпятся внизу, придется накормить. Во всяком случае половина из них пришла только ради ужина. Эмили, ты, похоже, единственное существо, у которого осталась хоть капля здравого смысла. Позаботься, чтобы всех накормили. Умница!

Эмили не была истеричной особой, но во второй раз в жизни чувствовала, что неспособна ни на что, кроме визга — ей хотелось визжать как можно громче и дольше. Напряжение дошло до высшей точки, и только визг мог очистить атмосферу. Но вместо этого она торжественно повела к столам гостей, которые несколько успокоились, обнаружив, что их не лишат обманом всего сразу. Но вряд ли можно было сказать, что свадебный пир прошел удачно.

Даже у тех, кто успел проголодаться, было неловкое чувство: казалось, что не подобает есть с аппетитом в подобных обстоятельствах. Никто не получал удовольствия от еды — кроме старого дядюшки Тома Митчелла, который никогда не скрывал, что ходит на свадьбы только ради угощения, и которого не волновало, состоялось венчание или нет. Есть невеста или нет невесты, хорошая еда всегда остается хорошей едой. Так что он невозмутимо жевал и лишь делал время от времени паузу, чтобы с серьезным видом покачать головой и спросить:

— И до чего только дойдут женщины?

Кузина Изабелла с гордостью твердила о своих дурных предчувствиях, но никто ее не слушал. Большинство гостей вообще боялись разговаривать, чтобы не сказать то, чего не следовало. Дядя Оливер подумал о том, что ему довелось видеть много похоронных ужинов, которые были куда веселее. Горничные торопились, суетились и делали нелепые ошибки. Миссис Деруэнт, молодая, хорошенькая жена нового священника, казалось, была готова расплакаться… да, в самом деле, у нее в глазах стояли слезы. Возможно, она очень рассчитывала на деньги, которые должны были заплатить ее мужу за венчание. Возможно, потеря этого дохода означала, что у нее не будет новой шляпки. Эмили, передавая желе, бросила на нее взгляд и тут же ощутила желание расхохотаться — такое же истерическое, как ее прежнее желание завизжать. Но никакие чувства не отразились на ее спокойном, белом лице. Жители Шрузбури говорили, что вид у нее был такой же презрительный и равнодушный, как всегда. Могло ли хоть что-нибудь вызвать у этой девушки настоящие чувства?

И за всем этим она остро ощущала поднимающийся в сознании мучительный вопрос. Где Тедди? Что он чувствует… думает… делает? Она испытывала отвращение к Илзи за то, что та причинила ему боль… опозорила его. Казалось, что после такого жизнь не может продолжаться. Это было одно из тех событий, которые должны остановить время.

IX

— Что за день! — всхлипывала тетя Лора, когда они шагали домой в сумерках. — Какой позор! Какой скандал!

— Аллан Бернли должен винить исключительно самого себя, — сказала тетя Элизабет. — Он всегда позволял Илзи делать все, что ей нравится. Ее никогда не учили владеть собой. Всю жизнь она делала то, что хотела, подчиняясь первому порыву. Совершенно никакого чувства ответственности.

— Но если она любила Перри Миллера! — вступилась за Илзи тетя Лора.

— Тогда почему она согласилась выйти замуж за Тедди Кента? Поступить с ним таким образом! Нет, тебе ни к чему искать оправданий для нее. Только подумай, Бернли собирается замуж за мужчину из Стоувпайптауна.

— Кому-то придется позаботиться о том, чтобы все подарки были разосланы обратно, — простонала Лора. — Я заперла на замок дверь комнаты, где они лежат. Никогда не знаешь, что может случиться… в теперешнее время…

Эмили наконец оказалась одна в своей комнате — слишком ошеломленная и измученная, чтобы что-либо чувствовать. Громадный, круглый, полосатый шар развернулся на ее кровати и широко раскрыл розовую пасть.

— Ром, — сказала Эмили устало, — ты один на свете не меняешься.

Она провела отвратительную бессонную ночь и лишь на рассвете ненадолго задремала, чтобы, пробудившись, столкнуться с новым миром, в котором ко всему надо было приспособиться заново. А она чувствовала себя слишком усталой, чтобы обрадоваться такой перспективе.

Глава 26

I

Два дня спустя Илзи, не постучав, вошла в комнату Эмили. Вид у сбежавшей невесты был совсем не такой, будто она хотела, чтобы кто-то искал для нее оправдания. Она была румяной, дерзкой, торжествующей.

Эмили растерянно уставилась на нее.

— Ну, я полагаю, землетрясение позади. Что осталось стоять?

— Илзи! Как ты могла!

Илзи вытащила из сумочки записную книжку и сделала вид, что читает.

— Я составила список фраз, которые ты скажешь. Эта была первой. Ее ты сказала. Следующая: «Тебе не стыдно?» Нет, знаешь ли, не стыдно, — добавила Илзи с вызовом.

— Я знаю, что тебе не стыдно. Вот почему я об этом даже не спрашиваю.

— Мне не стыдно и я ни о чем не жалею. Мне только немного жаль, что я ни о чем не жалею. И я бесстыдно счастлива. Но я, вероятно, испортила званый вечер. Все эти старые кошки наверняка веселятся напропалую. На этот раз у них полно пищи для сплетен.

— Как, по-твоему, чувствует себя сейчас Тедди? — спросила Эмили сурово.

— Неужели он чувствует себя сколько-нибудь хуже, чем чувствовал Дин? Есть старая пословица насчет стеклянных домов[86].

Эмили покраснела.

— Я знаю… я плохо поступила с Дином… но я не…

— Бросила его перед алтарем! Это правда. Но я совершенно не думала о Тедди, когда услышала, как тетя Ида сказала, что Перри погиб. Я совершенно обезумела. Моей единственной мыслью было увидеть Перри — один раз, пока он еще жив. Я должна была увидеть его. Но, добравшись до больницы, я обнаружила, что слухи о его смерти, как когда-то сказал Марк Твен, были сильно преувеличены[87]. Он даже не был сильно ранен, сидел в постели с физиономией в синяках и повязках… похож был на всех чертей. Эмили, хочешь услышать, что случилось дальше? — Илзи опустилась на пол у ног Эмили и заискивающе заглянула ей в лицо. — Душенька, какой смысл сердиться из-за того, что было назначено судьбой? Сердись не сердись, этим ничего не изменишь. Я мельком видела тетю Лору в гостиной, когда тайком пробиралась сюда по лестнице. Сидит как потерянная. Но ты не целиком Марри. Ты должна понять. Ни к чему сочувствовать Тедди. Он не любит меня… я всегда это знала. Страдать будет лишь его самолюбие. Вот… передай ему от меня его сапфир, хорошо? — В лице Эмили мелькнуло что-то, что не понравилось Илзи. — У этого сапфира та же судьба, что и у изумруда Дина.

— Тедди уехал в Монреаль на следующий день после… после…

— Свадьбы, которой не было, — закончила за нее Илзи. — Ты видела его, Эмили?

— Нет.

— Ну, если он, к примеру, поедет поохотиться ненадолго в Африку, он очень быстро оправится от разочарования. Эмили, я собираюсь замуж за Перри — в следующем году. Все решено. Как только я его увидела, я бросилась ему на шею и поцеловала. При этом я выронила из рук мой шлейф, и он великолепно заструился по полу. Сиделка наверняка решила, что я только что сбежала из частной психиатрической клиники доктора Перси. Но я выпроводила ее из комнаты. Я сказала Перри, что люблю его и что никогда, никогда, как бы ни сложились обстоятельства, не выйду за Тедди Кента… и тогда Перри спросил меня, не соглашусь ли я выйти за него… или это я сказала ему, что он должен на мне жениться… или ни один из нас ничего не сказал… мы просто все поняли. Если честно, то я не помню, как это было… и мне все равно. Эмили, если бы я была мертва, а Перри пришел бы и посмотрел на меня, я снова ожила бы. Конечно, я знаю, он всегда ухаживал за тобой… но он будет любить меня так, как никогда не любил тебя. Мы с ним созданы друг для друга.

— Перри никогда не любил меня по-настоящему, — сказала Эмили. — Я ему ужасно нравилась, вот и все. Он не понимал, в чем разница… тогда. — Она взглянула в сияющее лицо Илзи… и вся ее давняя, неугасимая любовь к своенравной, очаровательной подруге засияла во взгляде и зазвенела в голосе:

— Дорогая, я надеюсь, ты будешь счастлива… всегда!

— Как славно и по-викториански это звучит! — сказала Илзи с удовлетворением. — О, теперь я смогу угомониться, Эмили. В последние недели я боялась, что, если позволю себе хоть на миг притихнуть, удеру. И я даже не против, если тетушка Джейни молится за меня. Пожалуй, я даже надеюсь, что она молится.

— Что говорит твой отец?

— О, папа… — Илзи пожала плечами. — Он все еще в тисках гнева, столь характерного для Бернли. Не желает со мной разговаривать. Но он упокоится. На самом деле он виноват в случившемся ничуть не меньше меня. Знаешь, я никогда в жизни ни у кого не спрашивала позволения что-либо сделать. Я просто делала, что хотела. И отец никогда мне не препятствовал. Сначала потому, что ненавидел меня, потом потому, что хотел загладить свою вину передо мной.

— Думаю, в будущем тебе придется иногда спрашивать позволения у Перри…

— Ничего не буду иметь против этого. Ты удивишься, когда увидишь, какая послушная жена из меня получится. Сейчас я, разумеется, собираюсь вернуться к работе. А через год люди забудут, и мы с Перри где-нибудь тихо поженимся. Не надо мне больше никаких вуалей с розовыми бутонами, шлейфов из парчи и свадеб, на которые собирается весь клан! Боже, как мне повезло! Ведь еще несколько минут, и я была бы замужем за Тедди. А тут прибыла бы тетушка Ида, и какой тогда был бы скандал! Потому что, понимаешь, я поступила бы точно так же.

II

То лето было трудным временем для Эмили. Жизнь, прежде заполненная страданием, теперь стала казаться пустой. Да и появляться в обществе для Эмили было пыткой. Все говорили о несостоявшейся свадьбе, задавали вопросы, удивлялись, высказывали догадки. Но потом все толки и сплетни насчет безумной выходки Илзи стали утихать, люди нашли другие темы для разговоров, и Эмили оставили в покое и в одиночестве.

В одиночестве? Да, именно так. Она всегда была одна. Любовь, дружба ушли навсегда. Не осталось ничего, кроме честолюбивых надежд. Эмили решительно взялась за работу. Жизнь снова вошла в привычную колею. Времена года сменяли друг друга за ее порогом. Усыпанные фиалками весенние долины, расписанное цветами лето, песни ветров-менестрелей в осенних елях, бледные огни Млечного Пути в зимние ночи… Нежные, с тонким серпиком молодого месяца, небеса апреля, сказочная красота темных ломбардских тополей на фоне восхода луны, бездна моря, призывающая бездну ветров, одинокие желтые листья, падающие в октябрьские сумерки, сотканное из лунного света серебряное покрывало сада. О, в жизни по-прежнему была красота… и всегда будет. Бессмертная, неописуемая красота за всеми пятнами и туманами смертной страсти. В жизни Эмили были прекрасные часы вдохновения и успеха. Но простая красота, которой когда-то было достаточно для ее души, теперь удовлетворяла ее не до конца. Молодой Месяц оставался прежним, не потревоженный переменами, которые происходили во всех других местах. Миссис Кент переехала жить к Тедди. Старый Пижмовый Холм был продан и стал дачей какого-то жителя Галифакса. Перри уехал однажды осенью в Монреаль и привез с собой оттуда Илзи. Они счастливо зажили в Шарлоттауне, где Эмили часто навещала их, ловко избегая брачных ловушек, которые постоянно расставляла ей Илзи. Весь клан Марри склонялся к тому мнению, что Эмили никогда не выйдет замуж.

— Еще одна старая дева в Молодом Месяце, — как любезно заметил дядя Уоллес.

— Подумать только обо всех тех мужчинах, за которых она могла выйти, — с горечью сказала тетя Элизабет. — Мистер Уоллес… Эймер Винсент… Эндрю…

— Но она не… любила… их, — запинаясь, выговорила тетя Лора.

— Лора, к чему такая вульгарность.

Старый Келли, который по-прежнему каждые две недели с мая по ноябрь объезжал окрестности Блэр-Уотер — «и будет объезжать до Страшного суда», как объявила Илзи, — совсем бросил дразнить Эмили насчет замужества, хотя иногда делал полные сожаления, загадочные намеки на «жабью мазь». Но он уже не кивал многозначительно и не подмигивал. Вместо этого он всегда серьезно спрашивал ее, над какой книгой она работает сейчас, и отъезжал, покачивая колючей седой головой.

— И о чем только мужчины думают? Пошевеливайся, мой конек, пошевеливайся.

Некоторые мужчины, казалось, по-прежнему думали об Эмили. Эндрю, теперь бойкий молодой вдовец, явился бы по первому зову Эмили, но она его не звала. Грэм Митчелл из Шрузбури, без сомнения, имел серьезные намерения. Эмили не пожелала выйти за него, так как у него немного косил один глаз. Так по меньшей мере предполагали Марри. Они не могли придумать никакой другой причины ее отказа от такой хорошей партии. Жители Шрузбури утверждали, что он будет фигурировать в ее следующем романе и что она просто «водила его за нос», чтобы «получить материал». Одну зиму за ней ухаживал молодой человек, вернувшийся с Клондайка[88], предположительно «миллионер», но он быстро исчез весной.

— С тех пор как ее книги появились в печати, она считает, что нет мужчины, который был бы достаточно хорош для нее, — говорили в Блэр-Уотер.

Тетя Элизабет не сожалела о клондайкском женихе. Начать с того, что это был всего лишь Баттеруорт из Дерри-Понд, а что такое эти Баттеруорты? Говоря о них, тетя Элизабет ухитрялась произвести впечатление, что Баттеруорты вообще не существовали. Сами они могли воображать, будто существуют, но Марри знали лучше. Однако она не понимала, почему бы Эмили не выйти за Мурсби, одного из совладельцев шарлоттаунской фирмы «Мурсби и Паркер». Объяснение Эмили, что мистер Мурсби никогда не сможет заставить окружающих забыть о том, что когда-то его фотография была использована в газетной рекламе детского питания фирмы Перкинс, не удовлетворило тетю Элизабет. Но в конце концов тетя Элизабет признала, что не может понять новое поколение.

III

О Тедди Эмили никогда не слышала, если не считать нескольких газетных заметок, в которых о нем говорилось как о делающем успешную карьеру художнике. Он получил международную известность как портретист. Журнальные иллюстрации давних дней исчезли, так что Эмили теперь никогда не приходилось неожиданно видеть собственное лицо, или улыбку, или глаза, на какой-нибудь случайной странице.

Однажды зимой миссис Кент умерла. Перед смертью она прислала Эмили короткое письмо — единственное, какое Эмили когда-либо получила от нее.

«Я умираю. Когда меня не будет, Эмили, расскажи Тедди о письме. Я пыталась сказать ему, но не смогла. Я не смогла рассказать моему сыну о том, что сделала. Расскажи ему вместо меня».

Эмили печально улыбнулась и отложила письмо в сторону. Было слишком поздно что-то рассказывать. Тедди давно перестал думать о ней. А она… она будет любить его всегда. И хотя он не знает об этом, эта любовь будет как незримое благословение, непонятое, но смутно ощущаемое, парить вокруг него всю его жизнь, оберегая от зол и бед.

IV

В ту же зиму пошли слухи о том, что Джим Баттеруорт из Дерри-Понд купил или собирается купить Разочарованный Дом. Говорили, что он собирается его перестроить и расширить, а затем сделать в нем хозяйкой некую Мейбл, дочь Джорди Бриджа, полногрудую, цветущую, хозяйственную девицу из Дерри-Понд. Когда эти слухи дошли до Эмили, сердце ее заныло. В тот же вечер, в холодных весенних сумерках она, как беспокойный дух, поднялась по тенистой заросшей дорожке на еловый холм к парадной калитке маленького домика. Конечно же Дин не мог продать его. Дом стал частью холма. Невозможно было даже вообразить холм без него.

Когда-то Эмили попросила тетю Лору распорядиться, чтобы из домика забрали ее собственные вещи — все, кроме серебристого шара, который ей было невыносимо тяжело видеть. Он, должно быть, все еще висел там в тусклых лучах света, проходящих через щели в ставнях, и отражал в серебристом сумраке своей блестящей поверхности гостиную точно такой, какой она была, когда они с Дином расстались. По слухам, Дин ничего не забрал из домика. Все, что он принес туда, по-прежнему было там.

Маленькому домику, должно быть, было очень холодно. В нем так давно не разводили огонь. Каким заброшенным, одиноким, удрученным он выглядел. Никакого света в окнах, заросшие травой дорожки, буйные сорняки, осаждающие дверь, которую давно не открывали.

Эмили протянула руки, словно хотела обнять домик. Ром потерся о ее щиколотки и умоляюще замурлыкал. Он не любил прогулок в сырую, холодную погоду — уютное место у камелька в Молодом Месяце было приятнее для котика, уже не такого молодого, каким он когда-то был. Эмили подняла старого кота и посадила его на разрушающийся столб ворот.

— Ром, — сказала она, — в этом доме есть старый камин, а в нем пепел угасшего огня… Камин, у которого должны греться кошечки и мечтать дети. Но теперь этого никогда не будет, Ром, так как Мейбл Бридж не любит открытых каминов, грязных и пыльных, квебекский нагреватель гораздо теплее и экономнее. Ты ведь не жалеешь — или жалеешь? — Ром, что мы с тобой не были рождены разумными существами, понимающими превосходство квебекских нагревателей.

Глава 27

I

Он раздался отчетливо и неожиданно в воздухе июньского вечера. Давний, давний призыв — две высокие нотки и одна длинная, нежная, низкая и негромкая. Эмили Старр, мечтавшая возле своего окна, услышала его и вскочила. Ее лицо вдруг стало белым. Она… все еще мечтает… должно быть… Тедди Кент был за тысячу миль от Блэр-Уотер, где-то на Востоке — она узнала это из заметки в монреальской газете. Да, она вообразила этот свист… вообразила.

Свист послышался снова. Теперь Эмили знала, что Тедди там, ждет ее в роще Надменного Джона… зовет ее спустя столько лет. Она медленно спустилась, вышла из дома, прошла через сад. О да, Тедди был там, под елями. Казалось самым естественным в мире, что он должен прийти к ней туда, в этот старый сад, возле которого по-прежнему стоят на страже три пирамидальных тополя. Не нужно было ничего, чтобы перекинуть мост через годы. Не было никакой пропасти. Он подал ей руки и притянул ее к себе, без всякого приличествующего случаю приветствия. И заговорил так, словно не было между ними никаких лет разлуки, никаких воспоминаний.

— Не говори мне, что не можешь меня любить… ты можешь… ты должна… да, Эмили. — Его глаза на миг встретились с ее, полными лунного блеска глазами. — Ты любишь.

II

— Ужасно, как мелочи мешают людям понять друг друга, — произнесла Эмили несколько минут… или лет… спустя.

— Я всю жизнь пытался сказать тебе, что люблю тебя, — сказал Тедди. — Помнишь тот вечер на Завтрашней Дороге давным-давно, когда мы кончили школу? Как раз тогда, когда я пытался набраться храбрости, чтобы спросить тебя, подождешь ли ты, пока я чего-то добьюсь в жизни, ты сказала, что тебе вреден сырой воздух и ушла в дом. Я подумал, что это неуклюжий предлог, чтобы отделаться от меня… я знал, что ночной воздух тут ни при чем. После этого я несколько лет не решался заговорить снова. Когда я услышал о тебе и Эймере Винсенте — мама написала, что ты помолвлена, — это для меня стало ужасным ударом. Впервые мне пришло в голову, что мы все же не принадлежим друг другу. А в ту зиму, когда ты была больна… я чуть с ума не сошел. Я был во Франции и не мог приехать тебя повидать. Люди писали мне, что Дин Прист всегда с тобой и что вы вероятно поженитесь, когда ты поправишься. Потом пришло известие, что ты собираешься за него замуж. Я не стану говорить об этом. Но когда ты… ты… спасла меня от гибели на «Флавиане», я понял, раз и навсегда, что, знаешь ты об этом или нет, мы с тобой принадлежим друг другу. Тогда я снова попытался сказать тебе об этом на берегу Блэр-Уотер… и снова ты безжалостно меня осадила. Стряхнула мою руку, словно змею. И на мое письмо ты так и не ответила. Эмили, почему ты не ответила? Ты говоришь, что всегда любила…

— Я не получила то письмо.

— Не получила? Но я отправил его по почте.

— Да, я знаю. Я должна рассказать тебе… твоя мать просила, чтобы я рассказала тебе… — И она коротко рассказала ему о том, что сделала с его письмом миссис Кент.

— Моя мать? Сожгла письмо?

— Ты не должен судить ее слишком сурово, Тедди. Ты ведь понимаешь, она была не такой, как другие женщины. Ее ссора с твоим отцом… знаешь ли ты…

— Да, она мне об этом рассказала, когда переехала ко мне в Монреаль. Но то, что она сделала… Эмили…

— Давай просто забудем об этом… и простим. Она была так обижена жизнью и несчастна; она не знала, что делает. А я… я… была слишком гордой, слишком гордой, чтобы выйти к тебе, когда ты звал меня в последний раз. Я хотела выйти, но думала, что ты только забавляешься…

— В тот день я оставил всякую надежду… окончательно. Она слишком часто одурачивала меня. Я видел, что ты сидишь у своего окна, сияющая, как казалось мне, холодным светом, словно какая-нибудь звезда в зимнем небе… Я знал, что ты слышишь меня… но впервые ты не отозвалась на наш старый сигнал. Казалось, ничего не остается, как забыть тебя, если бы я мог. Забыть я так и не сумел… хотя мне казалось, что сумел… кроме тех минут, когда я смотрел на Вегу в созвездии Лиры. Я чувствовал себя очень одиноким. Илзи была хорошим другом. Думаю, я в глубине души надеялся, что смогу говорить с ней о тебе… и сохраню маленький уголок в твоей жизни, как муж кого-то, кого ты любишь. Я знал, что Илзи не любит меня, я был для нее всего лишь «утешительным призом». Но мне казалось, что мы сумеем поладить и поможем друг другу избежать ужасного одиночества. А потом… — Тедди засмеялся сам над собой… — когда она «бросила меня перед алтарем», если использовать точную формулировку Берты Клей[89], я был в ярости. Она выставила меня таким дураком… меня, а я-то воображал, что становлюсь значительной фигурой в этом мире. Боже мой, как я в первое время после этого ненавидел женщин! К тому же я был обижен. Я очень привязался к Илзи… я действительно любил ее… в известном смысле.

— В известном смысле… — Эмили не испытывала по этому поводу никакой ревности.

III

— Я никогда не стала бы подбирать то, что бросила Илзи, — сказала тетя Элизабет.

Эмили метнула на тетю Элизабет один из своих прежних «звездных» взглядов.

— То, что бросила Илзи! Да Тедди всегда принадлежал мне, а я ему! Сердцем, душой и телом!

Тетя Элизабет содрогнулась. У человека, возможно, должно быть такое ощущение… но неприлично так говорить.

— Все такая же скрытная, — заметила тетя Рут, услышав новости.

— Ей лучше выйти за него сразу, прежде чем она успела снова передумать, — заявила тетя Адди.

— Надеюсь, его поцелуи она стирать не будет, — усмехнулся дядя Уоллес.

Однако в целом весь клан был доволен. Очень доволен. После стольких волнений из-за всех романов Эмили было приятно увидеть ее «пристроенной», вполне прилично, за «мальчика», которого они хорошо знали и который, насколько им было известно, не имел дурных привычек и никаких недостойных предков, да еще так преуспевал в качестве живописца. Они не выражали свою радость в словах, но за них сделал это Старый Келли.

— Ну, вот это — то, что надо, — сказал он одобрительно.

IV

Дин написал Эмили незадолго до тихой свадьбы в Молодом Месяце. В пухлом конверте лежала также дарственная на Разочарованный Дом и все, что в нем находится.

«Я хочу, Звезда, чтобы ты приняла дарственную как мой свадебный подарок. Этот дом не должен быть разочарован еще раз. Я хочу, чтобы он наконец жил. Вы с Тедди можете использовать его как летний домик. А когда-нибудь я приеду, чтобы повидать вас в нем. Иногда я буду претендовать на мой старый уголок в твоем домике дружбы».

— Как это… мило… со стороны Дина. И я так рада, что он больше не страдает.

Она стояла там, где с Завтрашней Дороги открывался вид на долину Блэр-Уотер. За ее спиной слышались быстрые шаги идущего к ней Тедди, а перед ней на темном холме на фоне заката стоял милый, маленький, серый домик, которому предстояло больше никогда не быть разочарованным.

Примечания

1

Башкирцева, Мария Константиновна (1860–1884) — русская писательница и художница; с 1870 г. жила за границей. В 1887 г. по-французски, а в 1892 г. в русском переводе был опубликован ее «Дневник», в котором содержатся описания ее путешествий по Италии и Испании. Она вела дневник с 12 лет, и последняя запись сделана за одиннадцать дней до ее смерти.

2

Речь, скорее всего, идет о существовавшем с 1901 по 1942 год в Торонто (не Монреале, как указано у Монтгомери) учебном заведении для девушек (School of Literature and Expression), в котором уделялось особое внимание таким предметам, как декламация, драматическое искусство, балет, физическое воспитание. С 1906 г. школа получила в свое распоряжение здание в Торонто, деньги на постройку которого были предоставлены известной общественной деятельницей Маргарет Итон, супругой крупного канадского финансиста. Из стен школы вышли многие знаменитые деятельницы канадского театра; большинство выпускниц работали школьными учительницами и преподавательницами физической культуры для девочек и девушек.

3

Эмерсон, Ральф Уолдо (1803–1882) — американский поэт и эссеист.

4

Викторианская эпоха — период правления королевы Виктории (1837–1901); эдвардианская эпоха — период правления сына королевы Виктории, короля Эдуарда VII (1901–1910).

5

Обреченный, умирающий (шотл.).

6

Английское слово italics (курсив, подчеркивание) созвучно слову Italians (итальянцы).

7

Цитата из стихотворения американского поэта Оливера Уэндла Холмса (1809–1894) «Раковина моллюска», содержащего аллегорическое сопоставление роста моллюска в спиралеобразной раковине с развитием души человека.

8

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись» — цитата из стихотворения английского поэта Джозефа Редьярда Киплинга (1865–1936) «Баллада о Западе и Востоке».

9

Star — звезда (англ.).

10

Бронте, Шарлотта (1816–1855), Остин, Джейн (1775–1817) — выдающиеся английские писательницы.

11

См. «Эмили из Молодого Месяца. Восхождение», гл. 20–21.

12

«Дева льдов» — сказка датского писателя Г. X. Андерсена (1805–1875).

13

См. Библия, Евангелие от Матфея, гл. 13, стихи 3–8; Евангелие от Марка, гл. 4, стихи 14–20, Евангелие от Луки, гл. 8, стихи 5–8.

14

Библия, Притчи, гл. 27, стих 6.

15

См. Библия, Откровение св. Иоанна, гл. 22, стих 5.

16

Патмосский провидец — св. Иоанн. Откровение было написано им на греческом острове Патмос, куда он был сослан императором Домицианом.

17

См. Библия, Екклесиаст, гл. 11, стих 7.

18

Намек на басню древнегреческого баснописца Эзопа «Бесхвостая лисица». Попавшая в капкан лисица, чтобы спастись, отгрызла себе хвост, а затем, когда другие звери стали насмехаться над ней, призвала других лисиц тоже отгрызть себе хвосты, так как они слишком тяжелые и мешают им.

19

Принц Уэльский (будущий король Эдуард VII, сын королевы Виктории) посетил Шарлоттаун во время своего путешествия по западным провинциям Канады в августе 1860 г.

20

«Что Бог соединил, человек да не разделит» — слова, произносимые священником во время обряда венчания.

21

Эльзасские горы (Вогезы) — горы на северо-востоке Франции.

22

Измененная цитата из комедии Шекспира «Зимняя сказка» (акт 4, сцена 4), где красота и аромат фиалок сравниваются с глазами Юноны (древнеримская богиня, покровительница браков) и дыханием Венеры (древнеримская богиня красоты и любви).

23

Филе — расположенный на реке Нил остров, на котором находится несколько древнеегипетских храмов.

24

Древнейшая столица Египта, расположенная на западном берегу Нила.

25

Чиппендейл — стиль английской мебели середины 18 в., созданный художником Томасом Чиппендейлом (1718–1779).

26

«Старый режим» — режим неограниченной монархии, существовавший во Франции в 17–18 вв., до Великой французской революции.

27

Шираз — город на юге Ирана.

28

Драконы с пятью когтями — символ императорской власти в Китае в период правления династии Цин (1644–1912).

29

Боксерское восстание — народное восстание в Китае (1898–1902) против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь страны.

30

См. «Эмили из Молодого Месяца. Восхождение». Знаменитый портрет флорентийской красавицы, написанный в 1488 г. выдающимся художником эпохи Возрождения (или, по-итальянски, кватроченто) Доменико Гирландайо (1449–1494). Хранится в мадридском музее Тиссен-Борнемисса.

31

Мона Лиза — картина выдающегося итальянского живописца Леонардо да Винчи (1452–1519), хранящаяся в Лувре (Париж, Франция).

32

Портрет Элизабет Бас (1571–1649), вдовы голландского адмирала, был написан в 1640 г. голландским художником Фердинандом Болом (1616–1680), но долгое время авторство приписывалось другому выдающемуся голландцу — Рембрандту (1606–1669).

33

Выражение «улыбаться, как чеширский кот» означает «ухмыляться, улыбаться во весь рот»; приобрело особую популярность благодаря повести английского писателя Льюиса Кэрролла (1832–1898) «Алиса в Стране Чудес».

34

«Подобно юному оленю иль косуле, лети по пряно пахнущим холмам» — цитата из церковного гимна, написанного английским поэтом и теологом Исааком Уоттсом (1674–1748).

35

Понсе де Леон, Хуан (1460–1521) — испанский конкистадор, открыл Флориду во время поисков «источника вечной молодости», о существовании которого ему сообщили индейцы.

36

Кастальский ключ — источник на горе Парнас в Центральной Греции, в древности почитался как священный ключ бога Аполлона, покровителя искусств, дарующий вдохновение музыкантам и поэтам.

37

Робертс, Чарльз (1860–1943) — канадский поэт.

38

Цитата из драмы «Сарданапал» английского поэта Джорджа Байрона (1788–1824).

39

См. Библия, Книга Бытия, гл. 3, стихи 17–19. Изгоняя первых людей, Адама и Еву, из рая, за то, что они ослушались и вкусили плоды «древа познания добра и зла», Бог осудил их на тяжкий труд: «В поте лица твоего будешь есть хлеб».

40

Цитата из поэмы «Аврора Ли» английской поэтессы Элизабет Браунинг (1806–1861). Героиня поэмы — девушка, зарабатывающая на жизнь литературным трудом.

41

Менелл, Элис (1847–1922) — английская писательница, поэтесса, редактор и критик.

42

«Рубаи» — сборник стихов знаменитого персидского поэта Омара Хайяма (1048–1131).

43

Генрих IV Бурбон (1553–1610) — король Франции с 1589 по 1610 г.

44

Борджиа — знатное семейство испанского происхождения, игравшее значительную роль в политической и церковной жизни Италии в конце 15 и начале 16 в. Неоднократно прибегали к использованию различных ядов для уничтожения своих политических соперников. Молва утверждала, что Лукреция, принадлежавшая к этому семейству, носила полые кольца, из которых незаметно подсыпала яд в пищу и питье тем, кто пировал с ней за одним столом. Однако нет точных исторических свидетельств того, что она была соучастницей преступлений своих родственников.

45

Вильгельм Телль — герой швейцарских легенд и исторических хроник 15 в., искусный лучник, борец за независимость Швейцарии от Австрии и Священной Римской империи. Многие исследователи оспаривают существование Вильгельма Телля как исторического лица.

46

Цитата из стихотворения Р. Бернса «Дженни».

47

Пиктал, Марджори (1883–1922) — канадская писательница и поэтесса.

48

Магилл — один из старейших университетов Канады, основан в 1826 г., находится в Монреале.

49

«Рынок гоблинов» — поэма английской поэтессы Кристины Розетти (1830–1894).

50

Строка из поэмы «Кристабел» английского поэта Сэмюэла Тейлора Колриджа (1772–1834).

51

В 1910–1930 гг. в пресвитерианской церкви США и Канады шли ожесточенные дебаты между «фундаменталистами», придерживавшимися консервативных позиций, и «модернистами», требовавшими обновления религиозных доктрин в соответствии с новыми научными знаниями.

52

Даная — в древнегреческой мифологии дочь Аргосского царя, посаженная отцом в подземелье. Верховный бог Зевс пленился красотой узницы и проник к ней в виде золотого дождя.

53

Одна из самых престижных художественных выставок; существует с 1667 г.

54

Оливер Твист — главный герой романа Ч. Диккенса «Приключения Оливера Твиста». Его назвали «ненасытным», так как он, находясь в работном доме, где детей почти не кормили, осмелился попросить вторую порцию каши.

55

Цитата из стихотворения «Послание к доктору Арбатнотту» английского поэта Александра Попа (1688–1744). Ту же мысль высказал задолго до Попа древнеримский философ Фаворин (80–150): снисходительная похвала приносит больше вреда, чем оскорбительная брань и хула.

56

Цитата из стихотворения «Песнь перед отплытием» канадского поэта Блисса Кармана (1861–1929).

57

Город Осуществления Надежд — Небесный Город, к которому отправляется Христиан, герой поэмы «Путешествие пилигрима», написанной в 1678 г. английским религиозным проповедником Джоном Беньяном (1628–1688).

58

См. Библия, Евангелие от Иоанна, гл. 1, стих 46.

59

Цитата из поэмы «Дева озера» британского поэта и романиста Вальтера Скотта (1771–1823).

60

Первая строка стихотворения «Смерть старого года» английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

61

См. Библия, Бытие, гл. 49, стих 26.

62

Цитата из стихотворения «Рассвет» канадского поэта Фредерика Джорджа Скотта (1861–1944).

63

Кремона — город на севере Италии, славу которому принесли в 17–18 веках скрипичных дел мастера Амати, Страдивари, Гварнери.

64

Цитата из поэмы «Предчувствие бессмертия» английского поэта Уильяма Вордсворта (1770–1850).

65

Цитата из оды «Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай» У. Вордсворта.

66

Библия, Евангелие от Матфея, гл. 6, стих 22. В традиционном варианте перевода Библии на английский язык употреблено выражение «будет одно», в отличие от русского перевода — «будет чисто».

67

Цитата из стихотворения «К Мильтону» У. Вордсворта.

68

Намек на размещенный в 1895 г. в английском юмористическом журнале «Панч» анекдот о приходском священнике, получившем от епископа тухлое яйцо и утверждавшем, что яйцо «местами» было наисвежайшим.

69

Цитата из стихотворения «Думы о родине» («Весна в Англии») английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889).

70

Сублимация — термин психологии; защитный механизм психики, позволяющий снять внутреннее напряжение, перенаправив сильные нервные импульсы на творческие цели. Впервые был описан знаменитым австрийским психологом Зигмундом Фрейдом (1856–1939).

71

Традиционализм — приверженность традициям.

72

Транссубстанциация — пресуществление, церковный догмат о превращении хлеба и вина в тело и кровь Христову.

73

Гностицизм — религиозно-философское учение, возникшее в раннехристианский период и соединяющее христианские догматы с представлениями восточных религий.

74

Валламброза — расположенное в лесах вблизи итальянского города Флоренция бенедиктинское аббатство.

75

Цитата из поэмы «Потерянный рай» английского поэта Джона Мильтона (1608–1674), посещавшего аббатство Валламброза.

76

В «Потерянном рае» это сравнение относится к бойцам, павшим в битве.

77

Гаргулья — чудовище, согласно легенде обитавшее во Франции, в реке Сене. Скульптурами в виде этих чудовищ украшали храмы, построенные в готическом стиле.

78

В первой половине 20 в. вошло в моду смешение спортивного и повседневного стиля одежды.

79

«История африканской фермы» (1883) — роман южноафриканской писательницы Олив Шрайнер (1855–1920).

80

Комплекс, в психологии — совокупность бессознательных представлений и побуждений, влияющая на поведение человека.

81

Заключительная строка стихотворения «Леди» английского поэта Джозефа Редьярда Киплинга (1865–1936).

82

Антарес — букв, «против Ареса (Марса)». В Средние века астрологи считали эту звезду одним из падших ангелов.

83

Беллатрикс — «воительница, амазонка» (лат.).

84

См. Библия, Евангелие от Матфея, гл. 22, стих 30.

85

«Гибель и разрушение» — название, которое в насмешку дали члены Либеральной партии Канады предвыборным речам консервативного политика Ричарда Бедфорда Беннета (1870–1947), резко критиковавшего экономическую политику либералов. Позднее, в 1930–1935 гг., в самый разгар Великой Депрессии, Беннет возглавил консервативное правительство Канады.

86

Намек на английскую пословицу: «Люди, которые живут в стеклянных домах, не должны бросаться камнями», т. е. «Не осуждай других, если сам не безгрешен».

87

Марк Твен (1835–1910) — американский писатель-юморист. «Слухи о моей смерти сильно преувеличены», — сказал он, услышав о том, что в одной из газет был опубликован его некролог.

88

Клондайк — район канадской территории Юкон, где в 1896–1897 гг. было открыто крупное месторождение золота и куда устремились тысячи неорганизованных золотоискателей.

89

Берта Клей — псевдоним английской писательницы Шарлотты Брейм (1836–1884), автора множества слезливо-сентиментальных романов, пользовавшихся большой популярностью у представителей «низших сословий».

Content

Люси Мод Монтгомери
Эмили из Молодого месяца
Искания

Глава 1

I

II

III

Глава 2

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 3

I

II

III

Глава 4

I

II

III

IV

Глава 5

I

II

III

Глава 6

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 7

I

II

Глава 8

I

II

Глава 9

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава 10

I

II

III

IV

V

Глава 11

I

II

III

IV

Глава 12

I

II

III

IV

V

VI

Глава 13

I

II

III

IV

Глава 14

I

II

Глава 15

I

II

Глава 16

I

II

III

IV

Глава 17

I

II

III

Глава 18

I

II

III

IV

Глава 19

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Глава 20

I

II

Глава 21

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 22

I

II

Глава 23

I

II

Глава 24

I

II

III

IV

V

Глава 25

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Глава 26

I

II

III

IV

Глава 27

I

II

III

IV

Примечания