Елена Арсеньева

Танго под палящим солнцем. Ее звали Лиза (сборник)

Танго под палящим солнцем

Я вам не скажу за всю Одессу…

Из песни

…Никто не знал, откуда он взялся. Никто не знал, чья рука его смастерила и кто первым надел его. О, конечно, каждый, кто становился его владельцем, мог бы припомнить, откуда у него появилась эта странная вещица, но беда в том, что владельцы его не заживались на свете, а если и заживались, у них непременно находились гораздо более важные дела, чем затруднять свою память воспоминаниями о такой безделице…

* * *

«Кажется, всё, — подумала Алёна. — Хватит играть. Пора начинать. Ох, ужас… Ну, на счет раз!»

Она не без усилия открыла глаза, которые жмурила с таким старанием, что мокрые, соленые ресницы слиплись, и тотчас же встретила растерянный взгляд Ромки. Поэтому прежде, чем парень успел открыть рот и заорать, что спасать больше никого не надо, Алёна сквозь зубы прошептала:

— Молчи! Мне нужно оказаться на яхте. Как только они начнут со мной возиться, садись на свой байк и мотай отсюда! И сразу позвони Арнольду!

Она снова зажмурилась, и тут же раздался звук чего-то тяжело упавшего в воду. Она сейчас совсем не казалась ледяной, а, наоборот, обжигала напряженное от страха тело! И в это время голос, показавшийся знакомым, с насмешливой вальяжностью произнес откуда-то сверху, наверное, с борта яхты:

— Ну, давайте сюда вашу утопленницу. Хоть я и придерживаюсь принципа, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но на красивых женщин этот принцип не распространяется. Помогите-ка мне, молодой человек, загрузить ее в этот гамак. Давайте подведем снизу… вот так! Ишь ты, кто бы мог подумать, что мы будем использовать эту сугубо развлекательную принадлежность в качестве сетки для ловли русалок!

Раздался женский смешок, тоже показавшийся Алёне знакомым, а потом она почувствовала прикосновение каких-то грубых веревок к телу, и тот же вальяжный голос скомандовал:

— Подсекай! И вира помалу!

Алёну потянуло наверх, веревки врезались в тело, она вдруг ощутила, что повисла над водой и поднимается все выше и выше, потом качнулась в сторону, начала опускаться — и не выдержала: открыла глаза, чтобы увидеть сияющее под солнцем, самое синее в мире Черное море вокруг, пляж Лонжерон — уже очень далеко, палубу яхты — очень близко, а еще — себя, скомканную и мотающуюся в какой-то большой мокрой сетке, подобно скумбрии, которую небрежная хозяйка тащит с Привоза и помахивает ею на ходу. И вдруг раздался внезапный рев аквабайка и изумленный крик:

— Куда же ты, парень? Куда помчался? А что нам делать с этой русалкой?

А потом она услышала голос, который уже не был вальяжным — в нем звучало опасное напряжение:

— Стоп машина! А теперь я хочу понять, что все это значит. Русалка она или подсадная ри-и-иба…

Алёна почувствовала, что сетка, которая уже начала было опускаться, зависла между небом и землей, вернее, между небом и палубой. Она снова вспомнила о скумбрии, которую хозяйка тащит с Привоза, небрежно раскачивая сетку. Ри-и-иба…

Тут у Алёны свело челюсти от приступа тошноты, нестерпимо, до бешеного звона в ушах, закружилась голова, а в следующее мгновение она лишилась сознания — на сей раз отнюдь не притворно.

* * *

— Кто его наслало на нашу голову, этого шмока? — с отвращением спросил плотный, коротконогий человек с узкими глазами, сидящий на стуле с розовым шелковым сиденьем и неудобной гнутой спинкой. — Скажи, Шмулик, откуда взялась эта белопогонная саранча на наши тучные одесские нивы?

— А я знаю? — развел руками высокий, тощий Шмулик Цимбал, сын башмачника Цимбала с Малой Арнаутской улицы. — Говорят, с самого адмирала Колчака. А может, с Деникина.

— Да мне что Колчак, что Деникин — оба два поца, порядок у себя в стране не могут навести да еще в чужое государство лезут, где есть свой король! — рявкнул его собеседник. — И они мне шлют еще этот чирей по имени Лёдя Гришин-Алмазов?! И шё я должен за это делать? Сидеть тихо и ждать, пока он ко мне придет и выпалит в лоб? Ну, вам говорит Миша Япончик, король Молдаванки: этого не будет! Таки нет!

Шмулик только кивнул и промолчал, потому что молчание, а это всем известно, и даже не только в Одессе, — знак согласия. И этот знак лучше подавать почаще, когда ты стоишь перед Мишей Япончиком, королем Молдаванки, а значит, всей Одессы-мамы, и он изливает тебе свою больную душу.

Миша фыркнул сердито, поудобнее устроил на шелковом сиденье свой величественный зад и щелкнул пальцами:

— Картинку нашел? Покажь.

Шмулик сунул пальцы в пришитый под жилеткой глубокий карман и вынул оттуда три открытки, которые по приказу Миши купил нынче в писчебумажной лавочке. Много чего исчезло из тех лавочек, да и не только из них. Даже из магазина «Образование», где раньше было все и даже больше! Теперь днем с огнем там нельзя, к примеру, найти разноцветную, гофрированную, коленкоровую бумагу, из которой тетя Песя, мамаша Шмулика, делала необычайно красивые бумажные розочки и хризантемочки для гойских могильных веночков. Исчезла она, исчезли перышки «коссодо», «рондо», «номер восемьдесят шесть», «Пушкин» и все прочие, и чернила исчезли, как будто после революции добрые люди должны были писать пальцем. Исчезли лакированные скрипучие пеналы, исчезли карандаши и ластики, исчезла дорогая александрийская бумага, исчезли промокашки и тетрадки! А открытки с изображением темноволосой и темноглазой женщины остались. Но нет, они не стояли, покрываясь пылью! Их покупали, да еще как! Можно было подумать, это были не картинки, а последний чирус [1] в Черном море! Шмулик еле успел схватить эти три картинки. Они ему не сильно понравились, но других уже не было. Приказчица клялась, что «завтра привезут еще», но, во-первых, Миша велел — сегодня, а во-вторых, кто может сказать, наступит ли оно когда-нибудь вообще, это «завтра», при таком клятом «сегодня», какое мы все имеем с того главного большевистского адиёта, вечно бы его папаша чистил на том свете ватерклозеты для покойного государя-императора с семейством!

Так рассудил Шмулик Цимбал — и купил те открытки, что были.

— Кака прэлесть… — с отвращением пробормотал Миша, принимаясь их разглядывать. Но постепенно губы его растянулись в улыбке: — Тощая, четверть курицы, а на мордочку — ингеле! [2] Скажешь, нет?

На первой открытке женщина была в котиковой шубке и большой темной бархатной шляпе. И взгляд ее темных, тоже бархатных глаз ласкал и томил душу.

На второй открытке она была в костюме цыганки. Глаза — безумные, мятежные…

На третьей она танцевала, обнимаясь с мужчиной во фраке так, что сразу можно было понять: этот танец добром для ее супруга, который сидит себе где-то дома и кушает свою малосольную овечью брынзу, не кончится.

Миша покачал головой, а потом вдруг — ну, видать, сильно его пробрало! — запел:

Под небом знойной Аргентины,

Где женщины опасней тины,

Под звуки нежной мандолины

Танцуют там тангó…

Там знают огненные страсти,

Там все покорны этой власти,

Там часто по дороге к счастью

Любовь и смерть идут!

Это была песенка из модной фильмы «Последнее танго», и пела ее той зимой вся Одесса.

Миша пел и мрачно смотрел в окно подвальной комнатенки, сквозь которое был виден только маленький краешек этого мира: обрезок тротуара с выщербленными камнями и — редко-редко! — чья-нибудь нога, шагающая мимо. Окошко было такое малехонькое, что вторая нога прохожего мелькнуть просто не успевала, а оттого казалось, будто все одесситы вдруг обзавелись дурной привычкой ходить на одной ноге.

Виноват в том, что Миша Япончик сидел в подвале и смотрел на одноногих одесситов, был не кто иной, как чирей и белопогонная саранча Гришин-Алмазов, диктатор Одессы. И ему предстояло за это ответить…

В далекой южной Аргентине,

Где небо южное так сине,

Где женщины, как на картине, —

Там Джо влюбился в Кло…

Чуть зажигался свет вечерний,

Она плясала с ним в таверне

Для пьяной и разгульной черни

Манящее тангó!

— Слушай здесь, Джо, то есть Кло, то есть — тьфу! Шмулик, — сказал Миша, переставая петь. — Смаклеруй мне это дело, и ты не будешь знать беды и нужды никогда в жизни.

Шмулик тяжко вздохнул. Что здесь можно было сказать, кроме ничего?!

— Миша, ты знаешь, шё я готов сделать твое дело так же охотно, как матрос с «Синопа», который месяц жрал одну только тухлую солонину, готов пойти покушать орехового мороженого в заведении Кочубея в Городском саду, — сказал печально Шмулик. — И все-таки, Миша, прости меня за эти слова, ты уверен, что хочешь прищемить мошонку Лёде Гришину-Алмазову? Шё тебе этих мучений?! Сделай ему лох ин коп, дырку в голове, и пускай спит себе спокойно. А то ведь он как пить дать найдет, кто ему насажал этих вошей. Ты хочешь, чтобы потом он снова прошелся турецким маршем по нашей Молдаванке, похлеще, чем в прошлый раз? Ты этого хочешь?

— Я хочу этого так же, как молодая жена хочет прыщей на спине в свою первую брачную ночь, — сказал Япончик. — Но душа Гришина-Алмазова черней, чем пиковая масть. Прищемим мы ему стыдное место или нет, он все равно не отстанет от нашей Молдаванки, пока не насосется крови, будто трефная [3] свинья. А сделать ему лох ин коп не так просто, как хочется. Но мне надоело сидеть в этом подвале и смотреть Божий мир с овчинку. Мы не будем с ним панькаться, не дадим ему все время ходить с козырей. Хоть раз, да сорвем банк! Мы бросим ему нашего шута [4]. И ему придется зажать очко, таки да. А шутом будешь ты, Шмулик.

Миша поднялся со стула и вперил в Шмулика свои узкие глаза, за которые его и прозвали Япончиком. Шмулику почудилось, что в него вонзилось два узких ножичка: один в правое подреберье, другой — в левое.

— Шмулик, иди! Миша говорит мало, и он уже все сказал. Вопросов быть не надо!

— Я иду, — обреченно сказал Шмулик. — Я иду, Миша, но помяни мое слово — ты ошибаешься.

— Ошибаются все, даже бог, что бы там ни говорил ребе, — безмятежно ответил Миша, двумя толстыми пальцами (на каждом сидело по два бриллиантовых перстня, рассыпающих снопы искр) берясь за борт своего пиджака. Шмулик знал, что под мышкой Миша Япончик, король Молдаванки, носит «Велодог». Револьвер был маленький, чтобы не портить покроя оранжевого пиджака в обтяжку, однако из него Миша стрелял так же ловко и стремительно, как авиатор Уточкин делал вираж над Лонжероном на своем лупоглазом, курносом самолетике, похожем на стрекозу.

Поэтому Шмулик вышел как мог быстро. При этом он успел прихватить из прихожей огромный, шуршащий, окутанный шелковой бумагой сверток. От свертка пахло нежно-нежно, сладко-сладко, однако Шмулик старательно воротил от него свой горбатый нос.

Прикрывая дверь, он услышал, как скрипнул стул с розовым сиденьем и гнутой спинкой под грузным телом короля Молдаванки, а потом раздался безмятежный, фальшивый голос:

Но вот однажды с крошечной эстрады

Ее в Париж увез английский сэр…

В ночных шикарных ресторанах,

На низких бархатных диванах,

С шампанским в узеньких бокалах

Проводит ночи Кло.

Поют о страсти нежно скрипки,

И Кло, сгибая стан свой гибкий,

И рассыпая всем улыбки,

Танцует вновь тангó…

И Шмулик понял, что Миша опять смотрит на открытки.

* * *

Вся эта совершенно безумная, практически бешеная история началась в четверг вечером, когда Алёна Дмитриева прибыла в Одессу. Самолет из Москвы прилетал в двадцать три часа по местному времени, а пока пассажиры вышли из самолета и миновали пограничный контроль, время приблизилось к полуночи.

Пряча под обложку паспорта хиленький листочек газетной бумаги под гордым названием «Імміграціiна карта», Алёна чуть ли не последней вышла в пустой и маленький зал ожидания Одесского аэропорта, и тут же он наполнился невесть откуда взявшимися людьми, преимущественно мужчинами, и все они бежали к Алёне с одинаково жадным выражением на разнообразных лицах. Это было похоже на сон невостребованной эротоманки… однако наша героиня была весьма разборчивой особой, поэтому ничуть не обрадовалась, а, напротив, насторожилась и приняла самый равнодушный вид. Толпа мужчин чуть сбилась с ноги (вернее, с ног), и они вновь рассредоточились по углам аэропорта, слившись с окружающей обстановкой: стойкой маленького бара, будочками билетных касс, стендом продавщицы газет, вертушкой упаковщика багажа, банкоматом и прочими реалиями зала ожидания.

Но один мужчина перед ней остался-таки. Он был низенький, кругленький и лысеющий, однако держал себя так, словно был могучим и сильным мужем. Первым делом он попытался вырвать ручку чемодана-тележки из рук нашей героини, а когда ему это не удалось (все-таки в Алёне Дмитриевой было 172 сантиметра роста и 65 кэгэ живого веса, поди-ка отними что-нибудь у столь фактурной женщины, да еще писательницы-детективщицы!), попытался обольстительно улыбнуться и вопросил:

— Машинку, мадам? Эх, прокачу?

Итак, племя неизвестных мимикрийцев оказалось всего лишь племенем одесских водил-шабашников.

Что такое вокзальные и аэропортовские водилы, Алёна очень хорошо знала — как и то, что поблизости непременно будут кучковаться чайники с более милосердной таксой.

Она сделала непроницаемую физиономию и буркнула:

— Спасибо, меня встречают.

Однако ее ожидало разочарование. На площади стояли, конечно, автомобили, но все водительские места пустовали, из чего можно было заключить, что их хозяева ловят фортуну в зале ожидания. Лишь около одной машины — светло-серого «Мерседеса» со светящимся трафаретом «Taxi» на крыше — стоял, сложив руки на груди, высокий мужчина в такой пронзительно-белой рубашке, что она словно бы освещала в густой тьме южной ночи его смуглое худое лицо с четкими чертами (в которых было, как показалось Алёне, нечто ассирийское), обрамленное длинными, чуть вьющимися, черными, слегка тронутыми сединой волосами. В его молчаливой несуетливости было что-то очень внушительное и надежное.

Алёна направилась было к нему, однако первый претендент на ее кошелек, оказывается, никуда не делся, не отступил разочарованно, не признал свое поражение, а следил за каждым ее шагом, и теперь кинулся следом, почему-то расставив руки, словно наша героиня была беглой курицей, а он — хозяйкой, решившей во что бы то ни стало загнать строптивицу в курятник.

Алёна взглянула поверх его головы на молчаливого «ассирийца», но тот невозмутимо смотрел в сторону.

— Такси! — крикнула она.

Он чуть качнул головой и мягким, по-южному протяжным голосом, но довольно отстраненно проговорил:

— Такси заказано.

Алёна вздохнула и отвернулась от него.

— Сколько до гостиницы «Дерибас»? — обреченно спросила она своего «опекуна».

— Двести пятьдесят гривен, — ляпнул он не задумываясь, ловя глазами ее глаза.

От такси послышался странный звук, как если бы «ассириец» подавился. Впрочем, Алёна и без посторонней помощи понимала, что ее попросту хотят ограбить.

— Надеюсь, хотя бы некоторые детали вашей машины позолочены? — высокомерно спросила она.

— Шё? — растерялся «опекун». — А вам оно надо?

— За такие деньги на не позолоченной машине не поеду, — категорично сказала Алёна.

«Ассириец» подавился вторично.

— А за сколько поедете? — с надеждой спросил «опекун».

Вот когда Алёна жестоко изругала себя за то, что не заказала такси по телефону, когда бронировала номер в «Дерибасе»! Или хотя бы не спросила, сколько стоит проезд от аэропорта! Придется отвечать наобум Лазаря.

— За двести, а? — жалобно проныл «опекун».

— За сто пятьдесят! — решительно ответила Алёна.

«Ассириец» опять сделал что-то странное своим горлом.

Много она готова заплатить? Или, наоборот, мало?

— Эх, — разочарованно сказал «опекун». — Ладно, поехали… только для вас соглашусь. Эксклюзивно!

Собственно, в голосе его сквозь разочарование пробивались-таки ликующие нотки, из чего Алёна сделала вывод, что ее эксклюзивно обдурили. Да ладно, выбора-то нет.

— Поехали, — покорно вздохнула она.

«Опекун» немедленно вцепился в ее чемодан, и больше Алёна не сопротивлялась.

«Не позолоченной машиной» оказался очень симпатичный желтенький «Ситроен». Погрузились, поехали.

— Вы не на кинофестиваль приехали? — заискивающим тоном спросил водила. — На какую-то артистку похожи…

Наверное, он все же чувствовал некую неловкость и пытался такой нехитрой лестью смягчить пассажирку.

— А что, тут будет фестиваль? — оживилась Алёна. — А когда?

— В конце июля.

— Это через месяц, что ли?! — расхохоталась Алёна. — Сейчас еще даже не конец июНя!!! И что бы мне делать целый месяц?!

— Да мало ли шё? — философски рассудил водитель. — В Одессе всегда есть шё делать!

Алёна поглядывала по сторонам, хотя пока смотреть было особенно не на что. Извилистая дорога, по темным обочинам какие-то, с позволения сказать, сараи с традиционными вывесками «Автомастерская», «Автомойка», «Автосервис», «Авторемонт»… Как-то все очень обыкновенно. А где ж местный колорит? Мы в иностранном государстве или шё?!

Алёна с удовольствием вспомнила, сколько чистой лингвистической радости доставило ей сидение в самолетном кресле. Там были такие очаровательные объявления… «Застебнути ремни безпеки», «Рятувальный жилет пiд вашим сидiнням», «Инструкцiя з безпеки»… Ну о-очень, о-чень задушевно!

Местный колорит по-прежнему не спешил себя проявлять, но вот как-то вдруг, помотавшись по плохо освещенным улицам, «Ситроен» остановился на перекрестке, и на указателе мелькнули волшебные названия: «Гаванная» и «Дерибасовская». Алёна восторженно вздохнула: да ведь это и в самом деле Одесса!

— Вон ваша гостиница, — показал водитель. — Ближе подъехать не могу: Дерибасовская — пешеходная улица. Но, если угодно, чемоданчик ваш до крылечка донесу.

— Спасибо, давайте, — согласилась Алёна, расплачиваясь купленными еще в Москве гривнами.

Она выбралась из машины и замерла, оглушенная. Было такое ощущение, что на нее обрушилась лавина ароматного шума — или шумного аромата, кому как больше нравится. Одуряюще пахло чем-то цветочно-сладким, южным, жарким. И в то же время раздавался жуткий, оглушительный грохот.

— Что это пахнет? — крикнула Алёна, хватая за рукав водителя, который уже вытащил из багажника ее чемоданчик и напористо поволок его через дорогу. Колесики бойко подскакивали на мостовой, но ни звука не доносилось до Алёны. Поскольку водитель не обернулся, можно было догадаться, что вопроса он не слышал. Значит, не услышит и второго: «Что это за шум?!»

Ей хотелось остановиться и поглядеть на Дерибасовскую, ей хотелось осмыслить сам этот факт: она стоит посреди Дерибасовской! — но разрывающий мозг, нервы и уши шум не давал сосредоточиться.

И тут же Алёна поняла, откуда этот шум исходит. Напротив гостиничного крыльца находилась стройплощадка. Там ремонтировали и обновляли какой-то старинный дом, и работа воистину кипела, несмотря на то, что было уже около часу ночи.

Тем временем водитель рысью добежал до двери, около которой висела скромненькая, но весьма интеллигентная золотая с черным табличка, извещавшая, что для входа в отель «Дерибас» нужно нажать на кнопку автоматического открывания двери или воспользоваться «ключом постояльца». Пока Алёна читала табличку, водитель прислонил к двери ее чемодан и, беззвучно пошевелив губами, — видимо, попрощавшись, — зажал уши и бросился к своей машине во всю прыть.

Алёна поспешно нажала на кнопку. Дверь открылась, она проворно проскочила в коридор — и сначала вздохнула с облегчением, потому что шум сразу стал тише, но тотчас с ужасом покачала головой, потому что прочла очередную интеллигентную табличку: «Отель «Дерибас», 3-й этаж» .

Эх, зря она водилу отпустила! Если уж не смог обеспечить ей позолоченную машину, должен был чемодан не до крылечка, а до номера дотащить!

Но после драки кулаками не машут. И Алёна поволокла наверх свой совсем даже не легкий чемодан, в котором, кроме всего прочего, необходимого для трехдневного пребывания красивой женщины в чужом, вдобавок — южном, курортном и жарком городе, лежало несколько пар танцевальных — точнее, танговских — туфель.

Боже мой… неужели вы еще не знаете, что Алёна Дмитриева страстно, самозабвенно увлекалась самым чувственным и в то же время самым интеллектуальным танцем на свете — аргентинским танго?! Ну, так это истинная правда. И в Одессу она приехала хоть и не на кино-, но все же на фестиваль — фестиваль аргентинского танго. Мастер-классы с аргентинскими преподавателями, милонги, то есть вечеринки, на которых танцуют только аргентинское танго… ах, как же любила Алёна весь этот праздничный, музыкальный, волнующий мир прекрасных движений лучшего в мире танца! А чтобы хорошо танцевать, нужны хорошие туфли. Желательно подходящие к каждому платью. А для каждой милонги — платье свое! Именно поэтому в чемодане Алёны, кроме всего прочего, лежали не только три нарядных платья, но и четыре пары туфель. Три для милонг, а одна для тренировок. А это какой-никакой, а все же вес…

Наконец она вскарабкалась на третий этаж. Прямо на площадке стоял маленький столик дежурной.

— Добрый вечер, вернее, ночь. Я бронировала номер. Елена Ярушкина меня зовут, — сказала Алёна.

— Добрый, — так уныло ответила дежурная, что Алёна насторожилась:

— А что такое? Какие-то проблемы? Номера нет, что ли?

— Номер-то есть, — вздохнула девушка. — Да там шумно.

— Шумно?! — встревожилась Алёна, вспоминая сущий ад, царивший снаружи. — Только не говорите мне, что мое окно выходит на эту ужасную стройку!

Дежурная кивнула:

— Не скажу. Но ведь вы сами увидите!

Она не без труда выбралась из-за столика (столик был маленький, а дежурная — больша-ая такая деваха с бейджиком «Татьяна Мазур» на необъятном бюсте), взяла ключ и проводила Алёну до двери с номером десять. Открыла ее…

— Спасибо, — сказала Алёна, пятясь. — Большое человеческое спасибо. Я лучше пойду в другую гостиницу или останусь жить прямо вот тут, на площадке. Около вашего столика. Здесь потише. А обстановка в номере — не для моих слабых нервов. Каждую ночь спать в таком ужасе… Да меня первым же утром в психушку надо будет увезти!

— Да не каждую ночь! — воскликнула дежурная. — Они в девять вечера уже уходят все. Но им сегодня по графику надо что-то срочно закончить, как раз на этой стороне здания. Они специально предупредили, что до трех ночи будет очень шумно. А вообще-то такого кошмара даже днем не бывает. Я сказала постояльцам, что работа до трех, так некоторые нарочно в ресторан пошли, чтобы пересидеть и заодно повеселиться. Может, и вы… А? — Она с намеком улыбнулась Алёне. — Осталось-то всего два часа! Там, внизу, отличный ресторан!

— Я стараюсь не наедаться на ночь, — высокомерно ответила наша героиня, и Татьяна со вздохом окинула взглядом ее стройную фигуру… но это был вздох не зависти, а сочувствия.

Алёне стало смешно, и она миролюбиво предложила:

— Давайте решим вопрос проще: вы меня поселите в другой номер, окна которого выходят на противоположную сторону. Вот и все.

Татьяна задумалась.

— Понимаете, все номера-то заняты, — сказала она виновато. — На той стороне жить желающих много… Те, кто у нас часто останавливаются, знают, что к чему…

— А я не знала, — мрачно констатировала Алёна. — Вот и попалась, как тот кур в тот ощип.

— Таки да… — кивнула Татьяна. — Вообще-то один свободный номер есть…

— Ну?! — оживилась Алёна. — Так в чем же дело?

— Дело в том, что женщина, которая забронировала этот номер, приедет в девять утра с вокзала. То есть номер был заказан с сегодняшнего вечера, но она вот буквально перед вашим приездом позвонила и предупредила, что задерживается.

— Слушайте, — сказала Алёна, — но ведь до девяти утра масса времени! Я успею выспаться и смыться.

— Ага, а мне там потом убирать… — проворчала Татьяна и бросила на Алёну выразительный взгляд.

Так… Понятненько!

— И во что вы оцениваете эту уборку? — спросила Алёна покорно.

— Ну, гривен в пятьдесят… — задумчиво сказала Татьяна.

Алёна кивнула. Сто пятьдесят рублей (а таков нынче курс хохлобаксов к рублю, один к трем) за то, чтобы перестелить постель, это круто, но ее они не разорят.

— Договорились.

— Тогда так, — заговорщически шепнула Татьяна, — вы вещички в своем номере оставьте, в десятом, двери закройте на ключик, переоденьтесь на ночь, а потом идите до пятнадцатого номера. Ну, сумочку свою с деньгами и документами прихватите, чтоб не думалось. Поспите спокойненько, а утречком, уж не позднее, чем в полвосьмого, я вас разбужу. Утром и оформите свое проживание. А то сейчас позднотища, глаза закрываются.

Алёна была с ней полностью согласна. Она получила ключ с номером десять на блямбе, потом переоделась в своем очень симпатичном, но дико шумном номере и, в ночнушке, халате и тапочках, с сумочкой через плечо, пронеслась в номер пятнадцать. Сюда, конечно, тоже долетал шум, но гораздо более мирного, даже как бы убаюкивающего свойства. Алёна поставила будильник на двадцать минут восьмого, упала в постель и, с блаженным стоном вытянув усталые ножки, закрыла глаза.

Морфей, который уже давно нетерпеливо переминался с ноги на ногу, немедленно бухнулся рядом и заключил нашу героиню в свои объятия…

Она уже почти спала, когда вспомнила, что надо отключить звук у телефона, чтобы какая-нибудь сила нечистая не вздумала прислать среди ночи эсэмэску кретинско-рекламного свойства. Потыкала в сенсорный экран своей «Нокии» пальцем, выбрала команду «Без звука» и наконец-то уснула крепко и сладко.

Но, к сожалению, спустя какое-то время Алёна проснулась от громкой, протяжной мелодии — сигнала о поступившем сообщении. Неужели все-таки не отключила звук?!

Алёна вскинулась, ненавидя саму себя за рассеянность, а сенсорные экраны — за нечувствительность, однако ее телефон лежал темен и нем. Опция «Без звука» была задействована.

Приснилось, что ли?

Алёна снова откинулась на подушку и только закрыла глаза, как вдруг сигнал раздался снова.

Алёна включила бра у изголовья и выдвинула верхний ящичек тумбочки, но там, кроме «Пам’ятки для пожильца», не оказалось ничего. А во втором ящичке обнаружился источник беспокойства: «Нокиа», такая же, как у Алёны, только в обычном черном, а не в белом с красными драконами, корпусе. Наша героиня, видите ли, была по году Драконом, да и вообще не любила ничего черного, хоть это и культовый танговский цвет.

Алёна машинально нащупала кнопку блокиратора, машинально сдвинула ее, прочла надпись на дисплее: «Вам 2 новых сообщения» — и так же машинально открыла их.

Первое сообщение гласило: «Летящее сердце» . При нем имелся смайлик-улыбочка:

Второе: «Извини, если разбудил» .

— А вот возьму и не извиню, — проворчала Алёна, размышляя, что здесь делает этот телефон.

Его, конечно, кто-то оставил. Вряд ли прежний постоялец — непременно сообщил бы в гостиницу и потребовал свое имущество назад. Скорей всего, это телефон горничной, которая здесь убирала. Случайно сунула телефон в ящик — да и забыла. Надо утром сказать об этом дежурной. Хотя нет… лучше не говорить, ведь тогда она увидит, что сообщения открыты и прочитаны. И у нее будут все основания посчитать Алёну бесцеремонной особой, которая сует нос в чужие дела.

Она машинально поглядела на номер: +380 и сколько-то там, и еще две пятерки… судя по первым цифрам, сообщение отправлено из Одессы, и подумала, что этот бесцеремонный посылатель вполне может написать что-то еще, а потому отключила звук и в этой «Нокии». Ничего, утром включит, когда проснется. И Алёна снова улеглась, и закрыла глаза, и уснула, ох, счастье…

Она спала очень крепко и еле заставила себя проснуться от размеренного дриньканья будильника и вскочить, и, схватив сумку, накинув халат, перебежать по пустому, сонному коридору в десятый номер, где уже было тихо, невероятно, восхитительно, блаженно тихо, и бухнуться в постель (теперь уже законную свою!), чтобы снова уснуть, уснуть, уснуть…

* * *

— Добрая госпожа… добрая госпожа, спаси мою дочь, а я спасу тебя!

Мария Васильевна изумленно оглянулась: откуда доносится этот странный, гортанный голос? Показалось, что заговорила куча мусора, на которую чуть не наехала ее карета. Да это женщина в лохмотьях, ужасная, грязная нищенка!

— Пошла прочь, пошла! — зашумел лакей, пытаясь пнуть говорящую охапку лохмотьев.

— Спаси ее… и я спасу тебя! — снова выкрикнула нищенка.

— От чего же ты хочешь меня спасти? — спросила Мария Васильевна, и лакей оторопел, с изумлением на нее уставился, да и она сама ушам не поверила, услышав свой голос.

Да мыслимо ли это?! До кого она снизошла — она, Мария Васильевна Столыпина, урожденная Трубецкая, одна из первых красавиц Петербурга, бывшая фаворитка наследника-цесаревича Александра Николаевича?! [5]

— Ты несчастлива в любви, — прохрипела нищенка. — Ты теряла то, что находила, а сейчас не можешь обрести то, о чем мечтаешь. Я дам тебе заветный талисман… и происки старухи будут напрасны, ее сын поведет тебя под венец! И ты вернешь себе того, кто давно был тобою потерян!

— Госпожа, ваша милость, да вы только велите… — пробормотал потрясенный лакей. — Эта грязная тварь совсем забылась…

— Погоди, — остановила его Мария Васильевна. — Ты говоришь — происки старухи будут напрасны?..

Из лохмотьев послышался стон, потом шепот — уже чуть слышный:

— Возьми перстень, который висит на шее моей дочери… но если не спасешь моего ребенка, он потеряет силу…

Она пробормотала еще несколько слов на непонятном языке — и стихла.

— Ишь ты, — озадаченно сказал лакей, наклоняясь, — неужто померла гречанка?

— Откуда ты знаешь, что это гречанка? — обернулась Мария Васильевна.

— Слышал, как они в лампадной лавке промеж собой калякают, — пожал плечами малый. — В греческой. На таком же наречии.

Надо было уйти. Не обращать внимания на слова. Это был просто предсмертный бред! Но откуда нищенка знала про старуху и ее происки ? Откуда знала про ее сына ? И откуда знала, что денно и нощно Марию Столыпину, первую красавицу Петербурга, терзают мысли о том, кто был ею так давно потерян?

— Померла, так и есть, — лакей выпрямился и перекрестился. — А рядом с ней — младенчик в пеленках. Спит, да как крепко!

Мария Васильевна воровато оглянулась, но улица, на счастье, была пуста.

— Пусти меня, я погляжу, — шепнула она и, зажав нос платочком, стараясь не глядеть на потрясенную физиономию лакея, наклонилась над мертвой.

Женщина, чудилось, спала, однако сразу чувствовалось, что это покой смерти. Среди ее лохмотьев лежал сверток. Марья Васильевна брезгливо поворошила его одним пальцем. Тряпье развернулось, и она увидела крошечную спящую девочку. И против воли улыбнулась: ребеночек был на диво прелестен. Мигом вспомнилось, как хорош и чуден был ее новорожденный сын, которого она назвала Николаем в честь покойного государя-императора, коему была премногим в своей жизни обязана, и дурным, и благим, но звала она сына Булькой, веселя знакомых, которые не понимали причины такого выбора. Где им было знать, что хотя бы первой буквой этого прозвища она напоминала себе об истинном отце Бульки? Да, не от мужа, царство ему небесное, зачала сына Мария Васильевна, прожив в браке пять бесплодных лет. Она всегда знала, что создана лишь для одного мужчины на свете, для него, единственного… Его звали князем Александром Барятинским, и он был прославленным героем кавказских войн. Мари любила его всю жизнь, с тех пор, как ее, тринадцатилетнюю девочку, пятнадцатилетний князь Александр не то в шутку, не то дружески поцеловал на балконе… а он всю жизнь пытался скрыться от этой любви, брезгливо презирая ее за связь с наследником престола [6].

Мари казалось, что нужно удачно выйти замуж и забыть Барятинского, завертевшись в вихре семейных забот. Она думала, что брак сделает ее настолько значительней князя, что она сможет презрительно взирать на него с высоты своего положения, но слишком много сплетен ходило о красавице Мари Трубецкой, дурная слава вилась за ней по пятам, как запачканный шлейф платья, а потому пришлось смиренно принять то, что предложила судьба: не князя, не графа, а просто очень богатого отпрыска хорошего рода — Алексея Григорьевича Столыпина. Он влюбился в Марию Трубецкую во время одной мазурки, во время другой сделал предложение, во время кадрили получил улыбку, кивок, пожатие руки и ответ: «Я согласна!»

Ну что ж, это оказался взаимовыгодный брак, ведь Мари была близкой подругой Мэри, великой княжны Марии Николаевны, а потому Столыпин значительно поднялся по светской лестнице и сделался адъютантом герцога Максимилиана Лейхтенбергского, за которого вышла Мэри. Ну, а Мари получила возможность распоряжаться огромным состоянием Столыпина (весьма своевременно, поскольку даже дом Трубецких на Гагаринской набережной был в это время продан за долги!).

Прекрасная госпожа Столыпина изменяла мужу направо и налево, и никто не мог понять, почему она хладнокровно и как бы даже мстительно наставляет ему рога. Для нее-то все было ясно: потому что он — не Барятинский!

Наверняка сплетни доходили до Столыпина, однако он предпочитал ничего не знать, ничего не слышать и не видеть. Это был подарок судьбы, а не супруг!

Но Мари часто задумывалась: а что у нее есть, кроме этого «подарка судьбы»? У нее нет даже намека на счастье! И нет детей.

Сначала Мария Васильевна думала, что беда в ней, ведь она не беременела не только от Столыпина, но и ни от одного из своих любовников. Что характерно, она нарочно их подбирала среди самых красивых мужчин, чтобы ребенок, если он будет зачат во чреве ее, родился красавцем.

Напрасно.

«Вот если бы Барятинский…» — упорно думала она, хотя совершенно непонятно, конечно, откуда бралась эта слепая вера, и почему Барятинскому удалось бы засеять то поле, которое упорно оставалось неплодородным несмотря на усилия столь многих сеятелей.

Но Барятинского в Петербурге не было, и одни только слухи долетали о нем с Кавказа. И вдруг было получено известие о том, что он возвращается! Опять раненый, опять покрытый славой…

Мари думала о нем так много и так упорно, что даже не сразу поверила своим глазам, когда увидела в доме графа Льва Сайн-Витгенштейна, за которого вышла замуж сестра Барятинского, подруга детских лет Мари — Леонилла. Он склонился перед Мари, приглашая на вальс.

Что случилось с ним, почему его вдруг повлекло к Мари, которую прежде он считал только достойной презрения, Барятинский и сам не знал. Он совсем не желал быть предметом светских сплетен, а пришлось им стать!

Такое ощущение, все всё знали уже на другое утро после той ночи, когда Мари ему отдалась. Знали в подробностях, в деталях, во всех тонкостях.

В довершение всего Мари вскоре сообщила любовнику, что она беременна.

Нет, не обманули ее предчувствия: Барятинский и впрямь совершил чудо! Она была счастлива и теперь строила планы, как разведется с мужем… конечно, государь, который к ней всегда благоволил, конечно, государыня, которая всегда была к ней милостива, конечно, Великий князь Александр Николаевич, который, быть может (наверняка!) не забыл ее, конечно, они посодействуют… впереди брак с Барятинским…

Мари строила далеко идущие планы, совершенно не подозревая, что в жизненных планах Барятинского нет места ни для нее, ни для этого ребенка, который, как втихомолку думал он, мог быть прижит неизвестно от кого. Скажем, от родного мужа!

Барятинский немедленно вспомнил, что вообще-то он не совсем отставлен от воинской службы, а находится в отпуске для поправки здоровья. И доктора предписали ему посещение курортов в Европе. Он немедленно почувствовал, как рана его обострилась, — и уехал из Петербурга почти с неприличной поспешностью, словно речь шла о спасении жизни. В Польше до него дошел слух, что в Петербурге появилась еще одна молодая и красивая вдова: бывший полковник лейб-гвардии гусарского полка Алексей Григорьевич Столыпин умер в Саратове от холеры.

Барятинский понял, что за этим последует требование жениться на вдовушке, и решил отступить от Мари с наименьшим уроном и сохранив достоинство. Князь Воронцов, наместник Кавказа, очень кстати назначил его командующим кабардинскими войсками. Он решил окончательно переехать на Кавказ.

Там он получил известие, что Мария Васильевна Столыпина родила сына.

Барятинский только плечами пожал, убежденный, что он тут совершенно ни при чем.

И накануне Рождества при дворе явился Барятинский… совершенно новый, неузнаваемый Барятинский!

Загорелое, обветренное, огрубевшее лицо, вид бравого служаки, новая походка и стать — он ходил теперь немного сгорбившись, опираясь на палку, — все это уничтожало прежнее представление об изящном царедворце. Более того, он передал все свое состояние брату, князю Владимиру Ивановичу Барятинскому, и теперь из богатейшего человека превратился в обычного военного служаку на государственном жалованье, которому, конечно, не по карману было содержать столь блистательную особу, как Мари Столыпина, урожденная Трубецкая. В свете являться он совершенно перестал, и теперь сватам, а также несостоявшейся невесте оставалось только развести руками и затаить обиду.

Озлобленность, которая охватила Мари Столыпину, не поддавалась описанию.

Теперь она знала одно: ей нужно, необходимо снова выйти замуж… причем за человека, принадлежащего к лучшим фамилиям России, к тому же такого, от которого Барятинский находился бы в зависимости. Этим браком Мари должна была возвыситься над ним. И был на свете только один человек, который мог дать ей желаемое возвышение и утешение уязвленному самолюбию.

Звали этого человека князь Семен Михайлович Воронцов, и он был… он был сыном наместника Кавказа. То есть сыном прямого начальника строптивого Барятинского!

Но тут, конечно, возникли препятствия… да еще какие! Воистину неодолимые!

Но откуда могла знать обо всем этом умершая гречанка? Откуда она могла знать о старухе ?!

* * *

Вот уже несколько часов Алёна бродила по Одессе, сама толком не зная, куда идет, бесцельно переходя с улицы на улицу, упиваясь этим городом и его ароматом: кругом яростно, неуемно, навязчиво, сладостно и сладострастно цвели липы. Все фестивальные мастер-классы должны были начаться завтра, сегодня вечером предстояла только милонга, поэтому день у Алёны был свободен, и, оформив документы в гостинице, она решила использовать свободное время на полную катушку: обойти если не всю Одессу, то хотя бы центр ее. Дерибасовская, потом Ришельевская, она же — Потемкинская, лестница, и Приморский бульвар, и Екатерининская площадь, и Оперный театр (хотя бы вокруг походить!), Большая и Малая Арнаутские улицы, само собой, Привоз… И непременно заглянуть в Художественный музей! Как это можно: приехать в какой-то в город — и не побывать в Художественном музее?! Оставалось спросить себя, как все это успеть.

Но Одесса, чудилось, услужливо перемещалась мимо, охотно представляя желаемые достопримечательности. Стоило подумать об Оперном театре, как он тут же явился внизу Ришельевской улицы, а за ним открылся Приморский бульвар, и море блеснуло меж зарослей акаций и нелепым забором, который, невесть зачем, был выстроен вдоль всего берега, закрывая чудесный вид. Но когда Алёна дошла до знаменитой лестницы, море снова открылось, и она с восхищением ощутила то странное содрогание души, которое ощущают все сухопутные люди при виде моря вообще, а Черного — в особенности. Она прошлась по лестнице вверх и вниз и, неизвестно зачем, посчитала ступеньки, хотя где-то читала, что сначала их было двести, а потом семь засыпали при постройке набережной, так что теперь осталось сто девяносто три. И все же Алёна пересчитала ступеньки. Их получилось двести три. Наверное, у каждого своя Ришельевская лестница.

Тротуары чернели от шелковичных ягод, а одесские платаны, называемые также «бесстыдницами», раздевались особенно откровенно и то и дело с шумом и даже грохотом роняли обломки своей жесткой коры на тротуары, на головы прохожих и на автомобили, вызывая у их владельцев привычно-усталые и довольно философские восклицания. Алёна шла, куда-то сворачивая, по каким-то улицам поднимаясь, по каким-то — спускаясь, читая вывески, восхищаясь красотой названий (Военный спуск! Польский спуск! Лонжероновская улица! Греческая улица!), очень надолго зависла перед афишами Оперного театра (Опери та балету). Ей хотелось сходить на какой-нибудь спектакль, осталось только выбрать, будет это «Спляча красуня», «Лискунчик», «Князь Iгор» или «Бiлоснiжка та сiмь гномiв». Ну что ж… наверное, хохлы тоже валяются под какими-нибудь москальскими вывесками в судорогах смеха!

Наконец захотелось есть. Великолепное одесское мороженое не насыщало, а только вызывало желание съесть его как можно больше. Пора было направить стопы к Привозу. Алёна недолюбливала общепит, а потому решила купить домашней брынзы, помидоров, фруктов и поесть в гостинице. Она пошла по Пушкинской… здесь как-то особенно сильно свистели шины автомобилей по старой, изношенной мостовой. Можно представить, какой грохот стоял здесь в «ранешние времена», когда цокали копытами лошади и грохотали колесами извозчичьи пролетки! И где теперь те извозчики, те лошади и те пролетки? А мостовая — вот она.

Алёна шла и шла, пересекая улицы Греческую, Бунина, Жуковского, Еврейскую, Троицкую, Успенскую, Базарную, Большую Арнаутскую и Малую Арнаутскую, порой принимаясь озираться с восторженным выражением лица… но вот перед ней открылся Привоз, и она почти ошалела от этого феерического зрелища.

Создавалось впечатление, что Одесса решила накормить голодных всего мира, причем за никакие деньги. Сколько тут было всего! Глаза разбегались — это выражение на Привозе не казалось метафорическим, Алёна уже устала вертеть головой и пытаться их поймать и вернуть на место. А как тут говорили! Не то что на улицах, где звучала вполне обычная речь, по большей части русская, местами украинская. Сейчас Алёне казалось, что она попала в фильм «Ликвидация» — не в смысле гремящего выстрелами сюжета, а в смысле языкового антуража. Или в анекдот про одесситов!

Поскольку непременная принадлежность каждого уважающего себя писателя — записная книжка, где он должен фиксировать свои житейские наблюдения и всякие там мудрые мысли, если они, к примеру, вдруг вздумают прийти в голову, Алёна немедленно достала свой изрядно потрепанный блокнот, который уже обогатился нынче многочисленными одесскими перлами, ручку и, взяв ее на изготовку, приготовилась пополнить одесско-лингвистический запас.

Первый же подслушанный диалог мог бы удовлетворить самый придирчивый вкус.

— Сколько денег? — спрашивала дородная покупательница, с брезгливым выражением лица стоя над лотком с мелкой, темно-красной, пыльной клубникой. Сезон этой ягоды уже заканчивался, и при такой невзрачности годилась она только на варенье.

— Двадцать пять, — пробурчал продавец, огромный, атлетического сложения мужик с бычьим лбом, бритой головой и маленькими цепкими черными глазками.

Женщина иронически хмыкнула:

— Двадцать пять?! А чтоб купить?

— По двадцать, — неохотно пробурчал продавец.

— Это больно! — покачала головой покупательница.

— Шёб вы себе знали, дама, здесь не собес, а Привоз, — огрызнулся продавец. — Или идите к врачу, если вам больно!

— Спасибо, и вам таке ж, — обиделась «дама» и принялась протискиваться к другому продавцу.

Алёна, еле сдерживая смех, только собралась записать этот расчудесный диалог, как продавец вдруг радостно воскликнул:

— Алик! Лех к ебенемать! Или это ты?! А я уже горько плакал: кто-то говорил, что тебе последний туш сыграли…

— Назови еще раз меня Аликом, и последний туш сыграют тебе, — раздался в ответ насмешливый голос, и высокий человек в элегантном льняном костюме соломенно-желтого цвета приподнял элегантную, в тон костюму, шляпу. — Привет, Жёра. А все здесь коммерцуешь?

— Да шё, — отмахнулся человек, которого, как не без труда догадалась Алёна, звали все-таки Жора. — А тебе колокола еще не звонят?

— Ты какие именно колокола имеешь в виду? — насторожился человек в шляпе.

— Свадебные, чудак, а ты шё подумал?

— Пока еще нет, не звонят, хотя вчера я думал, что уже скоро… — вздохнул Алик. — Сорвалась такая сделка! Бред какой-то. Просто, можно сказать, бутерброд с икрой изо рта вынули. Но ладно, скажи лучше, как дела?

— Как видишь, — печально показал Жора на почти полный лоток. — Никак. И кто скажет, что я торчу здесь с утра неотлучно, как тот шкиля в витрине магазина «Учебные пособия» на Успенской, угол Канатной?

— Не идет торговля?

— Торговля гавкнулась, — вздохнул Жора. — Вчера девятьсот кило бичок ушел просто так, из самых рук. Вот встал на эту клубнику… а чем тут жить? Между нами, своими, — сущий дрэк! И самое обидное, ты знаешь, шё?

— Шё? — спросил Алик, и Алёне показалось, что он еле сдерживает смех.

— Самое обидное, что на мозоль с этим бичком мне наступил гнусавый Додя.

— Додя? — резко повторил Алик. — А он каким левым боком к рибе прижался?

— Ты сам сказал, что левым, — хмыкнул Жора. — У него же десять рук, как у того паука, и все гребут к себе.

— У паука нет рук, у него лапы, да и тех восемь, — поправил Алик.

— Ничего, он не обидится, — отмахнулся Жора.

— Додя ж вроде никогда торговлей не пачкался, — озадаченно проговорил Алик. — Лучше украдет, чем заработает.

— Так он у меня и украл, скажешь, нет? — пожал плечами Жора. — А ты на свиданку, что ли, идешь? Чего это вырядился, как матка боска?

Алёна просто не верила своему счастью. Это же словесный остров сокровищ, лингвистический Клондайк! Она пришла в такой восторг, что слушала и млела, ничего не записывая, только перекладывала орудия писательского труда из руки в руку.

— Девушка, вы тут в засаде или шё? — раздался возмущенный женский голос, и Алёна растерянно оглянулась. Оказывается, она стояла около прилавка, заваленного горами помидоров, огурцов, зелени, причем перекрывала подход к прилавку всем покупателям. Неудивительно, что рыжеволосая продавщица возмутилась. — Я думала, она выбирает помидорку, а у нее уши на ширине плеч!

Бритая голова на бычьей шее повернулась, маленькие темные глазки кольнули Алёну, а потом Жора что-то сказал своему собеседнику, и обладатель соломенно-желтого костюма исчез с такой же скоростью, как если бы он был песчинкой, которую сдуло ветром.

— Какую ерунду вы говорите! — пробормотала Алёна, думая, что надо ничего не забыть из услышанного, а еще записать про уши на ширине плеч. — Я просто ждала, когда этот… э-э… господин, — она подбородком указала на Жору, — освободится. Я… хотела купить клубнику.

— Сколько надо? — спросил Жора, поглядывая подозрительно. — Килý? Две? Пять?

«Килý», — мысленно повторила Алёна, шёбы… то есть, извините, чтобы не забыть, и покачала головой:

— Нет-нет, полкилограмма вполне достаточно.

— Полки́ло! — с презрением воскликнул Жора, забирая ягоду «сахарным» совком. — Только рукавами трясти. Ну ладно, с вас десять гривен.

Тридцать рублей за полкилограмма клубники? Неплохо, в Нижнем Горьком это стоило бы от семидесяти пяти до ста. Ну, за такую мелочь, может, спросили бы шестьдесят, но все равно — выгодная покупка. И еще словарный запас пополнен! Теперь поскорей все записать, чтобы не забыть.

— Эй, а моя помидорка? — возмутилась рыжая продавщица. — Бери «микадо», самая вкусная. Купишь к ней еще брынзы или скумбрийки копченой — ум отъешь.

— А почем они? — спросила Алёна, разглядывая тугие ярко-розовые помидоры, напоминающие формой всем известное «бычье сердце», но маленькие, аккуратненькие. В них и впрямь было что-то неуловимо-японское.

— Тридцать! — безапелляционно заявила продавщица, но Алёна училась быстро:

— А купить?

Продавщица усмехнулась:

— Ну, двадцать пять…

Алёна заплатила и пошла поскорей куда-нибудь в укромное место, чтобы поставить пакеты и записать одесские перлы, пока те не вылетели из ее довольно-таки дырявой памяти.

Укромное место не попадалось, зато в его поисках Алёна забрела в молочный павильон, где сначала долго собирала в кучку опять разбежавшиеся глаза, а потом, напробовавшись до умопомрачения, купила малосольной козьей брынзы… выражение «ум отъешь» подходило к ней как нельзя лучше!

Еще ужасно хотелось пойти купить копченой скумбрии и кровяной колбасы, но, ребята, от таких блюд скоро ни в одно танговское платье не влезешь, а они и так сидели на нашей героине в самую облипочку.

«Может быть, завтра, — сказала себе Алёна твердо. — Или послезавтра. Зачем запасаться впрок, когда в Одессе все всегда свежее?»

Наконец в самом конце огромного павильона она нашла пустой прилавок, сгрузила на него покупки и поспешно выхватила блокнот.

Так… «сколько денег», «а купить», «и вам таке ж», «лех к ебенемать» — о смысле легко догадаться, «шкиля» — пожалуй, это означает скелет, «бичок», «риба», «каким левым боком к рибе прижался», «вырядился, как матка боска»… Все? Нет, было еще какое-то слово… «дрэк»! Жора говорил о клубнике, что она — сущий дрэк. Сахар? Мед?

— Извините, — обратилась она к побитому временем дядькý, который тосковал над горой непроданной брынзы, жмуря свои заплывшие «после вчерашнего» карие очи. — Вы здешний, из Одессы?

— А шё? — лениво повел дядькó некогда соболиной, а теперь изрядно облезлой бровью.

— Понимаете, я писательница, записываю местные слова и выражения… Меня интересует слово «дрэк». Что оно значит?

Дядькó раскрыл глаза, посмотрел на Алёну, потом вдруг покраснел.

— А вы с мене не смеетесь? — спросил недоверчиво.

— Честное благородное слово! — торжественно отчеканила Алёна, вспомнив любимые книжки детства. — Святой истинный крест!

— Эге ж… — снова прижмурился дядькó. — Тады вон шё, дамочка… ви сейчас, как стояли, идите отсюда во-он туда, — он указал тощей десницей направление. — Тама будет обчественный сортир. Зайдите в кабинку, заприте дверку, посидите хорошенько, подумайте… и скоро будет вам дрэк, если у вас запору нету.

— Что? — пролепетала Алёна, не веря ушам.

— А вот то! — взревел дядько. — Ходит тут, измывается над добрыми людями! Дрэк ей покажи! Посмотри на дюка с люка, ясно?

Вокруг захохотали. Алёна схватила сумки, блокнот и кинулась в ближайшую дверь на улицу.

Ее трясло не то от возмущения, не то от смеха. С другой стороны, Жёра был весьма самокритичен, подумала она, заглянув в пакет с клубникой. Сущее… в смысле, сущий этот самый дрэк. И место ему именно там, куда Алёне советовал пойти волоокий дядькó. Впрочем, сойдет и ближайшая урна. И очень кстати рядом продают отличную черешню по смешной и веселой цене. Но теперь, прежде чем покупать, Алёна попробовала ягоду и осталась вполне довольна.

Однако лингвистический задор все еще не оставлял ее, к тому же она ведь была Дева по знаку зодиака, а значит, во что бы то ни стало должна была докопаться до сути дела. Посмотри на дюка с люка? Дюк — это герцог Ришелье, основатель Одессы, наверное, имеется в виду его памятник, а с какого люка на него надо смотреть и зачем?.. И, расплачиваясь за черешню, Алёна осторожно спросила:

— Вы меня извините, я писательница, собираю всякие интересные одесские выражения… Я тут слышала одну фразу, но не понимаю ее значения. «Посмотри на дюка с люка» — и что?

Продавщица черешни и бровью не повела.

— И увидишь. й у дюка, — любезно сообщила она.

* * *

Шмулик Цимбал шел по улицам Одессы-мамы, держа благоухающий сверток с цветами на отлете, упрятав нос в воротник хилого пальтеца, уткнув глаза в землю. Впрочем, у Шмулика, наверное, было четыре глаза, потому что он умудрялся вовремя порскать на другую сторону улицы, если впереди показывались французские легионеры, греческие солдаты или сенегальские стрелки, похожие своим обмундированием-оперением на ярких тропических птиц. Вот только «птицы» эти были чернокожие.

Пробегая по Гаванной, мимо синематографа «Киноуточкино», Шмулик вынул нос из воротника и посмотрел на огромную афишу. Он нарочно сделал огромный крюк от Молдаванки, чтобы пройти здесь и эту афишу увидать. На ней был нарисован коленопреклоненный молодой красавец во фраке и белом жилете. Молодой человек дико таращил глаза на узкий тонкий кинжал, лезвие кинжала было окровавлено, и капли крови капали на тело женщины, лежащей у ног молодца.

Лицо ее было отчетливо видно. То самое лицо с открыток, которые Шмулик недавно отдал Мише Япончику. Это была обворожительная женщина с огромными, трагическими глазами и черными вьющимися волосами. Это была красавица! При взгляде на нее хотелось зарыдать оттого, что таких женщин увидишь лишь на афишах синематографа, но не встретишь ни на Молдаванке, ни на Большом, а также Малом Фонтане, ни на Дерибасовской улице, ни на Французском бульваре, ни в Александровском саду и даже на Ришельевской лестнице. Однако Шмулик доподлинно знал, что такая женщина есть на свете! Знали это и те многочисленные одесситы, которые стояли в длинной очереди перед синематографом «Киноуточкино», с вожделением взирая на афишу, объявлявшую о показе модной фильмы «Последнее танго» с участием королевы экрана Веры Холодной.

О, как же она была прекрасна, королева экрана Вера Холодная! Ее темно-серые, почти черные глаза с поволокой, ее взгляд чуть исподлобья, ее капризный детский рот, ее надменные брови, ее нежный подбородок, ее томные веки, длинные загнутые ресницы, ее изысканные руки в перстнях и браслетах и стройные ножки, которые зритель фильмы «Позабудь про камин, в нем погасли огни» мог видеть обнаженными до самого колена… О, как же это было прекрасно!

В нее были влюблены все: мужчины и женщины. В нее были влюблены и Шмулик Цимбал, и Миша Япончик (какой бы фасон ни держал!), и Лёдя Гришин-Алмазов… В нее были влюблены красные, белые, зеленые… Вся Россия была в нее влюблена! Вся Россия смотрела ее фильмы и пела романсы из них.

Шмулик прислушался. Да, ему не померещилось: несколько человек, притопывая, чтобы согреться, напевали песенку, которая была написана популярной певицей Изой Кремер. Именно по этой песенке была снята кинокартина «Последнее танго» с Верой Холодной в главной роли, и Моня недавно слышал ее от короля Молдаванки:

Но вот навстречу вышел кто-то стройный…

Он Кло спокойно руку подает.

Партнера Джо из Аргентины знойной

Она в танцоре этом узнает!

Трепещет Кло и плачет вместе с скрипкой.

В тревоге замер шумный зал…

И вот конец! Джо с дьявольской улыбкой

Вонзает в Кло кинжал…

Шмулик посмотрел на нарисованный кинжал, потом перевел взгляд на безжизненное тело нарисованной красавицы и вздохнул: «Эта дама достойна того, чтобы ей поставить памятник из розового мрамора еще при жизни…»

Он снова вздохнул и закашлялся, когда приторно-сладкий аромат букета коснулся его ноздрей. Повернул букет, сунул его под мышку цветами назад, а стеблями вперед, как бабы носят банные веники. И пошел дальше.

Шмулик искал «красную шапку». «Красными шапками» в Одессе назывались рассыльные, которые в прежние времена разносили по заказу конфеты, цветы, подарки, любовные послания, поздравления… Раньше их биржа находилась у входа в Пассаж. Теперь-то, в феврале девятнадцатого, после кратковременного господства красных, «красные шапки» были почти все ликвидированы как класс, даром что носили красные шапки! Однако поговаривали, некоторые особи еще водились. Шмулик слышал, что такую «шапку» вполне можно найти в кафе «Фанкони» на углу Екатерининской улицы.

Там же неподалеку, на Дерибасовской, испокон веков находились цветочные ряды. Однако сейчас, зимой, ряды были пусты, только какая-то унылая старуха чахла над горшком с подмороженной розовой геранью.

Шмулик миновал опустевшие цветочные прилавки и вошел в кафе. При «ранешном режиме» это было роскошное место с великолепными зеркальными витринами и стеклянными столиками, с бархатными портьерами и разноцветными попугаями в золоченых клетках, однако после того, как красные похозяйничали в городе, от сверкающего великолепия «Фанкони» мало что осталось. Витрины до сих пор были забраны листами фанеры, а вместо стеклянных столиков стояли самые обыкновенные деревянные. Впрочем, и за ними не было ни единого посетителя, за исключением тощего сутулого старика со следами былого благообразия на лице. На старике было потертое пальто с башлыком, откинутым на плечи, на груди бляха, как у железнодорожного носильщика, а на фуражке — табличка с облупленной надписью: «Рассыльный». Фуражка с галунами была красная, и Шмулик Цимбал понял: он нашел то, что искал.

Он сделал знак:

— Я имею вам сказать пару слов!

Старик подошел к нему с недоверчивым, даже опасливым выражением, однако по мере того, как он слушал торопливый Шмуликов шепот, его лицо приобретало восторженное выражение. Он несколько раз приложился носом к свертку, закатил глаза, изображая неземное блаженство, и спросил:

— Лилии? Неужели это лилии?!

Шмулик не удостоил его ответом. Он расплатился с «красной шапкой», хотя, судя по блаженной физиономии, тот был готов исполнить поручение и на шармака, то есть задаром, и повернулся, чтобы уйти.

— А письмо для дамы? А карточка? — не унимался рассыльный, игриво подмигивая Шмулику.

— Все внутри, — буркнул тот и вышел, придержав дверь для «красной шапки».

Судя по всему, посыльный давненько не носил цветов, потому что бросился исполнять поручение со всех ног.

Шмулик не без печали посмотрел ему вслед и вновь спрятал нос в воротник. Он знал, что ему надо возвращаться на Молдаванку, к ее королю, однако, словно против воли, ноги вновь понесли его к синематографу «Киноуточкино».

Очередь желающих посмотреть «Последнее танго» не уменьшилась.

Шмулик Цимбал смотрел на неправдоподобно красивое лицо умирающей Кло, а сам словно бы видел чудака-рассыльного, как он бежит со всех ног на Пушкинскую улицу, к гостинице «Бристоль», как по-свойски подмигивает швейцару, как подходит к портье и, сорвав со своей ноши некрасивую оберточную бумагу, открывает роскошный букет белых лилий… сладко, даже приторно благоухающих… невероятно-прекрасный, сказочный букет… и говорит:

— Мадам Вере Холодной от мсье Эмиля Энно!

Шмулик махнул головой, отгоняя видение, от которого ему стало так тяжело на сердце, словно пуля из «Велодога» Миши Япончика, короля Молдаванки, все же пронзила его.

— Ну что вы скажете на это несчастье? — шепнул он беспомощно, чувствуя, что у него начинает щипать глаза. — Это же сущий кошмар! Ай-я-яй!..

Потом он покачал головой и побрел своим путем, бормоча под нос невнятно и не в лад:

В далекой знойной Аргентине,

Где небо южное так сине,

Где женщины как на картине,

Про Джо и Кло поют…

Там знают огненные страсти,

Там все покорны этой власти,

Там часто по дороге к счастью

Любовь и смерть идут!..

* * *

Алёна глянула в путеводитель по Одессе, который купила сегодня. Художественный музей работает до шести. Сейчас начало шестого. Она успела и поесть, и отдохнуть. Судя по карте, ходу от гостиницы до Софийской улицы — минут десять. Запросто можно успеть если не приобщиться сегодня к искусству, то хотя бы отметиться.

Через десять минут она вылетела из гостиницы и целенаправленно ринулась в нужном направлении, стараясь уже не отвлекаться на окружающую красоту. Она даже не позволила себе свернуть на Ришельевскую и добежать до памятника дюку, чтобы найти нужный люк и посмотреть с него. Ни дюк, ни люк, ни вся прочая атрибутика никуда не денутся, а музей вот-вот закроется! Скорей! По Дерибасовской мимо Горсада на Преображенскую, по ней вперед, вперед, вперед… где-то должен быть поворот на Софиевскую…

Вообще какие-то довольно обшарпанные места, очень далекие от парадности центра… И спросить не у кого, улица пуста. Впрочем, нет, вот неряшливый и небритый оборванец в мятой шляпе — очень в стиле этой улицы! — задумчиво застыл над урной, вокруг которой валялись окурки, словно выбирая один из них, самый презентабельный.

— Извините, — робко спросила Алёна, — Художественный музей… где-то здесь, не подскажете?

Оборванец сильно застеснялся, надвинул шляпу на глаза и пошел прочь, сунув руки в карманы. В прорезях лоснящегося пиджачишки открылись джинсы такой степени потертости, что приличной женщине следовало застенчиво отвести взгляд, что Алёна немедленно и сделала.

— Еще пять шагов — и вы там, — донесся неприветливый ответ, и оборванец скрылся в подворотне.

— Спасибо, — сказала вслед Алёна, подумав, что она явно уже видела сегодня где-то этого типа. На Привозе, может быть? Где-то на улице? Приметная внешность, высокий такой, темноволосый…

Да мало ли народу видела она сегодня на улицах? Запросто и этот элегантный оборванец мог мелькнуть перед глазами.

Да господь с ним, главное, что он оказался прав: вот перед Алёной «Одесський художнiй музей», как гласит вывеска. Прекрасное темно-красное двухэтажное здание в глубине парка, видимо, начала девятнадцатого века, ну просто восхитительное! Перед чугунной оградой притулилась довольно уродливенькая стекляшка проходной с объявлением: «Музей працуе изоденна, крим вiвторка, з 11 до 18» .

Алёна подошла к двери, толкнула ее раз и другой, постучала…

Что такое?

Глянула на часы. Працуе изоденна? З 11 до 18? Как бы не так! Сегодня, выражаясь на государственном языке, п’ятниця, а никакой не вівторок, и времени всего лишь начало шестого, но музей совершенно даже не працуе!

Алёна стукнула в огромное окно проходной, но в это время сзади раздался автомобильный сигнал. Она оглянулась и увидела, что подъехала милицейская машина. Камуфлированная фигура двинулась к двери и открыла ее.

— Сюда, ребята! — махнул охранник, и Алёна почувствовала, что ее бесцеремонно сдвинули в сторону. Мимо прошли два милиционера и человек в штатском. Но дверь осталась открыта. И Алёна немедленно предприняла попытку в нее проникнуть. Охранник тотчас преградил путь:

— Что вы тут топчетесь, девушка?!

— Хочу попасть в музей, — вежливо ответила Алёна.

— Музей закрыт.

— А почему? Сегодня не вторник, и времени до шести еще полно!

— Профилактические работы, — проговорил охранник, несколько запнувшись. Потом взгляд его уплыл поверх головы Алёны: — Отойдите, отойдите, не мешайте!

Сзади скрипнули тормоза. Алёна оглянулась.

Ого! Еще одна машина подъехала! Еще одна группа серьезно настроенных товарищей появилась! И Алёну снова бесцеремонно, а точнее сказать, довольно хамски сдвинули в сторону!

— Профилактические работы? — не сдержала ехидства Алёна. — Ремонт замков и шпингалетов? Или проверяете подлинность экспонатов?

Нет, она иногда могла-таки сказануть… гюрза нервно шипит в сторонке!

Цап! Алёна вдруг ощутила два крепких захвата под руки слева и справа, а потом ее, чуть приподняв над землей, буквально протащили в проходную и повлекли дальше, очень безапелляционно, подобно тому, как приспешники Сатаны влекут в ад грешную душу по прекрасному парку, в какую-то боковую дверь… жаркий аромат свежескошенной травы и цветов вмиг сменился запахом непроветренного помещения, паркетного лака, старой краски… Алёна то пыталась вырваться, то поглядывала по сторонам… итак, она все же попала в музей, правда, таким нетрадиционным способом… успеть хоть что-то посмотреть… нет, бесполезно, картины защищены стеклом, в котором бликует свет, попадающий из окон. Ничего не видно…

— Да куда вы меня тащите? — наконец догадалась она крикнуть. — В чем дело?!

Ей не отвечали. У Алёны уже заболели руки, как вдруг ее боком пропихнули в какую-то узкую дверь — и отпустили.

— Да что это за безобразие! — крикнула она гневно, потирая плечи и озираясь. — В чем вообще дело?

Она находилась в крохотном кабинетике, куда был втиснут старый письменный стол, два стула — и больше ничего. Окна без штор забраны эмалированными решетками. Хм… сущий застенок!

Один из доставивших ее милиционеров отвел глаза. Второй в это время что-то быстро нашептывал — Алёне удалось расслышать только слово «майор» — сидевшему за столом плотному, широкоплечему и бритоголовому человеку в сиренево-голубой форменной рубахе с черным узким галстуком и черно-желто-белым шевроном на рукаве. На столе лежали какие-то бумаги, фотографии и, — на самом краешке, — черная фуражка с серебряно-голубым гербом. В ней было что-то невыносимо зловещее.

А сам майор был рыжий… то есть настолько рыжий и веснушчатый, что белые участки кожи на его лице и руках казались редкими вкраплениями.

— Нічого собі, — сказал он, выслушав торопливый шепоток своего подчиненного и переведя взгляд рыжеватых глаз (даже они были в масть!) на Алёну. — Мене цікавить, громадянка, як вам на ім’я та нащо ви сюди прийшли. Та що ви робили минулой нічью.

Минулой нічью?!

— Do you speak Russian? — спросила Алёна. — Or, may be, English? Or French?

— Ви чужоземка? — растерянно спросил рыжий майор.

— Да, — ответила Алёна. — Чужоземка. Я русская. Украинский понимаю с трудом, а говорить на нем вообще не умею. Поэтому или вы говорите по-русски, или перейдите на английский или французский, или вызовите переводчика, пожалуйста.

— Переводчика позвать? — ухмыльнулся рыжий, обнажая в улыбке зубы, которые были мелкими и острыми, как у хорька. — Вы, я вижу, любите шутить шутки и играть с огнем?

— И в мыслях не было, — пожала плечами Алёна.

Да, если этот рыжий хорек в майорском звании в нее всерьез вцепится…

— Меня зовут Алёна Дмитриева, — сказала она смиренно, — я пришла в музей и никак не могла добиться ответа на вопрос, почему он закрыт, и когда я говорила об этом с дежурным, меня вдруг схватили и притащили сюда вот эти двое э-э… — Она по укоренившейся привычке хотела сказать «господ», но жизненный опыт показывал, что иные люди воспринимают это слово как оскорбление. Назвать одесских ментов товарищами как-то язык не поворачивался. — Эти двое сотрудников милиции. При этом они не потрудились поставить меня в известность о причине задержания. Могу ли я осведомиться, чем вызвала такую бурную реакцию правоохранительных органов?

Вообще наша героиня в совершенстве владела всеми пластами великого и могучего, в том числе — и занудными канцелярскими оборотами.

— Алёна Дмитриева… — задумчиво повторил майор, игнорируя ее вопрос. — Вы из откуда к нам в Одессу прибыли?

— Из… Нижнего Горького, — ответила Алёна после некоторой заминки, во время которой она проглотила попавшую в рот смешинку.

— Понятно… А в Одессе где проживаете?

— В гостинице «Дерибас».

— Понятно. Хорошая гостиница! — кивнул майор. — Станете утверждать, будто ночь там провели?

— Стану, тем более, что это правда.

— И в каком номере?

— В пятнадцатом.

— А если я позвоню в гостиницу и уточню? — спросил майор с откровенной ухмылкой.

— Да ради бога, — позволила себе ухмыльнуться и Алёна.

Майор сказал что-то по-украински. Дословно переводить Алёна не взялась бы, но поняла, что майор посылал своего подчиненного сходить к директору музея и поискать у нее телефонный справочник.

Она усмехнулась и достала гостиничную визитку:

— Прошу вас.

— Дякую, — рассеянно отозвался майор, но тотчас спохватился: — Спасибо.

И достал из кармана мобильник.

Последовал короткий, быстрый разговор, после которого майор с ледяной улыбкой посмотрел на Алёну и с расстановкой сказал:

— Так вот что, гражданочка. Никакая Алёна Дмитриева в этом отеле не проживает. Так что уточните все же, где вы проводили ночь, а главное, откуда вам известно про совершенное преступление?

* * *

Воронцовы были не слишком-то заметной семьей в истории России до ночи 25 ноября 1741 года, когда цесаревна Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, вдруг спохватилась, что и лучшие годы ее уходят попусту, и жизнь в любую минуту может оборваться произволом немцев, захвативших престол. В ту ночь сама Елизавета, друг ее граф Михаил Воронцов да лекарь Арман Лесток отправились в казармы Преображенского полка, откуда вышли окруженные гвардейцами и отправились брать Зимний. С тех пор, как потомки Романовых вновь укрепились на российском престоле, Воронцовы бывали, как правило, обласканы властью и занимали самые высокие государственные должности. Один из них, тоже Михаил Семенович, при Николае Первом стал наместником Кавказа, а женат он был… о, женат он был на женщине совершенно легендарной — на Елизавете Ксаверьевне Браницкой, внучатой племяннице Георгия Потемкина-Таврического, ставшей в замужестве, естественно, Воронцовой и прославленной своей красотой, умом, но главное — пылкой любовью, которую некогда питал к ней сам Пушкин.

Воронцовы пришли в ужас, когда единственный их сын Семен, надежда и отрада родителей, вдруг сообщил о намерении жениться… на ком?! На бывшей фаворитке Великого князя Александра, на вдове с ребенком, прижитым невесть от кого, на женщине, отвергнутой подчиненным князя Воронцова, Барятинским! На даме, за которой, подобно испачканному шлейфу платья, влачились слухи и сплетни, сплетни и слухи…

Воронцовы сказали решительное «нет».

Мария Васильевна узнала об их отказе перед тем, как ее карета остановилась около умирающей гречанки.

Госпожа Столыпина находилась в самом безнадежном настроении. Она знала, насколько предан Семен Михайлович отцу и как обожает мать. При том, что этот двадцатишестилетний молодой человек служил на Кавказе, принимал участие в операциях против горцев и в 1846 году за отличие в Даргинском походе был произведен в титулярные советники с пожалованием звания камер-юнкера, он был удивительно послушным сыном. И Мария знала: несмотря на всю возвышенную любовь к ней князя Семена, воля Елизаветы Ксаверьевны все перевесит. Но ведь умирающая пообещала, что происки старухи будут бессильны…

Но что еще говорила гречанка? О каком-то перстне?

Мария Васильевна раздвинула тряпье, прикрывавшее детское тельце, и увидела, что на шею спящей девочки надет шнурок, к которому привязан массивный перстень.

Хм… а ведь это золото! Продав его, гречанка, быть может, спасла бы себе жизнь. Топорная работа, такой на бал не наденешь. Да он и великоват будет для тонких, изящных пальцев Марии Васильевны. А какой странный камень вставлен в оправу! Нет, он не драгоценный. Какой-то тусклый, серый, непрозрачный, с желтыми пятнами… Да еще исчерчен черными полосами, которые образуют что-то вроде креста.

Воистину странный камень! Невзрачный, конечно, но есть в нем какое-то очарование. Чем дольше на него смотришь, тем сильнее он привлекает.

Мария Васильевна осторожно сняла с шеи девочки шнурок и распутала узел. Потом надела перстень на средний палец правой руки. Ну, здесь он кое-как держится. А все же это очень красивая и необычная вещь! В нем есть что-то загадочное… он подобен тайной страсти, когда все самое яркое скрыто от посторонних глаз и известно только двоим…

Тайная страсть!

Мария Васильевна вздрогнула и в изумлении посмотрела на камень. Сейчас ей казалось это настолько очевидным, что можно было только диву даваться, как она сама не додумалась… она, опытная женщина, которая, кажется, знала о страсти все…

Вот что она может противопоставить деспотизму материнской любви княгини Воронцовой! Страсть, которую молодой князь Семен будет испытывать к своей обожаемой Мари!

О господи, да у нее разум помутился, что ли? Что это она вдруг взялась строить из себя недотрогу?! Да молодого Воронцова дрожь бьет, даже если он просто касается руки Мари, а уж когда обнимает ее в танце, — похож на безумного… что же будет с ним, если…

— Что прикажете с девчоночкой делать, ваше сиятельство? — вторгся в мысли голос лакея.

— Снеси в людскую. Скажи, что я велела найти ей кормилицу. Потом отдам в какую-нибудь семью. Может быть, к грекам… ты говоришь, знаешь кого-то из них?

— Господи Иисусе! — возбужденно воскликнул малый. — Не далее как третьего дня слышал, мол, очень горюет один из них — грек откуда-то из Малороссии, а может, из Новороссии, — что не дал Бог ему детей. Уж не предложить ли ему девчонку? Небось счастлив будет!

— А как этот грек в Петербурге оказался?

— У него брат тут жил, болел, да помер. Этот грек и приехал последний долг отдать… Дать знать ему о девчоночке, а, ваша милость?!

Мария Васильевна посмотрела на мертвое лицо гречанки. Умиротворение и довольство отражалось в чертах. Все волнения жизни покинули несчастную. Теперь она воистину упокоилась… А может быть, она слышала этот разговор?

— Вот и придумали, — сказала ей Мария Васильевна. — Я не отступлюсь от своего слова. — Она повернулась к лакею: — Найди этого грека и приведи ко мне. Но сначала нужно отыскать кормилицу для малышки.

И она почти побежала к дому.

Скорее написать князю Семену Михайловичу и пригласить его к ужину. К очень позднему ужину… Скорее! Немедленно!

* * *

— Произошла ужасная путаница, — смущенно пробормотала Алёна. — Я назвала вам свой псевдоним, я под этим именем пишу. Понимаете, я писательница, и я так к этому псевдониму привыкла, что он сам у меня с языка соскакивает. А на самом-то деле меня зовут Елена Дмитриевна Ярушкина. Именно под этим именем я и остановилась в «Дерибасе».

По ряду милиционеров, застывших у стены, пробежало некое шевеление, которое было немедленно пресечено властным жестом майора. А в его рыжих глазах, обращенных к Алёне, промелькнуло странное выражение:

— Псевдоним, значит? Писательница? Ну-ну… А под псевдонимом «Лариса Владимировна Зорбала» вы, случайно, не пишете?

— Нет, — слегка растерявшись, покачала она головой. — А кто это такая?

— Это та громадянка, которая остановилась в «Дерибасе» в пятнадцатом номере, — сказал майор.

Мгновение Алёна смотрела на него, бессмысленно моргая, потом прижала пальцы к вискам.

— О боже мой…

— Так… — с удовлетворением сказал рыжий. — Кажется, вы начинаете понимать, что лучше было бы сразу во всем сознаться, а не врать?!

— Да я и не врала! — воскликнула Алёна. — Я в самом деле провела ночь в пятнадцатом номере! Эта Лариса Владимировна, или как ее там, приехала в гостиницу только утром! Номер у нее был забронирован с вечера, но приехала она утром! Поездом! А я прилетела ночью, московским рейсом, у меня был заказан десятый номер, но спать там оказалось совершенно невозможно, потому что под окнами стройка, работы шли всю ночь. Поэтому дежурная сжалилась и на одну ночь поселила меня в пятнадцатый номер, свободный, окна которого выходят на противоположную сторону! Там я и ночевала. Понимаете? А рано утром перебежала к себе, чтобы, когда появится Лариса Владимировна, номер был свободен! Да вы легко можете проверить это, позвонив в «Дерибас»! А если не верите, вот, смотрите, в руках у вас «Карточка гостя» из «Дерибаса», на которой значится мой номер и фамилия!

Майор перевернул визитку гостиницы и прочел вслух:

– «Ярушкина Елена Дмитриевна, номер 10» . — Пренебрежительно пожал плечами: — Ну знаете, написать можно что угодно и где угодно, а вы мне паспорт покажите.

Алёна сунулась было в сумку, однако стоящий сзади милиционер схватил ее за руку.

Алёна сердито оглянулась… Вид у этого высокого сероглазого и горбоносого парня был, мягко говоря, настороженный.

Что же тут случилось, в музее?! Неужели и правда какое-то преступление?

— Отставить, Африканов. Разрешите заглянуть в вашу сумочку? — протянул руку майор.

Алёна не стала спорить, хотя могла бы сказать, что слово «сумочка» к ней не имеет никакого отношения. Сумища — звучит точнее. Впрочем, это детали.

Короткие веснушчатые пальцы проворно проверили все многочисленное и многообразное содержимое Алёниной сумки, с особым тщанием исследовали помаду, тушь для ресниц, коробочку ароматических леденцов, флакончик любимых духов «Burberry Weekend», маленькую баночку с увлажняющим кремом для лица, тюбик с кремом «Кетонал» и упаковку аналогичных таблеток (от танцевальных перегрузок у Алёны иногда невыносимо болело колено, жестоко пострадавшее в одной русско-французской танцевально-детективной авантюре несколько лет назад) [7], не без интереса переворошили пачечку гривен, которые Алёна сегодня взяла в банкомате, и наконец открыли паспорт.

Процесс изучения его страниц длился как-то очень долго. Вслед за тем майор опять взялся за телефон. Алёна поняла только первую фразу: «Готель «Дерибас»?» — все остальное было вновь покрыто мраком украинской мовы. Разговор шел с такой скоростью, словно майор вел словесную перестрелку с дежурной.

Наконец он положил трубку и, удовлетворенно улыбаясь чему-то, убрал паспорт Алёны в ящик стола.

— Что это значит? — возмущенно спросила наша героиня. — Верните мои документы!

— Авжеж, — покладисто кивнул майор. — Конечно! Но не раньше, чем узнаю, где конкретно вы провели ночь. Оформили вы документы сегодня утром. Значит, ночью вас в «Дерибасе» не было.

— Что за бред? Это кто вам сказал?!

— Дежурная, которая сейчас работает.

— А вы спросите дежурную, которая работала ночью. Она такая высокая и очень полная, ну очень! Ее зовут Татьяна. Она подтвердит.

— Придумайте еще что-нибудь, — хмыкнул рыжий. — Что-нибудь, что может подтвердить ваше алиби.

Мгновение Алёна смотрела на него с изумлением, потом расхохоталась:

— Сначала вы расскажите мне что-нибудь, что может подтвердить законность ваших приставаний ко мне. Что вы мне шьете? По какой причине? Ночевала я в гостинице, не ночевала… а если бы я даже провела ночь под забором, вам-то что?

— А вот я вас сейчас как отправлю в обезьянник на трое суток до выяснения обстоятельств, так узнаете, что́ мне! — прошипел майор.

— Да? — с издевкой протянула наша героиня, которой уже конкретно попала вожжа под хвост от всей этой ну просто нереальной нелепости.

Сходила, называется, в музей! Приобщилась к искусству!

— А как насчет незаконного задержания гражданки иностранного государства? — надменно вопросила Алёна. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы по моей просьбе должны немедленно вызвать русского консула и произвести предъявление обвинений, а также задержание в его присутствии!

На самом деле черт его знает, должен майор вызывать консула или нет, Алёна об этом не имела ни малейшего представления. Но блефовать она умела, хотя в карты отродясь не играла. А потому с бесстрашным высокомерием уставилась своими позеленевшими от злости глазами в рыжие глаза майора.

И он… растерялся. И с явным облегчением схватился за мобильный телефон, который вдруг разразился звонками.

— Слухаю, — буркнул он в трубку. — А, це ты, Арик… Привет. Шё? А ты откуда знаешь? Алиби ж у нее никакого!

Разговор шел более или менее на русском, вернее, на одесском языке, поэтому Алёна все понимала, и естественно, что она навострила уши, тем паче, что при последних словах рыжие глаза майора вильнули в ее направлении, как бы подтверждая: никакого алиби именно у нее! А при слове «Арик» за спиной Алёны блюстители порядка, переминавшиеся доселе с ноги на ногу, замерли и как бы даже перестали дышать.

Интересно… Это какой-то высокий начальник звонит, что ли?

— Там с номерами какая-то путаница… — пробормотал майор довольно робко. — Нет, ну если ты сам привез… Нет, ну если с тобой… Да ты шё, Арик, ну как я могу об этом забыть, да плюнь мне в глаза, если…

При этих словах рыжий даже на миг зажмурился, как если в самом деле опасался, что неведомый Арик плюнет ему в глаза и этот плевок долетит по мобильной связи.

— Ну ша, Арик, ну не кипишись, считай, что она уже стоит на тротуаре рядом с тобой! А, ты уже на Лонжероновской, понятно… Сказать, чтобы шла к тебе? Ничего не говорить? Ладно, молчу, как риба об лед! А почему, если она была с то… Ладно, я понял. А шё мне делать с ограб… — Майор подавился и с опаской зыркнул на Алёну. — Шё?! Уже имеешь подозреваемого?! Почти уверен?! А кто он, а? Кто-о?! Да ты шё?! Не, ну не, это слишком даже для него! На девяносто процентов? А улики? Соберешь? Ну, Арик, ну, тогда… без разговоров, считай, он уже в обезьяннике, если так… никаких проблем с твоей лицензией не будет! А цацку найдем? Не, ну ты же ж понимаешь, если у него не окажется цацки, он сухим из воды выйдет, это как пить дать! Не, я верю тебе, как я могу?! Ладно, Арик, все, считай, шё ее уже тут нет. Ну, бывай здоров, не кашляй!

И майор отключился с явным облегчением и даже отер пот со лба. Потом сунул телефон в карман, открыл ящик стола и вытащил оттуда Алёнин паспорт.

— Что ж вы, Олёна Димитриевна, сразу не сказали, где были ночью? Зачем понадобилось про какой-то пятнадцатый номер выдумывать?

— Я ничего не выдумывала… — начала было растерянно Алёна, однако рыжий майор панически махнул рукой:

— Ой, только не начинайте снова, ладушки? Берите ваш паспорт, моя ластивка, и идите, идите… в любом доступном направлении. Я вас больше не задерживаю.

Алёна секунду помедлила… тысяча вопросов вертелись у нее на языке, но задавать их сейчас и пытать судьбу было бы, по меньшей мере, глупо. Поэтому она только молча кивнула, взяла паспорт, опустила его в сумку и, не удостоив представителей одесской милиции даже взглядом, вышла, стараясь держаться очень прямо, и прикрыла за собой дверь.

И тут гордыня — верная спутница жизни — ей вдруг изменила. Ноги задрожали так, что пришлось прислониться к косяку. И голова закружилась, ладони стали влажными и похолодели. И она услышала, как рыжий майор сердито говорит за дверью:

— Арик сказал, шё он ее из аэропорта привез, шё она с ним ночь провела. Пришлось ее отпустить, тем паче, шё у него уже подозреваемый в кармане!

— А кто, товарищ майор? — раздался голос одного из милиционеров. — Он сказал, кто?

— Сказал, — довольно усмехнулся майор. — И если все получится, мы гуляем на премиальные!

— А вы ему верите? — с сомнением спросил другой. — Этот Арик… Я бы ни одному его слову не поверил!

— Отставить, Африканов! — скомандовал майор. — Засунь свое мнение знаешь куда?

— Так точно, — буркнул Африканов.

Больше ничего Алёна не услышала, потому что за поворотом коридора раздались быстрые приближающиеся шаги, и она кинулась в первую же открытую дверь, слетела по лестнице, потом вихрем пронеслась через холл первого этажа, через парк, через проходную и, оказавшись на Софиевской, огляделась. Улица была практически пуста. Редкие прохожие спокойно шли мимо Художественного музея, не подозревая о том, что здесь свершилось неведомое злодеяние, по причине коего едва не угодила в КПЗ русская писательница Дмитриева, а вырваться из лап недоброжелательного правосудия ей удалось совершенно загадочным образом. Но столь ли уж загадочным?..

Заходящее солнце вдруг отразилось в дрогнувшей створке окна серого облезлого дома, стоявшего напротив музея; стекло блеснуло, ослепило, задрожало… Алёна зажмурилась и отвернулась.

Этот удар света по глазам был подобен озарению.

Алёна снова окинула взглядом улицу. Подумала, попытавшись сориентироваться… и, дойдя до угла Преображенской, пошла в сторону Горсада, где Преображенская соединялась с Лонжероновской.

* * *

— О прекраснейшая, — улыбнулся Вере почтенный и исключительно любезный господин, только что отрекомендованный ей как Василий Витальевич Шульгин, представитель командования Добровольческой деникинской армии в Одессе, — а ведь я видел вас раньше!

— Хм! Покажите мне человека, который бы ее не видел, — усмехнулся Петр Чардынин, актер и режиссер, партнер актрисы Веры Холодной по многим фильмам и постановщик лучших картин, в которых она снималась, а также устроитель приватной вечеринки в номере отеля «Бристоль» в Одессе. Ведь Вера Холодная появилась в Одессе не сама по себе, а с экспедицией кинофирмы Харитонова, на которую работала. В Одессе должны были происходить натурные съемки картины «Княжна Тараканова», а также сниматься фильмы «Цыганка Аза», «Песнь Персии», «Мисс Кетти», «В тисках любви»… Главных героинь всех этих фильм играла Вера Холодная, и когда она появлялась на улицах, одесситы забывали все свои дела и шли за ней, как загипнотизированные. Поэтому Чардынин был совершенно прав, когда удивлялся: — Да есть ли такой человек в России бывшей и России нынешней, если слава о ней дошла и до Европы, и до Америки, и даже до Японии?

— Нет, — подчеркнуто покачал головой Шульгин, — конечно, такого человека нет. Но я встречал Веру Васильевну в стародавние времена, так сказать, живьем: в Москве, в клубе «Алатр» в доме Перцова. Там что-то бормотали какие-то футуристы, однако я ничего не видел и не слышал, потому что был до столбняка очарован вашей красотой.

— Хм, — снова усмехнулся ехидный Чардынин, — покажите мне человека, который не был бы очарован ее красотой. Да есть ли такой человек в России бывшей и России нынешней?

И Шульгин снова сказал «нет» с самым сокрушенным видом.

И он говорил правду! Вся Россия была очарована этой женщиной. Вера Холодная была невозможно, неотразимо очаровательна и загадочна. Каждое ее движение было тайной, каждый взгляд из-под низко надвинутой на лоб шляпки заставлял мужское сердце загораться безумной, невероятной надеждой на неземное блаженство, а женское — холодеть от безнадежной зависти и к самой красавице, и к ее славе, и к ее шляпке.

Этих шляпок у Веры Холодной было великое множество (была даже выпущена отдельная серия открыток — киноактриса в своих чудных шляпках!), и все прелестные, необыкновенные, и женщины мучились, не спали ночами от того, что ни одной из них, даже самой богатой, не дано иметь таких шляпок. И в какой только лавке их продают, какие только модистки их делают?! А между тем Вера Холодная мастерила свои шляпки сама.

Ни на одной женщине платья не сидели так великолепно, как на ней: там, где нужно, плотно прилегая к стройному, но отнюдь не худому телу, а там, где нужно, ниспадая причудливыми складками. Платья Веры Холодной могли бы послужить иллюстрациями для журнала мод. И где только берут такие выкройки?! А между тем Вера Холодная не признавала никаких выкроек: портниха накалывала, натягивала, драпировала ткань прямо на ней, а потом только обрезала и сшивала там, где нужно.

Да что платья! Что шляпки! Что ажурные чулочки-паутинки, которые порой можно было увидеть на восхитительных ножках Веры Холодной! Что туфельки последней парижской модели!..

Ни одна женщина не благоухала так, как она. Лишь только актриса входила в комнату, как ноздри у всех присутствующих начинали алчно трепетать, и головы невольно поворачивались на этот сладковато-нежно-горьковатый аромат. В каких только лабораториях алхимиков-парфюмеров изготовляли для нее эти духи?! А между тем, Вера Холодная просто брала духи двух марок — «Роз Жасмино» и «Кеши» — и смешивала их на коже. Вот именно — на коже! Все дело в том, что она была очень чувствительна к запахам, особенно к грубым запахам быта. Ей были глубоко антипатичны также некоторые цветы, например гиацинты, гелиотропы, темно-бордовые розы и даже крупные, тугие осенние хризантемы с их влажным, полынным запахом вызывали у нее легкое удушье и кашель. Но ни от цветов, ни от грубых запахов жизни некуда было деться, именно поэтому она старалась создать между собой и миром ароматическую преграду, опустить эфемерный эфирный занавес, который не заслонял ее красоты, а еще и прибавлял к ней очарования.

Хотя, казалось бы, куда больше?!

Ни у одной женщины не было таких глаз, как у нее! С тех пор, как с экрана взглянула на мир Вера Холодная, светлоглазые женщины чувствовали себя ущербными, обделенными судьбой. Глаза красавицы должны быть черными и только черными, и на какие невероятные ухищрения шли обезумевшие барышни и дамы ради этого! Они чернили верхние веки, а на нижние наводили устрашающие тени театральным гримом, в результате чего казались призраками, вот только что, несколько минут тому назад восставшими из могилы. Они мазали ресницы черной тушью так щедро, что на щеки и на беленькие блузочки осыпались хлопья, и нежные особы, чудилось, только что выбрались из кочегарки, где либо занимались любовью с истопником, либо подрабатывали, собственноручно швыряя уголь в топку. Они капали в глаза белладонну, чтобы зрачки расширялись и зачерняли радужку, и от этого окружающие считали бедных дам кокаинистками и сторонились их.

А между тем глаза Веры Холодной вовсе не были черными. Они были дымчато-серыми, порой казались темно-серыми. Дело, впрочем, было не в цвете глаз. Дело было в их выражении, в умении поглядеть чуточку исподлобья, враз и равнодушно, и пламенно, отчего казалось, будто их заволакивает черный туман… смотреть в эти колдовские глаза было невыносимо, но при этом хотелось только одного: смотреть в них снова и снова.

Вот и сейчас — Шульгина отчетливо затягивало в этот омут. Вера, впрочем, улыбнулась дружески, чуть насмешливо, и колдовские чары пропали, осталось только восхищение — платоническое и скорее дружеское, чем любовное. Она очень хорошо умела и уронить мужчину к своим ногам, и ненавязчиво, необидно дать ему понять, что — «ни-ни».

Шульгин вздохнул с откровенным разочарованием, и Вера с любопытством поглядела на третьего визитера: сухощавого, молодцеватого генерала-артиллериста (в полевой, а не в парадной шинели). Он был среднего роста, с крошечными усиками, узким лицом и напряженными серыми глазами.

Чардынин, который встречал гостей, успел шепнуть Вере, что при этом господине явилась целая свита, которую он оставил в коридоре, а сразу за дверью номера встали два татарина-телохранителя с винтовками. Успел Чардынин также сообщить фамилию генерала, однако эта фамилия влетела у актрисы в одно ухо, а в другое вылетела (во всем, что не касалось ее работы, Вера Холодная была исключительно рассеянна), оставив почему-то ассоциацию с ювелирной лавкой.

Вспомнив об этом, Вера не смогла сдержать усмешку, которая, впрочем, тут же исчезла, как только она встретилась с генералом глазами. «Ему нет еще и сорока!» — удивилась Вера, подумав почему-то с досадой про своего мужа Владимира, который так и не успел получить мало-мальского повышения по службе. Разве это справедливо?

— Сегодня очень холодно, — внезапно выдавил из себя генерал сакраментальную фразу и добавил: — Подчеркиваю: «очень».

Вера удивленно вскинула брови, а генерал продолжал:

— Удобно ли вам в этой комнате? Подчеркиваю: «вам».

Вера улыбнулась: совершенно так же выражался какой-то персонаж из модного в то время романа Юшкевича «Леон Дрей». А генерал со странной настойчивостью продолжал спрашивать — или допрашивать:

— Есть у вас книги для чтения? Подчеркиваю: «для».

И вдруг она разгадала это странное выражение, с которым смотрели его напряженные серые глаза. Да ведь он до смерти ее боялся!

Вера не успела удивиться, как Шульгин заговорил:

— Позвольте рекомендовать вам моего друга и сослуживца генерала Гришина-Алмазова, — сказал он, а французский консул Эмиль Энно, который, вместе со своей русской невестой, вывезенной им из Киева (с первой минуты встречи Вера старалась держаться от этой девушки подальше), тоже был в числе приглашенных, прибавил:

— Notre ami brave! Ma chеrie, traduisez! [8]

Галина, хорошенькая черноглазая невеста консула, перевела его слова, однако все их и так поняли. И уставились на Гришина-Алмазова во все глаза, потому что видели его впервые, а слухи о нем ходили самые что ни на есть щекочущие нервы. И название должности его звучало весьма впечатляюще: одесский диктатор .

* * *

Алёна шла по Лонжероновской, доедая третью порцию мороженого (сладкое — лучший транквилизатор), понемногу успокаиваясь и разглядывая вывески. Впрочем, она сама вполне понимала, что, собственно, ищет.

Дома на Лонжероновской были вытянуты на целый квартал, совсем как в Париже, и, совершенно как и там, в каждом находилось великое множество фирм, фирмочек и контор. Лидировал в этом списке дом двадцать шесть. В нем помещалось поистине бессчетное количество учреждений, однако лишь одна вывеска приковала внимание Алёны: ООО «Частный детектив» , а строкой ниже — «Приватний детектив» , что, видимо, являлось обязательной данью государственному языку.

Алёна достала из сумки карту, развернула и, приняв вид заблудившейся туристки, принялась рассматривать названия улиц, не забывая стрелять глазами поверх карты и вглядываться в идущих мимо одесситов.

Не зря же Одессу называют маленьким Марселем, а порой и маленьким Парижем! А шёб-таки видеть, как красивая женщина стоит растерянная, не зная, куда податься в нашей, прямо скажем, жемчужине у моря… нет, это оказалось невыносимым для мужской части одесского народонаселения! То и дело около Алёны останавливался какой-нибудь старик, юноша, мальчик или, не побоимся этого слова, мужчина в расцвете лет и предпринимал попытки сделаться ее провожатым как по улице, так и, при благоприятном расположении звезд, в жизни, и помочь найти то, что она потеряла.

— Спасибо, я уже все нашла, — отвечала Алёна, посылая направо и налево благожелательные улыбки, а сама не переставала сверлить глазами дверь под вывеской «Частный детектив».

— Спасибо, большое спасибо, — улыбнулась она очередному Сусанину-добровольцу, сложила карту — да так и замерла, глядя на высокого, очень элегантного даже в джинсах и простой синей рубашке человека с длинными, аккуратно собранными в хвост полуседыми волосами, очень темными глазами и смуглым лицом. В его внешности было нечто ассирийское… Он как раз в это время подошел к двери с вывеской «Частный детектив» и осмотрелся. Их с Алёной глаза встретились, и человек шагнул к Алёне.

— Слушайте, неужели Рудько проболтался-таки? — спросил он мягким, по-южному протяжным голосом. — Я ж просил его…

— Он молчал, как риба об лед, — с великим трудом удерживаясь от смеха, сказала Алёна. — Вы же слышали, он обещал? Но неужели его фамилия в самом деле Рудько? [9] — спросила она недоверчиво.

— Вообразите, — кивнул ее собеседник. — Но все же — как вы меня нашли? Как догадались, куда именно идти?

— Это было довольно рискованное предположение, — скромно (на самом деле ужасно собой гордясь), сказала Алёна. — Самое простое было догадаться про место. Про Лонжероновскую. Рудько спросил вас: «Ты уже на Лонжероновской?» Значит, вы здесь или живете, или здесь ваш офис. Потом он обмолвился о том, что лицензия у вас, считай, в кармане, если он кого-то найдет, пробубнил про какие-то улики, которые вы ему добудете, и про цацку, и про подозреваемого… Я сразу вспомнила, как в каком-то романе Чейза частный детектив все время опасался, что у него лицензию отберут, ну и помогал местной полиции чем мог, а все лавры ей доставались.

— Да, у нас почти как у них, это точно, — кивнул мужчина. — Те же проблемы. А в логическом мышлении вам не откажешь! Но как вы меня вообще узнали? Вы на меня сейчас посмотрели без всякого удивления.

— Да я вас еще вчера в аэропорту приметила, — простодушно призналась Алёна. — Вы сказали: «Такси заказано», помните? А вы кто? Таксист? Или все же вот это, — она кивком указала на вывеску, — а таксист по совместительству?

— По совместительству, — улыбнулся он, — а вы внимательны. Я ведь вас тоже именно там заприметил. В аэропорту я был по одному дельцу…

— А по другому дельцу созерцали сегодня какую-то урну на Софиевской, — с невинным видом пробормотала Алёна. — Я у вас спрашивала, как пройти к картинной галерее… а потом вы увидели, как меня под белы рученьки втащили в проходную, да?

— Точно! И сразу понял, что Рудько готов натворить глупостей. Я хотел сразу вас отбить, но меня бы не пустили в музей в том моем прикиде, еще и самого упекли бы в каталажку, там на редкость дурковатый дежурный сегодня на проходной, а свой мобильный я забыл, пришлось срочно возвращаться и звонить отсюда, — он кивнул на вывеску. — Поэтому вам успели нервишки помотать. Кстати, извините, что я вас не приглашаю, у меня в офисе ремонт. Может быть, в кафе заглянем? Хоть познакомимся…

— Зато я знаю, что вас зовут Арик, — сказала Алёна. — Рудько все время твердил: Арик то, Арик се… Это что же значит — Артур? Э-э… Арчибальд? Или, извините, Архип?

— Господи помилуй! — вскричал он. — Всего-навсего Арнольд.

— Всего-навсего! Это называется — ничего себе! А меня зовут всего-навсего Елена. Или чаще Алёна, кому как больше нравится.

— Алёна… Алёна Дмитриева? Так?

Наша героиня не без изумления хлопнула ресницами и сказала насмешливо:

— Только не говорите мне, что вы читаете дамские детективы!

— Не скажу, — как бы даже испуганно выставил ладонь вперед Арнольд. — Просто я вчера встречал в аэропорту одну знакомую, которая сообщила, что летела в одном самолете с писательницей Алёной Дмитриевой. Сказала, что вы очень быстро пишете, что ваша главная героиня — это как бы ваше второе «я» со всеми вашими приключениями, как любовными, так и прочими. И она вашу внешность так подробно описала, что я сразу узнал особу, которую отказался подвезти… Кстати, извините за это. В аэропорту очень строгие порядки: таксисты не отбивают клиентуру у извозчиков, ну а те не лезут к людям, у которых заказано такси. Если паритет нарушается, вполне может случиться немалый мордобой. А мне было очень важно эту даму встретить и доставить вовремя, а также в целости и сохранности.

— Это ваша жена? — спросила Алёна, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не прозвучало даже самое малое подобие интереса.

— Нет, — равнодушно сказал Арнольд. — Я просто ее встретил и отвез, куда ей было нужно. Иногда я исполняю такие приватные поручения. И машина с шашечками для этого весьма удобна. Мне дает ее один знакомый. А теперь все же заглянем в кафе?

— Берегись! — вдруг раздался крик.

* * *

Светлейшая княгиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова, супруга наместника Кавказа, пребывала в истинной ярости. Ее единственный, любимый сын совершенно потерял голову, и из-за кого?! Добро бы из-за юной красавицы, а то ведь от весьма немолодой особы. Она старше князя Семена на пять лет, про ее репутацию и сказать страшно… и при этом она сумела совершенно поработить его! Он вознамерился жениться на вдове! На женщине с прошлым! На Марии Столыпиной! Он, о котором мечтали лучшие невесты России! И стоило матери заикнуться о том, что родители запрещают ему видеться с «этой особой», как он воспротивился, и не просто решительно — воинственно! Он пригрозил порвать всякую связь с родителями, если они посмеют третировать его обожаемую Мари. И Елизавета Ксаверьевна обнаружила, что может вообще потерять сына.

Он всегда был «ее мальчиком»… даже когда рисковал жизнью в стычках с горцами на Кавказе, когда рос в чинах и получал награды. Он в глубине души оставался робким ребенком, для которого главная женщина на всем свете — мать.

И теперь… теперь он пал жертвой страсти к другой!

А мать-то думала, что сын ее равнодушен к искушениям плоти!

Она ошибалась, как ошибается всякая мать, когда речь идет о ее ребенке, которого ей хочется всегда считать ребенком.

Ну в кого, в кого Семену было уродиться равнодушным к этим самым плотским радостям? Ведь Елизавета Ксаверьевна наделила сына той же глубокой чувственностью, которой обладала и сама, только она этой чувственностью блистала, а Семен стыдился ее, таил, чтобы матушка не бранила, чтобы отец не пенял… но Мари стала именно тем волшебным ключиком, который открыл для него ларец неисчислимых, незнакомых прежде наслаждений.

Он никак не мог забыть того вечера, когда Мари пригласила его на ужин. Сейчас казалось даже странным, неправдоподобным вспоминать, что он приехал с настроением убедить ее на время расстаться, чтобы успокоить матушку, выждать время… Но стоило ему увидеть Мари, одетую в алое платье, стоило ее тонким пальцам оказаться в его руке, как ужин был забыт. Он так сжал ее руки, что она вскрикнула от боли: тяжелый перстень с невзрачным серым камнем вдавился в кожу. Семен покрыл пальцы поцелуями — и уже не смог оторваться от благоухающей кожи, от нежных рук, от обнаженных плеч и от груди, которая ослепительно сияла белизной над алым шелком платья. Какой там ужин!.. Она стала его пьянящим вином, его ненасыщающей пищей!

Князь Семен вошел в столыпинский дом другом — а вышел любовником, вышел счастливейшим человеком на свете, и теперь никакая сила не могла бы его остановить в стремлении сделать Мари своей не только на тайном ложе страсти, но перед Богом и людьми.

Дожив до двадцати шести лет девственником-неудачником, князь Семен рухнул в бездну такого счастья, о котором не мог прежде даже подозревать. Он чувствовал себя любимым, он сам любил, он верил каждому слову Мари и обожал ее сына — ну, Булька и в самом деле был чудным ребенком. Он искренне полюбил Семена Михайловича, а Мари… Мари была бесконечно благодарна князю за те возможности возрождения, которые он перед ней открывал. И она совершенно не собиралась сдаваться, отступать в сторону, уходить с арены и утрачивать хоть гран того влияния, которое имела на Семена. От этого человека зависело будущее ее сына и ее самой, поэтому Мари знала, что будет сражаться всеми доступными ей средствами.

Конечно, Елизавета Ксаверьевна тоже не собиралась сдаваться. У нее были свои, далеко идущие планы относительно будущего сына. Она решила запугать Мари, явившись к ней во всем блеске своего богатства и титула светлейшей княгини, пригрозить, если надо… она была готова даже кинуться в ноги императору и устроить публичный скандал! Именно этим она и собиралась припугнуть Мари, не сомневаясь: государева семья не простит Столыпиной, если по ее милости выплывут на свет божий и станут предметом сплетен некоторые давно минувшие события вроде начатков любовного образования цесаревича Александра Николаевича.

Словом, неведомо каких безумств наворотила бы Елизавета Ксаверьевна в порыве святой материнской любви, однако нашла коса на камень, нашла — да и сломалась!

Не то чтобы Мари была так уж сильно начитанна и прекрасно знала современную литературу, все же она слышала имя Пушкина, читала его стихи, кое-что знала о его проказах и шалостях, о его любовницах и незаконных детях… знала и о тех слухах, которые ходили относительно рождения Софьи, сестры Семена Воронцова… не то отцом ее был Александр Раевский, не то, вполне возможно, и сам Александр Сергеевич Пушкин, но только не князь Михаил Семенович!

То есть у строгой светской дамы, в которую теперь превратилась Елизавета Ксаверьевна, рыльце на самом деле было очень сильно в пушку! И поэтому, когда светлейшая княгиня явилась обличать неугодную невестку, Мари совершенно спокойно выслушала обвинения — и вернула их ей…

Та бледная, угрюмая, кусающая губы дама, которая уходила из дома Мари Столыпиной, была совершенно непохожа на ту, которая в этот дом входила.

Спустя час Мари получила с нарочным письмо от своего поклонника, любовника и жениха Семена Воронцова. «Они согласны! Венчание завтра!» — вот все, что написал лаконичный Семен.

Впрочем, Мари ждала-таки какой-то пакости от Елизаветы Ксаверьевны — и не зря.

Князь и княгиня Воронцовы на венчание единственного сына не явились.

«Ну, — рассудила Мари, — Бог им судья!»

И незаметно коснулась среднего пальца правой руки, на котором горбился обтянутый белой атласной перчаткой грубый массивный перстень. Конечно, он выглядел чужеродным на фоне свадебного наряда и прочих изысканных драгоценностей невесты, но Мари это было совершенно безразлично!

* * *

— Берегись!

Алёна в изумлении вскинула глаза, но Арнольд вдруг схватил ее и рванул в сторону с такой силой, что она не упала только чудом. Алёна вцепилась в него обеими руками, уткнулась носом в щеку, на миг приятно поразившись ее мягкости и благоуханию… где-то рядом оказались его губы, слегка коснулись ее губ и прошептали:

— Все в порядке, не бойся.

— Я не боюсь… — прошептала Алёна в его губы, едва ли соображая, что говорит. Это был не поцелуй, это была мимолетная ласка, но сердце дрогнуло… Она в смущении попыталась отстраниться.

Показалось или Арнольд не слишком охотно разжал руки?

Алёна выпрямилась, огляделась. Арнольд хищно рыскал глазами по улице. Кругом раздавались возмущенные крики:

— Да он шмурдяка́ [10] прокислого опился, шё ли?!

— Байкер шизанутый!

— А шёб тот мотоцикель ему в тухес, да с не выключенным мотором!

— Вот уже эти писюки-недоростки получили в руки технику! Я бы им все поотрывал, что промеж ног, да вместе с теми же ж ногами!

Оказывается, рядом уже собралась небольшая толпишка сочувствующих. Лица плыли перед Алёной из стороны в сторону, размазывались, то выступали, то скрывались в каком-то полумраке. Эй, она что, снова на грани обморока?!

Алёна тряхнула головой, пытаясь прийти в себя, и вдруг одно лицо выступило из расплывчатой мглы — чем-то знакомое, толстощекое… да это же Жора-Жёра с Привоза, тот продавец, у которого она купила клубнику — то есть не клубнику, а сущий дрэк!

Алёна моргнула… лицо исчезло. Показалось, что ли?

— А вы, мужчина, молодцы, как проворно отскокнули! Не то и вас, и даму вашу он бы в картину Малевича превратил, и это как пить дать! — пронзительно выкрикнул кто-то.

— Ну, у Малевича все же «Черный квадрат», — сказал Арнольд очень серьезно. — Строгая геометрическая фигура. А от нас могла бы остаться весьма бесформенная красная мазня.

Алёна покачнулась — и тотчас снова оказалась в объятиях Арнольда.

— Извините! — покаянно шепнул он. — Язык мой — враг мой. Но я в самом деле перепугался этого придурка.

— А что это было? — спросила Алёна. — Я ведь ничего не успела увидеть.

— Вот ведь как бывает! — запричитала какая-то женщина. — Попала бы прямиком на тот свет, даже не поняв, что ее убило!

И чувствительная одесситка зашлась в рыданиях, словно уже провожала писательницу Алёну Дмитриеву в последний путь.

— Да все в порядке, — крикнул Арнольд. — Ну, не справился парень с управлением, ну, бывает… Не пугайте даму, пожалуйста. Давайте мы с ней лучше уже пойдем потихонечку.

— Не справился с управлением? — раздался рядом скептический голос. — А мне показалось, он просто виртуоз, этот байкер. Он точно метил в вас! И если не врезался, то лишь потому, что у вас какая-то неправдоподобно быстрая реакция. Вы так лихо отскочили, словно заранее знали, что он на вас наедет!

— Ага, — буркнул Арнольд. — Получил за неделю уведомление в письменном виде. На самом деле я когда-то закончил цирковое училище. Очень полезное образование, как не единожды выяснялось! Пойдемте, Алёна, вы ужасно бледная. Давайте все же зайдем куда-нибудь, вам чай или кофе совсем не повредят, а может быть, и хороший коньячок.

— Нет-нет, — пробормотала Алёна, — я просто хочу полежать, я в гостиницу хочу…

— Я вас провожу, — понимающе сказал Арнольд. — Пойдемте. Или такси взять?

— Да ну, я лучше подышу свежим воздухом, — сказала Алёна, чуть стыдясь своей слабости. — Какой-то день сегодня… приключенческий. То приняли меня за преступницу, хотя я думала всего-навсего в музей попасть, то байкер взбесился и решил превратить меня в граффити на стене…

— Ну, насчет байкера можете быть спокойны, — перебил Арнольд. — Это не ваше приключение, а скорее мое.

— Ваше?

— Ну да.

— То есть он на вас покушался, что ли?! Значит, правильно тот человек сказал: «Он точно метил в вас! И если не врезался, то лишь потому, что у вас какая-то неправдоподобно быстрая реакция».

— А почему нет? Вы думаете, на детективов покушаются только в романах Чейза? В реальной жизни такое тоже бывает. И даже не так редко, как хотелось бы.

— Конечно, я знаю, но этот байкер… если вы так уверены… вы хотите сказать, что он уже пытался раньше?

— Именно это я и хочу сказать, — усмехнулся Арнольд.

— Но вы… а почему вы не заявили в милицию?!

— Заявил, — вздохнул Арнольд. — Первый раз заявил. Но у меня не было свидетелей, это раз, а во-вторых, этот тип сумел состряпать алиби.

— А в общем-то, это не очень трудно, — сказала Алёна самым невинным голосом. — Видимо, нашлась добрая женщина, которая подтвердила, что он провел с ней ночь? Или день? Или именно этот час?

— Э-э… — озадаченно промямлил Арнольд, — а вы откуда знаете?!

— Я догадливая, — ласково пояснила Алёна. — Это ведь очень расхожее алиби, верно?

— Слушайте, вы что, на меня сердитесь?! — вдруг вскричал Арнольд. — А вас… о черт, я и не подумал… я вас подставил, что ли?! Может быть, вы, не дай бог, замужем, и если это дойдет до вашего мужа…

Он сокрушенно умолк и даже зажмурился от ужаса.

«Вы, не дай бог, замужем…» Хм… интересная обмолвка…

И очень приятная, да?

— Я ничуточки даже не замужем, — сказала Алёна небрежно. — Так что с моим реноме все в порядке. Но погодите. Я не сразу сообразила: если вы узнали байкера, если заявили на него в милицию, получается, вы с ним знакомы? В смысле, знаете, кто это? Имя его и все такое?

— Конечно, знаю!

— И вам известно, почему он на вас пытался наехать?

— Разумеется, известно! Потому что я наехал на него. В переносном смысле, конечно. Он по моей вине однажды очень много потерял, поэтому и пытался меня сбить в прошлый раз. Это была попытка отомстить. Сегодня он решил предупредить события.

— То есть вы для него опасны, я так понимаю?

— Совершенно правильно.

— А скажите… — Алёна на мгновение задумалась, потом выпалила: — Это, часом, не имеет отношения к сегодняшнему происшествию в Художественном музее? И не против ли этого человека вы должны представить какие-то улики Рудько в обмен на лицензию?

— Вы просто потрясающе догадливы, — лукаво покосился на нее Арнольд. — И ужасно прямолинейны. Любите называть вещи своими именами, да?

— Ну, — Алёна пожала плечами, — надеюсь, вы не обиделись? А что вообще украли из музея? Какую «цацку», как говорил Рудько? Имелся в виду какой-то музейный экспонат?

— Да не вполне музейный, — Арнольд осторожно придержал Алёну за локоть, внимательно оглядел Гаванную улицу, до которой они как раз дошли, и лишь потом начал переходить ее.

— Так вот насчет «цацки», — продолжил он. — Это экспонат не столько музейный, сколько выставочный. В музее готовилась выставка экспонатов одесских коллекционеров. Ничего особенно ценного, так, сокровища местного значения, зачастую имеющие ценность лишь для их владельцев, но все равно — интересные. «Золотой мусор Одессы» — так решили ее назвать. Каждый хозяин, естественно, преувеличивал ценность своей коллекции. У многих экспонатов есть своя история, и один Бог знает, что там правда, а что — выдумка. Вчера вещи приняли, а сегодня утром выяснилось, что один из экспонатов — по преданию, перстень одесского диктатора Гришина-Алмазова, — оказался подмененным. Вчера был золотой перстень с андалузитом, вернее, с его разновидностью — хиастолитом, — а сегодня — примитивная подделка. Вчера его принимала сама директриса, сегодня она вообще ничего понять не может и рвет на себе парик.

Ничего себе, цацка… Историческая ценность!

— И вы знаете, кто это сделал? — возбужденно спросила Алёна. — Кто подменил? Этот самый байкер?

— Похоже на то. У него была такая возможность. Он оказался в музее как раз во время приема и описи экспонатов некоего Юлия Матвеевича Батмана. Это мой добрый приятель, мелкий коллекционер, который цену этому перстню и знать не знал, думал, это просто симпатичная вещица без роду без племени. Я проследил историю перстня, я рассказал Батману, какой ценностью он владеет, я уговорил его выставить украшение в музее, и вот…

— Получается, этот байкер тоже знал истинную историю перстня, — перебила Алёна. — Откуда? Он тоже коллекционер?

— Он коллекционер денег, — буркнул Арнольд.

— Привет, Арик! — вдруг раздался веселый голос, и дорогу пересек очень складный парень среднего роста в белой майке и джинсах, таких узких, что, чудилось, они приросли к его сильным, чуть кривоватым ногам. — Как оно ничего?

— И вам таке ж, — ответил Арнольд с улыбкой. — Знакомьтесь, Алёна, это Роман, спасатель с Лонжероновского пляжа. А это Алёна Дмитриева, писательница из Москвы.

— Из Нижнего Горького, — поправила Алёна несколько строптиво: столицу нашей Родины она терпеть не могла.

— Вау! — восхищенно сказал Роман, устремляя на Алёну взгляд своих темных, почти черных, как спелые сливы, итальянских, а может, греческих или еврейских, но не исключено, что турецких, словом, черноморских, одесских очей. — Да уж, кому мама — Одесса, а кому — Волга… Но до чего же красивые у Волги-мамы дочки-писательницы!

— Ну, — не осталась Алёна в долгу, посылая Ромке один из тех взглядов, на которые была большая мастерица: обещающих много и не обещающих ничего, зовущих и отвергающих, исполненных искренних чувств и в то же время сверкающих фальшью… надо иметь в виду, что наша героиня была величайшей кокеткой! — Ну, одесские спасатели тоже ничего себе! А также частные детективы.

— Ого! — насторожился Роман. — Ты ей сказал?!

— Пришлось, — развел руками Арнольд. — Деваться было просто некуда.

— Он тоже оказался спасателем, — улыбнулась Алёна. — Вернее, спасителем. Моим. Причем два раза подряд. О, да мы пришли!

Они пересекли Дерибасовскую и стояли у забора стройки напротив крыльца гостиницы. Отбойные молотки уже не грохотали так устрашающе, как вчера, но что-то железное все же ковали.

— Интересно, что это они так старательно реставрируют? — спросила Алёна. — Вы одесситы, вы знаете?

Арнольд кивнул:

— Гостиница «Новая Московская», декоративный модерн начала XIX века. Судя по всему, конца-краю этой реставрации не видать.

— На ночь-то они прекращают этот кошмар? — с ужасом спросил Роман.

— Да как вам сказать, бывает, — усмехнулась Алёна. — Но иногда приходится куда-нибудь сбегать на ночь. Вчера, к примеру, мне удалось переночевать в другом номере, окнами на противоположную сторону.

— А куда вы намерены сбежать сегодня? — спросил Роман. — А то, если вам некуда, мы с Ариком… правда, Арик?..

Арнольд кивнул, но как-то нерешительно и ничего не сказал. Это на миг укололо Алёну. Она собиралась сказать, что пойдет танцевать аргентинское танго в ресторане «Папа Коста», но вместо этого задрала нос и проговорила довольно прохладно:

— Вечер у меня занят, спасибо.

Она ждала, что Арнольд попросит ее телефон… Но не дождалась. В самом деле, с чего ему было просить ее номер?!

А может быть, он просто постеснялся сделать это при Романе?

Например, Роман знаком с его женой и знает, что она не одобряет, когда муж берет телефоны у всяких встречных-поперечных спасенных им женщин!

На самом деле причин могло быть много. Но самой правдоподобной — и самой неприятной — было то, что Арнольду просто не хочется больше встречаться с Алёной.

Ну, вырвал ее из лап милиции. Ну и что?

«Да и в самом деле! Подумаешь! — подумала Алёна, холодно кивая на прощание обоим мужчинам и открывая своим ключом дверь в гостиницу. — Не очень-то и хотелось! Что такое мимолетное знакомство по сравнению с милонгой?!»

* * *

Старожилы говорили: «Если вы думаете, что Вавилонское столпотворение произошло в каком-то Вавилоне, вы таки ошиблись. Оно происходит сейчас — в Одессе!»

В восемнадцатом-девятнадцатом годах власть в городе менялась быстрей, чем некто Казанова менял свои перчатки и своих женщин. Советы, белогвардейская Добровольческая армия, петлюровцы, интервенты кромсали город, как именинный пирог, — чтобы всем досталось хоть по кусочку. Иной раз жители одной и той же улицы не знали, при какой власти живут: «Чи флажки красные казать, чи белые, чи жовто-блакитные, чи якись зеленые…»

Киногруппа Харитонова приехала в Одессу еще при красных, жилось в это время более чем страшновато, и все, и актеры, и режиссеры, не скрывали радости, когда красных наконец-то вышибли вон.

В городе худо-бедно закрепились части Добрармии Деникина. Скоро в одесский порт вошли корабли Антанты с солдатами Иностранного легиона, сенегальскими стрелками и морской пехотой.

Однако до спокойствия было еще далеко, потому что совершенно распоясались уголовники. Поставил Одессу вверх ногами (а многие выражались проще и точней — раком) знаменитый вор и убийца, бывший каторжник Миша Япончик. Собственно, по метрикам он звался Моисеем Вольфовичем Винницким. В Япончика его перекрестили за узкие глаза, ну а Мишей он сам себя назвал.

Более жестокого и дерзкого типа свет не видывал. Вот, например, как его банда взяла румынский игорный клуб, где за вечер проворачивались огромные деньги.

Бандиты надели матросскую форму — ее Япончику дал знакомый анархист, который имел доступ на вещевой склад Черноморского флота. На бандитах были бескозырки с тщательно сработанными надписями «Ростислав» и «Алмаз» на ленточках. При виде этих слов и добропорядочные граждане, и самые отпетые «элементы», и всякая «контрреволюционная сволочь» — все дружно поднимали руки вверх. Так назывались самые что ни на есть «идейные», преданные революции корабли!

И вот Мишины «матросы» ворвались в клуб в самый разгар игры и — «Именем революции!» — забрали сто тысяч рублей, которые стояли на кону, а после этого отняли у посетителей драгоценностей и денег еще на двести тысяч. С женщин срывали бриллиантовые украшения и прятали их в голенища сапог. Не обошлось и без кровопролития: не для всех имя революции было свято, а скорее, наоборот. Ну и с трудом выигранными денежками расставаться не хотелось, что вполне понятно. Да вот только Миша Япончик понимать этого совершенно не хотел. Оттого и выволакивали потом из клуба за ноги проигравших свои жизни покойничков. После этого в Одессе даже песенка появилась:

«Ростислав» и «Алмаз» — за республику,

Наш девиз боевой — резать публику!

Правда, публику по большей части не резали, а расстреливали из маузеров, но что в лоб, как говорится, что по лбу — все едино.

После этого случая Мишу стали называть не только королем Молдаванки, но и вообще королем налетчиков. Но он хотел большего. Он хотел зваться королем всей Одессы-мамы, и не просто зваться, но быть им. Он хотел, чтобы любая официальная власть — красная, белая, зеленая, да хоть серо-буро-малиновая! — боялась его и считалась с ним.

С красными это удавалось. Даже самые преданные революционной дисциплине комиссары не могли отмахнуться от двух бесспорных фактов: Миша, даже если и не мог похвастаться истинно пролетарским происхождением, но все же родился в семье еврейского мещанина на улице Запорожской, что на Молдаванке, а не на какой-нибудь там буржуйской Ришельевской. Это раз. А во-вторых, он происходил из угнетенного национального меньшинства. Меньшинство в революционные годы весьма активно брало реванш, ну а Миша хуже, что ли?! Кроме того, Миша мог похвастаться «боевым революционным прошлым», и это было отнюдь не вранье! Еще в юности он водился с эсерами, которым вечно не хватало денег на террористические акты, а потому они весьма приветствовали эксы — то есть экспроприацию экспроприаторов, а проще говоря — грабеж. Грабить предпочитали по-крупному, например денежные экспедиции, но не брезговали и мелочами. Тут особенно полезен оказался Миша, на след которого в это время встала одесская полиция. Революционеры заключили с ним полюбовное соглашение: они избавляют его от слежки, прикончив полицмейстера Молдаванки Кожухаря, молодого, красивого и ретивого служаку, который уже замышлял Мишин арест. А Миша в обмен сдает им две трети того, что награбил, «взяв на гоп-стоп» мучную лавку Ланцберга на Балтской дороге и квартиру богатого ювелира Ландера.

Миша счел сделку выгодной, но поставил одно условие: Кожухарь будет убит им самим.

Полицмейстер был не только красив, но и щеголеват. Он не терпел ни пылинки на мундире и нечищеных сапог. Ходили слухи, что его любовницей была ну очень, ну очень знатная дама… настолько знатная, что в эту связь почти никто не верил, тем паче, что она была уже весьма немолодой, хоть и оставалась красавицей… а между тем это была истинная правда, и ради своей прекрасной и высокопоставленной возлюбленной молодой полицмейстер был на все готов, а не только ходить франтом. Чистил сапоги Кожухарь у одного и того же мальчишки-чистильщика на углу Степовой и Дальницкой улиц. И вот однажды мальчишка исчез, а вместо него уселся переодетый Миша. Как только Кожухарь поставил ногу на ящик, Миша включил взрывное устройство и кинулся наутек. А вот полицмейстера разорвало в клочья.

Когда Мишка улепетывал во всю прыть, его ударила по плечу оторванная рука Кожухаря… на скрюченном в последней судороге пальце мерцал тяжелый золотой перстень со странным серым камнем, на котором черные узоры образовали что-то вроде креста.

Другой тут же упал бы с сердечным приступом, но Мишка был хладнокровней змеи.

— Не поймаешь! — крикнул он насмешливо, сдернул перстень с мертвого пальца и сунул его в карман, потом с усмешкой отшвырнул окровавленную руку, а сам бросился наутек.

Впрочем, следствие недолго ходило вокруг да около. В декабре того же года Мишу арестовали в доме терпимости на Болгарской улице. Ходили слухи, что он туда явился на встречу с человеком, который хотел выкупить перстень Кожухаря. Все прошло чин чином, Миша получил свои деньги, посредник ушел с перстнем… но через несколько минут в притоне появилась полиция. Поймала, поймала-таки Мишу мертвая рука Кожухаря!

Сначала его приговорили к повешению, но в ту пору этот грабитель, убийца и пособник эсеров был еще несовершеннолетним. А потому получил взамен двенадцать лет каторги в Сибири.

— Вернусь — посчитаемся! — загадочно пригрозил Миша неведомо кому перед тем, как его запихнули в арестантский вагон и отправили куда Макар телят не гонял.

Он вернулся через двенадцать лет, осенью семнадцатого года. Вот это настало время! Тут уж было не до старых, полузабытых счетов. Предстояло завоевывать Одессу, становиться там королем! А это оказалось очень непросто…

Итак, красные признавали его «боевое прошлое». А вот с прогнавшими их белыми никак не удавалось поладить. Они считали Мишу самым обыкновенным бандитом. Того же мнения были и французские оккупационные войска.

Консул Франции Эмиль Энно ну прямо в одну дуду дудел с представителем штаба Деникина в Одессе Шульгиным: не будет Япончика — в Одессе установится порядок.

И оба они, посоветовавшись, поручили справиться с бандитом человеку, который по дерзости мог бы поспорить со знаменитым уголовником. К тому же, Миша Япончик был нагл, но изрядно трусоват, а этот человек — храбр до безрассудства. Имя его было Алексей Николаевич Гришин-Алмазов — тридцативосьмилетний генерал-майор артиллерии, прошедший две войны — японскую и мировую. Он был военным министром Сибирского эсеровского правительства (и за несколько дней произвел себя в полковники, а потом надел генеральские погоны), сражался рядом с Колчаком (и был среди тех, кто привел адмирала к верховной власти в Сибири!) и Пепеляевым.

Сам черт был ему не брат. Назначенный военным губернатором Одессы (ему нравилось, когда его называли «одесским диктатором»), Гришин-Алмазов за несколько недель объединил разрозненные части деникинской Добрармии и начал медленно, но верно наводить порядок в городе. Теперь круглые сутки по Одессе ходили офицерские патрули. Уголовников расстреливали на месте, устраивали облавы.

На Пересыпи и Молдаванке сначала забеспокоились, потом не на шутку перепугались. И вот однажды «одесский диктатор» получил письмо от «короля Молдаванки»: «Мы не большевики и не гайдамаки. Мы уголовные. Оставьте нас в покое, и мы с вами воевать не будем». Мишка Япончик предлагал военному губернатору сделку.

Это письмо Гришин-Алмазов посчитал оскорблением для своей офицерской чести:

— Не может диктатор Одессы договариваться с королем бандитов! — и объявил Япончика своим личным врагом. Он вызвал к себе начальника одесской контрразведки подполковника Бразуля и приказал положить на стол адреса всех бандитских притонов.

Через неделю Бразуль задание выполнил. Тогда по приказу военного губернатора были сформированы офицерские отряды. Переодетые в штатское добровольцы окружали притоны и забрасывали их гранатами.

Бандиты покинули центр Одессы и затаились на Молдаванке, Пересыпи, Дальних Мельницах.

Конечно, выражаясь модной одесской фразой, «ауспиции [11] были тревожны», то есть от бандитов по-прежнему следовало ожидать много пакостей, однако хотя бы днем стало возможно ходить по городу без опасения, что тебя разденут и пристрелят в мало-мальски укромном закутке.

Япончик дал слово, что прикончит Гришина-Алмазова.

— Где вы есть, Лёдя Гришин-Алмазов, — покатывались со смеху в молдаванских и пересыпских кабаках, — где вы есть, когда на вас пошел сам Миша Япончик?!

«Одесский диктатор» мог ездить на своем автомобиле по городу только во весь дух, так как ему обещана была «пуля на повороте улицы». Однако несколько покушений сорвались. Между тем бандитам настолько крепко прищемили хвост, что Миша с нетерпением ждал возвращения красных в Одессу. Он предвкушал, как изобразит офицерские рейды против бандитов карательными экспедициями белых в рабочие кварталы!..

Но этого ему было мало. Он тщательно следил за Гришиным-Алмазовым, собирал все сведения о нем, желая «достать» его во что бы то ни стало. Каким угодно образом!

Пока ему это не удавалось: Гришин-Алмазов казался неуязвимым. Как говорят в Одессе, ему было «кисло в борщ», то есть все равно, что там замышляет Япончик.

Хладнокровие «одесского диктатора» жалило Мишу, как оса, слава изнуряла завистью. Кроме того, была еще одна причина, которая заставляла его страстно желать гибели этого человека. Но все было напрасно.

Гришин-Алмазов стал легендой Одессы.

И вот эта «легенда», этот беспощадный и неуловимый, отважный и неумолимый диктатор стоит в номере гостиницы «Бристоль» и смотрит на какую-то актрису со страхом?!.

* * *

Ну что скрывать, настроение у нашей героини было неважнецкое… Видимо, не только у нее: дежурная за стойкой с ключами посмотрела натурально волком и швырнула ключ с такой яростью, что он упал на пол. Дежурная подобрала, бросила его на стойку — но ключ снова упал на пол.

— В чем дело? — спросила Алёна вполне миролюбиво. — У вас новые правила обхождения с постояльцами?

— Авжеж! — так и обернулась к ней всей своей весьма объемной фигурой (похоже, персонал «Дерибаса» подбирался по принципу «чем больше хорошего человека, тем лучше») девушка, которую, судя по бейджику, звали Оксана Таранта. — Авжеж, если из-за этих постояльцев добрых людей увольняют!

— Это из-за меня, что ли, кого-то уволили? — изумилась Алёна.

— Авжеж! — подбоченилась Оксана. — Танютку из-за кого уволили?

Алёна пожала плечами:

— Не знаю.

— Не знаете? — Оксана люто прищурила свои голубые глаза и для усиления впечатления аж топнула каблуком шлепки. На миг Алёна задержала на обуви взгляд: огромные стразы, позолота и прочий гламурчик. — Она вам доброе дело сделала, в свободный номер ночью пустила, а вы на нее администратору нажаловались, что она там у вас какие-то эсэмэски прочитала! Можно подумать, она вас обокрала! А сами-то вы кто?! Даже из милиции насчет вас звонили, вашу личность проверяли! А Танютку уволили!

Загадочно… а ведь Алёна думала, что это горничная оставила «Нокию» в номере. А выходит, другая женщина. И именно она обвинила Танютку в избыточном любопытстве.

Конечно, Алёна могла просто взять ключ со стойки и пойти к себе, но ей совершенно не хотелось, чтобы весь персонал «Дерибаса» отныне стал ее врагами. Причем незаслуженно!

— Слушайте, Оксана, — начала она терпеливо, — вы все в кучу смешали. Ночевала-то я в пятнадцатом номере, это верно, однако свой телефон я там не оставляла, вот он, — она вытащила из сумки свою «Нокию», — а значит, Танютка никак не могла мои эсэмэски прочитать. А что касается…

— Да я и не говорю, — перебила Оксана, — никто и не говорит, что она ваши прочитала! Это вы чужие прочитали. А потом нажаловались на Танютку и…

И тут Оксана осеклась и уставилась на Алёну с таким растерянным видом, что та невольно прыснула.

— Ага, вижу, до вас начинает доходить некая парадоксальность ситуации. Или я прочитала чужие эсэмэски, или я нажаловалась, что Танютка прочитала мои. Одновременно не получается. Кстати, эти послания я прочла совершенно случайно, спросонок, потому что у той «Нокии» такой же сигнал, как у моей. А телефон лежал в тумбочке около кровати, я сквозь сон подумала, что это мне пришли сообщения. Уверяю вас, что то, о чем шла речь, — это тайна, которую я унесу в могилу, — ухмыльнулась Алёна, — но, поверьте, вообще не из-за чего было хозяйке телефона шум поднимать. Я очень извиняюсь, конечно, но странно, что при уборке никто из вашего персонала забытый телефон не нашел и не забрал, чтобы владелице отправить.

И тут до нее дошла еще одна несообразность ситуации:

— Интересно, а как владелица телефона, забывшая его, узнала, что эсэмэски кто-то прочел? Ну, понятно, она из другого города позвонила насчет пропажи, но как выяснила, что кто-то ее почту читал?!

— Почему из другого города? — раздраженно дернула плечами Оксана. — Она утром приехала, вошла в номер, взяла телефон, посмотрела — и все поняла.

— Так, — кивнула Алёна. — Появилась некая она. То есть, видимо, та дама, которая бронировала пятнадцатый номер и утром появилась, чтобы поселиться в нем. Так?

— Ну, — неохотно согласилась Оксана.

— Тогда в чем вы меня обвиняете? В какой жалобе начальству?!

Голубые глаза Оксаны стали совсем прозрачными от бесплодных попыток понять, что вообще произошло.

— Ну да, — кивнула она наконец. — Значит, не вы жаловались.

— Само собой, — усмехнулась Алёна. — Зачем мне жаловаться на человека, который мне позволил поспать в тишине и покое? Теперь давайте дальше разбираться. Танютку вашу уволили когда?

— Да прямо в девять утра, как та дама приехала. Зинаида, администратор наша, пришла на работу, она ей нажаловалась, как из пушки.

Поскольку Алёна писала детективы, она обладала вполне развитым логическим мышлением, а значит, сразу зацепилась за самую явную несуразность во всем этом происшествии.

— Стоп, — сказала она. — А как эта женщина — которая из пятнадцатого номера — могла забыть телефон еще раньше, чем поселилась?

— Да с чего вы взяли, что она только сегодня поселилась? — с непередаваемым, неповторимым, чисто одесским выражением — чуть презрительным и чуть жалостливым к исключительной тупости собеседника — вопросила Оксана. — Она у нас довольно часто останавливается. В прошлый раз недели две назад была, тогда и забыла телефон, он у нее с одесской симкой, понимаете? То есть она у себя там, в Москве, по одному телефону звонит, а здесь — по другому. Да все так делают!

— Почти, — кивнула Алёна, но не стала уточнять, кто именно является исключением. С другой стороны, если бы она часто появлялась в Одессе, наверное, и она таковым не являлась бы.

Везет же людям! Чуть не каждые две недели приезжать в этот прекрасный, волшебный город, который называют маленьким Парижем!..

«Спокойно! — немедленно задавила Алёна в зародыше смертный грех зависти. — Ты раз в год — и это как минимум! — ездишь в самый натуральный Париж. Большой, а не маленький. Так что нечего, нечего!»

И тут она почувствовала какой-то странный запах… Ощутимо пахло паленым.

— Где-то что-то горит, — растерянно сказала она.

Оксана громко потянула носом — и кинулась на запах, стуча своими гламурными шлепанцами. Алёна бросилась за ней. Они свернули в левое крыло и остановились сразу за углом, около гладильной доски. Пахло от раскаленного утюга, оставленного включенным.

— Это ж надо! — в сердцах крикнула Оксана, выдергивая вилку из розетки. — Вот народ! Хорошо еще не плашмя на доску бросила! Кто это так гладил, интересно?!

— Я видела, это блондинка с длинными волосами в черном кимоно, — наябедничала Алёна. — Она гладила что-то очень красивое, золотистое… ой, смотрите, кажется, даже прожгла свое платье! — показала она черный комочек, прилипший к подошве утюга.

— В кимоно?! — Оксана даже поперхнулась. — Да это ж та самая… из пятнадцатого номера! И она слышала, как мы ей тут кости мыли! Всё! Теперь нажалуется! Теперь и меня уволят! И опять из-за вас. Как и Танютку! — И она протяжно всхлипнула.

— Но ведь вас еще не уволили, — виновато пробормотала Алёна. — Так что не стоит раньше времени плакать. Может, она вообще ничего не слышала.

А сама подумала, что дама наверняка очень внимательно слушала — вернее, подслушивала, и так этим увлеклась, что даже платье свое очаровательное прожгла. И это тоже повод для злости, причем гораздо более весомый, чем какие-то эсэмэски!

— Будем надеяться, она не нажалуется, — неуверенно сказала Алёна. — Неужели у нее такой склочный характер?

— Да нет, она очень милая, веселая, не занудная, это только сегодня как с цепи сорвалась. Конечно, кому приятно, когда на его постели кто-то спит да еще эсэмэски читает!

Ну да, ну да, кто спал в моей постели и смял ее, кто сидел на моем стуле и сдвинул его с места, сказка Льва Николаевича Толстого «Три медведя»!

Алёна начала злиться.

— Чтоб вы знали, — сказала она холодно, — Танютка получила столько, сколько запросила за то, чтобы перестелить после меня постель, так что тут ко мне не может быть претензий. Другое дело, если она этого не сделала. Но и в этом случае вопросы целиком и полностью к ней!

— А эсэмэски? — вскричала Оксана, явно готовая начать все снова-здорово.

— Да я же говорю: это произошло нечаянно! — рявкнула Алёна. — И не было ничего в этих эсэмэсках, из-за чего стоило шум подымать! Я даже не помню, о чем там шла речь! И я не понимаю, почему оставленный телефон валялся в номере, а не ждал хозяйку у администратора или в камере хранения, как забытая вещь!

— А потому, что она попросила его в тумбочку положить, чтобы сразу начать звонить, как приедет! — завопила Оксана. — Вдруг администратора не было бы, а телефон срочно нужен. А тут вы!!!

— Я слышала, будто бы в Одессе знаменита песня «Как-то раз по Лонжерону я гулял»? — ледяным голосом спросила Алёна. — Помните, там есть бессмертная строка: «Алеша, ша, возьми на полутона ниже»? Придется вам, хоть вы и не Алеша, последовать этому совету, если не хотите, чтобы я нажаловалась в свою очередь. Видите ли, у меня есть привычка не позволять гостиничным горничным повышать на меня голос. Если у дамы из пятнадцатого номера будут ко мне претензии, я охотно извинюсь. Она ведь слышала наш разговор и могла вмешаться, потребовать от меня каких-то объяснений. Но она предпочла уйти. И это ее дело, но уж точно не ваше!

И наша героиня, схватив, наконец, ключ, двинулась к своей комнате так стремительно, что Оксана отшатнулась и даже отскочила, словно испугавшись, что разгневанная постоялица пройдет сквозь нее.

Да запросто могла бы!

Алёна Дмитриева сейчас на многое была способна! Вы скажете, что нехорошо унижать человеческое достоинство? Ничего подобного — просто каждый должен знать свое рабочее место. Хрен с ним, с местом на социальной лестнице, но рабочее место надо знать. И если вы работаете горничной в гостинице, будьте ею, а не прокурором, даже если это ваше призвание, которое вы упустили!

* * *

Конечно, все петербургское общество было весьма фраппировано тем, что Елизавета Ксаверьевна не явилась на свадьбу к единственному и обожаемому сыну. Однако Мари держалась невозмутимо и во время венчания, и после него. Она ведь прекрасно понимала, что если отсутствие на свадьбе можно объяснить болезнью (пусть в это никто не верил, но причина была вполне уважительной!), то не пустить молодых в родительский дом — по какой бы то ни было выдуманной или действительной причине! — чревато скандалом, в который не замедлит вмешаться и сам государь. Так как позорить бывшую любовницу его сына — это значит, позорить и сына, и его самого: ведь именно он некогда остановил свой благосклонный взор на Мари Трубецкой как на той женщине, с которой наследник должен был лишиться невинности… [12]

Конечно, Елизавета Ксаверьевна и сама это понимала, а может быть, князь Михаил Семенович сумел ее убедить, что не стоит посмешище из себя изображать и потешать всю Россию от столицы до Кавказа. Так или иначе, Мари с достоинством и не без отваги переехала в далекие и опасные горные края. И тут-то она взяла реванш — во дворце наместника в Тифлисе, где они поселились с Семеном, не утихали «битвы амазонок», как это называли при дворе: всем было известно, что невестка превратила в ад жизнь свекра и свекрови.

Вскоре для молодых Воронцовых был куплен и обустроен новый богатый дом, Семен Михайлович получил выхлопотанный у императора титул светлейшего князя. Мари стала светлейшей княгиней и на время угомонилась.

Все это время она не расставалась с заветным перстнем. Нет, она не носила его на пальце, опасаясь потерять, а повесила на шею, рядом с крестиком и ладанкой. Может быть, это и было кощунство, кое осудил бы всякий батюшка, но Мария Васильевна не собиралась каяться в грехах на каждом углу. Она не знала, в самом ли деле перстень имел некий дар творить чудеса, но она верила в это — а это было главное. И еще пуще поверила со временем…

Она если и не любила мужа, то была очень благодарна ему за любовь, которая вознесла ее на высоты богатства и дала самое высокое положение, о котором можно было только мечтать. Однако Семен Михайлович состоял на военной службе, а Тифлис был всего лишь городом-крепостью, окруженной враждебными племенами горцев. Наверное, если бы Мари попросила отправить ее в Петербург, муж сделал бы это. Но она совершенно не хотела возвращаться к той жизни, в которой была снисходительно презираема высшим светом, где еще жива была память о ее дурной славе. Поэтому она оставалась на Кавказе и царила там полновластно (старшие Воронцовы в конце концов, после отставки Михаила Семеновича, уехали из Тифлиса, так что войны двух светлейших княгинь прекратились сами собой, хотя и не утихла их ненависть друг к другу), царила в сердце мужа, в сердцах многочисленных поклонников, боевых офицеров и штабистов, и при этом одним мановением бровей пресекала шепоток, который вспыхивал-таки, когда в доме князя появлялся Барятинский. Бывший командир Кабардинского полка, теперь он был назначен новым начальником левого фланга для экспедиции в Большую Чечню.

Мария Васильевна часто сопровождала мужа в его поездках в передовые отряды. Она приезжала в лагерь, останавливалась в палатке мужа, ночевала там. И почти каждую ночь украдкой бегала в другую палатку — к Барятинскому.

Это ни для кого не было секретом. Солдаты и офицеры втихомолку судачили между собой… и только Семен Михайлович, казалось, ничего не видел, не замечал. То ли не знал, то ли не хотел знать. И никто не решался открыть ему глаза: прекрасно понимали, что он не потерпел бы дурного слова о своей обожаемой жене — убил бы доброхота на месте. Да и Барятинский не стерпел бы доноса на себя. Барятинского боялись еще больше.

С Марией Васильевной публично он общался как с посторонним человеком, сына удостаивал беглой улыбкой, не более того. Он не собирался ни в чем каяться и жил только минутой. Той минутой, на которую его выбирала для себя эта женщина и на которую он допускал ее до себя.

Шло время, которое меняет все и примиряет нас со многим, и Мари, которая раньше отнюдь не была склонна не только философствовать, но и вообще — задумываться, теперь размышляла иногда, что Барятинский был, пожалуй, в ее жизни не более чем средством, а не целью. Так же, впрочем, как и Семен Михайлович. Один дал ей сына, другой — счастливую жизнь. Конечно, она не любила мужа так самозабвенно, как Барятинского, не сходила из-за него с ума, но не могла не оценить его преданность. Она всегда жалела, что у них не было своих детей. Тем более, что Елизавета Ксаверьевна не уставала ее этим попрекать. А Семен Михайлович, привыкший всегда и во всем винить прежде всего себя, и сейчас виновато улыбался ей, думая, что женщине нужно много детей, чтобы быть счастливой.

— Я и так счастлива, — отвечала Мари, ничуть не кривя душой.

Наверное, правы умные люди, которые говорят: неисповедимы, мол, пути Господни, Провидение ведет нас к счастью непрямыми путями. Чем дольше она жила, тем сильнее благодарила Бога за то, что у нее есть. Ведь рядом с ней теперь всегда были двое мужчин, которые любили ее самозабвенно, для которых она была царицей мира, в сердцах которых царствовала полновластно. И им было наплевать на всю дурную славу на свете!

И она не уставала украдкой поглаживать свой странный, грубый перстень, который получила воистину как подарок от смилостивившейся судьбы, мечтая лишь об одном — никогда с ним больше не расставаться.

А между тем этот день уже приближался.

* * *

Оказавшись в номере, Алёна первым делом бросилась под душ, удивившись при этом, что вода не кипит на ее плечах. Она вся так и пылала гневом! Но постепенно, вымыв голову, высушив волосы, причесавшись, намазавшись кремиками, накрасившись, пришла в себя. Потом долго примеряла платья и туфли… наконец остановилась на сине-белой итальянской тунике с кружевными вставками, которые умопомрачительно сочетались с белыми кружевными лосинами. Туфли выбрала знаменитой аргентинской фирмы «Comme il faut» — модель называлась «Giraffe», и синие пятна на них были точно такого же оттенка, как причудливые узоры на тунике. Каблук был самый для Алёны удобный — восемь с половиной сантиметров, ремешок идеально обхватывал подъем, причем туфли были не кожаные, а из чудесного атласа (или сатина, как его называют иностранцы), они облегали стопу как перчатка. Тот, кто знает, что такое туфли для аргентинского танго, поймет ее восторг. Туфли важны почти так же, как партнер или хорошая музыка на милонге. Ну, а тем, кто ни о танго-туфлях, ни вообще о танго еще и слыхом не слыхал, ну что ж… им можно только посочувствовать и пожелать как можно скорее броситься в волны этой красоты и утонуть в них, преобразив всю свою жизнь.

При мысли о том, что она через несколько минут окажется среди любимой музыки и начнет танцевать лучший в мире танец, Алёна почувствовала себя радикально лучше и буквально бегом бросилась из номера. Но тут показалось, что она о чем-то забыла. Закрыла дверь и мысленно оглядела себя всю: одета так, как надо, расческа, помада, телефон, одноразовые платочки, шелковый платок — накинуть на плечи, если станет зябко, — и туфли в сумке, серьги в ушах, браслет на правой руке, часы — на левой (наша героиня, при всем блеска ума и интеллекта, была подобна библейским жителям Ниневии, которые не отличали правую руку от левой, но пользовалась для этого не сеном-соломой из солдатского анекдота, а часами и браслетом), все на месте…

Она быстро прошла по коридору, заранее сделав каменную физиономию — изготовившись для встречи с Оксаной, — однако столик дежурной был пуст. Звать ее не хотелось. Можно было просто положить ключ и уйти, но мало ли когда вернется Оксана и мало ли какой плохой-нехороший человек может в это время пройти мимо стойки и приметить бесхозный ключ?! Нет уж, лучше пренебречь гостиничными правилами и забрать ключ с собой. В конце концов, дежурная тоже ими пренебрегла.

Алёна спустилась по лестнице, вышла и оглянулась на окно своего номера. Вот что она забыла! Погасить свет!

Вернуться? А вдруг Оксана уже сидит на боевом посту? Нет, неохота ее видеть. Горит свет — ну и пусть горит, в конце концов, не Алёне Дмитриевой платить за электричество, надо надеяться, мировые запасы энергии за три-четыре часа ее отсутствия не слишком истощатся.

Она повернула за угол и оказалась на шумной, радостной Дерибасовской. Прямо на мостовой оказались расставлены столики многочисленных летних кафе, народа кругом бродило и сидело огромное количество, отовсюду пахло какой-то вкусной, соблазнительной едой, но Алёна стоически покачала головой: достаточно наелась сегодня, можно и не поужинать, зато к завтрашнему дню, глядишь, полкилограмма уйдет… впрочем, это смотря какая милонга выпадет, иной раз даже больше килограмма можно за вечер потерять.

Она еще днем приметила, где находится на Греческой улице ресторан «Папа Коста», и сейчас дошла до него за каких-то десять минут. Музыка, чудесная музыка аргентинского танго вырывалась на улицу из-под арки, и Алёна ринулась туда со всех ног, но была остановлена хорошенькой девушкой, которая сидела у входа, закутанная в плед. Девушку звали Оля, она продавала билеты на милонгу (вход стоил триста гривен — девятьсот рублей, то есть цены не московские и даже не парижские, а просто заоблачные!), а еще знакомила прибывших с расписанием семинаров. Алёна выяснила, что уроки с аргентинским маэстро у нее послезавтра с утра, то есть завтра целый выходной день — до вечера, до новой милонги.

— Вы на пляже были? — спросила Оля.

— Нет еще. Да я и не знаю толком, где лучше купаться.

— На Лонжероне, говорят, сейчас хорошо и чисто. Сходите завтра обязательно, потому что в воскресенье обещают циклон. Обидно побывать в Одессе и не искупаться в Черном море!

— Вы так верите синоптикам? — усмехнулась Алёна. — Наши, по-моему, даже вчерашний прогноз не могут толком повторить, не то что предсказать что-то.

— У нас очень хорошие синоптики, — патриотично сказала Оля. — Так что советую… а сейчас идите, идите уже в зал, а то вы так и пляшете на месте! — засмеялась она.

И это сущая правда. Звучала танда [13] из мелодий оркестра Альфредо Де Ангелиса, которого Алёна обожала, поэтому она и не могла стоять спокойно. Она промчалась через небольшую галерею и оказалась в том, что Оля называла залом: во внутреннем дворике ресторана. Первым делом оценила пол — нормальная, не слишком скользкая плитка — и только потом осмотрелась. Фонтанчик, много зелени, столики под лампами, скамейки по углам — и ветер, ветер! Сколько тут было ветра! Совершенно непонятно, откуда он брался, учитывая, что на улице стояла великолепная, теплая, очень тихая погода. Видимо, двор «Папы Косты» приходился на какую-нибудь розу ветров, так что все углы интенсивно продувало, а столики в более или менее защищенных от сквозняка местах были заняты более опытными людьми.

«Ничего, — подумала Алёна, занимая уголок и немедленно начиная дрожать, — я сидеть н-не собираюсь, я собираюсь тан-нцевать!»

Однако время шло, а Алёна продолжала сидеть и дрожать в углу, подумывая о том, что надо бы достать платок, хотя на таком сквозняке он вряд ли поможет. Но тут официант, которому она от нечего делать заказала белого греческого вина, принес заодно и плед — такой же большой и уютный, как у Оли, — и Алёна с удовольствием в него завернулась.

В этом же углу обустроились еще две одинокие дамы — тоже высокие, как и наша героиня, и тоже весьма привлекательные, обе из Ялты, которые тоже завернулись в пледы, — и все вместе они так и сидели, будто три курицы на насестах. Нет, подумала Алёна, скорее, они напоминали грифов, которые высовывают голые шеи из пышного оперенья. И точно так же сварливо, как грифы над чьими-нибудь останками, они клекотали насчет того, что милонга получается довольно тухлая. Тем паче, что она — фестивальная! Даже по меркам Нижнего Горького милонга в тридцать человек — это пустая милонга, а здесь едва набиралось двадцать. И даже не все танцевали!

Только четыре пары отдавали должное божественному Де Ангелису: русоволосый парень с отрешенным взором и чуть полуоткрытым ртом и прижавшаяся к нему очень красивая брюнетка с хорошенькими ножками; долговязая, как жирафа — giraffe! — рыжая особа с маленьким и сурово сжатым ртом, а при ней — добродушный низенький партнер, который иногда рулил руками и неконтролируемо сваливал даму в волькаду, откуда ее потом не без усилий выцарапывал; тощий и долговязый молодой человек с напряженно косящими глазами и прижавшаяся к его животу маленькая пухленькая женщина. Танцевал также какой-то смуглый, широкоплечий, бритоголовый и усатый, похожий на турка или на запорожца за Дунаем, мужчина в белом стильном костюме, а с ним — прилизанная, с волосами, забранными в тугой узел, блондинка в чем-то черно-серебристом, с широкой юбкой и с глубоким вырезом на спине. Точно таким же глубоким было и декольте, в котором свободно колыхалась роскошная грудь, а сзади тонкий шелк платья облегал великолепную, не менее роскошную попу, для которой это слово было слишком маленьким, слишком скромным… это была задница , увесистая и впечатляющая, которая так и подпрыгивала при каждом движении. Несмотря на то, что блондинка танцевала очень хорошо, просто профессионально, смотрели все сидящие по большей части не на рисунок танца и не на ее прекрасные adornos, то есть украшения, сделанные точеными ногами в золотых туфлях, а на ее выдающиеся формы и на правую руку ее партнера, которая то сползала на поясницу дамы, впиваясь в дивную попу, то, наоборот, поднималась и так плотно обхватывала ее узкую спину, что пальцы мужчины начинали шарить по груди, откровенно тиская ее. Но кто мог осудить мужчину, у которого в объятиях оказалась такая привлекательная, нет, чертовски привлекательная и великолепно танцующая дама?!

— Туфли к этому платью совершенно не идут, — скрипучим от зависти голосом буркнула одна из ялтинских неприглашенок. — Здесь нужны серебряные или черные! А так какой-то восточный базар получается.

— И платье, такое ощущение, с нее сейчас свалится, — поддакнула ее землячка. — В таком только на панель.

— Кажется, девушки, вы забыли, с чего начиналось аргентинское танго, — усмехнулась Алёна. — С танцев бродяг и проституток! Так что с платьем все как надо! Но и партнер великолепен.

— Он турок, а турки отлично танцуют, — мечтательно вздохнули ялтинки. — Мы были в прошлом году в Стамбуле на фесте. Практически через танду танцевали, вот лафа!

Алёна немедленно поделилась воспоминаниями о том, что в Париже, где она бывает раз или два в год, она тоже практически не сидит — причем вообще не пропускает ни одной танды! И она вспомнила, какое это чудо — милонги в Париже, где партнеры просто рвут ее друг у друга, а те, которым она не досталась, не сводят с нее восхищенных глаз. А тут… да на нее никто даже не смотрит! Ее даже никто не замечает!

Ха! А ведь довольно трудно ее заметить, закутанную в огромный плед! Надо немедленно показать себя публике, благо танда кончилась, играет кортина, означающая небольшой перерыв, и все разошлись по своим столикам.

Алёна выпросталась из пледа, мгновенно задрожала на ветру, но все же прошлась по площадке, делая вид, что страшно заинтересовалась фонтанчиком в виде львиной головы с разинутой пастью, из которой струйка воды сбегала в небольшой бассейн. В бассейне плавали красные рыбки, и было похоже, что у льва аж слюнки текут от страстного желания отведать рыбку, но он обречен испытывать танталовы муки.

Конечно, не факт, что львы хоть единожды в жизни съели хоть одну рыбку…

Впрочем, бог с ними, со львами, главное, что стратегический маневр Алёны принес несомненный успех. Практически все мужские головы повернулись к ней, и долговязый парень немедленно кинулся ее приглашать. Оказалось, его звали Михаилом. Теперь уже она с видом превосходства косилась на блондинку в золотых туфлях, которая на сей раз осталась не приглашена. Турок куда-то подевался, а мужчина, сидевший за одним столиком с ней, был поглощен едой и питьем.

Блондинка тоже не сводила с нее оценивающих глаз, а потом вдруг ткнула своего соседа в бок и что-то ему сказала.

«Ну что ж, — самодовольно подумала Алёна, — и в самом деле, здесь есть на что посмотреть, а adornos мои не слабее твоих!»

Мужчина нехотя оторвался от бокала, мельком глянул на Алёну, отвернулся — и тут же посмотрел снова, уже внимательней.

В это время Михаил очень удачно повернулся, повернул Алёну — и она лично разглядела лицо того мужчины.

Вообразите! Мир оказался даже тесней, чем можно было предполагать! Это был не кто иной, как Жора — тот самый, которого Алёна видела сначала на Привозе, а потом приметила на Лонжероновской, в момент жуткого байкерского фокуса.

Неужели Жора танцует аргентинское танго?! А почему нет? У него хороший рост, хорошая фактура — наверняка с ним будет удобно в близком объятии. Может, сделать ему кабесео, то есть пригласить взглядом, на следующую танду? Хотя… если он так долго сидит, то наверняка не танцует. Как бы глупо не вышло с приглашением… возьмет — да откажет. Вроде бы ерунда, но это так портит настроение! О, вот что надо сделать! Надо спросить у его спутницы, у блондинки, танцует ли ее сосед. Дама как раз направилась в помещение ресторана, возможно, в туалет — неплохо и Алёне Дмитриевой его посетить и навести нужные справки.

Танда кончилась. Алёна от души расцеловалась с Михаилом (тангерос вообще обожают делать чмок-чмок и при встрече, и при прощании, и благодаря друг друга за удачный танец), поклялась, что еще не раз с ним потанцует, — и покинула танцпол.

* * *

Вера не могла поверить своим глазам. В растерянности и трепете Гришина-Алмазова этом было что-то странное. А может быть, это не страх, а презрение?.. Что ж, она успела узнать, что, несмотря на всеобщее обожание, были люди, которые считали ее отъявленной распутницей и всячески муссировали слухи, которые ходили о ее образе жизни.

Жизнь Веры Холодной рассказал всем влюбленный в нее певец Александр Вертинский — и это была не жизнь, а «вечерняя жуткая сказочка», выражаясь словами из песни!

…Она многих любила и многих бросила. Они целовали ей пальцы… именно не руки, а пальцы! Среди ее любовников были самые экзотические личности: какой-то загадочный негр с лиловой от страсти кожей, и маленький распутный китайчонок Ли, и какой-то португалец с роковым взором, а еще — малаец, сведущий в самых экзотических способах любви. С ними и с маленьким похотливым креольчиком она шлялась по притонам Сан-Франциско, вернее, приезжала туда на авто, закутавшись в манто, которое подавал ей всё тот же лиловый негр, при одной мысли о котором дамы и девицы начинали учащенно дышать…

Одни свято верили в «притоны Сан-Франциско».

«Ну, может быть, Вертинский тут что-то напутал или немножечко присочинил — они ведь, поэты, и соврут — недорого возьмут!» — сомневались другие. Однако все равно — актриса отнюдь не может быть оплотом нравственности. Уж конечно, Вера Холодная не раз побывала замужем! Среди ее супругов — все знаменитые артисты кино: Витольд Полонский — высокий, утонченный, с капризным лицом любимца женщин; Осип Рунич — записной соблазнитель, перед которым не устоит ни одна, даже самая добродетельная особа, где уж там актрисе; Иван Мозжухин — с тех пор, как он сыграл отца Сергия в экранизации рассказа Толстого, все дамы и барышни были в него смертельно влюблены и нежно называли душкой; актер и режиссер Петр Чардынин — демон, ах, это был сущий демон!.. Ну и, конечно, Вера Холодная перебывала и в объятиях Владимира Максимова, и «огненного дьявола», красавца-кавказца Амо Бек-Назарова, и режиссера Евгения Бауэра, который сделал из нее кинозвезду, и самого владельца киноателье «Ханжонков и К°», Ивана Ханжонкова, что вызвало неистовую ревность его жены Антонины, и кинодельца Дмитрия Харитонова… И когда неожиданно застрелился светский ловелас, сын одесского «чайного короля» Высоцкий, всем было понятно, что он покончил с собой, отвергнутый красавицей актрисой! А тот же Вертинский?! Уж наверняка и он был одним средь многих! Ведь он называл Веру Холодную своей сероглазочкой, своей золотой ошибкой, цветком из картины Гойя́!..

Поневоле вспомнишь цыганский романс «Вот что наделали песни твои!»

Ох уж этот Вертинский… Вера отлично помнила, как он появился в ее доме и в ее жизни.

Это было во время мировой войны. Молоденький солдатик — санитар из передвижного военного госпиталя — как-то привез ей с фронта привет от ее мужа, Владимира Холодного, — да так и погиб на месте, навеки приговоренный к мучительному, тайному обожанию этой роковой женщины.

Он передал Вере письмо от Владимира — и стал приходить в дом на Басманную улицу каждый день. Садился (ноги в обмотках, гимнастерка вся в пятнах от дезинфекции, шея тонкая, длинная), смотрел на красавицу — и молчал. Потом начал читать ей свои стихи, для которых подбирал музыку здесь же.

Песенки были очаровательны!

Больше всего Вере нравились «Лиловый негр» (да-да, тот самый, который в притонах Сан-Франциско ей подавал манто!) и «Маленький креольчик», а песенка «Ваши пальцы пахнут ладаном» возмутила: «Я еще не умерла!» На самом деле эти ресницы, в которых спит печаль, были вызваны, конечно, воспоминанием о каком-то экранном образе Веры Холодной, ибо все фильмы кончались одинаково трагично: героиня погибала, и ничего теперь не нужно ей, ничего теперь не жаль, она уходит в рай весенней вестницей…

Когда газеты и афиши объявили, что на экраны скоро выйдет фильма «Тернистой славы путь», в которой будет рассказано о жизни обожаемой актрисы, ее поклонники и поклонницы спать не могли от нетерпения. Вот теперь-то они всё узнают доподлинно: и про лилового негра, и про экзотические португальско-малайские ласки, и про роковую страсть «огненного дьявола», и про то, кто же, в конце концов, ей теперь целует пальцы?!.

Увы! Фильма Петра Чардынина, снятая в киноателье Харитонова, хотя и собрала огромные деньги, однако многих разочаровала. Ну невозможно, никак невозможно, чтобы она была всего лишь любящей и любимой женой какого-то там бывшего юриста, ныне фронтового поручика, матерью двух дочек, скромницей, свято хранящей супружескую верность, труженицей, которая самоотверженно работала артисткой в синематографе , как другие дамочки работают приказчицами в магазинах, учительницами в школах, библиотекаршами в библиотеках, фельдшерицами в больницах. Нет!

Фильме никто не поверил. А между тем, в ней все было правдой. И в то же время картина лгала, как всегда лгал своим зрителям синематограф.

А «одесский диктатор»? Чему о ней поверил он?

Впрочем, он ведь и сам не без греха. Артистический мир питается слухами, что в Москве, что в Петрограде, что в Одессе, здесь все про всех знают… знают и то, что Гришин-Алмазов — большой поклонник прекрасного пола, что он не слишком-то старается хранить верность своей супруге, которая ждет его где-то в Сибири, а может, в Москве, словом, далеко… что одесская опереточная дива Лидия Липская его любовница, и если он старается не афишировать эту связь, то Лидия болтает об этом на всех углах. А еще говорили, что он связался с уже совсем старой, хотя и по-прежнему невероятно, неправдоподобно красивой мадам Марией Кич-Маразли, вдовой бывшего градоначальника Одессы Григория Маразли, и получал от нее подарки из числа тех ценностей, которые несчастной даме удалось спасти из некогда баснословного состояния. Кто-то, правда, уверял, будто Гришин-Алмазов вызвал для мадам Маразли из Греции крейсер… ведь эта дама была двоюродной сестрой то ли греческой королевы, то ли какой-то там герцогини… Ну, словом, Гришин-Алмазов спас эту особу, а в благодарность получил перстень.

Вере казалось, что все это очень похоже на сюжет какой-то фильмы, а впрочем, жизнь научила ее, что в ней, в этой жизни, случаются всякие чудеса.

Словом, что она, что Гришин-Алмазов — они оба были овеяны не только реальной, заслуженной славой, но и были героями скандальных сплетен. И могли смотреть друг на друга как равные.

Ее размышления перебил Василий Шульгин, который сказал:

— Вообразите, господа, что учудил наш герой нынче ночью! Вместе с французскими и греческими солдатами из союзнических войск забросал гранатами сорок четыре притона бандитов, которые именовались буфетами, паштетными, трактирами. За одну ночь!

Чардынин и Рунич зааплодировали, а Вера всплеснула руками и чуточку отодвинулась от «одесского диктатора».

Шульгин понимающе усмехнулся:

— Вера Васильевна, советую вам уж лучше одобрить действия этого ужасного человека! Иначе он тут такое устроит! Помнится, при нашем первом знакомстве я изъявил некоторое сомнение в его способностях взять Одессу под контроль. Он схватил кресло, швырнул его об пол и сказал: «Вот то же я сделаю с бандитами!»

— А вы что? — сдавленным голосом спросила Вера.

— Я засмеялся, — Шульгин и теперь засмеялся, — а потом ответил по Гоголю, совсем как в «Ревизоре»: «Александр Македонский, конечно, был великий полководец, но зачем же стулья ломать?»

Все захохотали — кроме Веры, которая вдруг схватилась за горло и закашлялась, оглядываясь на Галочку, невесту Энно, которая в это время прошла мимо нее к камину.

Рунич и Чардынин встревоженно переглянулись.

— В чем дело? — остро посмотрел на них Гришин-Алмазов.

Рунич что-то быстро сказал ему.

Гришин-Алмазов с досадой покосился на Галочку и сделал было к ней решительный шаг, однако приостановился и что-то шепнул на ухо Энно. Консул с изумлением поглядел на губернатора, потом на Веру Холодную, потом на свою невесту и, подойдя к ней, любезно подхватил под ручку и вывел вон из номера. Спустя мгновение он вернулся и виновато улыбнулся Вере Васильевне:

— Je vous prie de m’excuser, madame, mais ce n’est que mon ignorance qui pourrait me faire pardonner. J’espѐre, que votre santé n’a pas souffert? [14]

Вера покачала головой. Она чувствовала себя крайне неловко.

Взглянула на Гришина-Алмазова. Зачем он это сделал?! Мог бы промолчать о том, что ему сказал Рунич о ее нездоровье… Тоже болтушка этот Осип!

И вдруг Вера вспомнила, что ей рассказывали о Гришине-Алмазове: этот человек стреляет еще прежде, чем спрашивает «Стой, кто идет?», потому что пули ему менее жалко, чем слов. Он признает одно средство устрашения врага — убийство. И этот человек… он позаботился о ней?!

Снова посмотрела ему в глаза — и наконец-то поняла, почему он смотрит на нее со страхом…

И с этой минуты она перестала его бояться. В этом не было ничего удивительного: разве можно бояться человека, который влюбился в тебя с первого взгляда?

Ну наконец-то все встало на свои места! Эта ситуация была ей знакома, привычна. И Вера улыбнулась «одесскому диктатору» своей медлительной, чарующей улыбкой, глядя чуть исподлобья, так что ему почудилось, будто его окутывает дурманящий черный туман.

* * *

Алёна взяла сумку и вошла в ресторан. На стенке была начертана некая стрелочка, направленная вниз, а около нее — две сакраментальные фигурки, мужская и женская. Явно там находился туалет, и блондинка, конечно, отправилась туда.

Алёна с сомнением посмотрела на лестницу. Она была довольно крутая. Однажды в Париже она та-ак навернулась вот с такой же лестницы… И это неприятное событие повлекло за собой целый ряд всяческих приключений, порой даже смертельно опасных [15]. А спускаться по такой лестнице в танго-туфлях на шпильках — это верная гибель! Поэтому Алёна присела на ступеньку, скинула туфли и убрала в сумку, а взамен надела свои легкие шлепанцы. И уже спокойно спустилась, ступая на цыпочках и стараясь не топать по ступенькам.

И почти сразу увидела ту, которую искала. Блондинка стояла к ней спиной, подняв от напряжения плечи и прижимая к уху руку с зажатой в ней трубкой мобильного телефона.

— Ну! — бормотала она. — Ну ответь же! Ну где ты ходишь!

В голосе ее было такое неистовое нетерпение, что Алёна смутилась и отпрянула за поворот лестницы.

— Чччерт! — простонала блондинка. — Да что же делать, а?

И, судя по писку клавиш, она снова начала набирать номер.

Послышались шаги — кто-то еще спускался по лестнице в туалет. Каблуки блондинки застучали, потом хлопнула дверца — видимо, девушка скрылась в кабинке. Алёна решила воспользоваться минутой и последовать ее примеру.

Только она закрыла за собой дверцу, как за стенкой зазвенел телефон, а потом раздался удивленный голос блондинки:

— Кирилл?! Ты где? Ты уже вернулся?! Удалось вырваться?! Но как?! Да ты что, я страшно рада!

Однако голос ее был не столько радостным, сколько озабоченным, и Алёна невольно хихикнула: вот те на, пошла, понимаешь, девушка с Жорой на милонгу, а тут внезапно нарисовался какой-то Кирилл, который, судя по всему, имеет на нее некие права и ждет исполнения неких обязанностей… причем объявил о своем прибытии в самый что ни на есть интимный — туалетный — момент. Забавно, нет, правда, забавно!

Но, похоже, разговор с блондинкой о Жоре придется отложить — кажется, сейчас парочка будет срочно смываться.

Однако когда Алёна вышла к умывальнику, девушка в черно-серебристом платье никуда не смывалась и даже руки не мыла: она снова стояла, ожесточенно набирая какой-то номер. И снова безуспешно…

Алёна прошла мимо и поднялась наверх. Во дворе по-прежнему гулял ветер, Жора по-прежнему пил вино, интересного турка по-прежнему не было, Михаил по-прежнему танцевал с маленькой женщиной, ялтинки по-прежнему выглядывали из своих пледов, и вдруг Алёну охватила такая тоска от такого никчемного времяпрепровождения!

Ей остро захотелось уйти с этой неудачной милонги — чем скорее, тем лучше. Даже ради трехсот гривен она не собиралась сидеть и ждать у моря погоды, ощущая, как даром пропадают ее красота и талант.

«Да и в пень, — пожала она плечами. — Пойду немножко понаблюдаю ночную жизнь Одессы — ведь это портовый город, и в нем должна быть бурная ночная жизнь! — потом пораньше лягу спать, а завтра с самого утра — на Лонжерон! В самом деле, побывать в Одессе и не искупаться в Черном море — это просто глупо!»

И, помахав унылым ялтинкам, она пошла к выходу из галереи. Вдруг уличная дверь распахнулась, шарахнув о стену с треском, похожим на выстрел, и в галерее появился высокий мужчина в яркой белой рубашке и джинсах. Его длинные волосы разметались по плечам, а в лице его было, как показалось Алёне, нечто ассирийское…

— Арнольд? — так и ахнула наша героиня.

Арнольд запнулся при виде ее.

— Так вот вы где? — сказал он почти сердито. — А я-то думал…

Он осекся.

— Вы что, танцуете аргентинское танго? — изумленно спросила Алёна.

— Бог миловал, — отмахнулся Арнольд, быстро окидывая взглядом танцпол и откровенно передергивая плечами.

Алёна обернулась.

Ну да, три пары, которые топтались посреди внутреннего дворика, выглядели весьма посредственно. С другой стороны, не всякий хорошо станцует под электронное танго, а сейчас звучало именно оно. Блондинка, появившаяся на пороге ресторана, тоже смотрела на эти телодвижения со странной гримасой. О Жоре и говорить нечего: он был просто в ярости!

Одни ялтинки ничуть не изменили выражений своих полусонных лиц.

— Но что тогда вы тут делаете? — спросила Алёна, поворачиваясь к Арнольду.

— Ну, — сказал он не то смущенно, не то развязно, — вообще-то я вас искал.

Алёна растерялась. Она была дама смелая, но при этом недоверчивая. Довольно часто случалось, что мужчине, который нравился ей, нравилась и она, то есть все прекрасно совпадало, но Арнольд так холодно ушел от нее около гостиницы…

— Меня? — переспросила она нерешительно. — А… зачем?

Арнольд смотрел со странным, словно бы раздраженным выражением. Потом мученически завел глаза:

— Ну вам как, вот так прямо сказать обо всех моих планах и надеждах, которые с вами связаны? Или прикрыть это… как бы выразиться помягче… флером приличия?

Алёне стало смешно.

— Давайте, прикройте, — прислонилась она к стенке, готовая слушать.

Дверь сзади снова хлопнула, точно выстрелила. Арнольд мельком оглянулся с досадливым, озлобленным выражением, а потом вдруг прижал Алёну к стене всем телом и поцеловал в губы.

Это был яростный, почти мстительный поцелуй, такой, что у нее мгновенно заболели губы. А может, она просто отвыкла от такого стиля поцелуев? Ее молодые возлюбленные, оставленные в Нижнем Горьком, оба были на удивление нежны и ласковы, при этом весьма мужественны, но отнюдь не брутальны. Арнольд же целовался с ней, как с врагом.

С другой стороны, всякая непобежденная женщина — в какой-то степени враг, ну, скажем так — противник.

Конечно, возможно, стоило ответить чем-то подобным, но Алёна была слишком растеряна, а потому она просто подчинилась поцелую, как подчинялась неизвестному партнеру в танго, растворяясь в мужчине, танце, музыке…

Это всегда приносило свои плоды, принесло и сейчас. Жесткие руки, обхватившие ее плечи, суровые губы, пленившие ее губы, смягчились. Теперь в этом поцелуе было только желание — откровенное, но не агрессивное, пылкое и в то же время исполненное нежности.

— Ну и ну, — прошептал Арнольд. — Ну и ну…

— Да, — прошептала Алёна, не вполне понимая, о чем, собственно, речь.

Наконец Арнольд отстранился, резко повернул Алёну к двери и схватил за руку:

— Пошли отсюда!

И двинулся вперед такими большими шагами, что Алёна почти бежала за ним.

Как только они оказались на улице, Арнольд разжал руку и отпустил Алёну.

— Что происходит? — спросил он со странным выражением.

Она только покачала головой:

— Тебя надо спросить.

— Спроси, — ухмыльнулся он.

— Спрашиваю… ты как здесь оказался?

— Тебя искал, неужели непонятно? Пока Романа спровадил, потом Рудько позвонил… это час прошел, не меньше, ну, вернулся к гостинице. Я примерно знаю расположение номеров в «Дерибасе», смотрю, во всех окнах третьего этажа, которые обращены на стройку, горит свет. Значит, ты дома! Но телефона-то твоего я не знаю. Позвонил дежурной — она говорит, что дама из десятого номера у себя. Я поднялся, постучал в твою дверь — никакого ответа. Думаю, может, душ принимаешь. Подождал. Опять постучал. Тебя нет. Дежурная клянется, что ты ключ не сдала. Я начал беспокоиться. Свет горит, ключ не сдан… ты не отвечаешь… ну, понимаешь… у меня такая дурацкая работа, которая вынуждает быть подозрительным и очень осторожным. Я сразу вспомнил, как на нас сегодня чуть не наехал тот сукин сын — на нас с тобой. Мы вместе были! Воображение разыгралось! Решил предъявить горничной свое удостоверение и уговорить заглянуть в твой номер. Она понесла какую-то пургу, мол, из-за тебя какую-то Танютку уволили, поэтому она ни за что к тебе не зайдет. Что это за история, кстати?

— Ты правильно определил — сущая пурга, — пожала плечами Алёна. — Ну-ну, и что было дальше?

— Дальше… Дальше я ее уже практически уговорил, как вдруг Ромка позвонил. Ты представляешь, говорит, кого я сейчас увидел, когда мимо «Папы Косты» проходил? Эту красивую писательницу, которая от тебя так элегантно сегодня улизнула. Я просто взбеленился!

— Почему? — изумилась Алёна.

— Почему! — фыркнул Арнольд. — Я как дурак размечтался о тебе, а ты в ресторан пошла. Неужели одна? Не поверил. А с кем? Я должен был это узнать! Решил: пусть обо мне что хочет подумает, а я узнаю, где она и с кем. Ну что так смотришь?! Неужели не понимаешь, как это бывает, когда видишь: женщина, тебе предназначенная, ускользает из рук?!

И они снова начали целоваться. Хлопала, точно стреляла, дверь галерейки «Папы Косты», мимо проходили какие-то люди, кто-то хихикнул, кто-то матюгнулся, кто-то с удовольствием чмокнул:

— Ах, какая женссчина! Мне б такую!

И даже:

— Смотри не захлебнись, Арик! — из чего Алёна могла сделать вывод, что целуется с весьма известной в Одессе персоной, но если персона настолько напоказ выставляет свои чувства, то, стало быть, некому устраивать ей — в смысле, персоне, в смысле, ему, Арику, — сцен ревности, то есть он не женат.

Ну что ж… это снимало много лишних недоумений и многое облегчало. И хоть Алёна ничуть не была влюблена — как-то с этим чувством в ее жизни настала известная напряженка после одной безумной любви, которая окончилась, слава богу, но сердце ей порядочно потрепала [16], — однако сердце и тело ее всегда были готовы к новым приятным приключениям. Весной она вообще чуть замуж не вышла за одного лихого интерполовца [17], но, к счастью, оба вовремя спохватились, что свобода все-таки дороже. Свобода встретиться, свобода расстаться… свобода целоваться на улице, свобода вместе лечь в постель и встать из нее в любое желаемое время, ничего друг другу не обещая, не разрывая друг другу душу и сердце. Свобода мимолетной улыбки, которой иногда обменяешься с неизвестным человеком — и пойдешь дальше, храня о ней память, как о солнечном луче, который заглянул в твою жизнь.

— Ну и ну, — пробормотала Алёна, когда они с Арнольдом наконец оторвались друг от друга. — Кто бы мог подумать… И мы сразу перешли на «ты»…

Как будто это было самым главным!

Ну, впрочем, где-то так, потому что перечислить людей, с которыми наша героиня была на «ты», можно было по пальцам обеих рук. А теперь пришлось бы переходить на пальцы ног.

Они стояли на Греческой, словно бы не знали, что теперь делать. Дверь ресторанной галереи приоткрылась, томно-трагическая мелодия оркестра Карлоса Ди Сарли донеслась оттуда, и Алёна, на мгновение оглянувшись, увидела блондинку в ее черно-серебристом платье и золотых туфлях, которая медленно скользила в объятиях высокого мужчины в светло-желтом костюме.

— Это называется, как балконом по темени… — пробормотал вдруг Арнольд. — Он — среди здесь?! А кто ж пушку пустил, что ему уже определили нары возле параши?!

Алёна поглядела с изумлением.

— Извини, — Арнольд медленно прикрыл дверь. Заметно было, что он ошеломлен. — Неприятная и неожиданная встреча. Видимо, Рудько оказался еще тупее, чем я думал. Ты не поверишь… Ты знаешь, кто там танцует манящее танго, как тот чокнутый Джо из Аргентины знойной?

Алёна пожала плечами:

— Да разные люди. Там есть один Михаил…

— Какой Михаил?! — всплеснул руками Арнольд. — Там пляшет тот самый тип, который сегодня наехал на нас на Лонжероновской.

— Правда? — хохотнула Алёна. — Танцует танго?! Это фантастика… Раньше отрицательные герои непременно играли на саксофонах, а теперь, получается, танцуют танго?!

— Сегодня он танцует джаз, а завтра Родину продаст? — усмехнулся и Арнольд. — Как же, как же… Ну бог с ними, с отрицательными героями, пусть положительные героини танцуют танго.

— Придется стать героиней, — покладисто сказала Алёна. — Погоди, мне ужасно хочется на него посмотреть. Какой он из себя?

— Да там смотреть не на что, один желтый костюм, — с досадой буркнул Арнольд. — Ох уж мне этот костюм… добегается он в нем!

— Неужели и на Лонжероновской он был в желтом костюме?!

— Нет, — покачал головой Арнольд. — Но он был в нем вчера, когда пришел в Художественный музей.

— В Художественный музей? Вчера? — Алёна нахмурилась, соображая. — Погоди, ты же не хочешь сказать, что… Ты говорил, что тот байкер имел отношение к ограблению музея. И что… это он? В желтом костюме? Танцует танго?!

— Ну конечно, — кивнул Арнольд. — Он самый. Я был уверен, что Рудько его зацепил, используя то, что я ему дал. Получилось, нет, выскользнул…

— Значит, эти улики были неубедительны, получается?

— Конечно, — вздохнул Арнольд. — Присутствие на месте преступления в момент совершения преступления — не самое убедительное доказательство, я очень хорошо это понимаю.

— Видимо, милиция просто не нашла у него краденое, — сказала Алёна. — Нет решающего доказательства — вот его и выпустили.

— Он, конечно, не дурак, как раз наоборот, — вздохнул Арнольд. — На антона кидаться не станет, то есть, извини, Алёна, это все равно как по-русски сказать — на рожон не полезет, с перстнем по улицам бродить не будет. Наверняка заховал его где-нибудь, возможно, что уже и на яхте.

— На яхте?! Ого! У него яхта есть?!

— Да нет, откуда? — пренебрежительно пожал плечами Арнольд. — Яхта его дружка, который сейчас сидит в Стамбуле и разводит всякие нудности, чтобы таможенные сборы за свои макли не платить. У нас же такие правила, что даже честный человек вынужден иногда становиться контрабандистом, а уж нечестному сам бог велел. В любом случае ситуация такая, что яхта принадлежит турецкоподданному — нет, серьезно, совсем даже не папе Остапа Бендера! — к которому у наших внутренних и внешних органов пока нет никаких претензий. И даже если я буду точно знать, что Москвитин… это Кирюха, ты понимаешь? — уже держит на ней перстень, ни Рудько, ни кто-то чином выше не смогут к яхте даже причалить на своем милицейском катере. Не говоря уже о том, чтобы устраивать на ней обыск! Тем паче, что этот перстень — просто цацка с совершенно невероятной, фантастической историей, но отнюдь не предмет государственной важности, чтобы из-за него начать потрошить имущество иностранного гражданина. У меня-то мыслишка какая была? Рудько держит Кирюху хотя бы трое суток, я за это время нахожу способ попасть на яхту и сунуть шнобель в самые укромные места. Особенно во встроенный шкаф с музыкой. Я примерно представляю себе, где он может что-то прятать…

— Как ты это можешь представлять? — недоверчиво спросила Алёна.

— Ну… понимаешь, — продолжал Арнольд, — когда враждуешь с человеком всю жизнь, со студенческих лет, постепенно узнаешь его так же хорошо, как себя.

— А почему ты враждуешь с ним всю жизнь, со студенческих лет? — спросила Алёна.

— Спроси у Шерлока Холмса, почему он враждовал с профессором Мориарти!

— А они учились в одном институте? — усмехнулась Алёна. — А кстати, ты заканчивал что? Ах да, цирковое училище, я помню!

— Не только, я еще и универ закончил, радиофак, и этот типус тоже, но он вечно хвосты подчищал, а я учился на «отлично», защитился с блеском, даже собирался в аспирантуру поступать, но попал в одну темную историю, выбрался из нее только благодаря своей смекалке и понял, что так жить интересней.

— Как — так?

— Ну, так… смекалисто. Я работал в охранном агентстве, потом стал частным детективом.

— Я понимаю, что это интересно и опасно, — задумчиво проговорила Алёна. — А чего больше? Интересного или опасного?

Они медленно шли по Греческой. Витрины были освещены, но улица казалась Алёне удивительно тихой. Слышно было, как листья платанов шелестят под ветром. Оказывается, Одесса вовсе не была типичным портовым городом, где на каждом углу кипела бы ожидаемая ночная жизнь. Впрочем, Алёна отнюдь не страдала от ее отсутствия.

— Да как тебе сказать… — медленно проговорил Арнольд, подхватывая ее под руку и придерживая, потому что откуда ни возьмись вдруг вылетел мотоцикл, на миг замер рядом с ними, словно встал на дыбы, и с ревом понесся по Екатерининской.

— Ох! — Алёна так и вцепилась в его руку. — Я подумала… вдруг… ты понимаешь?

— Да нет, Кирюха сейчас в «Папе Косте», ты ж видела.

— Кирюха — это значит, Кирилл? — медленно проговорила Алёна. — Красивое имя.

— Да он и сам красавец, — передернулся Арнольд. — Вернее, красавчик.

Кирилл… когда-то у нее был скоропалительный роман с одним Кириллом, приехавшим из-за границы, чтобы найти фамильные драгоценности [18]. Но вовсе не вспомнив о минувших днях она сейчас зацепилась за это имя. Та блондинка в черно-серебристом платье и золотых туфлях… ей позвонил какой-то Кирилл. Скорее всего, именно его имел в виду Арнольд. Девушка была очень удивлена, что этот Кирилл приезжает — наверное, знала, что он задержан, не ждала, что сможет так быстро выбраться на свободу.

«Хм, странные какие-то отношения», — подумала Алёна. Твой мужчина попадает в тюрьму, а ты идешь на милонгу… С другой стороны, может быть, он не ее мужчина, учитывая, что она явно пыталась дозвониться еще кому-то другому. Не ее мужчина, а просто партнер по танго в желтом костюме.

Ну и прикид… вызывающий, мягко говоря. В таком виде идти что-то грабить, тем паче музей — это просто глупо. Незамеченным трудно остаться!

Но было еще что-то, связанное с этим желтым костюмом. Только Алёна не могла вспомнить, что.

Ну и ладно. Если важно, вспомнится само собой в нужное время. А если не вспомнится — значит, неважно. И вообще, какое значение может иметь цвет чьего-то там костюма?

О! Вспомнила! Когда она сегодня впервые увидела на Привозе Жору, рядом с ним был какой-то высокий мужчина в светло-желтом костюме. Правда, его звали не Кирилл, а Алик, и ему почему-то очень не нравилось, что его так называют. Значит, не он. Однако не странно ли, что у Жоры двое знакомых в желтых костюмах?

Наверное, нет. Желтый цвет летом всегда моден, особенно в Одессе.

К тому же, с Аликом Жора только сегодня встретился после долгой разлуки, а с этим Кириллом, видимо, отношения теплые и доверительные. Жора пришел на Лонжероновскую посмотреть, размажет Кирилл по стенке докучливого частного детектива или нет. А вечером, зная, что приятель в милиции, вывел на милонгу даму его сердца. Какой преданный кавалер-сервент, ну прямо Венеция восемнадцатого века!

А впрочем, — Алёна ехидно усмехнулась, — не исключено, что Жора не столь уж верный сервент. Может, он просто воспользовался отлучкой приятеля и начал клеиться к его даме? И теперь, когда танда прекрасного Ди Сарли закончилась, на танцполе происходит сцена, воспетая в известной песенке «На Дерибасовской открылася пивная»…

А вот, кстати, о Дерибасовской!

Они уже приближались к этой улице, и мысли Алёны перешли от досужих домыслов на более волнующую стезю. Проще говоря, она задумалась о том, куда они с Арнольдом, собственно, направляются. После таких-то поцелуев… после того, как он искал ее в гостинице, а потом увел с милонги… после всего такого девушка (ну, не слишком-то девушка, но не в том суть!) вправе ожидать если не предложения руки и сердца, то, во всяком случае, приглашения отправиться в постель с этим мужчиной. Алёна против этого ничего не имела, потому что находила известную романтику в случайных связях, но две вещи, бесспорно, охлаждали ее пыл. Во-первых, предложения предаться страсти, переспать или хотя бы потрахаться сделано не было. Конечно, оно могло последовать с минуты на минуту, однако где этому чаемому мероприятию предстояло произойти? Путь-то их лежит прямиком к отелю «Дерибас»… Неужели Арнольд рассчитывает на то, что Алёна позовет его к себе в номер? О нет… Никакой плотский голод не заставит ее рискнуть попасться на глаза Оксане с мужчиной, который явно идет к ней ночевать! Такой компромат!

— Слушай, — вдруг проговорил Арнольд, — Алёна, я хотел сказать, что… может быть… как ты думаешь…

Алёна встрепенулась было, но напрасно: в кармане джинсов Арнольда зазвенел мобильник.

— А, застрелитесь вы все! — смешно разозлился Арнольд, доставая телефон. — Ну кому я нужен?! Ночь на дворе! Может, я сплю! И, может, я сплю не один!

Алёна невольно прыснула. Ага, кажется, намерения этого мужчины все же вырисовываются…

— Алло, — сказал он раздраженно, — кто это? Жена?

Алёна вскинула брови. Очень интересно…

— Чья жена?! — удивленно спросил Арнольд. — Ах, Боры Мазура… Ну конечно, я отлично помню, что Бора Мазур — племянник Юлия Матвеевича, но только я не понимаю, почему вам в одиннадцатом часу ночи захотелось мне сообщить, что у него есть-таки племянник Бора Мазур?

Поскольку имя Боря, Бори Арнольд произносил совершенно по-одесски: Бора и Боры, — Алёна откровенно хихикнула, но тут же осеклась, потому что Арнольд встревоженно воскликнул:

— Где Юлий Матвеевич? В больнице? С сердечным приступом?! Состояние тяжелое? Где? В частной клинике Борисоглебского? Да, я буду.

Он выключил телефон и порывисто обнял Алёну:

— Ты слышала?

Алёна кивнула, уткнувшись ему в плечо и удивляясь своему острому разочарованию. Вот никогда не надо ни о чем мечтать! А она, как всегда, себе уже намечтала всякого-разного! Ну и зря!

— Юлий Матвеевич — это Батман. Тот самый владелец украденного перстня. Я не могу не пойти к нему, потому что отчасти я виноват во всей этой истории. Ведь это я убедил его выставить коллекцию! Ох, как все нелепо… Пока шли, я все время мечтал… — Он не договорил и только провел губами по Алёниному виску. — Понимаешь?

— Я тоже мечтала, — тихо призналась она. — Слушай, а эта клиника Борисоглебского далеко отсюда?

— Не очень, на улице Пастера, возле Украинского драматического театра, а что?

— Да мне спать еще не очень хочется. Может быть, я тебя туда пока провожу? И ты мне расскажешь, что там случилось вообще, в музее. Хорошо?

Арнольд посмотрел задумчиво, потом улыбнулся:

— Хорошо. Мне так не хочется с тобой расставаться, если бы ты знала! И если там с Батманом не столь уж все страшно, может быть… может быть еще… — Он не договорил, улыбнулся и снова быстро поцеловал Алёну: — Пошли скорей. Ну, слушай.

* * *

Очень не хотелось Марии Васильевне возвращаться в Петербург, однако пришлось. Семен Михайлович был произведён в генерал-майоры свиты Его Величества. Впрочем, вскоре Мари смогла убедиться, что ее высокое положение и титул заставили самых ярых сплетников прикусить языки. Пожалуй, только ее воображение было повинно в том, что иногда ей слышался насмешливый шепоток или чудилось, будто поспешно поднятый веер прикрывает коварную ухмылку. И она изо всех сил старалась держаться так, чтобы ни у кого не возникало желания попрекнуть ее прошлым даже за глаза. А о том, чтобы пуститься во все тяжкие, даже и речи быть не могло! Более того — она даже стыдила себя за то, что совершала рискованные вылазки в палатку Барятинского! Это безумие — так рисковать! Просто безумие! Не иначе, в этом виноват перстень, который неведомым образом внушил ей уверенность в безнаказанности и вседозволенности, а также успехе любых ее проказ, даже самых опасных.

Мария Васильевна перешагнула за тридцать, но продолжала поражать окружающих своей несколько тяжеловесной, чрезмерно яркой, но все же безусловной красотой. Вокруг нее вечно увивались какие-нибудь влюбленные мужчины, но если в прежние времена она вовсю кокетничала и откровенно давала понять кавалерам, что эта крепость отнюдь не окружена неприступными оборонительными сооружениями, то теперь нетрудно было угадать, что даже и приступать к штурму не стоит. И хоть каждый кавалер, если он не был слепым, глухим или вовсе уж глупым, понимал, что напрасно потратит силы и надсадит чувства, желающих делать это не убавлялось. Непрекращающиеся ухаживания мужчин весьма улучшали настроение Марии Васильевны! Ну, а у какой женщины, скажите, настроение не улучшится, когда она непрестанно чувствует себя королевой балов?

Прошло три года, грянула Крымская война. Множество блестящих офицеров, составляющих украшение балов и светских гостиных, отбыло в действующую армию. Самые очаровательные девицы, дебютантки сезонов, проливали ночами слезы в свои подушки, оплакивая грядущую долю старых дев, которая, как им чудилось, им неминуемо грозила. Что и говорить, количество соискателей вокруг каждой поуменьшилось, и их carnetes de bal [19] все чаще оставались заполненными лишь наполовину, а то и на четверть. Тем более изумляло всех то, что светлейшая княгиня Воронцова исписывала свой карне от корки до корки!

Тем временем Семен Михайлович Воронцов тоже находился в войсках, более того — принимал участие в боях и даже был ранен под Севастополем. Государь удостоил его орденов и назначил генерал-адъютантом.

Даже в Крым доносились слухи о том, что жена Воронцова была в те годы истинной царицей светского общества, однако все соискатели ее милостей, как сговорившись, превозносили ее красоту, обаяние, ум, очарование, но и пеняли на ее неприступность. Словом, Семен Михайлович уверился, что он был женат на новой Пенелопе!

Счастливый и довольный семейной жизнью, он, впрочем, вскоре заскучал в Петербурге. Этот отважный человек, проведший почти всю жизнь в боях, жаждал если не войны, то бурной деятельности… однако после поражения в Крымской войне, после смерти императора Николая Павловича ввязываться в очередную военную кампанию новый император полагал бессмысленным, безрассудным и опасным.

Но как-то раз Александр Николаевич запросто спросил одного из самых заметных своих служак, отчего тот вечно уныл и молчалив. Пораженный тем, что сам государь столь сердечно и душевно говорит с ним, Воронцов выложил императору все как на духу, поведал о своей тоске по большому, настоящему делу, а заодно обмолвился, что здоровье его в северном дождливом, ветреном Петербурге сильно пошатнулось, одолели и ревматизм, и радикулит, и подагра: ведь он вырос на юге, в Новороссии, и молодость свою провел там и на Кавказе.

Александр Николаевич поглядел на светлейшего князя задумчиво и сказал:

— Ведь вы, если я не ошибаюсь, родом из Одессы, там и лицей заканчивали?

— Так точно, Ваше Величество, — с той улыбкой, с которой люди обычно вспоминают самые золотые, чудесные, но невозвратные годы, ответил Воронцов. — Из Одесского Ришельевского лицея в 1842 году был выпущен с правом на чин двенадцатого класса. Батюшка в ту пору был губернатором Новороссии.

— А не хотели бы вы воротиться в те места? — спросил Александр Николаевич.

Лицо Воронцова просияло такой радостью, что император невольно заулыбался.

— Это моя заветная мечта, — сказал Семен Михайлович. — Верите ли, Ваше Величество, готов был иной раз в отставку проситься, настолько здоровьем стал плох… уехал бы на юг, да знаю, что Машенька воспротивится. Ей Петербург — дом родной.

Император нахмурился. «Машеньке» этой сорокапятилетней лишь бы на балах танцевать, а не об очаге думать и здоровье мужа лелеять. Ведь и правда — реши Семен Михайлович уйти в отставку и уехать в Новороссию, она его с дорогой душой оставит одного!

Император отлично знал цену своей бывшей «королеве с левой руки», как называют фавориток французы.

Вот что такое есть в этой женщине? Все давно прошло, быльем поросло, с тех пор у него были другие любовницы, но жена, которая обо всех его грехах осведомлена и снисходительно прощает их, отчего-то никак не может простить эту первую ошибку его молодости… Да и самому не слишком-то приятно видеть Марию Васильевну в ее неувядающей, словно бы вечно юной красоте.

Как бы это все уладить? Чтобы и Воронцову дело дать достойное, и «Машеньку»… того, с глаз подальше…

И он всерьез задумался об Одессе.

* * *

— Я уже говорил тебе, что Юлий Матвеевич — не из тех людей, кто хвастается своими сокровищами, — начал рассказывать Арнольд, ведя Алёну по ярко освещенной, звенящей музыкой Дерибасовской. — Наоборот — Батман их не слишком-то считает за сокровища. Слов нет, для него они представляют огромную ценность, но — для души, так сказать. Он не мыслит жизни без них. Многие частные коллекционеры даже каталоги своих собраний выпускают, а он сидит в своей захламленной квартирке и любуется ими потихоньку. Я с ним знаком довольно давно, однако вник в его дела примерно полгода назад. Его конек в основном — миниатюрные скульптуры. Украшений мало: кроме пресловутого перстня в коллекции еще несколько вещей с амазонитом или собственно хиастолитом, но они или в серебре, или в металле, Юлий Матвеевич покупал их просто, что называется, «в компанию» к перстню. Каждого коллекционера всегда волнует история, стоящая за вещью, которую он купил. Юлий Матвеевич знает об экспонатах своего собрания все, абсолютно все. И только этот перстень был для него загадкой.

— А тот человек, у которого он его купил, ничего не рассказал? — спросила Алёна.

— Да он не купил этот перстень, а просто-напросто получил в подарок. А тому человеку он тоже достался случайно. Он его нашел, вернее, это была она. Так что спрашивать было не у кого. Но перстень — вещь и в самом деле оригинальная. Жил некогда в Одессе такой человек — Гришин-Алмазов. Слышала когда-нибудь такую фамилию?..

— Ну, — сказала Алёна, — я ведь читала Тэффи. И смотрела такой старый-престарый советский фильм «Эскадра уходит на запад». Про то, как пришли в Одессу войска Антанты — да и ушли оттуда, потому что всех их распропагандировали большевики, несмотря на то, что красавец и тонняга [20] белогвардейский генерал Гришин-Алмазов, губернатор Одессы, всех ведущих большевиков к стенке поставил или в море утопил.

— Ну, тогда ты представляешь, что это была за персона, — согласился Арнольд. — Он держал Одессу железной рукой, но сам по себе мало что мог сделать. Большевики и бандиты его ненавидели, но при этом ему страшно завидовали свои. Против него слишком многие интриговали при штабе Деникина, были провокаторы и в его ближайшем окружении. В конце концов Деникин отправил его с поручением в Сибирь из Екатеринодара, но по пути он погиб. Рядом с его трупом нашли важные штабные бумаги, которые он пытался сжечь, но не успел, а с пальца сняли перстень. Потом он пропал, но был случайно найден на каком-то заброшенном чердаке и оказался в коллекции Батмана. Ходили слухи, что этот перстень в 18-м году Гришину-Алмазову подарила вдова Георгия Маразли — бывшего городского головы Одессы.

— Погоди… Маразлиевская улица — в честь него названа? — вспомнила Алёна.

— Совершенно верно. Необыкновенный был человек этот Григорий Григорьевич… отбил жену у одного своего чиновника, немыслимую красавицу Марию Кич… Среди ее многочисленных драгоценностей был перстень, который она никогда не снимала. Проследить первоначальную историю перстня совершенно невозможно. Точно так же невозможно узнать, как этот перстень оказался на чердаке старого дома на Французском бульваре, где и был найден. Но все равно: перстень диктатора, подарок вдовы Маразли — для одесситов это красивая история, это будоражит воображение, верно?

— Конечно, — от души согласилась Алёна.

— Кирюха за этим перстнем давно гонялся, — продолжал Арнольд. — Не ради себя — ради своей женщины, ради Лоры. Ее прабабка была племянницей господина Кича, у которого увел жену Маразли, и эта Лора вбила себе в голову, что перстень Гришина-Алмазова — это ее фамильное сокровище. И сказала, что выйдет замуж за Кирюху, только если он добудет ей этот перстень.

— Достань, кузнец, царицыны черевички — выйду за тебя замуж? — хихикнула Алёна.

— Типа того.

— А Кирюха прямо сильно хочет на этой Лоре жениться? Прямо такая любовь?

— Может, и любовь, — задумчиво ответил Арнольд. — Это ведь штука весьма… непредсказуемая. Но, ты понимаешь, дело тут не в одной любви. У Лоры богатая родня. Очень богатая, нам и не снилось. Американские греки. Они хотят свои дела делать в Одессе, деньги сюда вкладывать. Им тут нужен свой человек, и если бы Кирюха стал таким человеком, он бы как сыр в масле катался, получая деньги на разных тендерах, которые проводил бы от их имени. У Лоры жилки деловой нет, она сама это не потянет, ей нужен крепкий мужчина, не только с большим, извини, антоном, но и с большой головой. Кирюха пожелание достать перстень диктатора воспринял очень серьезно. А перстень-то был у Батмана!

— А как Кирюха узнал, что перстень у него? — спросила Алёна.

— Я не знаю, — с досадой сказал Арнольд. — Я многого в этой истории не знаю. Но кое-что мне все же известно. У Батмана есть племянники…

— И среди них Бора? — не сдержала усмешки Алёна.

— Бора и разные прочие, — кивнул Арнольд. — И все они алчно ждут дядюшкиного наследства. А Юлий Матвеевич славится своим здоровьем, хотя ему уже очень далеко за восемьдесят и он войну прошел. Я даже удивился, когда узнал про его сердечный приступ. Конечно, он был в шоке после звонка из музея насчет подмены, но чтобы приступ… Люди того поколения, несмотря на все лишения, которые им довелось перенести, необычайно крепки. Наверное, потому, что они умели верить и ждать, жизнь научила их терпению. А их наследники хотят получить все сразу и много. Кстати, между нами, размеры будущего наследства они явно преувеличивают. Еще кто-то один там мог бы обогатиться, а трое… Это вряд ли. Но они уже начали заранее прикидывать, что кому после дядюшки останется. Кинулись шнырять по скупщикам антиквариата. Я почти уверен, что именно так до Кирюхи дошел слух о том, что у Батмана тот самый перстень, который нужен ему, чтобы заполучить Лорочку. Он явился к старику с просьбой продать эту цацку. Но не тут-то было! И каких только денег он не предлагал! Однако Батман так и не согласился продать перстень. Кирюха был настойчив, как незалеченный сифилис… извини за мой французский.

— Извиняю, — кивнула Алёна, — тем паче, что это латинский и греческий.

— Что? — изумленно повернулся к ней Арнольд.

— Считается, что это название болезнь, которая раньше называлась просто люэс, то есть зараза в переводе с латинского, получила после того, как профессор Падуанского университета Джироламо Фракасторо написал мифологическую поэму «Сифилис, или о Галльской болезни». Имя главного героя — Сифил. Сис — по-латыни свинья, филос — по-древнегречески любитель…

— Ух ты! — восхитился Арнольд. — Ты какая-то очень уж образованная, даже страшно рядом с тобой.

— Неужели прямо так уж страшно? — обиделась Алёна.

— Не так уж… — обнял ее Арнольд. — Это шутка. Ты что, шуток не понимаешь?

— Начинаю понимать.

Они на минуточку остановились, чтобы поцеловаться, а потом пошли еще быстрее.

— Почти добрались, — сказал Арнольд. — Больница вон там. Ну, о дальнейшем в двух словах… Батман привез коллекцию в музей. Это звучит громко, а на самом деле там было несколько небольших коробок, которые уместились в обычной сумке-тележке, с которой Юлий Матвеевич иногда хаживал на Привоз. Эти скульптуры и в самом деле миниатюрны, а футляры с перстнем и еще несколькими подобными украшениями вообще можно в кармане унести. И тут началась сущая глупость. Привезший свое имущество коллекционер входил в кабинет директрисы, и она производила опись. То, что уже было принято, стояло на одном конце стола, то, до чего еще дело не дошло, — на другом. Потом все это предполагалось отправить в сейф, где вещи должны были храниться до открытия экспозиции. Никакой охраны. Никакого независимого эксперта, ну хоть кого-то еще, кроме директрисы и коллекционера! Я бы не поверил, если бы мне кто-то другой рассказал, но Батману я верю! И вот в то время, когда директриса забивала в компьютер опись коллекции Батмана, которая была разложена на столе, в музей явился Кирюха. Он вошел в кабинет, извинился, начал что-то говорить — и тут произошел взрыв. Потом оказалось, что в открытое окно (в кабинете директрисы уже который день не работал кондиционер, поэтому решили устроить приятный сквознячок) влетела шутиха. Она дымилась и рассыпала вокруг искры. Немедленно сработало противопожарное устройство, а заодно — противоворовское, так сказать. На самом деле оборонные сооружения в музее на высоте. Окно автоматически захлопнулось. Кабинет наполнился слезоточивым газом. Все кинулись вон, в том числе и Кирюха. Причем он кинулся бежать не просто из кабинета, но и из музея. А тем временем директриса дико кричала, чтобы отключили газ. К счастью, это удалось сделать быстро. Но пришлось подождать, пока он выветрился. Наконец вошли… Все экспонаты лежали на столе. Футляры с украшениями, коробочки со статуэтками… Глотнув корвалола, прием коллекции Батмана завершили. А утром выяснилось, что перстень подменен.

— А как это выяснилось? — спросила Алёна, но Арнольд приостановился:

— Потом расскажу. Смотри, мы уже пришли.

* * *

Галочка спустилась в вестибюль и упала в кресло, едва не плача от досады. Эмиль велел ей дождаться его здесь, но больше всего на свете ей хотелось убежать домой. Однако… однако она опасалась ссориться с женихом. Энно — ее единственная надежда не просто уехать из взбесившейся России, но устроить там, в далекой и чужой Франции, жизнь, достойную красавицы Галочки Погребинской. Да, у нее нет ни денег, ни образования — только красота, которая очаровала Энно. Он уверял, что не видел в жизни более красивой женщины, чем Галочка… а впрочем, кажется, сегодня он встретил такую женщину, черт ее подери!

Это Вера Холодная… бр-р-р, какая ужасная фамилия! Как раз под стать жуткой стуже, которая царила в «Бристоле». Поскольку даже в номерах температура не поднималась выше нуля, дамы не снимали мехов. Впрочем, это на Вере Холодной были меха в полном смысле этого слова. Она была укутана в палантин из чернобурок, из которого то и дело выскальзывало обнаженное плечико, на которое, как идиоты, немедленно начинали пялиться мужчины. Галочка чувствовала себя какой-то горничной рядом с ней. А ведь она так нравилась себе, казалась себе такой элегантной, когда собиралась на вечеринку! Она была одета в модную серую юбочку, непомерно зауженную ниже колена, и премилую беличью шубку, потертую всего лишь самую малость. На воротничке шубки был приколот букетик оранжерейных гиацинтов — совершенно такого цвета, как хорошенькие голубенькие глазки Галочки.

Актриса протянула Энно руку для поцелуя — и тут же, к неудовольствию Галочки, выяснилось, что они с Эмилем уже знакомы и даже танцевали танго на каком-то приеме в консульстве. Галочка знала, что танцевал ее жених божественно, и не стоило сомневаться, что он был несусветно-галантен и наболтал во время танца великое множество приятнейшей чепухи. Очень может быть, что Вера восприняла это всерьез и имела на него какие-то виды, так что появление Энно с невестой стало для нее пренеприятнейшим сюрпризом. Иначе почему бы она не подала Галочке руку, а лишь коротко кивнула — и отошла от нее подальше с каким-то брезгливым видом? Энно в это время раскланивался с Чардыниным и ничего не заметил, но Галочка на миг надула свои свеженькие губки.

Да и потом Вера старалась держаться подальше от невесты консула, всячески отворачивалась от нее, словно ей даже дышать с Галочкой одним воздухом было противно. А в конце концов выяснилось… нет, этого просто быть не может! В это просто невозможно поверить! Глупости какие-то! Галочка никогда о таком даже не слышала! И как это оскорбительно… ее выставили, словно чумную!

Галочка с досадой стукнула себя по коленке и громко всхлипнула.

— Puis-je vous aider, chѐre mademoiselle? [21]

Галочка не сразу сообразила, что с ней говорят по-французски. Подняла голову: перед ней стоял высокий светловолосый мужчина. Это был Жорж Делафар. Он служил переводчиком в штабе Французского командования. Галочка его мало знала, но он был всегда галантный, улыбчивый, а сейчас его голубые глаза светились сочувствием.

— Кто вас обидел, мадемуазель Погребинская? Покажите мне этого человека, и я вызову его на дуэль, будь это сам Эмиль Энно!

— Не вызовете, — буркнула Галочка, — ведь это женщина!

Наконец она сквозь слезы рассказала: Энно подарил ей сегодня вот этот чудный букетик гиацинтов (гиацинты в феврале — это ведь истинное чудо!), однако оказалось, что у Веры Холодной, с визитом к которой они отправились вместе с Шульгиным и военным губернатором, кашель (она, видите ли, простудилась!), который усугубляется запахом лилейных цветов. Она вообще антипатична к этому аромату, и невинные Галочкины гиацинты едва не довели ее до удушья. Говорят, от такого аромата она вполне может умереть!

— Вы слышали когда-нибудь такую чепуху? — негодующе воскликнула Галочка. — От этого же просто уши вянут!

Пожив почти год в Одессе, она привыкла к некоторым своеобразным одесским выражениям точно так же, как к копченой скумбрии и острым «синеньким».

— Полная чепуха, — согласился Жорж Делафар.

Но Галочка продолжала всхлипывать.

В это время спустился Энно, встревоженный, что невольно вынужден был обидеть невесту, и утешил ее гораздо лучше Делафара. Они уехали домой, а Делафар остался в вестибюле, устроившись под прикрытием «Одесского листка» в кресле недалеко от стойки портье и поглядывая на часы.

Он ждал, но…

Она опаздывала. Она опаздывала!

У него руки были холодны от волнения, как у мальчика, переживающего первую любовь. Он уговаривал себя быть спокойным, но волновался все сильней.

Она опаздывает! С ней что-то случилось!

Неужели все сорвется?! А они так долго ждали этого вечера, так долго мечтали о нем!

И вдруг швейцар, подремывавший на стуле у входа, вскочил и схватился за ручку двери.

Сердце Делафара сделало скачок и забилось где-то в горле.

Раздался торопливый стук женских каблучков. Делафар вмиг оживился, привстал из кресла. И тут же разочарованно упал в него снова. Ну да, он ждал женщину, но… не эту — похожую на черную птицу в своих мехах, шелках и перьях, с бледными платиновыми кудрями и огромными голубыми глазами.

Она огляделась, скользнула взглядом по вестибюлю и кинулась к стойке портье.

— Я бы желала знать, — раздался заносчивый, несколько истеричный голос, — здесь ли еще мсье Гришин-Алмазов!

* * *

Частная клиники представляла из себя небольшой двухэтажный дом, отнюдь не новый и даже местами обшарпанный, но очень аккуратный. Перед домом был разбит палисадник, к которому приткнулся автомобиль «Скорой помощи». Тут же стоял серый «Мерседес».

— Ага, — с досадой сказал Арнольд, — Павлуша уже прибыл! Ну, сейчас начнется…

Он не договорил.

«Павлуша — это, наверное, один из племянников Батмана, — подумала Алёна. — А начнется, наверное, ссора из-за будущего наследства…»

Они пересекли палисадник и вошли в клинику.

Снаружи дом казался довольно маленьким, однако внутри впечатление тесноты исчезало — наоборот, создавалось ощущение, что это очень просторное помещение. Коридоры уходили куда-то в полумрак, эхо гулко отдавалось под высоченными потолками…

В приемном покое, где за столиком подремывал охранник, а за стойкой постукивала по клавишам компьютера медсестра, было тихо. Арнольд куда-то ушел, усадив Алёну в кресло и условившись, что, если его через полчаса не будет, она уйдет в гостиницу.

«Спать одна», — хмыкнула Алёна, с досадой подумав о том, что вот опять Арнольд исчез и не взял у нее номер телефона, поэтому, если она все же в самом деле уйдет, неизвестно, как они найдут друг друга завтра. Не будет же она сидеть и ждать его весь день в номере, как Ассоль ждала на берегу алые паруса! Ведь паруса могут и не появиться, Арнольд может и не прийти. Уже давно прошли те времена, когда Алёна с трепетом ждала знаков судьбы.

Она размышляла о природе случайных встреч и их последствиях. Вот с какого перепугу она сидит в тихом, сонном приемном покое и ждет практически незнакомого мужчину? Неужели уж так прямо вспыхнула страсть, такое развилось неодолимое влечение к Арнольду?

Ну, не то чтобы страсть, но влечение имело место быть. С годами — а наша героиня была уже довольно-таки, как принято говорить, взрослой женщиной, хотя ее истинного возраста ей никто и никогда не давал, поправка составляла десять-пятнадцать лет, — так вот, с годами привыкаешь воспринимать новые встречи не столько романтично, сколько прагматично. То есть не впадаешь в трепетное ожидание неизвестно чего, а оцениваешь возможные последствия встречи с точки зрения извлечения из них как можно большего количества удовольствия и получения взамен как можно меньшего количества неприятностей и разочарований. Впрочем, есть люди, в которых эта счетная машинка, называемая разумом чувств, заложена от рождения. Однако наша героиня, которая была скорее чувственна, чем разумна, всегда очертя голову бросалась в любовные приключения, и только несколько лет назад, пережив уже упоминавшееся разочарование, которое едва не разорвало ей сердце, начала относиться к мужчинам потребительски. С другой стороны, множество мужчин именно так относятся к женщинам, поэтому не стоит корить Алёну Дмитриеву за воинствующий цинизм.

В общем-то, Арнольд ей нравился. У него имелся на данный момент единственный известный Алёне недостаток: он не танцевал аргентинское танго. Зато, как ни странно, танцевал его предполагаемый грабитель по имени Кирюха… хотя в этом нет ничего странного, если вспомнить историю происхождения аргентинского танго. Судя по некоторым апокрифам, поначалу в Буэнос-Айресе его танцевали — в компании с проститутками! — почти исключительно воры, разбойники и пьяницы.

Пьяницы… пьяницы…

Алёна сама не могла понять, почему вдруг зацепилась за это слово. Пьяницы… алкоголики… алкаши…

Чепуха какая-то в голову лезет. Кстати, полчаса уже прошло, хватит тут сидеть, ждать в самом-то деле у моря погоды.

Она встала и, зябко передернув плечами, достала из сумки большой белый шелковый платок и накинула на плечи.

Ну что? Пора уходить?

Наверное, да. Или еще несколько минут подождать — на всякий случай?

Алёна прошлась по холлу туда-сюда. Медсестра вдруг вышла из-за стойки и торопливо удалилась. Охранник за своим столиком подремывал, положив голову на руки. Откуда-то доносились голоса.

Любопытство было двигателем очень многих поступков нашей героини. Ни по какой другой причине, только повинуясь ему, она свернула в боковой коридор и немного прошла по нему. Но стоило ей поравняться с дверью, за которой спорили, как голоса стихли. Алёна испугалась, что сейчас кто-нибудь выглянет и решит, что она подслушивает, хотя она этого вовсе не делала, а только собиралась.

Впереди слабо светилась табличка над дверью — «Туалет», и Алёна поспешно пошла туда, делая вид, что испытывает неотложную надобность в посещении этого заведения. На самом деле надобности никакой не было, поэтому она сделала всего лишь несколько шагов и приготовилась повернуть назад, потому что спор за той дверью возобновился, и снова на повышенных тонах, — как вдруг услышала тихий голос, раздающийся из палаты, мимо которой Алёна проходила:

— Пить… водички дайте… сестра…

Никто не отозвался.

— Водички мне дайте… пожалуйста…

Алёна осторожно приотворила дверь и заглянула внутрь. Это была маленькая полутемная комната, освещенная только крошечным ночником, при свете которого можно было разглядеть две кровати. Одна была пуста и застелена, на второй лежал крупный, полный человек. Он слабо шевелил рукой, чтобы достать стоящий на тумбочке поильник, но не мог не то что дотянуться до него, но даже поднять руку.

— Сестрица, — пробормотал человек, — воды, ради бога.

Алёна подошла и напоила его, осторожно поддерживая голову. Больной выпил все, что было в поильнике, попросил еще, Алёна налила из большой бутылки с надписью «Аквабаланс», стоявшей на полу около кровати, снова поднесла к губам больного поильник, и наконец старое, морщинистое, с резкими чертами, заросшее щетиной лицо расслабилось, улыбка появилась на бледных губах.

— Хорошо, — шепнул он, улыбаясь Алёне опухшими темными глазами. — Как хорошо! Когда Таня сидела тут, я пить не хотел, а сейчас чуть не умер от жажды. Звал-звал — не идут. И тут вы пришли. Вас как зовут?

— Алёна.

— Леночка, — пробормотал больной. — Леночка…

Алёна хотела со своей всегдашней строптивостью поправить: не Леночка, а Алёна, ведь она терпеть не могла своего, так сказать, мирского имени, — но старик закрыл глаза. Алёна решила, что он засыпает, а потому не стала спорить.

Но старик не спал, а что-то бормотал. Решив, что он снова просит пить, Алёна склонилась к нему и услышала:

— Леночка, моя дорогая… я теперь все знаю, все вижу… ты правду сказала, что я тебя всю жизнь буду любить, что всех ради тебя забуду. Всю жизнь… И тебя уже нет, а я старик, а все вижу, как там, на чердаке… Леночка… я скоро приду к тебе, ты меня жди, я уже скоро…

Леночка… хм, подумала Алёна, на самом деле это такое красивое, такое хорошее имя, почему оно ей всю жизнь не нравилось? Может быть, потому, что его никто не произносил с такой щемящей нежностью?

Бормотание стихло, Алёна встревоженно нагнулась еще ниже, но старик дремал, и она выпрямилась, повернулась, чтобы уйти, как вдруг он снова забормотал:

— Холодно! Мне холодно!

В комнате и в самом деле было прохладно из-за кондиционера, а укрыт старик оказался только легким покрывалом. Алёна нашла пульт и выключила кондиционер, а потом, увидев, как вздрагивает и зябко ежится больной, сняла с себя белый платок и принакрыла им плечи старика.

И, словно по волшебству, тот успокоился, начал дышать ровно и спокойно.

Алёна решила немножко подождать, пока он уснет покрепче, а потом забрать платок. Но сначала нужно было найти медсестру и попросить, чтобы старику принесли одеяло.

Она на цыпочках вышла из палаты и чуть ли не подпрыгнула, услышав позади громкое всхлипывание.

Повернулась. Из той двери, откуда недавно доносился спор, выскочила высокая полная женщина в белом халате и, закрыв лицо руками, кинулась прямо на Алёну.

— Выпей воды и успокойся! — посоветовал кто-то за дверью, и она захлопнулась.

Силясь удержаться на ногах, Алёна подхватила женщину:

— Осторожней!

Та отстранилась, отвела руки от лица и взглянула на Алёну слепыми от слез глазами:

— Ой, это вы… что вы здесь делаете?

Алёна с изумлением обнаружила, что стоит чуть ли не в обнимку с Татьяной… с той самой горничной из «Дерибаса», Танюткой, уволенной по ее вине.

— Я… — растерянно пробормотала она, — я жду одного знакомого. А вы? Таня, вы на меня, наверное, сердитесь, но честное слово, я на вас никому не жаловалась, это недоразумение…

Танютка снова закрыла лицо руками:

— Да о чем вы?! Вот так живем-живем, злимся, что-то строим из себя, а потом раз — и нет человека! Умирает такой хороший человек, такой добрый… а я ничего не могу поделать…

Алёна вдруг вспомнила, что на пышной Татьяниной груди в ночь заселения в гостиницу был бейджик с надписью: «Татьяна Мазур». Арнольду некоторое время назад звонила Татьяна, жена Бори Мазура, племянника Юлия Матвеевича Батмана. Так вот оно что, Танютка о старом коллекционере горюет. Он дядя ее мужа, а она оплакивает его, будто родного человека! Видимо, он был… да почему был? Он ведь еще жив! — и в самом деле добрый и хороший человек.

А Танютка между тем никак не могла уняться, все плакала да плакала. Алёна встревожилась, что эти рыдания разбудят спящего старика, и повела Танютку в холл, мимо двери, где мужские голоса все еще шипели друг на друга, изредка прерываемые чьим-то успокаивающим рокотом.

Они сели рядом на стул, Танютка почему-то крепко держала Алёну за руку, словно это ее успокаивало:

— Вы знаете, я когда замуж вышла, как в клоповник попала. Борик, мой муж, он хороший такой, а его двоюродные братья — это ужас! Дядю все время уговаривали коллекцию продать. А для него вся жизнь в этой коллекции. Вот теперь кольцо украли, они на него напустились, как коршуны, Борик в командировке в Киеве, только завтра вернется, а они тут лаются… дядин знакомый юрист приехал, чтобы их успокоить, а Додя, как змей, всех жалит, подзуживает, чтобы юрист дал им доверенность на продажу коллекции, пока дядя не оклемался!

«Так, — смекнула Алёна, — юрист — это она так Арнольда называет, а другие — это Павлуша, который на сером «мерсе» приехал, и какой-то Додя. Додя… что за дурацкое имя… а ведь я уже слышала его где-то…»

И тут же она вспомнила, где. Об этом Доде говорили Жора и Алик на базаре! Жора жаловался, что Додя помешал ему купить большую партию бичка и уверял, что у него десять ног, как у паука, и он всеми гребет к себе. Ну что ж, насчет количества ног, вернее, лап у паука Жора и впрямь ошибся, но насчет Додиной сути — похоже, ни чуточки!

Татьяна постепенно перестала всхлипывать:

— Спасибо… мне рядом с вами как-то спокойнее стало. И вы не думайте, я на вас ничуть не в обиде, я все равно хотела из гостиницы уйти, надоело. Иной раз думаешь, не в гостинице работаешь, а в борделе, вот честное слово! Взять хоть эту Зорбалу…

Танютка сокрушенно махнула рукой и встала:

— А, ну их. Даже говорить неохота. Пойду домой, там малые одни. Только еще раз на дядю Юлика посмотрю, как он там спит. А вы остаетесь?

— Да нет, я тоже ухожу, — махнула рукой Алёна, вдруг ощутив, что ее начала одолевать зевота. — Мой знакомый задерживается, а я спать хочу. До свиданья, Татьяна. Пусть все уладится.

— Спасибо, — улыбнулась Танютка и на цыпочках пошла по коридору. Алёна поглядела ей вслед и сама пошла к выходу. Уже на пороге она оглянулась: не появился ли Арнольд, — но коридор был пуст. Тогда она подошла к столику дежурной медсестры — та уже вернулась на свое место — и сказала, что старику во-он в той палате нужно одеяло. И наконец ушла.

Она не сделала и пяти шагов по улице Пастера, как ее обогнало медленно ползущее такси, и Алёна махнула рукой, останавливая машину. Ехать тут было всего ничего, но ужасно тоскливо идти в одиночестве той дорогой, которой ходили вдвоем, да и неохота было опять думать о несбывшемся.

Выйдя из такси, как и вчера, на углу Гаванной, Алёна перебежала Дерибасовскую, взглянула на окна третьего этажа гостиницы. Все они были темны: видимо, Оксана выключила свет. На секунду мелькнула зловредная мысль взять да нажаловаться на скандальную дежурную за то, что сунулась в номер, пусть даже в компании с озабоченным кавалером постоялицы, но это было глупо, а поэтому Алёна только устыдила себя за скандальность и тихонько поднялась на третий этаж. Отель продолжал являть собой совершенно бесхозную картину… столик дежурной пуст, охраны никакой, ужас… а впрочем, открыть дверь в подъезд мог только постоялец, у которого был особый ключ, так что на самом деле все обстояло не так уж страшно.

Алёна постояла под душем и, надев ночную рубашку, пошла задергивать шторы на окне.

Вдруг что-то ударилось в стекло.

Отдернула тюль, приотворила створку…

Внизу стоял Арнольд. При виде ее он высыпал из горсти камешки и отряхнул ладонь о джинсы.

— Это не твой платок? — спросил он, поднимая другую руку и помахивая чем-то белым.

— Ох… — беспомощно сказала Алёна. — Я совершенно забыла. Как ты его нашел?

— Легко, — улыбнулся Арнольд. — Мне его отдал Юлий Матвеевич.

Значит, вот кто был тот старик в больнице… сам Юлий Матвеевич Батман. Ну надо же!

— Ты очень добрая? — со странной интонацией спросил Арнольд.

— Я? — удивилась Алёна. — Нет, пожалуй. Скорее, довольно жестокая. Просто жалко его стало… старый, больной… несчастный… может, умирающий… да еще и замерз.

— Это просто удивительно, как иногда меняет человека жалость к близкой смерти другого человека… — задумчиво проговорил Арнольд. Потом словно спохватился и улыбнулся Алёне: — Что мне будет за то, что я твой платок принес?

— Ну, не знаю… — усмехнулась Алёна. — Подумаешь — принес! А как ты его передашь?

— Посторонись, — велел Арнольд, повязал платок вокруг шеи — и вдруг, легко подпрыгнув, ухватился за козырек над входной гостиничной дверью. Подтянулся, потом очутился на карнизе второго этажа, легко оперся ногой о лепнину над окном — и Алёне пришлось отшатнуться, потому что он уже повис, ухватившись за ее подоконник.

Он обладал какой-то сверхъестественной ловкостью, Алёна просто не верила своим глазам, она никогда не видела ничего подобного. Разве что в цирке. А, ну да, ведь Арнольд в цирковом училище учился, теперь она в это верила! Не прошло и минуты, как он стоял в комнате и протягивал Алёне платок:

— Ну, так что мне будет за это?

Она смущенно улыбнулась и пожала плечами. Тонкая бретелька ночной сорочки упала с плеча, и Алёна быстро набросила на себя платок, прикрыв почти обнаженную грудь.

Арнольд чуть нахмурился, лицо у него стало отчужденным.

— Значит, ты познакомилась с Юлием Матвеевичем? — спросил равнодушно. — И что он тебе рассказал?

— Ничего, — пробормотала Алёна. — Он… он просто называл меня Леночкой.

Арнольд вскинул брови, потом чуть кивнул:

— А, понимаю…

— Что? — удивилась Алёна.

— Так звали его покойную жену, — пояснил Арнольд. — Он любил ее всю жизнь, с пятнадцати или шестнадцати лет. Это она подарила ему этот перстень. Если мы не сможем его найти, старик этого не переживет. Он похоронил жену пять лет назад… его еле вытащили врачи. Потерять перстень — это все равно, что опять пережить ее похороны. А Кирюха его украл. Понимаешь? Украл, скотина такая…

— Да, — сказала Алёна.

— Да, — повторил Арнольд. — Ну ладно, я пошел тогда? — И попятился к окну, не сводя глаз с Алёны, которая все плотнее кутала плечи в белый платок.

Он уже коснулся рукой створки окна, когда она сказала:

— По-моему, ты не туда идешь.

— А куда я должен идти? — спросил Арнольд тихо. — Ты имеешь в виду, что я должен выйти через дверь?

Алёна ничего не ответила, только опустила руки, и от этого легкого движения платок соскользнул с ее обнаженных плеч.

* * *

Одесса встретила светлейшего князя Воронцова хлебом-солью, депутацией почетных и именитых граждан, музыкой военных оркестров и бурными изъявлениями восторга по поводу того, что сын бывшего новороссийского губернатора Михаила Семеновича Воронцова стал теперь городским головой.

Многие лица были ему знакомы по прежним временам, хотя многих он и не видел. «Годы уходят, людей с собой уносят», — философски подумал Семен Михайлович, который, в сорок два-то года хоть и не считал себя окончательным стариком, но изрядно подустал от множества привязавшихся к нему хворей.

А впрочем, он помолодел уже только от воздуха этого города, от его солнца, от синего неба, от запаха черноморской волны. Ведь он родился в Одессе и любил ее так, как только можно любить место, где прошло твое детство.

Он рос — и Одесса росла вместе с ним, ведь отец, Михаил Семенович, был тогда губернатором Новороссии. Конечно, этот пост был более почетным, чем просто звание городского головы, которое получил теперь сын бывшего губернатора, но тогдашняя должность отца была уже упразднена, это раз, а во-вторых, Семен Михайлович с детских лет помнил, как он удивлялся: батюшка его — первый человек в губернии, он назначен самим императором, однако для жителей Одессы куда как важнее губернатора какие-нибудь Филипп Лукьянович Лучич, Павел Иванович Нейдгардт, Иван Иванович Авчинников, Илья Новиков, Павел Ростовцев, бывшие в разные годы городскими головами. Губернатор огромного края находился слишком высоко и был недосягаем, а городские головы жили жизнью именно Одессы, трудились во благо ее, совершали конкретные дела на благо и процветание города. Они были отцами города, воистину, и город был для них частью не только жизни, но и семьи.

Семен Михайлович с детства запомнил слова одного знаменитого в Одессе грека, мол, здесь воздух особенный, он заставляет этот город так полюбить, что видишь свой родной дом в Одессе, и хочется трудиться во благо ее и процветание, ее обустраивать и лелеять, как будто обустраиваешь и лелеешь собственный дом.

Теперь он ощущал это чувство, этот душевный подъем с особенной силой, и такая радость поднималась в сердце, словно он помолодел на двадцать лет и все самые главные свершения его жизни были еще впереди, и они были непременным образом связаны с Одессой. Огорчало лишь одно — унылое, даже ожесточенное настроение жены. Она как замкнулась в молчании, узнав, что они покидают Петербург по приказу государя, так и пребывала в этом состоянии почти постоянно. Он живого слова, произнесенного ее особенным, звонким, словно бы поющим голосом, с тех пор от нее не слышал, только да — нет. Впрочем, хотя Семен Михайлович по-прежнему пылко любил жену, за годы супружества уже обвыкся с ее капризами, а потому старался не обращать на них внимания. Как-нибудь помирятся, так бывало всегда. Другое дело, что прошли те времена, когда он жить не мог без благосклонного взгляда Мари. Если мужчина знает, что женщина любит не столько его, сколько те блага, кои он ей дает, это неминуемо влияет на его самые сокровенные чувства. Кому-то это льстит, ну а Семена Михайловича это открытие сделало несчастным, а потом заставило замкнуться. Но постепенно он привык к своему душевному одиночеству, и сейчас старался черпать бодрость не в одобрении жены, которого ему было не дождаться, а в восторженных взглядах, устремленных на него со всех сторон, в приветственных кликах собравшихся, среди которых он продолжал искать взглядом знакомые лица.

Как много людей вокруг! Воистину, здесь собралась вся Одесса! Все что-то кричат… Иногда крики заглушают даже музыку оркестра, что же говорить о какой-то красивой мелодии, которая мимолетно достигла слуха?

Что это за мелодия?

Семен Михайлович оглянулся и увидел горбатого старика с шарманкой. Около него стояла девочка лет восьми — бедно одетая, но красивая, как нежный цветок, с прекрасными черными глазами на смугло-бледном личике. Она пела под шарманку, но уже ни звука не было слышно из-за рокота и криков толпы.

— О чем она поет? Какая хорошенькая девочка! — услышал он голос жены и, обрадованный тем, что она, наконец, заговорила с ним, властно вскинул руку.

Вмиг весь кортеж остановился, а рядом оказался адъютант.

— Подведите шарманщика, — приказал князь. — Моя жена хочет услышать песню его девочки.

Приказание было исполнено.

— Фердинанд Наркевич к вашим услугам, ваше высокоблагородие! — попытался вытянуться во фрунт шарманщик, да горб не дал. У него был явный греческий акцент, хорошо знакомый Воронцову, который знал многих одесских греков.

— Старый солдат? — спросил князь.

— Так точно! — отрапортовал Наркевич. — В деле при ауле Гергебиль абрек спину перешиб, но я выжил.

— Так ты служил с моим отцом? — удивился Семен Михайлович, ибо старший князь Воронцов был славен, среди прочего, взятием твердынь Дагестана, аулов Гергебиль и Салты.

— Имел честь! — охрипнув от волнения, рявкнул бывший вояка.

— А это твоя дочь?

— Так точно, дочь! Мать ее давно умерла.

— Как тебя зовут? — спросил князь, глядя на очаровательное дитя.

Девочка молчала.

— Ее зовут Мария, — сказал Наркевич.

— Мою жену тоже зовут Мария, — улыбнулся Семен Михайлович. — Твоя девочка может спеть для нее?

— Так точно!

Наркевич что-то сказал девочке по-гречески. В первую минуту она дичилась, но вдруг быстро забормотала. Отец кивнул… шарманка заиграла, чудный голосок полился. Девочка смотрела своими прекрасными глазами то на Семена Михайловича, то на княгиню, и им казалось, что она поет только для них, что непонятные слова имеют к ним какое-то отношение…

— Я ничего не поняла, — проговорила Мария Васильевна недовольно, когда девочка умолкла и князь зааплодировал, делая знак адъютанту, чтобы дал шарманщику денег.

— Позвольте перевести вам, ваше сиятельство, — раздался голос.

Воронцовы обернулись.

Высокий горбоносый человек лет тридцати со свободно разметавшимися черными волосами улыбался из толпы, сняв модную шляпу «борсалино» и прижимая ее к груди. Он был одет очень просто, в поношенные пиджак и серые брюки, напоминая итальянского или французского фланера, может быть, свободного художника, однако все вещи были явно дорогие, да и от всего его облика так и веяло элегантностью и богатством.

— Извольте, — пробормотал Семен Михайлович, недоумевая, почему это лицо кажется ему таким знакомым.

— Это старинная греческая песня о любви, — сказал человек. — Вот ее слова:

Мне кольцо любимый подарил

И носить велел, ни разу не снимая.

Но давно прошли те нежные дни мая…

Знаю, он меня не разлюбил,

Только я к нему уже остыла,

Для другого я его забыла —

И теперь его колечко мне тесно,

Уж не радует, а палец жмет оно.

Он умолк. И Семен Михайлович, продолжавший пристально вглядываться в его лицо, вдруг понял, откуда его знает. Григорий Маразли, грек, бывший городской голова… Но как это может быть? Ведь Маразли давно умер!

— Григорий Маразли? — нерешительно спросил князь, чувствуя себя смешным и нелепым с этим вопросом.

— Это я, ваше высокопревосходительство, — чуть склонил голову молодой человек.

И тут Семен Михайлович понял то, что должен был понять сразу. Перед ним Григорий Маразли… сын.

— Рад и счастлив встрече с вами, Григорий Григорьевич, — сказал он с улыбкой.

— И я тоже рада и счастлива, — услышал он вдруг женский голос, показавшийся незнакомым, так нежно и задушевно он звучал.

Семен Михайлович не тотчас смог сообразить, что слышит голос своей жены.

* * *

— А вот кукуруза! Горячая, сахарная кукуруза, десять гривен!

Алёна усмехнулась: продавец учился на лету. Час назад, только появившись на пляже, он кричал: «А вот пшонка!» Ни одна голова не повернулась ему вслед, и он безуспешно бродил между полуголыми загорелыми людьми до тех пор, пока какая-то пышнотелая усатая бабуля, окруженная выводком внучат, не крикнула гулким басом:

— Ви шё кричите им, чудак-человек? Тута же все сплошь фронцы с России разлеглись. Они же не понимают. Ви скажите им по-русски: горячая кукуруза, так ви потом все сразу распродадите и скажете спасибо тете Вале!

Продавец, высокий мужик с висящим из-под майки животом и в смешной бандане над обгоревшим лбом, виновато улыбнулся:

— Спасибо, тетенька. Жинка обычно сама коммерцует, а сегодня у ней радикулит, а я без опыта… — И заорал во все горло: — Горячая кукуруза, десять гривен!

Торговля пошла живее — настолько, что мужик в бандане уже дважды бегал за новой порцией товара — наверное, жил где-то неподалеку.

Вообще если кто пришел на Лонжерон голодный, он вполне мог подхарчиться в одной из многочисленных забегаловок или шашлычных, интенсивно отравлявших воздух запахом пережаренного мяса. На счастье, ветер дул с моря. С мора , как сказали бы истинные одесситы. Бора, выйди с мора!

— Креветка свежая, а вот свежая креветка! Пиво, пиво, пиво!

Этим товаром торговал голый по пояс (по пояс для денег, который оборачивал его тощую талию) дядько́ в красных штанцах по колено, простоволосый и загорелый до черных пятен. Еще семипудовая молодайка в линялом сарафанчике бродила туда-сюда между топчанами, выкликая певуче:

— Семачка! Семачка кому?

Особенно надолго она застряла над Алёной:

— Семачка, а, девушка? Женщина?..

Алёна перевернулась на живот и уткнулась лицом в руки. Не хотела она семачку ни в качестве девушки, ни как женщина. Голос торговки немедленно начал таять, сон наплывал, наплывал…

Ну да, ночь была коротка. Арнольд ушел — через окно, сверкнув улыбкой напоследок, — часов в пять. Было уже совсем светло, однако Одесса еще спала в бледном солнечном, росистом мареве, обещавшем жаркий, знойный день.

После этого Алёна снова бухнулась в постель и не уснула, так хоть подремала, улыбаясь воспоминаниям и просыпаясь от того, что улыбается.

Это была чудесная ночь — не самая страстная из выпавших в ее жизни, но ласковая и веселая, а еще — очень разговорчивая. Они с Арнольдом то предавались любви, то вдруг, даже не разомкнув объятий, начинали говорить, говорить… и, собственно, этим разговорам было отдано чуть ли не больше времени, чем любви.

— Ты замужем? — спросил он первым делом.

— Нет. Была замужем, но это давно позади. Я свободна.

— Хорошо… — вздохнул Арнольд. — Вот так взяла, села, поехала в Одессу, в другую, можно сказать, страну, танго танцевать… И никто не терроризирует звонками, не нудит, когда вернешься… Верно?

— Конечно. Поэтому я и ценю свою свободу!

— А дети?

— Нет детей.

— А родители?

— Мама с папой? Ну да. Но мы довольно редко видимся. Им не очень нравится мой образ жизни, я их ожидания обманула. И семьи нет, и писательница не очень известная, и денег особых не нажила, и танго зачем-то танцую, и вечно лезу во всякие авантюры.

— Что, нравится играть с огнем? Рисковать?

— Ну да, — усмехнулась Алёна. — Ужасно трушу, но удержать себя не могу. Правда, кривая обычно вывозит.

— И что, эти приключения опасными были? В самом деле? Опасными для жизни?

— Да как тебе сказать…

— Ну скажи, скажи!

— Смешно, верно, что женщина должна рассказывать о своих опасных приключениях? Добро бы о любовных…

— Не хочу знать о твоих любовных приключениях! Ничего не хочу знать о твоем прошлом!

— Ну, об одном-то приключении ты точно знаешь. О настоящем…

После этого им надолго стало не до разговоров.

— А ты женат? — спросила наконец Алёна.

— Не-а, — легко сказал Арнольд.

— Хм… А был?

— Нет.

— А почему ты не женился?!

— Ну, наверное, потому, что предчувствовал, что…

У нее вдруг так дрогнуло сердце, что даже дыхание на миг пресеклось. Что он скажет сейчас?

— …что для меня это добром не кончится, — сказал Арнольд с драматическими интонациями. — Что когда-нибудь я встречу женщину, которая так вскружит мне голову, что я буду мечтать только о ней, только о том, чтобы провести с ней ночь… одну, другую… много… все…

Он повернулся на бок и заглянул Алёне в лицо, слабо озаренное фонарем, который освещал стройку за окном.

— С тобой так бывало? — спросил Арнольд тихо. — Бывало, чтобы случайная встреча стала вдруг смыслом жизни?

Что она могла сказать? С ней такое бывало, да. Когда она встретила своего мужа, Михаила Ярушкина, которого очень любила… до тех пор, пока он не бросил ее. Когда она встретила Игоря, которого любила без памяти… до тех пор, пока он не бросил ее. Две эти встречи сделались воистину судьбоносными вехами… но все это осталось позади, и больше она не верила в любовь до гроба с первого взгляда. Вернее, боялась ее. Алёна была безмерно благодарна Арнольду за щедрое признание, но заигрываться в такие игры считала опасным для обоих. Ну да, прекрасная ночь, которая еще не кончилась, за ней могут последовать еще несколько прекрасных дней и ночей, но нет на свете мужчины, ради которого она изменит свою жизнь и захочет разбить сердце, ведь всякая любовь обречена. Две верных подруги, любовь и разлука… и все такое.

Наверное, это трусость. А может быть, просто сердечная лень?

Может быть. Ну, если так, ей было очень приятно трусить и лениться.

Алёна не собиралась признаваться в этом Арнольду… но и в любви признаваться не собиралась, а потому только поцеловала его и не очень ловко перевела разговор на другое:

— А что там было, в больнице? Удалось утихомирить племянников?

На поцелуй он ответил, но лицо стало отчужденным:

— Да разве их утихомиришь? Но меня мало волнует, кто из них что хочет получить. Я знаю, что должен вернуть перстень, должен забрать его у Кирюхи.

— Погоди, — сказала Алёна, — но я так и не поняла, как обнаружилось, что перстень подменен?

— В Москве издается один журнальчик, — лениво заговорил Арнольд, поворачиваясь на спину и задумчиво разглядывая мерцающий в полумраке плафон большой люстры на потолке. Плафон был красивый, вот только одна беда — люстра не светила. Алёна вспомнила, что хотела сказать об этом дежурной, да забыла. А впрочем, она вполне обходилась достаточно яркими бра, висевшими там и сям. — Этот журнальчик называется «Музейные тайны». Его мало кто знает, кроме профессионалов, хотя он довольно интересен. В нем рассказываются истории, связанные с музейными экспонатами, как знаменитыми, так и такими простенькими, как наш перстень. Статьи о скульпторах, художниках, коллекционерах, информация о выставках… Отличная печать, прекрасная бумага. Дорогое, красивое издание. Но в этой бочке меда есть ложка дегтя: страница «Сплетни вокруг музейных тайн». Это — правда и слухи обо всех кражах, подделках и прочих темных делах, которые в музеях случаются довольно часто. До широкой публики доходит только то, чего нельзя скрыть, ну, например, вроде хищений в Эрмитаже, — но читатели «Музейных тайн» знают гораздо больше о том, что старательно заметается под ковры. Ведет раздел «Музейные тайны» некий Моисей Квачаров. Его боятся все директора всех музеев — как в России, так и в Украине. Он родился в Киеве, живет в Москве. Неведомо, откуда он узнает обо всем, что происходит в музеях. Это просто фантастика какая-то! И вот он сегодня утром позвонил Кире Федоровне — так зовут директрису нашего Художественного. Позвонил и сказал, ему, мол, сообщил некий доброжелатель, что она, Кира Федоровна, готовит выставку не подлинных экспонатов, а подделок. Мол, ему сообщили вполне авторитетно, что некоторые коллекционеры сдали в экспозицию не золотые вещи, а копии. А это считается, чтоб ты знала, весьма некорректным среди профессионалов. Даже Эрмитаж за рубеж, на выставки, вывозит подлинники. А тут… какая-то ерунда, коллекции местного значения… Но даже не в этом было дело. Кира Федоровна возмутилась именно потому, что она принимала вещи как подлинники, изготовленные из драгоценных металлов. И застрахованы они были как оригинальные вещи, а не копии. Но Квачарова все музейщики побаиваются. Если он поднимет шум, репутация музея сильно пострадает, даже если он наврал. И директриса решила все перепроверить и вызвала с утра пораньше эксперта. Начала — по чисто случайному совпадению — проверку с коллекции Батмана. И спец мгновенно обнаружил, что перстень — это копия. Отлично, безукоризненно сделанная, но — копия. Вызвали Батмана. Он сначала поднял всех на смех. Но когда посмотрел на перстень… Ты знаешь, чем это кончилось.

— А ты ему совершенно веришь? — спросила Алёна. — Абсолютно? Он не мог подстраховаться и в самом деле положить копию? Ну, на всякий случай?

— Я ему совершенно верю, — спокойно ответил Арнольд. — А главное, я совершенно верю самому себе. Я ведь помогал ему упаковывать эти вещи. Я держал в руках подлинный перстень, уложил его в футляр, обернул футляр особенной такой синей бумагой, в чемоданчик спрятал, в котором его Юлий Матвеевич потом принес в музей… А утром из сейфа достали подделку.

— И ты думаешь, этот твой Кирюха пришел в музей с копией в кармане? — изумленно спросила Алёна. — И, пользуясь суматохой, мгновенно подменил его?

— Я думаю, что все было именно так, — согласился Арнольд.

— Но это совершенно неправдоподобно! — засмеялась Алёна. — Это же надо было заранее знать, что появится такая возможность! Что окно будет открыто, что шутиха влетит в кабинет…

— Тут есть, как говорят в Одессе, одно не большое, но и не маленькое «но», — сказал задумчиво Арнольд. — Шутиха была не простая, а с радиоуправляемым устройством. То есть это была очень тщательно осуществленная отвлекуха, запланированная на конкретный момент времени. И Кирюхе все удалось.

— Слушай… Да этот твой Кирюха просто семи пядей во лбу! — недоверчиво повернулась к нему Алёна. — Такое устроить…

— Я предупреждал, что он не дурак. К тому же, он учился на радиофаке. И писал дипломную работу по радиоуправляемым устройствам и их использованию в пиротехнике. У него явно был сообщник, который в нужное время пустил шутиху в окно. Когда ты меня около музея встретила в виде непотребного оборванца, я не просто так в урнах ковырялся. Я искал… сам не знаю, что, но оно должно было меня навести на место, откуда шутиху пустили. К сожалению, ничего не нашел… Совершенно невозможно представить, чтобы это было сделано с улицы. Значит, ее пустили из окна какого-нибудь дома. В принципе, можно рассчитать и спроектировать траекторию ее полета. Если бы украден был перстень — ну, не знаю, Нострадамуса там или Цезаря Борджиа, — возле музея уже топталась бы целая толпа баллистов, которая совершенно точно выяснила бы, откуда прилетело . Но это такая работенка… это такой геморрой… и украден вовсе не перстень Борджиа. Нашей милиции гораздо проще выдвинуть версию, что Батман сам принес в музей подделку, надеясь, что этого никто не заметит. И ведь не заметили, никаких проверок проб драгоценных металлов не делали до утра. А теперь… поди ищи, кто виноват! Я уверен, что это сделал Кирюха, потому что я знаю все его побудительные причины. Но попробуй докажи это!

— Но я так поняла, что Рудько очень обрадовался, когда ты ему пообещал подозреваемого и улики.

— На самом деле никаких улик у меня пока нет, — уныло сказал Арнольд. — Есть подозреваемый… но видишь, он выбрался-таки из каталажки. На самом деле с таким же успехом можно и директрису музея обвинить в подлоге, и самого Батмана. Да, улик у меня нет… я только предполагаю, где их искать.

— Где? — оживилась Алёна.

— На этой подделке клеймо ювелира, который копию делал. На оригинале не было клейма, вещь очень старая — и копиист поставил свое. Вообще очень странно, что Кирюха не заставил его уничтожить это клеймо, сгладить. Странно и глупо. Все предусмотрел, а такую мелочь не заметил. По этому клейму ювелира можно найти. Он обязательно вспомнит человека, который эту копию заказывал. Но это не просто. Это не клеймо одесских мастеров. Они здесь все наперечет. Конечно, потребуется время, чтобы его разыскать. Возможно, он даже в России. Кирюха в последнее время часто ездил в Москву, в Питер. Мог там подделку заказать. А мог и в Киеве, и во Львове, и вообще за границей…

— А что там изображено? — полюбопытствовала Алёна.

— Там написано «МИГ» . Очень причудливая вязь, но разобрать можно. Наверное, это первые буквы его имени, отчества и фамилии. Или наоборот. Если он не подпольщик какой-нибудь, найти его реально. Но захочет ли милиция, будет ли возиться… это же международные связи надо задействовать!

— А ты сам таких связей не имеешь, например в Москве? Ты же частный детектив! — настойчиво сказала Алёна.

— Кое-какие связи у меня есть, но они сейчас, как назло, в отъезде. Лето — время отпусков. Хоть самому садись да езжай в Москву… может быть, так и придется сделать в конце концов!

— А эти связи среди ювелиров или в среде твоих коллег? — допытывалась Алёна.

— Нет, среди ювелиров я никого не знаю. Но есть человек в детективном агентстве, я ему очень помог когда-то, думаю, он мне не откажет этого МИГа найти, когда вернется.

— А когда он вернется?

— Да не знает никто! — с досадой стукнул по подушке кулаком Арнольд. — Завтра, послезавтра, самое позднее — в понедельник… Главное, он уехал внезапно для всех, как назло, по горящей путевке. А тем временем Кирюха от нас смоется, это как пить дать, за границу с Лорочкой — и никто дергаться из-за этого старого перстня не будет.

— Погоди-ка, — сказала Алёна, — дай-ка я встану.

— Ты куда? — испуганно схватил ее за талию Арнольд.

— Попудрить носик, — усмехнулась она.

— Что?!

— Ты разве не знаешь? Когда даме нужно в туалет, она говорит, что ей нужно попудрить нос. Это откуда-то из Голсуорси, кажется.

— А-а, понятно, — не слишком уверенно проговорил Арнольд. — А зачем тебе понадобилось так срочно пудрить нос, я ведь его практически не вижу!

Алёна так и закатилась от смеха:

— О мужское самомнение! Да не собираюсь я пудрить нос, успокойся. Я просто хочу взять телефон из сумки.

— Ради Господа Бога! — испуганно пробормотал Арнольд. — Зачем тебе сейчас телефон? Хочешь милицию вызвать, чтобы меня отсюда выкинули?

— Какие жуткие прогнозы! Успокойся, ты мне еще понадобишься, погоди, погоди, я потом скажу, для чего! А сейчас я хочу позвонить одному человеку. Видишь ли, не только у тебя есть в Москве знакомые частные детективы. У меня тоже.

У нее и в самом деле был знакомый частный детектив именно в Москве. Они встретились около двух лет назад в самолете Париж — Москва. Самолет вынужден был сесть в Нижнем Горьком, потому что в Шереметьеве нашли взрывное устройство… и эта странная история потом вышла Алёне Дмитриевой очень крутыми боками [22].

От ударов судьбы ей отчасти и помог спастись этот случайный знакомый по имени Егор Рыжов, красавчик и приятнейший джентльмен, а по роду занятий — частный детектив. Танго он, впрочем, не танцевал. С тех пор Алёна к нему за помощью не обращалась, не было такой нужды. Может, у него номер изменился, или вообще он ее не вспомнит, но за спрос же денег не берут, верно?

Поэтому Алёна стала поспешно просматривать список своих контактов.

— Серьезно? — расхохотался Арнольд. — Знакомый детектив?! И ты собираешься ему звонить?! В такую пору?! У нас с Москвой всего час времени разницы. И если здесь сейчас три, то там всего четыре.

— Да, точно, я и забыла, — Алёна отложила телефон и вернулась в постель. — Погоди, но получается, что Кирюха должен был еще раньше украсть перстень, чтобы его ювелиру отдать! Неужели этого никто не замечал? Или он умудрился сделать фотографии?

— Ничего он не умудрялся, — буркнул Арнольд. — Но примерно в апреле у Батмана пропала пачка снимков и подробная опись некоторых его экспонатов. Мы уже тогда готовились к выставке. И я теперь припоминаю, что именно в это время в его доме начал мелькать Кирюха с настойчивыми просьбами продать перстень. Возможно, убедившись, что этого никогда не будет, он и задумал подменить перстень.

— Ну, слабо верится, чтобы такие выкрутасы удались, если бы у Кирюхи не было в доме Батмана сообщника, — задумчиво проговорила Алёна.

— Ты поразительно умная женщина, — Арнольд быстро повернулся и навис над ней. — Поразительно! Вот только слишком разговорчивая. Может, займемся чем-нибудь получше?

Она не ответила, а просто обняла его.

* * *

— Я раньше не слишком-то любил синема́. Подчеркиваю — раньше …

И Гришин-Алмазов посмотрел на Веру такими глазами, что Чардынину с Руничем стало неуютно, а Шульгин откровенно похохатывал: он знал, что диктатор — человек более чем решительный, а муж Веры Васильевны где-то там, в Москве… А впрочем, если Гришин-Алмазов всерьез даст волю своему сердцу, его не остановит и муж, сидящий на соседнем стуле!

— Конечно, интересно смотреть на движущиеся фигурки, ну и что же больше? В театре живая жизнь, в театре живые голоса, а здесь…

— Вот именно! — поддакнул Шульгин. — Случайная музыка случайного тапера, незамысловатый сюжет, угар чувств, а в результате — сумасшедший ажиотаж, чуть ли не массовый психоз… Как будто все зрители разом заболели какой-то сентиментальной горячкой! Как это получается?! Уму непостижимо… Только, ради бога, вы, Вера Васильевна, не обижайтесь!

Вера чуть улыбнулась. Она и в самом деле не обижалась. Наоборот, она очень любила такие разговоры. Она думала: если бы Голиаф остался жив, он мог бы сказать Давиду что-то подобное. Например: «Ты же мальчишка, ты ростом не вышел, а я богатырь, однако ты меня победил. Как это получилось? Уму непостижимо!» Голиаф — это все эти зрители, которые поначалу презирали синематограф, а потом склонились перед ним. Пустенькое развлечение полонило миллионы людей куда быстрее, чем, наверное, даже мечтать могли его создатели — братья Люмьер. Да и не ставили они перед собой такой задачи: снимать игровое кино. Они были документалистами… однако их последователи пошли далеко — дальше некуда, когда предложили человечеству великолепный заменитель театра, музыки и литературы — на одном белом экране. И еще Вера помнила, как ее познакомили на каком-то приеме с Александром Блоком, и великий поэт гениально просто, хотя и не без тоски сказал:

— Синематограф — это забвение.

И это было самое точное определение из всех, которые Вера когда-то слышала. Ведь и сама она забыла с его помощью себя прежнюю — толстенькую девочку из Полтавы, которую мама с любовной насмешливостью называла «Полтавской галушкой», забыла себя — верную жену своего мужа, любящую мать двух дочек… нет, не насовсем, а на то время, пока снималась в той или иной фильме. Точно так же и зрители забывали свои беды и заботы — не навсегда, а лишь на то время, пока смотрели ту или иную фильму.

Гришин-Алмазов, который не сводил с Веры глаз, сразу почувствовал, что мысли ее улетели куда-то далеко, что теперь он над нею не властен. А ведь он был диктатор в полном смысле этого слова! И он вернул Веру из мира ее грез самым действенным вопросом:

— А как так случилось, Вера Васильевна, что вы стали сниматься в кино? Вы же не играли до этого в театре?

— Нет, конечно, нет, — расхохоталась она. — Я только мечтала о балетной сцене, но меня бабушка в балет не пустила, говорила, что это неприлично — появляться перед мужчинами с голыми ногами, позволять им обнимать себя, хотя бы на сцене, и задирать ноги.

Повисла минутная пауза, и Вера могла бы поручиться, что все они вчетвером — Гришин-Алмазов, Шульгин, Чардынин и она сама — подумали об одном и том же. О том, сколько раз на экране ее обнимали и целовали разные мужчины, спускали платье с ее плеч или задирали его так, что ее изумительные ноги были всем видны. А открытки с рискованными сюжетами?! Согласитесь, узреть такую красоту в нижнем белье или в мужском костюме — это будоражило воображение! О нет, конечно, никакой порнографии: в них присутствовал именно тот налет фривольности, который необходим, чтобы возбудить интерес к актрисе, а значит, и к фильмам, в которых она будет играть. Само собой, открытки были рассчитаны не только на мужчин, но прежде всего на женщин-покупательниц: ведь именно женщины — приказчицы, курсистки, конторщицы, гимназистки, пишбарышни [23], телефонистки, горничные — составляли большинство в зрительных залах. Сказки о красивой любви с налетом некоей неприличности украшали их будни и поэтизировали прозу жизни… и заставляли мечтать о тайном грехе, об адюльтере…

Момент неловкости весьма ловко рассеял Чардынин.

— Вы не поверите, господа, — воскликнул он, — но когда Вера Васильевна решила попробовать себя в кино и пришла в киноателье Тимана и Рейнгарда, ей дали от ворот поворот!

— Не может быть! — воскликнул Шульгин.

— Мне кажется, они ослепли, — тихо промолвил Гришин-Алмазов. — Вы шутите, господин Чардынин?

А между тем Чардынин вовсе не шутил!

Как-то раз помощник Владимира Гардина, ведущего режиссера «Тимана и Рейнгарда», посмотрел в окно и, поправив пенсне, сказал:

— Мать честная… какая потрясающая красавица переходит дорогу! Держу пари, она идет к нам и хочет, чтобы мы ей дали роль.

Гардин хмыкнул. Держать пари в этой ситуации мог только полный дурак. Все красавицы, с некоторых пор появлявшиеся на Тверской-Ямской близ Александровского вокзала [24], держали путь именно в киноателье и мечтали получить роль, чтобы сняться в очередной фильме. Беда только, что практически все уходили обратно не солоно хлебавши.

— Блондинка или брюнетка? — спросил Гардин от нечего делать.

— Брюнетка, — ответил помощник. — Да какая!..

Женщина вошла в кабинет, и Гардин даже присвистнул — это и в самом деле оказалась редкостная красавица. И имя у нее было весьма подходящее для звезды экрана — Вера Холодная. Даже псевдонима придумывать не надо! Но…

— Боже, какая красавица! — сказал Тиман (один из двух китов, на которых держалось киноателье), посмотрев первую кинопробу Веры. — Но она никакая не актриса. Только и умеет, что глазами водить из стороны в сторону. Не спорю, она делает это хорошо. Однако нам нужны не красавицы, а актрисы! Пусть убирается.

— Милая деточка, — передал добродушный Гардин неудачливой дебютантке смягченный вариант мнения дирекции, — с этими глазками вы станете кем угодно, только не киноактрисой. А впрочем, можете попытать счастья у Ханжонкова. Видите ли, Тиману нужны актрисы, а Бауэру нужны красавицы… Так что желаю удачи!

И обворожительная молодая дама со звучной и вполне синематографической фамилией отправилась в поисках удачи к Евгению Францевичу Бауэру, ведущему режиссеру киноателье «Ханжонков и К°», самой преуспевающей русской кинофабрики.

Гардин очень точно определил сущность этого режиссера: Бауэр был поклонник красоты и сущий эстет. Он воспринимал актера прежде всего как великолепно одетый манекен, движущийся в созданных им несусветно-красивых декорациях, среди тщательно отмеренных полутеней и до микрона выверенных лучей света. Именно такой режиссер и нужен был Вере Холодной, которая, увы, и в самом деле ничего не умела, кроме как «водить глазами из стороны в сторону».

После первой же пробы к фильму «Песнь торжествующей любви» (по мотивам рассказа Тургенева) с Верой Холодной был подписан договор. Она не вполне осознавала, что появилась в киноателье как раз в то время, когда Бауэр уже отчаялся найти приму для новой фильмы. И вот она сама пришла к нему, точно с неба упала. Бауэр был не меньше поражен удачей, чем новая актриса!

Вера в полуобморочном состоянии побрела домой. Как же так?! Как же это могло произойти? После двух неудачных попыток (еще до того, как побывать у Гардина, она пробовалась на кинофабрике «В. Г. Талдыкин и К°», но и там дело закончилось ничем)… Да и пошла-то она в киноателье только потому, что ей было нечем заняться, было отчаянно тоскливо без мужа, который добровольцем ушел на фронт, да и денег не хватало, а в кино, как говорят, недурно платят… Она даже не слишком удивилась, когда ее отшили у Талдыкина и Тимана, и вдруг…

Да неужели она, «Полтавская галушка», верная жена бывшего юриста, ныне вольноопределяющегося [25] поручика Володи Холодного, милая мамочка двух малышек, сделается синематографической актрисой?! Такой же, как обожаемая ею Аста Нильсен? Фильм «Бездна» с ее участием свел Веру с ума и заставил желать невозможного. Неужели она будет сниматься в одной фильме с Витольдом Полонским и Осипом Руничем, этими роковыми мужчинами?!

Бауэр влюбился в новую актрису с первого взгляда и не намерен был расставаться с ней. Он хотел теперь только одного: как можно дольше наслаждаться ее красотой и владеть ею… нет, не физически, — владеть не обладательницей этой красоты, а ее духом, ее синематографическим образом. Бауэр стал для Веры идеальным режиссером, а она для него — идеальной актрисой, которая слушалась его рабски. Именно поэтому он смог не только максимально раскрыть красоту Веры Холодной, но и научить ее использовать эту красоту для наилучшей передачи своих эмоций.

— И это ему удалось, — согласился Шульгин, внимательно слушавший Чардынина и Веру, которые рассказывали все это наперебой.

— Да… — прошептал Гришин-Алмазов. — Это правда. Ох, какой я идиот… — пробормотал он вдруг.

— Хм, — понимающе сказал Шульгин.

— Почему? — спросил интриган Чардынин.

— Я осмелился прийти сюда без цветов, а должен был засыпать вас цветами! — пылко воскликнул губернатор. — Мне хочется выразить свой восторг, свое восхищение, но я не знаю, как…

— О нет, цветов на сегодня довольно, — поежилась Вера. — Так что вы, наоборот, поступили очень умно.

— Нет! — воскликнул Гришин-Алмазов. — Я хочу чем-то отблагодарить вас! Вот, позвольте преподнести вам…

Он сорвал с пальца перстень и протянул его на ладони Вере.

— Какой странный, — шепнула она боязливо.

Перстень и впрямь был странный: тяжелая, грубая золотая оправа и серый слоистый камень с черным дробящимся рисунком.

— Какой красивый, — добавила Вера через мгновение, чувствуя ужасную неловкость: принимать такие подарки от мужчины, известного своей неразборчивостью в связях, — это рискованно, однако перстень очаровал ее с первого взгляда. И было ужасно жаль отказаться от него только ради того, чтобы отдать дань приличиям.

— Это подарок, — сказал Гришин-Алмазов. — Подарок от человека, которому я спас… — он запнулся и тут же поправился: — Которого я выручил из беды.

Все поняли, что оговорка сделана была только из скромности, потому что слова «спас жизнь» прозвучали бы слишком громко для того, кто чурался всякой позы.

— Этот человек сказал, что я могу в свою очередь подарить перстень тому, кто мне… кого я… кем я…

Он снова запутался в словах, и снова все поняли, что имелось в виду.

Вера покраснела, но не столько от смущения, сколько от удовольствия.

— Вера Васильевна, вы — величайшая драгоценность нашего времени, — продолжал Гришин-Алмазов. — Вы сами должны быть оправлены в драгоценный металл всеобщего обожания.

— Черт возьми, — ухмыльнулся Шульгин. — Уж эти мне поэты…

— Жизнь наша так невероятно неустойчива, — говорил губернатор. — Она так хрупка… в это безумное время мы все ходим по острию ножа… и в любое мгновение ветер судьбы сдует кого-то из нас и унесет в мир иной. Я бы хотел, чтобы этот перстень напоминал вам обо мне, Вера Васильевна, когда этот ураган сметет меня с вашего пути.

— А если он сметет меня раньше? — спросила Вера с улыбкой. — Что тогда станется с перстнем?

Гришин-Алмазов растерянно пожал плечами:

— Ну… если, не дай бог, такое случится, вы оставите его… кому-нибудь, кому захотите.

— Я хочу, чтобы он вернулся к вам, — со странной серьезностью сказала Вера. — Вы возьмете его обратно? Клянетесь?

— Клянусь, — так же серьезно ответил одесский диктатор, осторожно беря ее руку и надевая перстень на средний палец — здесь он еще более или менее пришелся впору, для безымянного был бы слишком велик.

— Что это вы начали за здравие, а кончили за упокой? — проворчал Шульгин.

— А какой фильм Веры Васильевны вам больше всего нравится? — несколько некстати проговорил Чардынин, желая разрядить обстановку.

Гришин-Алмазов не успел ответить.

Дверь в номер открылась, на пороге появился человек в черкеске, поклонился, сделал какой-то знак…

— Минуту, — сказал одесский диктатор. — Я вернусь.

И торопливо вышел в коридор.

* * *

— Смотрите, сердце летит! — вдруг раздался крик.

Алёна встрепенулась. О, да она ведь задремала, оказывается. А спинку-то чуть припекло, самое время повернуться.

Села на топчане, огляделась, поправив съехавшие очки. Море было по-прежнему необычайно красивым, сине-зеленым, оно кипело белопенной — а как же ж иначе! — волной, но даже на взгляд было понятно, какое оно нынче студеное, это южное море. Народу на берегу лежало и сидело великое множество, но купаться почти никто не рисковал: за один день температура воды упала чуть не до пятнадцати градусов.

Пока Алёна тут загорала, она много каких разговоров наслушалась, и насчет воды, конечно, тоже. Оказывается, ветер «сдул» верхний, уже прогретый до двадцати градусов слой воды, а взамен пришел глубинный — холодный. Кто-то из загоравших даже обозвал данное явление по-научному — апвеллинг. Да хоть горшком назови! С ума сойти, приехать в Одессу — и даже не искупаться в Черном море! А вдруг и в самом деле завтра погода испортится, как сулят здешние синоптики?

Алёна поправила полотенце на топчане и легла на спину, глядя в прозрачное и высокое небо, с одной стороны накрывающее море голубым куполом, а с другой — окаймленное грядой парковых деревьев, растущих на высоком берегу, под которым располагался пляж. По небу и в самом деле летело серебристое сердце — воздушный шарик.

— Его вон с той яхты пустили, — сказал один из многочисленных внуков бабы Вали, заметив, куда смотрит Алёна. — И раньше еще пускали. Целый день оттуда разноцветные сердечки лётают.

Алёна приподнялась и посмотрела на море. На небольшом расстоянии от берега покачивалась на волнах легкая белая яхта. Можно представить, как она прекрасна под парусом! Впрочем, и сейчас она была хороша, как игрушка. Солнце играло в металлических частях оснастки, загораясь иной раз мгновенным слепящим блеском, как будто на яхте кто-то стрелял и беззвучные вспышки огня достигали берега. Вдали довольно ходко шли под парусами еще два суденышка такого же изысканно-круизного стиля, и Алёна проводила их взглядом. Красивые все же существа — яхты. Не то чтобы Алёна принадлежала к большим любительницам морских путешествий, ей удавалось это раз или два в жизни, да особо больше и не тянуло, но сейчас вдруг желание близости с морем пришло, как тоска по давней любви. Однако она помнила, как обожгло стужей ноги, когда она только сунулась в воду. Окунаться резко расхотелось — море леденило и тело, и душу.

«Пойду попробую, может, море хоть чуть-чуть прогрелось, — решила Алена. — В крайнем случае просто поплещу на себя водички соленой».

Счастливый смех донесся до нее. Стайка долговязых бледнотелых девиц пронеслась мимо, визжа что-то неразборчивое. Одна вдруг остановилась, обернулась и помахала кому-то рукой. Алёна проследила направление ее взгляда и увидела близ воды строение, напоминающее этажерку. Собственно, она уже обращала внимание на это сооружение — прежде всего из-за надписи дивной силы и красоты, которая гласила: «Рятувально-водолазная служба. Запобегти, допомогти, взятувати!» Тут же имели место быть два телефонных номера: (048)772 18 47 и (048)700 98 18. К примеру, вы заплыли далеко от берега, начали тонуть, достали мобильник, набрали один из этих номеров — и тутошние добры молодцы немедля до вас добежали, помогли, вытащили.

При виде этих номеров Алёна усмехнулась. Второй был ей знаком — не то чтобы знаком, просто он почти в точности совпадал с тем, по которому она собиралась позвонить ночью, но позвонила только утром, перед тем, как пошла на пляж. У московского частного детектива Егора Рыжова мобильный телефон был +7 926 700 18 98. И, кстати, она дозвонилась до него.

— Привет, писательница! — закричал Егор радостно, поняв, кто говорит. — Слушай, я так и не поблагодарил тебя. После романа, в котором ты меня так живо изобразила, у меня прибавилось клиентов. И личная жизнь радикальным образом изменилась. Моя любовница — помнишь, жена начальника охраны? — меня бросила! Ведь ты засветила ее адюльтер, и она возмутилась моей болтливостью!

В голосе его звучали откровенно ликующие нотки, и Алёна слегка озадачилась:

— Слушай, а почему это ты совершенно не опечален?

— Потому что я с горя нашел другую! Счастье свое нашел! Я даже женился уже! И это благодаря тебе!

— Ага, — немедленно смекнула прагматичная Алёна, — значит, ты мой должник? И если я тебя кое о чем попрошу, ты мне поможешь?

— Конечно! — пылко заверил Егор.

— Отлично… ты что-нибудь слышал о клеймах ювелиров?

— Само собой, — сказал Егор. — У каждого ювелира свое клеймо, так же, как подпись у художников. Постоянно выходят обновленные каталоги клейм. В Интернете они тоже есть, но печатные более полные. А что тебя интересует?

— Меня интересует клеймо «МИГ» . Я точно не знаю, как оно выглядит, но в нем именно эти три буквы.

— Вообще-то таких «мигов» может быть знаешь, сколько? — огорченно сказал Егор. — Тут все дело именно во внешнем виде печати. Ну ладно, я поищу.

— А когда?

— А когда тебе надо?

— Чем скорее, тем лучше.

— Вообще-то мы сегодня вечером едем на дачу, — сказал Егор. — У тестя юбилей, пропустить никак нельзя, да и не хочется — у меня невероятный тесть! Жена придет с работы — и поедем. Но пока я свободен. Давай так: я поищу до вечера, если найду — позвоню. Если нет — тоже позвоню. Договорились?

— Конечно! — обрадовалась Алёна. — Огромное тебе спасибо! Тогда до связи?

Но Егор трубку не положил.

— Вот странно, — сказал он задумчиво. — Мне эта аббревиатура — МИГ — что-то напоминает.

— А она тебе не напоминает, случайно, известную марку самолетов? — хихикнула Алёна.

— И это тоже, — согласился Егор. — Но что-то еще… с чем-то это еще связано, причем довольно близко… Ладно, слушай, а что тебе от этого МИГа нужно? Просто информация о самом факте его существования или что-то конкретное? Потому что если «чем скорее, тем лучше», то проще мне самому будет задать ему этот вопрос, если я найду его, конечно!

— Понимаешь, он делал копию перстня, — пояснила Алёна. — Золотого, старинного, с серым амазонитом или хиастолитом, точно не знаю, хотя, кажется, это одно и то же. Копию он сделал, конечно, не золотую, но, видимо, очень качественно. Меня интересует, кто был заказчиком, что ювелир о нем помнит. Может быть, остались какие-то координаты. В общем, хотелось бы узнать вообще все детали этой встречи.

— Ага, всего-навсего, — сладким голосом сказал Егор. — Ну ладно, до связи.

На том они и расстались. Егор до сих пор не звонил, но Алёна и не ждала быстрого ответа.

Она снова посмотрела на спасательную этажерку и заметила некоторые перемены.

Прежде у ее подножия сидели в шезлонгах два парня в гидрокостюмах и лениво перекидывались в картишки. Однако сейчас они снимали с себя мокрые сине-желтые спасательные жилеты. Алёна заметила, что у самого берега покачиваются аквабайки. Видно, на них и катались возбужденные девицы.

«А может, покататься? — подумала Алёна. — Я ведь в жизни не ездила на этих штуках. Заодно и к воде приобщусь…»

Ее иногда пробирало жаждой таких вот необыкновенных приключений. То пускалась в полеты на воздушном шаре, то прыгала с парашютом, то скакала верхом… Случалось это постоянно на фоне куда менее экстремальных, однако не менее опасных эпизодов ее жизни. Скажем, по сравнению с тем, как ее чуть не прикончили весной этого года в развалинах нижнегорьковской водокачки [26], прогулка на аквабайке обещала стать всего лишь приятным пустячком.

Алёна взяла сумку, свернула полотенце, сунула под лежак легкий матрасик, чтобы не унесло ветром, и пошла к рятувальной станции. Ладный и складный невысокий парень обернулся к ней, сверкнул улыбкой — и вдруг воскликнул:

— Кого я вижу! Красивая писательница! Всегда красивая!

И одобрительным взором окинул ее фигуру, затянутую в голубой купальник.

Алёна не без удивления всмотрелась в его лицо. Да ведь это Роман! Тот самый, с которым ее вчера познакомил на Дерибасовской Арнольд! Ну да, он же говорил, что Ромка — спасатель с Лонжерона.

Симпатичный все же парень. Какие глазищи, какая улыбка! И вчера классно смотрелся в майке и джинсах, а сегодня в этом черно-желтом гидрокостюме — ну просто Ихтиандр.

— Покататься решили? — весело спросил Ромка. — И правильно. Сто пятьдесят гривен. Удовольствия гарантирую на сто пятьдесят процентов.

— Только сумку я у вас оставлю, можно? — спросила Алёна. — Пусть полежит, пока я буду рисковать жизнью.

— Без проблем, покараулим, у нас все оставляют, — сказал напарник. — А риска никакого, что вы, дама. Во-первы́х, жилетка на вас будет спасительная. Во-вто́рых, Ромка хоть и виражит по-страшному, а ниякому ще человику чи жинке не дал в море упасть.

Алёна так заслушалась его своеобразным говором, что с трудом одолела желание немедленно достать блокнот и занести эту красотищу на скрижали.

— Ничего, ничего. Сам уроню, сам и спасу! — сказал Ромка, очень ловко надел на Алёну «спасительную жилетку» и застегнул, исподтишка заглядывая в весьма глубокое декольте ее купальника. Когда Алёна перехватила его взгляд, глаза у Ромки были шкодливые до невозможности.

Алёна усмехнулась. На ее жизненном пути частенько встречался такой вот молодняк, который трэндал, как говорят в Одессе, в принципе все, что шевелится, но при этом испытывал неодолимую тягу к красивым взрослым и даже весьма взрослым дамам. Строго говоря, именно такой молодняк скрашивал одинокую и порой избыточно сублимированную в литературное творчество жизнь писательницы Дмитриевой, но сейчас тело ее слишком живо помнило ночь, проведенную с другим мужчиной, к тому же Ромке, при всей его молодой, сильной, броской и даже разухабистой привлекательности, было до загадочного, сдержанно-пылкого Арнольда как до Луны.

Ну да, ну да, именно этой сдержанностью, скрытностью и загадочностью он и манил ее… Много чего произошло между ними всего лишь за сутки знакомства, но Алёна понимала, что знает Арнольда ничуть не лучше, чем в первую минуту встречи в аэропорту, когда он стоял, сложив руки на груди, прислонившись к машине и светя во тьме южной ночи своей белокипенной рубашкой. Она-то открылась перед ним гораздо больше… странно, почему-то эта мысль вдруг страшно уязвила, унизила, даже испугала, и ослепительный день на мгновение померк…

Почему? Ах да, ведь Арнольд снова исчез, не взяв у нее телефон и не оставив свой номер. Конечно, он сто тысяч раз сказал, что они увидятся снова, но не сообщил, когда и где. С другой стороны, мужчина, который поднимается по гостиничным стенам легче, чем иные поднимаются по ступенькам, может появиться в любом месте и в любое время, так что, видимо, Алёне надо быть готовой к новым неожиданным свиданиям.

От этой мысли настроение сразу улучшилось, и она снова улыбнулась Ромке:

— Имей в виду, я практически не умею плавать. Эта штука в случае чего удержит на плаву мой немалый вес?

— Это мой любимый вес, — лихо улыбнулся Ромка. — Я дико завидую жилетке.

«Как бы я желал быть вашим платочком, чтобы обнимать вашу лилейную шейку!» — вспомнила Алёна бессмертную фразу и засмеялась.

— Пошли грузиться, — сказал Ромка, беря ее за руку. — Только ноги придется чуток намочить.

Он вбежал в волны, расталкивая их, и подтащил к самому берегу аквабайк. Протянул руку:

— Ну, вперед.

Алёна подала ему руку, вошла в воду по щиколотку — и чуть не закричала, такая она была студеная и жгучая.

«Но там же брызги будут! — сообразила она. — В море же еще холоднее! Куда я лезу?!»

Но было поздно. Ромка уже втащил ее на байк, велел надеть очки и спросил:

— Сами поведете?

Алёна судорожно покачала головой:

— Н-нет уж, ты веди. А я б-буду д-держаться. Только п-предупреждаю, мне ужасно ст-трашно и я б-буду орать.

— Мне не привыкать! — хохотнул Ромка, вскочил на переднее сиденье, крутанул рукоятки — и Алёна в миг единый переместилась в некий иной мир, где ничего не было, кроме скорости, ветра, соленых брызг и проблесков слепящего солнца. Единственным напоминанием о покинутой реальности служила черно-желтая Ромкина спина, к которой Алёна отчаянно прижималась и обнимала так крепко, как не обнимала ни одного, самого любимого любовника, аж пальцы судорогой сводило. Себя она не чувствовала, вокруг была вода, везде, под ней было мокро, вся она уже была мокрая, иногда сине-зеленая тугая волна оказывалась прямо у глаз, иногда в глаза насмешливо таращилось огромное солнце, на виражах ее чуть не вышибало из седла, один раз почти вышибло, и Алёна заорала так, что Ромка, видимо, испугался и чуть снизил скорость: мир перестал плясать, прыгать, искажаться и слегка поуспокоился. Стало возможно разглядеть по отдельности солнце и небо, крутобокие волны рядом, море, море, море… дальние очертания берега, такие дальние, что Алёна снова чуть не заорала от страха, но все же гордыня на сей раз одолела, поэтому удалось спросить относительно спокойно:

— А мы не слишком далеко заехали?

— Да? — изумился Ромка. — Ну ничего, сейчас двинем обратно. Только еще чуток покатаемся.

И это все началось снова…

Тем временем всеподавляющий ужас исчез, и Алёна почувствовала, что ей нравится, отчаянно нравится это издевательство над собой, этот тренинг по изгонке бесов страха из души и тела. Вверх-вниз! И почти лечь на воду! И этот вираж, от которого перехватывает дыхание, — о, какое счастье! Это почти как танго, только круче виражи…

Но один бесенок страха все еще пищал панически где-то в желудке, и это жутко раздражало Алёну, это унижало ее в собственных глазах, а потому она прокричала в Ромкино ухо:

— Я хочу поменяться. Хочу за руль.

— Ага! — заорал он радостно. — Я же говорил, вам понравится!

И он легко соскользнул в воду, освободив Алёне место:

— Перебирайтесь вперед, только пока ничего не трогайте, никаких рукояток, лады?

— Не буду, — усмехнулась Алёна, сдвигая на лоб очки, чтобы не мешали, и только приподнялась, как Ромка восхищенно сказал:

— Ух ты, какая красивая яхта!

Алёна повернула голову.

О да… Белая яхта была прекрасна! Изящная, как акварель, и в то же время сильная, как дельфин. У самого борта на палубе стояли люди: двое мужчин в шортах и больших солнечных очках и девушка с длинными белыми развевающимися волосами, в белом парео, сползшем на бедра, и крошечном лифчике на пышной груди. Лицо ее тоже было наполовину прикрыто очками.

— Какие классные титьки… — восхищенно пробормотал Ромка, глазея на нее, но тут же спохватился и обернулся к Алёне с самой невинной улыбкой: — Я говорю, классная яхта, и название красивое, да?

— А как она называется? — без особого интереса спросила Алёна, елозя по сиденью, чтобы продвинуться вперед и с вернувшимся страхом ощущая, как качается байк.

Она бросила неосторожный взгляд на яхту, на борту которой было написано что-то неразборчиво, вроде «Uchan kalp», покачнулась — и байк накренился.

«Что я делаю, куда черт меня понес?! Надо вернуться на заднее сиденье. Пусть Ромка сам ведет!»

— «Учан калп», — ответил тем временем он. — Это по-турецки значит «Летящее сердце».

— Что? «Летящее сердце»?! — Алёна повернулась, чтобы еще раз взглянуть на яхту, вдруг нога ее скользнула, неловкое движение — и она сорвалась с байка.

Вода накрыла ее с головой, но спасательный жилет не дал глубоко погрузиться. И мигом пришло леденящее душу спокойствие, мысли прояснились. С ней однажды было такое. Давно-давно, еще в юности, когда ее звали Леной Володиной. В те времена она довольно часто бывала на Дальнем Востоке, в Хабаровске, где жили ее родственники. Однажды летом — ей тогда было лет шестнадцать или семнадцать — она поехала навестить подругу, которая работала вожатой в пионерском лагере в Переяславке. Рядом с лагерем протекала речка Кия. В тихий час, пока пионеры спали или делали вид, что спят, вожатые катались по Кие на водных велосипедах и устраивали настоящие гонки. Лена и ее подруга Лиза Слезкина со страшной скоростью крутили ногами педали и лидировали, как вдруг… Лена даже не заметила, как это произошло, кто куда излишне накренился… но вдруг велосипед перевернулся и накрыл ее. Погружаясь, она видела над собой его очертания, казавшиеся невероятно громадными. Они поднимались все выше и выше…

«Какая ерунда, — подумала Лена спокойно, — велосипед не может подниматься. Это я погружаюсь. И могу утонуть. Пора выплывать, вон туда, чуть в сторону, чтобы не удариться головой». И она спокойно вынырнула, взобралась на перевернутый велосипед и села поудобнее, отжимая волосы. Лиза и все прочие вожатые, уже изготовившиеся нырять и спасать утопленницу, смотрели на нее, разинув рты.

— Ну, русалка, у тебя нервов нет! — крикнула Лиза и заплакала от пережитого страха.

У Лены были нервы, у Алёны Дмитриевой их за жизнь набралось еще больше, целый комок, она была довольно-таки труслива и легко поддавалась панике, но точно так же легко ее опьянял риск, а в минуту последней опасности ею всегда овладевало именно это леденящее спокойствие, ее способность мыслить логически, цеплять причину за следствие обострялись так, что она потом сама диву давалась, откуда что бралось… и своим поступкам, совершенным под влиянием этого странного, почти биологически-исследовательского спокойствия, тоже дивилась. Но уже не могла остановить себя.

«Летящее сердце!» Эсэмэски, которые она случайно прочла в пятнадцатом номере. Турецкая яхта, арендованная Кирюхой. Перстень… Старик, которого она накрыла своим платком, как будто взяла его под защиту…

«Леночка, моя дорогая… я теперь все знаю, все вижу… ты правду сказала, что я тебя всю жизнь буду любить, что всех ради тебя забуду. Всю жизнь… И тебя уже нет, а я старик, а все вижу, как там, на чердаке… Леночка… я скоро приду к тебе, ты меня жди, я уже скоро…»

Сердце застучало в горле и в висках одновременно, и что-то резко выдернуло Алёну из-под воды. Она повисла в Ромкиных руках, удерживаясь от того, чтобы глубоко вздохнуть, осторожно, по капельке переводя дыхание.

— Алёна! — закричал перепуганный Ромка. — Алёна, что с вами?!

— Что там, парень? — послышался голос сверху, и Алёна подумала, что уже слышала раньше этот голос… — Какие проблемы?

— Ей плохо, — орал Ромка. — Помогите! Помогите мне посадить ее на байк!

— Как же ты ее повезешь? — спросил голос. — Соскользнет снова в воду.

— А может, у нее сердечный приступ? — спросила женщина. И этот голос Алёна тоже слышала раньше!

— Давай мы ее поднимем к себе, — сказал мужчина. — Попытаемся привести в чувство. А ты подожди. Она очухается — и отвезешь ее на берег, идет?

— Спасибо! — радостно закричал Ромка. — А как вы ее поднимете?

— Да гамак вместо сети опустим и вытащим.

— Давайте! — воскликнул Ромка.

«Кажется, всё, — подумала Алёна. — Хватит играть. Пора начинать. Ох, ужас… Ну, на счет раз!»

Она не без усилия открыла глаза, которые жмурила с таким старанием, что мокрые, соленые ресницы слиплись.

И тотчас же встретила растерянный взгляд Ромки. Он был изумлен! Он поверил! А как же… Но сейчас было не до аплодисментов и, тем паче, не до криков «браво!» или «бис!». А потому прежде, чем Ромка успел открыть рот и заорать, что все уже отлично, хорошо, спасать никого больше не надо, Алёна сквозь зубы прошептала:

— Молчи! Мне нужно оказаться на яхте. А ты не вздумай за мной лезть! Как только они начнут со мной возиться, садись на байк и тикай отсюда! Тикай! И сразу позвони Арнольду, слышишь? Сразу!

И все, времени на разговоры уже не осталось. Она снова зажмурилась, успев увидеть, как Ромка еще больше вытаращил глаза, но все же послушался и не произнес ни слова, вероятно, от ошеломления онемел, и Алёна очень сильно надеялась, что он послушается.

Тут же раздался звук чего-то тяжело упавшего в воду, и голос, казавшийся знакомым, с насмешливой вальяжностью произнес откуда-то сверху, наверное, с борта яхты:

— Ну, давайте сюда вашу утопленницу. Хотя я и придерживаюсь принципа, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но на красивых женщин этот принцип не распространяется. Помогите-ка мне, молодой человек, затолкать ее в этот гамак. Давайте подведем снизу… вот так! Ишь ты, кто бы мог подумать, что мы будем использовать эту сугубо развлекательную принадлежность в качестве сетки для ловли русалок!

Раздался женский смешок, а потом она почувствовала прикосновение каких-то грубых веревок к телу, и тот же вальяжный голос скомандовал:

— Подсекай! И вира помалу!

Алёну потянуло наверх, веревки врезались в тело, она вдруг ощутила, что повисла над водой и поднимается все выше и выше, потом качнулась в сторону и начала опускаться, — и не выдержала: открыла глаза, чтобы увидеть сияющее солнцем, самое синее в мире Черное море вокруг, пляж Лонжерон — уже очень далеко, палубу яхты — очень близко, а еще — себя, скомканную и мотающуюся в какой-то большой мокрой сетке, подобно скумбрии, которую небрежная хозяйка тащит с Привоза и помахивает ею на ходу. Солнце сверкало в металлических скобках сетки, и, когда Алёна чуть повернула голову, пытаясь разглядеть Ромку, вдруг зажглось так ослепительно, что она снова зажмурилась — и тотчас раздался внезапный рев аквабайка и изумленный крик:

— Куда же ты, парень? Куда помчался? А что нам делать с этой русалкой?

Алёна поняла, что Ромка послушался.

Итак, сюжет она выстроила, как могла, а теперь настало время главной героине вступить в игру.

Но тут она услышала голос, который уже не был вальяжным, совсем наоборот — в нем звучало опасное напряжение:

— Стоп машина! А теперь я хочу понять, что все это значит. Русалка она или подсадная ри-и-иба…

Алёна успела удивиться, что в его подчеркнуто-рафинированный говор вдруг ворвалось это типичное одесское «риба» (вчера совершенно так кричали торговки на Привозе: «А вот риба, а вот рибы свежей, малосольной кому?»), а потом почувствовала, что сетка, которая уже начала было опускаться, зависла между небом и землей, вернее, между небом и палубой. И она снова вспомнила о скумбрии, которую хозяйка тащит с Привоза, небрежно раскачивая ношу. Ри-и-иба…

Тут у Алёны свело челюсти от приступа тошноты, а потом нестерпимо, до бешеного звона в ушах, закружилась голова, а в следующее мгновение она лишилась сознания — на сей раз отнюдь не притворно.

* * *

Говорят, что обманутый муж все узнает последним. Однако князь Воронцов стал исключением. Едва услышав мягкий, ласковый голос жены, едва перехватив ее пылкий взгляд, устремленный на молодого Маразли — как сразу понял: быть беде, быть ему обманутым. Он первым узнал о том, что еще не произошло, но должно было произойти с неизбежностью смены времени суток. Ведь и в глазах Маразли он увидел огонь, который был способен ослепить любую женщину. Поэтому Семен Михайлович обрадовался, что ему пора было ехать дальше, дабы не задерживать движение кортежа. И он лишь кивнул на прощание Маразли, но не пригласил его на прием в честь вступления в должность нового городского головы. Это была инстинктивная попытка приостановить развитие событий. Он надеялся, что неприглашенным этот гордый грек, небось, надеявшийся, что то же расположение, кое питал Воронцов-старший к старшему Маразли, унаследуют и сыновья, и убедившийся в обратном, вряд ли явится. Конечно, приглашение могло последовать от жены, однако Мария Васильевна промолчала. И у Семена Михайловича на миг отлегло от сердца.

Может быть, ему все это почудилось? Может быть, это была просто вспышка того чувственного интереса, который княгиня неизбежно возбуждала во всех мужчинах? Как он глуп со своими подозрениями, основанными на одном только мимолетном обмене взглядами!

Так убеждал себя Семен Михайлович, но вещее сердце ныло, ныло, и ясный день померк, и ветер сделался неприятен, и от моря, почудилось, веет не просто приятной свежестью, а близким штормом.

Настроение князя было замечено окружающими, однако — супруга Цезаря выше подозрений! — никому и в голову не пришло увязать его внезапное уныние с внезапной любезностью княгини или с внезапной встречей с сыном почетного гражданина Одессы. Все понял только Маразли. Ему тоже вполне достало одного взгляда между ним и княгиней Марией Васильевной, чтобы заглянуть в яркую, прекрасно-постыдную картину их будущих отношений. Он знал себя, он знал женщин… он мог искать тайные пути для того, чтобы проникнуть в альков, но к сердцу женщины он всегда шел прямиком — не встречая никаких преград.

О да, его натура была клубком противоречий. Но разве не столь же противоречивым был его отец, которого князь Михаил Семенович Воронцов в свое время называл негоциантом Божьей милостью? А иные в те же поры называли пиратом и разбойником… Что же делать, коль тяжела в конце прошлого, восемнадцатого, века была обстановка на морях, да так тяжела, что тогдашний одесский губернатор герцог Ришелье позволил вооружать экипажи русских судов для защиты от бандитов и пиратов?! И каждый раз, когда Россия вступала в очередную войну, выдавал одесским купцам каперские грамоты, разрешавшие «с выгодой атаковать торговые суда противника». «С выгодой» — читай, с грабежом. А уж решать, кого считать противником, должны были сами моряки — по обстоятельствам, так сказать. Но ведь обстоятельства не с неба падают, а людьми создаются… Так были заложены основы немалого состояния Маразли, а потом, когда после Наполеоновских войн Европа нуждалась в хлебе насущном и начала получать его через одесский порт, это состояние стало воистину баснословным. И отныне Маразли начал заботиться не только о богатстве, но и о респектабельности. Теперь Григорий Иванович все меньше кичился своим буйным прошлым, а постарев, взял да и сжег все документы и судовые журналы былых времен, которые могли бросить тень на имя, честь коего он отныне намеревался беречь.

Сын его посещал самые знаменитые и дорогие учебные заведения Новороссии — пансион Кнерри и Ришельевский лицей. Потом продолжил образование в Париже, в некоем закрытом полувоенном пансионе, где обучился метко стрелять и бесстрашно фехтовать, а также недурно рисовать и великолепно танцевать.

С первых дней своей самостоятельной жизни Григорий Маразли-младший славился щедростью, которая ослепляла Париж. Его девизом стали слова:

Раздавать — так миллион,

Любить — так королеву.

Женщины делились для него на два сорта: для постели и для любви. В постели могла очутиться любая, самая незначительная шлюшка с пляс Пигаль, которая попалась на глаза Маразли в то мгновение, когда его внезапно одолела похоть. Для любви у него была Эжени-Мари де Монтихо. Впрочем, она предпочитала скрывать свою принадлежность к древнему роду Порто-Карреро, происходящему из Венецианской республики и перебравшемуся в Испанию еще в XIV столетии. Ее отцом был Фернан де Монтихо, испанский граф Мануэль. Он обеспечил обожаемой дочери блестящее образование во Франции и Британии, а потом Эжени пустилась по Европе в поисках приключений. Ее сопровождала мать, которая никогда не могла ничего запретить дочери, Эжени вертела ею как хотела и делала что хотела, ничуть не рискуя скомпрометировать свое имя и титул, поскольку представляясь графиней Теба. Выбор имен у нее был поистине огромен, потому что по-настоящему юную авантюристку звали Эжени-Мари Игнасия Августина Палафокс де Гусман Порто-Карреро и Киркпатрик де Платанаса де Монтихо де Теба. А потом она вдруг исчезла… и однажды Маразли с изумлением увидел ее портрет в газетах и узнал, что девушка, в которую он был влюблен, — теперь жена другого. Этого другого звали Шарль Луи Наполеон Бонапарт. Впрочем, гораздо чаще его называли император Наполеон III. Ну, а ее отныне звали императрицей Евгенией.

Он захотел найти себе новую королеву. Или создать ее.

Он познакомился со студенткой консерватории Сарой Бернар. За свой высокий рост и худобу она носила прозвище Швабра.

Но Маразли казалось, что он видит одуванчик. Высокая, тонкая, с пушистыми золотыми волосами, с широко расставленными светлыми глазами, нежная, как цветок, порочная, как опытная куртизанка, наивная, как ребенок…

Сара хотела стать актрисой, и очарованный Григорий Маразли оплатил для нее в «Комеди Франсез» постановку трагедии Расина «Ифигения в Авлиде». Директор при виде дебютантки сморщил нос: «Она слишком тощая, чтобы стать актрисой!» Но премьера все же состоялась… и это был полный провал! Директор «Комеди Франсез» немедленно прервал ангажемент и поклялся, что раньше Сена потечет вспять, чем «эта бездарная швабра» снова выйдет на сцену «Комеди Франсез».

Маразли это очень развеселило. Он утешал свою рыдающую подругу и предлагал купить для нее собственный театр, где она всегда будет играть первые роли.

Однако это было самым верным способом потерять любовь Сары. Театр значил для нее в ту пору ее жизни куда больше, чем мужчины.

— Мой девиз: «Во что бы то ни стало», — сказала она с дьявольским огнем в глазах. — И я достаточно нагляделась на свою мать, которая живет за счет щедрот одного мужчины, своего любовника, и всячески заискивает перед ним. Я хочу жить за счет всех мужчин и женщин Парижа, которые будут каждый вечер приходить ко мне и любоваться мной. И не я буду заискивать перед ними — они передо мной!

Из этой напыщенной речи Маразли понял одно: «Швабра» не собирается бросать сцену. Но он любил Сару и решил потерпеть ее причуды. Кстати, одной из них была страсть предаваться страсти… в гробу. Когда Сара была еще девочкой, врачи обнаружили у нее туберкулез. Она уговорила мать купить ей гроб красного дерева, чтобы ее после смерти не положили в какой-нибудь «уродец». Гроб был куплен «на вырост», что в длину, что в ширину. Конечно, Сара была высокой, но в этом гробу ей было очень просторно. И порой ей приходило в голову «оживить» свое будущее пристанище любовными играми.

Не то чтобы Маразли был трусом, однако он, который славился любовной неутомимостью, неизменно оказывался недееспособен, когда вокруг оказывалась черная муаровая обивка этой жутковатой «постели».

Шло время. Сара играла все роли, которые могла получить, и название театра не имело значения. «Жимназ», «Порт-Сен-Мартен», «Одеон» — ей годилось все, где она могла пройти школу актерского мастерства, чтобы вернуться в «Комеди Франсез» во всем блеске своего расцветающего таланта. От спектакля к спектаклю она все лучше играла классические роли: Федру, Андромаху, Дездемону, Заиру, — а потом рискнула выступить в роли Маргариты Готье в современной пьесе — в «Даме с камелиями» Александра Дюма-сына.

На премьере ее засыпали цветами. А знаменитый Виктор Гюго воскликнул:

— Мадемуазель! Вы были очаровательны в своем величии. Вы взволновали меня, старого бойца. Я заплакал. Дарю вам слезу, которую вы исторгли из моей груди, и преклоняюсь перед вами.

И он преподнес Саре браслет с бриллиантом, ограненным в форме слезинки.

Сара обожала бриллианты! Благодаря Маразли у нее уже собралась целая коллекция.

Мадемуазель Бернар прославилась. Ее называли юной королевой парижской сцены! Маразли вспоминал свой девиз и украдкой улыбался.

Неумолимость директора «Комеди Франсез» дала трещину. Молодая актриса получила в этом театре роль — одну, вторую, третью…

Теперь Маразли мог видеть подругу только на сцене. Он возмутился:

— Ты достигла, чего хотела. Не пора ли подумать и о любви?! Обо мне… о ребенке, который у нас может родиться… о том, чтобы…

Он хотел сказать: «О том, чтобы ты стала моей женой!» — но не успел.

— Не родился на свет мужчина, — высокомерно изрекла бывшая «Швабра», — ради которого я изменила бы сцене.

А спустя месяц Маразли заметил: что-то идет не так… Сара отменяла свидания, а когда Маразли появлялся, устраивала скандалы. Его объятия вызывали у нее отвращение. Он сразу понял, что причина не в нем, а в другом мужчине. А поскольку все изменилось после того, как она побывала в Бельгии, очевидно, этот мужчина был бельгиец.

И вскоре Маразли доподлинно узнал, кто это. Молодой герцог Анри де Линь влюбился в актрису с первого взгляда и отправился за ней в Париж. Ходили слухи, что Анри готов отказаться от наследства, чтобы быть рядом с Сарой, а Сара готова отказаться от сцены, чтобы быть рядом с Анри.

Услышав это, Маразли только присвистнул иронически. Он знал свою подругу… она скорее бросит этого мальчика, чем уйдет со сцены. Даже если он не потерпит фиаско в гробу красного дерева!

Но пока брошенным оказался он. Второй раз Григорий Маразли испытал горе потери в Париже, и этот великий город, в который он некогда был влюблен, сделался ему невыносим.

Он немедленно уехал в Россию — и оказался в Одессе как раз в тот день, когда она встречала нового городского голову. Перехватив взгляд Марии Васильевны Воронцовой, Григорий Маразли понял, что у него появилась новая королева.

* * *

Алёна открыла глаза и некоторое время смотрела прямо перед собой, пытаясь понять, где она и что с ней. Такие провалы в памяти иногда случались у нее среди ночи, которую приходилось провести в незнакомом месте. Как правило, ощущение реальности возвращалось быстро. Но сейчас она тупо водила глазами по какой-то странной комнатке овальной формы, с круглыми окошками, очень тесной, с привинченными к полу столиком, креслами и плотно закрытыми встроенными шкафами, из одного из которых лилась тихая музыка… видимо, там находился проигрыватель.

К изумлению Алёны, музыка оказалась знакома ей. Еще бы! Это ведь была танговская музыка, но не классика, а современное электронное танго или танго-нуэво: «Zitarossa» группы «Bajofondo Tango Club». Впрочем, «Zitarossa» появилось уже лет пять назад, так что его вполне можно было тоже называть классикой — классикой нуэво. Вот такой оксюморон!

Как только мысли Алёны повернули в сторону танго и лингвистики, память мгновенно прояснилась, и она поняла, где находится. На яхте с поэтическим названием «Летящее сердце»! Турецкий вариант названия она не вспомнила бы ни за какие коврижки, да и надобности в этом не было.

События, которые предшествовали ее феерическому проникновению на эту яхту, тоже вспомнились.

Алёна покосилась на свое тело и обнаружила, что оно по-прежнему облачено в голубой купальник. Судя по тому, что он был еще сырым, в беспамятстве она провела не так уж много времени. Алёна также обнаружила, что лежит она на махровой простыне, которая постелена на полукруглый диван, занимавший всю длину стены этой довольно странной комнаты.

— Отлично, — раздался голос… знакомый Алёне голос… а потом в поле ее зрения появился высокий мужчина лет сорока, одетый только в шорты.

Это был тот самый мужчина, который вчера на Привозе беседовал с Жорой о бичке, о фронцах, о каком-то гнусавом Доде, о каких-то свадебных колоколах, которые уже почти было зазвенели для него… Этого человека Жора называл Аликом, что ему ужасно не нравилось.

И его же Алёна заметила вчера вечером на милонге. На сей раз он звался Кириллом.

Черт, если бы Алёна не знала совершенно точно, что видит перед собой довольно гнусного типа, вора без чести и совести, Кирилл мог бы ей понравиться. А сейчас о нем можно сказать одно: слишком привлекателен, отлично знает об этом и, по всему видно, привык расточать эту привлекательность направо и налево, совершенно ничего не чувствуя при этом и пользуясь этим, как разменной монетой.

Вон как уставился своими темно-серыми, настороженными глазами, окруженными каймой чрезмерно густых и длинных ресниц, которые куда более уместно смотрелись бы на женском лице, чем на мужском. Конечно, он упивается своей неотразимостью и относится ко всем женщинам с легким — а может, и не очень легким — презрением.

А шуточки насчет его имени вполне понятны. Можно было и вчера догадаться. Кирилл, Кирюха… кирюхами шутливо называют пьяниц, алкоголиков. А иногда их называют аликами. Жора просто-напросто шутил со свойственной ему дубоватостью. И, хоть Алик, в смысле, Кирилл как бы злился, все же, видимо, отношения их с Жорой были весьма дружескими, если в тот же вечер, попав в милицию, он доверил Жоре сопровождать свою даму на милонгу… И сейчас Жора где-то на яхте, Алёна видела его, слышала его голос, когда колыхалась в сетке над палубой. Что же касается дамы…

Насчет дамы тоже все ясно. Вообще Алёне теперь очень многое стало ясно, но главное по-прежнему покрыто тайной, и пока Кирилл сидит напротив и таращится на нее, она ничего не узнает. Как бы спровадить его отсюда? Хотя бы на минуточку? Почти наверняка этот встроенный шкаф, откуда продолжает звучать Bajofondo Tango Club, — тот самый «шкаф с музыкой», о котором говорил Арнольд. И если бы остаться тут одной хоть на минуточку…

— Да вы, я вижу, совсем очнулись, — вдруг сказал Кирилл. — Если женщина начинает уделять такое пристальное внимание окружающей обстановке, значит, пациент скорее жив, чем мертв.

Черт, а он внимателен, оказывается!

— И это хорошо, — продолжал Кирилл. — С живыми незнакомками иметь дело куда приятней, чем с мертвыми. Поскольку вы довольно бесцеремонно оказались на моей яхте, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Самых простых. Например, как вас зовут?

У Алёны чуть не сорвалось с языка, мол, мужчина должен представиться первым, как вдруг она сообразила, что это слишком уж смелая реплика для ее роли. Она рискует погубить свой замысел. Ведь она кто? Она женщина, которая отправилась кататься на аквабайке. А очнулась невесть где! Лежащей на диванчике! В обществе незнакомого и не слишком-то одетого мужчины! Правда, мужчина сидел, и совсем даже не рядом с ней, но все-таки… И первым ощущением приличной женщины должно быть не любопытство, а ужас!

Ну, предположим, Алёна не могла бы, положа руку на сердце, назвать себя вполне приличной женщиной, но Кирилл-то об этом не знает!

Поэтому она еще раз обвела взором каюту — на сей раз взор получился максимально испуганным — и ответила, что зовут ее Алёна, но она вообще ничего не понимает: где она находится и как сюда попала?!

— Вы что, ничего не помните? — недоверчиво спросил Кирилл.

— Почему же… я помню, что мне захотелось покататься, что Роман — это аквабайкер, — сочла нужным пояснить Алёна, потому что в ее восприятии слово «роман» всегда имело три значения: мужское имя, любовные отношения и — это во-первых! — тот литературный жанр, который она не без успеха разрабатывала, — вез меня очень лихо и наконец мне самой захотелось порулить байком, я стала перебираться на переднее сиденье, но неловко повернулась и сорвалась в воду. Я отчетливо помню, как падала… а потом — ничего. Где я? И где Ромка?

— Он сбежал, когда мы начали поднимать на борт ваше бесчувственное тело, — сообщил Кирилл.

— Как — сбежал?!

— Да так, ударил по газам и смылся.

— Но где я? На какой борт вы меня поднимали?!

— На борт яхты. Вы на яхте. И я совершенно не знаю, что с вами теперь делать.

Алёна уставилась на него с хорошо разыгранным недоумением:

— Как что делать? Наверное, отправить меня на берег.

— Каким образом?

— Не знаю… на какой-нибудь лодке, шлюпке… не знаю!

— У меня на это нет времени. Я уже собирался сняться с якоря, когда был вынужден заняться вашим спасением. Сейчас с вами все отлично. А потому давайте придумаем план, как вас отсюда отправить.

Настороженность Кирилла и стремление как можно скорее избавиться от незваной гостьи были очевидны.

План, главное дело! Да у Алёны даже не было никакого плана, когда она приняла скоропалительное решение попасть на яхту! А уж как отсюда выбраться — тем паче!

«Сняться с якоря он намеревался», — подумала Алёна неприязненно. И увезти перстень диктатора, вернее, перстень Юлия Матвеевича, туда, где его никто и никогда не найдет! Возможно, он вообще намеревался покинуть украинские и российские территориальные воды. Яхта ведь турецкая, принадлежит какому-то турку. И, судя по тому, что Арнольд говорил о Кирилле, он вполне может принадлежать к тому племени les citoyenes du monde, граждан мира, у которых карманы набиты паспортами разных стран, словно карманы сладкоежки — фантиками.

Алёна даже скользнула взглядом по бедрам Кирилла, словно пыталась высмотреть оные пачки паспортов в карманах его шортов. Предполагаемый le citoyen du monde при этом конвульсивно дернулся и весьма агрессивно спросил:

— Ну так что?

— Ах да, извините, — забормотала Алёна слабым голосом, — вы знаете, я так переволновалась, я вообще ничего не соображаю… какой-то кошмар… понимаете, если бы я умела плавать, я бы легко освободила вас от своего присутствия. Но вся беда в том, что плавать я совершенно не умею и просто-напросто утону, оказавшись за бортом.

— На палубе лежит ваш спасательный жилет, — спокойно сказал Кирилл. — Так что авось не утонете. А до берега тут сущие пустяки, меньше километра. И ветер в ту сторону. Как-нибудь додрейфуете потихоньку.

— Нет! — заорала Алёна с искренним ужасом. — Давайте что-нибудь другое придумаем. Пожалуйста!

— Пожалуйста, — весьма любезным эхом отозвался Кирилл. — Придумывайте. Но поскорей, а то…

И он умолк, пересел в кресло, стоящее довольно далеко от Алёны, и принялся постукивать пальцами по подлокотнику.

— Извините, — простонала Алёна, думая только об одном: как остаться в каюте одной. — А нельзя ли мне чего-нибудь выпить… попить…

— Попить или выпить? — уточнил Кирилл, поднимаясь с ленивой мужской грацией… а какая у него еще может быть грация, женская, что ли? «И вообще, что это за затасканные метафоры?» — осудила себя Алёна. Однако движения его были действительно необычайно мягки, ленивы и в то же время исполнены силы, словно у дикого животного…

«Ага, ага, — ехидно сказала Алёна сама себе, — вот если бы речь шла сейчас о романе (имеется в виду, конечно, роман как жанр литературы, ничего более!), то твоя авантюрная и порой не в меру чувственная героиня немедленно втюрилась бы в отрицательного героя и изменила бы герою положительному… во всех смыслах положительному, поскольку она уже лежала с ним в постели. А потом Кир… а потом отрицательный герой, с ее помощью избежавший правосудия, уплыл бы на турецкой яхте с очаровательной блондинкой, ради которой он и пошел, собственно, на преступление… да-да, уплыл бы, а героине, которая рыдала на берегу, осталось бы только летящее в небесах сердце — воздушный шарик… и он вдруг р-раз! — и лопнул бы, как лопнули все ее надежды…»

Ах, как бы это было красиво, красиво, красиво! Алёна так залюбовалась собственной выдумкой, что на миг выпала из реальности и была возвращена к ней голосом «отрицательного героя»:

— Ну так как? Попить или выпить?

— Ах да, — спохватилась она. — Если можно, попить. Если можно, апельсиновый сок. И если можно… свежевыжатый, конечно.

Алёна мгновенно рассудила, что любой напиток и любая вода, вплоть до «Перье», могут оказаться в этих вместительных шкафах, а вот апельсины и соковыжималка, скорее всего, окажутся в кухне, то есть, пардон, на камбузе, куда Кириллу придется за ними пойти.

— Ну что ж, если уж быть гостеприимным, то во всем, — сказал покорно Кирилл и двинулся к выходу.

Алёна уже приподнялась было, чтобы, не теряя ни мгновения, сразу после его исчезновения ринуться обыскивать «шкаф с музыкой», как вдруг Кирилл повернулся и, глядя куда-то в угол, сказал:

— Жёра, я выйду на чуток, а ты присмотри за нашей гостьей… чтоб ей опять не стало дурно.

— Авжеж, — раздался басовитый голос, и Алёна с ненавистью подумала, что это слово слишком часто употребляется в Одессе, и ей безумно надоело слышать его снова и снова.

Быкоподобный Жора вылез из глубокого кресла, которого Алёне не было видно с дивана, и перебрался туда, где до этого сидел Кирилл, то есть сел напротив нее.

В этой ситуации шансов осмотреть шкаф у нашей героини имелось примерно столько же, сколько прямо сейчас оказаться в Нижнем Горьком, в собственной квартире на улице Ижорской. Жора не просто «присматривал» за Алёной — он смотрел на нее, не сводя глаз. Фигурально выражаясь, он воткнул свои маленькие глазки в нее — да так и не вынимал их, словно гвоздями приколотил.

— Что вы так на меня уставились? — наконец спросила неприязненно Алёна. — Боитесь, что-нибудь сопру и выскочу в иллюминатор, что ли?

— Чтоб ты выскочила в иллюминатор — ничего не имею против, — хмыкнул Жора. — А вот насчет спереть… Даже если и захочешь, ничего не выйдет. Придушу раньше, чем ты рыпнешься.

Алёна даже отпрянула. Нет, не столько Жорина грубость откровенная поразила ее, сколько еще более откровенные злоба, ненависть и презрение, звучавшие в каждом звуке, издаваемом Жорой.

— Слушайте, — пробормотала она растерянно, — вы почему так со мной разговариваете? Вы меня первый раз видите, вы меня совершенно не знаете…

— Ну, нашёт того, шё я тебя в первый раз вижу, так это ты зря, — с той же отвратительной интонацией сказал Жора. — И ничего знать про тебя не знаю? Ха! Да с меня достаточно, шё ты с тем гнусавым козлитоном таскаешься.

— Что?! — задохнулась Алёна.

— Шё, шё! — передразнил Жора. — Скажешь, нет? Ты у него постельная принадлежность, у этого кошкодава, или в шпиёнках состоишь за бабки?

— Что?! — снова пробормотала совершенно потрясенная Алёна.

— Да шё ты, как овца, блеешь, будто не понимаешь, шё тебе говорится? — рявкнул Жора. — Я тебя еще на Привозе вчера засек, когда ты за нами с Аликом шпиёнила! Ну и шё ты там наслушалась? Уже донесла гнуснюку, шё я о нем говорил? Авжеж! Я даже знаю, когда ты это сделала! Там, на Лонжероновской, когда на вас какой-то чокнутый бабайкер наехал.

— Чокнутый бабайкер?! — расхохоталась Алёна. — Прелесть какая! Какой-то, главное! Можно подумать, вы его не знаете!

— А с каких щей я должен его знать? — настороженно уставился на нее Жора. — Это тебе твой гнусавый Арнольдик так сказал?

— Слушайте, почему вы постоянно называете Арнольда гнусавым? — не выдержала Алёна. — Впрочем, возможно, у нас разные понятия о том, что вообще такое гнусавость? По-моему, это как раз вы ужасно гнусавите.

— Ну, это по-твоему, — небрежно отмахнулся Жора. — А по правде, твой хахаль с детства гунявым был. Только два года назад раскошелился на операцию своего шнобеля и завякал более-менее членораздельно.

— Ну, вы так говорите, будто улучшить свой речевой аппарат — это уголовное преступление или что-то постыдное, — зло сказала Алёна.

— Не, не постыдное, — покладисто кивнул Жора. — Постыдно так лизаться и тискаться со всякой чмой, как ты с Арнольдиком лизалась и тискалась.

— Что? — прошипела Алёна, приподнимаясь. — Ах ты…

Дверь распахнулась и вошел Кирилл, держа поднос. На подносе стояли пузатый графин, почти полный апельсинового сока с плавающими в нем кубиками льда, и три стакана.

— Извольте, — с холодноватой вежливостью изрек Кирилл. — Жора, мы тоже выпьем. Вернее, попьем.

Он разлил сок по стаканам и спросил с явной надеждой в голосе:

— Ну что? Придумали, как вернуться в цивилизованный мир?

И, хотя Алёна до сей минуты об этом даже не думала, она вдруг поняла, как это сделать: надо позвонить на рятувальную станцию. Ведь один из ее номеров почти с точностью схож с телефоном Егора Рыжова, который она отлично помнит. Конечно, мобильник остался в сумке на берегу, но можно не сомневаться: для того чтобы избавиться от внезапной гостьи, Кирилл позволит позвонить со своего телефона.

Да, все прекрасно, но это означает, что обыск здешних тайников откладывается на неопределенное время. Вернее, навсегда. А пока она находится на яхте, есть еще хотя бы призрачный шанс. И поэтому Алёна, с тщательно скрываемым злорадством, напялила маску отчаяния и простонала между двумя глотками восхитительного, живительного сока:

— Нет! Ничего не приходит в голову!

— Конечно, — усмехнулся Кирилл и как-то очень по-свойски похлопал ее по голому плечу. — Но не волнуйтесь так. Выход найден. Я уже узнал в справочной телефон спасательной службы Лонжероновского пляжа, сейчас туда позвоню — и попрошу их прибыть за вами. Хорошая идея?

Он обернулся к Жоре с выражением неприкрытого триумфа на лице, явно ожидая горячего одобрения, но Жорина физиономия кисло сморщилась:

— Зря ты это делаешь, Алик. Я ж тебе говорил, что это Арнольдова шлюшка и она тут…

Алёна вообще была натурой импульсивной, а при прямых и незаслуженных оскорблениях ей вообще удержу не было. А потому недопитый сок оказался немедленно выплеснут в Жорину багровую физиономию.

— Ах ты ж! — вызверился Жора, срываясь с места, но Кирилл, сидевший между ним и Алёной, проворно вытянул сильную загорелую ногу и этим шлагбаумом преградил Жоре путь, да так эффектно, что его колено врезалось Жоре в живот и заставило резко покачнуться.

— Ты шё, Алик?! — возопил Жора возмущенно. — Ты шё ногами машешь?! Да это ж Арнольдикова баба! Да он же со своими блатняками тебя в каталажку почти затолкал! Да он же готов запросто…

— На что способен Арнольдик, я и сам знаю, — сказал Кирилл. — Еще с тех пор, как он свой диплом защищал. Но поскольку перед нами какая-никакая, а все-таки дама…

Он произнес это с таким презрением, что стакан снова качнулся в руке Алёны, на сей раз в сторону Кирилла, но, поскольку он был уже пуст, ничего более не произошло.

— Бить ей морду будет как-то не по-одесски, не по-джентльменски, — продолжал Кирилл. — Поэтому мы отправим ее восвояси невредимой, независимо от того, нечаянно она к нам проникла или нарочно.

— Нарочно?! — фыркнула Алёна с нескрываемой яростью.

Ярость была вызвана просто кошмарной догадливостью Кирилла.

— Нарочно, нарочно! — азартно завопил Жора. — Ну, шё? Мож, все ж кинем ее за борт? В набежавшую волну? Без жилетки?

И он злорадно заржал.

— Ага, и камень к ногам, — с ненавистью добавила Алёна.

— На моей совести и так грехов довольно, — отмахнулся Кирилл. — Поэтому я просто позвоню сейчас на станцию — и, думаю, племянничек немедленно примчится за дядюшкиной зазнобой.

— Какой племянничек? — хором спросили Алёна и Жора, с ненавистью переглянулись — и снова спросили хором:

— Чей племянничек?

— Долго репетировали? — захохотал Кирилл. И тут же посерьезнел: — Я парня не сразу узнал, только недавно вспомнил, когда мы с Лорой сок делали. Она его видела с Арнольдом, говорит — знакомое лицо, и я вспомнил. Ромка его зовут, верно?

Алёна молча смотрела на него, не в силах справиться с удивлением.

Ромка — племянник Арнольда? А почему ей не сказали? Ромка был представлен просто как спасатель с Лонжерона.

А впрочем, там, на Дерибасовской, когда они знакомились, она была всего лишь случайной спутницей Арнольда. Стоило ли посвящать ее в подробности семейных отношений? Это ведь не имело никакого значения! А Ромка молчал об этом потому, что не знал, как далеко зашли ее отношения с Арнольдом.

Да и ладно, зашли и зашли, подумаешь! Не так уж и далеко, если посмотреть на ситуацию беспристрастно.

Лора, значит, вспомнила Ромку… А не вспомнила ли она, случайно, что Алёна живет в одном отеле с ней, что позапрошлую ночь провела в ее номере и прочла эсэмэски в ее забытом телефоне?

Если Алёна узнала ее, то и она, конечно, узнала Алёну, эта блондинка. Та самая знаменитая Лора, которая пожелала царицыны черевички, в смысле, перстень диктатора, — и толкнула своего возлюбленного на преступление. На милонге она была совершенно иначе причесана, сильно накрашена, вот Алёна ее и не признала в полутьме танцевального дворика. На яхте-то, с распущенными волосами, без маякияжа, едва одетая, она выглядит так же, как там, в отеле, когда гладила свое золотистое платье, но начала подслушивать ссору Алёны и Оксаны — и нечаянно прожгла его. То-то на подошве утюга оставался обгорелый комочек! Вот и секрет того, что черно-серебристое платье, в котором она танцевала на милонге, не подходило к золотым туфлям.

Все очень просто. А мир чертовски тесен, однако!

Эсэмэски на ту «Нокию» отправлял, разумеется, Кирилл. Видимо, ждал ее утреннего приезда, ну и в нетерпении…

Странно только, что отправлял он эсэмэски на одесский номер, на забытый телефон, а не на тот, который был у Лоры с собой. Трудно поверить, что у него не было другого номера! Может быть, конечно, Кирилл решил, что Лора уже в Одессе? Ну нет, он бы не мог ее не встретить, он провел бы с ней ночь, а не эсэмэски присылал.

А ведь фамилия Лоры — Зорбала. И что там говорила Танютка: не отель, а бордель, Зорбала такое вытворяет…

А не приехала ли она все же вечером и не проводила ли время с кем-то другим, а? Это многое объясняет…

Может, сказать сейчас об этом Кириллу?

Хотя нет, это может быть ошибкой. И вообще — ябедничать нехорошо. Да и стоит ли об этой ерунде думать?! Сейчас Кирилл позвонит на станцию, и примчится Ромка… и станет ясно, что вся затея напрасна, Алёна только зря засветилась перед этой опасной публикой.

Нет, у Алёны еще есть время, она пока еще на яхте! Что бы такое придумать, как бы хоть на пять минут остаться в каюте одной?!

Между тем Кирилл вынул из кармана «Айфон» — и вдруг раздался звонок. Внушительно-модный айфон сигналил очень обыкновенно — как старинный телефон, даже с дребезгом.

— Что, Лорик? — спросил Кирилл. — Что?! Да что ты говоришь?! Ха! Ну, это очень упрощает дело. Да, мы сейчас поднимемся.

Он спрятал «Айфон», смеясь:

— Нет, вы можете вообразить такой финт? За вами приехал этот мальчишка, байкер.

Алёна растерянно моргнула. Какой еще байкер за ней приехал?

И только теперь поняла, что речь идет о Ромке. Об аквабайкере! Чокнутый бабайкер, как назвал его Жора…

Алёна подавила разочарованный вздох. Ну не черт ли его принес, а? Может быть, если бы у нее было еще несколько минут, она смогла бы…

Да нет, она прекрасно понимала, что чудес не бывает, это все-таки жизнь, а не детективный роман, где все всегда удается каким-то немыслимым образом. В «шкаф с музыкой» ей «шнобель не сунуть» ни под каким предлогом.

Они вышли в узенький коридорчик. Впереди, буквально через два шага, виднелась неудобная лесенка, ведущая в люк наверху. Наверное, ее следовало называть трапом, но Алёне сейчас было не до пуризма в морской терминологии. Один вопрос вдруг заинтересовал ее столь же сильно, как местонахождение перстня… и, хоть он был совершенно некорректным и несвоевременным, она не могла удержаться, чтобы не задать его — вернее, он сам с языка соскочил:

— Кто меня сюда принес?

— Черт, — буркнул Жора.

— Я имею в виду, сюда, в каюту, — холодно пояснила Алёна, показав на дверь, из которой они только что вышли.

Наступило молчание. Алёна покосилась на Жору. Его физиономия просто-таки кричала: «Да мне до тебя и дотронуться-то противно!» Тогда, получается…

— Ну, я, — настороженно сказал Кирилл. — А что?

— Да ничего, — пожала плечами Алёна. — Просто я вас не поблагодарила. Вы вполне могли меня на палубе оставить, а не надрываться.

— И правильно бы сделал, — буркнул Жора и, обойдя их, проворно заработал босыми ногами по ступенькам, поднимаясь и исчезая из виду.

— Да я не так уж и надрывался, — хмыкнул Кирилл, берясь за перила, но не поднимаясь по лестнице. — Вы совсем не тяжелая.

— Ну, шестьдесят пять кэгэ — это не так уж мало! — возразила Алёна, сама не зная, зачем это сказала.

Выражение лица у Кирилла было замкнутое, ему явно не доставляло удовольствия ее слушать и совершенно непохоже было, что ему вдруг взбредет в голову вернуться в каюту, а главное — предоставить Алёне возможность осмотреть ее, но наша героиня не унималась и говорила, и говорила:

— И вообще, я была мокрая-мокрая, противная такая…

— Да ничего, мне случалось делать и более противные вещи, — резко оборвал Кирилл. — А вы к чему эту тюльку гоните? Что хотите из меня вытянуть? Где спрятан перстень Батмана? Но я его не крал. Ясно? Поэтому не знаю, где он находится. Так что пытаться обыскать мою яхту — это была глупая во всех отношениях затея. Во-первых, неосуществимая, во-вторых, зряшная.

Алёна даже отпрянула, подавляя искушение немедленно броситься искать какое-нибудь зеркало. Неужели у нее что-то написано на лбу насчет ее замыслов? Иначе как Кирилл мог угадать их так безошибочно?! Или он просто догадался потому, что ее видели рядом с Арнольдом, который идет по его следу?

— Что, в точку попал? — хвастливо спросил Кирилл, явно наслаждаясь ее растерянностью. — Не только же детективщицам такими хитренькими быть, мы тоже кое на что способны.

— Каким детективщицам? — с запинкой спросила Алёна, чувствуя, что ужасно краснеет.

— Да таким, — кивком указал на нее Кирилл. — Вы ведь Алёна Дмитриева, писательница, верно?

В голосе его звучало такое презрение, словно Алёна Дмитриева работорговлей занималась, по меньшей мере!

— Откуда вы знаете? — спросила она с вызовом. — Только не говорите мне, что вы читаете дамские детективы!

— Да боже сохрани! — отмахнулся Кирилл. — Просто одна знакомая вас признала. Говорит, кропаете свои детективчики со страшной скоростью, а в виде главной героини сама себя описываете со всеми любовниками, приключениями, причудами своими дурацкими…

Отчетливое ощущение дежавю пронзило — ну просто пронзило, другого слова не подберешь! — Алёну.

— Знакомая? — тупо переспросила она, ощутив вдруг слабость в коленях. И руки почему-то начали дрожать, а в голове какой-то звон пошел…

— Эй, вы что так побледнели? — встревоженно спросил Кирилл, не сводя с нее глаз. — Неужели намерены снова в обморок брякнуться? Нет, хватит, это у нас уже было! Не стоит повторяться!

И, подхватив Алёну, он буквально вытолкал ее из люка на палубу, крикнув:

— Жёра, прими груз!

— Шё? — наклонился сверху Жора, но сделал это не вовремя: голова поднимавшейся Алёны пришлась ему точнехонько под дых, и он, согнувшись, захрипел:

— Да шё ж вы робите?

Алёне на свежем воздухе мигом стало легче, в ушах перестало звенеть, и она расслышала женский смех. Обернулась, но увидела только край белого парео, исчезающий за рубкой. И больше ничего.

— Знако-омая, — протянула Алёна сквозь зубы. — Интересно…

— Алёна! — раздался крик. — Я здесь!

Она подошла к борту. Ромка качался на аквабайке внизу, махал рукой.

— Что ж ты, парень, девушку бросил и удрал? — язвительно спросил Кирилл. — А вдруг бы мы тут ею попользовались, как морской бесхозной добычей? Твое счастье, что мы сплошь жильтльмены и частично леди!

— Да у меня горючее кончилось, — развел руками Ромка. — Я решил быстренько сгонять заправиться.

— Ничего себе быстренько, — прокомментировал очухавшийся Жора.

— Да ладно, всяко финита ля комедия, — нетерпеливо отмахнулся Кирилл. — Забирай товар, контрабандист.

— Как же вы спуститесь, Алёна? — спросил Ромка озабоченно.

— По такому случаю готов проявить очередную порцию галантности и спустить ее в воду в сетке, — предложил Кирилл, не глядя на Алёну, словно она была каким-то неодушевленным предметом. — Как и поднимал.

— Как рибу, — ехидно добавил Жора.

Всякое терпение имеет предел, всякая выдержка — тоже.

— Спасибо, не стоит беспокоиться, — бросила, не оборачиваясь, Алёна, перенесла ногу через ограждение палубы, потом вторую, побалансировала секунду — и столбиком прыгнула вниз.

Она была в таком шоке, что даже не успела испугаться. Ледяное море схватило ее, стиснуло, вышибло дыхание — но тут же само начало выталкивать…

Что-то вцепилось в Алёнины вскинутые вверх руки, потащило, вытянуло. Ромкины черные глаза словно выцвели от испуга и стали просто карими, выцвел и загар, теперь парень был ужасно бледен. Он соскользнул в воду и помог Алёне взобраться на байк. Влез сам, сел сзади, держась за рукояти управления и придерживая Алёну. Она, если честно, мало что соображала.

— Эй! — заорал сверху Жора. — Жилетку заберите! Нам чужого не надо!

И рядом с байком закачался на волнах сине-желтый спасательный жилет.

Алёна подняла голову. Кирилл перегнулся через борт и смотрел на нее. Поймал ее взгляд — и резко выпрямился, отвернулся, отошел от борта.

— Поехали, — сквозь зубы сказала Алёна.

Ромка наклонился, выловил жилет. Алёна кое-как нахлобучила его. Руки у нее тряслись.

Ромка дал газ. Аквабайк неспешно затрюхал по волнам.

Алёна пожалела, что не сидит сзади Ромки. Можно было бы уткнуться в его спину и дать волю слезам. А впрочем, из-за брызг ее слез и так не было видно. Да и кому до них было дело?

* * *

Вдруг Делафар узнал эту женщину. И вжался в спинку кресла поглубже, заслонился газетой, стараясь сделаться незаметным.

Ничего глупее этой ситуации и придумать было нельзя!

— Э-э, — растерянно промямлил портье, — э-э, мадам… мадемуазель… да, господин губернатор в отеле, но он… у него совещание с…

— С девками! — взвизгнула блондинка. — Я знаю! И я не намерена это терпеть! Я положу этому конец! В каком он номере?

— Я не уполномочен, — словно глуповатый амбассадор из водевиля «Провал любовной миссии», который с большим успехом шел в это время в Одессе, провозгласил портье, тщась обрести достоинство, — не уполномочен сообщать приватные сведения о господине губернаторе первым встречным дамам.

— Что?! — не то взвизгнула, не то прорычала дама. — Это кто тут тебе, негодяй, первая встречная?! Это я — первая встречная?!

Делафар усмехнулся за «Одесским листком».

Лидия Липковская, актриса театра оперетты, была почти официальной любовницей Гришина-Алмазова. Об этой связи знали все — не потому, что ее афишировал губернатор, а потому, что ею страшно кичилась Лидия.

И тут же Делафар с досадой покачал головой. Смешно-то оно смешно… Однако если эту дамочку сейчас не выставят вон, она может очень сильно помешать своей скандальностью и чисто-театральной страстью к истерикам.

В это время какой-то человек в черной черкеске с газырями вышел из-за огромных фикусов, которыми был уставлен дальний угол вестибюля, и преградил Липковской путь к лестнице, а второй, похожий на первого, словно близнец, стремительно взлетел вверх по ступенькам. Делафар озадаченно нахмурился: странно… ведь он был убежден, что в холле никого, кроме портье и швейцара, ну и его самого, он нарочно осмотрел все, заглянул и за фикусы… откуда же взялись эти двое?! И сколько там их еще прячется?!

Его вдруг бросило в холодный пот. Что, если бы она уже появилась и… А тут, оказывается…

По лестнице раздались быстрые шаги, и в холле появился Гришин-Алмазов в сопровождении нескольких смуглых людей в черкесках. Это была знаменитая охрана губернатора — татары. Никто не знал, откуда они взялись, но все они принесли на Коране присягу защищать Гришина-Алмазова. И все время, пока он был у власти, за ним неотступно, прямо за спиной, шел татарин с винтовкой, который убил бы всякого, кто покушался на Гришина-Алмазова. Иногда татар было двое. Сейчас их спустилось пятеро. И все вооружены. И неизвестно, сколько их за фикусами. А возможно, и на улице…

Делафара бросало то в жар, то в холод. Какое счастье, что она опаздывает. Если бы она сейчас пришла и увидела всех этих людей… увидела, что Делафар неправильно сообщил ей о том, кто сегодня сопровождает Гришина-Алмазова в «Бристоль»… не двое охранников, а целый кортеж, оказывается… Ему не помогли бы никакие оправдания.

Она была жестока. Непреклонна и очень жестока.

«Если она сейчас придет, скажу, что диктатор внезапно вызвал охрану, — поспешно обдумывал Делафар, как будет оправдываться. — Пришел только с двумя татарами, а остальных вызвал потом. По телефону. Скажу, что если бы она пришла вовремя, нам бы, может быть, удалось… Поверит она ? Нет? Неизвестно… Ее обмануть трудно… Ну что ж, что не поверит, а проверить-то никак нельзя! И не убьют же они меня, я им нужен, я им нужен, у них никого, кроме меня, нет в штабе французского командования…»

Тем временем в вестибюле «Бристоля» разгорелся нешуточный скандал.

Спустившись и увидев Лидию Липковскую, Гришин-Алмазов приостановился. Его резкое, неприветливое лицо стало вообще ледяным.

— Что вы здесь делаете, сударыня? — спросил он угрюмо.

Лидия ожесточенно прищурилась, вмиг потеряв свою фарфоровую, кукольную красоту:

— Это я должна спросить, что вы здесь делаете! Я ждала вас у себя… я была уверена, что вы сочтете нужным прийти и извиниться за те обиды, которые я терплю от вас, за ваше пренебрежение! И вдруг я узнала, что вы отправились в «Бристоль»! Здесь остановилась… эта…

— Молчите! — процедил Гришин-Алмазов.

Но унять Липковскую было очень непросто, она тараторила с такой скоростью, что губернатор просто не успевал слово вставить:

— Этот аппарат, который вы установили в отдельной комнате и который непрестанно показывал вам фильмы с ее участием… я зашла в эту комнату случайно и сразу все поняла! Вы поклоняетесь ей, как идолу! Вы голову из-за нее потеряли! И…

Ее безумно расширенные глаза вдруг соскользнули с лица Гришина-Алмазова на его руку, и Лидия с визгом воскликнула:

— А где ваш перстень? Неужели вы… ей…

Она, казалось, потеряла дар речи от ярости, и Гришин-Амазов не замедлил этим воспользоваться.

Охранники уже давно ждали его знака, и теперь, стоило ему только мигнуть, как они бросились вперед, схватили Липковскую под руки и выволокли за дверь «Бристоля» — швейцар едва успел отскочить, не то, конечно, был бы сбит наземь широкоплечими татарами.

— Отвезите даму на ее квартиру, и пусть автомобиль вернется за мной, — сказал Гришин-Алмазов словно бы в никуда, но как минимум пять рук взлетело к папахам в знак того, что его приказ услышан и будет исполнен.

Через минуту настала тишина.

Делафар решился, наконец, выглянуть из-за газеты — и чуть не упал со стула, увидев, что одесский диктатор смотрит на него в упор. На лице его играл яростный румянец… Делафар отчетливо представил себе, как эта рука с длинными пальцами — у Гришина-Алмазова были пальцы удивительной красоты, которым мог позавидовать любой пианист! — выхватывает из кобуры револьвер.

«О каком перстне она говорила?» — мелькнула мысль, которая в это мгновение показалась ужасно глупой.

— А, это вы… — процедил диктатор, видимо, узнав Делафара. — Что вы тут делали за этой газетой?

И глаза его сузились, внезапно став похожими на прорези прицела.

— Я, — панически вздохнул Делафар, — я спал… я уснул… сидел и уснул…

Брови Гришина-Алмазова чуть приподнялись, но безумие ушло из глаз.

— Понятно, — сказал он, кивнув. — Вы спали… подчеркиваю, спали. И ничего не слышали. Подчеркиваю — ничего.

«Подчеркиваю — не слышали», — чуть не брякнул Делафар, но благоразумно прикусил язык.

Губернатор ушел.

Вестибюль опустел. Однако Делафару теперь казалось, что глаза невидимых наблюдателей так и сверлят его.

Он больше не мог здесь оставаться и поспешно вышел на Пушкинскую.

Немного постоял, утихомиривая бешено бьющееся сердце. Страх уходил. Трезво работал его холодный мозг, оценивая то, что стало известно сегодня.

Два слова вспыхивали в мозгу: цветы… перстень… перстень… цветы…

Вроде бы мелочи, но…

Делафар в глубокой задумчивости побрел по Пушкинской. Оглянулся… Бесподобно-прекрасный, помпезно-роскошный «Бристоль», который всегда напоминал ему красивейшие здания Парижа, уже скрылся в густой, сырой тьме, пахнущей морем.

— Bon soir, — вдруг шепнул кто-то над самым его ухом.

* * *

Постепенно Алёна пришла в себя, а когда они причалили, слезы уже высохли вместе с брызгами морской воды. Она даже смогла улыбнуться Ромке, когда он подал ей руку, чтобы сойти с аквабайка.

— Что это было? — спросил он в полном недоумении. — Что вы затеяли? Зачем? Я когда Арнольду позвонил, он меня чуть не сожрал по телефону. И велел немедленно возвращаться и вас забрать.

— А что же он сам не приехал? — спросила Алёна. — Если уж так забеспокоился?

— Он просил сказать, чтоб вы его обязательно подождали здесь, на Лонжероне. Он приедет, конечно, приедет. Просто сейчас какие-то срочные дела… насчет каких-то копий какой-то ювелирки, я не понял. Да еще у него какой-то родственник умирает или знакомый, я точно не знаю. Хлопот полон рот.

— Но его родственник — это и твой родственник, правда? — невесело посмотрела на него Алёна. — Ты же племянник Арнольда? Или нет?

— Да как сказать, — безразлично пожал плечами Ромка. — Я племянник не столько Арнольда, сколько его бывшей жены. Она сейчас в Америке живет. На фотках та-акая… ну просто супермодель, с ума сойти. С белыми волосами и бюстом умопомрачительным, вроде как у той блондинки с яхты. Они только поженились — лет пятнадцать назад, я еще вообще пешком под стол ходил, — а у Арнольда как-то дела не ладились, ну, а ей внезапно подвернулся какой-то богатый америкос, она Арнольда бросила, за этого пиндоса выскочила и укатила с ним в Штаты. С тех пор о ней никто ничего не знает, ни моя мама, ни бабушка. Она даже им не писала, вы это представляете?! Главное, мы как раз вчера только с мамой про нее вспоминали. Я вечером был у своих, в Аккермане, хотел в ночь вернуться, мне ж с утра на работу, а мама говорит: «Сегодня у Лельки день рождения, давай хоть за нее выпьем, если ее с нами нет». Ну, мы и посидели с родителями, я только сегодня примчался, еле успел к открытию пляжа.

— Да? — проговорила Алёна задумчиво. — А мне Арнольд не говорил, что был женат…

Она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал равнодушно, но не была уверена, что ей это удалось.

— Да не берите в голову! — всполошился Ромка. — Это давняя история, я ж говорю. Там все давно окончено, Арнольд о ней и не думает… Я точно знаю, мы ж постоянно общаемся. Он заботливый, помог мне с Аккермана уехать, в Одессе устроиться, в строительный поступить, комнату на Софиевской мне снял, сам за нее платит… Он классный! Не, даже не думайте про Лельку, это такая хня! Не о чем беспокоиться!

— Совершенно верно, — кивнула Алёна. И не покривила душой. Она искренне считала, что бывшая жена Арнольда совершенно не стоит ее беспокойства. Для беспокойства имелись более серьезные основания. И куда более современные.

— Ну ладно, я пойду, — сказала Алёна. — У меня тоже дела есть.

— Но Арнольд же велел, чтобы вы его подождали! — схватил ее за руку Ромка.

— Ах да, — кивнула Алёна. — Конечно, подожду. Я еще позагораю. Только сумку заберу.

Они направились к спасательной станции, около которой нетерпеливо щебетала стайка весьма условно одетых хорошеньких девчат.

Сашко, поигрывая бицепсами, сурово прикрикнул:

— Ромка, кончай волынить! Клиентура сохнет!

Алёна взяла свою сумку, понаблюдала, как Ромка и Сашко рассаживают красоток на два байка и отчаливают, убедилась, что обоим ихтиандрам совершенно не до нее, и поспешно пошла с пляжа.

Ноги все еще дрожали, надо было поесть. Отовсюду дразняще пахло шашлыками, но Алёне не хотелось задерживаться на пляже, а потому она нашла в себе силы взобраться по довольно крутой лестнице, усыпанной соцветьями желтой акации и раздавленной шелковицей, на обрыв, потом прошла по-над морем вдоль чего-то вроде каменной крепостной стены — на табличке было написано, что это Карантинная стена, ограждавшая в былые времена Карантинную гавань, где отстаивались суда, пришедшие в Одессу, чтобы не завезти в город какую-нибудь иностранную заразу, — все ноги перемазала в шелковице, надышалась неудержимо желтеющей, пожухлой, одуряюще пахнущей травой, а потом вдруг оказалась на углу неширокой улицы, одну сторону которой являл из себя парк Шевченко, а вторая была застроена зданиями, хоть и изрядно обветшавшими, но настолько красивыми и гармоничными, что Алёна снова вспомнила о Париже. Она подошла к одному из домов — серому, великолепному, в стиле модерн конца XIX — начала XX века, с фасадом, украшенным полукруглыми балконами и — на самом верху — барельефом женской головы с петлей на шее, — и прочитала название улицы. Вернее, улиц, поскольку дом стоял на углу.

С одной стороны было написано: «Переулок Нахимова (Барятинского)». С другой стороны — «Улица Маразлиевская».

Маразли… великая персона Одессы!

Как ни странно, Алёнино взбудораженное настроение от быстрой ходьбы начало возвращаться в обычное свое состояние: философско-изыскательское.

В ту минуту, когда она уже почти успокоилась, вдруг зазвонил телефон.

Алёна достала его из сумки и увидела извещения о четырех неотвеченных вызовах. На дисплее высвечивался номер Егора Рыжова.

Боже ты мой… Она совершенно забыла про Егора, про Москву, про МИГа, про все на свете!

— Алло?

— Слушай, я тебе иззвонился весь! — сердито сказал Егор. — Куда ты подевалась? Моя вот-вот вернется, и мы уедем. Тебе нужно знать про этого МИГа или нет?

— Извини, я… чуть не утонула, — вскользь пояснила Алёна. — Но это ничего. Ты нашел МИГа? Правда?

— А то, — небрежно отозвался Егор. — Причем легко и просто. Его зовут Михаил Игоревич Грибов. Я не зря думал, что где-то эту аббревиатуру слышал. Просто двадцать лет назад было очень известное дело с хищением музейных драгоценностей, копии которых делал этот Грибов. О нем даже упоминается в учебнике по истории громких преступлений в России. Это практически настольная книга детективов! Но тогда у Грибова еще не было своего клейма, он копировал государственные. Он отбыл срок и вернулся, завязал с прошлым и продолжает работу, но теперь на всех его изделиях стоит крупное, откровенное клеймо — «МИГ» . И еще маленькая «к» . Он как будто всем теперь заявляет: я делаю копии, только копии.

— Очень интересно, — тихо сказала Алёна. — Про букву к я не знала. Наверное, он мне про нее просто не сказал…

— Кто? — удивился Егор.

— Это неважно, — быстро проговорила Алёна. — А ты спросил насчет перстня с хиастолитом?

— Спросил, конечно, — чуть ли не возмущенно ответил Егор. — Как я мог не спросить? Грибов отлично помнит этого человека. Он появился в конце апреля с целой папкой фотографий и очень тщательных обмеров этой вещи. Заказал копию, оплатил сразу всю работу, которую просил выполнить срочно. Грибову перстень очень понравился, он нашел два хиастолита, на выбор, и предлагал сделать копию в золоте, но заказчик отказался: он хотел именно в анодированном металле. Правда, очень тщательно выбирал оттенок, который вещь примет после анодирования, а также металл. Копия должна была быть неотличима на вид и весить ровно столько, сколько оригинал.

— Как заказчик выглядел? — прошелестела Алёна, вдруг охрипнув.

— Ну, Грибов говорит, это был очень привлекательный высокий мужчина в соломенной шляпе и соломенно-желтом костюме. Да фиг ли тебе в его внешности, если он оставил свою визитку?

— Ну! — выдохнула Алёна. — И как его зовут?

— Его зовут Кирилл Андреевич Москвитин… Что ты говоришь?

— Ни… ничего, — слабо пискнула Алёна.

— А то мне показалось… Телефон нужен? Тогда записывай.

— Записываю, — хрипло выдавила Алёна и, достав ручку, нацарапала в блокноте: +3 048 550 10 10.

— А ты что хрипишь? — спросил Егор. — Перекупалась, что ли? Погоди, ты говорила, что чуть не утонула?! Или мне послышалось?

— Да нет, не послышалось, но это ничего. Спасибо тебе, дорогой коллега.

— Алёна… — мягко проговорил Егор, — у меня такое ощущение, что мои сведения тебя ужасно расстроили. Это так?

— Да почему? — вздохнула она. — Ты подтвердил то, что я и так знала. Чудес не бывает. Спасибо тебе. Буду рада помочь ответно. Так что обращайся, если что. Слушай… а тот ювелир, он не описывал внешность подробней… да нет, это ерунда! Спасибо, Егор! До связи!

И она решительно отключилась.

Затем набрала записанный номер… и только покачала головой, когда на дисплее показалась надпись: «Номер занят. Повторный набор» . Она ждала минут пять, но так и не дождалась ответа, абонент с кем-то упорно разговаривал и разговаривал.

А впрочем, о чем ей с ним говорить? В самом деле — чудес не бывает.

Алёна нажала на сброс и присела на скамейку, грустно глядя на табличку с названием улицы Маразлиевской.

Вообще нужно было, конечно, позвонить Арнольду и сообщить о том, что выяснил Егор. Но позвонить Арнольду Алёна не могла, потому что по-прежнему не знала его телефона. Какой-то заколдованный круг!

Конечно, вполне возможно, Арнольд уже на Лонжероне, ищет ее. И если она позвонит на спасательную станцию Ромке, то сможет связаться с его дядюшкой.

Но пока не хотелось. Она так странно себя чувствовала…

Но почему? Из-за чего это ощущение потери, ну из-за чего?! Только из-за сходства двух фраз, не более. Нет, еще из-за того, что брякнул, сам того не зная, Ромка.

Чепуха, случайность? Совпадение? Двойная игра? Рассчитанный обман? Да? Нет?

Неведомо. Одно ясно: то, что произошло вчера, не может повториться до тех пор, пока Алёна этого ответа не найдет. Пусть у нее паранойя, пусть она ревнивая дура, но…

Но понятно: ей пока лучше держаться подальше от Арнольда.

Пусть подумает, что она испугалась авантюры, в которую вмешалась. Да пусть подумает все, что угодно! Главное, пока не встречаться с ним.

А может, совсем уехать из Одессы? Правда что! Плюнуть на все — и уехать. Если она так испереживалась из-за какой-то ерунды, то что будет, если начнут открываться совсем уж душераздирающие тайны? И что, если эти тайны окажутся опасными?

Ну, значит, окажутся. Не привыкать стать. Из Одессы она никуда не уедет. Сегодня очередная милонга — где-то на Пироговской, в Доме офицеров. Завтра с утра у Алёны индивид с аргентинским преподом. Вечером опять милонга. Неохота уезжать-то! А охота… охота все поставить на места.

Все же Дева есть Дева.

Мимо медленно, выжидающе проехало такси. Водила сигналил из окошка и глазами, и улыбкой, и всеми фибрами души. Однако Алёне хотелось прогуляться. Какой-то добродушный старикан, у которого она спросила дорогу, рассказал, придерживая на поводке веселую, очень ухоженную дворняжку, что, если свернуть за угол, можно в два счета выйти на Греческую, а уж оттуда до Дерибасовской она знала, как добраться.

И Алёна пошла… дорога заняла, однако, не два счета, а около часу, потому что она не торопилась, ей хотелось обо всем хорошенько и спокойно подумать, и к тому времени, когда она своим ключом открыла дверь гостиничного подъезда, весь перечень вопросов, которые нужно будет задать разным людям, выстроился в голове, и ей уже не терпелось начать их задавать.

* * *

Человек, которому Алена звонила, и в самом деле не мог ответить: он был занят другим разговором. Разговор этот длился чуть не полчаса и носил самый невероятный характер — настолько невероятный, что этот человек, даже согласившись вступить в предложенную ему игру, еще не вполне верил тому, что слышал, и все искал в этом какой-то подвох.

Он мельком взглянул на сообщение о неотвеченных вызовах, поступавших, пока телефон был занят, однако номер был незнакомый, а потому он не стал перезванивать. Мало ли кто там, может, опять менты активизировались, ну и пусть названивают, раз больше делать нечего. Если то, что он только что узнал, правда, значит, от него скоро отстанут. В полном смысле. Потому что сегодня вечером он получит то, что так хотел получить, а совсем скоро, уладив все неприятности, сможет сняться с якоря. Получив, наконец, Лору!

Неужели это правда — то, что он сейчас услышал?! Неужели близость смерти способна так изменить людей?!

Да уж, никогда не знаешь, что придется испытать и как себя в этом случае поведешь. Сейчас-то он здоров, как бык, а случись с ним то, что случилось с тем, кто ему позвонил… Неизвестно, конечно, как бы он себя повел. Тоже, наверное, начал бы искать везде, где только можно, бабки на лечение. Хотя… хотя все равно помирать!

Но хоть потом, не так сразу, когда-нибудь, не сейчас…

Он задумчиво поднялся на палубу.

Тот, кто ему звонил, пообещал страховку. Кое-что на тот случай, если на берегу его все же сцапают. Мало ли, в самом деле, что стукнет в голову ментам! Вдруг решат изменить меру пресечения?! Пока у него всего лишь подписка о невыезде, которая его никак не ограничивает.

Он недоверчиво покачал головой. Нет, рано мечтать. Надо сначала получить доказательства… эту самую страховку… Тогда можно будет если не поверить, то хотя бы начать верить.

* * *

Мария Васильевна стояла у балюстрады и смотрела в темное море. Вниз уступами уходил прекрасный сад. Оттуда при каждом порыве ветра доносилось благоухание акаций и лип, которое сейчас заглушало все остальные садовые ароматы и запах моря. Когда вечерами было неспокойно на душе, не было для нее ничего лучше, чем пройти через оранжерею, которая лежала между дворцом Воронцовых и колоннадой на берегу, и ощутить биение свежего ветра в лицо.

Она смотрела в звездное небо, нависшее над неровно вздыхающим внизу, под обрывом, морем, и украдкой даже от самой себя смахивала слезы. Хотелось бы думать, что глаза слезятся от ветра, но она-то знала, что просто плачет.

Плачет о том, что за каждой встречей неизбежно следует разлука, как за рождением — смерть. Не сразу — после нескольких блаженных мгновений (а это именно мгновения в сравнении с вечностью!), во время которых человек успеет поверить, что поймал счастье, как чудную птицу, что оно будет всегда сидеть в клетке его чувств. Но…

О, это проклятое «но», которое неотступно следует за нами и порой высовывается из-за левого плеча, подобно лукавому!

…Вот так же она стояла здесь в ту первую ночь, когда новый городской голова прибыл, наконец, в свою резиденцию, побывав на торжественном обеде в свою честь и почтив своим присутствием бал. Мария Васильевна обожала танцевать и готова была оставаться на балу до полуночи, несмотря на усталость, однако при первом же взгляде, которым она окинула танцующих, настроение ее резко упало, а усиливающаяся мигрень сделала пребывание светлейшей княгини на балу, конечно же, невозможным.

Того, кого она мечтала увидеть, не было.

Семен Михайлович сочувствовал жене, но был искренне рад уехать. Ему не терпелось оказаться в доме, где прошло его детство. Он первым делом бросился в детскую. Она была очень скромно, но мило обустроена, на стенах висели портреты графа Михаила Семеновича в молодости и князя Семена Михайловича ребенком. На этом небольшом портретике была надпись: «Хочу жить, чтобы вас любить!» В полу были вделаны инкрустированные камнем солнечные часы, напоминающие молодым, как быстро летит время…

Но на все эти милые мужу детали, которые навевали ему прекрасные воспоминания, Мария Васильевна смотрела равнодушно, как и на окружающую ее роскошь.

На стенах кругом висели итальянские картины. Двери столовой — с янтарными ручками и филенками под ляпис-лазурь и бронзу — доставили из Михайловского дворца в Петербурге.

Семен Михайлович восторженно рассказывал, что камин из очень дорогой мозаики en pierres fines, то есть украшенный драгоценными камнями, тоже был доставлен из Михайловского дворца и куплен старшим Воронцовым за непомерно высокую цену. Император Александр распродал все имущество рокового дворца, где был убит его отец, а саму комнату, где совершилось убийство, замуровали, чтобы ее никто и никогда не нашел.

Марии Васильевне было страшно смотреть на вещи из Михайловского дворца, воспоминания детства мужа ее ничуть не умиляли, а итальянскую живопись она никогда не любила, в отличие, скажем, от французской.

Ее снедало странное нетерпение. Это было не то страх, не то предчувствие счастья.

Наконец муж уснул, а Мария Васильевна в одном пеньюаре, накинув только большую кашемировую шаль, выбралась из дворца. Она примерно запомнила путь, который вел к колоннаде, и прошла туда по слабо освещенной галерее, которая вилась вокруг оранжереи и была украшена испанской мебелью.

Она встала над морем в безотчетной надежде на чудо, которого ждала с того мгновения, как ее глаза встретились с глазами Григория Маразли.

Что-то должно было случиться! Он придет! Он не может не прийти! Каждый, самый легкий шорох чудился ей его шагами! Конечно, вокруг дворца есть охрана, но разве это остановит мужчину, который хочет… хочет…

Неужели она неправильно прочла выражение его глаз, ту жажду немедленного обладания, ту страсть, то обещание, которые увидела в них… или ей показалось?

Придет? Не придет?

Что-то зашуршало в кустах. Это мог быть какой-нибудь зверек…

— Кто здесь? — спросила она без тени страха, опьяненная своей странной, непоколебимой уверенностью.

Мужчина в черном плаще легко перемахнул через балюстраду.

На миг Мария Васильевна увидела его силуэт на фоне белых колонн — и тотчас он канул во тьму.

— Кто здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но он дрожал от предчувствия счастья.

Из темноты протянулась рука, стиснула пальцы Марии Васильевны, потянула ее к себе…

Она вдруг забыла все, забыла всю свою жизнь, и имя, и титул, и годы, и мужа, и сына, и все минувшие любови — она почувствовала себя юной девушкой, которая впервые оказалась в объятиях возлюбленного мужчины.

Так это началось. Их тайные встречи длились не один год.

Но все начала обречены идти к концу…

Почему? Что произошло? Как он мог разлюбить? Когда это случилось?!

Мария Васильевна думала об этом непрестанно, силясь понять, что же, почему произошло?

Вот и сейчас она искала ответ в шелесте листьев, в аромате цветов, в шуме моря…

Ответа не было.

Вдруг издалека донесся чуть скрипучий звук музыки. Еще один… Звуки складывались в мелодию. Это шарманка, поняла Мария Васильевна. Может быть, та самая, которая играла, когда они увиделись впервые!

Ох, как живо вспомнилось то мгновение, и нежный голос маленькой певицы, и его полные страсти глаза, когда он переводил немудреную песенку:

Мне кольцо любимый подарил

И носить велел, ни разу не снимая.

Но давно прошли те нежные дни мая…

Знаю, он меня не разлюбил,

Только я к нему уже остыла,

Для другого я его забыла —

И теперь его колечко мне тесно,

Уж не радует, а палец жмет оно.

И вдруг пришел ответ: «Он разлюбил меня после того, как я подарила ему перстень гречанки! Значит, надо вернуть этот перстень. И тогда он вернется ко мне!»

* * *

На площадке, за столиком дежурной, сидела, вытянув ноги в своих невероятных шлепанцах, Оксана.

Алёна чуть улыбнулась. Оксана была в списке тех, кому следовало задать парочку вопросов. Очень удачно: она ведь работала вчера, то есть сегодня могла вообще не появиться в гостинице. Повезло!

— Оксана, я могу с вами поговорить? — спросила Алёна тихо, беря со стойки ключ. — Только не здесь — мне бы не хотелось, чтобы нас слышали.

— А шё? — с вызовом глянула на нее девушка своими голубыми глазами. — Вы чего-то забоялись?

— Забоялась, ага, — покладисто кивнула Алёна. — Забоялась того, что, если наш разговор кто-то услышит, из «Дерибаса» еще одну дежурную уволят.

— Шё?! — вскинула брови Оксана. — Это с какого перепугу?

Однако тон она все же сбавила и голос понизила, и Алёна про себя усмехнулась.

— Меня кто-нибудь спрашивал? — поинтересовалась она.

— Когда? — насторожилась Оксана, и наша героиня мысленно кивнула: ага!

— Сегодня.

— Нет, никто! — с прежней вызывающей интонацией ответила девушка. — А кто-то должен был? Ну так вот: никто!

В голосе ее прозвучало злорадство.

— А тот мужчина, которого вы водили осматривать мой номер вчера вечером? — равнодушным голосом сказала Алёна.

Опа… голубые Оксанины глаза вмиг обесцветились. Но она еще не сдавалась и даже помнила, что нападение — лучший способ обороны:

— Шё?! Шё вы такого стрекочете?!

— Выбирайте выражения! — рявкнула Алёна. — Он мне сам говорил, что вы водили его в номер. У меня кое-что пропало из вещей. Осталось только выяснить, кто из вас это взял.

Оксана выскочила из-за барьера, схватила за руку Алёну и потащила в боковой коридор, ведущий к десятому номеру.

— Тише, тишеньки, — бормотала она. — Ой, да шё ж вы так кричите? Давайте дверь скорей откроем и войдем.

Оксана выхватила у Алёны ключ, мгновенно открыла дверь, впихнула туда Алёну и вскочила следом.

— Шё вы такое говорите? — спросила она без следа былой агрессии, всего лишь с легким, можно сказать, нежным укором. — Вещь пропала? Какая? Я ничего не брала, ей-богу. Зачем мне? У нас с этим строго! Сразу вон с работы! И он тоже не мог ничего взять… он только прошелся по номеру, ну, в чемодан ваш заглянул, да он пустой был, вы ж вещи в шкафы положили, вот и все, Богом клянусь.

— Не поминайте Господа всуе, — посоветовала Алёна холодно. — Почему вы его вообще впустили? По каким таким причинам? Он вам удостоверение показал, что ли?

— Какое удостоверение, да вы шё? — изумилась Оксана. — Да я ж его знаю. Он пришел и спросил Танютку. Я говорю, так, мол, и так… И он сказал… — Она всхлипнула. — Он сказал, шё хочет поглядеть, шё за фря такая зловредная тут живет… Это он так сказал! — торопливо уточнила девушка, заметив, как изменилось лицо Алёны.

— Ну вообще ведь это все и придумать сейчас можно, чтобы гадостей мне наговорить, — пожала плечами Алёна. — Я ведь точно знаю, что кто-то в моих вещах рылся.

— Да не могло такого быть! — возопила Оксана, но тут же испуганно прихлопнула рот рукой и зашептала из-под ладони: — Быть такого не могло! Я с него глаз не сводила ни на минуточку.

Но вдруг она испуганно заморгала, и Алёна поняла: что-то тут не так.

— Ни на минуточку? — повторила она саркастически.

Оксана вздохнула:

— Ну знаете, там телефон вдруг зазвонил, на стойке, я выглянула, но это вот правда была буквально минуточка, не больше, я когда вернулась, он так и стоял, сложив руки на груди, посреди номера, и осматривался. Ничего он не брал и я не брала! А что у вас пропало?

— Об этом, — высокомерно ответила Алёна, — я расскажу в милиции.

Оксана побелела и бухнулась на стул.

— Не надо в милицию… не надо… если уволят по статье, я ж работы не найду, а у меня ребенок, а мужа нету… Не надо в милицию… шё хотите для вас сделаю!

— Тогда говорите правду, — прошипела Алёна и села на кровать, чтобы оказаться вровень с Оксаной и лучше видеть ее глаза. — Этот мужчина раньше приходил в «Дерибас»?

Оксана жалобно сморщилась:

— Ой, да я не знаю, как про то сказать… мы с Танюткой смеялись… він такий немолодой вже, а чудачит…

— Ну, продолжайте! — понукнула Алёна. — А то…

— Да я раз видела и Танютка тоже… он по стенкам в окна гостиницы влезал. Ночью.

«Хорошо, что я сижу», — подумала Алёна.

— А за этими окнами что было? — спросила она, прибавив недоверия в голос. — Банковские сейфы?

— Да какие там сейфы! — фыркнула Оксана. — Бабы! Я ж говорю: он в гостиничные номера влезал. За потрэндать! Циркач! Наверное, не хотел светиться и баб своих светить, ну и как бы незаметно… конечно, ночью площадь пустая, там нет никого, можно и незаметно влезть.

— Какая площадь? — нахмурилась Алёна, не понимая.

— Да у нас же с другой стороны Греческая площадь, — пояснила Оксана. — Вы разве не были там? Вы ж ночевали в номере, который туда окошком выходит. Ой, — вдруг сказала она радостно, — да он же как раз в то окошко и лазил… в пятнадцатый номер.

— А кто в то время там останавливался? — спросила Алёна.

— Да сейчас разве вспомнишь? — развела руками Оксана. — Может, Танютка вспомнит? Хотите, дам ее телефон?

Алёна сделала самую равнодушную мину, хотя, честно говоря, всю эту сцену она разыграла только для того, чтобы выманить у Оксаны именно Танюткин телефон. Но узнала куда больше, чем могла, а главное — чем хотела. Так сказать, метила в волка, а попала в медведя.

— Давайте, — кивнула она, достав мобильник. — Записываю.

Оксана продиктовала номер.

— Ну шё? — спросила умоляюще. — Я таки вже пойду, а? А то директриса увидит, что меня нету, такой хай поднимет!

— Ладно, идите, — милостиво кивнула Алёна. — Нет, еще минуточку: теперь правду скажите, спрашивал меня кто-нибудь или нет?

Оксана вздохнула:

— Да я ж говорю, никто… ну ей-боженьки!

— Хорошо, — сказала Алёна, сама толком не зная, хорошо это или плохо. — Тогда вот что: вы до завтрашнего утра дежурите?

— Ну да, — с досадой сказала Оксана. — Вторые сутки, офигеть можно. Вместо Танютки-то не взяли еще никого. А если вы думаете, что нам платят за переработку, вы сильно-таки ошибаетесь.

— Если меня кто-то спросит, скажете, что я съехала, понятно? Собрала вещи, заказала такси и уехала в аэропорт. Слышите? И скажете, что вы мой десятый номер уже забронировали для другого человека.

— Да вы шё? — испуганно уставилась на нее Оксана. — А вдруг кто-то узнает, меня же директриса с потрохами…

— Никому ваши потроха не нужны, — резко перебила Алёна. — В случае чего, соврете, что перепутали меня с какой-то другой постоялицей. Например, эта дама из пятнадцатого номера… она не съехала, случайно?

— Да нет, она просто ночевать не ночевала, а так не выписывалась.

— Понятно. Ну, словом, вы меня поняли, Оксана? — властно сказала она. — Кто бы меня ни спрашивал — я уехала, в моем номере живет другой человек.

— Ой, погодите, там телефон! — вскричала Оксана, сорвалась со стула и кинулась из номера, как обычно, сопровождая свой бег топотом.

Алёна устало откинулась на подушку, тупо разглядывая плафон на потолке. «Надо сказать Оксане, что люстра не работает», — мелькнула мысль — да тут же и забылась.

Как-то все… нелепо. Нелепо до невозможности, а почему? И зачем, зачем все это нагорожено?!

Торопливо простучали Оксанины шлёпки по кафельному полу коридора. Голубые глаза ее были круглыми:

— Вы как в воду глядели! Это вас спрашивали! Это был он! Я по голосу узнала! И я ему сказала, что вы только что уехали в аэропорт.

— А он?

— Он выматерился, — сказала Оксана с плохо скрываемым злорадством. — Очень рассердился. Даже не думала, что Нодик может так выражаться!

— Кто?!

— Ну тот, кто звонил. Я ж говорю: он приходил в прошлый раз.

— Так вы его знаете, что ли?!

— А тогда с какой печки я упала, что так запросто номер ему показала? Конечно, знаю.

— Погодите… — спохватилась Алёна. — Вы говорили, этот мужчина пришел и Танютку спросил. Он что, ее знакомый?

— Дак он же ж ее мужа, Борика, двоюродный брат! — пояснила Оксана. — Нодя его зовут, Нодик. А то с откуда ж я его знаю?!

«Хорошо, что я сижу», — второй раз подумала Алёна.

А впрочем, не так уж она была и удивлена, если вспомнить, что говорил о своем враге Жора.

* * *

В это самое время Ромка катал на своем аквабайке очередных девиц. Обе девицы сидели сзади, не осмелившись управлять байком сами. Одна держалась за Ромку, вторая за подругу. Он вдоволь помотал их по волнам, наслушался их криков.

— Вы обещали яхту поближе показать! — прокричала одна в самое ухо.

— Конечно!

Ромка повернул к яхте.

На борту стояли двое мужчин. Ромка немного огорчился. Он с гораздо большим удовольствием посмотрел бы на красивую блондинку с потрясающими титьками.

Ромка заглушил мотор.

— Что, новых русалок привез? — крикнули с борта. — Да какие красотульки! Сетку спускать?

Девчонки воодушевились. Теперь, когда байк не бросало так, страх прошел, да еще и комплименты подогрели…

— А можно я сама попробую сесть за руль? — осмелилась одна.

— Ты что, с ума сошла, мы ж потонем! — завопила другая, ужасно злясь, что эта мысль не пришла в голову ей.

— Не потонем, я сяду сзади и буду контролировать управление, — сказал Ромка и соскользнул в воду. — Давайте, перебирайтесь на мое место.

— Не, ну ты только глянь! — удивлялся один из мужчин. — Опять тот же спектакль разыгрывают! Сейчас она свалится!

Но девушка не свалилась, а ловко перебралась на сиденье водителя.

— Погодите! — приказал Ромка, который в это время бултыхался около яхты, придерживаясь за якорную цепь. — Пока я не сяду, управления не касайтесь, договорились?

Девушка, уже напуганная собственной смелостью, молча кивнула.

Ромка оттолкнулся от цепи, ловко влез на байк и сел между девчонками.

— Покедова! — махнул он рукой мужчинам, стоявшим на борту яхты.

— Да пошел ты! — сказал один.

Второй только усмехнулся и промолчал.

* * *

— Вы спрашивали, какие фильмы Веры Васильевны мне больше всего нравятся? — сказал Гришин-Алмазов, возвращаясь в номер.

Лицо его было совершенно невозмутимо, и никто не мог бы догадаться, что только что произошло. Только Шульгин, который очень хорошо знал губернатора, понял, что он разгневан. Но точно так же хорошо он понимал, что ни о чем узнавать не стоит.

Мигом поняла это и Вера. Она очень странно чувствовала себя… Казалось, с той минуты, как Гришин-Алмазов надел ей на палец этот несуразный, но такой очаровательный перстень, между ней и одесским диктатором возникла странная связь. И дело было не в обычной признательности за оригинальный и, конечно, очень дорогой подарок. Возможно, она что-то преувеличивала со свойственной женщинам вообще, а ей — в особенности мнительностью, возможно, она сыграла слишком много романтических ролей, возможно, она была просто взволнована… однако сейчас ей казалось невозможным назвать этого человека «господин Гришин-Алмазов» или «господин губернатор». Очень хотелось обратиться к нему по имени-отчеству, Алексей Николаевич, а лучше — назвать просто Алексеем…

Нет, это невозможно, ненужно, это неприлично, в конце концов!

Да что с ней такое?!

Она крутила перстень на пальце, делая вид, что полностью поглощена новой игрушкой, а сама с особым вниманием слушала, что говорит Але… Гришин-Алмазов. Какой фильм ему по душе?

— В общем-то, я все видел, — сказал он в это время. — Некоторые даже по нескольку раз.

Чардынин покровительственно кивнул, сразу представив себе диктатора в зале роскошного синематографа, где его признают завсегдатаем и дают билеты на лучшие места.

Шульгин, который был посвящен в некоторые личные тайны диктатора, в том числе — о некоей комнате, превращенной в домашний синематограф, где помещались два-три зрителя, лукаво прижмурился.

Вера не поднимала глаз от перстня, но почему-то Гришин-Алмазов чувствовал себя так, словно она с него глаз не сводит. Вульгарная сцена в вестибюле «Бристоля» уже не тревожила его, он чувствовал себя совершенно счастливым. Если это поможет ему избавиться от Лидии, которая стала чрезмерно навязчивой в последнее время, — что же, прекрасно! И очень вовремя, потому что он не помнил, когда желал чего-то так страстно, как желал эту женщину с не то серыми, не то черными глазами, женщину, которой тайно поклонялся уже много лет — и вот надел ей на палец кольцо…

В этом было нечто столь же значимое, как в венчании, и хоть Гришин-Алмазов был человеком женатым, обвенчанным, сейчас это для него не имело значения.

Более опытный и более хладнокровный Шульгин смотрел на него и понимал, что в этом опьянении влюбленностью в живую Веру Холодную нет никакого отличия от влюбленности в ее экранный образ. Но, разумеется, эти мысли он оставил при себе, потому что, во-первых, не хотел — и опасался, чего греха таить! — обидеть друга, а во-вторых, он видел, как засияла Вера.

«Они необычайно подходят друг другу, эти двое, — вдруг обнаружил Шульгин. — Между ними может случиться многое… если они оба дадут себе волю. Или не случится ничего, и они оба будут жалеть об этом всю жизнь!»

И тут же, со свойственной ему насмешливой философичностью, он подумал, что жалеть, может быть, придется не столь уж долго, ибо в это безумное время жизнь каждого может оборваться в самый неожиданный момент.

А Вера между тем ждала, какой фильм назовет Гришин-Алмазов. Она была не глупее Шульгина… В кого из многочисленных красавиц, образ которых она принимала, влюбился одесский губернатор?

Может быть, в Марианну из картины «Миражи»? Может быть, в Нату Хромову из фильмы «Жизнь за жизнь»? Или Гришина-Алмазова пленила Аня Поспелова из кинокартины «Лунная красавица» с ее роковой страстью к автогонкам? Или актриса-колдунья Лия Ванда, героиня фильмы «В мире должна царить красота»? Или светская красавица Галина из «Огненного дьявола»?

— Это… «У камина», — наконец сказал Гришин-Алмазов. — Ну и «Позабудь про камин», конечно.

Чардынин довольно улыбнулся:

— Я очень рад, что вы назвали эти две фильмы! Ведь именно после «У камина» Вера Васильевна превратилась в истинного кумира публики и стала с полным правом именоваться королевой экрана!

Вдруг Вера безотчетным движением поднесла перстень к губам.

Гришин-Алмазов издал вздох, похожий на негромкий нетерпеливый стон.

«Определенно пора уходить, — нахмурился Шульгин. — Вопрос только в том, должен ли я уйти один или все же увести с собой этого потерявшего голову человека?»

Чардынин думал о том же: не пора ли ему под благовидным предлогом удалиться и увести с собой Шульгина? Наверное, губернатор будет ему весьма благодарен… но как бы не разгневалась Вера! Она по-прежнему блюдет свою репутацию безупречной супруги. И если сейчас кажется, что она готова наконец расстаться с этой репутацией, как с заношенным платьем, то, может быть, это только кажется? А что надо делать, когда кажется? Вот именно!

Да… совершенно неизвестно, чем бы это кончилось, если бы вдруг в дверь не постучали. Оказывается, в гостиницу телефонировали из штаба французского командования с просьбой от генерала Д’Ансельма: тот просил господина губернатора немедленно прибыть к нему.

Гришин-Алмазов вскинул брови. Шульгин тоже. Обоим этот внезапный вызов показался странным.

— Послушайте, капитан, — сказал Гришин-Алмазов адъютанту, — перезвоните к Д’Ансельму и спросите, что за срочность. Ночь на дворе.

— Мне это тоже показалось странным, — ответил адъютант. — Я уже пытался телефонировать им ответно. Но барышня на коммутаторе не может соединить.

— Провокация, — сказал Шульгин. — Предлагаю ни в какой штаб не ехать.

— А если не провокация? — остро глянул на него Гришин-Алмазов. — Неужели вы думаете, что я позволю Д’Ансельму хотя бы просто предположить, что я испугался? Да и даже если так? Если провокация? Я не поеду, и тот, кто это затеял, подумает, что меня можно запугать? Я должен быть ко всему готов, но — еду немедленно! Вы можете остаться, господин Шульгин. Я сообщу оттуда, как дела.

И он большими шагами направился к двери. Шульгин, пожав плечами и поцеловав Вере Васильевне руку, направился за ним.

Вера смотрела Гришину-Алмазову вслед, слегка приоткрыв рот от изумления.

На ее глазах один человек — пылкий, хотя и застенчивый поклонник, — вдруг превратился в совершенно другого: в служаку до мозга костей, настолько преданного своему делу, что все другое для него мгновенно перестало существовать при первом сигнале от этого дела. У него была одна возлюбленная — его служба.

И сердце Веры дрогнуло — но не от обиды, а от того, что она почувствовала в одесском диктаторе родственную душу. Не так ли и для нее все переставало существовать при первом же знаке режиссера, объявившего начало съемки? Не так ли и у нее был единственный возлюбленный — синематограф?

И она печально взглянула на свой новый перстень, потому что вещее предчувствие охладило ее: они с Гришиным-Алмазовым пройдут мимо друг друга в этой жизни именно потому, что сила, которая влечет их друг к другу, ничто перед силой, которая влечет друг от друга.

А одесский диктатор уже не думал о туманных, дурманных, не то серых, не то черных глазах!

Он послал вперед адъютанта с приказом подать «Бенц» к подъезду «Бристоля».

Автомобиль подъехал к самым дверям. И лишь только Гришин-Алмазов с Шульгиным показались в освещенных дверях, как раздались выстрелы. Одна пуля засела в притолоке, несколько влетели в вестибюль. Гришин-Алмазов оттолкнул Шульгина в сторону и выкрикнул:

— Машина, потушить фары!

Фары погасли. Татары из охраны Гришина-Алмазова бросились прочесывать окрестности «Бристоля», а Шульгин и губернатор сели в автомобиль и помчались прочь. Они без приключений добрались до дома Шульгина, который находился недалеко от Молдаванки. Это были опасные для диктатора места, однако Гришин-Алмазов славился как страшный бретёр.

Высадив Шульгина и оставив его под присмотром охраны, губернатор поехал к себе. Однако через несколько минут Шульгин, уже поднявшийся во второй этаж своего дома, услышал перестрелку невдалеке. Он сбежал вниз и скомандовал:

— В ружье! Гришина-Алмазова обстреляли!

Охранники с оружием в руках бросились в ту сторону, куда умчался «Бенц», но вскоре вернулись: в руках у них была автомобильная шина, пробитая пулями.

— Мы нашли это недалеко.

Шульгин не находил себе места от беспокойства, однако через некоторое время зазвонил телефон:

— Да, это я, Гришин-Алмазов, меня обстреляли недалеко от вас, но, в общем, все благополучно.

Оказалось, после залпа шофер круто свернул в проулок: так круто, что с колеса соскочила шина, а Гришин-Алмазов вылетел из машины. Но он тут же успел запрыгнуть обратно и уже без приключений доехал домой.

* * *

Ну, теперь все стало ясно… Если не все, то очень многое. Сложился пазл, сошлись буквы в кроссворде, разгадалась головоломка. Осталось выяснить, что искал Арнольд в ее номере, ради чего он приходил туда дважды. Почему не ограничился одним визитом? Потому что Оксана слишком быстро ответила на звонок и вернулась, так что он не успел обшарить шкафы, в которые Алёна переложила вещи из чемодана? А успел он найти то, что хотел, пока Алёна прошлой ночью пару раз отлучалась э-э… попудрить-таки носик?

Она взглянула на часы. Судя по тому, что Арнольд разозлился, узнав об Алёнином отъезде, он хочет увидеться с ней еще раз. Очень может быть, что нынешней ночью предполагался очередной обыск ее номера. В промежутках между сексом. Очень приличным, конечно, но не бог весть каким обалденным… Впрочем, не исключено, Алёне это только сейчас кажется? Потому что она до крайности зла? А ночью-то все было весьма… Ну да, ночью она не чувствовала себя одураченной, не воспринимала себя как глупую заводную куклу, которую опытный кукловод — циркач, а? — поимел, как хотел… Правда, этот циркач явно не ожидал, что механизм, который он умело завел, будет продолжать тикать и после его ухода, что кукла окажется способна на некоторые непредсказуемые поступки. Ромка рассказал, что Арнольд его «чуть не съел по телефону», когда узнал, что Алёна оказалась на яхте Кирилла. Конечно, может быть, Арнольд за нее элементарно беспокоился, но сейчас Алёне очень слабо верилось в это. Скорее, Арнольд опасался, что Алёна может узнать на яхте что-то лишнее (и она узнала) или увидеть некую нежелательную персону (и она ее увидела-таки)… Да и встреча с Ромкой явно не планировалась! Управлять случайностями довольно трудно, Арнольду это иногда отлично удается, иногда — нет. Вот сегодня он пролетел…

Но насчет «нежелательной персоны» нужно еще кое-что уточнить. Для этого Алёне и понадобился Танюткин телефон. Для этого — и еще для пары-тройки вопросов. Но пока что звонить она не будет — есть более важные дела. Если она правильно понимает, то Арнольд сейчас мчится в аэропорт. Там он будет ждать отправления рейса на Москву. Потом сообразит: здесь что-то не то. Ну, может быть, решит, что Алёна уехала на поезде? И успокоится? Подумает, перепугалась детективщица и решила слинять? Это в лучшем случае. А в худшем — вернется в гостиницу и устроит Оксане допрос с пристрастием. Или попытается нелегально проникнуть в номер Алёны, чтобы выяснить, здесь она или нет. Но это вряд ли — Оксана его больше не пустит. А Алёна просто должна уйти на милонгу, чтобы Арнольд, вернувшись, увидел темное окно и поверил в ее отсутствие.

Конечно, они могут где-нибудь случайно столкнуться завтра, но это маловероятно. Алёна потерпела ужасное крушение с этим мужчиной — и у нее нет ни малейшего желания выяснять с ним отношения. Все, что она сейчас делает, она делает только для себя.

Ага, ага, для себя — чтобы поглубже расковырять нанесенную рану! Нормальная женщина и в самом деле уехала бы сегодня из Одессы, потому что — ну будь честна хоть сама с собой! — потерпела крушение не с одним, а с двумя мужчинами! Первый побывал с ней в постели, при этом тайно вожделея другую женщину, которой ужас как добивался и даже умудрился соблазнить… Это ведь о ней он говорил: «Я предчувствовал, что когда-нибудь встречу женщину, которая так вскружит мне голову, что я буду мечтать только ней, только о том, чтобы провести с ней ночь… одну, другую… много… все…» Это ее он имел в виду, когда спрашивал Алёну: «С тобой так бывало? Бывало, чтобы случайная встреча стала вдруг смыслом жизни?»

А Алёна доверчиво думала, что речь идет о ней! О встрече с ней! И еще испытывала неловкость от того, что не может ответить Арнольду ответным признанием, потому что он ей, конечно, понравился, но все это было чистой физиологией.

Как и для него, кстати. Алёна Дмитриева — чистая физиология, которая понадобилась для развлечения, потому что на финишной прямой к любимой женщине его обошел счастливый соперник, и перстень укравший, и даму увезший на свою яхту. В принципе, все это было бы Алёне глубоко безразлично, она бы это пережила, пожав плечами, ну, остался бы легкий неприятный осадок, не более того… Но беда в том, что именно тот, второй мужчина поразил ее, понравился ей, да так сильно, что она даже была готова поверить, что он не вор… но свидетельство московского ювелира все расставило на свои места: Кирилл украл перстень и подменил его, и теперь он получил Лору, которую Арнольд так хотел, что…

Что — что? Что дважды проникал в номер другой женщины?

Зачем?!

Чтобы получить ответ, нужно понять, что искал Арнольд среди ее вещей!

У Алёны как минимум два часа времени, потом нужно будет уйти на милонгу, чтобы не столкнуться с Арнольдом, буде он решит все же искать новой встречи.

…Но ей понадобилось гораздо меньше часа, чтобы понять, что она ничего не понимает. Не так уж много вещей она привезла в Одессу, и все они были на месте. Не исчезло ничего даже из набора довольно дорогой бижутерии. Ну да, ведь все это красивый, но новодел, безо всякой захватывающей родословной, не то что перстень Гришина-Алмазова!

Все ее трусики также были на месте, поэтому сардоническая мысль о том, что Арнольд окажется фетишистом, коллекционирующим нижнее белье совращенных им дам, тоже была отметена как несостоятельная.

Ладно, что же он тогда искал?! Для чего нужно было проникнуть в номер?

Ну, оставалось только поверить, будто Арнольд и в самом деле в первый раз беспокоился о ней, пытался найти, а во второй раз пришел ради очень недурного секса.

Алёна поверила бы в это с охотой, если бы Арнольд не нагромоздил уже вокруг своей персоны столько вранья, что хоть святых выноси, как говорили в старину.

А в принципе, процесс перекладывания с места на место собственных вещей и поиски того, что не пропало, Алёну несколько успокоили. Даже в сон стало клонить. И неудивительно, учитывая, что за денек выдался нынче.

Разве что в самом деле поспать, а уже потом собираться на милонгу? Туда же совсем не обязательно приходить к началу. Зато можно потом будет подольше потанцевать, отдохнувшей-то!

Алёна быстро доела остатки своих припасов, закрыла окно, убрала звук мобильника и поставила будильник, включила кондиционер, вставила в уши затылкалочки, вытянулась на кровати и уснула. Последней мыслью было, что ей совершенно на все наплевать. И даже если сейчас откуда ни возьмись появится возмущенный ее ложью Арнольд, она не станет выяснять с ним отношения, а просто пошлет к черту. Нужно забыть обо всем, что было дурного, и провести в Одессе оставшиеся дни с мыслями исключительно о танго.

Алёну разбудил будильник. В номере было полутемно, даже фонарь на стройке почему-то не горел. Она сонно выключила будильник, спустила ноги с постели, поднялась, сделала несколько шагов и задела босой ногой стул. Зашипев от боли, в сердцах стукнула кулаком по стене — и угодила аккурат в выключатель неработающей люстры.

К ее великому изумлению, свет вспыхнул!

Алёна посмотрела на плафон, не веря глазам своим. Свет горел.

Ха, все просто — к нему нужно было всего лишь применить грубую силу!

Да, все и в самом деле просто…

Стоило ей так подумать, как люстра снова погасла.

Впрочем, свое дело он сделал: за те мгновения, пока свет горел, для Алёны очень многое буквально-таки высветилось , она успела увидеть достаточно, чтобы получить ответы на очень многие свои вопросы… А заодно озадачиться новыми.

В любом случае стало ясно, что о благом решении заниматься в оставшиеся дни только танго придется забыть.

* * *

Григорий Маразли покинул альков светлейшей княгини Воронцовой незадолго до того, как Воронцовы в 1870 году покинули Одессу: князь Семен Михайлович был отозван на армейскую службу, а жена его вернулась в Петербург.

Разумеется, «покинул альков» — это фигуральное выражение: невозможно покинуть то место, где ни разу не был. Да, этот странный и жгучий роман проходил отнюдь не в постели, а то в какой-нибудь беседке в огромном саду, то в оранжерее, то просто под деревом, к которому Маразли грубо притискивал свою любовницу, грубо овладевал ею — и точно так же грубо, не простившись, исчезал. Не то чтобы он был таким уж невежей, но он сразу понял, чего желает от него светлейшая княгиня — и старался быть таким, каким она хотела его видеть. У Маразли накопился немалый чувственный опыт, чтобы он, наконец, усвоил: женщине можно предложить что угодно и сколько угодно, но выберет она лишь то, что по нраву ей самой, а навязывать ей свои желания и предпочтения — пустое дело. Ей скоро надоест, она ринется к другому. Вот так же ринулись от него Эжени и Сара. Теперь он изменился. И благодаря этому знал, что княгиня влюблена в него, как кошка. Ему страшно нравилось это французское выражение — amoureuse comme une chatte.

Беда лишь в том, что, сделавшись amoureuse comme une chatte, всякая женщина сразу становится обыкновенной для мужчины, в которого она amoureuse. Больше нечего добиваться. Больше нечего желать. С ней пора расставаться.

Вот так же расстался и Маразли со своей очередной королевой… Он долго думал, какой подарок сделать ей на прощание. Хотелось, чтобы это было нечто невероятное! Что-нибудь, что тронуло бы ее так же, как тронул самого Маразли ее подарок. Ей-то удалось угодить ему! Однажды во время объятий что-то так впилось ему в спину, что Маразли невольно вскрикнул. Потом Мария Васильевна со смехом показала ему перстень. Странный, грубый, с серым невзрачным камнем… Он был невероятно оригинален! Маразли не смог скрыть своего восторга. И, тронутая восхищением любовника, Мария Васильевна сняла перстень с пальца и отдала ему.

Что же подарить ей в ответ? Украшений у нее и так было довольно. К тому же, дарить украшения замужней даме следует крайне осторожно… Точно так же осторожно следует носить и ее подарки.

У Маразли была дивной красоты — и столь же дивной стоимости! — статуэтка из белого янтаря, изображающая юношу Эроса со сломанным крылом. Это был подарок с намеком — может быть, жестоким, но бесповоротным. Маразли не сомневался, что намек будет понят. Собственно, ему казалось, что Мария Васильевна уже и сейчас многое понимает. Она не могла не чувствовать того холодка, который словно струился с его губ и рук во время поцелуев и объятий. Однако он был готов к тому, что она так просто не отпустит любовника. Маразли предчувствовал, что княгиня станет писать, умолять, требовать объяснений… И он не ошибся.

По городской почте пришло письмо без подписи. Она любила так шалить — писала измененным почерком, но в уголке листка всегда был начертан вензель МИГ , что означало — Мария и Григорий , и этот вензель давал Маразли понять, от кого это письмо, то веселое, то грустное, то страстное, то нежное… но всегда многословное настолько, что у него порой недоставало терпения дочитать сердечные излияния любовницы до конца.

На сей раз заветный вензель М и Г не был проставлен, однако Маразли все равно понял, от кого послание. Чуть ли не позевывая, он распечатал письмо — и удивился. Там была только одна строка: «Ни о чем не молю, только верните мой подарок» .

Прочитав это, Маразли сделал губами этакое озадаченное пфффф! — и откинулся на спинку стула.

Ему вспомнился один случай, который произошел с ним два или три года назад, когда он очень настойчиво подкатывал к меньшой дочери графа Павла Евстафьевича Коцебу, генерал-губернатора. Иногда как-то взбредали в голову мысли о том, что надобно же наконец жениться и воспроизводить себе подобных!

Сватовство, правда, не состоялось. Подпортили дело те самые злые языки, про которые не зря говорят, что они страшнее пистолета!

Как-то на балу болтал Маразли с графом Александром Григорьевичем Строгановым, своим добрым приятелем, всеобщим любимцем, вот только на днях угощавшим друзей изобретенным им весьма утонченным мясным блюдом, кое Маразли предложил назвать беф-строганофф. И вдруг граф взглянул на его руку и сказал удивленно:

— Простите, дорогой мой, я что-то не вижу вашего прекрасного перстня с бриллиантом…

Маразли только плечами пожал:

— Не волнуйтесь, просто я ношу его теперь на пальчике одной изящной шансонетки.

Граф юмор приятеля весьма высоко оценил да так и залился смехом… который, впрочем, тут же и стих, потому что оба весельчака увидели, что совсем рядом стоит мадемуазель Коцебу, а личико у нее…

Вот так и вышел из предполагаемого маразлиевского сватовства семипудовый пшик. Но ведь сейчас получалась почти та же самая история! В том смысле, что перстень, подаренный княгиней, Маразли вернуть никак не мог, ибо носил его теперь на пальчике другой прелестной шансонетки! И он скорее откусил бы себе язык, чем попросил бы его обратно.

Во-первых, не вернет. Во-вторых, обидится на просьбу да еще и от ворот поворот даст. А этого Маразли боялся пуще смерти…

Вот так уж вышло!

* * *

Танютка оказалась весьма сообразительной, хотя Алёна, честно говоря, думала, что убеждать ее придется подольше. Она настолько быстро прониклась предложением Алёны и готовностью немедля действовать, что наша героиня даже не успела задать ей те вопросы, ради которых, собственно, и добывала у Оксаны ее номер телефона. Пришлось перезванивать и спрашивать снова. Что характерно, ни одному вопросу Танютка не удивилась, хотя в голосе ее немедленно зазвучало откровенное, почти сестринское сочувствие. Ну и, разумеется, дала ответы.

Ответы Алёну тоже не слишком удивили.

Появиться в гостинице Танютка намеревалась минут через пятнадцать. Алёна развила бурную деятельность. Надев джинсы, майку и кроссовки, она положила в одну сумку ветровку и зонтик — мало ли, вдруг прогнозы синоптиков сбудутся-таки! — а также платье и туфли, которые ей понадобятся нынче на милонге; в чемодан кое-как — за неимением времени было не до аккуратности — побросала прочие свои вещи. Дело осложнялось тем, что работать приходилось в полутьме. Свет горел только в ванной, едва-едва освещая комнату: уж очень легкие шторы висели на окнах, а Алёна не хотела рисковать.

Она только застегнула молнию на чемодане, как в дверь стукнули три раза, а потом еще три. Это был условный сигнал, на который Алёна открыла. За дверью стояли деловитая Танютка и совершенно ошарашенная Оксана.

— Смотрите, Оксана, запомните, что в номере вы еще не убирались и ничего не трогали, — сказала Алёна. — И если он начет скандалить, грозить милицией и требовать его сюда провести, проведите. Но сначала, конечно, поупирайтесь. А потом послушайтесь и ведите себя тише воды, ниже травы. Договорились?

— Ой, а вдруг он сейчас вас за дверью на улице подкарауливает? — жарким шепотом спросила Оксана, на всякий случай озираясь.

В это время от столика дежурной раздался звонок домофона, Оксана с громким топотом ринулась к своему рабочему месту, взглянула на экран — и тотчас прилетела обратно:

— Тикайте! Он внизу!

— За мной! — скомандовала Танютка, бросаясь к лестнице. Оксана подхватила Алёнин чемодан и споро куда-то его заховала, в какой-то хозяйственный закуток.

— Куда ж мы идем? — испугалась Алёна, спускаясь вслед за Танюткой. — Там же он!

— Только на второй этаж, — успокоила Танютка. — Пошли, пошли!

Она отперла дверь, где днем работали отельные бухгалтеры и кастелянши, и помахала Оксане, которая смотрела на них сверху, перевесившись через перила:

— Ключ потом завезу. А его помурыжь как следует, подольше!

— Все будет тип-топ! — прошептала Оксана, нервно хихикая.

И Алёна вдруг обнаружила, что происходящее доставляет обеим гостиничным девицам огромное удовольствие. Строго говоря, и ей тоже. Собственные сердечные разочарования не просто отступили, но бодро откатились на второй план…

Танютка тем временем провела Алёну через какую-то дверь, из которой они вышли в длинный коридор, ведущий на другую лестницу. Спустились, оказались около тяжелой двери с глазком посередине и кнопкой звонка сбоку. Танютка позвонила. Через некоторое время в глазке что-то мелькнуло, лязгнул засов, дверь отворилась… перед женщинами оказалась маленькая сухонькая старушка в синем халате, в каком, по представлениям Алёны, могли ходить какие-нибудь технички (кто-нибудь знает, что это за профессия?!) в позабытые советские времена.

— Танютка? — воскликнула она изумленно. — Ты что, опять от Борика ноги делаешь?

Танютка всплеснула руками:

— Ну ты вспомнила, баба Фая! Это когда было?! Нет, сейчас мы к Борику идем, он нас на улице в машине ждет. Пропусти нас, а если кто-то спросит, видела ли ты меня или вот эту девушку, скажи, что знать ничего не знаешь, ведать не ведаешь.

— Да и то, — пробормотала баба Фая, скользнув по ним веселым взглядом, — где ж тут девушки? А? Хоть одну покажьте! — Она ехидненько хихикнула. — Ладно, проходите, да книги не сшибите!

К изумлению Алёны, они очутились в торговом зале книжного магазина! Здесь было необычайно тесно, книги тяжелыми стопками громоздились на узких полках, и в самом деле — двигаться приходилось осторожно. У Алёны даже не было возможности бросить взгляд в сторону полок с детективной литературой, чтобы проверить, а в курсе ли вообще одесситы, что существует на свете такая писательница — Алёна Дмитриева. Впрочем, два одессита определенно были в курсе этого — факт, а не реклама! — причем узнали они о ее существовании из одного и того же источника.

Ну что ж, теперь такой факт своих биографий, как знакомство с писательницей Алёной Дмитриевой, они не скоро забудут! Оба!

— Сюда! — Танютка уже была у двери, осторожно приоткрыла ее и выскользнула. Тщательно оглядевшись, метнулась в предупредительно распахнувшуюся переднюю дверцу серой «Шкоды», стоявшей около самого входа в магазин.

В заднюю дверцу прыгнула Алёна.

Танютка приказала:

— Борик, трогай! Алёна, пригнитесь! — и машина тронулась.

Алёна почти лежала на сиденье, пока Танютка не подала голос:

— Кажется, все тихо, можно разогнуться. Алёна, это мой муж, познакомьтесь.

— Очень приятно, — повернулся к Алёне невероятно смуглый горбоносый парень с веселыми яркими глазами. — Это правда, что Танютка рассказала?

— Ей-богу, — усмехнулась Алёна, — святой истинный крест.

— По-тря-саю-ще… — протянул Борик.

— Да что ж тут потрясающего? — пожала плечами Танютка. — Я всегда говорила, что среди твоих родственничков ты один порядочный человек. Ну, дядя Юлик, само собой. А остальные…

— Приехали, — примирительно сказал Борик, и Алёна поняла, что она только что присутствовала при разговоре, который довольно часто повторялся в этом семействе и всегда оканчивался ничем.

— Значит, так, — бодро произнесла Танютка, полностью вступившая в роль матери-командирши, — мы идем туда, — она махнула в сторону двери уже знакомой Алёне частной клиники, к которой они сейчас подъехали, — а ты, Борик, караулишь здесь. Если что — немедля звонишь мне по мобильнику. Ты понял?

— Так точно, мой генерал, вернее, моя генеральша, — ухмыльнулся ее супруг. — Но вы, девчонки, не тяните. Мало ли что кому в голову может взбрести?

— И правда, — кивнула Танютка. — Скорей, Алёна.

Они почти вбежали в приемный покой. Дежурная встревоженно приподнялась, но, узнав Танютку, кивнула:

— Проходите, только ненадолго, сами знаете…

— Знаем, знаем, — успокоила Танютка и шепнула Алёне:

— Идите, поговорите с ним. А я в коридоре буду патрулировать — на всякий случай. Потом я зайду. Надо же решить, как со всем этим быть дальше.

Алёна покрепче прижала сумку к груди и вошла в палату.

Там было тихо и полутемно, совсем как в прошлый раз. Однако сейчас ее встретил не жалобный стон, а ясный, хотя и очень тихий голос:

— Кто там? Ты, Таня?

— Нет, — шепнула Алёна. — Это не Таня. Это я, Алёна… помните меня?

— Леночка, — пробормотал старик. — Конечно, помню. Другая Леночка. Не моя. Моя Леночка меня ждет. Скоро я к ней… Только что ж я ей скажу? Она меня спросит… а я ей что скажу?..

Через несколько минут Алёна вышла из палаты с совершенно зареванным лицом и опухшими глазами. Говорить она не могла — только показала в сторону туалета и пальцем ткнула в себя: мол, ей надо умыться.

— Ну, давайте, — согласилась Танютка, входя в палату.

Алёна умылась, потом вышла и принялась слоняться по коридору, иногда опасливо прислушиваясь к изредка долетавшим шагам. Наконец дверь палаты отворилась и вышла Танютка — совершенно такая же, какой несколько минут назад была Алёна, и точно так же ринулась в туалет.

Наконец она вернулась умытая, румяная и очень веселая.

— Ну что? Обо всем договорились? — спросила Алёна.

— Да. Мы сейчас должны с Бориком ехать к этой директорше и привезти ее сюда.

— Ну ладно, а я поеду на милонгу, что ли? — сказала Алёна.

— Мы бы вас отвезли, — сказал Танютка, — но времени терять нельзя. Давай добросим вас до Александровской, а там сядете на сто сорок шестую маршрутку. У водителя спросите, где выходить. А потом… Может, после своих танцев возьмете такси и поедете ночевать к нам?

— Да ну, ерунда, — отмахнулась Алёна. — Все, если он сегодня убедится, что меня нет в номере, он больше туда не придет. Вообще окажись я на его месте и в такой же ситуации, я бы немедленно кинулась в погоню за мной. В Нижний Горький. Ну а поскольку меня и там нет, путешествие окажется бессмысленным.

— Ну, смотрите, — задумчиво проговорила Танютка. — Вам виднее. Тогда имейте в виду: чуть что — звоните! Приедем и спасем!

«Запобегти, допомогти, взятувати! » — вспомнила Алёна и с трудом сдержала смех, который вполне мог перерасти в истерику.

Честно говоря, несмотря на столь успешные действия, она чувствовала, что приключения на этом не закончились.

И, как показали будущие события, предчувствия ее не обманули.

* * *

История с почти удавшимся покушением на Гришина-Алмазова мгновенно стала известна в Одессе.

Эмиль Энно только головой качал: он искренне беспокоился о своем ami brave. Галочка Погребинская разделяла его тревогу. Впрочем, она беспокоилась бы еще больше, если бы узнала, что нынче вечером доверчиво болтала с человеком, который и устроил засаду на диктатора.

Вернее, устроили ее бандиты Мишки Япончика. Но приказ «король Молдаванки» получил от Жоржа Делафара и той женщины, которую он ждал в вестибюле «Бристоля» и которая потом незримо подошла к нему на темной Пушкинской улице, шепнув на ухо:

— Bon soir!

Нет ничего странного, что она заговорила по-французски, потому что она и была француженкой. Ее звали Жанна-Мари Лябурб.

Она родилась в департаменте Алье, в крестьянской семье. Отец был одним из тех, кто чудом спасся от расстрела у стены кладбища Пер-Лашез после разгрома Парижской коммуны и скрылся в деревне. Жанне было девятнадцать, когда она приехала искать работу в России, а точнее в Польше. Сначала была гувернанткой, потом стала учительствовать в уездном городке Томашове Люблинской губернии: преподавала французский в гимназии и репетиторствовала. Способность к языкам у нее была замечательная: совсем скоро она вовсю болтала по-русски, чему немало способствовал ее ami из числа пропагандистов, работавших в лесопильных мастерских. Как водится, для разговорной практики стала помогать любовнику, а когда очень сильно рассерчавшие на докучливого болтуна и оскорбителя царя-батюшки рабочие, сговорившись, сунули его под механическую пилу, забрала себе его книжки и брошюрки. Стала их читать — и вспомнила рассказы отца о Парижской коммуне, вспомнила, что с детства восхищалась амазонкой времен Французской революции Теруань-де-Мерикур. Сделаться такой Теруань-де-Мерикур для русских показалось Жанне необычайно заманчиво. Из Томашова она вскоре уехала — опасалась, что тоже угодит под пилу. Не то чтобы она так страшно боялась смерти — уже тогда Жанна взяла своим девизом вот такие слова: «Умирают ведь только один раз!» — но глупо было погибать, ничего толкового не совершив для революции.

Зимой девятнадцатого года Жанна отправилась в Одессу. Город в это время был занят французскими войсками и Добровольческой армией. Жанна вошла в число руководителей «Иностранной коллегии» при Одесском подпольном комитете КП (б)У и вела агитацию среди французских солдат и матросов за Интернационал и мировую революцию.

В то время одесские большевики придерживались лозунга: «Кто не против нас, тот с нами!» «Не против них» был «король Молдаванки». У большевиков и бандитов имелась общая цель: уничтожить диктатора Одессы. Жанна и Делафар знали, что нынче вечером Гришин-Алмазов и Шульгин званы к Вере Холодной. Решили устроить засаду в вестибюле «Бристоля». План был зыбкий, зиждился на случайностях, однако Жанна верила в свою удачу. Она вообще была склонна к авантюрам.

От себя Делафар не скрывал, что был очень рад срыву покушения. Затевая что бы то ни было, Жанна никогда не думала о последствиях. Самым предсказуемым исходом была бы смерть и ее, и Делафара. О, разумеется, умирают только раз… но Делафар не спешил испробовать это удовольствие.

— …Это вы! — прошипел Делафар, узнав ее голос и пытаясь не завопить от страха. — Вы опоздали! Он выходил и вернулся в номер! Теперь в вестибюле полно охраны! Вы все сорвали!

Он давно усвоил, что нападение — лучший способ обороны.

— Успокойтесь, — холодно сказала Жанна. — Я с трудом отделалась от шпиков. За мной шли от самой гавани. А я еще не слишком хорошо знаю этот городишко. Чуть не заблудилась, поэтому и опоздала. Да, жаль… хорошая была возможность. Впрочем, возможно, не все потеряно. Эта тварь все еще в отеле?

— Да, но…

Торопясь, сбиваясь, Делафар принялся подробно описывать охрану Гришина-Алмазова, ее вооружение, ее расторопность и готовность защищать диктатора.

— Ну, ничего нового я не узнала, — зевнула Жанна, — кроме того, что вы, кажется, струсили. А идти на риск с трусливым помощником — это заранее ступить одной ногой в могилу.

— Да что вы… да как вы можете так думать… — закудахтал Делафар, однако Жанна только рукой махнула:

— Ах, оставьте ваши бабьи причитания. С виду вы просто храбрый мушкетер, а в душе… фу! Слушать противно. Вот что, где здесь можно взять извозчика? Нам с вами нужно немедленно ехать на Молдаванку.

— Куда? — чуть не подавился от страха Делафар. — Да вы что? Вы разве не знаете, что там даже днем страшно появляться, а вы решили наведаться туда среди ночи?! Какая глупость!

— Сбавьте тон, — холодно приказала Жанна. — Нужно немедленно найти Мишеля. Он один может спасти ситуацию.

Мишелем она называла Япончика.

Делать было нечего. Пришлось покориться и искать извозчика. У Делафара забрезжила слабая надежда, когда старик отказался ехать на Молдаванку, однако Жанна посулила, что заплатит втройне. Извозчик согласился, пробормотал: «Двум смертям не бывать, одной не миновать!» Жанна даже расхохоталась от восторга!

Они еще только подъезжали к Молдаванке, а извозчик попросил расплатиться с ним.

— Почем я знаю, может, вас уже прямо сейчас пристрелят, плакали тогда мои денежки!

— Еще один трус! — зло сказала Жанна, сунув ему несколько бумажек и соскакивая с пролетки. — Ничего, мы уже близко.

— Близко-близко… — сладко пропела тьма за спиной. — Шё шастаете тута, шлемазлы? Жить надоело? А ну, выворачивайте карманы!

И правда, только сумасшедшие могут притащиться ночью на Молдаванку…

— Ах, зохан вей! — насмешливо проговорила Жанна. — Киш мир тохес!

Делафар был евреем, а потому понял, что она сказала: «Ах, Бог мой! Поцелуй меня в зад!»

«Она спятила! — мелькнула ужасная мысль. — Сейчас нас зарежут!»

— Шё? — озадачилась темнота. — Шё за лясем-трясем?!

— Деловые имеют дело до короля, — уже серьезно сказала Жанна, и тьма хмыкнула:

— Та шё ж было сразу не сказать маляву простым русским языком?! А то зохан вей, зохан вей… Пошли, провожу.

Делафар наконец-то сообразил, что Жанна знала некий пароль, который делал пребывание на Молдаванке безопасным. Изредка какие-то тени выступали из темноты, однако проводник бросал отрывистые неразборчивые фразы, а потом говорил спутникам:

— Все путем. Не дергайтесь.

Жанна, впрочем, была совершенно спокойна.

Наконец они оказались в каком-то проулке, спустились по вонючей и скользкой лесенке…

— Вы подождете здесь, — приказала Жанна Делафару, когда они оказались в каморке, очень напоминающей мастерскую бедного сапожника.

Он послушно опустился на низенький табурет, а Жанна ушла.

Спустя несколько минут через комнатку пробежал какой-то парнишка, за ним другой, третий. Вышла Жанна.

— Мишель — великий человек, — сказала она счастливым голосом. — Он соображает очень быстро. Как это он сказал… бицихер! — Она расхохоталась. — Мишель разослал гонцов к своим бравым гвардейцам. Если сегодня этот прощелыга Гришин-Алмазов останется жив, я поверю, что ему покровительствует сам сатана. А теперь пойдемте. Вам нужно вернуться в штаб, туда сразу придут новости. А я буду ждать у вас на квартире.

— Как на квартире? — испугался Делафар. — Вы… вы собираетесь у меня ночевать? Но моя квартирная хозяйка…

— Можно подумать, вы никогда не приводили проституток, — презрительно усмехнулась Жанна. — Ну, поднимайтесь! Мишель велел, чтобы нас отвезли.

Их ждала пролетка.

Сначала завезли Жанну на Успенскую, где квартировал Делафар, потом он поехал на Екатерининскую, семь, в штаб французских войск. Там же размещалась и французская контрразведка.

Делафар сделал вид, что ему нужно закончить некие дела, а сам то и дело проходил мимо приемной Д’Ансельма, где имелся телефонный аппарат и постоянно сидел дежурный в ожидании важных сообщений. Спустя два часа пришло известие о неудавшемся обстреле машины диктатора.

…Когда он вернулся домой, Жанна мирно спала в его постели. Услышав шаги, подняла голову:

— Ну?

Делафар уныло вздохнул и начал рассказывать.

Жанна молча выслушала. Потом откинула простыню, спустила с плеч рубашку:

— Иди сюда!

В первую минуту Делафар опешил. Он так боялся этой женщины, что мог сплоховать. Но не посмел ослушаться… К счастью, все обошлось, оба они остались довольны друг другом.

— А теперь, — сказала Жанна, отдыхая на его плече, — придумай что-нибудь. Мне будет жаль отдать тебя на расправу за срыв покушения на диктатора.

— Как?! — взвился было Делафар, однако ствол пистолета воткнулся ему в бок.

— Не дергайся. Сам понимаешь — я не могу, не имею права остаться виноватой. Это поставит под удар мой авторитет, а значит, — все мои планы по выдворению эскадры из Одессы. Мне нужен козел отпущения. Или — новый план расправы с Гришиным-Алмазовым.

— Понимаешь, что он теперь будет вдесятеро осторожней? — простонал Делафар.

— Понимаю, — кивнула Жанна. — Нужно сделать что-то, что выбило бы его из седла. Чем его можно уязвить? Пристрелить эту его опереточную дурочку, как ее, Липковскую? Ну, с которой он спит?

И Делафар вспомнил! Цветы… перстень… цветы!

— Липковская его не интересует, — сказал он. — Есть другая женщина. И, кажется, я знаю, что надо сделать!

Жанна выслушала его внимательно.

— Ну и вкус у него! — проворчала брезгливо. — Актрисульки! Одна другой стоит!

Она кое-что уточнила из рассказа Галочки. Подумала, помолчала…

— Трудновато будет, но, думаю, Мишель нам поможет, — сказала наконец.

— Захочет ли он? — усомнился Делафар.

— Пусть только попробует не захотеть! — уверенно сказал Жанна. — Я пригрожу лишить его прикрытия большевиков.

Она знала, что ссориться с подпольем «королю Молдаванки» очень не захочется: ведь именно из одесских катакомб, где отсиживались отряды красных подпольщиков, бандиты Япончика получали оружие!

— К тому же, если это тот самый перстень, который Мишель мечтает отнять у Гришина-Алмазова, он будет счастлив принять участие в этом деле!

— А Япончик-то откуда знает об этом перстне? — удивился Делафар.

— Темная история, — беззаботно ответила Жанна. — Я толком ничего не поняла. Вроде бы этот перстень Мишель уже снял однажды с чьей-то мертвой руки, потом его обманом у него отняли, он уже думал, перстень потерян, но узнал, что он у диктатора… А перстень у этой кинематографической дивы, оказывается! Ну что ж, я думаю, для Мишеля не будет большой разницы, с чьей мертвой руки его снимать на сей раз.

Она как в воду смотрела.

Япончик был счастлив крепко насыпать соли на хвост своему врагу, прежде чем расправиться с ним.

— Пусть подергается! — сказал он злорадно. — Мы ему такое устроим, шё он долго будет искать воши, шёб понять, кто их ему насажал!

Именно поэтому и был послан в гостиницу «Бристоль» Моня Цимбал с букетом белых лилий, к которому была приколота добытая Делафаром карточка Эмиля Энно.

Япончик не сомневался, что одесский диктатор приревнует Веру Холодную к Энно. Между друзьями пробежит черная кошка…

А еще лилии должны были сыграть поистине роковую роль — и на эту мысль натолкнул Япончика именно Делафар, который не оставил без внимания рассказ Галочки о кашле актрисы.

* * *

— И шо? — не оборачиваясь, сказал водитель маршрутки, которому Алёна протянула голубенькую бумажку в пять гривен.

— За билет, — пояснила она не без удивления.

— Где? — спросил водитель с нотками нетерпения.

— Мне до Пироговской…

— Так и ехайте себе, а когда встанем, заплатите.

Итак, в Одессе имели место быть свои правила оплаты проезда. Впрочем, когда в маршрутке всего одна дверь, избежать бдительного ока водилы невозможно.

— А это далеко? — робко спросила Алёна.

— Сперва по Канатной минут десять… Сразу после Куликова поля — ваша Пироговская, я покличу.

Канатная оказалась очень длинной и неприглядной, да и тьма кромешная уже стояла на дворе, так что Алёна притомилась вглядываться в окна. Время шло, шло… и вдруг водитель кричит:

— Кому на Пироговскую? Дамочка, ви там уже спите?

Алёна кинулась к выходу, торопливо расплатилась и выскочила.

Никаких полей вокруг не было заметно. Улицы да улицы.

Алёна спросила у случайного прохожего, где находится Дом офицеров.

— Да вон там, не доходя до Французского бульвара, по правой стороне.

Боже мой! Она едва могла выговорить «спасибо» от радостного волнения. Французский бульвар! Тот, который «весь в цвету»! Тот, где Леночка нашла перстень Гришина-Алмазова… Как же, «не доходя»! Алёна до него обязательно дойдет!

Через пять минут быстрой спортивной ходьбы, миновав имперски-помпезное здание Дома офицеров, Алёна выскочила на не слишком широкую улицу, посередине которой тянулись трамвайные рельсы. Улица была вся забрана какими-то длиннющими заборами. Фонари светили тускло, ничего особенно не цвело, вот только липы, но к их томительно-сладкому аромату Алёна уже привыкла. Нет, вот что еще — отчетливо, совсем как на Лонжероне, пахло морем. Где-то неподалеку море…

Алёна немножко прошлась по бульвару туда-сюда и, несколько разочарованная, вернулась на Пироговскую.

Ей все время хотелось набрать один телефонный номер, но она боялась и того, что ответят, и того, что не ответят. Не ответили же днем! И не перезвонили, как сделал бы всякий вежливый человек, увидев на дисплее сообщение о непринятом вызове.

Впрочем, тот, с кем Алёне так хотелось поговорить, отнюдь не был вежливым человеком, в чем она могла сама убедиться нынче. Она не могла понять, нужен ли ей этот разговор, чтобы передать важную информацию, или для чего-то другого, и злилась сама на себя, потому что чувствовала: да, для другого…

Из открытых окон Дома офицеров вовсю звучало танго. Милонга в самом разгаре, а ее там еще нет!

Алёна вошла в здание, полюбовалась его вестибюлем — просторным, тоже имперским, с колоннами и жизнерадостной потолочной росписью, — отыскала под лестницей большой и тоже весьма помпезный туалет с зеркалом до потолка, переоделась там во взятое с собой голубое шелковое платье, все расписанное золотистыми турецкими «огурцами», надела золотистые босоножки и бижутерию в таком же стиле, причесалась, накрасилась, сложила вещи в сумку — и отправилась в зал.

И сразу все, кроме танго, вылетело из головы, потому что зал был полон танцующими парами, а по стеночкам толпилось куда больше партнеров, чем партнерш. Привычный гендерный дисбаланс превратился нынче в свою противоположность, и Алёна могла этому только радоваться.

Оказывается, нынче приехали гости фестиваля из Киева, а киевляне были известны качественным мужским танго, об этом Алёна слышала раньше, но убедиться смогла только теперь. Она танцевала без передышки, практически не садясь — раньше такой кайф сверхвостребованности она испытывала только в Париже, где всегда была ну просто нарасхват на милонгах, — но все же иногда улучала минутку осмотреться, однако ни того, кого она надеялась увидеть, ни того, кого увидеть опасалась, не было.

После полуночи Алёна решила спуститься в туалет.

По пути она позвонила Татьяне, которая сонным, но счастливым голосом сообщила, что все в порядке, все отлично, все на месте, никаких неприятных случайностей больше не может быть, потому что для этого приняты все меры, — словом, все тип-топ! Затем Алёна набрала номер Оксаны. У дежурной «Дерибаса» голос тоже был сонный. Она доложила, что этот тип Нодя после долгих препирательств дал Оксане сто гривен в качестве взятки и прорвался-таки в номер, где мог наблюдать отсутствие бывшей постоялицы. И вдруг он достал мобильник и начал набирать какой-то номер. В это самое время раздались звонки на столике дежурной, и Оксана вынуждена была пойти взять трубку. Разумеется, ей никто не ответил, хотя она, как дура, долго алекала… будто не понимала, что это сам Нодя и звонит, чтобы выманить ее из номера! А когда наалекалась, Нодя уже шел ей навстречу, и физиономия у него была ну просто черная. Чернющая! Он аж пошатывался, когда по лестнице спускался. А потом вдруг обернулся и хрипло спросил:

— Кто ремонтировал люстру?

Оксана, конечно, ответила — никто, потому что ее и в самом деле никто не ремонтировал. И Нодя ушел.

— Оксана, я, наверное, все же вернусь ночевать, — сказала Алёна, — только не знаю точно, во сколько, может, уже под утро, так что вы меня не дожидайтесь и ложитесь спать, давайте только договоримся, где будет ключ от номера, хорошо?

— Да я, может, дождусь, а если уж совсем свалюсь, ключ оставлю на своем столе под газеткой. В номере же все равно вещей ваших нет, никто ничего не украдет, да и кому тут шариться ночью, верно?

— Верно, — согласилась Алёна.

Она вошла в туалет, исполнила все ритуальные дела и вымыла руки, а когда уже сделала шаг к выходу, за дверью раздался раздраженный женский голос:

— Подожди меня здесь, ты что, будешь за мной и в туалете следить?!

Голос показался Алёне знакомым. Она метнулась обратно в кабинку, убеждая себя в том, что ей почудилось, что этого не может быть…

Но тут же раздался стук каблуков — женщина вошла в туалет, поплотнее прикрыла дверь и, войдя в соседнюю с Алёниной кабинку, принялась набирать номер мобильного телефона. Алёна отчетливо слышала сигналы клавиатуры.

— Да возьми же ты трубку! — простонала женщина. — Ну где ты все время шляешься?!

Услышав это, Алёна поняла, что не ошиблась. И снова ощущение дежавю пронзило ее, как и днем на яхте.

Осталось только, чтобы и в здешнем зале, где танцуют танго, распахнулась дверь — и появился Арнольд, и начал виртуозно выкручиваться из ситуации, уверяя Алёну, что пришел за ней…

Она вздохнула, дивясь своему легковерию, нет — своему желанию поверить человеку, которого совершенно не знала…

Впрочем, тогда она не могла чувствовать к Арнольду ничего, кроме симпатии, потому что он явился перед ней в образе спасителя, который вырвал ее из лап милиции… А между прочим, с каких, простите, щей ему понадобилось вмешиваться в эту ситуацию и вырывать Алёну из вышеназванных лап?

Предположим, сей частный детектив искал какие-то следы, которые могли привести его к человеку, пустившему шутиху в окно музея в ту минуту, когда там оказался Кирилл…

Ха! Если правильны все выводы, которые сделала Алёна, Арнольд мог, скорее всего, искать эти следы, чтобы уничтожить их!

Ну ладно, так или сяк, но он вдруг бросает все свои дела и кидается выручать Алёну. Зачем? Почему? Исключительно по доброте душевной и ради ее прекрасных глаз?

Строго говоря, одно предположение так и просится на ум…

Но обдумать это Алёна не успела. Послышался стук каблуков, женские голоса, в туалете враз появилось много народу, но Алёна не спешила выходить, потому что дверь соседней кабинки тоже не открывалась, доносились только сигналы клавиатуры. Наверное, женщина, что затаилась там, сейчас лихорадочно писала эсэмэску тому, кому не могла дозвониться.

«О, я балда! — подумала Алёна. — Нужно было написать Кириллу! Наверное, он просто не отвечает, когда приходят звонки с незнакомых номеров, но эсэмэску всяко прочитал бы!»

А впрочем, о чем она?! Ведь в соседней кабинке прячется Лора. Алёна узнала ее по голосу. Наверняка Кирилл сейчас ждет ее в фойе. Вряд ли он снова отправил ее с Жорой. То есть хочется на это надеяться…

И если Кирилл здесь, Алёна просто подойдет к нему и все объяснит.

Нет… тогда придется рассказать про Лору, вернее, про Лору и про Арнольда…

А доказательств никаких.

Да и вообще — никаких доказательств! Кроме одного решающего факта, но и насчет этого Кириллу тоже пока придется поверить ей на слово.

Или не поверить…

Так или иначе, хватит тут сидеть, в туалете уже очередь выстроилась.

Алёна выскочила из кабинки и, торопливо ополоснув руки, вылетела в вестибюль.

И с размаху ударилась во что-то высокое, каменно-твердое и широкое. Причем это была не одна из колонн, которые там и сям украшали Дом офицеров. Это был человек. И не просто человек — это был Жора.

— Ага! — протянул он зловеще. — Я как чувствовал, что ты тут окажешься. А Лорка еще не верила…

С этими словами он схватил Алёну в охапку и потащил ее под лестницу. С силой толкнул к стене, сцапал ее руки одной лапищей, а другой схватил за горло и негромко, но с устрашающей интонацией спросил:

— Ты зачем Алику на яхту эту поганую цацку подкинула, а?

Алёна, может, и ответила бы хоть как-то, например, вскричав: «Вы спятили?!», или: «Ничего не понимаю!», или: «Отпустите меня немедленно!», или — и это скорее всего: «Придурок!», — но не могла исторгнуть из себя ни звука, потому что рука Жоры сжималась все крепче. Она уронила сумку и, вцепившись в жесткую лапищу, попыталась отодрать от своего горла сильные пальцы, но не могла.

— Говори! Говори, а то придушу! — рявкнул Жора.

«Уже», — с ужасом подумала Алёна, чувствуя, что в самом деле начинает задыхаться. В это самое мгновение раздался испуганный женский крик:

— Отпусти ее! Я же говорю: это не она!

— Она! — грозно провозгласил Жора и стиснул пальцы чуть сильнее. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Алёна потеряла сознание.

* * *

В этот кафешантан Григория Маразли привел его приятель — Павел Николаевич Кич. Он был моложе Григория на семнадцать лет, однако серьезностью превосходил приятеля вдвое. С другой стороны, поневоле станешь серьезным, происходя из мелкопоместной и небогатой семьи, не имея в своем распоряжении баснословного наследства! Кич закончил юридический факультет университета, год прослужил мировым судьей в деревне, а потом вернулся в Одессу и стал мировым судьей по пятому участку города. Пятым участком была Молдаванка — самое неприветливое и разбойное место.

Как-то раз Кич обмолвился, что на Молдаванке открылся кафешантан «Плезир», а на самом деле — бордель, куда зачастили — само собой, под покровом темноты, инкогнито, — очень многие именитые и даже сановные одесситы.

— Под покровом темноты? — изумился Маразли. — А не страшно? Прирежут в два счета или обдерут, как липку.

И тут Кич рассказал самое интересное. Оказывается, «Плезир» этот открыл не кто иной, как сам «король Молдаванки» Наркевич. Ну и понятное дело, что никто его клиентов и пальцем никогда не тронет, если человек назовет заветное слово, по-воровски — маляву. Малявой было название клуба — «Плезир» с прибавкой названия того дня недели, который нынче был на дворе.

— Какие секреты! — хмыкнул Маразли. — Но чего ради наши бонтонные господа повадились в этот притон? Разве девки там небывало хороши?

— Девки как девки, — пожал плечами Кич. — Вот только Мара…

И голос его вдруг так дрогнул, и сам он так многозначительно умолк и покраснел, что Маразли вмиг все понял.

— Да ты никак влюблен в эту Мару, голубчик Кич?! — спросил он изумленно. — Вот же охота припала… кого попало!

— Только потому, что ты ее никогда не видел и ничего о ней не знаешь, я прощаю тебя! — воскликнул Кич, и выражение лица у него при этом сделалось такое, что Маразли прикусил язык, ибо понял: еще слово — и не миновать дуэли с этим безумцем.

Разумеется, дуэли он не боялся — просто позавидовал Кичу, который был так безумно влюблен. Сам-то Маразли, совершенно как пушкинский герой, в красавиц уж не влюблялся, а волочился как-нибудь.

Таких, за которыми можно было волочиться, имелось достаточное количество. Но чтоб с ума от любви сходить…

— Ну и кто же она такая, твоя этуаль? — спросил Маразли, не тая любопытства, и узнал, что Мара, то есть Мария, кузина самого Наркевича, «короля Молдаванки». Отец ее был шарманщиком, она выросла на улице, но это тот полевой цветок, от которого не отказалась бы и оранжерея. Когда старый Фердинанд умирал, племянник поклялся ему, что не оставит Мару. Он дал ей немалое образование, она училась пению у профессоров консерватории… Теперь она стала звездой «Плезира», но всем известно: если другие девицы могут быть к услугам господ посетителей, то Маре даже предложения нечистого сделать нельзя, если хочешь быть жив.

— И что? — хмыкнул Маразли. — Ты ходишь туда и платонически вздыхаешь? Охота же себя мучить!

— Я сделал ей предложение! — с достоинством сказал Кич.

Маразли посмотрел на него, как на сумасшедшего. Однако зерно любопытства уже проросло в его душе. Поэтому завтра же — на всякий случай прихватив с собой револьвер — Маразли отправился на Молдаванку и первому же встречному оборванцу сказал:

— «Плезир», пятница.

После чего ему была указана дорога в скромный с виду дом.

Внутри, впрочем, как и ожидал Маразли, его встретило дешевое подражание дорогим парижским кабакам.

Он заказал вина, которое здесь называлось бургундским, хотя было самой обыкновенной «изабеллой», и стал ждать появления «этуали».

Она вышла — под вуалью, прикрывавшей верхнюю часть лица, — в отличие от остальных щедро размалеванных девиц. И не сняла ее ни на протяжении всего канкана, ни потом, когда начала петь.

Голос у нее был и впрямь чарующий. Тем более, что сразу, с первой минуты, она смотрела только на Маразли и пела только для него. Пела она по-гречески, по-итальянски, старинные песни и новые романсы, и Маразли никак не мог понять, отчего же это не покидает его ощущение, будто девушку эту он уже видел прежде. У нее был удивительный голос. То капель звенела, то где-то вдали струился ручеек. Капля камень точит… этот голос подтачивал сердца слушателей.

Теперь Маразли понимал Кича. Что и говорить… из-за этой таинственной певички вполне можно потерять голову. А вот любопытно, Кичу удается заглянуть в ее глаза, или он тоже лицезрит только вуалетку?

Хотя довольно и на губы ее смотреть, чтобы по-мужски разволноваться…

Когда выступление закончилось и гости стали есть и пить, Маразли попросил лакея проводить его к Маре. Тот посмотрел с жалостью:

— Никак жить надоело, сударь? Или не знаете, кто она?

— Я с поручением от господина Кича, — сыграл наудачу Маразли — и угадал: отношение к нему враз переменилось.

Его провели по коридорчикам в каморку, где при виде его завизжали полуголые девки, которые переодевались для нового выступления. Однако Мара занимала отдельную комнатушку.

Она встретила Маразли молча, не поднимая вуали.

— Сколько ты хочешь за то, чтобы я смог посмотреть в твои глаза? — спросил Маразли, тут же почувствовал, что сморозил глупость, и ужасно разозлился. Он чувствовал себя неловко перед какой-то певичкой! Он, который был кавалером французской королевы! Который сделал из Сары Бернар мировую знаменитость! Который был любовником светлейшей княгини Воронцовой! Он… он… он…

Мара молчала, только чуть шевельнула губами.

Злость прошла, как не было.

Если она его сейчас выставит, он не обидится, смиренно подумал Маразли.

— Я хочу не деньги, — наконец сказала Мара своим переливающимся, словно весенняя капель, голосом.

— А что?

— Подарок.

Ну, она, оказывается, такая же, как все женщины! Подумаешь! Просто таинственность на себя напускает, вот и все.

— Какой подарок ты хочешь, моя красавица? — спросил он, опираясь о косяк: сесть на куцую козетку, которая, с пуфом и гримировальным столиком, составляла всю меблировку комнатки, Мара его не пригласила. Да и сама стояла.

— Вот этот перстень, — прозвенел ее голосок, а тонкий палец указал на перстень, который был подарен Маразли княгиней Воронцовой.

Он засмеялся. Потом попытался уверить ее, что перстень этот никак дать ей не может, ведь это подарок дамы!

Мара пожала плечами. Ее глаза сквозь густую вуаль, чудилось, жгли его.

— Дался же тебе этот перстень! — удивленно сказал Маразли. — С чего вдруг?

— Он мой, — был ответ.

— Что?..

— Он мой, — сказала она спокойно. — Я сколько живу, его во сне вижу. Вижу мать, которая умерла, когда меня родила… далеко отсюда, в Санкт-Петербурге. Я всегда знала, что Фердинанд — не мой родной отец. Нет, не знала — чувствовала это. А перед смертью он признался, что меня отдал ему слуга какой-то знатной дамы, которая была при кончине матери и пожалела меня. Я видела мать во сне, я видела, как лежу на ее груди, играя с перстнем, который висел на шнурке…

— Но твоя мать умерла, когда тебя родила! — вскричал запутавшийся Маразли. — Как ты могла играть с перстнем? И как можешь это помнить?

Мара пожала плечами, не ответив, и он вдруг, как удар в сердце, осознал, что их имена созвучны. Он — Маразли. Она — Мара.

Конечно, это ничего не значило. И все-таки… Вожделение, которое охватило его при этом открытии, не поддается описанию. Он едва сдержал стон.

— Я не спрашиваю, откуда у тебя мой перстень, — заговорила снова девушка. — Но если ты хочешь увидеть мои глаза — отдай его мне.

— Это слишком дорогая плата за то, чтобы лишь увидеть, — хрипло пробормотал Маразли.

— Что ты хочешь еще? — спросила она.

— Ты знаешь… — выдохнул он.

— А перстень?

— Возьми его сейчас, если хочешь. Только не обмани.

И он надел ей на палец тяжелый и громоздкий перстень с серым камнем.

Он был ей чудовищно велик! Ей пришлось согнуть палец, чтобы перстень не упал.

Маразли поцеловал согнутый палец. Потом ее кисть. Потом… потом добрался до губ.

Мара не обманула и отдалась ему на этой куцей козетке. Она не была девушкой, но Маразли это ничуть не оскорбило и не разочаровало.

Это не имело совершенно никакого значения — то, что она принадлежала кому-то раньше или то, что раньше кому-то принадлежал он. Отныне они принадлежали только друг другу, и так будет всегда, во веки веков, аминь, в этом Маразли был уверен так же непоколебимо, как Мара была уверена, что перстень княгини Воронцовой — это ее перстень.

Маразли медленно целовал ей руки, перебирая палец за пальцем, отдаляя минуту расставания.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, счастливо улыбаясь.

— Нет, — покачала она головой, снова надевая вуаль и закрывая от него свои невозможные, любимые, прекрасные черные глаза. — Я невеста Павла Кича. Я дала ему слово. И я стану его женой.

«Ну что ж, — обреченно подумал Маразли, — значит, я убью Кича и женюсь на его вдове».

* * *

…Голоса, чудилось, реяли в густо-красной темноте:

— Ну как она могла?! Ты башкой подумай!

— А зачем тогда она к нам на яхту залезла?

— Никуда она не лезла! Кирилл сам предложил ее на борт поднять, когда она в воде бултыхалась!

Алёна постепенно приходила в себя. Первой ее мыслью было, что ей очень неудобно лежать на чем-то твердом и явно пыльном. Потом она сообразила, что лежит на полу. Потом подумала, что привычка падать в обморок у нее постепенно укореняется. Потом вспомнила, почему лишилась сознания.

— Она же ж нарочно все это устроила!

Так, узнала Алёна, это Жора. Жёра! Его басище ни с чем не перепутаешь. Пожалуй, надо не подавать виду, что она очнулась. Лежать и лежать себе тихо-мирно, пока Жора не уберется отсюда. А то еще сочтет работу недоделанной и захочет снова проверить на прочность горло писательницы Дмитриевой.

— Жора, ты совсем дурной? — вскричала женщина, и Алёна узнала голос Лоры. — Она была в одном купальнике! Чтобы все это проделать, ей нужна была, как минимум, отвертка, верно? Не ногтями же она шурупы откручивала! А главное, где была в это время коробочка?! Ну где?!

— Где-где, — сконфуженно пробурчал Жора. — Что ты заладила: не она, не она, а тогда кто?! Ни ты, ни я, ни Алик. Кто еще, кроме нее, в люстру на яхте запрятал перстень?!

— Что?! — не сдержала Алёна изумленного восклицания. — О чем вы говорите?

— О! Очухалась! — без особого восторга констатировал Жора. — Смотри, Лорка, она живая. А ты боялась!

— Да я в основном за тебя, дурня, боялась, — буркнула Лора. — Задушил бы ее, тебя б посадили, носи тебе передачи, делать мне больше нечего!

— Лорик! — воодушевился Жора. — А ты мне правда передачи носила бы? Заодно с Аликом?

— Сколько раз говорено было не называть его Аликом! — сердито сказала Лора. — И с чего ему-то передачи носить?! Он-то перстня не крал, какие проблемы?!

— Конечно, не крал, — подала голос с полу Алёна. — И вы это великолепно знаете. А также вы знаете, кто его украл.

— Что? — Лора присела на корточки. — Что вы говорите? Откуда я это знаю?

Под лестницей было, конечно, темно, но не настолько, чтобы уж прямо совсем. А может, Алёнины глаза к темноте притерпелись. Так или иначе, она довольно ясно видела выражение Лориного лица. И на этом лице был такой страх, такая тоска, такая безнадежность…

Лоре, вожделенному призу для двух великолепных, авантюрных, красивых, смелых мужчин, Лоре, той самой цели, которая оправдывает все средства, — ей было откровенно худо. Она едва сдерживала слезы…

В принципе, Алёна Дмитриева не слишком долюбливала существ одного с ней пола. Однако выражение «Падающего толкни!» никогда не было ее девизом.

— Оттуда, — пояснила Алёна как можно тише, чтобы не услышал Жора, — что мы с вами прилетели в Одессу на одном самолете. А кто вас там встречал, тот и…

Тут она увидела, что Жора нагнулся, пытаясь понять, о чем речь, и бросила на Лору выразительный взгляд. Та резко повернулась к Жоре:

— Ей плохо! Понимаешь? Беги немедленно в бар, принеси коньяка. Надо ее привести в порядок, если… если ты хочешь, чтобы она нам что-нибудь объяснила насчет этой штуки в люстре!

— Ну вот еще — для всяких щпиёнок я за коньяком не бегал! — пренебрежительно бросил Жора.

— Тогда не жди, чтобы я тебе передачи носила! — крикнула Лора уже со слезами в голосе.

— Ладно, — буркнул Жора испуганно. — Я мигом. Тока ты не плачь, Лорик, а то у меня прямо душа вон! Но ты ее постереги, чтобы не сбежала!

И он исчез.

— Вы меня помните, что ли? — в отчаянии спросила Лора. — Да вы на меня даже внимания не обращали в самолете!

— Не обращала, — кивнула Алёна. — Это точно. Я вас даже не заметила. И когда увидела в гостинице — не узнала. Но вы узнали меня! И рассказали о встрече со мной обоим своим любовникам. Причем одними и теми же словами!

— Что? — слабо выдохнула Лора, и ее большие светлые глаза налились слезами. — Откуда вы знаете?

— Да от них же и знаю, — слабо пожала плечами Алёна, кое-как садясь. — Они мне оба рассказали — сначала Арнольд, потом Кирилл. Причем Арнольд сослался на какую-то знакомую, которая летела вместе со мной в самолете из Москвы и которую он встречал в аэропорту. Ну согласитесь, вряд ли у них, у наших героев, так много общих знакомых, которые, к тому же, читали книги Алёны Дмитриевой! Ладно хоть одна нашлась!

— Ну и что? — вдруг недобро прищурилась Лора. — Ну и что, что рассказала? Я и правда знаю Арнольда, он за мной даже ухаживал. И ерунда, что он меня встречал! Это была просто дружеская услуга! Совершенно невинная! Он меня в гостиницу отвез, честное слово!

— Запросто, — кивнула Алёна. — Запросто он мог вас в гостиницу отвезти. Только почему не в «Дерибас», где у вас был забронирован номер? Зачем, если все так уж невинно, вам понадобилось звонить в «Дерибас» и врать, будто вы приезжаете утром на поезде? Кирилл был занят какими-то делами, да? Поэтому не смог вас встретить? А вы воспользовались его отсутствием… и поехали с Арнольдом. А Кирилл вам эсэмэски присылал с названием яхты, которую зафрахтовал для встречи с вами…

— Если бы вы не прочитали эти эсэмэски, никаких проблем бы у нас не было, — с тоской сказала Лора. — А то столько хлопот людям создали!

— А по-моему, вы просто сделали из мухи слона, пытаясь замести следы своей авантюры, — пренебрежительно сказала Алёна. — Я на эти эсэмэски никакого внимания не обратила. И если бы вы не подняли такой шум, вообще забыла бы о них. А тут вдруг ни с того ни с сего Арнольд начал ко мне клинья подбивать… От милиции меня спас, с ума сойти! Теперь-то я понимаю, он хотел втереться ко мне в доверие, чтобы узнать, насколько я могу быть опасна для вас.

— Это все было непроходимо глупо! — чуть ли не закричала Лора и принялась утирать слезы, которые так и хлынули по лицу. — Так непроходимо глупо! Глупее не придумаешь! Какой он дурак, что так всполошился! Не все ли равно, что подумал бы Кирилл, если перстень все равно…

И тут она осеклась и прикрыла рот рукой, затравленно глядя на Алёну, которая медленно договорила:

— …если перстень все равно украл Арнольд, и вам об этом хорошо известно. Вот мы и вернулись к тому, с чего начали…

— Откуда вы знаете про перстень? — сдавленно проговорила Лора.

— Да мне сам Арнольд рассказал, — усмехнулась Алёна. — Помните ту сцену в «Папе Косте», когда он пришел и начал меня вдруг целовать, как безумный? Помните?

— Еще бы! — звонким от ревности голосом сказала Лора.

— Потом-то я догадалась, что он шел на встречу с вами. Он был уверен, что Кирилла по его наводке крепко взяла милиция. Арнольд не знал, что его отпустили. А еще он не знал, что Кирилл отправил с вами на милонгу Жору. Вы пытались его предупредить, но не могли дозвониться. Помните, вы звонили из ресторанного туалета? Я случайно оказалась рядом… А потом случилось то, что случилось. Арнольд пришел — весь такой победитель жизни: и перстень украл, и соперника подставил, и приз сейчас получит. А вдруг ба-бах — красавицу охраняет чудовище в облике верного друга Жоры! И тут же топчусь я, которой Арнольд побаивался, не зная, как много мне известно и не состою ли я, часом, в секретных агентах Кирилла. Он попытался меня отвлечь какой-то болтовней, как вдруг — я отлично помню, как за его спиной хлопнула дверь! — во двор «Папы Косты» ворвался Кирилл, только что получивший свободу. Арнольд тогда мельком оглянулся, увидел его — и принялся меня целовать. Кирилл с вами начал танцевать, как ошалелый, под Ди Сарли, а Арнольд наутек бросился и меня уволок, пока Жора не сказал Кириллу, что его наиперший и наилепший вражина тут, и не последовала расправа за попытку свалить на Кирилла преступление, которое совершил сам Арнольд. И он был в таком шоке — я Арнольда имею в виду, — что сделался чрезмерно болтлив. И очень много мне наговорил, почти не контролируя с перепугу свое словоизвержение. Я узнала и про желание Кирилла во что бы то ни стало жениться на вас… и о ваших американских родственниках… и о том, что Кирилл много раз пытался перстень у Батмана купить, но тот не соглашался… Что, Арнольд заманил Кирилла в музей в нужное время каким-то поддельным письмом, так? И в это самое время запустил шутиху?

Лора безнадежно кивнула.

— Слушайте, а вам не жалко было Кирилла? — тихо спросила Алёна. — Прямо на ваших глазах человеку яму рыли, а он ведь вроде ваш мужчина…

— Арнольд тоже мой мужчина, — буркнула Лора. — Еще раньше, чем Кирилл. Он у меня первым был, а потом Кирилл меня увел. Он, конечно, интересный мужчина, с ним как за каменной стеной, но я… я не могла Арнольда забыть. Он так трахается! Это что-то!

— Да?.. — с сомнением протянула Алёна.

— Черт, вы с ним спали! Вы не только целовались с ним, но и спали! — яростно прошептала Лора и скрючила пальцы так, словно намеревалась немедленно выцарапать сопернице глаза.

— Спокойно! — выставила ладонь Алёна. — Тогда я еще не знала, что у вас вечная любовь. Он говорил, что свободен, он не то что про вас, но даже про первую жену не обмолвился ни словом…

— Какую жену? — обомлела Лора. — Арнольд был женат?!

— Похоже, он это ото всех тщательно скрывает, правда, не понимаю, почему, — пожала плечами Алёна. — Это было лет пятнадцать назад. Она предпочла ему какого-то американца и уехала в Штаты, где и живет до сих пор, не подавая вестей. Сказать по правде, когда я об этом узнала, я решила, что она — это вы, тем более, что она на вас по описаниям очень похожа, у нее тоже белые волосы. Но ее зовут Лелька, Ольга. И она, конечно, постарше вас.

— Так вот оно что… — вдруг медленно проговорила, вернее, простонала Лора. — Вот оно что! Я думала, он любит меня, а он копию искал! И белые волосы… И Лелькой меня называл… А выходит, Арнольд ее на моем месте представлял! И прицепился ко мне так потому, что со мной он бы часто в Америку ездил. Может, там со своей бывшей встретился бы и показал, что и он тоже не лабух какой-то!

— С чего вы взяли? — немедленно стала возражать Алёна — из чистого, конечно, человеколюбия, потому что сама-то она совершенно так же думала. — Вы вполне стоите того, чтобы вас за ваши собственные достоинства любили.

— Стою? — горестно повторила Лора. — Да ничего я больше не стою…

— Это в каком смысле? — удивилась Алёна.

— Да в таком! — запальчиво выкрикнула Лора, которой, видимо, нынче приспичило откровенничать. — Мои родственники, греки американские, которые хотели тут дело открывать, передумали! Говорят, лучше в Прибалтику двинут, там хоть какая-никакая, а все ж Европа, а у нас и в России как был базар, так и остался. То есть я теперь вовсе не богатая невеста, а невесть что!

— Ни фи-га себе… — протянула Алёна. — А Арнольд об этом знает?

Лора грустно кивнула.

— И что сказал?

— Да ничего, сказал, это ерунда.

— Н-да? — не сумев скрыть сомнения в голосе, протянула Алёна, и Лора всхлипнула:

— Да! Я ему предложила: давай, мол, я все это Кириллу расскажу, потому что когда он узнает, что у меня теперь денег нет, он быстренько слиняет, и мы с тобой спокойно сможем пожениться. А он не велел Кириллу говорить, потому что он ему пока нужен, чтобы менты на нем сосредоточились.

— Довольно подлая позиция, вам не кажется? — вздохнула Алёна.

— Ой, да тут все подлые, всем гамузом и порознь! — махнула рукой Лора. — Не пойму, деньги им были нужны или я?

Алёна не отвечала — думала. Эти перстни в люстрах не давали ей покоя, особенно в связи с тем, что только что сообщила Лора о своем финансовом положении… предположения так и возникали одно за другим, но нужно было кое-что выяснить, чтобы разобраться…

— Скажите, Лора, а сегодня Кирилл с кем-нибудь по те…

Она не договорила — под лестницу протиснулась могучая фигура, сильно запахло коньяком и оживленный голос Жоры произнес:

— А вот и я, диффчонки!

В руках Жора держал длинную и тощую бутылку «Белого аиста» и три пластмассовых стаканчика, а на плече висела Алёнина сумка, в которую она в начале милонги, переодевшись, сложила свои джинсы, кроссовки, майку, зонт и ветровку.

— Я твои вещички заодно прихватил, — миролюбиво сообщил Жора, как будто не он только что придушил нашу героиню почти до смерти. — А то там, наверху, они уже повыдохлись все и собираются сматываться. Это, говорят, Алёнина сумка, а сама Алёна где? Я говорю: я за нее! — ну и взял сумочку. Да, Лорик, не повезло тебе сегодня, поплясать не удалось. Алик звонил…

— Не называй его Аликом! — с досадой перебила Лора. — Сколько можно просить? И что он сказал?

— Да ничего особенного, спрашивал: вы там как, танцуете? Я говорю: авжеж! Не стал его в подробности наших танцев под лестницей посвящать, чтоб не расстраивался. Ну, он сказал, что на яхту вернется только днем, потому что дела, а мы чтоб веселились как следует, а потом возвращались сами. Так шё, будем веселиться? Наливаю?

— Себе ты, кажется, уже наливал, и не раз, — проворчала Лора. — Бутылка наполовину пуста.

— Та ни, она наполовину полна, — ухмыльнулся Жора. — Не кипишись, Лорик, это тебе не идет! Ты же ж нежная и прекрасная, как иерихонская роза, шё ж ты с себя какую-то тетю Софу с Малой Арнаутской, угол Екатерининской улицы строишь? И не бранись на меня, я как выпил, у меня мозг просветлел. Я теперь понял, шё она, — Жора мотнул головой в сторону Алёны, — и вправду не могла ничего в люстру запрятать. Мы с нее глаз не сводили и ни на минуту одну не оставляли. Но тогда кто?! Кто это натворил, кто нам так подгадил?

— Может, вы мне уже скажете, что все-таки было спрятано в люстре и как вы это нашли? — спросила Алёна, усаживаясь поудобнее и принимая от Жоры сперва сумку со своими вещами, а потом стаканчик с коньяком.

— Ишь, чего захотела, — буркнул Жора. — Все тебе скажи! А ты потом Додику нас заложишь.

— Я этого вашего Додика терпеть не могу, — с чувством сказала Алёна. — У меня к нему счеты не меньшие, чем у вас. Спасибо, что открыли мне глаза. Именно благодаря вам, Жора, я поняла, что Додик и Арнольд — это одно и то же лицо. Его уменьшительное имя было — Нодя, но он произносил его как Додя, да? Пока не сделал операцию в носоглотке?

Жора с ухмылкой кивнул:

— В точку, мадам!

— Так что мы теперь союзники, — продолжала Алёна. — И я попытаюсь вам помочь. Но для этого мне необходимо знать, что появилось в люстре после моего отъезда? Только расскажите по порядку, как все происходило.

Лора и Жора переглянулись.

— Ну, короче, мы только пообедали, — начал Жора. — Вдруг Кириллу кто-то позвонил. Он сначала захохотал, узнав, кто звонит, а потом ушел в каюту и сто лет там лясы точил.

«После обеда, — подумала Алёна, — я сама пыталась дозвониться Кириллу, но телефон был занят. Все сходится».

— Кто звонил, знаете? — спросила она, обратив, кстати, внимание, что Жора вдруг перестал называть своего друга Аликом: видимо, учитывая серьезность текущего момента. Или чтобы Лору не огорчать.

— Нет, — дружно ответили Жора и Лора.

— А дальше что было?

— Потом Кирилл вдруг собрался и уехал на берег, — обиженно сказала Лора.

— Что, сразу после звонка? — уточнила Алёна.

— Да нет, примерно через час или чуть больше.

— А за это время что происходило?

— Да ничего особенного, — пожала плечами Лора. — Мы немного потанцевали, потом я села телевизор смотреть, а Кирилл на палубу пошел.

— В это время, — нехотя проговорил Жора, — около яхты появился тот скаженный бабайкер, Додиков племянничек.

— Ромка? Опять кого-нибудь катал? — усмехнулась Алёна.

— Ох уж мне этот катала! — скрипнул зубами Жора. — Каскадер долбанутый. Ему шё байк, шё аквабайк, шё на суше, шё на море.

— Бог ты мой! — ошеломленно воскликнула Алёна. — Что на суше, что на море? Что байк, что аквабайк?! Неужели это он был там, на Лонжероновской?!

— А ты думала, кто? Ален Делон? — захохотал Жора. — Само собой, Ромка.

— Арнольд сказал, что это был Кирилл, — вздохнула Алёна. — Зачем было врать, не понимаю?!

Жора и Лора переглянулись.

— Ну вообще-то, — наконец сказала Лора, — был один раз такой случай… давно… когда Кирилл чуть не задавил Арнольда. Это произошло нечаянно, он просто с управлением не справился. Но…

— Но Додик выставил все так, будто Кирилл на него покушался, — подхватил Жора. — Он еле-еле избежал тогда ареста, потерял права… Между прочим, с тех пор Кирилл вообще за руль ни разу не садился, даже в автомобиль, у него и колес нету, мы все на таксишках ездим. А не то шёб на байке лихачить!

— Господи, сколько вранья! — простонала Алёна. — Зачем? Неужто все просто из любви к искусству?

Лора покраснела так, что даже в подлестничной полутьме это было заметно.

«Понятно, — подумала Алёна. — Арнольд всеми силами пытался замести следы преступления, которое он совершил, и свалить его на Кирилла. И все это было сделано из любви… к Лоре? Или?..»

— Диффчонки, — ласково сказал Жора. — Шё ж вы не пьете? Ну, давайте со свиданьицем, а?

— Ой, Жора, да погоди ты! — отмахнулась Лора. — Погоди с этой отравой! Паленый «Аист», я по запаху слышу. Надо же было купить такую гадость! Говорят, там, в Тирасполе, левый коньяк мочой разбавляют!

Алёна быстро поставила стаканчик на пол — подальше от себя.

— Да ты шё?! — поперхнулся Жора. — Кошмар и сумасшедший дом! Вот разберемся с этой историей — поеду в Тирасполь, всех поубиваю, кого десять лет назад молдаване живыми оставили!

— Ладно, ближе к делу, — резко сказала Алёна. — Сколько можно тут сидеть? Милонга закончилась, нас сейчас выгонят отсюда, а мы так ничего и не поняли и не решили. Значит, к яхте приехал Ромка на аквабайке. И что?

— Да ничего, — пожал плечами Жора. — С ним были две девчонки. Одна захотела сесть за руль. Ромка спустился в воду, поплавал вокруг яхты, покачался на якорной цепи. Мы с Кириллом поржали: дескать, сетку снова спускать, новую русалку будем ловить? Но он залез на байк — и уехал со своими девицами.

— Ну и? — нетерпеливо сказала Алёна.

— Ну и все, — пожал плечами Жора. — Потом Кирилл спустил наш аквабайк — на яхте есть два для связи с берегом, — взял с собой вещи в рюкзаке и поехал, сказал, что у него какие-то срочные дела. И велел мне Лору отвезти на милонгу, если он задержится. И он, дескать, туда тоже приедет. Ну вот теперь вышло, что не приедет.

— А вы не спросили, куда он отправился?

— Ты шё? — уставился на нее Жора. — Ты шё, Кирилла не знаешь?

— Не знаю, — усмехнулась Алёна не без сожаления. — Но, судя по вашим словам, он не из тех, кому можно задавать лишние вопросы.

Лора тихонько вздохнула.

— Ладно, дальше поехали, — кивнула Алёна. — Рассказывайте.

— Мы сидели в салоне и слушали музыку. Уже смеркалось, и я зажгла верхний свет. Он загорелся — и тут же люстра погасла. Жора пошел за отверткой.

— Я ее сто лет искал, — проворчал Жора. — Так и не нашел, хотя она еще вчера на месте была, в ящике с инструментами. Я ее сам туда положил. Вчера эта чертова лампочка уже перегорала, я ее менял, а сегодня — опять! И отвертки нет. Потом принес ножик с камбуза и острием открутил шурупы. И увидел коробочку. А в ней… а в ней перстень. Тот самый, который стащил Додик!

— Не может быть! — вскрикнула Алёна.

— Я тебе говорю! — настойчиво сказала Лора. — Я его отлично знаю! Это ведь легенда нашей семьи! Я его никогда не видела, но по описаниям… Серый хиастолит с крестом, золотая оправа…

— Вы его взяли с собой? — спросила Алёна.

Жора и Лора переглянулись.

— Да, — вздохнула Лора. — Взяли. Мы боялись… вдруг в наше отсутствие каким-то образом менты на яхту попадут. Увидят перстень — и тогда Кириллу крышка. Подумают, что он украл, в люстру спрятал…

Алёна молча смотрела на нее. Да что ж они такие слепые-то, а?! Для нее ответ на вопрос, как перстень попал на яхту, был совершенно очевиден.

— Покажите мне его.

— Шё захотела! — строптиво фыркнул Жора, но Лора только плечом повела — и он, еще более недовольно фыркнув, вытащил из кармана маленькую синюю бархатную коробочку и протянул ее Алёне.

Она открыла коробочку и посмотрела на тяжелый золотой перстень с серым хиастолитом, перечеркнутым загадочным подобием креста. Достала его, покрутила так и сяк. Было темно, слишком темно, чтобы что-то толком разглядеть, но она мягко провела пальцем по закругленному металлу — и вдруг нащупала некую шероховатость. Клеймо! Нужен был не только яркий свет, но и увеличительное стекло, чтобы его разглядеть, но Алёна и без того знала, что там начертано, на этом клейме. Сначала три большие буквы — МИГ , а потом одна маленькая — к .

— Да что вы тут делаете?! — раздался возмущенный голос, и под лестницу заглянула объемистая женщина с аккуратно уложенными седыми кудряшками. Алёна узнала вахтершу. — Все уже ушли, а они тут спиртное распивают?! Да я сейчас милицию… я сейчас…

— Спокойно, тетенька, мы еще не все распили, — сказал Жора и сунул ей в руки бутылку с остатками забракованного «Белого аиста».

* * *

Вера заболела еще осенью, в ноябре: началась сильнейшая ангина, которая усугубилась тем, что номер ее был заставлен хризантемами. Тогда Вера впервые поняла, что этот запах вызывает у нее удушье так же, как аромат гиацинтов и подобных им цветов. К счастью, сезон хризантем закончился, ей сразу стало легче, но тут грянула настоящая беда: заболела Женя, дочка. Кое-как выходили ее — для этого пришлось переехать на частную квартиру, ведь у Жени была скарлатина, а в гостинице не топили, — но потом Вера вернулась в «Бристоль»: жизнь на частной квартире оказалась слишком дорогой. Мама Веры, Екатерина Сергеевна, сестра Соня и Женечка остались на квартире.

Уж на что холодна была осень, однако зима девятнадцатого года выдалась ну просто удивительно студеная! Даже лиман замерз, и на берегу, у подножия Ришельевской лестницы, громоздились горы льдин. Такого мороза даже старожилы не могли припомнить. А может быть, так безумно холодно казалось потому, что не было ни дров, ни угля… тем паче, в гостиницах!

Однако работа киногруппы продолжалась, к тому же, приходилось давать постоянные концерты, на которых зрители сидели в шубах и валенках, а актеры выходили во фраках, актрисы же — в декольтированных платьях, едва накинув кружевные шали. Ну и в легоньких туфельках, конечно, и в чулках-паутинках… Ноблесс оближ!

После одного из таких концертов Вера вернулась к себе в ознобе. Легла, закутавшись, в постель и только согрелась — тут явилась гостиничная горничная с огромным букетом лилий и карточкой консула Энно. Вера уже спала, поэтому горничная просто поставила цветы на столе в вазу.

Пришла сестра Соня, которая жила то в «Бристоле», то вместе с матерью, и сразу услышала, как задыхается от кашля Вера. Она спала горячечным, тяжелым сном, не в силах проснуться и понять, что же это разрывает ей грудь. Соня сразу вспомнила, как Вера болела в ноябре. Вспомнила про цветы… Она немедленно убрала лилии и побежала в номер Чардынина.

Тот вызвал врача. Это был доктор Усков, уже лечивший и Веру, и ее дочь. Он определил испанку — особо тяжелую форму гриппа. Правда, немного удивился: ведь в Одессе эпидемия испанки прошла еще в ноябре. С запинкой высказал он предположение о воспалении легких. Отсюда — сильный жар, удушье, боль при каждом вдохе и выдохе.

Только ли отсюда?

Но ведь доктор Усков ничего не знал про лилии…

Так или иначе, он категорически потребовал перевезти Веру туда, где тепло.

Ее увезли в дом, где жила мать, созвали консилиум из лучших врачей Одессы, но было уже поздно: после восьмидневного недомогания и двухдневного острого кризиса — с беспамятством, бредом, удушьем — Вера Холодная умерла.

Усков, которому Соня наконец-то рассказала про лилии, ужаснулся. Самым пугающим было то, что к букету оказалась приколота карточка французского консула… Получалось, что отек легких был спровоцирован не болезнью, а аллергической реакцией на этот аромат? Усков не знал, что писать в заключении.

В это время в дом, где еще лежала на постели, а не в гробу «королева экрана», приехал Гришин-Алмазов. Ее пальцы теперь и впрямь пахли ладаном, а в ресницах спала такая печаль, такая…

Гришин-Алмазов вспомнил клятву, которую дал Вере, и взглянул на ее руки, полуприкрытые легким флером. Но перстня на пальцах, окаменевших вокруг свечи, не было…

Он посмотрел на мертвое лицо и мысленно спросил Веру, что же делать. Неужели он должен ради исполнения этой почти шутливой клятвы пойти к ее рыдающей семье и потребовать у них перстень?!

Это было невозможно для его чести, для его сердца.

— Прости меня, — пробормотал он, целуя мертвые, почерневшие от лекарств уста, и пошел к двери.

Уже на крыльце его догнала Женя и молча разжала кулачок. На ладони лежал перстень. Женя что-то говорила, но из-за рыданий трудно оказалось что-то понять. А впрочем, что тут понимать? Все и так было ясно.

Вера думала о нем перед смертью…

Гришин-Алмазов поднес перстень к губам, а потом надел его.

И тут так стеснило сердце, что он едва удержался от мальчишеских, непростительных, постыдных слез.

А впрочем, в них ничего не было постыдного — вся Одесса плакала в те дни.

Его снедала жажда мести — тем более бессмысленная, что мстить-то было совершенно некому! Разве что самой Смерти!

Но все же душа так и рвалась на части в жажде крови.

И тут перед ним предстал перепуганный до смерти Усков, который бессвязно рассказал о случившемся, о подлинной причине смерти Веры.

Одесский диктатор взглянул на него со странным облегчением… даже улыбка почудилась дрожащему доктору в его нервическом оскале… но ничего он Ускову не сказал, а послал своих людей в «Бристоль». Сам же отправился к Энно.

Спустя четверть часа он доподлинно узнал, что Энно никаких лилий Вере не посылал, а доставил их в отель какой-то рассыльный. Еще спустя полчаса «красная шапка» с помощью гостиничного портье был обнаружен все в том же кафе «Фанкони». Он очень подробно описал унылого человека в потертом пальто, который вручил ему обернутый в шелковистую бумагу букет, источающий дурманящий лилейный аромат.

По этому словесному портрету полицейские опознаватели, которые знали наперечет чуть ли не всю одесскую уголовщину, назвали Шмулика Цимбала, который был в большом доверии у Мишки Япончика.

— Шмулик слабак и трус, — сообщил один из них Гришину-Алмазову. — Мигом все скажет!

Только вот какая беда вышла: Шмулика буквально минувшей ночью подстрелила в темной подворотне какая-то сволочь. «Небось каратели Гришина-Алмазова!» — судачили на Малой Арнаутской улице, где убивался от горя Шмуликов папаша, башмачник Цимбал.

Ниточка оборвалась. Гришин-Алмазов подозревал, кто истинный виновник смерти женщины, которую он уже почти любил… Подозревал, но сделать уже ничего не мог. Рейды по Молдаванке следовали один за другим, однако Япончик словно сквозь землю провалился.

Зато повезло в другом — была арестована французская агитаторша Жанна-Мари Лябурб.

Гришин-Алмазов давно слышал об этой велеречивой француженке, которая появлялась на кораблях в широкополой фетровой шляпе и очаровывала своей болтовней моряков. Генерал Д’Ансельм ее ненавидел и говорил, что проклятая баба смогла взорвать изнутри целый оккупационный корпус!

Ее выдал немец, служивший во французской армии, по фамилии Манн. Он говорил о себе как об участнике революционного германского движения «Спартак». Он же назвал адрес, по которому жила француженка: улица Пушкинская, двадцать четыре, квартира тринадцать. Ее арестовали вместе с хозяйкой квартиры Ривой Лейфман с тремя дочерьми. В подвалах французской контрразведки на Екатерининской всех сначала крепко избили, а ближе к ночи второго марта посадили в автомобиль и отвезли на расстрел.

Эх, не знал Гришин-Алмазов, что Жанна имеет отношение к смерти Веры, иначе одной ночью избиений она не отделалась бы, ибо жестоким было время, жестокими были и люди!

Вскоре был арестован и расстрелян Делафар. Собственно, тут Гришин-Алмазов действовал наудачу… все не мог забыть, как сидел Делафар в фойе «Бристоля» и какой подлый и вместе с тем перепуганный был у него вид. Вышло, что чутье диктатора не обмануло. То, что было найдено у мсье Делафара при обыске, заставило с ним не церемониться. Кое-что он успел уничтожить, но многое осталось.

— Что ж так плохо документы жег? — презрительно спросил Гришин-Алмазов. — Это же первое дело: сжечь бумаги! А второе — застрелиться.

Делафар пошевелил разбитыми в кровь губами, но зубы у него были выбиты, и никто не понял, что он там прошепелявил. Вскоре его расстреляли.

Но Веру это никоим образом уже не могло вернуть, ей вся эта суета была уже безразлична… так же, как, впрочем, и врачебное заключение доктора Ускова, удостоверяющее, что Вера Васильевна Холодная скончалась от отека легких. Усков тянул с диагнозом сколько мог, а потом выдал его очень быстро: после того, как его дочь была похищена неизвестными людьми.

Ускову было приказано немедленно выписать свидетельство о смерти Веры Холодной. Как только он заполнил все бумаги, его дочь вернули домой. Она что-то говорила о человеке с узкими глазами, которого увидела в замочную скважину: ее держали в запертой комнате. Но кто был этот человек, девочка не знала.

У доктора Ускова, коренного одессита, были на сей счет свои мысли, однако он предпочел держать их при себе.

Соня, сестра Веры, тоже помалкивала о том, как на другой день после визита в их дом Гришина-Алмазова в дом ворвались какие-то люди и один из них — узкоглазый толстяк — стал требовать отдать ему перстень с серым камнем. Соня сразу сказала, где теперь перстень.

Толстяк только выругался и исчез со своими людьми, никого и пальцем не тронув. Впрочем, возможно, его остановило то, что на столе в гробу лежала королева экрана?

* * *

— Вы Арнольду-то зачем сегодня звонили? — тихонько спросила Алёна. — Хотели сказать, что эту штуку нашли в люстре?

— Ну да, — мрачно кивнула Лора. — А у него телефон не отвечал. И у Кирилла тоже не отвечает.

Алёна кивнула. Если она все правильно поняла, Арнольд на звонок Лоры ответит еще не скоро. Насчет Кирилла вопрос пока оставался открытым. Пока его номер тоже молчал, хотя, по просьбе Алёны, и Лора, и Жора несколько раз его набрали. Что это значило, понять было довольно сложно, хотя нервировало всех. Видимо, те дела, о которых он говорил, занимали его всецело.

Он мог быть снова задержан милицией. Он мог потерять телефон. Он мог где-то элементарно сидеть и пить.

Все могло быть!

Могло быть даже то, о чем неотступно думала Алёна, и от этих мыслей у нее ужасно портилось настроение.

— Ну и льет, — пробормотал сердито Жора. — Ну и хлыщет. Вот кошмар!

Правильно говорила милая девушка Оля — одесские синоптики не врали. Циклон обрушился-таки ливнем, да каким! Те полминуты, которые понадобились Жоре, Лоре и Алёне, чтобы сесть в такси, подогнанное к самому крыльцу Дома офицеров, были самыми мокрыми в их жизни.

Лило невероятно. «Дворники» не успевали справляться с потоками воды на ветровом стекле.

— На меня капает! — возмущенно воскликнула Лора. — У вас крыша течет!

— Перестаньте сказать! — ухмыльнулся водитель. — У вас фантазия, как у писателя Сережи Лукьяненко!

— В самом деле капает, — согласилась Алёна. — На меня тоже.

— Раскройте зонтик, мадам! — весело посоветовал таксист.

— А ты рот закрой! — рассердился Жора.

— Все для вас за ваши деньги! — согласился водила.

Некоторое время ехали молча.

— Говорят, эти дожди надолго, — наконец с тоской сказала Лора. — Никто не знает, когда кончится циклон?

— Да обещали на неделю, — подал голос водила.

— Ужас, неужели каждый день такие ливни будут?!

— А шё, Китай же вон затопило! — успокоил он. — И нас затопит… ой, гляньте, «дворники» сломались!

В самом деле, «дворники» больше не елозили по стеклу.

— Погодите, — сказал водитель. — Сейчас покумекаю, шё там.

И выскочил вон.

— Я все же не пойму, — капризно сказала Лора, — почему мы не можем вернуться на яхту! Кирилл же велел возвращаться!

— В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам, — не без приятности пропел Жора. — Я не бабайкер, я не справлюсь с управлением, потонем, как пить дать, пока будем плыть. Тут я с Алёной Дмитриевной согласен на все сто. Ничего, переночуешь в своем номере, а утром, глядишь, дозвонимся до Кирилла. И все пойдет по-старому.

Лора только вздохнула: пожалуй, понимала, что по-старому уже ничего никогда не пойдет.

— А ты где ночевать будешь?

— Ну, мож, и для меня номер найдется, — ответил Жора, явно растроганный тем, что Лора о нем побеспокоилась. — А нет, я где-нибудь в коридорчике, на полу… мож, раскладушку поставят…

«А мож , на половичке у Лориной двери, как верный пес», — подумала Алёна, но промолчала.

Дверца открылась, вернулся насквозь мокрый водитель. Встряхнулся, как собака, — и пассажиры, которые тоже стали мокрыми, дружно взвизгнули.

— Товарищи, ша! — страдальчески сморщился таксист. — Ну ведь разве ж это повод для крика? Есть печаль потоскливей. «Дворники» напрочь сломались.

— А что же делать? — наивно спросила Алёна.

— Та шё? Без них поедем. Щас только оторву, шёб не мешались.

И он снова выскочил на улицу, в самом деле не снял, а сорвал «дворники», прыгнул обратно, снова встряхнулся…

— Если бы я знала, что мы так будем ехать, я б лучше купальник надела, — уныло сказала Лора.

— Да мы уже от вашего «Дерибаса» в двух шагах! — успокоил водитель. — Подумаешь, ерунда! Никакого риска!

Однако это ерундовое расстояние преодолевалось довольно долго. Что-нибудь разглядеть за окном можно было, только когда автомобиль притормаживал на светофорах, а при движении все сливалось в сплошную водяную муть, изредка испятнанную светом фар встречных машин.

Алёна позвонила Оксане, но та не отвечала. Спит, наверное. В пятом часу утра можно и гостиничной дежурной поспать чуток. Вообще хорошее время на дворе. Все спят, в том числе и злодеи, вот и благородным героиням пора, наконец, передохнуть.

Наконец остановились. В струях дождя, непрерывно бегущих по стеклам, с трудом угадывались очертания перекрестка Дерибасовская — Гаванная, гостиницы, стройки…

Пока выбирались из такси и раскрывали зонты, промокли окончательно. В подъезд «Дерибаса» ворвались, фыркая, отряхиваясь и шмыгая носами.

— Наконец-то сухо! — радостно прогудел Жора, и эхо его баса вознеслось вверх по лестничной клетке.

— Тише, все же спят! — ужаснулась Лора.

— Ой, Лорик, какая ж ты нежная, деликатная! — восхитился Жора. — Всегда обо всех заботишься… Повезло Алику! Жутко повезло!

— Не называй ты его Аликом! — привычно ответила Лора, но в голосе звучало непривычно мало досады.

Алёна тихонько усмехнулась.

Поднялись по лестнице. За столиком дежурной было пусто. Алёна подняла газетку — да, ключ от ее номера на месте.

— А у меня с собой, — Лора достала ключ от пятнадцатого номера из сумки. — Я на всякий случай взяла, чтобы никто в моих вещах не шарился.

Алёна пропустила намек мимо ушей.

— Ну что, спокойной ночи? — сказала она.

— Ага, — кивнул Жора. — Вы, диффчонки, идите да лягайте в свои коечки, а я от туточки, на стульчике, переночую. — И он показал на стул дежурной.

— Вот еще глупости! — сердито сказала Лора. — Ты весь мокрый, твои вещи надо сушить повесить. И под горячий душ надо, а то простудимся. Пошли в мой номер, я тебе на полу постелю. Там в шкафу есть запасные одеяла и подушки, как-нибудь обойдемся.

— Ох, Лорик! — прочувствованно вздохнул Жора и помахал Алёне: — Спокойной ночи, приятных снов! Ух ты! А это что такое?

Он вдруг нагнулся и вытащил из-под столика дежурной… шлепанец, украшенный стразами.

— Хтось посеял? Разве что позаимствовать да самому поносить? — Он еле сдерживался, чтобы не расхохотаться. — Вот жалко, шё только один! Да, Лорик?

— Фу, какая пошлость! — сказала Лора, не без отвращения разглядывая гламурную обувку. — Просто жуть!

Алёна молчала. Ее вдруг начало познабливать. Конечно, надо снять с себя мокрое, постоять под горячим душем, а иначе можно и заболеть… она вообще легко простужалась…

— Жора, а Кирилл когда звонил, случайно, не спрашивал, видели ли вы меня на милонге? — вдруг сказала она.

— Ну, — неопределенно сказал Жора. — Спрашивал. А шё?

— А интересно, почему это он спрашивал? — проговорила Лора, и голос ее снова зазвенел от ревности.

Алёна пожала плечами, а сама подумала, что Лоре хорошо бы разобраться, кого она все же ревнует из двух своих мужчин, а то останется, как Буриданов осел, у разбитого корыта. Хотя осел остался не у корыта, а у сена… Да не суть важно где, главное, что остался!

Тем временем Жора, хихикая, водрузил шлепанец на стол и пошел вслед за надувшейся Лорой в ее номер. С Алёной ревнивица даже не простилась.

Дверь закрылась, повернулся ключ в замке. Вскоре стало слышно, как зашумела в ванной вода. Горячая, манящая, успокаивающая вода…

Алёна осторожно, стараясь ступать как можно тише, спустилась по лестнице и остановилась у двери, ведущей на улицу.

Можно уйти. Поймать попутную машину или вызвать такси — и уехать к Танютке. Или куда угодно, например, в другую гостиницу! Переночевать там, ничего никому не говоря, а вернуться уже днем, когда придет другая дежурная… Она придет и найдет — кого? Или уже — что?.. Может быть, вообще будет поздно…

А сейчас?

Неизвестно. Но вдруг еще что-то можно сделать!

Если нужно — значит, можно.

Какие фразы иногда выскакивают из подсознания в тяжкие минуты жизни! «Если нужно, значит, можно!» Ну прямо афоризм. Вполне годится для девиза. И чем этот девиз хуже общеизвестного: «Цель оправдывает средства?» Да ничем. Точно так же может быть истолкован в обоих смыслах, и в положительном, и в отрицательном.

— Попытаемся в положительном, — проворчала Алёна, доставая телефон.

И снова задумалась…

Можно, конечно, элементарно вызвать милицию. Но тогда она ничего толком не узнает. А узнать не только хочется, но и нужно! И еще больше хочется и нужно все кое-кому высказать. Поэтому мы пойдем другим путем.

Алёна набрала номер Танютки, заготавливая самые извиняющиеся интонации, на которые она только была способна.

Впрочем, сильно стараться не пришлось. Танютка, даром что была разбужена в несусветный час, оказалась по-дневному сообразительной и всепонимающей. Правда, сначала она заартачилась, однако потом, выслушав доводы Алёны, согласилась поступить по ее указке.

Наконец наша героиня медленно, устало и неохотно потащилась вверх по лестнице. Вздохнула, проходя мимо стоящей на столе босоножки со стразами… потом взяла ее и дошла, наконец, до своего номера.

Достала ключ, поднесла к замочной скважине. Пожала плечами. Ничего не надо открывать. Если ключ лежал на столе, значит, дверь не заперта.

И она с силой толкнула ее, но войти не вошла, а только сказала, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить (не одной Лоре была свойственна деликатность, мы, чай, тоже не лыком шиты!) никого из соседей:

— Кирилл, я знаю, что вы здесь. И не только я это знаю. И самое позднее через полчаса приедет милиция. Но может и не приехать… все зависит от вас. Поэтому давайте поговорим спокойно. Хорошо?

* * *

Если кому-то из людей досужих, то есть тех, у кого всегда есть время сунуть нос в чужие дела, и было любопытно, отчего это девица Наркевич, с которой венчался мировой судья Павел Кич, носит ту же фамилию, что и «король Молдаванки», то ответ всякому-каждому мог быть только такой: а они однофамильцы! Сама же девица происходит из очень добропорядочного, хотя и небогатого семейства. Почтенный батюшка ее, Фердинанд Яковлевич, служит начальником телеграфной станции Житомирского отделения в Кишиневе. Он являлся всего-навсего коллежским асессором, так что для Кича этот брак был, конечно, мезальянсом, однако невеста оказалась фантастически хороша. Такую можно и бесприданницей взять!

Впрочем, было отмечено, что женитьба Кичу явно принесла удачу. Он купил дом на Старофранковской улице, куда и привез невесту, и после медового месяца, проведенного не где-нибудь, а в Париже, где молодые останавливались в «Гранд-отеле» на бульваре Капуцинок, начал весьма преуспевать по службе. Совсем скоро Кич сделался председателем Одесского городского съезда мировых судей, а затем и членом наблюдательного совета Земского банка Херсонской губернии и председателем Одесского коммерческого суда. Эти должности были столь же почетными, сколь и хлебными.

— Хорошо приятельствовать с городским головой! — шептались пресловутые досужие люди, которым, понятно, дело есть до всего, что их не касается.

Да, дружба Кича с Григорием Маразли, который к тому времени стал городским головой, не могла остаться незамеченной. Ведь это Григорий Григорьевич помог отпраздновать свадьбу столь пышно, что о ней вспоминали годы и годы спустя. Он помог купить и обставить домик на Старофранковской. Он устроил эту поездку в Париж… молодые супруги отправились туда в составе его свиты. Он всячески способствовал карьере Кича, относясь к нему воистину как к младшему брату.

Щедрость Маразли по отношению к Кичам никого особенно не удивляла, ибо он вообще был человек щедрый, особенно к красивым женщинам.

В те времена в Одессе были три признанные красавицы, и Маразли никак не мог сделать выбор: ухаживать ли за Ариадной Папудовой, Натальей Зарифи или Розой Бродской. Как-то раз на балу в доме Папудовых, на котором присутствовали пятьсот восемьдесят гостей, танцевали мазурку в сто двадцать пар. В числе замысловатых фигур устроили «тройку». Впряглись в нее три перечисленные красавицы. Гирс, распорядитель бала и дирижер мазурки, взял шелковые ленты в руки, оглядел следовавшие за ним остальные тройки и уже хотел скомандовать: «Мазурка женераль!», когда вдруг раздался голос Маразли:

— Остановитесь!

Все замерли, недоумевая, но Григорий Григорьевич лишь простер руку к ослепительной тройке, приглашая публику полюбоваться ее красотой. Все так и ахнули от восторга. Дамы, гордые сознанием своей обворожительности, ринулись вперед, увлекли Гирса — и зал под звуки мазурки загремел аплодисментами…

После бала каждая из дам получила великолепное ожерелье от Маразли. Но его имя так и осталось не связанным ни с одной из них.

Трудно поверить, что все эти годы он хранил верность одной-единственной женщине.

О нет, он не убил Кича, хотя не раз руки чесались сделать это. Но Мара поклялась, что покончит с собой, если Маразли окажется виновен в смерти ее мужа. И Григорий Григорьевич знал, что она это непременно сделает.

У нее были странные понятия о честности. Она считала нужным непременно сдержать данное Кичу слово выйти за него замуж. Правда, возможность принять окончательное решение была предоставлена ему. После того, как Мара сделалась любовницей Маразли, она честно рассказала обо всем жениху и сообщила, что не будет в обиде, если он вернет ей слово.

— Ты думаешь, он женится на тебе? — закричал взбешенный Кич. — Как бы не так! Он и не подумает сделать тебе предложение!

— Он его уже сделал, — спокойно ответила Мара. — И если ты от меня откажешься, я выйду за него.

Кич посмотрел на нее — и поверил. И сказал:

— Я не могу жить без тебя. Я беру тебя такой, какая ты есть. А он… он скоро тебя забудет!

Мара только улыбнулась.

Маразли узнал об этом с огромной душевной болью, но решил ждать. Рано или поздно Мара бросит Кича и станет его женой! Во имя этого будущего он купил ей новых родственников, новую биографию. Никто не посмеет и слова гадкого сказать о женщине, которая была для Григория Маразли смыслом существования!

Этот роман, один из самых странных романов, которые только знала история любви, длился тридцать лет. В это почти невозможно поверить… но это так!

Сначала Мара была женой Кича и любовницей Маразли. Оба мужчины смирялись с этим, как околдованные. Каждый мечтал, чтобы Мара забеременела от него. Григорий Григорьевич надеялся, что ради ребенка она бросит мужа. Кич надеялся, что она бросит ради ребенка любовника.

Но Мара по-своему понимала клятву, которую дала мужу, когда они стояли под венцом. Эта клятва была цепью, которая приковывала ее к этому человеку.

А к Маразли приковывало неугасающее плотское и сердечное влечение.

Григорий Григорьевич скоро понял, что Мара бесплодна. Ведь у него рождались раньше внебрачные отпрыски то тут, то там. Однако Кич долгое время считал, что вся вина лежит на нем. Рождение ребенка, который отвлечет Мару от Маразли, стало его навязчивой идеей. Он ходил по врачам, потом обратился к знахаркам. Кончилось все это печально — полной импотенцией.

Теперь Мара стала как бы сестрой Кича, заботливой и любящей, и почти открыто жила с Маразли.

Она любила его так же пылко, как он ее. К Павлу Кичу осталась лишь слегка брезгливая жалость. И наконец Мара решилась на развод.

Она вышла за Маразли в 1903 году. К этому времени Григорий Григорьевич уже вышел в отставку. Ему был 71 год. А Марье Фердинандовне… Она всем говорила, будто ей сорок пять, хотя на самом деле ей уже исполнилось пятьдесят. Впрочем, ни про пятьдесят, ни про сорок пять никто не верил, настолько красивой она была и настолько молодо выглядела.

В свадебное путешествие они отправились в Грецию. Так захотела Мара.

Женой короля Георгия Первого была русская принцесса Ольга Константиновна. Она много слышала об отце и сыне Маразли и захотела увидеть своего скандального соотечественника.

Молодожены явились во дворец с частным визитом. Ольга Константиновна встречала их не в окружении пышной свиты, а всего лишь с несколькими ближайшими фрейлинами.

При виде Марьи Фердинандовны статс-дама королевы, семидесятилетняя графиня Манос, лишилась чувств.

На другой день господа Маразли получили приглашение в дом Манос, и хозяйка, ничего не объясняя, показала им изображение своей сестры. Красавица в сером платье смотрела на них с портрета. Григорий Григорьевич так и ахнул: это была вылитая Мара в те далекие времена, когда он увидел ее в «Плезире» и навеки потерял от нее голову!

В это время Марья Фердинандовна протянула руку и коснулась пальцев дамы на портрете. И только сейчас Маразли заметил, что там изображен совершенно такой же перстень…

— Это моя старшая сестра, — сказала графиня Манос. — Я давно ничего не знаю о ней… Моя внучатая племянница Аспасия, дочь моего брата, очень любит этот портрет, ведь сестру тоже звали Аспасия. Она была просватана за некоего молодого человека, однако тот погиб накануне свадьбы. Потом погиб ее второй жених. Стали поговаривать, что с ней что-то нечисто, что ей нужно уйти в монастырь. Тогда наша бабушка, которая ее очень любила, привезла с Крита какую-то знахарку. Она славилась тем, что умела исправлять судьбу , как это называли простолюдины. Старуха велела принести ей все украшения, которые есть во дворце. В числе других был старинный перстень с серым амазонитом. На нем была черная черта, напоминающая тонкую трещину.

Старуха оставила его у себя на ночь, а утром все увидели, что эту трещину перечеркнула другая.

— Я перечеркнула твою судьбу, — сказала старуха моей сестре. — Тебя преследовал рок несчастной любви — теперь ты найдешь свое счастье. Такую силу обрел этот перстень. Он всегда будет помогать любящим. Но смотри, не упусти счастья, когда встретишь своего мужчину, а то в самом деле тебе только и останется, что засыхать под черным клобуком, а перстень утратит силу.

С тех пор Аспасия не снимала его.

— Спустя месяц сестра исчезла, — продолжала госпожа Манос. — И никто не знал, куда она пропала! Служанки болтали, что она связалась с каким-то русским моряком и тот увез ее в Санкт-Петербург. Была ли она счастлива? Что вы знаете о ней?

Марья Фердинандовна поведала о шарманщике Наркевиче и о том, что рассказывал он…

Эта история скоро стала известна при греческом королевском дворе, и Ольга Константиновна заявила, что Марья Маразли всегда будет желанной гостьей в Афинах. Она взяла слово с сына, принца Константина, что он не забудет этого обещания.

— Я тоже не забуду! — сказал юный сын принца Александр.

Именно его невеста, Аспасия Манос, отправит в 1918 году греческий крейсер в Одессу, чтобы увезти оттуда свою двоюродную бабушку, Марью Маразли. А накануне отплытия Марья Фердинандовна подарит заветный перстень человеку, который спас ее от бандитов Мишки Япончика: одесскому диктатору Гришину-Алмазову.

* * *

На всякий случай Алёна держала Оксанин шлепанец с его острым, хорошо подкованным каблуком наготове, но применять оружие не потребовалось.

Послышался легкий смешок, потом увесистый удар по выключателю — и вспыхнул свет.

Алёна была к этому готова и заранее прищурилась — но тут же широко распахнула глаза от изумления!

Перед ней стоял Кирилл, но не этому она удивилась: иначе просто быть не могло. И то, что на ее кровати будет лежать связанная Оксана, тоже можно было предположить. Но вот то, что с ней рядышком окажется Арнольд… это выглядело ошеломляюще! Оба были так тщательно окручены простынями, что не могли двинуться. Рты завязаны кусками разорванной наволочки.

Алёна помахала шлепанцем:

— Оксана, все в порядке. Я как увидела его, так сразу поняла — что-то случилось.

— А, к такой-то матери… — протянул Кирилл. — Я и не заметил…

— Барышню развяжите, — приказала Алёна. — И молитесь Богу, чтобы она не кинулась вызывать милицию прямо сейчас, немедленно.

— Зачем же тогда я ее буду развязывать? — весело спросил Кирилл, играя глазами. — Пусть полежит полчасика, ничего с ней не случится.

— Напоминаю: милиция может и не прибыть, если вы… если вы будете вести себя разумно.

— Пусть и барышня себя ведет разумно, — Кирилл с явной неохотой взялся за узлы. — А то кинется сейчас на меня орать или царапаться. Посмотрите на Додика — у него вся та сторона физии в полосочку.

Алёна не поленилась обойти кровать. Да… Оксана не дешево продала свою свободу! Однако эти царапины навели на кое-какие догадки. Но Алёна этому не удивилась. Собственно, догадки только подтверждали выводы, к которым она пришла еще раньше.

Если у Оксаны был повод поцарапать Додика, то есть Арнольда, значит, первой была связана она. Видимо, руку к этому приложили оба временных союзника, каковые быть таковыми вскоре перестали.

Причина сего была ей отлично известна. Эта причина звалась Алёной Дмитриевой.

— Ну что ж, — сказала она философски, — значит, надо заткнуть ей рот, чтоб не вздумала орать. И лишить возможности царапаться. Советую вам для этого заглянуть в свое портмоне.

Для начала Кирилл заглянул в ее глаза… Вернее, попытался. Но Алёна опустила ресницы и высокомерно подняла брови. Это немедленно придало ее лицу такое ледяное выражение, что Кирилл разочарованно вздохнул и пошел к своему рюкзаку, небрежно брошенному в углу комнаты.

Алёна незаметно, но торжествующе улыбнулась: подумаешь! Красивых глаз она не видела, что ли? Были такие… черный огонь, черный туман…

Но все это — в давно забытом прошлом. Точнее, в незабываемом, но про это никто, кроме нее самой, не должен знать.

Тем временем Кирилл покопался в рюкзаке, вынул пачку гривен и три стодолларовые бумажки:

— Этого хватит?

Алёна покосилась на Оксану. У той было совершенно очумелое выражение.

Хм…

— Нет, еще парочку сотен баксов добавьте, плиз, — сказала Алёна.

— У меня только евро остались, — сердито сказал Кирилл. — Как раз двести. И если я их отдам, даже на такси не останется.

— Я думаю, что это неправда, — сказала Алёна. — Иначе вас бы здесь не было. Какой смысл был приезжать сюда с пустым карманом? А впрочем… ну, об этом мы еще поговорим. Так и быть, заберите сто пятьдесят гривен. За эти деньги вас куда угодно довезут, хоть до Лонжерона, хоть до аэропорта.

Послышалось, или Арнольд тихонько скрипнул зубами? Наверное, вспомнил тот вечер в аэропорту и пожалел, что нога писательницы Дмитриевой однажды ступила на одесскую землю?

Да… Алёна его понимала…

— Развязывайте ее!

Кирилл послушался.

Оксана с трудом сползла с кровати — видимо, тело затекло, — однако деньги у Кирилла выхватила очень проворно. Выудила из-под кровати свою шлепку и попыталась забрать у Алёны другую, но та не дала:

— Мне еще может пригодиться. А вы идите, Оксана, умойтесь, выпейте чаю… Только уговор: милиции ни слова о том, что происходило! Иначе лишитесь денег. Разумеется, — тут же оговорилась она, заметив, как резко повернул голову Арнольд и какой опасный проблеск мелькнул в глазах Кирилла, — разумеется, если вы услышите здесь какой-то подозрительный шум — к примеру, на меня вздумают напасть, — немедленно спасайтесь, звоните в милицию, кричите, будите постояльцев… Понятно?

Оксана истово закивала, надела на одну ногу шлепанец и, ковыляя и постукивая одним каблуком, вышла в коридор.

Алёну познабливало в мокрой одежде. На спинке стула висел мужской пиджак, она накинула его на плечи, и сразу стало теплее.

— Вот интересно, — задумчиво проговорил Кирилл, — а если я сейчас вас свалю прямым и точным ударом, а потом девушке Оксане предложу тысячу зеленых, она ведь запросто засвидетельствует, что меня тут никогда не было, и Додика не было, а вы просто упали и ударились головой? И насочиняли невесть что про законопослушных граждан, подчиняясь прихотливому полету своего писательского воображения?

— Повторяю, Кирилл, — сказала Алёна, на всякий случай попятившись к двери и приоткрыв ее, — здесь через полчаса… нет, уже через двадцать три минуты будет милиция. Я не вызвала ее сразу, потому что мне нужно расставить кое-какие точки над i. Или над ё, выражаясь более патриотично. А также хочется, чтобы вы их для себя тоже расставили.

Арнольд вдруг заерзал головой по подушке, замычал, задергался…

— Чего психуешь? — обернулся к нему Кирилл. — Что-то сказать хочешь? А? Ну, скажи.

И снял повязку с лица Арнольда.

Тот сделал несколько жутких движений онемевшей челюстью, пытаясь восстановить ее подвижность, и прохрипел:

— Она врет! Она блефует! Даже если милиция… Рудько нас отмажет! И цацка с клеймом у тебя, ты теперь вне подозрений! А сам перстень — у нее! Это она сядет за кражу! Хватай ее! Пока не отдаст перстень…

И он подавился кашлем.

Кирилл не без сомнения поглядел на Алёну. Похоже, не мог решить, что лучше сделать.

— Завяжите ему рот снова, — нетерпеливо сказала наша героиня. — Или пусть пообещает не болтать чепуху и не мешать. Подумаешь, Рудько его отмажет! Что он, один на свете? Да ведь в Одессе есть и другие люди, которые вами еще не куплены. Фамилия Африканов вам что-нибудь говорит? Нет? А это лейтенант из группы Рудько, который не верит ни ему, ни вам. Он только и мечтал, чтобы вы попались ему в руки. Теперь вы попались. И не с липовыми доказательствами, какими собирались опорочить Кирилла, а с очень весомыми. И Африканов об этом извещен.

Это было правдой. Одно из поручений, которое она дала Танютке по телефону, было найти лейтенанта Африканова и рассказать ему, что в деле о краже перстня появились новые материалы. Совсем новые! И новый подозреваемый.

Конечно, найти Африканова в шесть утра было нелегко, но Алёна не сомневалась, что Танютка с этим справится.

— Ну какие у тебя могут быть весомые доказательства? — с ненавистью прохрипел Арнольд. — Что ты знаешь? Ничего!

— Я многое знаю, — невесело улыбнулась Алёна, потому что, как всегда, во многом знании имела место быть многая печаль.

— А где сейчас перстень?!

— И это я тоже знаю, — ответила она и выставила вперед Оксанину босоножку в ответ на опасный прищур Кирилла: — Он не здесь, так что не делайте резких движений.

— А где? — промурлыкал Кирилл с очаровательной улыбкой.

— Потом скажу, — отмахнулась Алёна. — Это не суть важно. А сейчас о главном… Вам уже известно, Кирилл, что родственники Лоры отказались открывать дело в Одессе?

Его даже качнуло:

— Что за бред?! Откуда это взято?! С какого табурета?!

— Ну почему бред? Мне сама Лора сказала. И не только мне.

— А еще кому?!

Алёна только улыбнулась многозначительно.

Кирилл смотрел ошеломленно, потом вдруг повернулся к Арнольду:

— Ты знал… так ты поэтому?! Поэтому?! Поэтому ты… ты…

— Поэтому ли он позвонил вам на яхту вчера днем и сообщил, что решил отказаться от Лоры? И отдать вам перстень? Вернее, продать? За приличную сумму, так? Причем сразу, до вашей свадьбы! Деньги должны быть не из приданого невесты… ведь у невесты приданого не будет, — невинным голосом проговорила Алёна.

Кирилл раздул ноздри, но ничего не сказал.

— Конечно, поэтому, — кивнула Алёна уверенно. — Только он не сообщил вам правды, верно? А что-то насочинял… например, что он смертельно болен, да? Что у него, рак? Я почти уверена, что речь шла о какой-то ужасной болезни, для лечения которой срочно нужно много денег. Я помню его фразу: «Это просто удивительно, как иногда меняет человека жалость к близкой смерти другого человека…» Вы его пожалели, да?

Кирилл бросил на Арнольда уничтожающий взгляд, но снова промолчал. Это была ситуация, когда слова не нужны. Лишние они… В комнате и так все кипело.

— Так или иначе, — продолжала Алёна, — Арнольд, наверное, пообещал, что вытащит вас из ямы, в которую сам же и посадил? А в доказательство своих добрых намерений отдаст вам ту копию перстня, которую сделал лично МИГ, поставив на нее свое фирменное клеймо? — Она повернулась к Арнольду: — Ведь ту подделку, которую вы подложили, когда упаковывали коллекцию своего дяди, коллекционера Батмана, для музея, и которая была потом обнаружена милицией, вы заказали позже первой, и совсем даже не у Михаила Игоревича Грибова? Это была копия копии, верно? И на ней стояло усеченное клеймо МИГа. По этой копии найти изготовителя невозможно. По первой — да, вышли бы на МИГа. И сначала вцепились бы в Кирилла: желтый костюм, визитка… Желтый костюм — в апреле в Москве!!! В Одессе это уместно, но в Москве, где в апреле была минусовая температура… Это была просто деталь, которая сразу связывала бы дело с Кириллом. Нарочно костюмчик купили, да? Нарочно потратились? Весьма примитивная наводка! Но очень точная. Рассчитанная! И так же с расчетом вы выбрали в качестве копииста именно Грибова, одиозную фигуру, которая даже в каком-то учебнике для детективов упомянута. Чтобы сразу нашли его… и его нашли бы сразу, если бы ваш приятель московский, к которому вы намеревались обратиться, так сказать, за помощью в сборе улик против Кирилла, не свалил внезапно за границу по горящей путевке. А вот мой знакомый никуда не свалил. Он и раздобыл для меня эти сведения — слишком быстро для того, чтобы это не показалось странным. Все следы были чересчур явными. Как будто нарочно оставленными! Так оно и было, верно?

И Арнольд, и Кирилл враз пробормотали нечто, на письме обычно передаваемое сочетанием букв и многоточий. Правда, если выражение Арнольда было обращено к Алёне, то Кирилл обращался именно к Арнольду.

— Столько сил потратил, чтобы Лору заполучить, — пробормотал Кирилл потрясенно, — но выходит, тебе не она была нужна, а ее деньги? Ее американские родственнички? И как только ты узнал, что денег не будет, ты ее мне немедленно продал за триста тысяч баксов? Что ж так дешево-то?!

— Я просил пятьсот. Помнишь? — криво усмехнулся Арнольд. — Но ты извернулся, как уж, сказал, что больше у тебя нет. Вот и сошлись на трехстах. Что ж ты так дешево любимую женщину-то оценил? Но теперь благодаря вон ей, — Арнольд каким-то невообразимым образом выставил подбородок в сторону Алёны, — ты не потратишься. И хорошо. Деньги беречь надо! Приданого-то американского не будет! Перстня, правда, тоже, но это ерунда: Лорику деваться некуда, тут уж не до выбора между двумя женихами, надо хвататься за то, что само в руки плывет. Так что поздравляю со скорой свадьбой!

— Помолчи-ка, — со странной интонацией проговорил Кирилл. — Не сыпь бертолетову соль на раны! Ладно, девушка, — он глянул на Алёну, — время уже не идет, а бежит, как тот чудак с Марафона. Что там за путаница с копиями?

— Никакой путаницы, — пожала плечами Алёна. — МИГ нашел два практически идентичных камня. Арнольд заказал копию, а второй камень то ли купил, то ли… — Она запнулась.

— То ли украл, — продолжил Кирилл, и таким образом витиеватое инвективное выражение досталось ему, а не Алёне, которая предвидела именно эту реакцию Арнольда и весьма хитроумно отвела от себя удар.

— Первую копию — так сказать, подлинную, — продолжала она после того, как Кирилл ответил Арнольду, — он весьма хитроумным способом передал вам, используя своего племянника Ромку, — точно так же, как использовал его довольно часто. Например, на Лонжероновской, напугав меня и пытаясь внушить, что он весь из себя такой благородный герой, которому угрожает смертью злобный соперник…

Она взглянула в полные ненависти глаза Арнольда:

— У вас с Ромкой этот трюк отрепетирован был, да? Он ведь вас очень любит, ваш племянник, он вам очень благодарен, вы ему и на работу помогли устроиться, и квартиру на Софиевской сняли, верно? Прямо напротив музея, да? Именно там ваша основная база, а вовсе не на Лонжероновской, там у вас вряд ли офис находится, у вас его и вовсе нет. Именно из этой квартиры вы пустили радиоуправляемую шутиху, так? Вы учились на радиофаке вместе с Кириллом… в разговоре со мной вы все валили на него, но вы и сами знали о том, как создавать радиоуправляемую пиротехнику? Причем рассчитали траекторию прихотливого полета шутихи очень тщательно, чтобы потом невозможно было вычислить, что она практически из окна напротив вылетела, а не откуда-то издалека.

— За-ши-бись… — простонал Кирилл. — Прямо в точку попали. У нас были схожие темы дипломов по радиоуправлемым моделям, но пиротехникой занимался именно я. Там были подобные расчеты… именно по непредсказуемым траекториям… Додик их у меня передрал, был скандал, его чуть не выставили накануне защиты из универа, но он вывернулся, как из любой ситуации выворачивался, ну не человек, а рыба-минога… Ему пришлось писать новую дипломную работу. Но вот когда все это ему пригодилось! Мои расчеты! Откуда вы об этом узнали, Алёна? Смелая догадка или подсказал кто?

— Смелая догадка, — без ложной скромности призналась Алёна, однако промолчала о том, что практически все ее обвинения зиждились именно на смелых догадках: времени собирать доказательства — кроме одного, решающего, — у нее просто-напросто не было.

— Так, — уже с другой, гораздо более заинтересованной, а отнюдь не бретерской интонацией, сказал Кирилл, — и до чего вы еще додумались? Рассказывайте, да поскорее! Здорово интересно! Сколько там у нас времени осталось?

Алёна взглянула на часы:

— Чуть-чуть. Продолжать, говорите?..

Ей меньше всего хотелось утолять любопытство Кирилла. Ей нужно было добить Арнольда. Он использовал ее с первой минуты встречи, дурачил ей голову — без особой надобности, просто из любви к искусству вранья, к мелкому мошенничеству, которое стало его второй натурой. Он врал, врал… И наслаждался ее доверчивостью, ее глупостью, ее нежностью…

У нее начинало перехватывать горло, когда она вспоминала ту ночь. Вранье в каждом его слове, в каждом признании… она-то не обманывала его, она не скрывала, что ее тянет к нему, как могут взрослую, смелую, опытную женщину тянуть к существу противоположного пола аналогичного качества… Если бы он врал только про чувства, она не оскорбилась бы так. Но проникнуть в ее комнату, уложить в постель только для того, чтобы украдкой сделать ее соучастницей своей гнусной и изощренной кражи!

Это доводило ее до бешенства. Ей хотелось перечислить все эти мелкие лжи, лжишки…

Она вспомнила, как ткнулась носом в его гладко выбритую щеку — тогда, на Лонжероновской, — и мельком удивилась, где же он мог побриться, где переоделся после того, как выступал в роли бомжа, бродившего вокруг музея, чтобы убедиться, что никаких следов его шалуньи-шутихи не осталось. В офисе у него ремонт, сказал он. Ну, офис этот никогда ему не принадлежал, это тоже вранье, это Алёна уточнила через Танютку. Значит, ему нужно было где-то переодеться и побриться. Где? Да все там же, на Софиевской же, в Ромкиной квартире, где же еще?

А как Арнольд тогда, явившись в «Папу Косту», сказал, мол, Ромка видел Алёну входящей сюда? Но Ромка в это время был в Аккермане. Арнольд пришел за Лорой… но увидел там Жору, потом появился Кирилл — и Арнольд очень ловко вывернулся. Правда что — не человек, а рыба-минога!

Все это множество мелких лживых оговорок и горы крупного вранья раньше пролетели незамеченными, а теперь всплывали в памяти. Но Алёна не стала об этом говорить, ничем не попрекнула Арнольда. Он этого не стоил. Тем паче, что не из мелкой мстительности обманутой женщины она зашла так далеко, затеяла все эти разборки. Что значит ее оскорбленное самолюбие по сравнению с гнусным грабежом, жертвой которого стал родной дядя Арнольда!

Ох, как же сочувственно, как гневно он описывал племянников Юлия Матвеевича, которые тянут лапы к его коллекции! Но ведь он сам был при этом одним из них! Алёна-то думала, что это какие-то там Додик и Павлуша, но Павлуша — это оказалась фамилия знакомого юриста Батмана, а кто такой Додик — она теперь знала. Именно его эпическое лицемерие, его вызывающий цинизм заставили ее сделать то, что она сделала.

Да, с Арнольдом она разобралась так, что писательницу Дмитриеву он не скоро забудет!

Теперь осталось разобраться с Кириллом. При всем своем обаянии он ничем не лучше Арнольда. Чтобы жениться на богатой женщине, Кирилл готовился украсть у старика перстень, который был радостью его жизни. И если самому это не удалось, готов был купить краденое.

Или Алёна ошибается? Да вряд ли… Впрочем, следует все же уточнить.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, Кирилл, — сказал Алёна, стараясь не улыбаться, потому что ее улыбка отнюдь не была бы приветливой улыбкой — скорее издевательской. — Предполагалось, что в моем номере Арнольд отдаст вам перстень, а вы передадите ему наличные. Так?

— Ну? — насторожился Кирилл.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — повторила Алёна, — но вы не привезли деньги?

— Как не привез?! — дернулся Арнольд. — С чего ты взяла? Или это правда?! А, Кирюха?!

— Ну ты шё, Додик, кто ж с тобой по-честному будет играть? — искренне удивился Кирилл. — Откуда у меня такие деньги?! И вышло, что я правильно сделал, что тебе соврал, потому что перстня-то нету!

— Когда я тебе звонил, я еще не знал, что она его украла! Где перстень?! Говори! — взревел Арнольд.

— Скажу, — усмехнулась Алёна. — В свое время скажу, обещаю.

Она снова взглянула на Кирилла. Никогда она не хотела так ошибиться в своих выводах, как сейчас, когда смотрела на него. Но шансы, кажется, были практически равны нулю.

— Вот вы в этой истории вроде бы страдающая сторона. Вас гнусно оболгали, арестовали… Ну объясните мне, что заставило вас взять во временные союзники бывшего смертельного врага, который соблазнил вашу женщину и на все готов был, чтобы жениться на ней? Даже засадить вас в тюрьму? Пусть ненадолго, лишь бы хватило времени зарегистрироваться или обвенчаться с Лорой, но все же?!

— Соблазнил? — тихо проговорил Кирилл. — Как так? Додик, да ты куда лапы протягивал? Да ты…

Он двинулся было к распростертому на кровати Арнольду, но Алёна схватила его за руку, а Арнольд отвернулся и буркнул:

— Слей воду! Ты первый ее у меня отбил. Я всего-навсего хотел вернуть свое.

— И почти сделали это, — кивнула Алёна. — А потом передумали — потому что узнали: она больше не богатая невеста. Кирилл, да перестаньте вы дергаться! — с досадой прикрикнула она. — Время-то уходит! Я жалею, что сказала об этом, думаю, лучше, если бы вы вообще ничего не узнали или узнали от самой Лоры. Но если вы ее в самом деле любите, то простите. Арнольд мастер дурить головы женщинам, перед ним довольно трудно устоять, если…

Арнольд повернул голову и насмешливо взглянул ей в глаза:

— Если охота узнать, что такое настоящий, полноценный секс, да? Ну признайся, тебе было со мной хорошо?

— Надеюсь, и вам тоже, — высокомерно сказала Алёна. — Но насчет высокого качества своих способностей не слишком обольщайтесь, мне случалось испытывать и более незабываемые ощущения.

— Ох ты… — ошеломленно протянул Кирилл. — Ну надо же… наш пострел везде поспел! А я-то обдумывал, как бы мне вас в постель затащить! И затащил бы, если бы удалось!

— Хм, — сказала Алёна, с трудом удерживая довольную улыбку, которая в данной ситуации выглядела бы недостойной такой поборницы справедливости, как наша героиня. — Но ведь это означало — изменить Лоре. И за это вы только что на нее жутко разгневались! Политика двойных стандартов, да?

— А! — безнадежно махнул рукой Кирилл. — Теперь все равно… какая разница, пусть спит с кем хочет!

— О-о… — протянула Алёна. — Так, значит, и вам она была нужна только как родственница богатых греков?

Кирилл улыбнулся своими обворожительными глазами:

— Да, ведь любовь любовью, а жизнь сурова. О приданом позаботиться тоже не грех. Моих доходов пока что не хватит на двоих. Поэтому я погожу жениться. А шё такого?

Итак, она не ошиблась. Ужасно жаль…

— Абсолютно ничего, кроме того, что вы с Арнольдом ужасно похожи, — сказала Алёна печально. — Прямо как близкие родственники. И учились вместе, и темы дипломов были у вас почти одинаковые. Оба добивались одной и той же женщины, оба отказались от нее, когда выяснилось, что у нее нет денег, оба изменяли ей или не прочь были изменить при первом же удобном случае… Ничего удивительного, что вы оба устраиваете тайники в люстрах! И ничего удивительного, что вы оба…

Она хотела сказать: «Вы оба не имеете никакого понятия о жалости и о доброте!», но не успела. Дверь за ее спиной распахнулась.

— Милиция? Уже?! — со страхом простонал Арнольд.

Но это была не милиция.

* * *

А между тем «ауспиции» положения белых и союзников в Одессе делались тревожнее и тревожнее с каждым днем. Красные наступали, а в городе жалили, словно ядовитые слепни, подпольщики, объединившиеся с бандитами. Именно в это время в Одессу прибыл главнокомандующий французскими войсками на Востоке генерал Франше Д’Эспере, решивший лично ознакомиться с ситуацией. Он отстранил от должности военного губернатора генерал-майора Гришина-Алмазова, и низложенный диктатор отбыл в Екатеринодар, в распоряжение генерала Деникина. Этим была решена участь Одессы, где вскоре власть перешла к местному Совету.

Гришин-Алмазов был отправлен Деникиным со специальным заданием в Сибирь, к Колчаку. С ним, как всегда, были верные татары.

Плыть предстояло через Каспий на частном бакинском пароходике «Лейла», что означало «Чайка». Этот переход держался в строгом секрете.

Путешествие началось. Однако никто не знал, что красными был захвачен Форт-Александровский и находившаяся там радиостанция как раз в то время, когда туда поступило сообщение о скором прибытии Гришина-Алмазова…

Когда «Лейла» поравнялась с Форт-Александровским, наперехват вышли эсминцы красных. Из открытых иллюминаторов пароходика в воду полетели какие-то бумаги, несколько офицеров выпрыгнули за борт и поплыли к берегу… С мостика эсминца в рупор предупредили: «Немедленно закрыть все иллюминаторы, иначе пароход будет расстрелян в упор!» Предупреждение подействовало. С миноносца уже шла шлюпка с десятком вооруженных людей.

Едва взобравшись на палубу, они ринулись в кают-компанию. Оттуда раздались выстрелы из нескольких револьверов. Кто-то из моряков был ранен. Потом наступила тишина. Моряки снова бросились вперед, и в это время грянули еще несколько выстрелов… но не в дверь.

Когда красные ворвались в кают-компанию, они увидели, что Гришин-Алмазов, его адъютант и начальник личного конвоя, ротмистр Бекирбек Масловский, исполнивший свою клятву до конца, успели застрелиться. Кругом были разбросаны какие-то документы. Среди них нашли и запечатанный пакет с личным посланием Деникина адмиралу Колчаку, который так и не успел уничтожить Гришин-Алмазов… Оно содержало планы военной борьбы с Советами и совместного похода на Москву.

Да… наверняка вспомнил одесский диктатор свои ядовитые упреки Делафару, который не успел сжечь свои бумаги! Но застрелиться он, во всяком случае, успел.

С трупов были сняты все ценности: часы, кольца, ордена, медали и даже нательные крестики, которые были запакованы и опечатаны. Их было приказано доставить в Одессу.

А в Одессе в это время происходили удивительные события! Мишка Япончик явился в Особый отдел ЧК при 3-й украинской армии и предложил организовать отряд из числа своих приверженцев «для защиты революции». Этот батальон набирался только из одесских бандитов, считавших своим атаманом Япончика. Их Мишка называл «боевиками». Это было время, когда Япончик воистину стал королем Одессы… Все ему было подвластно! И разве удивительно, что он узнал о трофеях, привезенных с пароходика «Лейла», и сумел заполучить перстень, снятый… да… с мертвой руки Гришина-Алмазова?

Это был миг такого же торжества, какое испытал Мишка, когда видел разорванного на части полицмейстера Кожухаря.

Впрочем, торжество Япончика длилось недолго. Уж больно ненадежным оказался он союзником! Кому такой нужен?!

Никому.

Кончилась история Мишкиной жизни тем, что его со товарищи расстреляли красные («отправили под конвоем на работу в огородную организацию», как афористично выразился какой-то «уездвоенком М. Синюков», составлявший сводку о его смерти). Может быть, сам Синюков, а может быть, кто-то другой стянул с пальца расстрелянного бандита золотой перстень со странным серым камнем…

И судьба его долгое время оставалась неизвестной.

* * *

Все воскресенье лило так, что Алёна не решалась нос на улицу высунуть. К тому же, нос этот почти беспрестанно чихал. Урок с аргентинским преподавателем пришлось отменить. Вообще много чего пришлось отменить. Весь день Алёна пролежала в постели, питаясь домашней колбасой и черешней, принесенными Танюткой. На прощальную милонгу она тоже не пошла: рано уснула, напоенная перцовкой и молоком с медом, которыми ее снабдила та же сердобольная Танютка.

Да, пришлось смириться с тем, что с танго в Одессе Алёне Дмитриевой не слишком повезло. Как, впрочем, и с погодой.

Ну и ливень разразился в воскресенье! Совершенно тропический! В местных теленовостях то и дело показывали сломанные по всей Одессе деревья. И даже выкорчеванные с корнем! Листва намокала так, что дерево начинало крениться — и тяжесть кроны выворачивала корни из земли. Печальная картина… Особенно когда такое дерево падало на автомобиль!

В понедельник солнца не было, небо оказалось покрыто тучами, но когда Алёна позвонила в аэропорт, ей сообщили, что все рейсы уходят по расписанию.

После Танюткиного лечения Алёна почувствовала себя гораздо лучше. Насморк — ну, насморк, впервой, что ли? Надоело сидеть в гостинице, хотелось прогуляться. И посетить, наконец, Художественный музей! По-хорошему, сделать это следовало бы вчера в полдень, но в это время Алёна была никакая.

Она оделась потеплее и пошла. Еще немножко кружилась голова, казалась какой-то слишком легкой и как бы опустевшей, а потому было очень просто не думать о том, о чем не хотелось думать, и не вспоминать то, о чем не хотелось вспоминать.

А вот и музей. Вот и транспарант на прекрасной кованой ограде: «Выставка частных коллекций «Золотой мусор Одессы» на первом этаже. Вход свободный» .

Народу нет, вот и хорошо, можно будет насмотреться на экспонаты вдоволь. Особенно на некоторые.

Алёна подергала дверь проходной, но та не открывалась. Что такое? Сегодня же не вторник, а понедельник!

Опять дежавю? И сейчас подъедет милицейская машина и мелькнет элегантный оборванец, изображающий из себя частного детектива и желающий замести следы своего преступления… Хотя откуда ему взяться! Конечно, Жора оказался прав, когда выразился про Арнольда: «На шё хочете спорю, шё Додик смазал пятки свиным салом и удрал куда-нибудь в глухую Молдову из-за вашего, Алёна Дмитриевна, доброго сердца!»

Алёна вздохнула.

Ну да, она виновата, слов нет…

Но у нее с самого начала и в мыслях не было сдавать Арнольда и, тем паче, Кирилла в милицию! Она сделала что могла, она раскрыла, извините за выражение, преступление, но задержание преступников совершенно не входило в ее компетенцию. Именно поэтому она так перепугалась там, в номере, когда за спиной вдруг открылась дверь…

«Неужели Танютка нарушила уговор?!» — подумала Алёна.

Оглянулась… и оторопела. В таком же состоянии пребывали Арнольд и Кирилл — судя по тому, что они не издавали ни звука.

Общее молчание, воцарившееся в номере, нарушила стоявшая в дверях Лора.

— Мне надоело подслушивать, — сказала она. — Мне все это надоело! Вы оба мне надоели! Эта самая мерзкая мерзость, какую я только слушала в жизни. Я больше не хочу вас видеть. Никого! Никогда!

— Э-э… — протянул Кирилл. — Лорик… Никогда — это слишком долго, но, в принципе, сейчас наши намерения совпадают. Я тоже считаю, что нам нужно на некоторое время расстаться. Э-э… проверить свои чувства.

— Да, это меня не удивляет, — кивнула Лора. — Я слышала, как ты сказал, чтобы я теперь спала с кем хочу. Жениться на мне ты уже не хочешь. И ты, Арик, тоже. Или ты… передумал? Или ты любил меня за то, что я — это я, а не только как родственницу богатых греков?

— Ох, Лорик, ну что за дурацкие вопросы ты задаешь? — простонал Арнольд. — Меня ограбили, я связан, избит, надо мной издеваются все кому не лень, и ты еще подливаешь масла в этот вечный огонь!

— Ну, тем лучше, — повеселевшим голосом сказала Лора. — Потому что вы сняли с моей души огромную тяжесть. Вы и в самом деле похожи, как близкие родственники, правильно Алёна сказала. И оба вы одинаково остались с носом! Я выхожу замуж за Жору!

Кирилл снова онемел. Арнольд издал шипящий, недоверчивый смешок. А Алёна подумала, что это ее ничуть не удивляет. Почему-то ей весь вечер казалось, что на коврике Жоре спать не придется. И на запасных матрасах тоже.

— Ну, — наконец промямлил Кирилл, — совет, как говорится, да любовь. Я знаю, что Жора к тебе неровно дышал, но чтоб до такой степени…

— Алик, ты извини, — совсем не виноватым голосом пробурчал Жора. — Любовь… ты понимаешь…

— Не называй его Аликом, — нежно пропела Лора, и Жора расплылся в улыбке:

— Да, любимая! Как скажешь!

Они быстро, но пылко поцеловались.

— Утю-тю! — противным голосом буркнул Арнольд. — Красавица и чудовище!

— За чудовище ответишь, — прошипела Лора гневно. — Большего чудовища, чем ты, здесь нет и быть не может. Не забывай, что ты связан…

— Нет, — испугалась Алёна. — Только без рук.

— Лежачего не бьют, — с отвращением сказал Жора. — Хотя охота до невозможности! Аж руки чешутся!

Кирилл вздохнул:

— Повезло тебе, Жёра! Ну, ты этого заслуживаешь. И тебе, Лорик, тоже повезло.

— Конечно! — весело сказала она. — Но у меня остался еще один вопрос. Насчет перстня. Где он теперь? Можно ли до него добраться?

— Скажи спасибо этой даме, — прошипел Арнольд, показывая подбородком на Алёну. — Нельзя.

— Где перстень?! — настойчиво спросила Лора.

Алёна вздохнула и объяснила.

И снова на несколько мгновений воцарилось молчание.

— Боже мой… — простонал Кирилл. — Боже мой! Боже! Боже!

Арнольд мертво молчал. Он в самом деле был похож на мертвеца — бледно-желтый, неподвижный, бессильный…

— А шё? — робко проговорил наконец Жора, с трудом выходя из ступора. — Зато по справедливости.

— Да, — всхлипнула Лора. — По справедливости… А я хотела с этим перстнем венчаться… Мой дядя расстроится. Он так мечтал вернуть семейную реликвию… А впрочем, у нас есть копия, правда, Жора? Я ее надену на свадьбу.

— Конечно, — вздохнул он, с обожанием глядя на Лору. — Подумаешь — перстень! Не в перстне счастье!

— И не в деньгах, Жора, — поддакнул Кирилл. — Теперь ты это точно знаешь. Вот видишь, если бы родственники не отказались давать Лоре деньги, не обломилась бы тебе такая потрясающая невеста.

— Ага, — счастливо сказал Жора. — Не обломилась бы. Да мне ее деньги — тьфу. Я сам не без рук, не без ног, заработаю! А домик у меня на Французском бульваре хоть и махонький, но такой, что любой греческий дядя позавидует.

— Так, господа, — нетерпеливо перебила Алёна, посмотрев на часы. — Наше время истекло. С минуты на минуту сюда ворвется товарищ Африканов, желая подняться по служебной лестнице с помощью задержки двух аферистов и воров.

Арнольд мигом воскрес, жалобно застонал и забился на кровати.

— Я не вор! — чистоплотно выставил ладонь Кирилл.

— Но аферист? — лукаво глянула Алёна.

— А это дело неподсудное! — веско ответил он. И шагнул к двери: — Прощайте, господа.

— Жора, не выпускайте его! — приказала Алёна.

Но Жора и без того не трогался с места. Более того, он так оттолкнул Кирилла, что тот повалился рядом с Арнольдом.

— Жёра, да ты шё? — гневным тенорком пропел Кирилл. — Ты на кого?!.

— Ша! — крикнула Алёна. — Кончайте кипишить, вы, оба. Я вас отпущу.

— Шё?! — спросили все хором.

— Шё слышали. С минуты на минуту здесь будет милиция. Но я дам ей шанс самой поработать по поимке преступников. Мне эта история больше не интересна. Нужно было выяснить кое-что — и я выяснила. Сказать кое-кому то, что хотелось, — и я сказала. А теперь все свободны. Только вот что, Кирилл… прежде, чем уйти, развяжите Арнольда. Надеюсь, он забудет прошлые обиды, вспомнит цирковые навыки и поможет вам спуститься по стене. Потому что другого пути отсюда нет. Всего наилучшего.

Она схватила сумку, с силой вытолкала за дверь Лору и Жору, а потом выскочила сама и проворно повернула ключ в замке, прислушиваясь, будут ли в нее биться.

Но никто не бился, хотя слышалась какая-то деловитая возня. Потом понесло холодом с улицы. Видимо, оба жулика вняли голосу рассудка и, помогая друг другу, спасались через окно.

— Ну что? — спросила Алёна, глядя на Жору и Лору. — Будем кричать «горько»?

— «Горько» кричат на свадьбе, — улыбнулась Лора. — Приходи к нам на свадьбу, Алёна, а? Через неделю, в ресторане гостиницы «Бристоль».

— О, потрясающе! Я бы с удовольствием, но в понедельник улетаю, — с сожалением сказала Алёна. — Но желаю вам всяческого счастья. А почему именно в «Бристоле»?

— Поскольку мы в некоторой степени в родстве с Маразли, — степенно объяснила Лора, — а эта гостиница построена по его инициативе и в бытность его городским головой Одессы, греческие родственники уже давно мне говорили, чтобы свадьбу устроили только там. Ох и народу понаедет! Всем захочется познакомиться с шеф-директором одесского отделения фирмы «Зорбалас ЛТД». Зорбалас, — пояснила она, заметив изумленное выражение Алёны, — это мужской род фамилии, а Зорбала — женский.

Но Алёна удивлялась не этому.

— Так значит… — пробормотала она. — Так значит…

— Ну да, — озорно усмехнулась Лора. — Я все наврала. Мне хотелось найти человека, который будет любить меня всегда, всякой, а не только богатой невестой и родственницей компании «Зорбалас».

— И ты его нашла, — кивнула Алёна. — Слушай, я думала, такое только в дамских романах случается! А оказывается…

— Вот именно, — согласилась Лора. — Ну, мы поехали сейчас к Жоре, я не хочу больше здесь оставаться, так что прощай, Алёна. Счастливо тебе.

— Слушайте, Алёна Дмитриевна, — спросил Жора, — что-то ваша милиция никак не едет?

— Ой! — воскликнула Алёна. — Спасибо, что напомнили! Нужно немедленно позвонить Танютке! А то, если я вот прямо сейчас не сообщу, что все в порядке, она милицию в самом деле вызовет!

— Да… — расхохоталась Лора. — То есть ты тех мошенников на пушку взяла? А я думала, такое только в дамских детективах бывает! Ну, а теперь скажи напоследок: ты видела перстень? Он красивый? Он очень похож на копию?

— На самом деле, — улыбнулась Алёна, — я была так ошарашена, когда его нашла, что даже не разглядела толком. Он ценен своей историей больше, чем стоимостью. И я думала только об одном — поскорее вернуть его Юлию Матвеевичу. Но вот откроется завтра выставка, и я на него нагляжусь. Приходите посмотреть!

— Придем, — пообещали Лора и Жора.

…Очень может быть, что они были вчера на открытии выставки и в самом деле налюбовались перстнем Гришина-Алмазова или кому он там на самом деле принадлежал, а Алёна вот только сегодня добралась!

Она все же решилась постучать в проходную.

— Ну кто тут разоряется? — раздался наконец ленивый голос, и дверь приотворилась.

Алёна даже отпрянула, но охранник был другой, не тот, что в пятницу. Симпатичный седоватый дяденька очень интеллигентного вида.

— Шё стучитесь? Музей закрыт!

— Да почему?! — возмутилась Алёна. — Сегодня же понедельник! А выходной по вторникам!

— Сегодня число какое, знаете? — снисходительно спросил охранник.

— Двадцать седьмое июня, — не без усилий вспомнила Алёна. — А что?

— А то! Завтра День Конституции, понятно?

— И что? Это же завтра!

— Да то! Выходной совпадает с праздником! Поэтому музей закрыт сегодня! Выходной перенесли.

— О господи, — застонала Алёна. — Я сегодня уезжаю…

— Да шё ж я могу! — сочувственно сказал охранник. — Все везде закрыто. И выставка. И экскурсии по историческому дому.

— Историческому?

— Конечно! Построили этот дом для графини Потоцкой в начале XIX века, а в конце века его купил знаменитый Маразли — знаете, улица Маразлиевская его именем названа? — и подарил городу для публичного музея. И вы знаете, шё?!

— Шё? — спросила Алёна, чуть улыбаясь.

— Вчера тут выставка открылась. Частные коллекции, слыхали?

— А то! — воскликнула Алёна. — Я на нее и пришла. Хорошая выставка?

— Да вообще чудо! — с чувством сказал охранник. — Ну так я про шё? У одного коллекционера есть перстень Маразли! Нет, ви себе представляете?! Самого Маразли! И он решил его музею подарить! Вот выставка закончится — и подарит. Так шё ничего страшного. В другой раз приедете — и все же увидите перстень!

Алёна чуть не ляпнула, что уже видела его, но вовремя прикусила язык. Значит, он теперь станет музейным экспонатом… И экскурсоводы будут рассказывать о его туманной, странной истории, в которой так же много правды, как и выдумки, вот только никому не ведомо, где именно выдумка, а где — чистая правда.

— Ну что ж, — улыбнулась Алёна. — Может, я когда-нибудь и в самом деле снова приеду в Одессу. Но тогда уж точно первым делом пойду в музей!

Она обогнула прекрасную кованую ограду и вышла на обрыв. Невысокая бетонная балюстрада ограждала крутой склон, весь поросший зеленью. Впереди, куда ни глянь, лежало неспокойное серое море. Волны качали суда, стоящие на рейде. Алёна попыталась разглядеть знакомую яхту, потом укоризненно покачала головой.

Все надо забыть. Да она и забыла. Воспоминание об Арнольде оставило ее совершенно холодной. А Кирилл… они встретились, как корабли, проходящие ночью. Прошли мимо, чуть посигналив друг другу. И это тоже называется — не судьба…

Ее все еще познабливало, да и ветер пробирал. Надо возвращаться. Последний раз окинуть взглядом море… эти серые волны, эти серые облака, эти корабли…

Какое-то алое пятно реяло в небесах, приближаясь к берегу, металось, то возносясь выше, то опускаясь к самой воде.

Алёна смотрела, не веря глазам.

Это был воздушный шар, пущенный с какого-то корабля. Сердце, алое сердце летело над морем!

Алёна не могла оторвать от него глаз.

Ветер нес сердце в сторону Приморского бульвара. Колоннада Воронцовского дворца была хорошо видна. Сердце пролетело меж колонн… взмыло выше… повисло на миг неподвижно… и вдруг…

Ах! Шарик лопнул.

Алёна положила руку на грудь. Послушала.

Все в порядке.

Если даже чье-то сердце все же разорвалось, это точно было не ее сердце!

* * *

Из одного старого дневника.

Июль 1941 года

Сегодня самый счастливый и самый странный день моей жизни. Сегодня Юлий сказал, что любит меня! Я не могу поверить…

Я даже не знаю, как описать этот день, полный чудес! Я не могу найти слов!

Но надо постараться. Когда-нибудь прочту это, когда буду старой… Когда-нибудь мы вместе с Юликом прочтем это… и наши дети тоже! И они будут знать, как волшебно все это началось.

Итак, Юлик пришел к отцу показать свою курсовую. Он так похудел!

— Юлик, вы стали просто страшный, — сказала мама. — Вот и отлично. Наконец-то Леночка перестанет на вас таращиться.

— Надя, помолчи, — привычно буркнул отец. — Не конфузь девочку. А вы, Батман, не слушайте эти бабские глупости.

Юлик мельком улыбнулся. Он и так знал, что я влюблена в него, как кошка. Я никогда не говорила об этом… хотя иногда думала: а если бы я сказала? Что было бы? Что он ответил бы? Может быть, испугался — и перестал бы ходить к нам? Встречался бы с отцом только в университете, а я… а я никогда не увидела бы его больше!

Я любила его с детства. Мы до восьмого класса учились вместе. А из восьмого Юлик поступил в университет! И сейчас уже был на третьем курсе! А я еще школу не закончила.

Теперь мы совсем редко виделись. И, может быть, я и так никогда его больше не увижу: Юлик записался добровольцем, в любой день может прийти повестка…

Стемнело. Мы приготовили ужин, но поесть не удалось — завыли сирены. Воздушная тревога! Отец и Юлик выбежали из кабинета и начали взбираться на чердак. Отец всегда во время налета на крыше, потому что боится зажигательных бомб.

— Леночка, скорее в погреб! — запричитала мама.

— Идите, идите, дамы, без вас справимся! — весело сказал отец — и вдруг нога его сорвалась со ступеньки. Он упал и застонал — вывихнул ногу!

Мама кинулась вызывать «Скорую», но телефон молчал.

— Будем ждать конца налета, — сказал отец, вздрагивая от боли. — Юлик, идите наверх. И ты, Леночка! Одному там не управиться. Будешь помогать.

Мы поднялись молча. Он ничего не говорил, только похлопывал по колену брезентовыми рукавицами. Может быть, он сердился, что я тут?

Но я не успела об этом подумать. Началась бомбежка. И одна из бомб проломила нашу крышу!

У нас стояли наготове бочка с водой и ящик с песком. Юлик, отворачиваясь от искр, держа руками в рукавицах щипцы, ловко схватил ее и сунул в воду. А я быстро засыпала песком искры, которые разлетелись по чердачному полу. Потом мы еще полили его водой, чтобы уж точно все погасло.

— Как вы там? — кричал снизу отец.

— Спускайтесь! — вторила мама.

Но вниз мы не пошли. Мало ли что говорят, бомба, дескать, в одну воронку не падает! А вдруг?!

Сквозь пролом в крыше были видны звезды. Раньше мы все любили звездные ночи, а теперь их терпеть не могут! В звездные ночи чаще бомбят!

Но самолеты улетели, прозвучал отбой тревоги. Я пошла было к лестнице, как вдруг Юлик сказал:

— Леночка, ты только посмотри, какие волшебные звезды! Они смотрят прямо нам в глаза, видишь?

Он пошел к пролому и повел меня за собой. Я перестала дышать…

Мы стояли и смотрели на белый звездный свет.

— Видишь? — шепнул Юлик. — Они плывут. Земля вертится!

И я увидела, как небесный рисунок и вправду чуть движется!

У меня закружилась голова, я покачнулась, Юлик подхватил меня, но и сам покачнулся и задел доски, торчащие из пролома. Оттуда что-то выпало со стуком. Камушек?

Мы опустились на пол и зажгли фонарь.

На полу лежал золотой перстень со странным серым камнем, как будто перечеркнутым крестом.

— Что это? — изумился Юлик.

А я ничего не сказала — я просто надела перстень.

И…

У меня никогда в жизни не было никаких колец. Носить украшения — это мещанство! Но этот перстень… мне показалось, он был мой всегда, всегда! Он должен был быть холодным, а казался теплым. И серый камень как будто светился.

— Как странно… — сказал Юлик, глядя на мою руку. — Я никогда не замечал, какие у тебя необыкновенно красивые пальцы. А ведь я столько раз видел, как ты играешь на рояле!.. — Он помолчал, потом шепнул: — Я никогда не забуду эту минуту. Никогда. И даже если меня убьют на фронте…

И тут со мной что-то случилось… Я бросилась к нему, обняла, прижалась, я что-то говорила… не помню что… нет, помню — я говорила о своей любви!

— Ты меня любишь? — спросил он изумленно. — Я даже мечтать об этом не мог! Я думал, твоя мама просто смеется надо мной! А ведь я тоже… я тоже!

Он успел поцеловать меня только раз — мама требовала, чтобы мы немедленно спускались. Она решила, что кто-то из нас ранен, поэтому мы застряли на чердаке.

— Ну вот, — сказал отец, который всегда все понимал. — А мама переживала, что у дочки первая любовь безнадежная… Но ты знай, Леночка, что наша фамилия — Наркевич — мне нравится куда больше, чем фамилия Юлика!

— Боже мой! — запричитала мама. — О чем ты?! Какие тут могут быть перемены фамилий? Какие свадьбы?! Они еще дети!

— Я буду его ждать, — сказала я. — И дождусь. Можно считать, что мы уже обручились!

Юлик сжал мою руку. Я знала, о чем он подумал.

О том, что нас обручил этот перстень!

Ее звали Лиза

Все, что было не со мной, — помню.

Р. Рождественский

Иногда главное — не оглядываться. Идешь себе — ну и иди. Показалось что-то — перекрестись, как советует народная мудрость. Кстати, она же и советует не оглядываться. Возьмите какую хотите сказку — непременно герой должен идти вперед, а назад смотреть — ни-ни. Или вспомним Орфея. Его ведь предупреждали: когда поведешь Эвридику из Аида, ни в коем случае не оборачивайся, однако он обернулся — и вот вам результат: лишился навеки Эвридики, а потом и сам погиб, растерзанный менадами. А ведь кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы он не оглянулся тогда, уходя из Аида… Главное, предупреждали же! Нет, как об стенку горох…

Вот Алёну Дмитриеву никто не предупреждал. Поэтому ее некоторым образом можно извинить за то, что она обернулась. Обыкновенное женское любопытство — ну что с ним поделаешь! Опять же — померещилось знакомое лицо, а никак не могла вспомнить, кто это. Ну и обернулась, чтобы посмотреть на двух девушек, которые как раз садились в серый «Ниссан». Та, на которую оглянулась Алёна, тоже бросила на нее любопытствующий взгляд и даже вроде бы улыбнулась, но наша героиня (имеется в виду Алёна Дмитриева, если кто-то еще не понял, о ком пойдет речь в романе) уже решила, что ошиблась, что никогда раньше той барышни не видела и явно приняла ее за кого-то другого. А может, и видела, но не помнила. Может быть, они даже были мимолетно знакомы.

Что и говорить, память у нашей героини была короткая, короче некуда, из-за чего она не единожды попадала в неловкое положение. С другой стороны, Алёна Дмитриева какая-никакая, а писательница. Не слишком, конечно, известная, но все же не совсем лыком шита. Кстати, из-за своей известности-неизвестности Алёна совсем недавно попала в прелюбопытнейшую историю, изрядно обогатившую как ее жизненный опыт, так и представления о собственной ценности. Ситуация, между нами говоря, сложилась трагикомическая, но наша героиня выбралась из нее не только со славой, но и с бонусом [27].

Впрочем, что слава? Она же, прежде всего слава мирская, проходит, как… ну, как-то так она проходит. Помните, по-латыни: sit transit gloria mundi… И всю жизнь мечтала Алёна уточнить, что же там за sit такое особенное, какой смысл вкладывали в него премудрые латиняне. Ан нет, бросили фразочку, но не позаботились пояснить, каким же особенным sit’ом та самая gloria mundi берет да и transit… А впрочем, ключевое слово здесь именно transit — проходит, проходит слава, хоть тресни…

Размышляя об этом, Алёна пошла себе дальше, своим, как писали в русских былинах, путем-дороженькой, начисто забыв про двух девушек, которые садились в серый «Ниссан». А те сели-таки туда, и черноглазый, улыбчивый, донельзя любезный молодой человек захлопнул за ними дверцу и сел рядом с водителем.

— Что за тетка вам глазки строила? — спросил со смешком. — Знакомая или как?

Девушки переглянулись. Их озадачил и сам вопрос, в котором прозвучала еле уловимая скабрезность, даже сальность, — вот как-то умудрился молодой человек ему такой оттенок придать! — и удивительно то, что черноглазый, обаятельный и любезный красавчик мгновенно перестал быть обаятельным и любезным. И даже как бы красоты в нем поубавилось.

И тут черт потянул за язык одну из девушек… а может быть, черт тут был совершенно ни при чем, просто она инстинктивно почувствовала беду, которой почему-то не предчувствовала раньше, и попыталась ее отвести, хоть как-то себя обезопасив. В общем, она сказала:

— Да, знакомая. Писательница здешняя, очень известная — Алёна Дмитриева. Знаете такую?

— Нет, — покачал головой молодой человек и покаянно улыбнулся. У него была очаровательная улыбка, добрая и открытая, имеющая, впрочем, такое же отношение к доброте и открытости, как слезы крокодила — к жалости. Не более чем сокращение лицевых мускулов и демонстрация великолепных зубов (это мы об улыбке, понятное дело). — Пелевина знаю, а Дмитриеву какую-то… Нет.

— А вот я Пелевина не люблю! — задиристо откликнулась девушка и прошлась насчет его сине-зеленой кислотности.

На что молодой человек возразил, причем стало ясно, что он читал Пелевина побольше, чем девушка, и ей стало неловко. Она разгорячилась, немедленно начала ввязываться в спор ради спора, ничего уже вокруг не видела, не обращала никакого внимания ни на что. Даже на то, куда их вез молчаливый, лишь изредка ухмыляющийся водитель. И так продолжалось до тех пор, пока ее подруга, которая участия в споре не принимала, потому что вообще никого не читала, ни Пелевина, ни Дмитриевой, ни графа Л. Н. Толстого (бывают, бывают такие люди, и их даже больше, чем вам кажется!), не ткнула ее в бок и не спросила встревоженно:

— Слушай, а где это мы?

Вообще-то она и раньше удивлялась, что машина едет вроде бы не совсем туда, куда подруги хотели добраться, то есть в центр Сормова, а по каким-то извилистым, окольным путям. Она даже спросила водителя, а тот буркнул: объезд, мол, дорога ремонтируется, знаков, что ли, не видела? Она не видела знаков, но промолчала, потому что на всю жизнь усвоила правило, которое в пору ее детства было запечатлено в каждом средстве общественного транспорта: «Во время движения не отвлекайте водителя разговорами!» Вот она и не отвлекала. Кроме того, она привыкла к тому, что «мужчина лучше знает». Но вот теперь подспудное беспокойство вырвалось наружу.

Тогда и первая девушка наконец-то глянула в окошко — и изумилась. Они находились на какой-то окраине. Несколько невзрачных домиков, вызывающих в памяти невразумительное словосочетание «народная стройка», торчали среди заброшенных, заросших сорняками садовых участков с полусгнившими деревьями и уродливыми пнями, словно и сами были такими же пнями.

— Слушайте… эй, слушайте… — забормотала девушка, мигом испугавшись и забыв и про Пелевина, и про Алёну Дмитриеву, и про все остальное на свете. — А правда, где мы? Почему… Нам же в центр Сормова надо было! А это что? Вы куда нас привезли? Зачем?

— Ничего, девушки, разберемся, — успокоительно сказал обаятельный любитель Пелевина и улыбнулся чарующе. — Вы давайте выходите.

А поскольку они не тронулись с места, вцепившись в кожаную обивку сидений, он выключил улыбку, как выключают свет, и рявкнул:

— Выходите, живо, ну!

Девушки дружно зажмурились от страха и не двинулись с места, но через мгновение знакомая Алёны Дмитриевой услышала пронзительный визг подруги — и открыла глаза, понимая, что сейчас увидит нечто ужасное. И в самом деле увидела — любезный молодой человек держал в руке пистолет, и его черное дуло упиралось в лоб ее подруги…

* * *

— Откуда она тут взялась? Нет, объясните, откуда она тут взялась?!

— Mein Gott, угомонитесь, фон Шубенбах, не кричите так. Ясно же, что она тут взялась из воды.

— Изволите шутить, обер-лейтенант? А между тем мне не до шуток. Откуда вдруг посреди реки взялась эта женщина?!

— Возможны следующие варианты, фон Шубенбах: а, бэ, цэ. Вариант «а»: фрейлейн — сирена, русалка, жительница подводных глубин, морских и речных, которая выглянула на поверхность, чтобы спеть нам свою чарующую песнь и увлечь на дно, где сама она обитает в роскошном дворце. Не приходилось читать в детстве сказки некоего Ганса-Христиана Андерсена? Ах, ну конечно нет. Я почему-то сразу так и подумал.

— Андерсен? Подозрительная фамилия. Он, наверное…

— Нет, успокойтесь, у господина Андерсена вполне арийское происхождение, он датчанин, потомок тех самых викингов, которые так милы сердцу нашего фюрера. К тому же сей господин отошел к праотцам более полувека назад.

— Тогда при чем он тут вообще?

— Всего лишь при том, что у него есть сказка об одной такой Nixe, русалке, которая настолько сильно влюбилась в некоего простоватого принца, что ради него рассталась со своим рыбьим хвостом и обрела две ножки — полагаю, столь же прелестные, как и у фрейлейн, которая так мило лежит на траве. И все же, думаю, мы видим не русалку. Сейчас объясню, почему именно я так думаю. В Париже, откуда я прибыл совсем недавно, — ах, какой город, фон Шубенбах, и какие там женщины! — частенько говорят: Nobless oblige, то есть положение обязывает. А потому русалка должна была явиться пред нами, попросту сказать, nu [28], а не в купальном костюме, как наша прелестная утопленница. Это все, что я хотел сказать о варианте «а». Теперь о варианте под литерой «бэ». Полагаю, именно он пришел вам в голову — судя по вашим прищуренным глазам, фон Шубенбах. Вы наверняка решили, что бесчувственная красотка — диверсантка с русской подводной лодки, которая, очевидно, лежит на дне реки. Фрейлейн всплыла на поверхность в надежде обворожить вас и с вашей помощью получить доступ к неким секретным документам, которыми вы как помощник главного военного следователя, конечно, располагаете. Сама по себе версия хороша, не спорю, однако учитывая глубину сей речушки, особенно на отмелях, я не могу вообразить даже бочку, которая могла бы незаметно залечь на дно, не то что полноценную подводную лодку. Так что вариант «бэ» мы тоже можем считать несостоятельным. Остается версия «цэ», и ее я готов считать самой правдивой.

— И в чем она состоит?

— Да в том, что наша незнакомка заплыла сюда с той стороны пляжа, где расположились бравые ребята из гестапо. Определенно, она — подружка какого-нибудь обершарфюрера СС, неустанного борца против мифических подпольщиков.

— Почему вы называете их мифическими?

— Да потому, что они — как персонажи мифов: их никто не видел, но все о них знают и из уст в уста передают сказания об их «героических деяниях».

— Героических деяниях?! Советую вам быть поосторожнее в выборе слов, обер-лейтенант Вернер!

— Да ладно вам, фон Шубенбах, я употребил это слово исключительно в кавычках.

— Вот как? Хм… Смотрите, вы здесь на фронте, а не в Париже или Берлине, под крылышком папеньки-фабриканта. Что же касается ваших пресловутых версий, то я, пожалуй, предпочел бы, чтобы данная особа оказалась не русалкой, а партизанкой. Мы отволокли бы ее в гестапо, и я наконец получил бы отпуск. Смотрите-ка, Вернер, у нее дрожат ресницы… Она приходит в себя! Откройте глаза, фрейлейн. Откройте глаза! Разве вы не понимаете, что я говорю?

…Лиза вздохнула, неохотно открыла глаза. Она лежала на травянистой полоске узкого островка, который находился посреди не слишком широкой и совсем не бурной реки. С некоторым усилием Лиза села и огляделась. Левый берег был высок, обрывист и покрыт аккуратными пеньками. Вдали, метров через сто, начинался довольно густой лес, и можно было предположить, что некоторое время назад он подходил к самой реке, а потом его вырубили. Теперь на берегу стояли несколько солдат в серо-зеленой форме, в касках, с автоматами и ручными пулеметами, направленными на лес. Под берегом притулилась лодка, в которой тоже сидели автоматчики. Увидела она солдат и на противоположном берегу. Они стояли редкой цепью вдоль дороги, сквозившей за реденькой рощицей. Половина солдат в цепи была в серо-зеленых мундирах, половина — в черных. А между их цепью и водой резвились веселые компании полуодетых людей. Мужчины были в купальных трусах или плавках, женщины кое-кто в модных купальниках, а кое на ком Лиза увидела самые обычные майки, заправленные в обычные розовые или голубые трусы и для шику перехваченные ремешками. Ну что ж, в конце концов, они тут собрались не для спортивных состязаний, где требовалась форма, а чтобы развлечься. И развлекались самым непринужденным образом. Небольшая компания играла в волейбол; много народу плескалось в воде; кто-то лежал на разостланных полотенцах и загорал, благо солнце было ярким и жарким; несколько молодых людей старательно уткнулись в книжки, демонстративно не обращая внимания на визг и смех, которые раздавались из-за кустов (ведь некоторые из отдыхающих были уже навеселе и вели себя совершенно непринужденно с легко одетыми девицами). Слышались звуки гармоники, и приятный голос громко, хоть и несколько фальшиво, выводил:

Около казармы,

У самых у ворот,

Фонарь стоит высокий,

Горит он круглый год.

И мы с тобой, в любви горя,

Стояли здесь, у фонаря.

Моя Лили Марлен.

Моя Лили Марлен…

По берегу туда-сюда сновал человек в серой форме с неуклюжей, громоздкой кинокамерой в руках. Он подбегал то к волейболистам, то к купальщикам, то заглядывал за кусты, откуда слышались дурашливые крики. Один раз в оператора полетела бутылка, и больше он в кусты не совался, целиком переключившись на волейболистов.

— Вы с таким любопытством озираетесь, как будто с луны на землю свалились! — засмеялся кто-то рядом. — Ну взгляните же наконец и на нас, грешных, все же мы в некотором роде ваши спасители!

Лиза повернула голову и наконец-то удостоила взглядом двух молодых людей, стоявших рядом.

Один из них — высоченный, плечистый, атлетического сложения блондин (вообще его вполне можно было назвать даже белобрысым, с ярко-голубыми глазами). Его мускулистое тело было очень белокожим, и солнце уже оставило на нем следы. «Если не оденется, то запросто сгорит», — подумала Лиза и оглянулась на второго молодого человека.

Тот смотрелся не столь эффектно: и ростом пониже, и в плечах поуже, и волосы всего лишь темно-русые, и глаза самые обыкновенные серые. Однако в его глазах, устремленных на Лизу, светилось столько откровенного мужского интереса, что она невольно смутилась.

— По-хорошему, именно нас, скромных героев, должен был запечатлеть сей досужий ловец сенсаций, — сказал он, кивая на оператора с камерой, и в его глазах сверкнула насмешка. Лиза узнала голос того, кого называли Вернером. А «белокурая бестия» — конечно, фон Шубенбах. — Какая жалость, что его не оказалось рядом, когда мы тащили вас из реки. Вот была бы трогательная иллюстрация к истории жизни доблестных вояк на новых территориях рейха! Одно дело — играть с местными красотками в мячик, и совсем другое — нырять за ними черт знает на какую глубину!

С чистого голубого неба светило жаркое солнце, дул теплый, ласковый ветерок, а между тем Лизу пробрал озноб. Она отвела взгляд от серых блудливых глаз Вернера и уставилась на серебристо поблескивающую воду. Ее колотило все сильнее, она даже плечи обхватила руками, пытаясь утишить эту дрожь.

— Спасибо, — пробормотала Лиза. — Я вам очень… я вам страшно благодарна.

— Надеюсь, вы понимаете по-немецки лучше, чем говорите, — весело сказал Вернер, — иначе все те многочисленные комплименты, которые я хотел вам расточить, пропадут втуне.

— Вы кошмарный болтун, Вернер, — пробурчал фон Шубенбах. — Почему вы уверены, что всем девушкам на свете нужны ваши дешевые комплименты?

— А почему вы убеждены, что они настолько дешевые? — с обиженным выражением спросил Вернер. — А вообще говоря, комплименты — независимо от цены и качества — нужны всем девушкам на свете. И чем скорее вы это поймете, фон Шубенбах, тем более счастливо проживете остаток дней своих.

Лиза уткнулась лицом в колени. Тошнота вдруг подкатила к горлу.

— Что с вами? Вам плохо? — встревоженно спросил Вернер.

— Воды, конечно, наглоталась, мутит, — пробурчал фон Шубенбах. — Однако мы до сих пор так и не получили от нее вразумительного ответа, кто она и откуда. Вы будете отвечать, фрейлейн? Ваше молчание кажется мне подозрительным.

— Дайте ей прийти в себя, фон Шубенбах, — примирительно сказал Вернер. — Лучше полюбуйтесь вон на того аса. Какое мастерство, а? Давненько я не видел столь изощренных фигур высшего пилотажа!

— Странно, откуда в нашем гарнизоне вдруг взялась истребительная авиация? — задумчиво проговорил Шубенбах. — Или перебросили новые части? Но вы правы, искусство необыкновенное!

Лиза с усилием подняла голову и посмотрела в небо. Серенький самолетик крутился высоко-высоко, то уходя в пике, то вертясь в штопоре, то снова взмывая ввысь. А потом он резко начал снижаться, скользнул над рекой на бреющем полете, и Лиза увидела на его крыльях черные кресты свастики.

Она невольно вскрикнула, зажмурилась, снова уткнулась в колени. Страх ревел в небе, страх окружал со всех сторон. Снова! Неужели она испытает то же самое снова? Но здесь нет вагона, под который можно заползти, чтобы спастись от пуль, здесь нет добрых людей, которые потом приютят, помогут выжить… Здесь только враги! Зачем она согласилась? Зачем пошла сюда? Какая нелегкая выгнала ее из леса на погибель? Ведь она же прямо сейчас и умрет, и уже никто не сможет ее спасти!

А кругом никто, кроме нее, не боялся. Черным крестам махали, что-то весело кричали летчику, который оказался так низко, что его фигуру можно было разглядеть под плексигласовым колпаком. Лиза же ничего не могла поделать со своим паническим страхом: скорчилась в комок, закрыла голову руками, словно через минуту должна была чиркнуть рядом по траве пулеметная очередь…

И вдруг оглушительно затрещало в небе, всплеснулась прошитая пулями волна, кто-то пронзительно закричал — и вот уже от испуганных, истерических воплей зазвенел воздух. Но пулеметный стрекот перекрывал их, рвал воздух, резал слух… Летчик в самолете расстреливал людей на берегу!

Лиза зажала уши ладонями, ощущая свою сгорбленную, голую спину как обширную и очень удобную мишень. Вот сейчас в нее вопьется пуля… Мысли метались в голове бестолково, как мухи между оконными рамами: «Я так и знала! Я чувствовала! Но почему он стреляет в своих? У него же черные кресты на крыльях…»

— Проклятье! В небе русский! — раздался крик рядом с ней. — На нашем самолете русский пилот! Да не стойте, как дерево, фон Шубенбах, надо спасаться! А, черт, да его, кажется, подстрелили… Можете продержаться еще немного? Нужно добраться до берега! А вы чего расселись?

Кто-то с силой схватил Лизу под руку, вздернул на ноги.

— Вы не ранены? На том спасибо. Поддерживайте Шубенбаха с той стороны, ну, быстро! Вдвоем мы его вытащим на берег.

Вернер подтолкнул Лизу к блондину, который еле держался на ногах, зажимая простреленное плечо другой рукой. Кровь текла между пальцами, и Лиза пошатнулась, ощутив тошноту. Ей всегда было дурно от вида крови, поэтому и в медицинский в свое время сдавать не стала, пошла на мирный филфак…

— Только не вздумайте мне тут в обморок упасть! — рявкнул Вернер. — Подставьте ему плечо, ну, живо! Повели его к воде. Шевелите ногами, фрейлейн! Наше спасение на другом берегу, там хоть есть где укрыться, а тут, на островке, мы как на ладони, мы мишень! Пошли, ну!..

Лиза потащила Шубенбаха к берегу, успев порадоваться, что подставляет ему свое плечо не с той стороны, где была рана. Если бы на нее попала кровь фашиста, она умерла бы от отвращения, точно умерла бы!

Голова Шубенбаха безвольно моталась, он еле перебирал ногами, а когда оказался в воде, вообще безвольно повис на руках Лизы и Вернера.

«Да как же мы выплывем с ним?» — подумала она в ужасе. Вода поднималась все выше и выше, тащить раненого становилось все легче. И вдруг дно начало подниматься. Значит, здесь брод между островком и берегом, плыть не придется, слава те господи!

Вот они уже на мелководье, вот на траве. Кругом валяются окровавленные тела… О господи! Она увидела кинооператора — он уже больше ничего и никого не снимал, лежал с камерой — мертвый, убитый. Да разве он один?! Убитые мужчины — и женщины, женщины! Кто-то из солдат пытался стрелять по самолету из автоматов, но тот, ныряя к земле и взмывая ввысь, словно смеялся над обезумевшими людьми, снова и снова поливая их пулями.

— Вон туда, под деревья! — кричал Вернер, волоча Шубенбаха куда-то в сторону.

— Грузовик, грузовик… — прохрипел Шубенбах, поднимая голову, и Лиза поняла, что он хочет укрыться под защитой большого грузовика, стоящего на окраине пляжа. Видно было, что там нашли спасение множество людей. Они забились под широкий кузов и оказались надежно защищенными от пуль.

— В рощу! — настаивал Вернер, но Шубенбах навалился всем телом на Лизу, норовя повернуть к грузовику. И тут очередь прошила кабину, а через мгновение полыхнул бензобак. Грянул взрыв, но Лиза не могла понять, что звучало громче: его грохот или крики людей, разметанных взрывом в стороны. Ее отшвырнуло от Шубенбаха… Появилось ощущение, что она летит, летит, словно безвольный клочок бумаги, несомый ветром… Но как надвигаются деревья, вот сейчас ее размажет о ствол! Однако взрывная волна уже опустила, вернее, уронила Лизу на землю. Она лежала вниз лицом, а где-то там, наверху, металась смерть с черными крестами на крыльях…

«Русский, пилот русский!» — кричал Вернер. Но Лиза не могла воспринимать летчика как своего. Да, он убивал фашистов, врагов, и, наверное, она должна была кричать от радости, но зрелище залитых кровью тел было слишком страшным, чтобы возможно было ощутить хоть проблеск мстительного торжества. К тому же слепая пуля в любое мгновение могла поразить ее, нужно было думать о спасении.

Лиза ринулась в рощу, но тотчас полетели с деревьев листья, сбитые пулями, и она упала на землю. Он что, ненормальный, тот летчик? Не соображает, что делает, когда стреляет по роще? Он же видел, что туда бежала женщина. Русская женщина!

А впрочем, ему все равно, кто она такая, дошло до нее. Раз рядом с фашистами, значит, тоже враг.

Лизе хотелось распластаться на земле, зарыться в нее. Но, во-первых, зарываться было нечем, а во-вторых, рассудила Лиза, лежа она гораздо уязвимей для пуль, чем стоя. Она ринулась к березе и прильнула к стволу, смутно надеясь, что пули каким-то чудесным образом минуют ее — ведь на белом, гладком стволе еще не было ни единой царапины.

Выстрелы отдалились, шум моторов стал чуть тише — самолет метнулся к дороге, расстреливал там кого-то еще, Лиза не видела, кого. Она озиралась, пытаясь понять, что делать теперь: искать ли другое укрытие или оставаться на месте, — как вдруг расслышала стон. Оглянулась — и увидела судорожно подергивающиеся босые ноги, торчащие из-под куста.

— Помогите… — донесся слабый голос.

Сколько боли в нем! Кажется, за всю свою двадцатишестилетнюю жизнь, в которой бывало, конечно, всякое, Лиза не слышала такого страдания в голосе человека. Она не могла оставаться на месте, просто не могла. И, по привычке пригибаясь, как будто самолет все еще реял над ней, побежала к кустам.

И зажмурилась, когда увидела то, что увидела…

Там лежала молодая женщина в одном белье, от которого остались только кровавые клочья. Стройное загорелое тело было все изорвано пулями. Но женщина — бледная, со светлыми, разметавшимися по траве волосами, с серыми, почти обесцвеченными болью глазами — была еще жива. Рядом валялся мокрый купальник, раскрытый саквояжик, из которого вывалились какие-то вещи, и Лиза поняла, что женщина пыталась переодеться, когда ее сразила пулеметная очередь.

Лиза тупо стояла и смотрела на ее окровавленное тело. Надо бы перевязать несчастную… Чем? Да хотя бы вещами, разбросанными на траве… Но даже на самый неопытный взгляд видно было, что сделать уже ничего нельзя — раны слишком страшны, женщина умирает, вот-вот умрет, и как облегчить ее последние минуты — неведомо.

Лиза зажмурилась от ужаса, с тоской понимая, что, если раненая попросит пить, она все-таки выйдет на берег, подставит себя под пули и попытается принести ей воды, хоть в горсти, хоть платок намочив… Какой платок? У нее же ничего, кроме купальника!

— Ты кто? Ты русская? — вдруг заговорила, вернее, выдохнула женщина.

Если на первый вопрос ответить было бы затруднительно (нет, ну в самом деле, как объяснить раненой, кто такая Лиза?!), то на второй ответ однозначный:

— Да.

Молодая женщина вновь с трудом разомкнула сухие губы:

— Сходи на Полевую, 42. В ломбард… Я им деньги должна. Возьми в саквояже квитанцию, отдашь им. Скажи, что меня убило. Вещи мои себе возьми… только отдай квитанцию… — Голос ее прервался, глаза закрылись.

Лиза невольно вскрикнула: умерла?! Но ресницы снова поднялись, и измученные глаза опять взглянули на нее:

— Как тебя зовут?

— Лиза. Елизавета Хов… — Она запнулась на фамилии.

Брови женщины дрогнули, в глазах что-то словно бы вспыхнуло — и в следующее мгновение они закатились, рот приоткрылся, струйка крови выползла на подбородок…

Незнакомка умерла.

Лиза несколько мгновений тупо смотрела на нее, затем упала ничком, сотрясаясь в страшном нервном ознобе, рядом с мертвой. Сколько времени прошло — минута, час? Она лежала и постепенно успокаивалась, только глаза жгло. Оказывается, из них текли слезы. А ведь Лиза думала, что все слезы выплакала еще тогда, осенью, при обстреле поезда… Ну, их за прошедшее время, подавленных, мучительных, тайных, скопилось в душе столько, что теперь можно рыдать без остановки несколько дней.

Можно. Но времени на это нет!

Лиза приподнялась и поглядела в сторону берега, видного из-за кустов.

Обстрел прекратился, самолет улетел. Кругом валялись мертвые тела, живых не было видно: то ли убежали с берега, то ли просто не осталось никого живого.

— Боже мой… — пробормотала Лиза. — Боже ты мой!

Додумать она не успела. Послышался рокот мотора, и Лиза увидела, что на берегу появился грузовик. Из кузова прыгали солдаты и разбредались по берегу. Они собирали мертвые тела, искали живых и раненых. Постепенно из леска, из рощицы выбирались те, кому удалось спастись от страшного обстрела. Многие женщины не могли унять истерику, да и мужчины выглядели не лучше.

Среди полуодетых людей, бродивших по берегу, Лиза увидела молодого человека с растрепанными русыми волосами. На нем был только незастегнутый мундир и трусы — ни галифе, ни сапог своих он, очевидно, не нашел, да и, такое впечатление, был не слишком-то озабочен своим видом. Он пристально всматривался в лица всех женщин, как если бы кого-то искал среди них. Это был человек по фамилии Вернер, и Лиза вдруг поняла, что он ищет ее.

Вот уж с кем Лиза ни за что не хотела бы встретиться сейчас! Конечно, он явный ловелас, болтун и бабник, но прежде всего — солдат, фашист, и рано или поздно Вернер начнет задавать вопросы, на которые Лиза не сможет ответить. Все, что она так уверенно придумывала, пробираясь через лес к реке, все, что казалось таким убедительным, сейчас виделось надуманным, глупым и неправдоподобным даже ей самой, а Вернеру небось втройне подозрительным покажется. Еще отволочет в гестапо!

Надо где-то отсидеться, дождаться, пока все уйдут с берега, — и тогда… А где отсидеться-то? Здесь, в роще, ее живенько отыщут. Не Вернер, так кто-то другой. И с таким же ворохом вопросов, на которые у нее просто нет ответов. Надо уходить отсюда. Куда? В город, куда еще… Она же хотела попасть туда.

«Матушка Пресвятая Богородица, ну почему ты не остановила меня, почему не отговорила от бредовой мысли пойти в город?! — воскликнула Лиза мысленно. — Почему мне не сиделось в той тишине, в том покое? Почему тишина и покой казались мне мертвящими?»

Все, хватит причитать. Ни Богородица, ни сам Господь, такое ощущение, не намерены вмешиваться в ее судьбу. Еще спасибо надо сказать, что спасли от пуль. А рассчитывать надо только на себя. Не нами сказано, кстати: на Бога надейся, а сам не плошай. И первым делом следует переодеться.

Что несчастная женщина говорила про какие-то вещи? Ой, снова надевать на себя чужое… А что делать, если уже давно нет ничего своего? Ужасно — надевать на себя что-то, принадлежащее мертвой… А разве у Лизы есть выбор? Кстати, она ведь собиралась украсть вещи… теперь они сами свалились в руки.

Лиза с тоской покосилась на саквояж, лежащий в стороне, а потом решилась подползти к нему на коленях. Оттуда торчало платье — обычное черное в белый горох, сатиновое и довольно измятое. Да ладно, не до жиру, быть бы живу! Лиза прикинула — платье ей придется впору, его хозяйка была довольно высокой, как и сама Лиза, да и сложение примерно одинаковое. Под платьем оказались завернутые в бумагу — белую хрусткую чертежную кальку — белые туфли-лодочки на небольшом каблучке. Лиза вздохнула потрясенно: она так давно не носила туфель! Отвыкла, наверное. Ничего, как-нибудь привыкнет, главное, чтобы пришлись по ноге… Ну надо же! Повезло.

В саквояже лежала еще черная кофточка — простенькая, вязаная, шерстяная. Но самой поразительной находкой оказались два хрустящих целлофановых пакета. Ничего подобного Лиза не видела уже много лет, с тех пор как умерла мама. Мамины вещи Лиза распродала на толкучке — на что-то ведь надо было жить, она же не привыкла на жалкую зарплату. А потом, когда спохватилась, в доме почти ничего не осталось из прежней роскоши. Приходилось носить то же, что носят все, — покупать по талонам, стоять в очередях… И вот сейчас так и ударило воспоминанием о прежних временах, тех, когда мама могла достать все. Вернее, когда ей просто-напросто приносили то, что она хотела.

На одном из найденных пакетов была наклеена картинка: умопомрачительная блондинка в ярко-розовой комбинации, рядом надпись — «Le Flamant». Наверное, это название фирмы или модели, в переводе с французского — «Фламинго». Лиза вскрыла пакет и обнаружила лифчик и трусики, совершенно новые, шелковые, тоже розовые, но не яркие, а нежного оттенка, в хорошеньких беленьких цветочках. Из пакета, скользнув по шелку, выпал бумажный квадратик. Она развернула и прочла: «Прелестной Лизочке — ее верный Эрих». Это было написано по-русски, но готическим шрифтом и явно не русской рукой.

Лиза в ужасе смотрела на собственное имя. Вот наденет вещи неведомой «прелестной Лизочки»… и примерит ее судьбу! Да ну, глупости. Просто совпадение. Мало ли Лизочек на свете… На самом-то деле их не столь уж и много, имя не самое распространенное, а все же… Нет-нет! Все только совпадение!

Голоса слышались все ближе и ближе. Лиза посмотрела сквозь ветви кустов и вновь разглядела Вернера. Надо поторапливаться и уходить отсюда. Добраться до города, исполнить поручение погибшей женщины (последняя воля умершего — закон!), а потом… потом попытаться сделать то, ради чего она рвалась в город.

Теперь ей будет легче. Теперь у нее хоть одежда есть. Какой ценой, правда… но ведь она не виновата в этом! Не виновата!

Лиза разорвала пакет, стащила с себя купальник и надела белье. Оно было мягкое-мягкое, ласковое такое, шелковей шелка! Во втором пакете обнаружились чулки с надписью «Bas de Fil de Perse». Ого, «верный Эрих» подарил своей «прелестной Лизочке» немецкое белье и французские фильдеперсовые чулки [29].

Чулки Лиза не надела, хотя в саквояже нашлись две круглые резинки для их поддержки. Мыслимое ли дело — такую роскошь каждый день носить!

Она сунула тугие резинки и пакет с чулками в глубь саквояжа, туда же отправила свой влажный купальник — и наткнулась на расческу и странный конверт, сшитый из плотной суконной ткани. Там лежали какие-то бумаги, желтоватая книжечка, вроде бы удостоверение какое-то, школьная тетрадка в клеточку — и серая, невзрачная квитанция со штампом: «Ломбард и рост». Квитанция была заполнена чрезвычайно неразборчивым и корявым почерком, Лиза даже разбирать его не стала. Неграмотный писал, что ли? И что еще за рост? Ломбард — понятно, но рост… А, вспомнила: деньги в рост — так раньше, до революции, называли деньги в кредит, даваемые под проценты. То есть проценты растут, вот в чем штука. Где же она про подобное читала, у Достоевского, что ли?.. Кстати, и у Диккенса… Ну да, в их буржуазном мире это именно так и называется.

Лиза кое-как причесалась и бросила последний взгляд на мертвую женщину.

— Прощай, тезка! — пробормотала она и поспешно пошла, пригибаясь под низко свисавшими ветвями, прочь от реки, на небольшой холм, за которым вилась дорога, а впереди, примерно в километре, виднелись огороды и разбросанные там и сям совершенно деревенские дома. Несколько дальше рисовались городские кварталы. Значит, ей туда.

* * *

«Пистолет… Вот так номер! А ведь я о нем совершенно забыла», — подумала Алёна Дмитриева, когда рука ее, шарившая в ящике туалетного столика в поисках потерявшегося тюбика с кремом — интимным, веселящим, возбуждающим, «продлевающим ваше наслаждение»! — вдруг наткнулась на что-то металлическое, и пальцы, как принято писать в романах, крепко стиснули рубчатую рукоять. Уже сами эти слова — «рубчатая рукоятка» — были настолько романтичными и возбуждающими, что Алёна Дмитриева даже пискнула от восторга и растрогалась от давних воспоминаний.

Пистолет был старый — «беретта», купленная еще в 1990 году, когда в России торопливо, на скорую руку, небрежно, словно жилье для беженцев-переселенцев, начали строить капитализм. Тогда Алёна Дмитриева (в ту пору ее звали просто Елена Ярушкина), ее муж Михаил и их общий приятель Виктор Талызин вдруг возомнили себя перспективными и даже крутыми бизнесменами, открыли небольшую книготорговую фирму и, начитавшись желтой прессы, вообразили, что на них непременно станут наезжать рэкетиры. Тогда и решено было обзавестись огнестрельным оружием. Не то чтобы кто-то намеревался пускать его в ход… Хотя ежели для защиты собственной жизни, то почему бы нет?

Михаил, столичный житель, лишь на время наезжавший в Нижний к жене, которая в Москву никак не желала перебираться (бывают такие причудницы, вот представьте себе!), нашел каких-то нужных людей, и вскоре Алёна и ее супруг встретились на Арбате, среди лотков с матрешками, старыми орденами и прочей ерундой… с каким-то невероятно таинственным парнем в длинном плаще с отвисшими карманами. По первому взгляду было заметно, что у парня полное помрачение ума от собственной таинственности и крутизны. И тем не менее он вынул из тех самых карманов два пистолета — для Ярушкиных и для Виктора Талызина. А потом, покопавшись, извлек еще две коробочки с патрончиками. Создавалось впечатление, что в карманах парня таится целый арсенал — там и «беретты», и «макаровы», и «кольты», и даже, очень возможно, припрятан пулемет «максим» с запасными лентами. Не исключено, что сыскались бы даже газыри, набитые патронами, для винтовки образца тысяча восемьсот какого-нибудь года!

Ну да не суть важно. Куда важнее другое: при ближайшем рассмотрении «беретта» оказалась… газовой. Выяснилось это значительно позже — методом научного тыка, когда Виктор спустил курок, целясь в старательно нарисованную от руки мишень, и после громкого хлопка из ствола вырвалось облачко ядовитого газа. Еще хорошо, что дело происходило на природе и участники эксперимента стояли с подветренной стороны!

Общий хохот и подначки Михаила на тему того, что Витя испортил воздух, помогли пережить разочарование. Михаил и Елена сначала по очереди таскали «беретту» с собой (он в борсетке, она в сумочке), утешаясь мыслью о том, что, если они выпалят прямо в лицо потенциального рэкетира, тому «мало не покажется». Сие выражение тогда было очень модным, щеголять им считалось таким же признаком крутизны, как иметь огнестрельное оружие или держать пальцы веером. Кстати, Алёна честно попробовала изобразить упомянутую фигуру, но ничего не получилось — то ли пальцы ее не были к такому положению приспособлены, то ли чувство юмора помешало. Возможно, именно поэтому крутой бизнесменши из нее не получилось. Впрочем, как и из ее партнеров, и их книготорговая фирма очень скоро скончалась. «Беретту» за ненадобностью сунули в верхний ящик туалетного столика.

С Виктором Талызиным дружба как-то сама собой иссякла, Елена Ярушкина перевоплотилась в Алёну Дмитриеву и полностью отдалась тому, что раньше воспринимала как хобби: сочинению романов для издательства «Глобус». Михаил Ярушкин купил себе новый пистолет, пневматический «вальтер», и забрал его с собой, когда ушел от Алёны. А в верхнем ящике туалетного столика все прибавлялось какого-то повседневного барахла — коробочки с французскими «затыкалочками» для ушей лежали здесь вперемешку с тюбиками «веселящих» кремов (наша героиня — любительница всяких экспериментов в сексе), пакетиками с презервативами (ими пренебрегали, если честно) и старыми, полными неистовой страсти письмами Михаила Ярушкина (последующие-то молодые любовники Алёны Дмитриевой писали ей эсэмэски или электронные «мыла»). И очень может быть, Алёна никогда не наткнулась бы на «беретту», если бы некто, закодированный в ее мобильнике под именем «Тр Алекс», не прислал ей эсэмэску следующего содержания: «Как мы сегодня будем?;-)»

«Тр» означало — трах, и с этого кода начинались в ее телефоне как минимум пять имен (Алёна Дмитриева была женщина пылкая и непостоянная в своих увлечениях). Впрочем, Александр Симагин по прозвищу Дракончег (лексика компьютерных форумов не могла не оказать некоторого влияния на лингвистические пристрастия нашей героини) пользовался ее особым расположением.

Ему до безумия нравились те веселые постельные игры, на выдумку которых была весьма горазда его изощренная подруга. Его-то собственная фантазия не шла дальше категоричных телефонных посланий: «Надень что-нибудь сексуальное!» Ну, Алёна и старалась, выуживая подходящие сочетания вещей из своего гардероба, который вообще-то назвать сексуальным было довольно сложно. Как правило, выручали аксессуары… Например, однажды она встретила любовника в прозрачных черных лосинах на голое тело, кружевном лифчике в тон и в красно-серебристых босоножках на двенадцатисантиметровом каблуке, в которых так бесподобно удобно танцевать аргентинское танго (наша героиня, следует заметить, была от него без ума). В дополнение к образу в руках Алёна держала… нет, не диск с песнями Гарделя, как следовало бы тангоманке, а литровую бутылку мартини бьянко, отхлебывая прямо из горлышка. Впечатление, произведенное на Дракончега, оказалось потрясающим, что он и доказал немедленно, прямо в прихожей, и доказывал в тот вечер еще не раз…

Ну так вот. Творческая мысль Алёны Дмитриевой работала непрерывно, в каком бы положении — вертикальном, горизонтальном или сидячем за компьютером — наша героиня ни находилась. Именно поэтому, стоило ей ощутить в ладони ту самую пресловутую «рубчатую рукоятку» и вспомнить про «беретту», как она подумала: «А почему бы мне не изнасиловать Дракончега? Не все ж ему брать на себя сию почетную обязанность!»

Немедленно сложился сценарий будущей любовной игры. Когда Дракончег позвонит в домофон, Алёна нажмет на кнопку, открыв подъезд, а также приотворит входную дверь своей квартиры. И выключит свет в прихожей. И встанет за дверью, так чтобы Дракончег, войдя, ее не заметил. Вдали, в комнате, свет будет, конечно, гореть. Дракончег пройдет вперед, уверенный, что она сейчас появится из комнаты, а Алёна как выскользнет из-за двери, как упрет пистолет ему в бок… И скажет: «Руки вверх, лицом к стене!» И сунет руку ему между ног, проверяя, не спрятано ли там боевое оружие (ну а как же, от мужчин всего можно ожидать!). Потом она, не отнимая пистолета от бока Дракончега, погонит (вот именно!) его в комнату, заставит раздеваться перед ней, лечь и… Ну и так далее. Разумеется, он не мешал ей делать это «и так далее» и прежде, но вот чтобы под прицелом… Должно получиться весьма интересно. Для Дракончега такое будет в новинку, понятное дело. Да и для самой Алёны тоже. Она даже засмеялась от удовольствия, представив картинку.

Конечно, пистолет не заряжен, коробка с патронами куда-то давно потерялась. Да и зачем ей патроны? Она ведь не собирается стрелять в Дракончега, боже сохрани. Алёна не загнала в ствол вывалившуюся обойму, передвинула предохранитель на красную кнопку, чтобы ненароком не выстрелить (хоть обойма и пуста, а все же, бывает, и палка стреляет), и пошла одеваться. Нужно выглядеть соответственно образу нападающей — черный свитерок, черные джинсы. Хорошо бы еще маску — как ее, «чеченка», что ли? — на лицо надеть. Но «чеченки» нет. Или чулок натянуть? Нет, чулки у нее дорогие, жалко не по назначению использовать. Ладно, обойдемся без маски, в прихожей ведь темно будет. А то, когда они окажутся на свету, зрелище черной физиономии подруги может вышибить возбуждение даже из самого пылкого любовника. В таком деле главное — не переборщить.

От Дракончега пришла эсэмэска: буду-де через пятнадцать минут. Однако приехал он раньше — Алёна только-только успела переодеться, когда затрезвонил домофон. Она открыла и, хихикая от волнения, встала за дверью. Ее слегка потряхивало. «Рука дрожит, прицел будет сбит!» — подумала она и снова хихикнула. И тут же проглотила смешок: дверь начала медленно приотворяться. Алёна затаила дыхание и вжалась в стену.

Он вошел очень осторожно — наверное, полная темнота насторожила. И замер. Алёна догадалась, что он сейчас заглянет за дверь: конечно, почувствовал, как что-то мешает ей открыться полностью. И решила опередить — выскочила из-за двери, уперла в бок пистолет:

— Лицом к стене!

Он отпрянул… и она тоже, потому что это был не Дракончег! Гораздо ниже ростом и шире в плечах, четвероугольный какой-то, как выразилась бы Наташа Ростова… Свет из дальней комнаты на миг обрисовал резкий, чеканный, римский, можно сказать, профиль вошедшего. От неожиданности пистолет дернулся в руке Алёны, а может, дернулась сама рука, сжимавшая ту самую, черт ее дери, рубчатую рукоятку… Пальцы невольно нажали на спуск — и раздался довольно громкий звук, подозрительно напоминающий «взрыв» хлопушки или тот звучок, что получается, когда из шампанской бутылки вылетает пробка, но более всего — приглушенный выстрел.

С чего, ради всего святого, взяла Алёна, что в обойме не осталось патрона?! В обойме-то, очень может быть, и не осталось, но он был в стволе! И кто, во имя неба, надоумил ее, что передвинуть предохранитель к красной кнопке — это значит выключить его? Наоборот, красное — значит огонь! Она сняла пистолет с предохранителя, вот что она сделала! Ну, и теперь выпалила газом прямо в лицо незнакомца.

Наверное, от потрясения у Алёны перехватило дыхание, что ее и спасло. Человек взвыл, задыхаясь и кашляя, отпрянул, вывалился за дверь, загромыхал по ступенькам… Алёна не думала о нем — не до того было. Кинулась в спальню, распахнула балкон. Потом бросилась на кухню — окно настежь! Закрыла дверь в дальнюю комнату. В ее квартире привольно чувствуют себя сквозняки, газ вынесет отсюда мигом. Грудь нашей героини сдавило, из глаз потекли слезы. Ну еще бы они не слезились! Алёна вновь помчалась на кухню, высунулась в окно и только теперь позволила себе вздохнуть. Хм, кто-то из соседей недавно жаловался на то, что воздух на перекрестке улиц Ижорской и Генкиной, где стоит Алёнин дом, сделался тяжелый. Ничего себе! Да он просто нектар, а не воздух по сравнению с газовой камерой, которую она одномоментно устроила в своей квартире!

— Алёна! — раздался вдруг испуганный возглас, и в дверях кухни появилась высокая фигура.

— О господи, Дракончег!

Она кинулась к нему, прижалась… Ну да, иногда даже эта фуриозная эмансипатка (честное слово, Владимир Розанов словно бы про нее так сказал, а не про Аполлинарию Суслову!) чувствовала, что мужчины годны не только на то, чтобы напропалую использовать их в горизонтальном фитнесе или оттачивать о некоторых из них ядовитое жало своего уязвленного самолюбия, но и на то, чтобы находить у них утешение… Просто прижиматься к ним и ничего, ничего не говорить…

Однако Дракончег молчать не собирался. Он именно хотел говорить!

— Что тут произошло? Газом, что ли, воняет? Кто-то здесь стрелял из газовика?

Алёна осторожно потянула носом. Газом еще пахло, конечно, и глаза пощипывало, но все же именно пощипывало, а не жгло.

— Ой, слушай, зря я дверь оставила открытой! — спохватилась она. — Как бы соседи не учуяли!

На самом деле она напрасно беспокоилась. Учитывая, что уже за полночь, можно было не дергаться. Соседи, люди, встающие рано, уже давно и крепко спали, и разбудить их мог бы только взрыв бытового газа — Господи, спаси и сохрани! — а не такая чепуха, как вонючка-пукалка «беретта».

Алёна торопливо закрыла дверь.

— Извини, так глупо получилось…

С пятого на десятое, путаясь в словах, она обрисовала происшедшее, то смущенно ловя взгляд Дракончега, словно испрашивая прощения, то начиная хохотать. Чувство юмора у нее было. Очень может быть, извращенное, но оно было, факт, и порой поиздеваться над собой доставляло нашей героине немалое удовольствие.

— Слушай, а ведь я его видел! — воскликнул Дракончег. — Честное слово! Когда я уже собрался позвонить снизу, дверь вдруг открылась, и прямо на меня вывалился какой-то мужик, чихая и кашляя, как припадочный. Я поэтому и вошел без звонка. Он скатился по ступенькам и, шатаясь, потащился к машине. Я, еще когда парковался, увидел, что на моем обычном месте какой-то «Ниссан» стоит.

— Загадочно, — повела бровью Алёна. — Он что, нарочно ко мне в гости приезжал? В домофоне-то номер именно моей квартиры набрал… Вот, наверное, удивился, что я открыла, ничего не спросив, а потом еще и дверь оказалась отворенной. Приятный сюрприз для вора!

— Зато потом его ожидал не очень приятный сюрприз, что тоже факт, — покачал головой Дракончег. — Но вообще-то патроны у тебя какие-то контрафактные были, потому что нормальный газ не мог так быстро выветриться.

— Не пойму, — думала о другом Алёна, — зачем он приходил? Кто он такой? Почему звонил именно в мою квартиру? Почему вперся, как к себе домой?

— А может, это какой-нибудь из твоих бывших? — ревниво спросил Дракончег.

Наивный мальчик. В смысле, малчег… Он ревновал к прошлому своей подруги! Ревновал бы лучше к настоящему, потому что у Алёны, как у опытного шулера, всегда была в рукаве какая-нибудь запасная карта. Не факт, что козырная, но факт, что была.

— Никаких бывших у меня нет, — сухо произнесла Алёна вслух. — В том смысле, что я не хожу по старым адресам. И совершенно не понимаю, что произошло. Может быть, он шел в другую квартиру, а нажал нечаянно мою кнопку на домофоне, потом вдруг видит — дверь открыта, подумал, дай загляну, и… — Алена на секунду запнулась и закончила: — И получил заряд газа в физиономию. Поистине, шел в комнату — попал в другую! Жалко только, что он испортил весь эффект моей интермедии.

— Интермедии? — переспросил Дракончег. — А, понимаю… Слушай, а почему ты в таком виде? Где сексуальные трусики-чулочки и все такое?

— Да все на своих, природой предназначенных местах, — заверила Алёна. — А интермедия заключалась в том, что я, видишь ли, намеревалась заставить тебя исполнять мои самые извращенные желания под дулом пистолета. Но изнасилование не удалось.

— Кто тебе сказал? — хмыкнул Дракончег. — Не удалось изнасиловать меня, но теперь моя очередь попробовать себя в том же жанре…

И он попробовал. Причем гораздо более успешно, чем Алёна!

* * *

Лиза шла по обочине, воровато озираясь. Она понимала, что выглядит подозрительно, но ничего не могла с собой поделать. А впрочем, никто не обращал на нее внимания. Мимо проносились легковые автомобили и грузовики, и Лиза сначала дико вздрагивала, потом привыкла. Похоже, молодая женщина с саквояжем в руках никого особо не интересовала. Вот и замечательно!

Идти по обочине, обсыпанной щебенкой, было легко. Вообще дорога оказалась удивительно хорошая, Лиза только диву давалась. Даже в Подмосковье она не помнила ничего подобного, а уж в родном городе Горьком… Не асфальт, не булыжник, а толстенные плиты, вроде бы бетонные. По такой дороге только на танках мчаться — аж до самой Москвы…

И они ведь домчались! Боже, спаси Россию!

Вдруг очередной автомобиль, обогнавший ее, не просто посигналил, но и притормозил у обочины. Задняя дверца распахнулась. Ах ты черт, сглазила ведь!

Лиза замерла. Чего от нее захотят? Спросить дорогу? Куда? А не все ли равно куда, если она ее и сама не знает! И что же она будет отвечать, если ее спросят?

— Неужели это вы?

Из автомобиля выскочил высокий офицер в сером армейском мундире и с видом искреннего восторга уставился на Лизу:

— Фрейлейн! Неужели правда вы?

Вернер! Черт его принес! Ну откуда он только взялся? Вот же привязался… Просто спасенья от него нет.

— А я вас искал на берегу. Там кошмар… — Его оживленное лицо на миг помрачнело. — Фон Шубенбах лишился сознания, когда увидел двух растерзанных пулями женщин. Его собственная рана оказалась не опасной, но его отправили в госпиталь. Он просил передать вам свою искреннюю благодарность за спасение его жизни.

— Да? — пробормотала Лиза, не зная, что говорить, что делать, а главное, как избавиться от докучливого фашиста.

— Что, не верите? — вскинул брови Вернер. — И правильно делаете. Шубенбах ничего не просил вам передать, но не потому, что он такое бревно, а потому, что был без сознания от потери крови и от потрясения. А ведь он фронтовик! Все-таки наблюдать гибель солдат — одно, а такое…

Он сокрушенно покачал головой, но тут же радостно улыбнулся:

— Не представляете, как я счастлив видеть вас живой, нераненой! Правда, ваш купальный костюм шел вам куда больше, чем это мрачное платье. — Он довольно бесцеремонно с ног до головы окинул Лизу взглядом. — Извините, я иногда бываю бестактен. Хотите знать почему? Впрочем, я расскажу вам потом, по пути в город. Вы позволите вас подвезти?

«А не провалиться ли тебе туда, откуда ты взялся?» — мрачно подумала Лиза. Интересно, что будет, если она откажется прокатиться с обер-лейтенантом в его сером автомобиле? Кажется, это «Опель». До войны несколько таких авто разъезжали по Горькому, затмевая даже «эмки», которые считались самыми лучшими, только для начальства… Довольно роскошная машина для обыкновенного обер-лейтенанта. Вроде бы именно так — обер-лейтенантом — называл Вернера фон Шубенбах. Ага, значит, такое расположение на погонах позолоченных пуговиц с выдавленными на них римскими и арабскими цифрами означает, что человек находится в чине обер-лейтенанта. Но Лизе этого вовек не запомнить, не стоит и пытаться. Она и советских-то воинских званий отродясь не различала, вот еще голову фашистскими забивать не хватало! Кстати, а почему просветы на вернеровских погонах и в петлицах светло-красные? Лиза раньше думала, что у всех фашистов знаки отличия черные. Что означает светло-красный цвет?

Ой, о чем она только думает? Да вовек бы ей не знать фашистских различий!

— Ну так что, фрейлейн, позволите мне вас подвезти?

Голос Вернера вырвал Лизу из совершенно неуместной задумчивости. Она неуверенно улыбнулась. Вот ведь пристал, а?

— Садитесь, садитесь! — настаивал Вернер. — Мы в два счета будем в городе. Кроме того, у нас, как всегда… не помню точно, как говорят русские, — начинают махать руками после того, как бой окончен? Ну, какая есть на эту тему русская пословица? Напомните, пожалуйста!

— После драки кулаками не машут, — сказала Лиза.

— Совершенно верно, — обрадовался Вернер и повторил по-русски, причем вполне чисто: — После драки кулаками не машут! А у нас только так и делают. И сейчас, можете не сомневаться, в городе происходит именно подобное. Удвоены и даже утроены патрули на улицах, идет усиленная проверка документов. На каждом углу стоят местные полицейские, или, как их тут называют, полицаи. — Последнее слово он тоже произнес как бы по-русски. — Хватают для тотальной проверки всех подряд, и прежде всего пешеходов. Полная чушь: ведь тот мерзавец, который расстреливал нас с самолета, отнюдь не пешком ходил. И вообще, он уже давно улетел, мы все — жертвы его нападения, и военные, и цивильная публика. Однако разум частенько отказывает в таких ситуациях, и страдают в первую очередь те, у кого не в порядке документы…

Лиза, доселе слушавшая его вполуха, растерянно хлопнула глазами. Вернер говорил с каким-то намеком. Документы? А у нее есть документы? В смысле, были ли они у погибшей женщины? У самой-то Лизы давным-давно не имелось никаких документов. Она даже и забыла, что Баскаков рассказывал: в городе фашисты их чуть ли не на каждом шагу проверяют. Может быть, та желтоватая книжечка, которая лежит в суконном конверте, и есть документ? Ужасно захотелось на нее посмотреть. Вроде бы новые паспорта называются аусвайсы… А вдруг та книжечка — не аусвайс? И там фотография есть или нет? Если да, то ведь, конечно, вовсе не ее, не Лизина фотография. Значит, доставать аусвайс нельзя. Вернер непременно это заметит. Черт, какая она дура! Почему не заглянула в сумку на берегу? Страх, паника, все, конечно, понятно, но теперь оплошность может обернуться гибелью. А если Вернер спросит ее фамилию?! Имя-то она знает благодаря записке Эриха Краузе, но как фамилия той Лизочки? Что же делать?

Остается только опередить Вернера. Наступление — лучший способ обороны. Кто это сказал? Кто-то из военных. Вроде бы Лиза где-то читала, что авторство приписывается не то нашему генералу Брусилову, не то английскому маршалу Фошу. Наверное, подобная мысль рождалась у каждого, кто попадал в безвыходное положение. И если бы даже фраза не была произнесена раньше, Лиза непременно высказала бы ее сейчас. То есть не вслух, понятное дело, а осуществила бы, так сказать, действием.

— Мне что, ауйсвайс вам предъявить, что ли? — сказала она с обиженным видом и положила руку на замочек саквояжа.

— А зачем? — усмехнулся Вернер. — Я и так знаю…

Он подтолкнул ее к автомобилю, и Лиза пошла, как во сне, не чувствуя ног (расхожее выражение вдруг прочувствовалось ею как нельзя лучше). Села, вернее, плюхнулась на неудобное кожаное сиденье.

— Я и так знаю, что ваши документы окажутся в полном порядке, — закончил предположение Вернер, захлопнул дверцу, обошел автомобиль и сел за руль. «Опель» тронулся.

— Это почему же? — спросила Лиза и откашлялась: голос звучал так хрипло, будто кто-то невидимый давил ей на горло.

— О господи… Ну так ведь кто попало с какими попало документами просто не оказался бы на берегу в компании германских офицеров, я прекрасно понимаю, — усмехнулся он. — К тому же вы о своих бумагах совершенно не беспокоитесь. Они же у вас в саквояже лежат, не правда ли? Вернее, валяются. Именно так заведено у хорошеньких беспечных девушек, которые уверены, что даже во время войны с ними ничего плохого не случится! Я как-то раз случайно стал свидетелем одной серьезной проверки документов. Остановили двух селянок, которые привезли продукты на базар. У каждой девушки под кофточками были нарочно пришитые кармашки для аусвайса и мельдкарты. Документы у них были обернуты в бумажку, завязаны в чистые тряпочки и спрятаны так, что даже при самом смелом обыске не отыщешь!

Вернер хохотнул, оглянулся на Лизу, и та поняла, что надо если не поддержать веселье, то хотя бы изобразить, что поддерживаешь. Она представила, что к уголкам губ пришиты две такие специальные веревочки, и потянула за них. Губы раздвинулись в улыбке.

«Мельдкарта, мельдкарта… Что еще за чертовщина? — всполошенно подумала между тем Лиза. — Она у меня есть, интересно знать? Наверняка есть, должна быть. В смысле, не у меня, а у Лизочки должна была быть!»

— Правда, история в конце концов кончилась не слишком весело, — со вздохом продолжил Вернер. — Документы у девушек оказались фальшивые, к тому же сработанные весьма топорно. Фотографии явно переклеены с других документов, причем выглядели куда старше, чем аусвайс. Да и печати были нарисованы очень убого, поддельные буквы на снимках отличались от действительных на странице аусвайса и выглядели кривыми, словно от влаги расползлись. Ну, конечно, девушки оказались русскими партизанками, которые пробирались в город. Удивляюсь я, право, русским: сами же навлекают на своих людей опасность провала. Ну разве можно так безответственно подходить к столь тонкому, деликатному делу, можно сказать, искусству, как l’espionnage!

Лиза слушала его, стиснув ручку саквояжа. Ее так и трясло. Девчонки… бедные девчонки! Что же с ними теперь? Убили, конечно. Ужас какой!

И ее наверняка ждал бы такой же ужас, если бы она поддалась на уговоры тех людей, которые приходили сначала просить, потом требовать, потом угрожать… тех людей, от которых она бежала.

— Честно говоря, — задумчиво протянул обер-лейтенант, — я поторопился отказаться взглянуть на ваши документы.

У Лизы перехватило дыхание.

— Мне ужасно хочется посмотреть на них — просто для того, чтобы узнать, как вас зовут! — смущенно усмехнулся Вернер.

«Да чтоб ты… чтоб ты пропал, фашист проклятый! Чтоб ты провалился со своими кретинскими шуточками!»

— Для этого не обязательно смотреть мой аусвайс, я и так могу вам сказать, что меня зовут Лиза, — снова потянула она за веревочки, пришитые к уголочкам губ, лишь бы не продолжать разговор о своей новой неведомой фамилии. Вдруг повезет, и спутник не станет ею интересоваться.

— А меня — Алекзандер, можно просто — Алекс! — оторвавшись от руля, обер-лейтенант протянул ей руку. — Обер-лейтенант Алекс Вернер. Очень рад знакомству, прекрасная дама!

Пришлось поручкаться с ним. А что делать?!

Алекс Вернер на миг задержал пальцы Лизы в ладони и с явным сожалением повернулся к рулю.

— У вас очень красивые руки, — сказал он с восхищением. — Я неравнодушен к таким пальцам, как ваши: длинным, музыкальным, суживающимся к концам. Ах, как вашим чудесным ногтям нужен роскошный маникюр! Понимаю, в России это сейчас непросто. Вообще в наше время немногие женщины по-настоящему тщательно следят за собой! Вы знаете, в парижанках меня поразила вовсе не их красота — они на самом деле не столь уж и красивы, русские женщины гораздо лучше, на мой взгляд, — но их ухоженность. Парижанки — совершенно особенные женщины. Не секрет, что сейчас выпускается очень мало чулок, ведь шелк, шерсть, хлопок — стратегические материалы. Здесь женщины непременно носят чулки, точнее, прячут свои ноги в кошмарные хлопчатобумажные мешки, которые у вас называются чулками. Хорошо, что вы не следуете их жуткому примеру. В Европе чулки теперь не носят от холодов до холодов. Иногда их имитируют на коже с помощью специальной краски для ног и карандаша для бровей, которым рисуют сзади «шов». Вообще очень распространена манера носить летнюю обувь на босу ногу, без чулок и носков. Так вот — парижанки умудрились недостаток сделать достоинством! В Париже теперь в большой моде педикюр, причем ногти покрывают очень ярким лаком. Лак можно купить в любой аптеке. Эта мода действует на мужчин просто сногсшибательно! Кстати, должен сказать, ваш купальный костюм тоже произвел на меня впечатление. Он ведь отнюдь не русского производства, верно? То так называемое белье, которое я наблюдал здесь на женщинах… Liber Gott! Мой старинный приятель Эрих Краузе завел себе тут подругу — из русских, сами понимаете, — и я по его просьбе привозил ей презент из Парижа. Отличное шелковое трикотажное белье фирмы «Le Flamant», которое так и обливает тело, и чулки из настоящего fil de Perse. Надеюсь, девушка была счастлива. Как вы думаете, Лиза?

И она, в изумлении слушавшая пространные речи спутника, тупо кивнула. Ей вдруг почудилось, что отличное шелковое трикотажное белье фирмы «Le Flamant» обливает ее тело, словно раскаленный металл. Да, наверное, девушка была счастлива… Знал Алекс Вернер подругу Эриха Краузе в лицо? Видел ее когда-нибудь? Не потому ли он обратил внимание на платье Лизы, что уже видел другую девушку, другую Лизу, одетую в то же самое платье? Тогда получается, что он играет с ней, как кошка с мышкой. И еще разговоры о фальшивых документах… Не намекал ли Вернер на то, что отлично знает: аусвайс и эта, как ее, мельдкарта в саквояже принадлежат не Лизе? То есть Лизе, конечно, но другой! А что значат его кошмарные намеки на ее купальник? О господи… Вот ситуация, ужас! Хоть топись!

Никогда и ничего в жизни не хотела Лиза так, как сейчас хотела элементарно утопиться. Как ей себя вести? Изображать неведение, непонимание, наивность? Или попытаться что-то объяснить? Да черта с два объяснишь! Что за игру ведет фашист? Совершенно непонятно!

— Вы, наверное, не можете понять, о чем я? — донесся до нее голос того самого фашиста. — Вероятно, мой интерес к тряпкам кажется вам диким? Объяснение ему, естественно, имеется, но это долгий разговор, сейчас заводить его не время — мы в городе, меня ждут дела, да и вы спешите, кажется. Куда вас отвезти? Скажите адрес.

Лиза невидяще посмотрела по сторонам и не сразу осознала, что придорожный ландшафт как-то незаметно сменился на городской, они проезжали по улицам, довольно, впрочем, убогим, с деревенскими какими-то домами, стоявшими или в глубине садов, или за маленькими палисадниками. Проезжая часть заасфальтирована, кое-где замощена, однако вместо тротуаров лежали деревянные мостки или просто была плотно утрамбована земля. Так вот он какой, Мезенск…

Вернер спрашивает, куда ее отвезти. Но Лиза представления не имеет, где живет, то есть жила та девушка, чьи документы лежали в саквояже. В любом случае странному обер-лейтенанту не следует этого знать. Как бы от него отделаться? Ага, вспомнила…

— Мне нужно на Полевую, 42.

— Вы там живете?

— Нет. Там находится ломбард, и я должна…

— Ломбард? — изумленно повторил Вернер. — Неужели ваша жизнь так нелегка, что вы закладываете вещи в ломбарде? Кстати, где вы работаете? Могу я взглянуть на вашу мельдкарту?

Лиза стиснула зубы. Опять началось! Черт его подери!

Она щелкнула замочками саквояжа, сунула руку внутрь и, расстегнув на ощупь суконную сумочку, покопалась в ней. Так… шершавый листок — явно квитанция из ломбарда, затем тетрадка, рядом сложенный вдвое листок из более плотной бумаги и еще что-то вроде тонкой картонки. Делать нечего, придется рискнуть.

Лиза вытащила картонку.

Вернер покосился на нее, не выпуская руля:

— Елизавета Пет-ро-пав-лов-ска-йа… Liber Gott, русские фамилии созданы на погибель цивилизованному миру! Петропав… нет, я не смогу повторить ни за что и никогда! — Он захохотал, а Лиза вздохнула чуточку свободнее. — Кажется, Вернер не знал фамилии той, другой Лизы, приятельницы Эриха Краузе. Иначе немедленно бы прицепился. А он просто хохочет. Слава богу, хоть в чем-то повезло.

Впрочем, Вернер тотчас оборвал смех:

— Где, где вы работаете? В ресторане «Rosige rose»?

Интересно, чему он так удивился? «Rosige rose» в переводе с немецкого — «Розовая роза». Вполне подходящее название для ресторана.

— Неплохое местечко, — задумчиво произнес Алекс Вернер. — Прекрасная кухня, отличное обслуживание. Особенно обслуживание… Я там бывал несколько раз, но ни разу вас не видел среди официанток.

— Я… только недавно туда устроилась, — пробормотала Лиза. — Поэтому вы меня и не видели.

— Понятно, — кивнул Вернер. — Если точнее, вы там будете работать с завтрашнего дня, судя по документам. То есть с завтрашнего вечера, ведь днем ресторан закрыт. Ну что ж, теперь у меня появился повод захаживать туда гораздо чаще, благо в том заведении самая приятная атмосфера. Кстати, говорят, ваша начальница, фрау Эмма, — наполовину русская, из какой-то весьма значительной семьи. То есть семья до революции была значительной, а после подверглась репрессиям. Фрау Эмма невероятно благодарна оккупационным войскам, встречала их хлебом-солью, а теперь вот взялась за такое трудное дело, как устроить приятный досуг господам офицерам. — В голосе молодого немца послышались странные интонации. — Но после того, как вы станете работать у фрау Эммы, вам вряд ли придется прибегать к услугам ломбарда. Я слышал, что любая девушка из «Rosige rose» может очень недурно заработать, если, конечно, умно себя ведет. Вы как относитесь… к умному поведению?

Вернер покосился на Лизу с прежним насмешливым выражением.

— А что по-вашему — вести себя умно? — спросила она настороженно.

— А вы не знаете? Ну, значит, девушка заводит себе покровителя, который заботится о ней. Женщины вообще нуждаются в защите, а во время войны — гораздо больше, чем в мирное время.

Лиза вспомнила свою былую жизнь. Ее никто не защищал, кроме мамы, а после ее смерти количество защитников свелось до нуля. А когда началась война… защитницей хотели сделать ее! Защитницей Родины. Слабую женщину — защитницей огромной страны! Как будто мужчин мало…

Разумеется, ничего этого Алексу Вернеру говорить не стоило. Впрочем, Вернер и не ожидал услышать мнение Лизы, а продолжал говорить:

— А у вас уже есть постоянный друг или вы надеетесь найти его в «Rosige rose»? Я слышал, там порядки хоть и строгие, но не драконовские, даже человечные. Фрау Эмма поощряет прочные связи своих… кхм… с позволения сказать, официанток с германскими офицерами, и если в зале появляется постоянный друг девушки, она может провести с ним весь вечер, даже если уже приняла заказ от другого посетителя. А тому будет предложено сделать другой выбор или прийти в иное время, когда девушка освободится.

Лиза сидела окаменев, неподвижно глядя перед собой. Под ветровым стеклом лежали тонкие кожаные мужские перчатки. Наверное, они принадлежали Вернеру. Ничего себе! Боже ты мой, чем дальше в лес, тем больше дров…

— Вы молчите? — послышался надоевший голос Вернера. — Молчание у русских — знак согласия. У вас нет приятеля?

Лиза с мученическим выражением посмотрела в окно — и вдруг увидела, что они спокойненько проезжают мимо дома, на котором висит табличка: «Полевая ул., 42», а рядом вывеска на двух языках: «Pfandleihhaus. Ломбардъ».

Именно так: первым шло слово по-немецки, а надпись по-русски была с ером, с твердым знаком на конце, при виде которого Лизе почему-то стало тошно. А ведь раньше, когда ей приходилось читать книги в старой орфографии, всякие там яти, еры, ижицы и фиты ее скорее умиляли, чем раздражали. Но это в книгах. А на самом деле… Твердый знак на вывеске значил неизмеримо больше — хозяин ломбарда явно был из тех, кто старой орфографией приветствовал пресловутый новый порядок, neue ordnung!

Ладно, черт с ним, с хозяином, Лизе нет до него никакого дела, главное, что они наконец-то добрались до ломбарда и можно избавиться от Вернера. Надо надеяться, он не потащится за ней в унылое заведение.

— Мы приехали, господин обер-лейтенант! — радостно воскликнула она и схватилась за ручку дверцы, хотя автомобиль еще не остановился. — То есть мы даже проехали!

Вернер с явной неохотой затормозил и сдал назад.

— Спасибо, герр обер-лейтенант, — отчеканила Лиза так лихо, как будто всю жизнь только и делала, что обращалась к германскому офицерскому составу. — Я вам очень, очень признательна! А теперь до свидания, мне так неловко, что я вас задержала… Огромное, ну вот очень большое спасибо!

И она выскочила из автомобиля с невероятным проворством. Однако обежав «Опель», снова наткнулась на Вернера, который оказался еще проворнее, — молодой немец успел не только выбраться из автомобиля, но даже стоял на ступеньках ломбарда.

— Момент! — воскликнул он. — Один момент, фрейлейн Лиза! Я, конечно, спешу, но не настолько, чтобы бросить в трудной ситуации красивую женщину. Я слышал, что каждый Wucherer, ростовщик, непременно Räuber — грабитель. Поэтому позвольте, я возьму на себя переговоры с этим чудовищем. Прошу вашу квитанцию…

У Лизы пересохло в горле. Честное слово, ей мало кого приходилось в жизни так ненавидеть, как этого прилипчивого типа. Да ведь он издевается над ней каждым своим словом, каждым взглядом насмешливых серых глаз, определенно издевается! И не поспоришь с ним, придется отдать ему квитанцию. Но как же исполнить просьбу погибшей женщины? Удастся ли улучить минутку и сообщить о ее смерти? Ладно, сориентируемся на месте…

Запустив руку в саквояж, Лиза вновь нашарила суконный конверт и выудила оттуда шершавый листок. «Еще бы знать, что я в заклад сдавала… — подумала она мрачно. — В смысле не я, а Лизочка. Вот сейчас фашист спросит, и я что отвечу?!»

Вернер с изумлением разглядывал квитанцию.

— Ну и почерк, mein Liber Gott! — проворчал он. — Истинное несчастье, а не почерк. Да еще и по-русски! Неужели вы тут что-то понимаете?

Ой, как раз сейчас он и спросит, что было заложено в ломбард…

— Главное, чтобы свой почерк понимала приемщица ломбарда, — довольно нахально ответила Лиза и толкнула дверь, не дожидаясь, пока это сделает Вернер.

Тому ничего не оставалось, как оставить расспросы и пойти за ней.

* * *

Алёна потянула на себя дверь и озадачилась — та не открывалась. Она пригляделась — не поставили ли какой-то новый особый замок? Но нет, общая дверь как была раньше без ничего, такой и осталась. Замок с радиотелефоном имелся на двери, которая вела, собственно, в редакцию газеты «Карьерист». Но до нее еще предстояло дойти.

— Да что ж такое? — удивилась Алёна, посильнее дергая дверь.

И вдруг створка резко ушла в противоположном направлении, словно кто-то потянул ее на себя. Алёну буквально втащило в коридор вслед за дверью, которую и впрямь сильно дернул на себя крепкий седой человек среднего роста с загорелым лицом. И этот загар почему-то невольно наводил на мысль об Альпах, горных лыжах, дорогих отелях, кругленьком счете в банке и разной прочей иностранщине. Вот именно — во всем облике мужчины было что-то безумно иностранное. Впрочем, не что-то, а все, начиная от твидового пиджака и заканчивая голливудской, совершенно искусственной, но все же ослепительной улыбкой. Буржуй, короче, типичный! Однако прежде всего Алёну поразила сила, с которой тот распахнул дверь. Барышня она была, мягко говоря, не хрупкая (рост сто семьдесят два сантиметра, вес шестьдесят пять килограммов), однако мужчина вот так запросто втянул ее вместе с дверью… А ведь господин буржуй, несмотря на внешний глянец, весьма преклонных лет — возраст выдавали выцветше-серые глаза. В них не отражалась улыбка, в которой он весьма охотно прятал свои замечательные зубы, в глазах вообще сквозило полнейшее равнодушие к жизни, которую он наблюдал слишком, слишком долго… Лет этак восемьдесят пять самое малое!

— Ой, батюшки! — воскликнула Алёна, несколько растерявшись. — Извините. Я забыла, что дверь открывается внутрь, и почему-то пыталась открыть ее наружу.

— Извините и вы меня, что я не позволил ей выполнить ваше пожелание, — до невероятности галантно откликнулся буржуй по-русски, но совсем не русским голосом. — Непростительная оплошность с моей стороны!

— Как здорово вы говорите по-русски! — восхитилась Алёна.

Вроде бы буржуй должен был обрадоваться искреннему комплименту, но он почему-то огорчился:

— А что, мое иностранное происхождение заметно?

— Честно говоря, так и бьет по глазам! — засмеялась Алёна. — А почему это вас огорчает? Вы, может быть, шпион, который решил слиться с массой русского народа и устроить тут какую-нибудь идеологическую диверсию?

Черт знает что она порола! Черт знает что было в старике, от чего она чувствовала себя совершенно свободно, раскованно и даже, так сказать, шаловливо. Может быть, вся штука заключалась в том, что единственным чувством, которое все же отражалось в его глазах, было искреннее восхищение персоной нашей героини?

— Нет, я не шпион, — усмехнулся буржуй. — Честное слово! Я прибыл в ваш город из Дрездена по частному делу, которое меня очень интересует. А говорю я по-русски так хорошо, потому что некогда учил русский. Конечно, давно, однако в моей жизни случились некоторые обстоятельства… была одна женщина, в память о которой я не позволял себе забыть ваш язык.

— Вы были в нее влюблены? — спросила Алёна и тут же устыдилась собственной наглости.

— Я до сих пор в нее влюблен, хотя ее вот уже шестьдесят шесть лет как нет на свете, — последовал поистине ошеломляющий ответ.

— Господи Иисусе! — воскликнула Алёна. — Простите, но вам…

Да, ей удалось вовремя остановиться, не ляпнуть вопиющую бестактность. Наверное, не только у женщин не стоит спрашивать о возрасте, но и у таких глубоких, глубочайших, стариков тоже, у таких замшелых, можно сказать, мафусаилов. Ему ж наверняка за девяносто, просто он выглядит моложе! Хотя она не права, этого мужчину никак нельзя назвать замшелым.

— Сказать, что я очень стар, — значит ничего не сказать, — усмехнулся удивительный буржуй. — В июне сорок второго года, когда я познакомился с той девушкой, мне было двадцать семь, стало быть, сейчас… Вот именно! — кивнул он, поняв по священному ужасу в Алёниных глазах, что она уже произвела в уме нехитрое арифметическое действие. — А между тем я еще не впал в маразм, люблю путешествия и неравнодушен к женской красоте. И хочу сказать, что вы чем-то напомнили мне ту женщину. Хотя она была несколько моложе, чем вы, когда погибла… ей было двадцать пять или двадцать шесть лет. А вам ведь, прошу меня извинить, несколько за тридцать?

Нашей героине вообще-то было несколько за сорок, однако она не могла не оценить изящества комплимента и улыбнулась.

— Да, — проговорил старик, испытующе глядя на нее. — Когда я встречаю красавиц разных лет, которые напоминают мне ее, я всегда представляю, какой она стала бы с течением времени, не погибни тем июньским днем, когда подписала мне на память свое фото. Представляю, как она выглядела бы в тридцать, сорок, пятьдесят… в восемьдесят или в девяносто лет… Хотя от души надеюсь, она упокоилась бы гораздо раньше.

— Надеетесь? — изумилась Алёна. — Вы не хотели бы, чтобы она жила долго?

— Я бы не хотел, чтобы она жила чрезмерно долго. Женщины не должны стариться. Они… как бы это сказать… — Он прищелкнул сухими пальцами (с отличным, впрочем, маникюром). — Они изменяются слишком уж безвозвратно!

— Ага, — усмехнулась Алёна чуть обиженно и в то же время с той поразительной свободой, которую она ощущала в присутствии странного собеседника. — Долгожительство — привилегия мужчин. Понимаю. Однако где-нибудь в Америке вас непременно привлекли бы к ответственности за унижение женского достоинства или за что-нибудь еще в таком роде!

— Например? — вскинул старик седые брови.

— Ну… за что-нибудь, — туманно продолжила Алёна. — Американцы уж нашли бы, за что! А вообще-то современная косметология дает женщинам возможность выглядеть очень классно и очень долго.

— Дело не в количестве морщин, вы меня неправильно поняли, — возразил буржуй-шовинист, пожав плечами. — Дело в том, что женщины становятся избыточно мудрыми в преклонных летах. Они теряют способность чему-либо удивляться, и с ними бывает невероятно скучно.

— Конечно, — ядовито хмыкнула Алёна, — а со стариками… я хотела сказать, с мужчинами в летах жутко весело!

— Жутко не жутко, но весело, — сообщил буржуй, назвать которого скромным явно нельзя было даже под пыткой. — Вот вам со мной разве не весело? Признайтесь положа руку на сердце!

Алёна коснулась рукой левой стороны груди, где у людей, как правило, расположено сердце (оговорка необходима, поскольку ей приходилось общаться с особями, как правило, мужского рода, у коих данный орган отсутствовал просто по определению), и призналась:

— Весело.

— Ага! — обрадовался старикан. — А все почему? Потому что я вами восхищен, чего и не скрываю! Засим прощайте, прекрасная дама. Не смею вас более задерживать.

И он галантно посторонился, пропуская Алёну в коридор.

— Спасибо, — от души сказала наша героиня. — Будьте здоровы!

Еще ей почему-то захотелось пожелать ему непременно встретиться на небесах с той, которую он любил, но это было бы… как-то уж… уж как-то чересчур. Поэтому она просто улыбнулась старику на прощание и направилась к двери редакции.

Алёна Дмитриева пришла сюда по делу. Газета «Карьерист» вовсе не являлась органом эгоцентристов и дельцов в одном лице, как можно подумать по названию. Это была деловая, но живая, веселая газета, в которой много писали о хороших книгах (о книгах, между прочим, нашей героини тоже), так что неудивительно, что издание она любила, а с редактрисой газеты по имени Марина даже могла бы подружиться, не будь они обе так сильно заняты каждая своим делом (впрочем, дружить с женщинами у Алёны как-то не слишком получалось, так уж сложилось исторически).

Марина уже целый год собирала со всей интеллигенции Нижнего книги для сельских библиотек. Писательница Дмитриева приволокла в «Карьерист» гору своих книг, за что даже почетную грамоту получила от газеты, поскольку, как ни странно, ее произведения были любимы если не всем народом, то хотя бы некоторой его частью. И вот редактор «Карьериста» была намерена в скором времени развезти по библиотекам очередную порцию чтива, однако Марине вдруг взбрело в голову, что писательница Дмитриева должна свои книжки снабдить автографами для благодарных читателей. Якобы в том состоит ее гражданский долг. Во как! И писательница Дмитриева, которая добрыми отношениями с Мариной дорожила, явилась сегодня, как пионерка, хотя любому другому человеку зазвать ее куда бы то ни было, тем паче — для исполнения гражданского долга, было практически невозможно. К примеру, на выборы она уже много лет не ходила, начиная от выборов председателя жилтоварищества и кончая президентскими. А зачем? И так ясно, кто, что и зачем будет делать… Впрочем, мы что-то не о том.

Короче, Алёна вошла в редакцию «Карьериста» — и немедленно насторожилась. В помещении, где всегда приятно пахло хорошим кофе, типографской краской и газетной бумагой (последнее совершенно непонятно, ведь газету печатали не здесь, здесь ее только придумывали, набирали на компьютерах и на них же верстали!), сейчас отчетливо пахло бедой. То есть кофе тоже пах, но его аромат перебивался духом тревоги и озабоченности.

У красавицы брюнетки Марины было потемневшее, осунувшееся лицо, и Алёна, само собой, после того как поздоровалась, сразу же спросила, что случилось. А произошло в самом деле неприятное: пропали две редакционные сотрудницы — корреспондент и фотограф. Пропали еще вчера утром, отправившись вместе на задание. Выехали они на редакционной машине, однако автомобиль, не сделав и километра, сломался и кое-как вернулся в редакцию, а девушки двинулись дальше, в центр Сормова, на общественном транспорте. И сгинули!

* * *

Неизвестно, что ожидала Лиза увидеть в ломбарде. Да, собственно, ничего не ожидала, потому что в мирной жизни своей она не была столь уж частой посетительницей ломбардов. А если честно сказать, явилась туда впервые, потому, наверное, насчет приемщицы она и дала маху — таковой в тесной комнатушке, где стояли две табуретки для посетителей, а угол был отгорожен довольно неуклюжим прилавком, и в помине не имелось. Вместо нее за тем прилавком сидел просто-таки иконописный старикан: серебряно-седые, в скобку постриженные волосы, столь гладко обливавшие голову, что напоминали шлем, постное — даже губы поджаты от постности! — выражение морщинистого лица, украшенного небольшой и очень аккуратной бородкой. Наличествовали также и усы, которые несколько искажали картину святости, поскольку обладали характерным желтоватым оттенком, свидетельствовавшим о том, что старый постник курил, а значит, был сущим ханжой, коли предавался дьявольскому пороку при столь благолепном облике. Черная косоворотка в белый горошек из вылинявшего сатина чем-то напомнила Лизе ее платье, и она непременно дала бы себе клятву никогда его больше не надевать, когда бы имела, чем заменить…

— Черт меня побери! — изумленно пробормотал Алекс Вернер. — А старикашка здорово выпадает из образа! Здесь должен бы стоять какой-нибудь жид в пейсах и ермолке, этакий типичный Шейлок с отчетливо читаемой во взоре жаждой вырезать у каждого истинного арийца изрядный кусок живого мяса, а я наблюдаю истинно русское благообразие.

По мнению Лизы, старикашка своим тошнотворным «благообразием» очень сильно напоминал Луку из пьесы Горького «На дне», но углубляться в литературные аллюзии она не стала.

— А впрочем, — проговорил Вернер, склоняя голову то к одному плечу, то к другому и окидывая ростовщика таким взглядом, словно мерку с него снимал, — откуда же тут взяться колоритному Шейлоку? Всех местных евреев еще полгода назад отправили в гетто, так что придется довольствоваться тем, что есть. Вернее, тем, кто есть. По-слу-шай-те, ми-лей-ший, — перешел немец на вполне вразумительный, хотя и несколько замшелый русский, — не откажите в любезности взглянуть на кви… кви… quittung! — Тут Вернер сбился, чертыхнулся и пожал плечами, а старик пришел ему на помощь:

— Я говорю по-немецки. Позвольте вашу квитанцию, герр обер-лейтенант.

— В самом деле говорите. И очень недурно! — обрадовался Вернер. — Прошу, взгляните. Впрочем, квитанция не моя, а прелестной фрейлейн, но я ее добрый знакомый, а потому счел нужным лично сопроводить даму.

— Понимаю, — кивнул старик, переводя бледно-голубые, словно бы выгоревшие, глаза на Лизу. — Вы желаете забрать свою вещь?

Она стояла столбом. Что делать? Что сказать? Исполнить при Вернере просьбу умирающей невозможно. Хороша же она будет, передавая привет от погибшей! Ладно еще, вовремя выяснилось, что Вернер недурно понимает и даже говорит по-русски (вот гад, и где только наловчился?). А если старик-приемщик помнит Елизавету Петропавловскую? Сейчас он спохватится, заорет: «Да ведь квитанция-то не ваша! Вы ее украли!»

Но если старик даже и собирался сделать что-то в таком роде, то он просто не успел.

— Вот именно! — вмешался Вернер. — Фрейлейн желает забрать свою вещь. Назовите сумму, я уплачу.

Лиза дернулась было возмущенно:

— Нет-нет, что вы!

Однако Алекс Вернер и бровью не повел. Достал из кармана объемистый бумажник и спросил с самой беззаботной улыбкой:

— Сколько? Сто марок? Двести? Пятьсот?

— Нет-нет, не так много, герр обер-лейтенант, — наиприветливейшим образом отозвался старикашка. — Залог выплачен почти полностью. Остался последний взнос — всего-навсего двадцать пять марок. И милая барышня сможет забрать свой медальон.

— Всего двадцать пять марок? — явно разочарованно повторил Вернер. — Ну вот, а мне так хотелось тряхнуть кошельком и выступить в роли поистине щедрого рыцаря.

Лиза молча смотрела на старика. Если залог выплачен почти весь, значит, настоящая Лиза Петропавловская бывала здесь не единожды. И старикан не мог ее не запомнить. Однако в его бледных глазах не видно никакого сомнения. А может быть, он еще не сообразил, что происходит? Или раньше тут был другой приемщик, и старик просто не знает Лизу в лицо? Скорее всего, так и есть. Вот повезло, ну просто невероятно повезло!

Старик принял от Вернера деньги, тщательно пересчитал и сел за маленький, явно неудобный письменный стол, покрытый кухонной клеенкой с давно выцветшим и неразличимым узором. На клеенке лежали гроссбухи и стоял очень красивый, можно сказать, даже роскошный чернильный прибор каслинского литья, находившийся в вопиющем противоречии с убогой обстановкой ломбарда. «Наверное, кто-то сдал, а выкупить не смог», — подумала Лиза и почувствовала неприязнь к ростовщику, наживающемуся на чужих несчастьях. Ну да кому война, а кому мать родна, кажется, так говорится…

— На чье имя прикажете выписать квитанцию о приеме денег? — спросил старик, переводя взгляд с Вернера на Лизу и беря плексигласовую ручку с вставленным в нее перышком.

Лиза посмотрела на нее с отвращением. Точно такая была у Фомичева. Ею не пользовались со времени покупки в магазине — совершенно новенькая, с блестящим перышком «рондо», она торчала в стаканчике рядышком с тупым химическим карандашом. А подле стаканчика стояла высохшая чернильница-непроливайка. Она тоже была не нужна, потому что Фомичев писал только тем самым химическим синим карандашом — слюнил его во рту и, крепко сжав в толстых пальцах, корябал по тетрадному листку, присапывая от старания…

Лиза передернулась от тошнотворных воспоминаний, но тут же опомнилась и прислушалась к разговору.

— Мне никакой квитанции не нужно, — заявил между тем Вернер. — Выпишите ее для фрейлейн.

— Как прикажете, — кивнул старичок и принялся листать гроссбух, бормоча: — «Эн», «о», «пэ»… — Найдя, что искал, он взял ручку и начал писать, приговаривая: — Елизавета Петропавловская, адрес: улица Липовая, 14 а. Ничего у вас не изменилось, фрейлейн? На другую квартиру не переехали?

Лиза молча покачала головой. Она смотрела на старика — тот держал ручку как-то странно, хотя в чем странность, Лиза не могла понять.

— Извольте, — подал старик квитанцию. — А вот и ваш заклад… — Открыв выдвижной ящик письменного стола, он извлек довольно большой медальон на цепочке — явно золотой, чистого, ярко-желтого оттенка.

— Великолепная вещь, — продолжил ростовщик, приветливо глядя на Лизу, — я очень рад, что она к вам вернулась. Старинное червонное золото, теперь такого не найдешь!

Медальон был очень красивым и изящным: прекрасное плетение цепочки, тонкая вязь рисунка покрывает сердечко… Но не на него смотрела Лиза — она не могла отвести глаз от пальцев приемщика. Правая рука его была изувечена самым жестоким образом, пальцы нелепо скрючены, и непонятно, как старик вообще мог перо держать и писать. Неудивительно, что почерк у него такой корявый и неразборчивый.

У Лизы вдруг пересохло в горле. Неразборчивый почерк… На квитанции о приеме вещи в залог точно такой же почерк. Значит, старик выписывал и первую квитанцию. Почему он промолчал? Почему не изобличил ее?

Неужели не узнал подлинную Лизу Петропавловскую? Да нет, непохоже… Его выцветшие глаза, чудится, насквозь человека видят! Узнал, конечно, но решил, видимо, не связываться с немецким офицером. Подумал небось, что настоящая Лиза Петропавловская потеряла квитанцию, а двое авантюристов решили поживиться.

Ничего себе, поживиться! Вернер готов был пятьсот марок выложить, и если бы залог уже не был выплачен, непременно бы выложил.

Стоп. А был ли выплачен залог? Беспокоилась бы так Лиза Петропавловская из-за каких-то двадцати пяти марок? Неужели думала бы о них перед смертью?

Здесь что-то не так. Не так! Очень подозрительно все. И то, что старик достал такую ценную вещь из незапертого ящика стола, тоже. Для хранения ценностей ведь сейфы существуют, медальон же не целлулоидная игрушка!

Да, все как-то тревожно и странно. И ей явно не удастся сообщить старику о гибели Лизы Петропавловской. Значит, нужно будет прийти сюда еще раз. Надо попытаться отделаться от Вернера, а потом вернуться — и…

Они простились с подобострастно кланявшимся ростовщиком и вышли, причем на крыльце при виде Вернера вытянулся во фрунт парень в кепке, поношенном пиджаке, высоких сапогах и солдатских галифе. На рукаве его пиджака была белая повязка с надписью «Polizei».

«Полицай! Это полицай, предатель», — догадалась Лиза. Их ненавидели не меньше, чем самих фашистов. Жалко, красивый парень (как бы итальянского типа — огромные карие глаза, черные волосы, тонкие черты, смугло-румяное лицо) — и предатель! Да, с ним Ломброзо ошибся бы, это точно.

А она сама? Какое она имеет право кого-то осуждать? Баскаков называл предательницей и ее, просто потому, что она хотела жить, не хотела умирать.

Лиза стиснула зубы. Не думать! Ничего не вспоминать!

Вернер забежал вперед и предупредительно распахнул перед ней дверцу «Опеля»:

— Садитесь, фрейлейн, я отвезу вас домой.

— Нет-нет, что вы, это слишком, вы чересчур добры… — забормотала она нервически, с трудом вспоминая «свой» адрес, названный стариком (Липовая улица, 14 а — так, кажется), и понимая, что пропадет, если Вернер попросит показать дорогу.

Господи, делать ему нечего, что ли? Партизаны в окрестных лесах еще остались, в городе, судя по словам Баскакова, подполье действует, и вообще — война ведь идет! Вот ты и воюй, герр обер-лейтенант, а не с девушками любезничай. К тому же любезничаешь ты с русской. А как насчет твоего расового сознания? Значит, ты не ариец, Алекс Вернер, нет, ты не настоящий ариец!

— Не понимаю, как можно быть слишком добрым, — усмехнулся между тем «не настоящий ариец», не обращая внимания на явное нежелание Лизы сесть в машину и мягко, но настойчиво подталкивая ее. — Слишком добрым, избыточно благородным, излишне благоразумным… Мне кажется, эти понятия относятся к разряду абсолютных. А вы так не полагаете?

Лиза смирилась с судьбой и снова плюхнулась на кожаное сиденье «Опеля». Ей было не до лексических упражнений, честное слово. Потому что вот сейчас Вернер явно спросит, как проехать к «ее» дому, и… И что она будет делать?

Придется разыграть внезапный приступ жестокой тошноты, попросить остановить машину, сказать, что ее укачало, что она больше не может ехать, иначе испортит салон автомобиля. Даже, кажется, разыгрывать ничего не придется — ее вот-вот и в самом деле вырвет от страха и всех непоняток, которые на нее обрушились.

— Приехали! — возвестил в тот момент Вернер, и автомобиль, не сделав и двухсот метров после поворота за угол, остановился. — Я довольно хорошо знаю эту улицу, часто проезжал по ней, ведь в конце ее находится тот самый ресторан, где вам предстоит работать. Даже жаль, что так близко оказалось до вашего дома.

«Если он начнет набиваться в гости, я заору!» — мрачно подумала Лиза, выползая из машины.

— Милое местечко, идиллическое, — пробормотал Вернер, глядя на покосившуюся, заржавевшую металлическую ограду, на которой косо висела табличка с названием улицы и номером дома. — Надеюсь, вы живете вон там, а не там?

«Вон там» находился одноэтажный флигелек, спрятавшийся в зарослях отцветшей сирени. Ну а просто «там» располагались развалины двухэтажного дома, заросшие крапивой и бурьяном.

Лиза тупо посмотрела на своего неотвязного спутника и поняла, что он так шутит. Хм, шуточки у него…

— Ну что ж, милая Лиза… Кстати, как вас величать по отчеству? — осведомился Вернер. — Или вы не против, чтобы я обращался к вам по имени, как водится между добрыми приятелями?

Лиза пробормотала что-то на тему, мол, она не против, как водится между… и все такое. Она предпочла бы, чтобы Вернер немедленно впал в амнезию и забыл ее имя, фамилию и адрес, лишь только отъедет на пять шагов, но рассчитывать на подобное вряд ли приходилось.

— Я не прощаюсь! — объявил Вернер. — Вечером непременно буду в «Розовой розе». Надеюсь увидеть вас там. А может быть, и не только увидеть!

Он прищурился так многозначительно, что Лизе безумно захотелось влепить ему пощечину. Но все же почти невероятным усилием воли она удержалась.

Ага, жди! Тащись в свою «Розу», жди там новую официантку, девицу для утех господ офицеров! Не дождешься. Сейчас Лиза вернется в ломбард, а потом…

Она постояла у калитки, висевшей на одной петле, надеясь, что Вернер уедет наконец. Однако тот, видимо, решил быть галантным до последней капли крови и не трогаться с места, пока Лиза не войдет во двор. Сидел за рулем, кивал головой в надвинутой на лоб фуражке и тыкал на калитку указательным пальцем: идите, мол, туда, идите! Лиза в конце концов не выдержала и вошла во двор, чувствуя такой приступ человеконенавистничества, какого ранее не то что не испытывала, но даже вообразить не могла.

Она сделала несколько шагов к флигелю, и только тогда заработал мотор «Опеля», а потом и его рокот отдалился. Неотвязный Вернер отвязался наконец. Можно уходить отсюда, дорога свободна!

Но Лиза не трогалась с места. Навалилась вдруг такая усталость…

Наверняка ключ от дома Лизы Петропавловской лежит в ее саквояже. Можно отпереть дверь, зайти, поесть (наверняка там найдется какая-нибудь еда, хотя бы хлеб), попить чаю или в крайнем случае просто воды, передохнуть. Она так устала, так ужасно устала!

Нет. Заходить туда нельзя. Чужая жизнь, в которую она нечаянно окунулась, затягивает, как водоворот. Чужая маска, которую она невольно на себя надела, начинает прирастать к лицу. Нет, нужно как можно скорее вернуться в ломбард.

А потом? Что она будет делать потом? Да уж не жить под чужим именем, конечно. У Лизы Петропавловской были друзья, знакомые… В конце концов, может ее любовник-немец — как его там, Эрих? — нагрянуть. Обнаружит подмену…

Лиза отвела взгляд от белых, обшитых кружевом занавесок, которые были видны сквозь чисто вымытое окошко флигелька. Почему-то ей показалось, что именно здесь жила Лизочка и окно ее, занавески ее. Хотя кто знает, на самом-то деле…

Она вздохнула прощально и уже совсем решилась выйти назад на улицу, как вдруг дверь домика распахнулась и на крыльце показался какой-то мелкий, худой, вертлявый мужчинка лет сорока, до крайности похожий на маленького таракана, а может, просто жучка. Он имел чисто выбритое гладкое личико, почему-то наводившее на мысль о восковой маске, гладко прилизанные волосы и узкие губы, почти не видные под щетинкой усов. Усы, к слову сказать, у него были не тараканьи, даже не «вильгельмовские» (торчащие в стороны, напомаженные и подкрученные), а узенькие, тщательно подбритые. Их носитель явно пытался подражать Гитлеру, так что понятно, почему Лиза мгновенно преисполнилась к мужчине отвращением. Однако «таракан» уставился на нее с превеликой приветливостью.

— Гутен таг! — закричал он и даже рукой помахал. — А ведь вы, наверное, есть панна, то есть фрейлейн Петропавловская?

Лиза заморгала, совершенно изумленная. Откуда он ее знает? Вернее, откуда знает, за кого она себя выдает? Мистика какая-то…

Мистика, впрочем, немедля разъяснилась.

— Мы с вами не имам чести знаться! — радостно возвестил «таракан». — Но я про вас шибко наслышан от тетушки, от Натальи Львовны. Она говорила, что во втором номере живет молодая и очень-очень красивая барышня, фрейлейн Лиза Петропавловская. Тетушка уехала на неделю в сельскую местность, а мне велела исполнять ее обязанности как владелицы сего строения. — Он помахал в сторону флигеля. — Мое имя есть Анатоль Пошехонский. Я заходил к вам знакомиться, но дома не застал и решил, что, видимо, вы отправились исполнять трудовую повинность, а может быть, меняете носильные вещи на продукты. И вот вы явились на место жительства!

— Извините, — не выдержала Лиза, — а почему вы говорите так странно? Как будто и не по-русски…

И тут же в ужасе прикусила язык: а что, если Лиза Петропавловская была конфиденткой Натальи Львовны, «владелицы сего строения», и знала биографию ее племянника Анатоля Пошехонского? Мужчинка сейчас заподозрит неладное… Нет, бежать отсюда скорей! Только вот как от трепача-«таракана» отвязаться? Мужчины здесь, в Мезенске, приставучие до неприличия. Сначала Алекс Вернер цеплялся, теперь этот. Дернула же нелегкая задать племяннику хозяйки дома такой дурацкий вопрос!

— Так я ж с Запада приехал, с Варшавы, — с радостной улыбкой пояснил между тем Анатоль, который, кажется, не увидел в Лизином вопросе ничего дурацкого. — Москальское наречие мне не так чтобы очень привычно. Уж извиняйте, будьте ласковы! Зато по-немецки я шпрехаю отменно, поскольку есть чистокровный фольксдойче [30].

Несомненно, последнее словосочетание употреблялось в русском языке впервые, и Лиза, как ни была напряжена, отреагировала соответственно, с трудом сдержав усмешку.

Племянник, впрочем, не заметил припадка ее невежливого веселья, а таращился на нее с откровенным восторгом.

— Тетушка совершенно права была, сказавши, что вы красавица, — возвестил он с улыбкой. — И ежели вы, к примеру сказать, чувствуете некоторую тоску длинными одинокими вечерами, я с превеликим угождением готов вашу тоску развеивать. Вам стоит только отдать такое волеизъявление, фрейлейн Лизонька.

Лиза нервно кашлянула, чувствуя себя персонажем какой-то трагикомедии и отчаянно мечтая из нее выбраться. Во-первых, в нем росту — метра полтора, не более. Во-вторых… и во-всяких! Да пошел он туда же, куда она уже отправила мысленно некоего Алекса Вернера!

Кажется, единственный способ избавиться от «племянника» — войти в квартиру Лизочки Петропавловской. О господи, болото прошлого, трясина случайностей затягивает ее все глубже…

— Извините, — забормотала Лиза, — пан… господин Анатоль…

— Для вас я всегда готов стать просто Толик! — пылко возвестил племянник.

— Да-да, конечно, но я, понимаете ли, устала и сейчас хотела бы отдохнуть. Я пойду домой, хорошо?

— Конечно, конечно! — всплеснул руками племянник и вцепился в ручку саквояжа, явно намереваясь отнять его у Лизы. — Эдакое глупство, что я тут с вами точу разговоры, когда вы желаете протянуть с устатку ноги! Позвольте вам помочь, панночка, позвольте поднести ваш сак и отпереть вашу дверь. Извольте ключик, наикоханнейшая Лизонька!

Ну уж нет, прилипалу-«таракана» «наикоханнейшая Лизонька» даже близко к порогу не подпустит, не то что ключ ему дать. Потом не отвяжешься! Даже и сейчас отвязаться очень непросто.

— Извините, пан Анатоль, но я сама… — упрямо заговорила она.

Однако вышеназванный не выпускал ручку саквояжа. По физиономии ему дать, что ли? Лиза испытала величайшее искушение поступить именно так!

— Эй, кто здесь хозяин? — раздался в это время ленивый голос, положивший конец затянувшейся сцене.

Пан Анатоль мигом отдернул руки от саквояжа и обернулся к воротам, в которые входил человек в кепке, с винтовкой и белой повязкой на рукаве. К изумлению Лизы, им оказался тот самый черноокий итальянистый красавец, которого она видела на крыльце ломбарда. Он, впрочем, не обратил на нее ни малейшего внимания, а холодно воззрился на суетливо подбежавшего Анатоля.

— Ты хозяин?

— Не так точно, пан, то есть господин полицай, — отозвался тот. — Я есть племянник хозяйки, а она нынче в отъезде.

— Да мне нету разницы, кто из вас есть, а кто в отъезде, — сурово сообщил полицай. — Ты мне лучше скажи, вот это кто тут развел? — И он ткнул пальцем в развалины старого барского дома.

Анатоль воззрился на них недоуменно. Честно говоря, Лиза тоже была озадачена вопросом. Кто развел что? Развалины? Или бурьян на них? Странный вопрос, честное слово.

— Чего изволите сказать? — переспросил растерянный Анатоль.

— Я говорю, что заросли создают опасность. Неужели не понятно? — раздраженно объяснил полицай. — Тут же целый лес! В них может большевистский диверсант засесть, а то и снайпер. И никто не догадается, откуда он станет пулять в господ немецких офицеров, — погрозил он пальцем Анатолю, как провинившемуся малолетке. — Вот я и спрашиваю, почему, по недомыслию или злому умыслу, развели тут пристанище для врагов нового порядка? Партизанен, пуф-пуф! — И он наставил на Анатоля указательный палец как дуло пистолета.

Лизе, конечно, нужно было убраться в квартиру, а то и за ворота потихоньку выйти, но ее ноги словно приросли к земле. Она во все глаза смотрела на полицая, но, само собой, вовсе не из-за его горячей красоты, а просто не могла взять в толк, серьезно он говорит или придуривается. Фарс какой-то, честное слово! Жуткий и жестокий фарс, вот куда она попала. И зло спросила себя: не лучше ли в таком случае было остаться в лесу? Сама же себе и ответила: лучше. Если бы не Баскаков и не Фомичев. Если бы не Фомичев и не Баскаков!

— Короче говоря, — подытожил полицай, которому, видимо, надоело наблюдать две пары откровенно вытаращенных на него глаз, — вот тебе приказ от городской управы: чтоб не позднее завтрашнего вечера тут ни травинки не было. Ясно?

— О, пан полицай! — возопил Анатоль в откровенном ужасе, переводя перепуганный взгляд то на джунгли в развалинах, то на полицая. — Да как же сие возможно? Тут неделю надо трудиться! Нет у меня таких сил и возможностей! Кроме того, я не настоящая хозяйка развалин, а племянник!

— Да какая разница немцам, кого к стенке ставить — тебя или настоящую хозяйку? — искренне удивился полицай. — Не хочешь к стенке? Тогда чего ерепенишься? Давно взял бы себе из лагеря парочку пленных для домашних работ. Благо благонадежным гражданам это разрешается. А там не все жиды да комиссары, есть ребята смирные, трудолюбивые, которые только и мечтают себя немцам с хорошей стороны показать, они не сбегут. Только нужно и пленных, и их охранников кормить да взятку дать начальнику охраны. Ну и мне за посредничество…

Он показал в наглой улыбке белоснежные зубы.

— Столько народу! — возопил в ужасе Анатоль. — Столько денег! Нет, такое не для моего кармана! Пускай тетя, пускай она, я нет, я не буду…

— Хм, воля твоя, — зевнул полицай. — Только тогда не обижайся. Я доложу в шуцманшафт, в полицейский участок, что по такому-то адресу, значит, саботируют распоряжения господина коменданта.

— Нет! — горестно всхлипнул Анатоль.

Восковая мордашка его исказилась такой искренней болью, что в любой другой ситуации Лиза непременно пожалела бы его. Но выбирать ситуацию ей не было дано, а потому жалеть Анатоля она не стала. И вообще, ей перепалка мужчин надоела. Краем уха слушая, как горько вздыхающий племянник сговаривается с полицаем, во сколько и куда завтра прийти за пленными, она поднялась на крыльцо, нашарила в саквояже ключ и отперла английский замок на двери, посреди которой была намалевана белой краской большая облупленная цифра 2.

* * *

— Слушайте, а они что, поехали в Сормово в какой-то бандитский притон? — осторожно спросила Алёна. — С криминальными авторитетами встречаться?

— Да какие, к чертям, авторитеты! — с досадой воскликнула Марина. — В музей района поехали, только и всего. Там вроде факты какие-то новые вскрылись насчет войны, ну и надо было узнать, что и как. У нас же рубрика есть: «Люди войны». И ведет ее Катя, корреспондентша. А Тоню отправили с ней, потому что в музее протечка крыши и еще какая-то гадость, экспонаты заливает. В общем, нас попросили взять это дело на контроль. Ничего более некриминального просто придумать невозможно, верно? Но девчонки пропали — ни дома их нет, ни на работе.

— Но ведь они же, кажется, барышни взрослые, — еще осторожнее проговорила Алена. — Не могло быть так, чтобы…

— Не могло! — с большой досадой ответила Марина и даже воздух ладонью рубанула в доказательство того, что нет, не могло. — Тоня еще ладно, она худо-бедно способна на некоторые… мм… неожиданности, но Катерина… Нет, исключено! Катя железный человек. Для нее работа — прежде всего, и всякое такое. К тому же у нее встреча была сегодня назначена с одним иностранцем, немцем вроде бы, который специально в Нижний приехал, чтобы с ней повидаться. Я не сильно в курсах, что там и как, но Катерина какой-то сенсацией грозилась. Дедуля к ней пришел, а ее нет. Часа полтора прождал, да так и ушел. Правда, философски отнесся к тому, что Катерины нет, мол, дело молодое… Я уж не стала ему говорить, что девчонки еще вчера пропали, а то хватил бы кондрат старикана — он уже совсем божий одуванчик. Вообще, на грани старческого маразма, ну разве можно в такие годы в такую даль пускаться?

— Я этого старикана видела, — усмехнулась Алёна. — Ничего себе одуванчик! Он еще хоть куда, по-моему, маразма в его случае ждать дольше, чем Сольвейг ждала Пер-Гюнта. Да, впрочем, бог с ним. Слушайте, Катерина из какой редакции?

— Из культуры, — сердито ответила Марина, которую, такое ощущение, праздное любопытство Алёны начало раздражать. — Разве вы ее не помните? Она вот здесь, за компьютером сидела, вы же ее видели. Неужели не помните?

Уже говорилось: хорошей памятью, особенно зрительной, Алёна не отличалась. То есть иногда некоторые лица впечатывались в нее просто намертво, а некоторые так и скользили где-то по обочине сознания. И поэтому она только виновато покачала головой, поглядев на стол, на который показала Марина: не помню, мол. И вдруг взгляд ее упал на фотографию, стоявшую в рамке, — две девушки держат огромного белого медведя и тянут его каждая к себе, как Груше и жена губернатора тянули в разные стороны ребенка в пьесе Бертольта Брехта «Кавказский меловой круг».

— Это они, — сообщила Марина похоронным голосом, заметив взгляд писательницы. — Они за один репортаж приз получили на двоих… их потом даже по телевидению показывали…

В голосе редактрисы задрожали слезы, но Алёна не обратила на ее печаль внимания, будучи всецело занята разглядыванием фотографии.

— Боже ты мой! — воскликнула она внезапно. — Слушайте, ну и растяпа же я, память — совершенно как решето… А я-то все думала, ну где я ту девушку видела? Конечно же здесь!

— Вы о чем, Алёна? — весьма раздраженно спросила Марина, видимо, до глубины души пораженная черствостью писательницы Дмитриевой. — О чем вы говорите, когда…

— Да о том, что я вашу барышню вчера видела! И подругу, наверное, тоже — вроде бы там были две девушки. Катю заметила, потому что она, во-первых, рыженькая, а во-вторых, на меня поглядывала, как на знакомую. Слушайте, Марина! Когда именно пропали ваши девчонки?

— Примерно в полдень наш водитель оставил их на площади Горького.

— Ну точно! Я их видела в начале первого, — кивнула Алёна. — Именно на площади Горького, около магазина «Поларис». Я туда шла модем новый покупать, мой почему-то настройки не сохраняет — стоит, скажем, электричеству отключиться, и его надо заново настраивать. Так я о чем? Шла, значит, я в «Поларис» и увидела, как ваши девочки садятся в серый «Ниссан».

— Вот как? — нахмурилась Марина. — Получается, что они остановили попутку, и чертов «Ниссан» завез их невесть куда?

— Ну, — осторожно сказала Алёна, — очень может быть, что так все и было.

— Погодите! — всплеснула руками Марина. — Выходит, вы их последней видели? А номер того «Ниссана»? Номер у него какой?

— О господи… — пробормотала покаянно Алёна. — На номер-то я и не посмотрела, вот балда. То есть просто совершенно не обратила внимания.

— Алёна, Алёна! — в отчаянии почти закричала Марина. — Да напрягитесь же! Вы ведь детективы пишете и должны… не можете не понимать… Вам только кажется, что ничего не заметили, а если порыться в памяти, то вдруг чего и вспомните!

— Нельзя вспомнить то, чего не знаешь, как говорила одна моя подруга, — огорченно вздохнула Алёна, тем не менее добросовестно обшаривая закоулки своей дырявой памяти. — Только и помню, что машина была «Ниссан». Я почему-то тогда про Чапека стала думать, а про девушек забыла.

— Чапек-то здесь при чем? — в сердцах бросила Марина. — Нашли о ком думать в такой момент! Я его вообще терпеть не могу.

— Ну я же не знала, что момент именно такой, — оправдывалась Алёна. — Чапека я тоже не очень люблю, кроме одного его рассказа, такого полудетективного… — И она вдруг замерла, уставилась на Марину, вскрикнула: — Вспомнила! Вспомнила, почему я про Чапека подумала! У него же есть рассказ про поэтические ассоциации, там какой-то поэт видит машину, сбившую женщину, и восстанавливает ее номер с помощью пришедшей ему в тот момент в голову метафоры… Двойки он сравнивает с шеями лебедей и так далее. Точно знаю, почему я про Чапека подумала… потому что в номере того «Ниссана» было две шеи лебедя. В смысле, две двойки.

— Так… — обронила Марина, и ее щеки загорелись от волнения. — Ну, теперь они у меня попляшут! Теперь пусть попробуют не принять мер! Я их со свету сживу!

И она сделала своими изящными руками, пальцы которых были унизаны перстнями один другого краше, такой жест, как если бы кому-то немилосердно скручивала шею.

— Марина, а кто такие «они», о которых вы так сурово говорите? — осторожно поинтересовалась Алёна.

— Да эти… — Марина выразилась весьма энергично. — Из милиции!

Тут выяснилось, что Марина, обеспокоенная судьбой девушек, пыталась заявить об их исчезновении, однако заявление в милиции у нее не приняли. Ответили, что предпринимают действия по розыску пропавших лишь по просьбам близких родственников, во-первых, а во-вторых, мол, девушки уже совершеннолетние и мало ли какие у них могут быть потребности. «Потребности, они так и сказали!» — с отвращением повторила Марина. И подчеркнули: фактом пропажи начинает считаться трехдневное отсутствие человека, а прошли всего лишь сутки.

Марина немедленно набрала известный уже ей номер и сообщила сведения о «Ниссане» и двух двойках в его номере. Некоторое время она слушала ответ дежурного. Потом лицо ее исказилось бессильной яростью, и, рявкнув: «Я больше не могу этого слушать! Вы не соображаете, что говорите!» — она шваркнула трубку на рычаг.

Алёна вздохнула и с жалостью взглянула на свою взбешенную приятельницу. Нетрудно было угадать, что ей сказали. Какую-нибудь гадость насчет девушек, которые небось поехали кататься со своими любовниками…

— Что, опять посоветовали ждать трое суток? — невесело усмехнулась писательница.

Марина снова выразилась весьма энергично. Алёна даже поежилась, поскольку к инвективной лексике относилась резко отрицательно. С другой стороны, такая уж ситуация сложилась инвективная, что без соответствующей лексики просто не обойтись.

— Ничего я не собираюсь ждать! — бушевала Марина. — Я знаю Катьку — она не способна загулять. И даже если загуляла бы, то обязательно позвонила бы, предупредила. Она же знает, что нам послезавтра номер сдавать, она бы… — Она даже поперхнулась от гнева и воскликнула: — Немедленно поеду к начальнику отделения. Они у меня все попляшут!

Марина бросилась к вешалке и уже сорвала с нее плащ, когда Алёна сказала:

— Погодите-ка. Есть один человек… Не хотела я его дергать, но раз такая история…

И она, достав мобильный телефон, вызвала номер, который в ее записной книжке был зашифрован как «МЛИн».

* * *

Притворив за собой дверь, Лиза постояла в прихожей, не решаясь войти в «свою» квартиру. Из прихожей вел коридор, по обе стороны которого были комнаты: две слева и две справа. Хотя нет, одна из комнат справа — кухня.

Она наконец заставила себя войти. Боже ты мой, до чего убогая обстановка! И вот странность — выделялись в ней прекрасные иконы. Правда, без окладов, которые, очень может быть, блистали когда-то златом-серебром. До чего великолепное письмо! Вот, например, Спас Нерукотворный… Какие мучительные, страдающие, живые глаза!

Хорошо, что ей не придется жить в квартире Лизочки. Под взором этих глаз начинаешь чувствовать себя просто-таки обязанной взойти на Голгофу.

Лиза прошла дальше, разглядывая громоздкие дубовые шкафы, продавленный и потертый до белизны коричневый кожаный диван с деревянными полочками на верху спинки, изящно расшитые или кружевные накидки, салфетки, занавески. Чувствуется, хозяйка была великая рукодельница. Неужели это все изделия той, другой Лизы? Хотя нет, многие вещицы пожелтели от времени и стирок — давняя работа, может, еще дореволюционная. Еще удивило множество книг на церковнославянском. Неужели здесь когда-то жил священник? Некоторые были подписаны: «Собранiе отца Игнатiя Петропавловскаго». Лиза наудачу открыла Новый Завет, прочла: «Сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая…» — и поскорей захлопнула ее. Не надо про кровь! И без того страшно.

Она с радостью увидела патефон и стопку пластинок. Интересно, что на них, гимны православные, что ли? Нет, вполне светская, даже более чем светская музыка, в основном румынские пластинки, контрабандные, конечно: Вертинский, которого Лиза обожала, несколько дисков Петра Лещенко, а вот и советская пластинка Апрелевского завода: джаз Утесова. Ого, смело — держать песню из кинофильма «Веселые ребята» на виду… А впрочем, может быть, гитлеровцам нет дела до такой ерунды, как джазовая музыка, это ж не «Вставай, страна огромная!», в конце концов. Не послушать ли Вертинского для поднятия настроения? «Прощальный ужин» — самая любимая! «Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин…»

Лиза осторожно потянула пластинку из конверта, и на пол выпал клетчатый листок, исписанный старательным круглым почерком:

По горам, по вершинам наша молодость шла,

Голубыми туманами наша юность прошла.

Пронеслася и скрылася, как лихой буйный шквал,

А теперь на пути у нас новый встал перевал.

Что же, верные други мои, снова надо в поход,

За любимую Родину зашагаем вперед.

Помня молодость милую, помня тех, кто упал,

Зашагаем, товарищи, на седой перевал…

Это была старая песня, Лиза ее знала и любила. Кому же она нравилась до такой степени, что человек записал ее слова на листок и хранил, несмотря на опасность? Почерк вроде бы женский. Слова записала ее тезка? Лиза Петропавловская?

Как странно… не очень-то сочетается: такая песня — и в то же время интимнейший подарок от какого-то фашиста… Лиза сунула листок обратно в конверт и отошла от полки с пластинками.

Загадки, загадки! Нечего и пытаться найти на них отгадки. Да и к чему?

Она заглянула в кухню и постояла, рассматривая огромный резной буфет, украшенный виноградными кистями, фруктами, оленьими рогами. Такую мебель только в музее увидишь. В этом буфете должны храниться какие-нибудь севрские сервизы, а не простенькие фаянсовые чашки и тарелки в линялых узорах, должны лежать сочная ветчина, и жирный желтый сыр, и настоящие виноградные гроздья, а не завернутый во влажную тряпицу (чтоб не сох, видать) кусок хлеба, кастрюльки с остывшей, осклизлой картошкой и каким-то жидким супом, пучок редиски, соль в стеклянной банке, накрытой бумажкой и перевязанной тесемкой, и баночка с этикеткой «Honig» (нарисованная рядом пчела, сидевшая на цветке, помогла Лизе вспомнить перевод этого слова: «мед»). Наверное, мед выдавали в пайках немецким офицерам, ну а Лизочке Петропавловской он перепал от Эриха Краузе.

Есть захотелось просто невероятно. Картошка выглядела неаппетитно, да и суп тоже. К тому же, чтобы его разогреть, нужно было либо растопить печку, либо разжечь керосинку, стоявшую в углу, на отдельном столике, а Лиза не желала заниматься первым и просто не умела второго. Поэтому она поела хлеба с медом (судя по мертвенному вкусу, сей продукт явно был эрзацем) и выпила воды из большого закопченного чайника, стоявшего на плите. Причем все время ее не оставляло препротивнейшее ощущение, будто она — вульгарная воровка, забравшаяся в чужой дом. Воровка не воровка, но в чужой дом она и впрямь забралась, хуже того — в чужую жизнь… И такая тоска вдруг взяла ее!

Очень хотелось полежать, отдохнуть, но Лиза не позволила себе расслабляться. Как можно скорее — в ломбард. И покончить со всем этим.

«А ты уверена, что тебе удастся покончить? Что ты сможешь выбраться из города?» — прошли по краю сознания неприятные вопросы.

Гоня мысли, от которых немедленно навернулись на глаза слезы — и не только навернулись, но и побежали по щекам, — Лиза схватила саквояж, кинулась к двери, но не успела взяться за ручку, как дверь распахнулась. На пороге стоял тот самый полицай — итальянистый красавчик.

А ему здесь какого черта нужно? Вроде бы в квартире ничего бурьяном не заросло! Вот разве что станет искать партизан в буфете… Впрочем, надо быть с ним повежливее. Все-таки какой-никакой, а представитель власти. Вот надо же, а? Предатель Родины, плюнуть бы ему в физиономию, так нет, приходится этикет соблюдать!

— Добрый день, — холодно произнесла она. — Что вам уго…

И осеклась, увидев позади полицая постную физиономию того самого старикашки из ломбарда.

— Здрасте, — пробормотала Лиза растерянно. — Это вы? А я как раз собиралась…

Да полно, он ли это? Где угодливое выражение сморщенной физиономии? Где ханжеская улыбочка? Ледяные глаза, напряженный голос:

— Кто вы такая? Как к вам попала квитанция? Почему на вас вещи Лизочки?

Она оторопела. Вот те на! Нужно было очень хорошо знать погибшую девушку, чтобы узнать ее платье, туфли и саквояж. Выходит, старик был коротко знаком с ней. Но отчего не сказал этого же при Алексе Вернере?

Ладно, сейчас это неважно. Важно то, что красавчик полицейский тянет с плеча винтовку и явно готовится наставить ее на Лизу. И еще прикрикивает:

— Говори, быстро!

— Лизочка погибла, — выпалила Лиза, опережая его. И зачастила, торопясь успеть все рассказать, пока странная парочка не вышла из того почти омертвелого оцепенения, которое вызвали ее слова: — Там, на берегу… на пляже, она играла в волейбол, купалась, потом налетел самолет… стрельба, взрывы… она была ранена, она умирала у меня на руках, ну и велела мне взять ее одежду, документы, отнести квитанцию в ломбард и сказать…

— Погибла… — прошептал старик, покачнувшись. Нетвердо прошел в комнату и сел, вернее упал, на продавленный диван, причем Лизе отчего-то показалось, что здесь он сиживал не раз и не два, откидывался на спинку так же, как откинулся сейчас…

— Почему? — прошептал тяжело. — Почему она не ушла вовремя? Ведь знала же, что в два часа начнется обстрел!

Теперь Лиза застыла в шоке. Получается, ее тезка знала о налете? Получается, она связана с теми, кто его устроил? Выходит, тут без партизан не обошлось. Но если старик и полицай в курсе, значит, и они тоже — партизаны? Вернее, подпольщики?

Вот уж попала Лиза Ховрина… В самое пекло! И чем дальше, тем становится жарче.

Старик открыл глаза. Лицо его было спокойно. Наверное, ему столько пришлось всего в жизни перенести, что надолго его ничто не может потрясти.

— Лизочка должна была уйти с пляжа в час дня, — сказал он. — Она задержалась. Почему? Из-за вас? Она вас ждала?

— Меня? — пожала плечами Лиза. — Да я ее сегодня впервые в жизни увидела.

По его лицу прошла словно бы тень. Старик словно бы загородился и теперь беседовал с Лизой несколько издалека.

— Ну, может быть, вы условились о встрече письменно… — проговорил он осторожно. — Или через какого-то человека, знакомого… Иначе почему она задержалась и почему отдала вам свою одежду, почему попросила зайти в ломбард?

— Да случайно все вышло, — прижала руки к груди Лиза. — Ей-богу, случайно. Моя одежда… я была раздета…

Эх, врать так врать!

— Моя одежда лежала около грузовика, а он взорвался. Все сгорело — вещи, сумка с документами. Я сама не пойму, как жива осталась. Кинулась в рощицу, а там девушка лежит. Она умирала, ну и сказала мне: возьми все, только отнеси квитанцию и скажи, что меня, мол, убило на берегу. Я оделась — не в купальнике же мне было в город добираться! — и пошла в Мезенск. К вам.

— Почему вы не сказали в ломбарде, что пришли по поручению Лизочки? Почему не сказали, а просто забрали медальон?

— Ах да, медальон? — Лиза только сейчас о нем вспомнила. Он же золотой, его надо вернуть. — Он в саквояже, сейчас достану.

— Стоять! — Полицейский навел на нее винтовку. — Хитрая какая! «Достану…» А там небось пистоль.

— Нету там никакого пистоля, честное слово, — растерянно пробормотала Лиза. — Можете сами посмотреть.

— Не волнуйся, посмотрю!

Полицейский очень ловко, продолжая держать Лизу на прицеле, левой рукой схватил, открыл и перевернул саквояж над большим круглым столом, застеленным кружевной скатертью, пожелтевшей от времени и стирок. Небогатое имущество Лизочки Петропавловской вывалилось на столешницу — зашелестели целлофановые пакеты от подарков Эриха Краузе, сыро, тяжело шмякнулся купальник Лизы Ховриной; выпал медальон.

— И правда нету.

— Угомонись, Петрусь, — приказал старик.

Петрусь? Ого! Лиза вдруг вспомнила песенку, которую частенько пела соседка-украинка:

Как за того Петру́ся

Семь раз била матуся.

Ой, лихо — не Петрусь:

Било личко, черный вус!

В самом деле, небось много девок от него потерпели неприятности, от того Петруся. Больно уж хорош собой! Да черт ли тебе сейчас в его внешности?

— Так почему ничего не сказали? — повторил старик.

— Потому что я не могла… при том офицере.

— Что за офицер?

— Он тоже был на берегу, а потом подвез меня.

Старик вскочил резко, по-молодому. Толкнул Лизу на стул, наклонился. Лицо его стало недобрым:

— Кто он? Как зовут? Давно ли прибыл в Мезенск? Он ваш знакомый? Приятель? Где он живет? Где живете вы? Работаете? Где?

Тон его был таким… Он с такой лютой злобой сыпал вопросами! Лиза сначала оторопела, а потом возмутилась:

— Да что вы так со мной разговариваете? Устроили тут гестапо, понимаете ли!

— Гестапо? — прищурился старик. — Вы были в гестапо? Вас допрашивали? Или вы присутствовали на допросах? В качестве кого? В самом ли деле Лизочка убита на берегу? Она должна была встретиться с вами? Вы предали ее? Она в гестапо?

— Слушайте, да вы просто ненормальный! — с яростью прошипела Лиза. — Не шейте мне дело! Не нравится вам слово «гестапо»? Хорошо, пусть будет НКВД. Вот вам, пожалуйста: вы ведете себя как самый настоящий энкавэдэшник! Что, до прихода немцев допросы в застенках вели?

Старик снова сел на диван, откинулся на спинку. Лицо его смертельно побледнело.

— Батюшка… — обеспокоенно прошептал Петрусь, делая шаг к нему. Но старик раздраженно махнул на дверь, и Петрусь покорно отошел, занял пост около нее, изредка приоткрывая и выглядывая, не идет ли кто.

«Батюшка? Ростовщик его отец? — изумленно подумала Лиза. — Вообще-то в деды годится».

— Допросов не вел, — сказал старик, поворачиваясь к Лизе. Силы, видимо, вернулись к нему, лицо уже не выглядело таким помертвелым. — Но столь многажды был допрашиваем, что невольно усвоил некие манеры. С кем поведешься, знаете ли…

Он тяжело вздохнул. Помолчал.

— Значит, погибла Лизочка… эх… Бедная моя девочка!

В голосе его слышалась такая боль, что у Лизы сжалось сердце. Наверное, он хорошо знал Лизочку Петропавловскую. А может, она его родственница? Он ее дед?

И вдруг ее словно ударило внезапной догадкой. Да ведь Петрусь назвал старика батюшкой не потому, что тот — его собственный батюшка. Он обратился к нему, как на Руси обращаются к священникам! Этот старик… надписи на книгах…

— Вы — дед Лизочки? — так и ахнула Лиза. — Вы — отец Игнатий Петропавловский?

— Чертовщина! — прошипел у порога Петрусь, а старик потрясенно уставился на Лизу.

— Откуда вы знаете? Вам сказала Лизочка? Как же она решилась? — из него снова посыпались вопросы. — Мое имя никто не знает, только двое — Петрусь и Лизочка. Значит, она хотела, чтобы я поверил вам. Но почему не открыла вам пароль? Все было бы проще!

— Она не успела, умерла, — пояснила Лиза. — Да и при чем тут пароль? Поймите, если даже Лизочка и ждала кого-то на берегу, если и должна была с кем-то там встретиться, то вовсе не со мной. Я оказалась около нее случайно, говорю же! А ваше имя я увидела на книгах. Так просто было догадаться!

— Ну хорошо, — устало кивнул отец Игнатий. — В таком случае почему после ломбарда вы пошли сюда? Почему не отправились к себе домой? Почему не ринулись в комендатуру восстанавливать документы? Если среди ваших приятелей офицер интендантских войск, он мог бы помочь вам.

«Ага, — подумала Лиза, — значит, Алекс Вернер — интендант. При такой-то мужественной внешности и весьма любезных манерах — всего-навсего интендант? Какая скука! Вот, оказывается, что означают красные просветы в петлицах и на погонах. Ну, будем знать. Нет, хорошо бы никогда этого не знать!»

— Я… он ничем не мог мне помочь, потому что я познакомилась с ним только сегодня. Мы вместе плыли от островка, ну, знаете, там островок посреди реки, нас там обстрел застал. Потом вместе пытались спастись на берегу…

— Он видел Лизочку?

— Нет, он меня уже потом подобрал, на дороге. Предложил подвезти, а я побоялась отказаться…

— Подобрал! — фыркнул Петрусь. Но веселья в его насмешке не было ни грамма, наоборот, ее можно было испугаться. Что он, что старик смотрели на Лизу без капли доверия, смотрели как-то… оценивающе, как будто высчитывали, сколько минут дать ей еще пожить, прежде чем вынести суровый, но справедливый приговор подпольного суда. Именно этим ее и стращал Баскаков! Без суда и следствия… за сотрудничество с врагом на оккупированной территории…

Вот тут-то Лиза испугалась всерьез. Почти так же, как там, на берегу, под пулями.

— Я пошла сюда, потому что вынуждена была показать Вернеру — ну, этого офицера зовут Алекс Вернер, — торопливо разъяснила она, — мельдкарту Лизочки. И он решил, что я — Лиза Петропавловская. А адрес вы сами вслух сказали в ломбарде, он меня сюда и привез, ничего не спрашивая. Мои документы сгорели при взрыве… То есть у меня их не было… то есть они были не в порядке… И… и квартиры у меня нет, мне отказала квартирная хозяйка, потому что я… у меня кончились деньги, мне нечем платить. И с работы меня выгнали, то есть работы у меня нет. Сюда я зашла, потому что ко мне во дворе пристал этот, с усиками, племянник хозяйки, пан Анатоль. Он решил, что я — Лизочка, и я не стала спорить. Надо же мне было куда-то идти. А потом я хотела сразу же пойти в ломбард и все вам объяснить. Честное слово, я как раз собиралась в ломбард, когда вы тут появились!

Она сама не соображала, что говорит, мысли скакали, губы тряслись. Старый священник покачал головой:

— Медь звенящая и кимвал бряцающий, вот что такое ваши речи. Нет в них смысла. Да и думаю, что в поступках своих вы смысла не видите. У молодых девушек часто бывает очень короткий ум, они не понимают, что мощный враг наш — всего лишь колосс на глиняных ногах, не понимают, что кружит, кружит ветер — и вновь все возвращается на круги своя. Так и жизнь повернется: то, что от нас отторгнуто, будет нашим вновь. И тогда придется покаяться тем, кто запятнал себя предательством и сотрудничеством с врагами. Единственный выход сейчас — искупить свою вину, помогая по мере сил, и даже свыше сил, тому, кто с врагами борется.

Старик вещал, как будто Лиза была блудница вавилонская, которую он задался целью вернуть к праведной жизни! Проповедей таких высокопарных она по жизни просто не выносила, да и от Баскакова много чего успела наслушаться, а потому вспылила:

— Между прочим, у Лизочки, насколько я понимаю, тоже был друг немец. Оккупант Эрих Краузе. Не так ли? Она тоже запятнала себя сотрудничеством с врагами. С этим как быть прикажете?

Тут же ей стало стыдно.

— Извините, — пробормотала она. — Извините, отец Игнатий. Я не должна была…

— Не извиняйтесь. Откуда вам знать, что Лизочка сознательно свое доброе имя на алтарь победы положила? — проговорил старик. — Она для победы дурной славы не убоялась, а теперь и жизнь отдала за нее. Но только… кто бы знал, что так судьба повернется! Ведь Эрих Краузе…

Он осекся.

— Что Эрих Краузе? — осторожно спросила Лиза.

Старик молчал.

Ну, понятно, ему больно говорить о фашисте, с которым опозорила себя его внучка. Разумеется, Лиза и слова больше о том Краузе не скажет. Да и есть о чем говорить!

— Вот вы уверены, что все вернется на круги своя, — промолвила она устало. — Я знаю, что наши победят. Конечно, победят, само собой! Но вы-то… вам-то за что любить большевиков? Они религию искореняли, церкви сносили, вас чуть не прикончили. Вас же, наверное, не они освободили, а немцы?

— Да срок вышел, вот и освободили, — вздохнул старик. — В начале июня сорок первого домой вернулся, а тут разорено все, жена умерла. Дочь моя уехала невесть куда, на Волгу, спасаясь от гонений. Теперь вот внучку война взяла. Один я остался как перст. Квартиру мою, вот эту, отдали другим людям — родителям Петруся. Они меня и приютили. А потом поехали на Украину родню навестить — как раз перед самой войной, за несколько дней. Во Львов поехали… С тех пор от них ни слуху ни духу. Надежду лелеем, что сохранил их Господь, но кто знает…

Лиза посмотрела на Петруся. А ведь и он наверняка тоже положил свое доброе и честное имя на тот же алтарь победы — пошел служить в полицию по заданию партизан и подпольщиков.

— Не за что мне любить большевиков, это верно, — снова заговорил отец Игнатий. — Но мне есть за что Россию любить. Немилостивая, а все же мать. Сейчас дело идет не о том, какая власть будет, а лишь об одном — будет ли Россия! Только дурачки думают, что немцам наша страна нужна — с монархией восстановленной или, к примеру, с властью буржуазии. Нет, им земля нужна, с которой можно драть три шкуры, пока все не сдерешь, пока одни голые камни бесплодные по России не лягут. И люди им не нужны, все мы обречены на уничтожение, одни раньше, другие позже. А чтобы этого не приключилось, надо против врага ополчаться. Всем ополчаться! И тебе в том числе.

— Мне? — Лиза даже отпрянула.

— А чем ты хуже других? Если Лизочка открылась тебе, просила ко мне прийти, значит, она тебе поверила. Значит, видела в тебе свою, надеялась, что ты нам помогать будешь. А нам помощь нужна, ох как нужна! Ты уже поняла, конечно, что мы тут не просто отсиживаемся. Мы врагу житья не даем! Но тут такие дела… рация у нас сломалась, а починить сами не можем. Нет теперь связи с центром, с отрядом. Сегодня должна была связная к Лизочке прийти, она ее ждала, оттого, видать, и не ушла вовремя с берега, до начала обстрела. Не пришла связная, а может, пришла, да тоже при обстреле погибла. Теперь совсем тяжко будет. Все явки, все связи, все концы были у Лизочки. Ни с группами боевыми не связаться, ни с отрядом.

— Да я-то чем могу вам помочь? — спросила Лиза, испуганная неожиданной откровенностью Игнатия. Подпольщики должны быть более скрытными. Во всяком случае, ей так казалось. Еще как спохватятся, как решат, что она слишком много знает… Надо же — ушла из леса, чтобы Баскаков не тащил ее в партизанский отряд, а угодила к подпольщикам. Из огня да в полымя попала! Но она не хочет быть героиней, и все, просто выжить собирается, больше ничего! — Какой от меня толк? Судите сами: у меня ни дома, ни документов, ни денег, ни работы. Никаких ценных сведений я вам доставлять не могу. Мины делать и их устанавливать я не умею, с рацией работать — тоже, но ее и нет. Я только стрелять умею, да и то… давным-давно пистолет в руки не брала.

— Мины делать есть кому — у нас Петрусь химический факультет Киевского университета окончил, — кивнул он на молодого полицая. — К тому же, Бог даст, у него завтра будут два помощника. А ты могла бы нам поистине неоценимое подспорье оказать. Лизочка с сегодняшнего дня должна была начинать работать в ресторане «Розовая роза». Только для немцев, для высокопоставленных немцев, заведение. Отбор туда — очень строгий. Устроить туда Лизочку удалось лишь с помощью фрау Эммы Хольт, хозяйки заведения. Она из местных, из «русских немцев», фольксдойче, но была замужем за чистокровным немцем, которого расстреляли в НКВД по подозрению в шпионаже, и своей ненавистью к большевикам известна. Через два дня в Мезенск приезжает некое лицо, тварь редкая — некий Венцлов, новый начальник гестапо. Он уже успел прославиться зверствами в Польше, ну а теперь его сюда перебросили. На усиление, так сказать, местного народа. Мы разработали план. В честь его приезда будет устроена приватная вечеринка в «Розовой розе» — Венцлов любит такие места! — и нужно пронести туда кислотные мины. Взлетят на воздух многие и многие враги наши! Если все получится, это привлечет к Мезенску внимание центра. Там поймут, что здесь действует подполье, и выйдут с нами на связь, борьба с фашистами тогда с новой силой разгорится. В общем, мины придется отнести тебе.

— Мне?!

Лиза только теперь заметила, что отец Игнатий незаметно перешел с ней на «ты». И он не просто говорит-уговаривает, а буквально диктует ей, что она должна делать.

— Я вам не стану говорить, что не хочу никуда проносить никакие мины, кислотные или любые другие, неважно, — довольно зло произнесла она. — Я даже не стану говорить о том, что боюсь, страшно боюсь всего такого. Во мне нет совершенно ничего героического, я страшная трусиха. Во мне нет склонности подвиги совершать.

— Склонности у нее нет! — фыркнул Петрусь. — А у кого есть? Но что делать, коли фашисты на нашу страну навалились?

— Кошмар какой-то! Вот я с вами говорю — и понимаю, что объяснять вам что-то бессмысленно. Вы меня просто не слышите, для вас все мои доводы — пустой звук, — вздохнула Лиза. — Тогда я о другом скажу, может, хоть тогда до вас дойдет. Я просто физически не смогу в «Розовую розу» что-то пронести — меня туда просто не пустят. Вы что, не понимаете? У меня же документов нет!

— Так ведь у вас же Лизочкины есть документы! — подал голос Петрусь. И тотчас осекся, поняв, что глупость спорол.

— Ну вот видите, — снисходительно пожала плечами Лиза. — Лизочкины документы мне ничем не помогут — там другая фотография.

— Мы переклеим фотографию и подправим печать, — спокойно сказал отец Игнатий. — Я в лагере был с одним замечательным фальшивомонетчиком знаком — он меня разным хитростям обучил и сам диву давался моим талантам.

— Ну уж нет! Спасибо огромное! — воскликнула Лиза. — Во-первых, уже сказала: подвиги — не для меня. Во-вторых, Вернер говорил мне, что сейчас развелось слишком много фальшивых, топорно сработанных документов, и, как правило, людей выдает именно неаккуратная подделка печатей на фотографиях. А у вас рука изувечена, извините. Какая тут может быть тонкая работа? Вы даже обычные квитанции заполняете так, что не разобрать ничего, а уж печать подделывать… Так что оставьте все это, смиритесь с тем, что затея ваша безнадежна, ничего не выйдет. Да и вообще…

Старик смотрел на нее с ненавистью. Однако Лиза обрела неожиданного защитника в лице Петруся.

— Батюшка, — осторожно промолвил красавчик полицай, — а ведь она дело говорит. Ох как внимательно документы проверяют! В комендатуре что ни месяц, то новые хитрости. Прямоугольную печать «проверено» то ставят внизу, то в левом верхнем углу пропуска, то вовсе не ставят. И еще — в одной деревне ставят синюю точку в уголке справа, в другой деревне — плюс сверху, в третьей — зеленую черточку внизу на обратной стороне. На первый взгляд все кажется случайным, а на самом деле — окажется значок не там, где ему нужно быть, и человека забирают. Поговаривают, что и по городским районам разные хитрости то ли вот-вот введут, то ли уже ввели. Рядовым полицейским о том знать не дают, я тут ничем не смогу помочь. Но на печати и фотографии смотрят в первую очередь. Все должно быть чисто, если не хотим, чтобы ее прямо на пороге «Розовой розы» шлепнули. Нам же не смерть ее нужна, нам дело нужно!

Отец Игнатий посмотрел на Лизу так, что у нее не осталось никаких сомнений: он не имеет ничего против того, чтобы ее шлепнули, — пусть бы даже на пороге «Розовой розы». Однако дело в таком случае уж точно останется несделанным. И только поэтому старый фанатик позволит ей пожить еще немного.

— Придется подлинный документ делать, — продолжал Петрусь. — Нам своими силами не обойтись, нужно кого-то из городской управы подкупать, да фотографа найти такого, который на немецкой бумаге, с немецкими реактивами карточки печатает. И на все время потребуется, батюшка. Пока подходы нароем, пока поговорим…

— Не ломайте головы, — снова вступила в разговор Лиза. — Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Даже если вы сляпаете надежный документ, мне все равно в «Розовой розе» не работать, пусть вы, допустим, и уговорите меня ввязаться в вашу безумную затею. Вы главного не понимаете! Кто принимал Лизочку на работу? Та немка, как ее… фрау Эмма? Она Лизочку знает, а меня — нет. Она сразу подмену различит. Или она глухая и слепая старуха?

Петрусь как-то странно хмыкнул.

— Нет, — покачал головой отец Игнатий, — она не слепая, не глухая и не старуха. Но Лизочку она в глаза не видела, приняла ее на работу по моей просьбе. Когда стало известно о приезде Венцлова, когда у нас возник замысел его физического устранения, я пошел к фрау Эмме и попросил ее…

— Ничего себе! — перебила Лиза. — Вы что, добрые знакомые с ней, что ли? С фашисткой?

— Она не фашистка, а антисоветчица. И я антисоветчик. И он, — кивнул старик на Петруся, укоризненно взглянув на Лизу. — Но мы русские, а фрау Эмма — немка. Наполовину, но все же… Муж ее, говорю, немец чистокровный был. Они сюда переехали из Ленинградской области, скрывали, что Пауль Хольт раньше пастором лютеранским служил в маленьком городке на границе с Эстонией. Мы с ним в пересыльном лагере вместе мучились, он на моих глазах умирал, я его соборовал, исповедовал… Бог один, неважно, на каком языке отходную читают… А Эмму в тюрьме держали какое-то время, потом выпустили все же, никто ее на работу не брал, житья ей никакого не было. Понятно, почему она гитлеровцев хлебом-солью встречала, понятно, почему на них работает и у них на особом доверии сейчас.

— А вы? — подозрительно спросила Лиза, переводя взгляд со старика на Петруся. — Вы их тоже хлебом-солью встречали?

— Говори, да не заговаривайся, — с отвращением пробормотал Петрусь, а старик ехидно ухмыльнулся:

— От избытка чувств глаголют уста? Понимаю… Хорошо бы мысли влагать в речения — хоть иногда.

Лиза хотела ответить ему как подобает, но не успела. Отец Игнатий продолжал:

— Так вот, мельдкарта выписана на Лизочку, но ее фрау Эмма не видела. У Лизочки в тот день зубы разболелись, флюс был страшнейший, она не пошла со мной к хозяйке «Розы», боялась, она ее на работу не возьмет. Вот так и получилось. Фрау Эмма Лизочку лишь издалека видела, на улице, сказала, что фигура у нее хорошая. Худые, мол, девушки пользуются симпатией многих господ немецких офицеров, хотя часто встречаются любители пышных форм.

— Кости только собакам по нраву, — пробормотал Петрусь, как пишут в театральных ремарках, «в сторону». Однако Лиза немедленно поняла, что фраза адресовалась ей, и послала полицаю взгляд, полный самых пылких чувств (отнюдь не симпатии!).

— Таким образом, — продолжал неумолимый отец Игнатий, — фрау Эмма вполне может принять тебя за Лизочку. И не будет никаких препятствий.

— А Эрих Краузе? — в отчаянии воскликнула Лиза. — Он-то Лизочку знает, видел ее не издалека! Ладно, сейчас он в отъезде, ну а вернется — и что будет?

— Краузе может появиться, если вообще вернется, дней через десять, не раньше. С Венцловом мы должны покончить раньше. После того как задача будет выполнена, мы поможем тебе скрыться, перейти на нелегальное положение. Да и рано думать об отступлении, пока не нанесен главный удар, — отмахнулся отец Игнатий. — Сейчас речь о другом. Дай-ка мне аусвайс Лизочки…

— Вон он пусть вам дает все, что нужно. — Лиза обиженно выпятила подбородок в сторону Петруся. — А то вдруг у меня в саквояже пистоль!

— Да нету там никакого пистоля, — с примирительной улыбкой проговорил красавчик, указывая на вещи, вываленные на стол. — Возьмите аусвайс, батюшка.

Отец Игнатий открыл документ и какое-то время поглядывал то на фотографию, то на Лизу, словно сличая их. Лиза даже забеспокоилась, не придет ли фанатичному старику мысль просто-напросто загримировать ее под его погибшую внучку. Но тут никаких шансов не было, конечно. Если фигуры у них и в самом деле были очень похожи — обе стройные, длинноногие, узкобедрые и пышногрудые, — то треугольное, нежное личико Лизочки никак не напоминало широковатое, с высокими скулами, с крепким, маленьким, круглым подбородком, большеглазое лицо Лизы. Кроме того, Лизочка свои длинные светло-русые волосы укладывала валиком надо лбом, а волосы Лизы были темнее и гораздо короче, едва достигали плеч, вились сами собой и не поддавались никакой прическе-укладке.

Лиза вдруг вспомнила любимую книжку детства — «Три толстяка» Юрия Олеши, роскошное издание с картинками. Она обожала эту книжку и знала ее почти наизусть. Хорошо было Суок — она как две капли воды походила на куклу наследника Тутти. Вернее, кукла походила на нее. Поэтому замена куклы девочкой произошла самым естественным образом. Странно, почему-то Суок была единственной «разведчицей», которая вспомнилась сейчас Лизе. А впрочем, других она и не знала, вот разве что про Мату Хари слышала.

— М-да… — вздохнул печально отец Игнатий. — Жаль, не останется у меня ее фотографии, но делать нечего.

С этими словами он подошел к книжному шкафу, достал из него пузырек с чернилами — и щедро плеснул на аусвайс. Фиолетовые потеки закрыли лицо Лизочки…

Петрусь и Лиза ахнули в один голос.

— Тряпку принесите — с полу чернила подтереть, а то не отскребем потом, — будничным тоном скомандовал отец Игнатий. — Теперь с таким документом никуда, нужно новый оформлять. Завтра же пойду на поклон к фрау Эмме. У нее знакомства в городской управе, бургомистр на нее не надышится. Она поможет! А ты пока дома сиди, — обернулся он к Лизе. — Без аусвайса на улицу выходить — смерти подобно. А завтра отправимся к фрау Эмме вместе. Я за тобой зайду часов в девять, будь готова.

— Так вы разве не здесь живете? — удивилась Лиза. — Квартира ваша вроде.

— Мы с Петрусем живем там же, где ломбард, — пояснил старик. — Тут жила одна Лизочка. А теперь ты будешь жить. И не вздумай бежать! — глянул он предостерегающе, словно прочитав тайные мысли Лизы. — И сама погибнешь, и нас погубишь. Петрусь будет за домом присматривать.

«Не за домом, а за мной», — хотела ехидно уточнить Лиза, но не стала. Зачем говорить о том, что и так ясно?

Не слишком ли много они на себя берут? А, ладно. Так сказать, я от Регины ушла, от Фомичева ушла, от Баскакова ушла, а от тебя, дедуля, и подавно уйду!

Но на ночь глядя ничего не получится. Ночь придется провести здесь. Но уж утром…

Главное, не проспать и ускользнуть как можно раньше!

* * *

МЛИн было аббревиатурой с двойным дном. Сначала к человеку, которого она обозначала, Алёна относилась именно так, что иначе как матерных ассоциаций он у нее не вызывал. Отсюда и появилось сие словечко. Потом между Алёной и «МЛИном» установился невооруженный нейтралитет, а затем пришла душевная дружба. Вот именно — душевная, поскольку обе стороны ее старательно скрывали (наверное, из чистого суеверия, а может, из гордости). Они оба знали друг другу настоящую цену и друг друга весьма уважали, но внешне отношения продолжали оставаться неприязненными. Человеку, который слушал бы их разговор со стороны, могло показаться, будто Алёна и Муравьев Лев Иванович (МЛИн) терпеть друг друга не могут. Именно так подумала и Марина, когда слушала довольно наглую беседу своей приятельницы с начальником городского следственного управления. Мобильный телефон Алёны изрядно резонировал, так что все детали разговора становились, не побоимся такого определения, достоянием гласности.

— Лев Иванович? Добрый день. Алёна Дмитриева вас беспокоит.

— Здравствуйте, Елена Дмитриевна. — Муравьев называл ее только так, по ее настоящему имени, никогда не употребляя псевдонима. — Можете не представляться. Кстати, мой телефон всегда сообщает, что батарея на исходе, когда определяется ваш номер.

— Значит, нужно вовремя батарею подзаряжать, только и всего. Но вы не беспокойтесь, Лев Иванович, я ни вас, ни вашу батарею перенапрягать не стану. У меня один вопрос: нельзя ли по линии автоинспекции выяснить, кому может принадлежать серый «Ниссан», у которого в номере две двойки?

Некоторое время царило молчание, потом построжавший голос Льва Ивановича осторожно спросил:

— А что там с тем «Ниссаном»?

— Да ничего. Но почему вы так странно спрашиваете?

— Я имею в виду, водитель жив еще?

— Пока да, — сухо ответила Алёна. — Лев Иванович, я знаю, у вас чувство юмора на моей персоне давно заточено, однако дело может быть серьезным, поскольку связано с похищением людей. Сообщите мне номер «Ниссана» и владельца, а я скажу вам, что там случилось.

— В милицию обращались? — светски поинтересовался Муравьев.

— Само собой, — вздохнула Алёна. — Иначе не звонила бы вам. Вы, как всегда, моя последняя надежда.

— И отрада, — буркнул Муравьев. — Но вы понимаете, сколько серых «Ниссанов» с двумя дойками в номере я сейчас вам выдам? Замучаетесь записывать!

— Не замучаюсь, — обнадежила Алёна. — Вы, главное, выдайте.

— Ждите, — буркнул Муравьев. — Не отключайтесь. Две минуты.

Алёна выразительно прищелкнула пальцами, и Марина подсунула ей лист бумаги и ручку. «Пинцет, скальпель…» — подумала наша героиня, усмехнувшись ситуации и вспомнив старый анекдот.

В трубке заиграла музыка ожидания. Причем весьма противная и пронзительная музыка, так и сверлившая ухо, и Алёна поморщилась, отстранив от него трубку и одновременно думая, что произойдет, если Лев Иванович станет выяснять номер дольше трех минут. Она же, как всегда, забыла положить на счет денежки. Интересно, телефончик отключится до конца разговора или после? Но вот честное слово, после беседы с Муравьевым Алёна немедленно кинется к ближнему терминалу и скормит в его равнодушную и ненасытную пасть пару-тройку сотен рублей!

Музыка, сверлившая слух, вдруг оборвалась, и Алёна перепугалась, что это означает конец связи, однако тут же в трубке раздался голос Муравьева:

— Елена Дмитриевна, тут компетентные товарищи интересуются: двойки подряд или перемежались другой цифрой?

— Подряд, подряд, — закивала Алёна, а в ее прихотливом воображении возникли два лебедя с гордо изогнутыми шеями, плывущие по зеленой воде большого красивого озера. Возникла также в памяти школьная тетрадка, исписанная довольно корявым почерком, а на развороте оценки — две раздраженные двойки подряд. В самом деле, правду говорят, что нет ничего более причудливого и необъяснимого, чем наши ассоциации!

— Не отключайтесь, — приказал Лев Иванович, и Алёна опять отстранила было трубку от уха, однако музыка-сверло не включилась, а почти тотчас снова зазвучал голос Муравьева: — К счастью, ситуация не настолько клиническая, как мне показалось сначала. «Ниссан» серого цвета номер 522 только один.

«Ага, значит, лебедей было все же три, только первый плыл вверх ногами!» — подумала Алёна и диву далась, что за чушь лезет ей иногда в голову в самые ответственные минуты.

— Ну и кто его владелец? — воскликнула она нетерпеливо.

— Я вам скажу, только информация мало что вам даст, Елена Дмитриевна. Владельца «Ниссана» зовут Москвич Николай Николаевич.

— Москвич?!

— Ну да. Фамилия такой.

Иногда милицейский начальник умел даже пошутить…

— Я догадалась, что вы не место прописки назвали, — пошутила в ответ и наша писательница. — Но почему вы сказали, что имя владельца мне мало что даст?

— Потому что со вчерашнего дня автомобиль числится в угоне. Владелец подал заявление.

Вот так плюха! Алёна растерянно уставилась на листок бумаги, лежавший перед ней. Получалось, «Ниссан» у господина Москвича угнали, чтобы похитить на нем двух журналисток? Значит, это была спланированная акция, а не случайность? Но что тогда думать о внезапной неисправности редакционного автомобиля? Как-то очень уж вовремя он сломался… Довез девушек до площади Горького, где их уже ждал свежеугнанный «Ниссан», и подал похитителям, можно сказать, на блюдечке с голубой каемочкой. Или имели место случайные совпадения, которые только изощренная (или правильнее будет сказать — извращенная?) фантазия беллетристки Алёны Дмитриевой пытается связать воедино?

Может быть. А может быть, совсем иначе!

— Лев Иванович, еще одну минутку! — воскликнула наша героиня не только не умоляюще, а как бы даже тоном приказа, отчего Марина покачала головой, а из трубки послышались звуки, напоминающие то ли скрежет зубовный, то ли лязганье кинжала, вынимаемого из ножен. С другой стороны, ну откуда у начальника городского следственного управления возьмется в служебном кабинете кинжал, да еще и в ножнах? Ну, слышалось бы щелканье взводимого курка, еще куда ни шло… А впрочем, и за пистолет Муравьеву хвататься как бы не с чего. Не хочешь общаться с человеком, так и не общайся, а если общаешься, значит, хочешь.

— А когда было подано заявление? — задала писательница возникший у нее вопрос.

— Ровно в полдень, — последовал ответ.

Алёна пожала плечами. Странно, честное слово: автомобиль был угнан через час после того, как на нем увезли в неизвестном направлении двух журналисток. Или просто хозяин раньше не знал об угоне, а машину у него увели раньше? Впрочем, чего тут особо странного? Ну, угнали какие-то ухари автомобиль, ну, ударила потом им моча в голову, и схватили они на улице двух первых попавшихся девиц… В общем, поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал!

Запросто может быть и такое, кивнула себе Алёна. Только ведь середина дня, совсем не то время, когда людям ударяет моча в голову и у них возникает желание кататься с красотками. Полдень — весьма прозаическое время. Трезвое. К полудню даже вчерашнее похмелье более или менее проходит. А тут вдруг накатило на мужиков?

Вот именно — мужиков-то было двое, насколько помнила Алёна. Одного она видела — стоял около автомобиля. А второй сидел за рулем, она его не разглядела, только темный силуэт.

Алёна сама не могла бы толком сформулировать побуждение, которое вдруг заставило ее сказать далее следующее:

— Лев Иванович, а нельзя каким-нибудь образом получить фотографию вашего Москвича?

— У меня не «Москвич», а «Мерседес», с вашего позволения, — обиженно сообщил Лев Иванович.

— С чем вас и поздравляю, — усмехнулась Алёна. — Но я имела в виду того Москвича, у которого «Ниссан» угнали.

— Понял я, — вздохнул Муравьев. — Шутки у меня такие, ясно вам? Теперь фото вам понадобилось… Аппетиты растут с каждой минутой. Скажите, Елена Дмитриевна, у вас в самом деле какое-то серьезное дело вырисовывается?

— Пока не знаю, — честно призналась Алёна, — но похоже на то.

— Ждите, — буркнул Муравьев, и Алёна, сморщившись, отвела трубку от уха.

«Может, попросить Марину выскочить в «Евросеть» напротив и заплатить за мой телефон? — мелькнула у нее мысль. — Хотя все равно деньги сразу на счет не поступают, вроде бы какое-то время проходит… Так что остается только молиться, чтобы связь не прервалась».

И Алёна принялась молиться, и молилась, наверное, не менее пяти минут, когда раздался голос Льва Ивановича, усталый и безнадежный, словно голос галерного раба, который знает, что грести ему по синему морю — не перегрести:

— Нашли вам фото. Даже два — анфас и профиль. Москвич, оказывается, привлекался, так что в компьютере сохранились его портреты. Говорите, куда факс сбросить.

Марина, которая слушала разговор наивнимательнейшим образом, схватила ручку и написала на листке номер.

«Ланцет!» — вспомнилось Алёне завершение анекдота, и продиктовала номер Муравьеву. Слышно было, как он повторил его — наверное, тому человеку, который должен был переслать фотографии, а потом спросил сладким хамским тоном:

— А теперь, Елена Дмитриевна, если я исполнил все ваши желания, может быть, вы позволите мне вернуться к моим прямым и непосредственным обязанностям?

— Да ладно, — пожала плечами Алёна, — пока возвращайтесь. Если вы мне понадобитесь, я вам еще позвоню.

— О господи! — мученически выкрикнул Лев Иванович и отключился.

Алёна тоже закрыла свой слайдер и посмотрела на Марину, ожидая неизбежных вопросов насчет того, какого высокого чина она столь беззастенчиво употребляла в своих целях. Однако редактриса уже стояла около факса и смотрела на ползущую оттуда бумажную ленту.

— Не совсем понимаю, что нам даст это фото, если машина в угоне, — пробормотала она. — А, Алёна?

Писательница не ответила. Она не без изумления смотрела на изображение на ленте. Снимок анфас вышел довольно расплывчатым, можно было понять только, что у человека довольно грубые и тяжелые черты лица, зато профиль отпечатался очень четко. Вот на него-то, на тот профиль, и уставилась Алёна. Причем изумление ее росло поистине с каждой секундой. Потому что данный профиль она вчера наблюдала… в собственной прихожей.

Да-да, именно обладатель этого профиля ввалился к ней вчера чуть ли не в полночь. И именно в него она нечаянно выпалила из своей газовой «беретты», так что он, чуть жив, вывалился из квартиры, а потом и из подъезда, едва не сбив с ног Дракончега на крыльце, а потом бросился к «Ниссану», стоявшему на том же месте, где всегда парковался означенный Дракончег…

Что?! Опять «Ниссан»? Не слишком ли много «Ниссанов» за один день жизни писательницы Дмитриевой?

Алёна снова схватилась за телефон и, вознеся мысленную молитву Будде, то есть своему оператору телефонной связи, вызвала номер, зашифрованный как «Тр Алекс».

Вообще, звонить друг другу у них было не принято. Все-таки Дракончег был женат, и Алёна совершенно не хотела осложнять ему жизнь даже мало-мальски. Они обменивались только эсэмэсками, а телефон оставался для самых экстренных ситуаций. Но сейчас ведь и была такая ситуация!

Вообще, Дракончег мог и не взять трубку. Мало ли что! Но он все же ответил.

— Привет, это я, извини, больше не буду, срочное дело, — на одном дыхании протараторила Алёна. — Ты вчера случайно не заметил номер «Ниссана»?

— Какого «Ниссана»? — с долей испуга спросил Дракончег. — Ты о чем?

— Вчера ты видел около моего дома машину, — терпеливо принялась объяснять Алёна. — Она стояла возле моего подъезда, и в нее сел тот мужик… кашляя, как припадочный. Помнишь?

— Ах да! — вспомнил Дракончег. — Точно, это был «Ниссан». Только номера я не заметил.

Алёна безнадежно кивнула. Полоса везения кончилась, конечно. Чапека Дракончег не читал, а читал только Бегбедера, которого она терпеть не могла. Кундеру, к слову сказать, она тоже не выносила, но это уж ее личные проблемы, которые совершенно не имеют отношения к нашему роману.

— А цвет? — спросила она на всякий случай. — Ты не заметил, какого он был цвета?

— Серый, — последовал ответ.

Сердце Алёны дрогнуло.

— В том смысле, что ночью все кошки серы? — спросила она, боясь поверить.

— Да при чем тут кошки! Я рядом проходил, протискивался мимо, можно сказать, так что не мог не заметить цвет, хоть и темно было. Серый он был, точно говорю. А что?

— Ничего, все нормально, спасибо тебе, — пробормотала Алёна. — Я тебе потом позвоню, ладно?

— Погоди, а когда мы…

Голос Дракончега оборвался на сакраментальном вопросе: видимо, терпение Будды наконец иссякло. Но Алёна этого даже не заметила, потому что в ту самую секунду дверь отворилась и в редакцию вошли две девушки. Те самые, которые тянули в разные стороны белого медведя на фотографии. Те самые, которые вчера пропали, увезенные на сером «Ниссане» в неизвестном направлении…

Пропажа нашлась!

* * *

Разумеется, она проспала. Ее разбудил отец Игнатий, и вид у него был такой злой, что Лиза поостереглась начинать вчерашние беседы насчет «не хочу — не могу — не буду». Еще придушит этот безумный фанатик, от него всего можно ожидать!

Ладно, что ж делать, пока придется, значит, уступить превосходящим силам противника. Но при первой же возможности…

Отец Игнатий несколько оттаял при виде ее демонстративной покорности и немедленно потащил к фрау Эмме.

Хозяйка «Rosige rose» жила в том же здании, только вход находился не со стороны Липовой улицы («Lindenstrasse» — гласила новенькая табличка), а со стороны какого-то Lindensackgasse. Лиза некоторое время мучилась над переводом, но отец Игнатий подсказал, что длинное слово означает «Липовый тупик».

Звучало название весьма двусмысленно, однако тупик и впрямь оказался тупиком, совершенно даже не липовым: короткий проулок в два дома с одной стороны и в два дома — с другой. Пятый дом замыкал проулок, образуя тот самый тупик, облезлый, облупленный, неприглядный, он был тыльной стороной «Розовой розы», которая сияла свежей краской фасада (само собой, розового).

Лиза ничего не имела против того, что им с отцом Игнатием придется явиться не с парадного входа заведения. Можно вообразить, какая там царит обстановка! Все-таки это не столько ресторан, сколько, прямо скажем, бордель… Она гнала от себя мысли о том, что ей хоть и недолго, но придется в нем, может быть, если побег не удастся, поработать…

Они с отцом Игнатием вошли в обыкновенный подъезд, чистый, хотя и давно не ремонтировавшийся. Обвалившаяся штукатурка, дверь, обитая черным дерматином с торчащим из-под него ватином, перекрещенная дранкой. На стене болтался электрический звонок, вырванный с «мясом». Отец Игнатий придержал его одной рукой, указательный палец другой воткнул в кнопку.

Зацокали каблуки. «Она что, дома на каблуках ходит?» — удивилась Лиза. И первым делом посмотрела на ноги открывшей женщины, а уже потом на ее фигуру и лицо. Выяснилось, что фрау Эмма и в самом деле обута дома в шлепанцы с помпонами на высоком каблуке. Да еще и в бордовом кимоно, расписанном драконами и золотыми розами.

Пахнуло сиренью. Лиза даже оглянулась, отыскивая букет, но тотчас вспомнила, что на дворе июль, какая может быть сирень. Просто духи у фрау Эммы такие — с ароматом сирени.

Лиза повнимательнее взглянула на хозяйку.

Ей было, конечно, за сорок, и далеко, но Лиза не рискнула бы угадывать, насколько далеко. Женщина неопределенного возраста, что называется. Высокая, худая, она была немного похожа на Марлен Дитрих с этим ее чуточку хищным, чуточку безумным лицом. Собственно, безумными были в основном глаза… И даже не то чтобы безумными, а странными. Главная странность заключалась в том, что очень красивые, большие, холодные серые ее глаза жили как бы собственной жизнью, не имеющей отношения к тому, чем занята в данный момент их обладательница (Лиза потом убедилась, что фрау Эмма могла думать и говорить о чем угодно, например болтать или браниться — причем она, как оказалось, умела совершенно непотребно и виртуозно ругаться матом! — но глаза ее при этом были заняты совсем иным: они страдали, мечтали, смеялись). И порой их выражение находилось в таком диссонансе с содержанием речей хозяйки борделя, что возникала вполне естественная мысль о некоторой ненормальности фрау Эммы. Например, Лизе предстояло стать свидетельницей того, как она распекает нерасторопного писаря городской управы. Брань, которая срывалась с ее уст, заставила бы покраснеть боцмана, а глаза оставались такими задумчивыми и даже мечтательными, как если бы фрау Эмма не материлась, а читала вслух, скажем, Блока:

Вновь оснеженные колонны,

Елагин мост, и два огня,

И голос женщины влюбленной,

И хруст песка, и храп коня…

Впрочем, при такой вот странной особенности глаз все повадки у фрау Эммы были не просто как у нормальной, но как у весьма хваткой, поистине деловой женщины. И тут ее неопределенные, «плавающие» глаза могли, оказывается, быть не просто внимательными, но видеть насквозь и человека, и ситуацию. Выслушав от отца Игнатия историю злоключений «его внучки» на берегу при обстреле (о происшествии гудел весь город, только, конечно, русские с трудом сдерживали радость по поводу гибели врагов, и были уже известны случаи, когда немцы на месте расстреляли несколько таких неосторожных), фрау Эмма сказала, глядя на залитую чернилами страницу аусвайса:

— Ну и ну! Вот ведь странно, что ваши вещи, Лиза, не сгорели при взрыве грузовика, не были повреждены пулями, а пострадали от такой бытовой, невинной оплошности.

Лиза пролепетала что-то об иронии судьбы, отец Игнатий поддакнул, а Лиза с досадой подумала: как же они так сплоховали, ведь пропажа документов во время того обстрела — причина безусловно уважительная, не требующая никаких объяснений в городской управе! Но через несколько мгновений она думала уже иначе.

Фрау Эмма сказала, что согласна похлопотать, однако в городской управе существует порядок: если нужно документы выписать срочно, в обход общей очереди, русский житель оккупированной территории должен представить поручителя своей благонадежности — из числа немцев. Фрау Эмма спросила, есть ли таковой поручитель у Лизы. Ну кого она могла вспомнить, кроме Алекса Вернера? Пришлось назвать его. И тут же Лиза сообразила, что если бы они с отцом Игнатием ссылались на то, что бумаги сгорели во время налета, номер у них никак бы не прошел: ведь Вернер знал, документы не погибли — сам же держал в руках мельдкарту, видел, что саквояж его случайной знакомой не был поврежден. Узнай он, что Лиза оформляет новые бумаги, непременно почуял бы неладное.

Да, береженого Бог бережет, подумала тогда Лиза. И, судя по легкому вздоху, от которого не удержался отец Игнатий, та же мысль пришла тогда и ему. Ну а теперь она спокойно могла сказать, что у нее есть знакомый обер-лейтенант из интендантской службы, который, наверное, не откажется подтвердить ее благонадежность.

— Интендантская служба? — Фрау Эмма вскинула тонкие, тщательно подбритые и подкрашенные брови так высоко, что они едва не коснулись золотистой шелковой косынки, повязанной на голове тюрбаном. Новая мода военного времени, вызванная к жизни элементарной необходимостью — отсутствием мыла, которое входило в разряд стратегической продукции, Лизе совершенно не нравилась, но фрау Эмме, как ни странно, тюрбан весьма шел. — Вернер? О, этот беспутный офицер вчера тут уже был и ужасно мне надоел, спрашивая о вас. Интересовался, давно ли я вас знаю, что вы за человек, есть ли у вас друг среди господ немецких офицеров… А у вас есть среди них друг? — резко спросила фрау Эмма.

Лиза замялась. Что сказать? Упомянуть Эриха Краузе? Лучше не надо.

— Сейчас нет, — сказала она, и ее ответ можно было понимать как угодно.

— Ну, — проговорила фрау Эмма, окидывая ее оценивающим взглядом, — не сомневаюсь, что свято место недолго будет пусто. Что касается обер-лейтенанта, он был очень любезен и обещал помочь раздобыть эффектную ткань для новых портьер в мой ресторан, а то те, что сейчас висят, совершенно неприличны. Он даже оставил свою визитную карточку со служебным телефоном. Это нам очень пригодится.

Она подошла к высокому зеркалу, за умопомрачительной — в стиле модерн — рамой которого были как-то очень простецки заткнуты несколько визитных карточек и открыток, и взяла одну из них. Подсела к большому черному телефонному аппарату, стоявшему на хорошеньком, очень будуарном столике (тоже модерн!), и сняла трубку.

Лиза чуть приподняла брови. Она уже знала, что телефоны у всех жителей города отключены и остались только в тех домах, где жили высшие чины германского командования, так что наличие телефона в квартире фрау Эммы говорило очень о многом.

«Овчарка, — подумала Лиза брезгливо. — Самая типичная немецкая овчарка!»

— Господина Вернера, будьте любезны… — проговорила между тем «овчарка» на столь безупречном немецком, что о нем захотелось сказать, мол, это и есть истинный язык Шиллера и Гете, а вовсе не та хрипловатая лающая скороговорка, на которой изъяснялись оккупанты. — Герр обер-лейтенант? Говорит Эмма Хольт…

Разговор не затянулся. Вернер мигом согласился написать необходимое поручительство и даже предложил встретиться всем вместе в городской управе, тем паче что она находилась в двух шагах от места его службы — интендантского управления.

После беседы с ним фрау Эмма попросила Лизу подождать и отправилась переодеваться. Отец Игнатий ушел — ему пора было открывать ломбард. На прощание он украдкой погрозил Лизе пальцем, и та не удержалась — показала язык строгому старику. А тот снова погрозил и ткнул в окно. Лиза вздохнула: ну да, где-то там караулил Петрусь с винтарем на изготовку, конечно. Отец Игнатий ясно давал понять, что недреманное око подпольщиков без устали следит за ней. Насильственная вербовка в героини продолжалась…

Сзади зацокали каблуки, и Лиза оглянулась.

Темно-русые волосы приподняты валиком над высоким лбом, а сзади волнами ниспадают на плечи, цветастое платье с неимоверно широкими плечами, с воланами на груди и пышной короткой юбкой, чулки-сеточка, туфли с пуговками и на высоченных каблуках, черная сумка-планшетка через плечо… Рядом с нарядом фрау Эммы скромное Лизочкино платье, на сей раз не черное креп-жоржетовое, а синее крепдешиновое с белым кружевным воротничком, казалось просто линялой тряпкой, честное слово!

Черт, откуда у мадам такие наряды? Халат невероятный, платье еще более… Где она их шьет? «Да не шьет, а все небось отнято у людей! — с ненавистью подумала Лиза. — Как фольксдойче и к тому же бывшая жертва большевиков, она пользуется особым расположением господ немецких офицеров. «Овчарка!»

— Вы сногсшибательны, фрау Эмма, — с самой ослепительной улыбкой на свете сказала Лиза. Поскольку работа ее мамы состояла в том, что приходилось довольно часто и нагло врать людям в глаза, Лиза и сама как-то незаметно тому же научилась. А тут и врать не пришлось. Вот жалость-то! — У вас невероятный вкус!

Мадам дрогнула углом красивого тонкогубого (все у нее по моде, даже тонкие губы!) рта, накрашенного темно-красной помадой, и обронила только:

— Поехали.

У фрау Эммы был столь же потрясающий, как и ее одежда, автомобиль — с бордовой кабиной и белыми крыльями, сверкающий свежей краской.

— Как он называется? — спросила совершенно ошеломленная Лиза. — Вот это машинка!

— «Опель Адам», причем почти новый, ему лет семь-восемь всего, — прозвучало в ответ.

Сидя рядом с фрау Эммой в уютном салоне, где пахло бензином и духами («бензина запах и сирени остановившийся покой», — немедленно вспомнила она из старой-престарой, еще дореволюционной книжки Ахматовой), она дикой, страстной завистью позавидовала ее небрежно-элегантной манере водить. Садясь за руль, фрау Эмма надела тончайшие замшевые перчатки с крагами, и, честное слово, если бы она еще сжала своими тонковатыми, густо накрашенными губами сигарету в янтарном (непременно янтарном!) мундштуке, Лиза просто завизжала бы от зависти. Обошлось, на счастье, иначе, конечно, знакомство ее с фрау Эммой кончилось бы, едва успев начаться, а отец Игнатий подвел бы некачественную подпольщицу под скорый, но справедливый суд народных мстителей.

Они свернули за угол и притормозили перед перекрестком, который пересекал тяжелый грузовик (светофоры не работали, водителям приходилось надеяться только на свою внимательность). Посмотрев в окно, Лиза так и ахнула:

— Боже мой!

Ахнула, потому что увидела: какой-то солдат непринужденно справлял нужду под деревом на виду у всех.

— Ну и хам! Ну и… — Лиза буквально задохнулась от возмущения.

Фрау Эмма молчала. Ее красивое лицо ничего не выражало.

— Потомки Шиллера и Гете, черт возьми! — прошипела Лиза (что-то два великих немца как привязались к ней, так нипочем и не желали отвязываться). — Освободители Европы от жидо-масонского ига! Поганцы, прости господи, и больше ничего!

Фрау Эмма все молчала.

Вообще-то, конечно, Лизе тоже следовало бы помолчать. Но остановиться она уже не могла (мама ее, любившая «12 стульев», всегда в таких случаях вспоминала цитату: «Остапа понесло…»).

— А впрочем, вы же их ждали, этих чертовых освободителей! Вы же их хлебом-солью встречали!

На последние фразы фрау Эмма отреагировала.

— Вы полагаете, я их одна ждала? — не поворачиваясь, очень сухо произнесла мадам. — Я одна, что ли, встречала их хлебом-солью?.. Помню, очень многие знали, что немцы вот-вот войдут. Как странно, что я называю их немцами… А сама-то кто? — вдруг хмыкнула она. — Очень хорошо помню уличную сценку: идут два немецких солдата. Все бросились к ним, бабы, соседки, немедленно вынесли какие-то конфеты, кусочки сахара, белые сухари. Все свои сокровища, которые сами не решались есть, берегли не знаю как, даже в последние дни, когда уже продуктов не было, когда за керосином стояли очереди фантастические и картошку по огородам воровали.

— Не может быть! — зло сказала Лиза.

— Еще как может! — усмехнулась фрау Эмма. — Нужно смотреть правде в глаза: в России страстно желали победы врагу, какой бы он ни был. Потому что проклятые большевики украли у русских все, в том числе и чувство патриотизма.

— Ну, вы за всю Россию не говорите, — буркнула Лиза. — Немцев бьют и в хвост и в гриву, насколько я слышала.

И прикусила язык. Ох, что-то разговорилась она, что-то разболталась! Вот сейчас фрау Эмма как развернет свой «Опель Адам» по направлению к зданию гестапо, которое не столь уж и далеко отсюда, в таком-то маленьком городке…

Однако фрау Эмма никуда «Опель Адам» не разворачивала.

— Сейчас, может быть, и бьют, — согласилась она снисходительно, — но в первые-то месяцы войны позорное отступление было невероятным, согласитесь. Думаете, только внезапность нападения Германии свою роль сыграла? Народ намучился до отчаяния, настрадался! Вы не из Мезенска, не знаете, как тут было. Когда война началась, продуктов почти никаких достать было нельзя, за хлебом очереди на полкилометра. Ох, как тогда всё проверялось… Одна моя соседка — партийная, между прочим, учительница истории — бегала все время из своей комнаты на помойку соседнего двора с охапками красных томов Ленина… Царила дикая шпиономания. Люди с упоением ловили милиционеров, потому что кто-то пустил слух, будто немецкие парашютисты-диверсанты переодеты в форму милиционеров, и хоть не всегда были уверены в том, что милиционер, которого они поймали, немецкий парашютист, не без удовольствия наминали ему бока. Все-таки какое-то публичное выражение гражданских чувств! Да-да, советских ненавидели. И было за что! Однажды, незадолго до взятия Мезенска, немцы сбросили листовки с предупреждением, что будут бомбить привокзальный район. Несмотря на все кары, которыми грозили за их прочтение, листовки все же были прочитаны. Некоторые жители хотели уйти из тех домов, но район был оцеплен милицией. Даже за хлебом не пускали!

— Ну, это, конечно, провокация была, — пожала плечами Лиза, — чтобы панику посеять. Ничего не бомбили, верно?

— Бомбили, и зверски. Причем, как и обещали, только привокзальный район и вдоль железной дороги. Ох, сколько людей погибло… А ведь жертв можно было избежать.

Теперь молчала Лиза. А вот их никто не предупреждал, их просто разбомбили. А потом расстреляли из пулеметов. Весь эшелон. Ой, не надо вспоминать, от этих воспоминаний жить не хочется!

— Но знаете что? — сказала вдруг фрау Эмма. — Я тоже ждала потомков Шиллера и Гете, а дождалась… — Она передернула плечами. — Одно могу сказать: раньше я жалела о том, что наполовину немка, а теперь рада, что наполовину русская.

Лиза недоверчиво смотрела на ее надменный профиль со стиснутыми губами. Провокация, конечно. Точно, провокация… А может, и нет. Ладно, не ее это дело, расследовать глубины души немецкой «овчарки» фрау Эммы Хольт! Лизу вдруг стукнуло неожиданной догадкой. Если Эмма хорошо знакома с отцом Игнатием, она наверняка знает, что его дочь и внучки живут в Горьком. Как же, интересно, старик объяснил ей Лизочкино появление в Мезенске? Как-то объяснил, но как именно, Лиза не знает, а отец Игнатий забыл ей сказать. Что, если в городской управе спросят? Ну какая, какая причина могла ее сюда привести…

— Я думаю, — раздался в то мгновение холодный голос фрау Эммы, — у вас тоже не осталось тех иллюзий, с которыми вы дезертировали из Красной армии и добрались до Мезенска. Я вас понимаю. Все же я наполовину русская, и меня тоже не могут не оскорблять и зверства, и жестокость, и глупость наших так называемых освободителей. Ну, предположим, с евреями пусть делают что хотят…

— Как «что хотят»? — ужаснулась Лиза. — Вы одобряете гетто, желтые звезды и все такое?

«Молчи, идиотка! — тут же одернула она себя. — Молчи, ради бога!»

— Вы принадлежите к жалельщикам евреев, что ли? — фыркнула фрау Эмма. — А до войны, конечно, страшно жалели бедных негров в Америке? Интересно, а жалели ли вы русского раскулаченного мужика, которого на ваших глазах вымаривали из собственного его дома, как таракана? Или вы, как все русские, способны жалеть только чужих, ну а своих… своих бей, чтоб чужие боялись? Не замечаете, конечно, что именно русских целенаправленно уничтожали большевики. А теперь уничтожают и гитлеровцы. Мы-то живем сейчас недурно, что я, что ваш дед, куда лучше, чем раньше, а вот остальным наша прежняя подсоветская нищета кажется непостижимым богатством. У людей нет ниток, пуговиц, иголок, спичек, веников и многого, что прежде не замечалось. Особенно тягостно отсутствие мыла и табака. От освещения коптилками, бумажками и прочими видами домашней «электрификации» вся одежда, мебель и одеяла во многих домах покрыты слоем копоти… Ладно, так я о чем? Ах да, о пресловутых потомках Шиллера и Гете… Немцы цивилизованны, но не культурны. Русские дики, невоспитанны и прочее, но искра Духа Божия, конечно же, в нашем народе гораздо ярче горит, чем у европейцев. Разумеется, и среди немцев есть люди , но все же шантрапы больше. Война, фронт и прочее, но от освободителей России хотелось бы чего-то другого. Между прочим, есть вещи, творимые пресловутыми потомками, которых русское население им никак не прощает, особенно мужики. Например, немцам ничего не стоит во время еды, сидя за столом, испортить воздух. Громко, без стеснения. Так вот один крестьянин, у которого я покупаю молоко, просто слов не находил, чтобы выразить свое презрение и негодование к людям, способным на такое. Русский мужик привык к тому, что еда — акт почти ритуальный. За столом должно быть полное благообразие, в старых крестьянских семьях даже смеяться считается грехом. А тут такое. И еще то возмущает, что немцы не стесняются отправлять свои естественные надобности при женщинах, вообще прилюдно. Как ни изуродованы русские люди советской властью, они пронесли сквозь все страстную тягу к благообразию. И когда немцы столь гнусно ведут себя, русским людям наносится еще одна жестокая травма. Они не могут поверить, что народ-безобразник может быть народом-освободителем. Знаете, какую частушку про них поют? «Распрекрасная Европа, морды нету, одна жопа!»

Лиза, которая всегда буквально сатанела даже от одного только намека на инвективную лексику, сейчас и глазом не моргнула. Частушка была хороша. Нет, ну в самом деле, весьма хороша! Хм, а вообще, на что фрау Эмма намекает? Как на ее слова реагировать? Возмущаться, угодливо улыбаться? Однако опасные разговоры она ведет при незнакомом человеке! Неужели настолько доверяет отцу Игнатию, что подразумевает: его внучка не может оказаться предательницей? Или все же провокация?

— С другой стороны, надеяться нам, кроме как на немцев, не на кого, — совсем другим тоном, лишенным даже оттенка прежней горечи, проговорила фрау Эмма. — И я прекрасно понимаю, почему вы идете на работу в такое сомнительное заведение, как «Розовая роза», а ваш дед, священник, праведник, не просто не препятствует, но еще и протежирует вам. Вы, конечно, хотите найти себе состоятельного друга, кого-то вроде Алекса Вернера, и заручиться поддержкой значительных лиц, от которых будет зависеть разрешение на эвакуацию, когда придет время. Об этом, такое у меня ощущение, мечтают все красивые девушки. Знаете, еще полгода назад, пока еще не существовало «Розовой розы» — а она была открыта не по моей инициативе, ее открыли германские оккупационные власти, чтобы устраивать досуг офицеров, меня просто пригласили ее возглавить, — пояснила фрау Эмма со странной улыбкой, которую вполне можно было бы назвать извиняющейся, — еще полгода назад я зарабатывала себе на жизнь весьма оригинальным способом: гаданием. Моя бабка была гадалкой, и у меня сохранился если не дар, то остались некие знания. Моими клиентками были отнюдь не бедные русские бабы, разлученные с родней или мужьями и сыновьями, воевавшими на фронте, а «кралечки», я их так называла, германских офицеров. Парадоксально: чем больше девушка пользуется успехом у немцев, тем больше она сама привязывается к какому-нибудь Гансу или Фрицу и тем большая тоска у нее по дому и по прошлому. А что не все «кралечки» продаются за хлеб и за солдатский суп, это совершенная истина. Цинично продающихся — весьма небольшой процент. И какие бывают крепкие и трогательные романы у них! Гадать им, конечно, было очень легко. Король, любовь до гроба, скорая встреча, дорога — это главное. Все они страстно мечтают о дороге. Куда угодно, только бы вырваться отсюда! Потом, когда открылась «Роза», многие пришли ко мне. Почти всех я взяла на работу. Вот так и вы будете искать своего короля.

— Слушайте, — недоверчиво проговорила Лиза, — мне показалось или вы упомянули об эвакуации? Вы в самом деле думаете, что она будет?

— Ни минуты не сомневаюсь, — зло фыркнула фрау Эмма. — Раньше, позже, но немцев выбьют отсюда. Потом откроет военные действия Америка — и все, конец, Гитлер капут. Отсюда валом повалят. Но я в Германию не вернусь. И при большевиках не останусь. Хватит, нажилась у них. Я добыла себе морфий.

— Что? — переспросила потрясенная Лиза.

— Морфий. Что, не слышали такого слова? Один из главных алкалоидов опия, который содержится в маке снотворном, — усмехнулась фрау Эмма. — Он дарует безболезненную, прекрасную смерть. Немедленно по приходе красных отравлюсь. И это не красивые слова. Я ждала немцев, как ждут спасения умирающие. Ладно, я готова терпеть, что они не такие, как мне мечталось, готова жить, зная, что в любое время дня и ночи военный патруль может ввалиться к тебе в комнату и проверить, нет ли у тебя в постели немецкого солдата, а под постелью — красного шпиона. Это война. Но полного и окончательного крушения надежд, нового советского, большевистского зверства над собой я просто не переживу. И даже переживать не собираюсь. Морфий лежит в туалетном столике рядом с моей кроватью. Только руку протяни! Сказать правду, такое желание меня иногда одолевает… А впрочем, я шучу. Это моя последняя шлюпка при кораблекрушении! Ну вот, мы приехали. Это управа, а вон тот обер-лейтенант на ступеньках, если мне не изменяет зрение, ваш Алекс Вернер.

Лиза смотрела на улыбчивого лощеного офицера со странным выражением. Он и раньше вызывал у нее неприязнь, а уж после того, как фрау Эмма чуть ли не записала ее в «кралечки» Алекса, на него и вовсе глядеть не было охоты.

Как хорошо, что с ней не поехал отец Игнатий! Алекс непременно насторожился бы. Да что там — их встреча была бы просто катастрофой!

Вскоре Лиза, к изумлению своему, обнаружила, что это нежелание смотреть друг на друга было взаимным. Вернер открыл дверцу «Опеля» перед фрау Эммой, а Лизе пришлось выбираться самостоятельно. Фрау Эмма вела себя с элегантной, насмешливой небрежностью, воспринимала его галантность как нечто само собой разумеющееся. Они пошли вперед, превесело болтая на немецком, который оказался для Лизы уж слишком быстрым. Впрочем, она и не вслушивалась в их разговор, а просто изумлялась тому, что Вернер едва поздоровался с ней. Она значила для него не больше, чем горничная фрау Эммы. В первую встречу он был совсем другим — тогда, на острове, да и потом, когда вез ее в город…

«Господи! — вдруг спохватилась Лиза. — Да я что, спятила? Я что, ревную фашиста к фашистке? К старухе?» И она вспомнила, как Петрусь хмыкнул, когда она назвала Эмму глухой и слепой старухой… Итак, фрау Эмма относилась к тому странному разряду немолодых женщин, которых многие терпеть не могут, причем и молодые, и старые, — именно из-за того, что те никак не могут постареть. Точно такой же была и Лизина мама. Все кавалеры девушки немедленно начинали сходить с ума по ее маме, что Лизу ничуть не огорчало, а только смешило, потому что не было у нее в жизни ни единого кавалера, которым стоило бы дорожить. К тому же мама обещала, что и сама Лиза когда-нибудь станет таким же «неувядающим цветком», как она это называла.

Кстати, вот удивительно: чуть ли не впервые воспоминание о маме не вызвало у Лизы приступа горя. Сейчас, при взгляде на Алекса, ей стало просто смешно.

Ну и хорошо, ну и отлично, ну просто замечательно, что Алекс — такая мягкая глина в руках фрау Эммы! Его любезность распространилась до того, что он пошел с женщинами в кабинет, где вел прием чиновник фольксдойче (длинная очередь проводила их взглядами, полными покорной ненависти), ведающий оформлением аусвайсов. Дальнейшее происходило со сказочной скоростью: фотография, заполнение куцей анкеты и так далее. Лиза старалась писать так же, как Лизочка: текст песни про юность, которая прошла голубыми туманами, пронеслась и скрылась, как лихой, буйный шквал, так и стоял перед ее глазами, как образчик почерка Лизочки. Впрочем, вряд ли кто-то взялся бы сличать почерк на старой и новой анкете: чиновник посетовал, что заполненные бланки никто не хранил, они уничтожались через три месяца после выдачи аусвайса, иначе немцы потонули бы в бумагах, — даже при своей национальной склонности к образцовому орднунгу они не доходили до такой степени бюрократичности. Вот и слава богу, подумала Лиза, ведь на той старой анкете обнаружилась бы фотография настоящей Елизаветы Петропавловской!

За готовым аусвайсом следовало явиться уже завтра.

— Ну, тут вы обойдетесь, наверное, без меня, — сказал Вернер, наконец-то удостаивая Лизу приветливой улыбкой. — Я спешу. Но имейте в виду, я приду в «Rosige rose» в ваш дебютный вечер. Просто чтобы сразу дать понять господам офицерам, что на вашу благосклонность им не следует рассчитывать, ведь вы, как выразились бы французы, уже ангажированы. И прошу вас отныне, фрейлейн Лиза, называть меня просто Алекс. Прощайте, дамы.

Фрау Эмма хмыкнула, окинула удаляющегося Вернера сардоническим взглядом и пошла к машине, бросив на прощание Лизе:

— Я же вас предупреждала! Мои предсказания всегда сбываются. Вот и искомый король. До завтра, Лиза! Как получите аусвайс, немедленно загляните ко мне, в «Розу».

* * *

Сирень цвела вовсю и у соседнего дома, и около того, в котором жила Алёна, и она думала, что такой вот конец мая, который выдался в нынешнем году, — самое лучшее время для жизни. Обычно в такие дни она останавливалась, что называется, под каждым кустом — нанюхаться сирени вволю, а когда черемуха цвела — останавливалась под каждой черемухой, а когда зацветали яблони — под каждой яблоней, хотя, конечно, под ними приходилось стоять подольше, ведь аромат яблонь — тонкий и нежный, в голову не ударяет, его надо улавливать и ноздрями, и ртом, и словно бы всем существом своим. И глаза никак нельзя закрывать, потому что зрелище цветущих яблонь и нежных белых, чуточку розоватых и прозрачных цветков — одна из самых красивых картин на свете. То есть это Алёна Дмитриева так думала. Хотя она не стала бы спорить, что зрелище цветущей сирени тоже обалденно красивое. Ну а запах жасмина, цветение которого впереди, тоже заставит ее стоять под каждым кустом.

Вчера еще, примерно в ту же пору возвращаясь домой, она просто наслаждалась жизнью и весной, наслаждалась легко и радостно, как и положено наслаждаться, однако сегодня настроение было не столь безоблачным. Мысли мешали. Много думать вообще вредно, сие всем известно, поэтому выражение «Во многой мудрости — многая печаль» вполне можно назвать не постулатом, а аксиомой, но гораздо более многая печаль в мыслях, которые бестолковы. Проще говоря, утомительно и огорчительно задавать себе вопросы, если не можешь найти на них ответа.

Скажем, история с журналистками. Ну да, они нашлись. Но никто так и не понял, почему они пропадали!

Конечно, можно себе представить, что началось в редакции, когда девушки вдруг появились. Визги, слезы, объятия, поцелуи… Обе были, в общем, в порядке (первым делом Марина озабоченно спросила, не изнасиловали ли их, ну так вот — ничего такого не было), только физиономии у них оказались чумазые, пыльные, со следами слез. И еще девушки ужасно хотели есть.

— Еды нам никакой не давали, — рассказывала Катя, — ладно хоть вода была. Из-под крана, правда, но и на том спасибо. Только она такой тоненькой струйкой текла, что даже умыться толком не удавалось, поэтому здорово было бы сейчас под душ. И поесть… Нельзя ли кого-нибудь в «Макдоналдс» послать? Мне два бигмака, большую картошку фри и два пирожка, лучше с яблоками, но, в принципе, можно любых. И фанту со льдом. Да, еще мороженое с карамелью. А к бигмакам соус карри, хорошо?

— Мне то же самое, только не карри, а кетчуп, и три пирожка, — присоединилась к просьбе подруги Таня.

Между прочим, никто, ни одна живая душа в редакции не выразилась в том смысле, что в «Макдоналдсе» едят одни плебеи, а человек, как известно, — это то, что он ест. Промолчала даже известная поборница здорового питания и всевозможных диет Алёна Дмитриева. Раз в год (точнее, раза два или три… иногда четыре) она тоже позволяла себе оторваться на канцерогенах. Обычно такое происходило, когда она страшно, нечеловечески уставала или ощущала, что количество диет уже переходит в качество — в отвращение к жизни. Нездоровая и неправильная еда из «Макдоналдса» обладала поразительным свойством — она все ставила на место в ее мироощущениях и заставляла смотреть на мир куда более благосклонно, чем, к примеру, трехдневное голодание.

— Погодите… — изумленно заговорила Марина. — Так вы что, когда сбежали, прямиком сюда приехали, в редакцию? Даже не поели нигде?

— Ну да, — кивнула Катя. — Мы сразу поймали такси, хотя страшно было, конечно, снова садиться в случайную машину после того, как мы так влетели с тем «Ниссаном», и помчались сюда. Еще бы! Ведь сенсация же — похищение двух журналисток!

Марина с гордостью посмотрела на Алёну: вот, мол, какие девчонки у меня работают. Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете — это точно про них. На глазах у нее даже слезы умиления выступили. В смысле, у Марины. Ну а Алёна изобразила в своих сухих глазах подобающий случаю восторг, но подумала, что именно поэтому, наверное, сама она и забросила журналистику, которой когда-то, в молодые годы, занималась: слишком уж любила себя, единственную и неповторимую, слишком уж сибариткой была, и никакая сенсация не могла бы отвлечь ее от мыслей о еде и горячем душе.

Впрочем, Таня немедленно внесла нотку трезвости в симфонию умиления.

— Да и вообще, у нас дома хоть шаром покати, — сказала она прозаично. — И горячую воду как раз отключили. А здесь душ работает?

— Работает, работает, — успокоила Марина. — Давайте, идите.

Первой мыться пошла Таня. Катя еще раз продиктовала младшему редактору Людочке длинный список того, чем следовало запастись в «Макдоналдсе», и жадно закурила, повалившись в кресло и так блаженно вытянув ноги, как будто прошедшие сутки провела сидя на корточках.

Ну вот, наконец-то можно было начинать задавать вопросы, что Алёна незамедлительно и сделала:

— Как же все произошло? Я ведь видела, вы сами в «Ниссан» садились, вас вроде бы никто силком туда не запихивал!

— Совершенно никто, — сказала Катя. — Но когда наша редакционная машина сломалась и мы начали другую ловить, вдруг рядом остановился этот «Ниссан». Из него вышел симпатичный парень — нет, ну он правда очень симпатичный, просто бездна обаяния! — и спрашивает: ну что, мол, пресса опаздывает, как обычно? Тогда я поинтересовалась, откуда ему известно, что мы именно пресса. А он сказал, что видел по телевидению репортаж о конкурсе репортеров Нижнего, а мы с Танькой как раз победили, и нас награждали. Мол, восхищен и все такое, а потому с удовольствием подвезет нас, куда нам надо. Ну, мы сели и поехали. А вы нас заметили, да? Я на вас смотрела…

— Я вас заметила, но не могла вспомнить, где раньше видела, — усмехнулась Алёна. — Потом, когда пришла в редакцию и узнала, что вы исчезли, вспомнила, что вы садились в серый «Ниссан». Но погодите, девушки. Рассказывайте по порядку. Где вас держали? Как вам удалось сбежать? И что от вас вообще хотели?

— Да черт их знает, чего они от нас хотели! — пожала плечами Катя. — Они только все время талдычили, чтобы я не лезла куда не следует. «Хочешь жить — сиди и не суйся не в свое дело» — таков был общий смысл всей чепухи, которую они несли. Я пыталась спросить, в чем проблема-то, чего от нас хотят, куда именно я не должна соваться, кто они такие и когда нас отпустят, но ни одного толкового ответа не получила. Опять услышала только: «Обещай, что никуда не будешь соваться!» Но когда я снова и снова спрашивала, куда именно, они не отвечали. Вообще получалось, что Таньку со мной за компанию прихватили, а все дело в том, что я куда-то «совалась». Глупости какие-то! Не похищение, а фарс! — сказала Катя с некоторым как бы даже разочарованием. — Нас не мучили, не били…

Алёна хотела невинным тоном спросить, не огорчает ли ее последнее, но потом решила придержать язык, потому что понимала: чувство юмора — это одно, а ехидство — совершенно другое.

— И мы не сбежали. Сбежать было просто невозможно, потому что те два мужика сидели, как привязанные, около двери. Не с нашей стороны, снаружи, но дверь все время была открыта, то есть наше каждое движение стерегли. И у них был пистолет.

— Настоящий? — уточнила Алёна.

— В каком смысле? — растерялась Катя.

— Ну, может, газовый или пневматический.

— Да фиг его знает. Большой черный пистолет, все как положено. Очень похожий на настоящий. Уточнять нам, если честно, не очень хотелось.

— Да уж наверное! — с ужасом передернула плечами Марина. — Но ты рассказывай, Катюша, рассказывай!

— Окна были закрыты ставнями или щитами какими-то, там было темно и сыро, из рощи — дом стоял на окраине Сормова — несло каким-то противным ветром. Дом старый, рассохшийся весь, в каждую щель дуло. Он был явно заброшенный, там рядом ни одной живой души, я думаю, они потому и выбрали такое место, что никто ничего не увидел бы — просто видеть было некому, никаких соседей, дорога очень далеко. Ну так вот — они сидели там, за дверью, разговоров с нами не начинали, только, если мы с Танькой начинали возмущаться и требовали нас отпустить или хотя бы объяснить, почему нас сюда привезли, заводили свою мутоту — мол, мне нельзя куда-то там соваться. Иногда они звонили куда-то по мобильному, иногда им кто-то звонил, но разговоров мы не слышали. И вот буквально час назад кто-то снова позвонил и что-то такое сказал, от чего они жутко, просто жутко перепугались. То есть сначала они мирно спросили, кто такой Муравьев…

* * *

Фрау Эмма уехала. Вернер скрылся. Лиза осталась одна. Никто не предложил отвезти ее домой. А собственно, разве они были должны? С одной стороны, хорошо, что оба этих странных человека хоть на время оставили ее в покое, с другой — Лиза вдруг почувствовала себя одинокой и растерянной. Что делать? Куда идти? Вернуться в тот флигель? Или все-таки пойти к реке? Она сейчас свободна, присмотра за ней никакого. Петрусь не поплелся следом, хотя этого следовало ожидать. Она вполне может попытаться…

Чтобы уйти из Мезенска, нужно перейти мост. Там неподалеку линия фронта. Если умудриться ее пересечь, можно вернуться домой.

Пересечь линию фронта? Шутка сказать!

Не шутка. Поэтому нужно все делать по очереди. Сначала перебраться через мост.

А как же взрыв в ресторане? А как же замысел подпольщиков, который невозможно осуществить без ее помощи?

«Да что вы ко мне привязались? — мысленно продолжала Лиза разговор с отцом Игнатием и Петрусем. — Разве на мне свет клином сошелся? А если бы меня не оказалось на берегу в ту минуту, когда погибла Лизочка? Или если бы я не потащилась относить в ломбард квитанцию и не попалась вам на глаза, то как бы вы обходились? Наверное, что-нибудь придумали бы, верно? Вот и теперь придумаете!»

Она не очень хорошо представляла себе дорогу к реке, но улица шла вниз, а река непременно должна бежать в низине. Значит, ей туда.

Лиза быстро шла по неширокой, неожиданно многолюдной улице. Ощущение невероятности происходящего, которое уже вроде оставило ее, накатило вновь при виде множества бледных, исхудалых, замученных и очень плохо одетых людей. Почти у всех в руках были сетки-авоськи с какими-то свертками, кто-то нес узел, кто-то — заплечный мешок. Многие везли свои узлы на топорно сработанных двуколках или в детских колясочках. Наверное, тащили вещи или продукты на обмен на одну из многочисленных толкучек, которые стихийно возникали чуть не на каждой площади. (Зато какое безлюдье царило ночью! С наступлением сумерек город замер. Изредка слышались только шаги немецких патрулей, обутых в сапоги с железными подковками, да по центральной улице иногда проносились военные машины, и шум их моторов отдавался в соседних кварталах, нарушая и без того неглубокий нервный сон Лизы.)

Спуск становился все круче и круче, и вот впереди, в просвете между домами, мелькнула сизая полоска. Река!

Лиза ускорила шаги и скоро оказалась на невысоком берегу, а там остановилась, чтобы оглядеться. Через реку, к довольно большому селению, раскинувшемуся на противоположном берегу, перекинут мост — громоздкое, неуклюжее сооружение. Через него мчатся машины, едут телеги, идут люди. На обоих сторонах моста охрана. Людей пропускают почти беспрепятственно, документы проверяют выборочно, телеги досматривают все. Машины тормозят только те, у которых за ветровым стеклом нет зеленой таблички. Что на ней написано — неведомо, наверное, это какой-то особый пропуск.

Ну что, рискнуть? А если остановят? Сказать, что пропуск будет готов только завтра? Но тогда наверняка спросят, за каким чертом она без пропуска потащилась в соседнее село. Вранье насчет того, что хотела вещи на продукты сменять, не пройдет: у нее же нет с собой ничего для обмена.

Лиза с тоской смотрела на реку.

«Я хочу домой! Я хочу туда, где нет войны! Ну есть же такое место на свете хоть где-нибудь! — думала она, чувствуя, как слезы текут по щекам, и не удерживая их. — Я не могу здесь! Я не героиня! Я не хочу участвовать ни в какой борьбе!»

— Слезы утри да не стой тут, а то привяжется, сволочь поганая, — проговорил кто-то рядом торопливо, неразборчиво, словно сквозь зубы, и Лиза всполошенно оглянулась.

Около нее стояла немолодая женщина в поношенном платье, с узлом в руках. Платок был низко надвинут, скрывая лицо. Она говорила с Лизой, но смотрела куда-то в сторону, и Лиза вдруг заметила, что туда же оглядываются все идущие мимо. Посмотрела и она — да так и обмерла.

Высоченный молодой немец, опираясь на железный плуг, вспахивал газон между домом и деревянным тротуаром. В плуг были впряжены четверо мужчин: исхудалых — кожа да кости! — в изорванной грязной военной одежде. Лица их были туго обтянуты спаленной солнцем кожей, глаза ввалились. Они были босы.

«Пленные! — вдруг поняла Лиза. — Такие же пленные, каких сегодня приведет пан Анатоль, чтобы вырвать бурьян на развалинах. Но здесь-то зачем пахать? И как вообще можно было додуматься до этого ?!»

Немец пахал деловито, старательно. Фуражка его была сдвинута на затылок, китель висел на изгороди, на белой нижней рубахе проступил пот. Подтяжки, которые придерживали брюки, натянулись на его напряженной спине, и было что-то невыносимо бюргерское в этих подтяжках. Он старался. Пахал несчастный газон так деловито, будто совершал некое чрезвычайно важное деяние. Невозможно было понять, поверить, что издевательство над людьми может доставлять удовольствие другому человеку, но это было именно так. Румяное лицо с тяжелым подбородком выражало торжество — наверное, оттого, что никто, кроме этого немца, еще не додумался пахать никчемушный газон на людях. Вот он вытащил из-за пояса кнут, со всего размаха стеганул по спинам пленных. Те дернулись, напрягли последние силы, и лемех, запущенный глубоко в землю, тронулся с места.

Лиза рванулась вперед, но кто-то с силой вцепился в ее руку. Та женщина в платке…

— Нельзя, молчи, убьют, — прошипела она. — Или в гестапо отволокут. Терпи! Отольются им наши слезы… Пошли отсюда, а то вон патруль притащился, еще прицепится.

Лиза оглянулась. Прохожие спешили пройти мимо. На всех лицах было написано страдание, которое люди тщетно старались скрыть. Веселились только патрульные: два солдата и унтер-офицер. Они молча остановились, сначала таращились с туповатым изумлением, а потом дружно расхохотались.

Лиза резко отвернулась и пошла прочь от берега. Ни одной мысли не было у нее в голове. Она не размышляла о гитлеровской идеологии, изуродовавшей людей и опустившей их до скотского состояния. Она не думала о том, что земля должна гореть под ногами оккупантов. Она шла и тихо, истово молилась Богу о том, чтобы «пахарь» в подтяжках оказался в «Rosige rose» в тот вечер, когда там рванут кислотные мины, которые пронесет туда она, Лиза.

Она не помнила дороги, по которой шла. Вообще, странно, что не заблудилась на незнакомых улицах, тем более что не обращала внимания, куда идет. А в какой-то момент рассеянно посмотрела на дом, мимо которого проходила, — и придержала шаги, увидев табличку: «Липовая, 12». Она уже почти пришла, оказывается! А вот и покосившаяся ограда, вот и знакомый флигель, вот и развалины… На развалинах по-прежнему рос бурьян. Неужели пану Анатолю не удалось заполучить пленных? И вдруг Лиза увидела его… лежащего под крыльцом.

Милостивый Бог! Заболел, что ли? В обморок упал? И что за звуки раздаются? Он задыхается? Умирает?

Лиза осторожно подошла поближе, наклонилась — и тотчас отпрянула, сморщившись, таким перегаром шибануло в лицо. Пан Анатоль спал мертвым, вернее, мертвецки пьяным сном, чудовищно и жутко храпя. Фу, гадость какая!

Лиза брезгливо подобрала подол и осторожно переступила через племянника хозяйки — поднимать его или будить не было ни малейшей охоты. И тут ступенька на крыльце нервно заскрипела. Через мгновение распахнулась дверь, из квартиры вылетел Петрусь с безумными глазами. В руках он держал винтовку наперевес.

— Руки вверх! — выпалил парень.

— Ты что? — изумленно вскрикнула испуганная Лиза. — Спятил?

— А, это ты, — неприветливо буркнул Петрусь, опуская винтовку. — Чего так рано пришла?

— А что, ты не один? — едко спросила Лиза, поражаясь тому, какую неприязнь возбуждает в ней этот красавчик со всеми его итальянистыми атрибутами. Честное слово, кажется, даже Алекс Вернер симпатичней. Вдобавок она учуяла винный дух, исходящий от Петруся.

— Фу, — пробормотала Лиза, сморщившись. А затем махнула в сторону пана Анатоля. — Так вот это чьих рук дело! Нашел с кем пить, с придурком.

— Ну, знаешь, ты мне не жена, чтобы указывать, с кем мне пить! — огрызнулся Петрусь. — Пришла тут… умная больно!

Он все еще стоял в дверях и, такое ощущение, не собирался пропускать Лизу в квартиру. Да что происходит-то? Точно, в комнатах кто-то есть, какое-то движение там явно ощущается.

— Ты решил не пускать меня в дом? — спросила возмущенно Лиза. — Может, мне сходить в ломбард, к отцу Игнатию, и попросить его тебя образумить?

— Ладно, — неохотно буркнул Петрусь. — Проходи, черт с тобой.

Ну просто патологическая наглость какая-то! Черт с ней, главное! Рассуждает так, как будто Лиза навязалась им, будто это они ей до смерти нужны, а не она им!

До смерти, вот именно…

Не желая больше разговаривать с нахалом, Лиза угрюмо вошла в квартиру и снова поморщилась — в помещении витал отчетливый запах какой-то едкой кислятины. Что они, вообще, тут пили? Бражку, что ли, перестоявшуюся? И вдруг она увидела двух худых парней в рваной военной одежде. Те сидели за кухонным столом и ели вареную картошку прямо из кастрюли.

Лиза так и замерла; слезы мгновенно прихлынули к глазам. Пленные! Значит, пан Анатоль их все же привел. Но почему они здесь?

Парни вскочили при ее появлении, но в этом их слаженном движении было что-то совсем не воинское, не армейское, а, наоборот, очень мирное. Так вскочили бы вежливые юноши при появлении дамы. Во взглядах парней, в выражении их лиц ощущалось что-то интеллигентное, как будто они были, что называется, мальчики из хороших семей.

«Студенты, наверное, — подумала Лиза. — Может быть, добровольцами пошли на фронт. И вот…»

— Здравствуйте, — прошептала она, боясь говорить громче, чтобы не зарыдать. — Извините, я не хотела вам мешать. Кушайте, кушайте, пожалуйста!

— Спасибо, — дожевывая, забормотали наперебой парни. — Мы целый день только и делаем, что едим. Всю картошку, наверное, у вас съели. Нам уже пора… скоро вечерняя поверка.

— Ох, господи, если бы я знала, что будут гости, я бы обед приготовила! — запричитала Лиза. — Может быть, вы подождете, я сварю что-нибудь? Я быстро!

Мельком глянув в сторону, она перехватила изумленный взгляд Петруся. Почему он так смотрит? Потому что у нее слезы на глазах? Или просто она забыла о том, что никаких продуктов в доме нет?

— Угомонись, — буркнул Петрусь. — Ребятам возвращаться пора, уже некогда варить, а с собой им все равно нельзя взять даже хлеба. Их там обыскивают, чуть ли не за щеками смотрят.

— Как — возвращаться? — всплеснула руками Лиза. — Зачем? Они должны остаться! Мы их спрячем!

— Нет, нельзя, — покачал головой один из пленных. — За наш побег там каждого десятого расстреляют. Такой грех на душу мы не возьмем.

Лиза даже согнулась под тяжестью обуявшего ее ужаса.

— Да ничего, не тревожьтесь… — смущенно улыбнулся парень. — Такая жизнь, что ж. Спасибо вам, мы и так будто дома побывали. Наелись до того, что вот-вот, кажется, лопнем. Поработали замечательно! — Он подмигнул Петрусю и хмыкнул как-то очень многозначительно.

— Ага, — скромно подал голос второй «студент», — и правда, как будто дома. И еще такую красавицу повидали… Дай вам Бог здоровья, товарищ! — И он неловко, но храбро схватил руку Лизы и поднес ее к губам.

У нее опять слезы навернулись от этого восторженного, мальчишеского поцелуя. Отвернулась к окну, пытаясь скрыть их, и спохватилась:

— А как же бурьян? Развалины-то не успели очистить!

— Да и шут с ним, с бурьяном, — ухмыльнулся Петрусь. — Рабочей силе не было дано задания. Кто ж виноват, раз хозяин напился, как последняя сволочь, и выпустил все из-под контроля? Он и виноват, что работу не сделали. Пускай сам потом рвет ту траву.

— А… а ты ему не сказал? — робко заикнулась Лиза.

— Разве я сторож брату моему? — вскинул соболиные брови Петрусь. — И вообще, шут с ним, говорю, с тем бурьяном, мне лично он нисколько не мешает.

Парни ушли после многочисленных «до свиданья» и «спасибо» и еще помахали Лизе от ворот. Она стояла на крыльце и утирала слезы, которые пролились-таки. Может быть, Петрусь позовет этих ребят еще? Тогда она обязательно приготовит им что-нибудь более сытное. Хотя, кажется, ничего такого в доме нет. А на толкучке она видела сегодня сало. Можно было бы поменять на сало какие-то вещи. Только какие? Надо посмотреть в шкафу…

Лиза вошла в комнату и опять поморщилась: кислятиной несло по-прежнему. Наверное, разлили бражку. Хотя вроде бы луж на полу нет. Ладно, нужно открыть окна и проветрить квартиру, а потом посмотреть в шкафах, выбрать что-нибудь для обмена на продукты.

Она открыла шкаф и ахнула: кислятиной тянуло отсюда. Внизу, под платьями, стояла какая-то коробка. Лиза нагнулась, хотела вытащить ее, но отдернула руки. В коробке лежали узкие металлические трубочки, запаянные с одного конца, стояла бутылка, из которой несло едкой гадостью. Кислота! Интересно, серная, азотная, соляная? Да какая разница! А тут что? Жестянки, заполненные каким-то составом. О, кажется, поняла: отец Игнатий говорил о кислотных минах, значит, она видит заготовку для них.

Старик вчера также обмолвился, что Петрусь заканчивал химфак Киевского университета и что у него будут два помощника. Так вот же они, те помощники, Лиза их видела несколько минут назад. «Поработали замечательно…» — сказал один из парней. Та-ак… Теперь все стало ясно и с травой, и с целенаправленным спаиванием пана Анатоля. Очистка развалин была только предлогом, чтобы привести сюда помощников: очень может быть, что парни — с того же факультета, что и Петрусь.

Насколько понимала Лиза, действие кислотной мины основано на том, что кислота разъедает тонкую металлическую перегородку в сосуде, куда налит реактив, и, соединившись с ним, вызывает взрыв.

Вдруг что-то загрохотало в коридоре. Лиза панически захлопнула шкаф и одним прыжком оказалась в дверях. О боже, воскресение из мертвых! Явился пан Анатоль, некоторым образом очухавшийся, хотя глазки его все еще самопроизвольно собирались к носику. Видок у него исключительного качества!

— Наик… ик… наикоханнейшая Лизонь… оньк… — с невероятным усилием выговорил он, — а где полоня… а где пленные? Бурьян, трава… партизанен пуф-пуф… — Он сделал попытку наставить на Лизу указательный палец так же, как делал Петрусь, но промахнулся и ткнул в косяк.

— Полицай увел их обратно в лагерь, — непринужденно сообщила она.

— Увел?! — разинул рот Анатоль.

Лиза поморщилась и отпрянула. Нет, ну просто газовая атака какая-то! А придется быть любезной с этим слизняком. Домохозяин все-таки.

— Как увел?! — продолжал вопить домохозяин.

— Спокойно, — любезно пояснила Лиза. — Вы не отдали им распоряжений, поэтому они не работали.

— Но почему он не разбудил меня? — чуть ли не всхлипнул Анатоль. — Почему не заставил их заняться делом?

— Разве он сторож брату своему? — пожала плечами Лиза. — Извините, я должна отдохнуть.

И она бесцеремонно выставила несчастного Анатоля за дверь.

* * *

— Муравьев? — в один голос воскликнули Марина и Алёна.

— Ну да, Муравьев, — кивнула Катя. — А потом они начали панически орать, мол, все, пропали, мол, дураками были, что ввязались в эту историю, а теперь-то они понимают, что никакими деньгами тут не успокоишься, потому что Муравьев их очень быстро возьмет за…

Катя глянула на Алёну и, усмехнувшись, закончила явно не так, как собиралась:

— За всякие выступающие части тела. И не просто возьмет, но и отрежет им те самые части. А вообще, кто он такой, Муравьев-то?

— Муравьев Лев Иванович — начальник следственного отдела города, — пояснила Марина. — Знакомый Алёны. Вон ее… — И редактриса энергично указала подбородком на нашу писательницу, как будто в кабинете находилось еще две или три носительницы данного имени и Марина ужасно боялась путаницы.

— То есть, выходит, благодаря вам мы спаслись? — спросила Катя, как бы даже с некоторым священным ужасом уставившись на Алёну. — Вы запомнили, что нас увезли в сером «Ниссане», позвонили своему знакомому начальнику… Ничего себе! Как здорово, что я оказалась с вами знакома! — девушка попыталась рассмеяться, но вместо этого всхлипнула. — А идиот черноглазый, ну, который нас похищал, сказал, что никаких ваших книг не читал, знать вас не знает, ему Пелевин нравится. Вы можете себе представить?!

— Ну отчего же, вполне могу, — пожала плечами Алёна. И в самом деле, у нее было богатейшее воображение. Недаром когда-то, на заре, как принято выражаться, своего творческого пути, она писала фэнтези, причем очень недурные фэнтези, между нами говоря. — А что, получается, вы вашему похитителю обо мне говорили?

— Ну да. Он спросил, что за женщина на нас так пристально смотрела, а я ему — это, мол, детективщица здешняя, знаменитая…

Алёна чуть поморщилась. Нет, не только из природной скромности — вот, мол, назвали знаменитой, а какая я знаменитость? Она ничего не имела против того, чтобы зваться знаменитой, но уж, пожалуйста, без малоприятного дополнения «здешняя». Широко известная в узких кругах, вот именно! Впрочем, засунь подальше свое больное тщеславие, писательница Дмитриева. Сейчас речь идет о делах поважнее!

Получается, один из мужчин, замешанных в деле, знает о существовании Алёны Дмитриевой. Фактически она стала свидетельницей похищения, причем не случайной, которая мгновенно забудет о том, что видела. Раз она «детективщица», то человек по определению опасный. Та-ак, кое-что вырисовывается в объяснении последующих событий вчерашнего вечера…

— А скажите, вы того человека, который был за рулем, хорошо рассмотрели?

— Ну конечно, — кивнула Катя. — Как же не разглядеть? Они ведь нас вдвоем стерегли в том доме. Правда, совсем уже ночью водитель вроде бы куда-то уезжал, тот черноглазый один оставался.

Ага, куда-то уезжал. Ну что же, Алёна совершенно точно знает, куда именно он уезжал — по тому адресу, где проживает «знаменитая детективщица». Интересно бы знать, как они так лихо узнали ее адрес, это раз, а во-вторых, с какой все же целью один из похитителей отправился к ней глухой и темной ночью? Тоже провести словесную обработку — мол, помалкивай и никуда не суйся, целей будешь? Или… нет, судя по напористости, с какой парень влез в ее дверь, словесной обработкой он не ограничился бы. Но не повезло парню — получил заряд газа в морду. Зато Алёне повезло!

И все же надо еще кое-что уточнить.

Алёна подошла к факсу и оторвала кусок бумажной ленты, на котором была изображена физиономия гражданина по фамилии Москвич, а по имени Николай Николаевич.

— Катя, посмотрите. Вот эта, извините за выражение, рожа вам знакома?

— Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! — Корреспондентка взволнованно перечислила такие буквы алфавита, что Алёна вздохнула. Впрочем, тут же одернула себя: еще неизвестно, какие буквы перечисляла бы она, если бы оказалась на Катином месте. — Так ведь это второй из тех, кто был в «Ниссане»! Шофер!

— Вот хитрецы! — с отвращением произнесла Марина. — То есть они решили от себя подозрения отвести, да? Москвич заявил об угоне…

— Откуда вы знаете, что он из Москвы? — перебила Катя.

— Не из Москвы он, а Москвич. Фамилия такая, — быстро пояснила Марина. — Мы ее тоже через Муравьева узнали. Значит, Москвич берется за ваше похищение и запугивание, но, чтобы обезопасить себя — ну, на всякий случай, особенно после того, как стало ясно, что вас видели около его машины, — заявляет об угоне. Мол, я не я и бородавка не моя.

— Какая бородавка? — испугалась Катя.

— Это из «Тома Сойера», — пояснила Алёна, и они с Мариной переглянулись, как заговорщицы.

— Слушайте, Алёна, еще слава богу, что они не решили вас устранить как опасного свидетеля! — воскликнула вдруг Катя.

— Да! — испугалась и Марина.

А Алёна промолчала. Ей не хотелось говорить о вчерашнем. Катя с Таней появились в редакции в то время, когда она звонила Дракончегу, и Марина не слышала, как Алёна спрашивала его о цвете «Ниссана». Совершенно ни к чему, чтобы вокруг нее началась такая же суматоха, как вокруг девочек. Беспокоиться, строго говоря, нет причин. Не исключено, вчера, когда журналистки были еще «в плену», похитители и намеревались попугать детективщицу, которая могла оказаться слишком глазастой и языкастой. Скорее всего, тут речь шла именно о запугивании — ну, просто логически рассуждая. Если девчонок и пальцем не тронули, пожалуй, не тронули бы и Алёну. То есть превентивный удар по ночному визитеру оказался, мягко говоря, неадекватен его намерениям. А впрочем, всем известно: нападение — лучший способ обороны.

Волноваться не стоит еще по одной причине. Если Москвич и его подельник узнали об интересе, который к делу проявил Муравьев, то узнали, конечно, и кто его к этому интересу подвигнул. То есть поняли, что с детективщицей лучше не связываться. Во-первых, палит из газовика в физиономию даже без предупреждения, а во-вторых, способна привести в действие очень нешуточные милицейские силы.

— Самое интересное, каким образом они выяснили, что Муравьев вступил в игру? — спросила Алёна, уводя разговор в сторону от своей персоны. — Поскольку вряд ли в его кабинете установлено их подслушивающее устройство, то речь может идти о некоем информаторе.

— Который сидит в кабинете Муравьева?! — округлив глаза, сказала Катя.

Алёна задумчиво на нее посмотрела. Девочка реабилитировалась чрезвычайно быстро и уже начала шутить? Ну что ж, очень хорошо!

— В кабинете Муравьева он сидит едва ли, — любезно ответила она. — Хотя бы потому, что сидеть там физически негде — кабинет ужасно тесный, и Лев Иванович по данному поводу все время бухтит: его-де не уважают и не расширяют. В смысле, не уважают Муравьева, а не расширяют кабинет. Так вот, я вообще не слишком верю в утечку информации из городского управления МВД. Менты-оборотни, так, кажется, говорят? По-моему, Катя, не катит, извините за каламбур. Далее. Разговор ведь на двух концах провода или связи происходит, верно? На одном конце у нас Муравьев. В прослушку с его стороны не верю, уже говорила. А на другом конце находилась я. В вашей редакции.

— А в подслушку с нашей стороны вы верите? — обиделась Марина. — Здесь, в моем кабинете, только мы вдвоем были да еще Людочка, младший редактор. Ни она, ни я из кабинета не выходили, она только теперь в «Макдоналдс» пошла.

— Я вас и не обвиняю, — пожала плечами Алёна. — Но то, что в редакции есть человек, который к ситуации причастен, для меня совершенно ясно.

— Почему? — спросила Марина.

— Кто? — спросила Катя.

Алёна в задумчивости посмотрела на них, прикидывая, кому из них сначала ответить, и решила все же соблюсти субординацию — повернулась к Марине:

— Потому что серый «Ниссан» остановился рядом с девушками в то самое время, когда сломалась редакционная машина. Одно из двух: либо похитители вели вас от самой редакции, выжидая удобного момента напасть, и воспользовались остановкой, сориентировались на месте, так сказать, либо… либо ваш шофер с ними в сговоре.

— Но у него машина сломалась! — заикнулась Катя.

— И откуда вам сие известно? — спокойно спросила Алёна. — У нее что, колесо отвалилось? Или еще какая-то часть?

— Нет. Вадька сказал… Вадик — это шофер, — уточнила Катя. — Он сказал, что бензопровод полетел, наверное, потому, что она не едет…

— Знаете, я, к примеру, даже не знаю, что такое бензопровод, — усмехнулась Алёна. — И впервые слышу, что он умеет летать. А вы знаете? Вы машину водите?

— Нет, у меня и машины-то нету, не заработала еще на автомобиль, — засмеялась в ответ Катя. — А бензопровод — наверное, штука, по которой бензин куда-нибудь поступает. И Вадька вроде бы сказал, что он полетел потому, что засорился. Конечно, я ему поверила: машина-то не ехала!

— Ага, — кивнула Алёна. — Но потом он, я так поняла, Вадька ваш, все же как-то доехал до редакции, верно? Значит, не столь уж далеко и улетел тот самый бензопровод. А вот вас завезли довольно далеко.

— Да вы что? — почти с ужасом пробормотала Катя. — Вы думаете, Вадька мог… Да он же наш, свой! Он нас столько возил… Да не мог он нас предать!

* * *

— Ну как, все в порядке в управе? — спросила фрау Эмма.

— Без сучка без задоринки! — Лиза гордо показала аусвайс и хихикнула. Собственная физиономия, заклейменная краешком самой настоящей немецкой печати, казалась ей ужасно глупой и смешной.

— Великолепно. Значит, вечером можете выйти на работу.

— Ну да… — пробормотала Лиза, и улыбка слиняла с ее лица.

— Только вот что, Лиза… — Фрау Эмма холодно смотрела на нее, вскинув свои безукоризненные брови. — Вечерами вы будете надевать форменную одежду э-э… официанток нашего ресторана, но днем вы бываете на улице, вас может увидеть кто-то из господ офицеров, и если вы окажетесь одеты так, как сейчас…

Она пренебрежительно выпятила подбородок, указывая на очередное платьице Лизочки Петропавловской, на сей раз темно-коричневое, шелковое, с желтым воротником. Сущий ужас, конечно, но Лиза надела его совершенно сознательно, именно за уродство: вот еще, пытаться немцам понравиться!

— Если вы будете выглядеть так, как сейчас, это может нанести удар репутации нашего заведения. Я строго слежу за одеждой своих девушек. На меня работают хорошие портнихи. Сейчас нет времени делать вам новый гардероб, но вы можете порыться в моих шкафах. Вон в той комнате… — она махнула рукой на дверь, — несусветное количество вещей. Понимаете, когда немцы вошли в Мезенск, у меня появился замечательный покровитель… в весьма высоких чинах. Всего-навсего комендант города. Потом он погиб при налете партизан, но благодаря ему я получила доступ к складу бывшего советского Военторга. В моей гардеробной вы увидите то, что при большевиках можно было взять только по талонам, в закрытом распределителе для товарищей красных командиров и их женушек. По сути дела, весь склад перекочевал в мою квартиру. Там есть очень недурные заграничные вещи. Можете не стесняться! И, прошу вас, хорошенько запаситесь чулками. Служащая «Rosige rose» не может себе позволить сверкать голыми коленками! Ну да, чулки, конечно, не французские, какими потихоньку спекулирует Алекс Вернер, но в Кенигсберге была неплохая фабрика, и в той комнате вы найдете чулки именно из Кенигсберга. И туфли есть, думаю, на вашу ногу можно подобрать. Прошу вас, проходите…

Какое-то время Лиза тупо стояла перед распахнутыми шкафами, дивясь царившему в них изобилию. Потом нерешительно оглянулась на фрау Эмму.

— Берите все, что нравится, — небрежно сказала та. — Мой личный гардероб в другой комнате, так что не смущайтесь. На самом деле, конечно, все вещи самую чуточку устарели. Нынче в моде платья в виде буквы «х»: широкие плечи, подчеркнутая талия, короткие расклешенные юбки. В Париже теперь носят очень высокие платформы и каблуки из дерева или пробки, а на головы водружают сооружения из всех мыслимых материалов, начиная с газетной бумаги с отделкой из вуали и вплоть до цветов, бархата и перьев. Смешнее всего, что только изготовители шляп не испытывают недостатка в материале. Да и вообще, шляпы — единственный товар, который можно купить не по карточкам и талонам, а совершенно свободно. Кстати, как вы думаете, почему так резко укоротились юбки? Думаете, потому, что многим женщинам пришлось начать работать, а короткие юбки удобнее? Ничего подобного. Длина нормирована специальными распоряжениями оккупационных властей: с апреля по всей территории Третьего рейха, включая, конечно, и завоеванные территории, были ограничены длина юбки и ширина брюк, запрещены лишние детали (например, отвороты на брюках). И все-таки в Париже процветает haute couture! Я слышала, что по плану фюрера парижские дома высокой моды должны были переместиться в Берлин или Вену, чтобы столица Третьего рейха стала и столицей моды. Однако один знаменитый кутюрье — его имя Люсьен Лелонг — сумел убедить оккупационные власти, что высокая мода может существовать только в Париже. Ведь она тесно связана со многими фирмами — поставщиками белья, обуви, украшений, головных уборов, перчаток, кружев, сумок, пряжек, пуговиц и всего прочего, а некоторые из этих предприятий насчитывают по нескольку веков истории. Благодаря его усилиям в Париже сохранилось девяносто два дома моды. Вы представляете? Конечно, коллекции стали гораздо меньше, чем до войны (разрешено делать только сто моделей); лимитировано количество ткани, которое можно использовать в одной модели; нельзя шить платья или костюмы, напоминающие немецкую военную форму… И все же мир моды жив! Между прочим, Алекс Вернер, который обладает поразительными познаниями в мире тряпок, рассказывал, что Лелонг был женат на Натали Палей, двоюродной сестре последнего российского императора Николая Александровича, дочери его дяди, Великого князя Павла Александровича, от морганатического брака. Потом, когда Лелонг развелся с Натали, он выпустил духи «Lа N…» Вроде бы названы по первой букве имени Натали, но ведь на французском так же звучит слово ненависть — la haine! [31] Интересно, верно?

Спустя час Лиза вернулась на Липовую, нагруженная огромным узлом с новой одеждой. Причем в него была упакована только часть тех вещей, которые заставила ее взять фрау Эмма, остальное предстояло забрать завтра — Лиза просто не унесла бы все разом. Прямо скажем, к подбору осенней одежды — костюмов, пальто, осенних туфель на каучуковой подошве и так далее — она отнеслась наплевательски. Ведь Лиза вовсе не собиралась зимовать в Мезенске. И даже осень встречать не намеревалась. А когда она уйдет из города, с собой возьмет только самое необходимое, то, что можно надеть на себя. И все же в узле было куда больше одежды, чем ей понадобится на оставшуюся неделю ее жизни в Мезенске. После взрыва в «Розовой розе» ей будет не до фланирования по городским улицам в разных прелестных платьицах. Придется сразу уходить… если, конечно, останется жива при взрыве.

Лиза с трудом отогнала мысль о том, что фрау Эмма, которая была так добра к ней, обречена погибнуть вместе со своей «Rosige rose», и именно она, Лиза, станет причиной ее гибели. Но что делать? На войне как на войне… la guerre comme А la guerre… На войне как на войне! la guerre comme А la guerre!

Беспрестанно повторяя известную пословицу то по-русски, то по-французски, Лиза начала было развешивать вещи фрау Эммы в шкафу Лизочки Петропавловской, как вдруг ощутила, что ей не хватает воздуха. Оказывается, не так просто жить чужой жизнью и все время подчиняться правилам навязанной игры. Невыносимо захотелось побыть самой собой, сделать что-то свое, проявить, так сказать, инициативу. Что именно сделать? А вот что — сходить на толкучку. Вдруг Петрусь еще раз приведет тех ребят-химиков, пленных? Нужно раздобыть для них сала, а еще лучше мяса.

Что взять для обмена? Чулки, само собой (двумя и даже тремя парами она вполне может пожертвовать). И шерстяную кофту — новую, но довольно старушечью. Лиза ее нарочно прихватила, с дальним прицелом, именно для того, чтобы снести на базар. Наверняка теплые вещи всегда в цене, а кофта очень хорошего качества, хоть и уродлива до крайности.

О, вот чем она не запаслась у фрау Эммы: бельем. Возможно, оно лежало в других шкафах или комодах. Жаль. Потому что у Лизы по-прежнему всего один шелковый гарнитурчик от Эриха Краузе, вернее, от Алекса Вернера. Ну и ладно, шелк отличного качества, ему ничего не делается от ежедневных стирок. Так что можно продолжать стирать. Хотя мыло, конечно, сейчас ужасное. Ой, а вдруг на базаре попадется нормальное туалетное мыло? Вот было бы здорово!

Лиза отыскала на кухне авоську, положила в нее кофту и три пакета с чулками. Хотела прихватить еще одно платье — ситцевую цветастую «татьянку», очень нарядную, — да одумалась. Людям теперь не до нарядов, нужны только практичные вещи.

Поспешно вышла из дому. Конечно, до вечера, до семи часов, когда ей на работу, еще масса времени, а все же мешкать не следует.

Лиза помнила, где видела вчера толкучку, и скоро дошла до нее. Это была небольшая площадь, сбоку от которой стояло длинное двухэтажное здание, очень похожее на школу. Кажется, теперь там разместилось что-то вроде казармы. За копьями ограды, на просторном дворе строились в колонны молодые ражие немцы. Их было не меньше сотни. Судя по мундирам, то были солдаты частей СС.

— К параду готовятся, — долетел до Лизы мужской голос, — вроде бы большой начальник на днях приезжает, вот они и чеканят тут шаг с утра до вечера. Эх, всех бы одной бомбой…

— Молчи, дурак! — одернули неосторожного. — Вон полицай ошивается, еще привяжется!

«Большой начальник, которого ждут, это, конечно, Венцлов, — подумала Лиза. — Ну, бомбу не бомбу, а парочку-троечку мин я вам, кажется, могу пообещать…»

Она отвернулась от казармы.

Сегодня народу на толкучке было еще больше, чем вчера. Шастали по базару и немцы, продававшие сигареты цвета соломы, сахарин, мыло. Продавали солдаты и коньяк, какие-то вина.

— Ишь, наживаются! — проворчал однорукий мужик, пытавшийся поменять поношенный пиджак на картошку. — Только все у них не настоящее, а подделка из подкрашенного эрзац-спирта. От их сигарет в горле дерет, а мыло пены не дает и не стирает. Обманщики и грабители, вот они кто!

Как ни странно, раздобыть кусочек нормального мыла фабрики «Свобода» («Земляничное» — было написано на брусочке, завернутом в обрывок немецкой газеты) удалось очень быстро. Лиза ничтоже сумняшеся отдала за него одну пару чулок. Обе стороны — и Лиза, и вертлявая веснушчатая девица, менявшая мыло, — остались, похоже, весьма довольны обменом.

Так, теперь можно и о продуктах позаботиться. А их было мало, совсем мало. Лиза разлетелась было к порядочному ломтю сала, но постыдилась доставать свои новенькие шелковые чулки, когда первой начала торг исхудалая женщина, пытающаяся обменять изрядно заштопанную пару хлопчатобумажных. Видно было, что она продает последнее, лишь бы не умереть с голоду. Таких людей, кстати, на толкучке было много. Они предлагали поношенную одежду, штопаное белье, пожелтевшие салфетки, посуду с трещинками и щербинками.

— А вот прянички! Не желаете пряничков? — выкрикивала маленькая старушка, держа перед собой корзинку, доверху наполненную темно-коричневыми поджаристыми коржиками. Выглядели они очень аппетитно.

— Овсяное печенье, что ли? — невольно сглотнула слюну Лиза.

— Ну, овсяное… Эка ты чего захотела, милая моя! Где ж теперь овсяное взять? — пожала плечами старушка. — Желудевые прянички. Да что с того? Ничуть не хуже, чем овсяные.

— Желудевые? — Лиза уставилась непонимающе. — Да как же можно из желудей стряпать?

А впрочем, она тут же вспомнила то, о чем читала в книгах: в Гражданскую вовсю пили желудевый кофе. Может, из гущи того кофе пряники и пекут?

— Да очень просто, — покровительственно усмехнулась старушка. — Замечательно получается — с глицерином и корицей. Вы купите хоть один, попробуйте, вас потом за уши не оттянешь!

Лиза зачем-то сунулась в саквояж, хотя заранее знала, что там нет ни копейки денег. Да и не в ходу тут деньги. Но не отдавать же за какие-то пряники драгоценные чулки? Неравноценный обмен.

— Не покупайте! — схватила ее за руку невысокая женщина с милым, усталым лицом, очень похожая на сельскую учительницу из довоенного фильма, который так и назывался — «Сельская учительница». — Отравитесь!

— Вот еще! — Старушка обиделась, мигом ощетинилась, и ее маленькое сморщенное личико приняло воинственное выражение. — С чего вы взяли?

— Потому что в желудях находится ядовитое вещество — танин, — с наставительным выражением проговорила «сельская учительница». — У нас у соседей сын съел кашу из желудей — и у него отнялись ноги. Отравился танином.

— И что? — ужаснулась Лиза. — Умер?

— Еле выходили, — вздохнула «сельская учительница». — Нужно было молоко, чтобы вылечить его. А где сейчас молоко взять? У другой соседки есть корова, но женщина такая куркулиха — не давала ни капли, только на обмен. Родители с себя все сняли, меняли и поили сына. Кое-как выходили мальчика, но сами нищие остались.

— Вот и сучка! — вызверилась старушка. — Да, сейчас таких куркулей развелось немало. Но соседи твои, милушка, сами виноваты, что сын отравился. Плохо желуди приготовили. Их сначала надо очистить и кипятить, все время меняя воду. Терпение нужно, зато потом ничего не бояться можно. Покупайте прянички, не сомневайтесь! — повернулась она к Лизе.

Однако та послала ей извиняющуюся улыбку и быстренько замешалась в толпу. Не хватало еще танином отравиться! Кто будет для нее молоко добывать? Петрусь, что ли? Ха-ха! Или отец Игнатий? Один ее с удовольствием пристрелил бы, второй — придушил. Еще те у нее соратнички по борьбе с немецко-фашистскими захватчиками!

Лиза бродила по площади туда-сюда, но никак не могла найти то, что искала. Между делом присматривалась к людям.

Многие немецкие солдаты хотели поменять на продукты униформу, шинели, армейские башмаки или сапоги. Их сторонились. Лиза поняла, что люди избегают обмена, потому что их поражало низкое качество материала, из которого была сшита форма. Неудивительно, что те солдаты, которые, наоборот, меняли на вещи еду — мед в картонных стаканчиках, или подозрительного вида колбасу, или крупу, не похожую на крупу, — просили за них шерстяные или меховые вещи. Пережив русскую зиму хоть раз, начинаешь относиться к ней как к серьезному противнику и заботиться о себе сам, если то же самое не в силах сделать командование.

Вот и хорошо, что оно не в силах! Вот и замечательно!

Послышался рокот самолета. Все задрали головы и смотрели в небо. Пилот доказывал свое мастерство, то заставляя «Мессершмитт» взмывать в неимоверную высоту, то падать низко к земле. Воздушная акробатика выглядела весьма эффектно, но у Лизы мороз пошел по коже. Она машинально начала запихивать обратно в сетку кофту, которую только что развернула.

— Погоди! — схватила ее за руку какая-то толстая селянка с мрачным краснощеким лицом. — Что ж, менять не станешь? Какая вещь добрая… Полпуда картошки даю, берешь?

— Не беру, — буркнула Лиза, сбрасывая ее короткопалую руку со своей. — Нет, я не буду менять. Раздумала.

— А чего вдруг? — изумилась баба.

Лиза ее почти не слышала, да и вряд ли понимала, что говорит и что делает. В ушах звенело от рева самолета. В глазах потемнело при виде черных крестов на его крыльях.

Ерунда, конечно. Таких самолетов полно, это самый типичный немецкий истребитель. И все же леденит душу его рев. Пуганая ворона, знаете ли… Нужно уйти отсюда. Тот случай на берегу сделал Лизу настоящей психопаткой. Да-да, нужно уйти!

Девушка стала пробираться сквозь толчею к краю площади. А, черт, Липовая же на противоположной стороне, куда только Лиза смотрела! Повернула снова на площадь, и в то же мгновение самолет пошел в крутое пике, а к реву мотора примешался другой звук.

Он начал стрелять! Он расстреливал эсэсовцев, собравшихся во дворе казармы!

Тот же самый самолет… Тот же самый кошмар, что был на берегу…

Пули косили солдат — Лиза воочию убедилась теперь, насколько верно это выражение. Именно косили, как траву.

Эсэсовцы кинулись врассыпную, но устоять на ногах удавалось немногим, они падали десятками подряд. Самолет зашел на новый вираж… Кто-то из уцелевших солдат пытался скрыться в здании, но многие выбежали из ворот и в панике метались по площади. Люди, находившиеся на ней, и продавцы, и покупатели, бросились в разные стороны. Но «мессер» снизился и носился над площадью, его пулеметы не переставали строчить. Может быть, летчик выцеливал черные мундиры, но пули не выбирали…

Страшный крик стоял над площадью. Люди падали и застывали в лужах крови. Молодой эсэсовец, а рядом та женщина со штопаными чулками, так и зажатыми в руке. Еще один черный мундир — и подле мужчина в поношенном пиджаке, оба одинаково залитые кровью. Мальчик с желудевым пряником в руке… Боже мой!

— Не стой! Бежим!

Кто-то с силой толкнул Лизу в спину, да так, что она чуть не упала. Тот же человек помог ей удержаться, схватив за руку. Потащил за собой, крича:

— Шевели ногами! Убьют!

Затолкал ее в подворотню, прижал к стене, защищая своим телом.

Лиза тупо удивилась, разглядев наконец Петруся. Он что, спасает ее? Чудеса… Откуда он вообще тут взялся, интересно знать? Лиза не удержалась, спросила:

— Как ты сюда попал?

— Да так, пришел сахарку выменять на махорку, — угрюмо ухмыльнулся он. — А тут такое… Смотрю, ты мечешься, ну, думаю, надо спасать.

— Что ты врешь? — возмущенно выкрикнула Лиза. — Сахарок, махорка… Ты за мной следил! Боялся, чтобы не сбежала, да? Вы мне не верите, ни ты, ни отец Игнатий!

— И что такого? Ну, не верим. Подумаешь, велика беда! Ну, следил… Если б не следил, то не оказался бы рядом, небось валялась бы там сейчас мертвая!

Он махнул в сторону площади, и тут же новая очередь заглушила его голос.

Петрусь схватил Лизу за плечи и прижал к кирпичной стене, прикрывая собой. Пули чиркнули в полуметре от их ног, и Петрусь подтолкнул Лизу глубже в подворотню.

— Вот застрелили бы тебя, и кто взорвал бы «Розовую розу»? — проворчал он.

— Ну да, — зло усмехнулась Лиза, — я для вас со стариком просто ценное взрывное устройство, не больше.

— Вот именно, — холодно согласился Петрусь.

Лиза опустила голову. Их с Петрусем неприязнь взаимна, что и говорить. Для этого невозможно красивого парня она — нечто неодушевленное, чужое, внушающее отвращение и даже ненависть. Ее просто используют — и даже используют с отвращением.

— Удивляюсь, — с трудом выговорила она, а горло так и сводило подступавшими слезами, — как ты решился до меня дотронуться. Мог бы и винтовкой в подворотню затолкать. Ты ж ненавидишь меня! И старик тоже. Вы же во мне видите гранату, которую готовитесь бросить во врага, а что будет со мной — вам все равно. Ты еще радоваться будешь, если я взорвусь там, вместе с фаши…

Она не договорила. Петрусь прижал ее к стенке и навалился всем телом. Рот его прильнул к ее рту и впился в него. Лиза задохнулась. Попыталась рвануться, но литое тело его, руки его лишали возможности шевельнуться, а губы лишили возможности соображать. Вспышка неистового счастья прострелила ее стремительней пули, и Лиза вдруг ощутила себя брошенной, потерянной, страшно одинокой, когда Петрусь отстранился.

Ошарашенно уставилась в мрачные черные глаза:

— Зачем… зачем ты это сделал?

— Чтобы доказать тебе, что ты не внушаешь мне отвращения. — Петрусь хлопнул ресницами и спросил неуверенно: — Доказал?

— Доказал… — Лиза с трудом сдерживала улыбку.

Они снова прижались к стене — стрельба не утихала. Вдобавок неподалеку забахали зенитки, выйти из подворотни было невозможно. Просто совершенно невозможно! И Лиза с готовностью приоткрыла губы, когда лицо Петруся приблизилось к ее лицу, но вдруг что-то особенно страшно громыхнуло над площадью. Петрусь рванулся к краю стены, выглянул, воскликнул:

— Сбили! Его сбили!

Лиза подскочила к нему и увидела, что «мессер» падает, оставляя за собой хвост черного пламени. Вот канул куда-то за дома, ближе к реке, там вспыхнул взрыв.

— Куда он упал? — прошептала Лиза. — На дома? Неужели на дома?

— Куда же еще, — тяжело вздохнул Петрусь. — Там слободка, домишко на домишке. Вот, загорелось уже!

В том месте, куда упал «мессер», поднялись новые клубы дыма.

— Он спрыгнул! — воскликнул Петрусь. — Смотри!

Белый купол парашюта качался в небе, опускался плавно и красиво, так страшно-красиво… Нельзя было поверить, что мирно плывущая в воздухе фигура только что хладнокровно расстреливала людей, не делая никакого различия между врагами и теми, кого он хотел защищать.

— Зачем он спрыгнул? — с ужасом проговорила Лиза. — Его же убьют! Его убьют фашисты!

Петрусь с болью оглянулся на нее:

— Ты послушай… Ты только послушай…

— Пусть он только спустится, мы его на куски разорвем! — донесся до Лизы безумный бабий крик.

И разорвут, поняла она, глядя в окровавленные, залитые слезами лица. Конечно, летчик же только что убивал женщин, убивал их детей.

— Боже мой… — прошептала Лиза потрясенно, — боже мой, что же будет? Зачем он прыгнул? Его ведь растерзают! Уж лучше пусть к фашистам попадет!

А Петрусь повернул к ней побледневшее лицо:

— Его будут пытать в гестапо, он не выдержит и…

Он вдруг бросился вперед. Выскочил на площадь, приложил к плечу винтовку, прицелился, выстрелил в парашютиста раз, другой, третий.

Потрепанный «Опель» с визгом затормозил возле него, из автомобиля выскочили несколько солдат, схватили Петруся, вышибли винтовку, завернули руки за спину.

— Сволочь! Русская свинья! Болван! — разразился ругательствами высокий статный офицер с рукой на перевязи. — Если ты попал в него, будешь повешен! Этот красный позавчера убивал людей на берегу, теперь прилетел сюда. Я раньше времени выписался из госпиталя, только чтобы возглавить поиски летчика. У меня к нему свой счет! И вот он попался, Бог отдал его в мои руки. Он должен быть казнен публично! А ты хотел помочь врагу ускользнуть!

Чеканное красивое лицо с яркими голубыми глазами болезненно побледнело, офицер покачнулся. Но тут же к нему подскочил невысокий худой ефрейтор, подхватил его под руку:

— Герр гауптман, сядьте в автомобиль, прошу вас. Вы разбередите свою рану. Эх, рано вы вышли из госпиталя!

— Арестуйте этого идиота, — буркнул гауптман устало, кивнув на Петруся. — Глаз с него не спускать!

И тут Лиза узнала эти яркие глаза, эту чеканную надменную физиономию.

Раздумывать было некогда. Она вылетела из подворотни и бросилась к офицеру:

— Господин фон Шубенбах! Как я счастлива видеть вас живым и здоровым! Я так беспокоилась о вас!

Порыв ее был столь неудержим, что охрана не успела спохватиться, а Лиза уже повисла на шее гауптмана, чуть не сбив с ног и его, и поддерживавшего его ефрейтора. Он отпрянул было, и тут же на лице его выразилось превеликое изумление:

— Это вы, фрейлейн? Что за чудо! Я тоже счастлив видеть вас. Я беспокоился, не убило ли вас тогда, на берегу, но Вернер сказал, что, благодарение Богу, вы живы. Примите мою вечную благодарность, фрейлейн, вы спасли мне жизнь. А я даже не знаю вашего имени…

— Меня зовут Лиза, — протянула она руку. — Лиза Петропавловская.

Фон Шубенбах поцеловал ее пальцы. Губы у него были холодные, как лед.

«Наверное, он много крови потерял», — попыталась объяснить для себя Лиза, чувствуя, как по ее плечам пробежал озноб. Такое ощущение, что ее руки коснулись губы мертвеца. Но она отмахнулась от страшной мысли и улыбнулась фон Шубенбаху так воодушевленно, что уголки ее губ, казалось, коснулись кончиков ушей.

К ее изумлению, он тоже улыбался восторженной, широкой улыбкой:

— Однако как странно, что мы снова встретились в аналогичной ситуации, верно? В таком стечении обстоятельств можно разглядеть довольно ироническую усмешку судьбы. Однако я счастлив ее причуде, потому что она дала мне возможность вновь увидеть вас. Я хотел вам кое-что сказать, Лиза… Да уведите вы его, наконец! — властно махнул он солдатам, которые держали Петруся.

— Погодите, герр гауптман! — воскликнула она. — За что вы хотите арестовать этого человека? Он не смог сдержать своей ненависти к убийце. Клянусь, если бы я имела возможность, я бы и сама убила летчика своими руками. Да вы только посмотрите, что он сделал! Он хладнокровно расстреливал женщин и детей!

Глаза фон Шубенбаха похолодели:

— Женщин и детей? Вы говорите о русских? А то, что он расстреливал доблестных солдат фюрера, вас, конечно, не волнует?

Лиза прижала руки к сердцу:

— Но ведь солдаты — тоже чьи-то дети, господин фон Шубенбах!

Чеканные черты смягчились.

— Для вас я просто Вальтер, — сказал он, чуть понизив голос. — Вы умны и чувствительны, фрейлейн Лиза. Мы, военные, иногда забываем, что все мы — дети своих матерей. Страшно представить, что стало бы с моей бедной матушкой, если бы там, на берегу, вы бросили меня на произвол судьбы… Хорошо, ради вас я отпускаю этого чрезмерно усердного недоумка.

Он сделал повелительный жест, и солдаты не только отпустили Петруся, но и вернули ему винтовку.

Подскочил другой офицер, молодой, тощий, покрасневший от возбуждения:

— Господин помощник военного следователя, летчик опустился где-то в расположении моторизованных частей. Там его сразу возьмут, если уже не взяли.

— Едем туда! — скомандовал фон Шубенбах, и его лицо порозовело от возбуждения.

Он шагнул было к автомобилю, но тотчас обернулся к Лизе:

— Прошу меня извинить, фрейлейн Лиза. Вернер говорил, что вы начинаете работать в «Розовой розе» с нынешнего вечера? Я изо всех сил буду стараться приехать туда сегодня, чтобы сразу дать понять господам офицерам, что вы находитесь под моим покровительством. А теперь прошу меня извинить!

И, еще раз поцеловав Лизе руку, он сел в автомобиль, который немедленно умчался.

Лиза стояла, тупо глядя ему вслед.

Что имел в виду фон Шубенбах? Что за глупости он нес? Какое, к чертям, покровительство? Рана у него открылась, что ли? Кровь в голову бросилась?

— Ну, и долго ты тут торчать намерена? — раздался мрачный голос Петруся.

Лиза повернулась и торопливо двинулась в сторону Липовой, не поднимая головы до тех пор, пока они не вышли с площади. Картина мертвых тел, луж крови и отчаянных, испуганных лиц не перестала рвать сердце.

Что наделал тот человек, тот летчик? Как он мог совершить такое? Ведь это же просто ужасно для несчастных жителей Мезенска — вот так нелепо погибнуть от руки своего же, советского человека, который расстреливал их столь же хладнокровно, как гестаповцев! Ну ладно, там, на берегу, он стрелял в женщин, потому что те были подругами фашистов, но здесь, на бедняцкой толкучке…

— Слушай, — тронула она рукав Петруся, молча и угрюмо топавшего рядом, — ты пытался его спасти, да?

— Кого? — глянул тот свысока, будто на дуру неразумную.

— Пилота. Ты его знаешь? Он немец, да?

Петрусь даже побледнел:

— С чего ты взяла? Что ты там себе насочиняла?

— Ничего я не сочиняю! — зло ответила Лиза. — Элементарная логика. Лизочка должна была уйти с берега в час дня, потому что в два должен был прилететь самолет. Об этом знал отец Игнатий. Он сам проговорился, я еще тогда обратила внимание на его слова. Теперь ты… ты сказал: «Его будут пытать в гестапо, он не выдержит…» — а затем выскочил с винтовкой, даже не задумавшись, что вряд ли попадешь в него. Ты пытался избавить его от мучений? Или спасти и себя, и отца Игнатия, и других подпольщиков? Ты знаешь этого немца?

— Опять за рыбу гроши, — огрызнулся Петрусь. — С чего тебе вообще взбрендило, что он немец?!

— Да с того, что абы кто не подберется на фашистском аэродроме к истребителю, чтобы его угнать и спрятать на какой-то тайной посадочной площадке.

— Что-о? — Голос у Петруся даже сел от потрясения. — Откуда ты знаешь?

— Голова у меня есть, голова на плечах! — Лиза для наглядности даже постучала себя по лбу согнутым пальцем. — Врял ли этот «мессер» поднялся с гитлеровского аэродрома, такое не осталось бы в тайне. К тому же, помню, на берегу реки Шубенбах удивлялся, что в Мезенске есть истребительная авиация. Самолет явно был угнан. Или вам удалось привести в порядок машину, совершившую вынужденную посадку в лесу, на какой-нибудь поляне. Летчика или убили, или он стал работать на наших. Наверняка он какой-то антифашист, камрад, так сказать. Только знаешь что… Ваш камрад зашел в своей борьбе с фашизмом слишком далеко! Он сегодня так старался уничтожить гестаповцев, что не обращал внимания на тех, кого антифашисты вроде бы должны защищать. Он явно борется с фашизмом не ради людей, а во имя торжества самой идеи антифашизма. Но кому это нужно?! И если ваш летчик еще жив, если он оказался так глуп, что попался в руки гестаповцев живым, где из него выбьют показания, кто он такой и с кем связан, он окажет вам очень плохую услугу. Люди будут проклинать подпольщиков и партизан. Ты понимаешь? Или, может быть, у него было такое задание: истребить как можно больше фашистов, а на жертвы среди мирного населения не обращать внимания? Партизаны, наверное, и раньше проводили какие-то диверсии, за которые страдали обыкновенные люди. Убивали, скажем, матерого фашиста, а в отместку немцы сжигали целую деревню. Или расстреливали в городе всех жителей целой улицы, на которой был убит какой-то гитлеровский бонза… А как же, земля должна гореть под ногами оккупантов! Ну а растопкой вполне могут служить женщины и дети. Но ведь у них остаются родственники, остаются близкие, которые оплакивают их смерть и проклинают за нее одинаково и вас, и гитлеровцев. Неужели ты не задумывался над этим?

Петрусь остановился, и Лиза только сейчас заметила, что они уже дошли до дома.

— Какая ты беспощадная, — глухо сказал Петрусь. — То, что ты говоришь, ужасно. Зачем называть вещи своими именами? Зачем высказывать все, что только приходит в голову? У нас должны оставаться какие-то иллюзии, должны быть вера, идеалы, тогда мы победим, осилим врага. Но если мы вот так будем раскладывать все по косточкам… впустим в свою душу сомнения… Мы не имеем права на сомнения! Я против большевиков, против Советов. Но сейчас я с ними. Я знаю, что нельзя иначе, если мы хотим победить фашистов!

Лиза не отвечала.

Молча они прошли через двор, молча поднялись на крыльцо флигеля, молча вошли в квартиру.

Лиза устало бросила в угол свой узел и опустилась на табурет.

Петрусь прошел на кухню, и Лиза слышала, как он зачерпнул из ведра ковшом воду и жадно пьет. Она представила, как ледяные струйки стекают по его жарким губам и по подбородку, увлажняют шею и сбегают за расстегнутый ворот рубахи. У нее вдруг стало сухо во рту и тоже захотелось припасть к ледяному ковшу с водой. Ну да все понятно — после таких жутких приключений на толкучке… к тому же у нее с утра почти ничего во рту не было…

Понятно, все понятно. Но только… Почему Петрусь поцеловал ее там, в подворотне? Просто потому что сложилась столь опасная ситуация? Говорят, люди в таких случаях часто теряют над собой контроль. Вот, наверное, и он потерял.

Петрусь вышел, приглаживая влажные волосы. Брови его тоже были влажны и сурово сведены к переносице.

— Ты свои такие мысли выкинь из головы, поняла? — приказал неприязненно. — Слишком много ты со сволочью вражеской общаешься, вот что. Вернер, который сломя голову кинулся подтверждать твою благонадежность, теперь вот гауптман тебя почему-то послушался… не кто-нибудь, а помощник военного следователя! Не просто же так он тебе ручки целовал, не просто так в покровители набивался. Смотри, девушка, с такими знакомствами можно знаешь до чего дойти?

Голос его сорвался.

— До чего? — вызывающе спросила Лиза. — Ну, до чего? До каких таких бездн? Например, жизнь тебе спасти можно, верно? Ты забыл уже, что я так лебезила перед фон Шубенбахом, чтобы спасти тебе жизнь!

— Ну, я тоже тебе жизнь спас там, на площади, — зло напомнил Петрусь. — Так что мы теперь квиты, и нечего тут особо выставляться. Нет, я не требую, чтобы ты меня благодарила. Но, надеюсь, своему гауптману ты передашь мою самую пылкую благодарность? Когда будешь перед ним юбку задирать в отдельном кабинете!

Лиза еще никогда никого не била по лицу. Как-то вот так не сходилось в жизни. Но сейчас сдержаться было невозможно!

На бледной щеке Петруся отпечаталось красное пятно.

— Да ты что? — выдохнул тот потрясенно. — Что ты о себе возомнила? Что себе… — У него сел голос.

Еще бы, не ждал ничего подобного от «взрывного устройства»… Ну, на то оно и взрывное, чтобы взрываться!

— Нет, это ты о себе черт знает что возомнил, — прошипела Лиза. — Не пойму, с чего уж праведника-то взялся разыгрывать? Забыл, наверное: вовсе не я рвалась на службу в «Розовую розу», а вы с отцом Игнатием принудили меня! Я-то уж точно не мечтала разыгрывать современный вариант истории Юдифи и Олоферна. Вам ведь главное, чтобы я отнесла в «Розу» мины, верно? А придется мне ради этого переспать с одним фон Шубенбахом или со всем мезенским гарнизоном — вам до лампочки. Разве не так? Совершенно так! Для вас главное — убийство Венцлова. Если бы вы имели возможность подсунуть меня в постель самого Венцлова, предварительно привязав мне между ног кислотную мину, вы бы так и сделали, не задумавшись. Вам совершенно без разницы, что случится со мной. Чтобы рассчитать, как скоро кислотный раствор той или иной концентрации разъест стенки металлических трубочек и произойдет взрыв, нужны опыты. У вас же нет возможности такие опыты производить.

Петрусь так и вытаращил глаза:

— Ты что, видела? Т-ты нашла? — Он даже заикаться начал от потрясения.

— Надо было прятать получше, тогда бы не нашла! — фыркнула Лиза. — Вот все у вас так. Сунули заготовки для мин куда попало, авось никто не найдет. И будете дальше действовать наобум Лазаря. То есть я запросто могу взорваться вместе со всей фашистской гоп-компанией. Так и отвяжись от меня вместе со своими высоконравственными проповедями! Раз я обречена, тогда последнее желание приговоренных — закон. А потому я буду спать с тем, с кем хочу, кого выберу, и ты мне тут не указ!

— Выбери меня.

Лиза замерла с полуоткрытым ртом, так неожиданно прозвучали его слова.

— Что?

Петрусь кинулся к ней и схватил в объятия:

— Что слышала. Ты не одна обречена — мы оба на эшафоте: или фашисты убьют, или красные, когда придут. Нам не простят, что остались на оккупированной территории, что умудрились выжить, а про то, что мы в услужение к фрицам пошли ради победы, и не вспомнит никто. Нет у меня никаких иллюзий: нам или на Колыму путь, или в подвалах забьют сапогами, как били отца Игнатия, или просто в петлю сунут, пулю для предателей пожалев. Нам лучше в бою погибнуть. Но сначала…

— Ты меня поэтому поцеловал? — прошептала Лиза в его побелевшие от напряжения губы. — Чтобы успеть хоть что-то взять от жизни до того, как мы погибнем?

Его глаза были так близко, что Лизе пришлось чуть отстраниться, чтобы разглядеть их выражение. Они были непроглядны, как ночь, которая на них надвигалась. Ночь любви, ночь смерти — кто знает…

— У меня никогда ничего такого не было, — пробормотал Петрусь, — это первый раз. Ты — первая. Как только тебя увидел, с тех пор ты у меня день и ночь перед глазами стоишь. Спать перестал.

— Ну, теперь уснешь, — выдохнула Лиза, запрокидывая голову.

И его горячие губы обожгли ее шею…

* * *

Девочка была еще очень молоденькая. Все открытия — и приятные, и не очень — у нее были еще впереди. Что там какой-то «свой» Вадька! Предают все, кому не лень: мужья и лучшие подруги — в первую очередь. Предают иногда из возвышенных побуждений, а иногда просто ради денег, что самое простое.

— Оставим пока восклицания, ладно? — предложила Алёна. — Это не более чем вариант. Но мне было бы интересно узнать, где находился ваш Вадька, когда я говорила по телефону с Муравьевым. Не стоял ли под дверью?

— Я схожу узнаю, — вызвалась Марина. — А ты, Катерина, иди в душ. Вон Татьяна уже бредет чистая до неузнаваемости. А вот и Людочка с вашими бигмаками…

— Я лучше в душ, — уныло сказала Катя. — А то мне теперь кусок в горло не полезет, после таких предположений — подозрений насчет Вадьки.

— А что такое насчет Вадьки? — спросила Таня, пятерней расчесывая еще влажные волосы. — Он со вчерашнего дня на больничном. А «волжанка» его так и стоит на приколе из-за бензонасоса.

— Откуда ты знаешь? — изумилась Катя.

— Да я когда шла в душ, слышала, как Советиков с Михалычем ругался. Советиков, — пояснила она для Алёны, — наш репортер. Ему в Дзержинск надо ехать, а не на чем, машины нет. Конечно, на электричке ему неохота, и ежу понятно. Вот он и взял за жабры Михалыча, нашего хозяйственника, машины-то в его подчинении. А тот стал жаловаться, что Вадька вчера еле-еле притрюхал на «Волге» с засорившимся бензопроводом и отпросился, мол, плохо себя чувствует, траванулся соком, что ли. Потом он утром позвонил и сказал, что берет больничный, потому что траванулся сильно и надо будет вызвать врача.

— Ага! — радостно вскричала Катя, и Таня посмотрела на нее с некоторым испугом. — И бензопровод засорен, и Вадька заболел! А вы говорите… — И девушка с торжеством уставилась на Алёну.

— Ну, предположим, что все именно так, — пожала писательница плечами. — Хотя мне бы хотелось самой поговорить с вашим Михалычем и уточнить, вызывал ли Вадька врача. Но допустим, он тут ни при чем. И засорившийся внезапно бензопровод в самом деле проявление невероятного везения ваших похитителей. И все же я предпочла бы, чтобы это был Вадька.

— Почему? — в один голос спросили Таня и Катя и волками (вернее, волчицами) посмотрели на Алёну.

Наша героиня вздохнула. Ну понятно, Вадька, конечно же, какой-нибудь несусветный красавчик. Причем непременно черноглазый. Ведь именно такие девчонкам-корреспонденткам нравятся — вот они, как мышки в мышеловку, и впрыгнули в серый «Ниссан» совершенно добровольно, только потому, что их поманил пальчиком черноглазый похититель. Беда с этими черноглазыми, честное слово! Алёна Дмитриева и по собственному печальному опыту знала, что беда бедучая… Ладно, сейчас она девчонкам объяснит ход своих мыслей.

— Да потому, что мы в один момент нашли бы сообщника ваших злодеев. И преподнесли бы их всех Льву Ивановичу Муравьеву на блюдечке с голубой каемочкой — вместе с причиной, по которой киднеппинг был учинен. Уж причину мы из вашего Вадьки в два счета вышибли бы. А теперь, выходит, ищи его, свищи, осведомителя и пособника похитителей!

— А вы по-прежнему не хотите допустить, что он все же находится где-то там, где Муравьев? — осторожно спросила Марина.

— То есть против нас работает кто-то… на самом «верху»? — уточнила Алёна. — Кажись, так пишут в шпионских романах? Хм, вообще-то напрашивается такой вывод. Но почему? Чем вы могли так озлобить те самые «верхи», что они просто не могут жить по-старому и взялись вас трясти?

И она с сомнением оглядела сначала Катю, потом Таню, которые вгрызались в бигмаки с такой сокрушительной напористостью, что становилось ясно: младшему редактору Людочке придется бежать в «Макдоналдс» еще раз. А может, даже и дважды.

— Слушайте, девчонки… — вдруг пробормотала Марина потрясенно. — А ведь я знаю… да, знаю, почему все произошло!

— По-э-у? — в унисон издали некие звуки Катя и Таня, слаженно жуя.

— Тебе, Катя, мэровский заводик аукнулся.

Девушки так и застыли с открытыми ртами. Переглянулись. Снова принялись жевать, но уже задумчиво. По всему было видно: то, о чем говорила Марина, им понятно, и они вполне допускают правомерность версии начальницы. Но Алёна-то ничего не понимала, поэтому потребовала объяснений. И вот что она услышала.

Оказывается, еще зимой Катя написала материал, очень острый и дерзкий, в котором просто-таки обрушилась на мэра города. В последнее время в Нижнем стали активнейшим образом ломать асфальт на тротуарах и мостить их брусчаткой. Всю Покровку — главную пешеходную улицу города — замостили тоже. (Кстати, Алёне новая мода казалась порядочной дурью. Сколько набоек от своих высоких каблуков она оставила в бороздках между брусчаткой, сколько раз ногу там подвернула! Но, как говорится, против лома нет приема. Приходилось терпеть и постепенно переходить на низкие каблуки).

Но Катя писала отнюдь не о женских ножках и каблучках, а о том, что расчистка льда зимой на тротуарах ведется старым дедовским способом, не используются ни соль, ни песок, ни современные химические реактивы, ни тем паче подогрев тротуаров. Просто выходят дворники на улицы и колотят ломами лед, разбивая и его, и брусчатку. Натурально, по весне происходит ее замена, причем не только разбитой, но и весьма большого участка вокруг. Катерине удалось узнать, что коммунальный отдел мэрии теперь принципиально не отпускает никаких антигололедных, так сказать, средств в жилконторы и домоуправления, поэтому тем и приходится использовать труд дворников. А на брусчаточном заводике она отыскала человека, который ей сказал, что заказами эта мэровская игрушка теперь обеспечена выше крыши, и в отделе планирования нарочно составлен график пере мощения улиц. То есть не первичной замены тротуаров, а повторной. В основном повторной! Выводы, которые приходят в голову любому человеку, умеющему мыслить связно, Катя и изложила в статье.

«Короче, почти по Гоголю: «Оно чем больше ломки, тем больше означает деятельность градоправителя!» — подумала Алёна, выслушав работницу прессы.

Ожидалось, что поднимется шум и против «Карьериста» начнется крестовый поход власти. Марина приготовилась отражать нападки мэровской камарильи и защищать Катерину. Но ничего подобного не случилось! То есть от возмущенных народных масс письма шли сплошным потоком — как электронные, так и «живые». Разумеется, возмущались читатели не статьей, а мэром. Однако власти предержащие молчали. И постепенно все затихло. Получился, как сказала Марина, ожидавшая скандала, семипудовый пшик. Однако через какие-то каналы до редакции дошла весть о том, что мэр очень сильно разгневался-таки и не полез в драку только по зрелом размышлении, однако кому-то из «ближних людей» посулил, что достанет-таки и Катерину, и «Карьерист».

Ну что ж, версия выглядела правдоподобной. Катя немедленно начала чувствовать себя узником совести и невыносимо задрала нос. Марина утирала слезы умиления. Робкая попытка Алёны выразить сомнение была с негодованием отметена.

Писательница поняла, что здесь, в редакции, в этой атмосфере вспыхнувшей борьбы за права человека ей больше делать нечего, а потому тихонько и незаметно слиняла. И пошла себе домой, притормаживая под каждым сиреневым кустом и размышляя о неувязках, которые так и выпирали из «мэровской версии».

С одной стороны, конечно, уши у всех начальников длинные, вполне могут расслышать и то, что говорит, и то, какие распоряжения отдает начальник городского следственного управления. С другой стороны… как-то мелко все выглядело, похищение это, и отдавало очень большой самодеятельностью. Будь Алёна мэром, уж она нашла бы более конкретный и весомый способ расквитаться с обидевшей ее газетой. И не один! А тут какой-то фарс, правильно Катя говорила. Не похищение, а пародия. Что-то здесь не так… То есть здесь не так все! И без Муравьева не разобраться, пожалуй. Конечно, девчонки напишут заявление на Москвича и его черноглазого сообщника, но что-то подсказывало Алёне, что делу вряд ли будет дан надлежащий ход. Ничего ведь особого не случилось. Ну и поднимет шум «Карьерист»… А толку-то?

И в самом деле, явно не обойтись без Муравьева. Все-таки не только журналистки едва не стали жертвами в очень странной истории, могла пострадать и Алёна Дмитриева. Однако есть и другая сторона. Разумеется, она может присовокупить свое заявление для усиления, так сказать, впечатления. Но тогда придется объяснять присутствие в своей квартире незарегистрированного газового пистолета. Как бы тут не вышло классического — пошли по шерсть, а вернулись бриты. В том смысле, что можно ведь подлететь под очень крупный штраф. Оно ей надо?

А вот и ее двор. Алёна постояла под сиренью и поблаженствовала. Чудесный аромат! И вот-вот жасмин зацветет… Наверное, сегодня музыку не стоит включать вечером — в прошлом году в это время соловьи пели прямо тут, во дворе, в вершинах берез. Вдруг и сейчас удастся услышать их голоса?

Наша героиня медленно поднялась на крыльцо и остановилась, роясь в сумке в поисках ключа от домофона и оглядываясь на сирень и березы. Тут домофон вдруг пискнул, и дверь открылась. В проеме стояли два человека в милицейской форме.

— О, как здорово, что вы меня впустили, — улыбнулась Алёна. — Разрешите пройти?

— А вы случайно не гражданка Ярушкина из семнадцатой квартиры? — спросил один из милиционеров, тот, что повыше ростом и смуглый.

— Она самая, — сказала Алёна. — А что? Какие-то проблемы с охраной? Вы из отдела охраны?

— Да нет, мы из райотдела, — сообщил смуглый. — Младший лейтенант Скобликов. Скажите, гражданка Ярушкина, у вас есть разрешение на ношение огнестрельного оружия?

— Господь с вами! — изумилась Алёна. — Ни разрешения, ни…

— Если нет разрешения, почему вы его храните? — перебил Скобликов.

— Что я храню?! — вытаращила глаза Алёна.

— Огнестрельное оружие, — терпеливо повторил Скобликов. — Поступило заявление. Позвольте пройти в вашу квартиру, гражданка Ярушкина. Дело серьезное, и на улице его мы решать не будем.

И он сделал приглашающий жест, пропуская Алёну в подъезд.

Она вошла медленно, со странным ощущением, что входит в тюремную камеру, и тяжелая подъездная дверь медленно и пугающе захлопнулась за ней… совершенно как дверь камеры.

Правда, не прозвучало необходимого (если судить по романам) скрежета надзирательского ключа в замке. Но, с другой стороны, наверное, бывают в камерах и автоматические двери, верно?

* * *

— Что вы так удивились? — спросил Алекс Вернер, ухмыляясь. — Неужели не ожидали увидеть меня? Я же говорил, что непременно появлюсь в «Rosige rose» в первый же день, когда вы выйдете на службу. Только не говорите, что вы об этом забыли.

— Забыла, ну и что? — буркнула Лиза, делая движение проскользнуть мимо него и войти наконец в ресторан. Но Вернер схватился обеими руками за перила и перегородил перед ней лестницу.

— Куда же вы спешите, милая фрейлейн? Как это говорят в России… Работа не волк, поэтому в лес не уйдет?

— Не убежит, — поправила Лиза, снова раздражаясь оттого, что Вернер так хорошо знает русский язык.

— Не убежит, пусть будет так, — покладисто согласился он. — Но объясните мне, почему слово «работа» — женского рода, заметьте, — сравнивается с волком, который есть существо рода мужского, а не с волковицей? Было бы гораздо более логично, вы так не полагаете?

— Нет, не полагаю, — невольно усмехнулась Лиза. — Хотя бы потому, что слова «волковица» в русском языке нет. Есть слово «волчица». А волк — не существо, а существительное мужского рода.

— Правку насчет волчицы принимаю, — кивнул Алекс. — Но почему же волк — не существо? А кто же он, по-вашему? Ставлю вам «плохо» по русскому языку!

И он захохотал, чрезвычайно собой довольный.

«Да чтоб ты провалился!» — привычно подумала Лиза. Черт его знает, почему он до такой степени ее бесит, этот фашист, ведь на самом деле он существо (вот именно!) довольно безвредное, а местами даже полезное. Во всяком случае, выказывал себя таковым.

«Да потому и бесит, что фашист, — тут же ответила она себе. — Потому и бесит! Было бы странно, если бы не бесил».

— Кстати, фрейлейн Лиза, я все хотел спросить вас, почему вы всюду таскаете с собой этот громоздкий и неудобный саквояж? — неожиданно спросил Вернер. — Сейчас во всей Европе в моде женские сумки через плечо, на манер противогазных, почтовых или полевых. Из чего их только не шьют: не только из кожи, которую теперь не достать, но и из старых пальто, парусины и других самых неожиданных материалов. Во Франции вы уже не увидите никаких ридикюльчиков: женщины оставляют руки свободными, чтобы ездить на велосипеде, которые там весьма популярны. Француженки очень практичны, вот и породили новую моду. Помяните мое слово, сумки через плечо приживутся и всегда будут популярны у деловых женщин. Даже когда окончится война!

— Вы в своем репертуаре, — насмешливо ответила Лиза. — Как всегда, знаете тысячу вещей, о которых ни один мужчина и задумываться не станет. То рассказывали мне о чулках и педикюре, теперь вот о сумках…

— Помнится, мы еще говорили о белье, — заметил Вернер, сопроводив свои слова весьма игривым взглядом. — Эту тему я вообще готов обсуждать хоть целый час. Объясняю, почему: интерес у меня профессиональный. Мой отец — самый крупный в Германии производитель трикотажа, в том числе и шелкового, бельевого, и его иногда называют трикотажным королем.

— Фу ты ну ты… — изумленно протянула Лиза. — А вы, значит, трикотажный принц?

— Вот именно, — абсолютно серьезно кивнул Алекс. — Разумеется, теперь, во времена войны, все иначе. Ах, как бы я хотел, чтобы вернулись прежние времена и наши фабрики вновь начали производить дамское белье, чтобы все девушки, в том числе русские, могли носить трусики и лифчики, сшитые не из каких-то ситцевых тряпок или из обрезков парашютов сбитых летчиков (честное слово, привожу, так сказать, исторический факт; я не вру, сам видел нечто подобное, даже купил такое изделие за немалые деньги и когда-нибудь устрою музей белья, выставлю там его как экспонат), а настоящий шелковый трикотаж! Желательно натуральный. Я недолюбливаю вискозу. Говорят, за ней большое будущее, но пока от нее одни только хлопоты.

— В каком же смысле? — живо поинтересовалась Лиза. Не потому, конечно, что ей было так уж интересно, а чтобы заговорить Алексу зубы и отвлечь его внимание от саквояжа.

Ну ведь все замечает этот глазастый фашист! Само собой, саквояж был громоздким и неудобным, вдобавок обшарпанным, совершенно не шел к Лизиному новому платью в изысканную меленькую бело-зеленую клеточку и к новым белым туфлям (все из запасов фрау Эммы, разумеется!). Но через пару-тройку дней Лиза в этом самом саквояже принесет в «Розовую розу» кислотную мину, и ей хотелось приучить окружающих к его виду. Саквояж должен стать ее привычным атрибутом, не вызывающим никаких подозрений.

— У отца есть несколько фабрик, где производят обычную шерстяную или суконную, не трикотажную ткань, — начал рассказывать, отвечая на вопрос, Вернер. — Разумеется, он охотно размещал у себя военные заказы, потому что они хорошо оплачивались. Мы шили армейскую униформу. До 1935 года ее делали из чистой шерсти, но затем стали добавлять пять процентов вискозного волокна. Постепенно его содержание повысили до двадцати процентов, а за время войны оно достигло шестидесяти пяти процентов. Если так дело пойдет дальше, к 1943 году около девяноста процентов форменной одежды будет производиться из искусственной ткани. Но разве это шерсть? Одна видимость, и то лишь издалека. — Вернер покачал головой. — Каково может быть качество разбавленного чая? Он жидкий и невкусный. То же и с тканью. Она теряет вид и прочность. Кроме того, чрезмерное употребление вискозы, могу так сказать, развращает производителей. Из экономии при окраске материи стали использовать более дешевые вискозно-серные красители вместо более дорогих кубовых, которыми пользовались ранее. Теперь наша продукция — самый настоящий эрзац! Даже новый китель последних выпусков смотрится как поношенный, плохо держит тепло и быстро намокает в сырую погоду. Это профанация, это стыдно! Но это вызвала к жизни война…

У Вернера был озлобленно-унылый вид, и Лиза уставилась на него изумленно. Какой борец за качество продукции, кто бы мог подумать! Ну не применяли бы вискозу, кто их заставляет-то? Небось денежки лопатой гребут со своего Третьего рейха, а себестоимость продукции нарочно занижают. И якобы прямо совесть их заедает, надо же! А между прочим, плохое качество униформы снижает боеспособность германской армии. Так что пускай примешивают вискозу! И чем больше, тем лучше!

— Все, что вы рассказываете, страшно интересно, — сказала Лиза, с трудом скрывая злорадную улыбочку. — Я бы с удовольствием еще послушала, честное слово. Но извините, герр обер-лейтенант, мне еще переодеться нужно, прежде чем выйти в зал.

— Во-первых, если мне не изменяет память, я еще вчера, когда мы встретились в городской управе, просил называть меня просто Алекс, — сказал Вернер. — А во-вторых, покажите мне ваш аусвайс.

— Уж не перешли ли вы служить в гестапо? — проворчала Лиза, устанавливая на перилах саквояж и открывая его. — Хотя нет, мундир на вас вроде бы прежний… А вот интересно, для вас по знакомству его из чистой шерсти сшили или материал тоже эрзац? В любом случае вы что, сомневаетесь, что я — это я?

Вернер захохотал.

— Честное слово, мне еще не приходилось видеть такой наглой русской девушки! — наконец выговорил он сквозь смех. — Все, кроме вас, прекрасно понимают, что любой представитель оккупационных властей имеет полное и неоспоримое право спросить любой документ у любого жителя оккупированной территории. Но в данном случае я вовсе не хочу лишний раз удостоверить вашу личность. Мне будет просто приятно взглянуть на ваш новый аусвайс, ведь я имею к его выдаче самое прямое и непосредственное отношение.

Лиза послушно достала документ и протянула Вернеру. Он прав во всем. Пора запомнить, что любой оккупант имеет право не только проверить у нее документы, но и убить ее. Просто так. Безо всякого повода. И безо всякого наказания. Хотя убитого мало греет, наказан потом его убийца или нет…

Но если честно, Вернер («просто Алекс») сам вынуждает Лизу так себя вести. Никогда не поймешь, когда он говорит серьезно, а когда шутит или насмехается — причем не только над Лизой, но и над собой. С ним невозможно быть серьезной, его невозможно бояться. А ведь он враг, фашист! Но, видимо, такая уж у него натура. Наверное, даже узнай он о том, в каком страшном деле она вынуждена участвовать, даже разоблачив ее, даже направляя на нее пистолет, он будет смеяться и шутить.

— Интересно, — задумчиво произнес Вернер, возвращая Лизе аусвайс, — сохранился ли у фотографа, который сделал столь прелестный снимок, негатив? Я бы с удовольствием заказал ему еще одно ваше фото. Для себя. Только не такое маленькое, а кабинетного, так сказать, формата. Знаете, с почтовую открытку, вот такого размера. — Он показал на пальцах. — И носил бы его в бумажнике, иногда с гордостью предъявляя своим приятелям. Они бы рассматривали его, завидовали мне, восхищались вашим изумительным лицом, делали бы скабрезные намеки, которые я с тонкой улыбочкой игнорировал бы, а потом спрашивали бы, что написано на обороте снимка. И я с удовольствием переводил бы им вашу дарственную надпись, сделанную, конечно, по-русски: «Моему любимому Алексу — на вечную память. Лиза Пет-ро-пав-лов-ская». О, неужели мне удалось выговорить вашу фамилию? Ну и в конце пусть там будет написано: «Такого-то числа, такого-то года, город Мезенск, бывшая Россия».

— Вам бы фантастику писать, герр обер-лейтенант, — сухо обронила Лиза, с усилием пытаясь справиться с дрожью ненависти.

«Любимому Алексу» — это еще ладно, переживаемо. Мещанство и пошлость, конечно, но терпимо. А вот насчет «бывшей России»… Да как он смеет?!

— Фантастику? — удивился Вернер. — А, понимаю. Жюль Верн, Герберт Уэллс… Ну и Томас Мор, конечно, с его «Утопией». Я читал, очень любопытно. Интересно, а что вам кажется утопией?

Вот пристал же…

— Алекс, может, я пойду, а? — жалобно попросила Лиза, нарочно называя его по имени: авось рассиропится и угомонится. — Меня ждет фрау Эмма. Как-то неловко опаздывать в первый же рабочий день.

— Ну, за такое обращение я для вас готов даже луну с неба достать! — усмехнулся Вернер, однако вид у него сделался очень самодовольный, и Лиза поняла, что ее невинная женская хитрость подействовала. — Сейчас я вас пропущу. Я хотел бы проводить вас в зал и сразу, так сказать, заявить свои права, потому что, подозреваю, у вас отбоя не будет от поклонников, однако должен уехать: меня вызывает фон Шубенбах. Вообразите, наш подстреленный приятель лично возглавлял поимку того мерзавца, который вчера с самолета положил несколько десятков доблестных солдат фюрера, а заодно — жителей Мезенска… Вы слышали, конечно, об этом?

Лиза кивнула, решив умолчать о том, что не только слышала, но и имела несчастье наблюдать все своими глазами.

— Ну так вот. Негодяй арестован, все сведения о нем держатся в секрете, однако расследование идет полным ходом, и я сейчас должен ехать к Шубенбаху по его личному вызову. Ума не приложу, что там за срочность и чем я могу ему помочь. Может быть, он попросит с помощью моего отца нажать на какие-то педали в Берлине, чтобы наделить его новыми полномочиями? Все-таки его шеф сейчас в отъезде, у Шубенбаха возник замечательный шанс выдвинуться, а он весьма честолюбив, своего не упустит. Так что сами понимаете: служба прежде всего. Кроме того, помощник военного следователя — не та персона, приглашением которой можно пренебречь. Словом, дорогая, я попытаюсь вернуться пораньше, но, если этого не произойдет, умоляю вас держаться стойко и не простирать свою благосклонность на первого же попавшегося бравого фронтовика, поразившего ваше воображение своими байками. Помните, что у вас есть перспектива получше! Вашу ручку…

Вернер приложился к ее руке и ушел, посмеиваясь, а Лиза смотрела ему вслед с ненавистью. Хм, «любимый Алекс»… Чтоб ты сдох со своими намеками! Все-таки, как ни кощунственно звучит, а нет худа без добра: если бы не гад-антифашист, устроивший бойню на площади, Алекс так просто не отвязался бы сегодня от Лизы, и современные вариации на тему Юдифи и Олоферна вполне имели бы шанс воплотиться в реальность.

Но после того, что сегодня было с Петрусем, это просто невозможно!

Лиза прогнала поплывшие перед глазами воспоминания, которые вмиг сделали ее слабой, и вошла в ресторан.

* * *

— Вообще существует такое понятие, как презумпция невиновности, — пробурчала Алёна, неохотно волоча себя по лестнице.

Менты напористо топали следом, явно мечтая подтолкнуть ее в спину. Они так и горели служебным рвением.

Ответа на ее реплику не последовало.

— Не понимаю, почему вы меня не слушаете! — возмутилась Алёна. — Говорю вам, у меня нет никакого оружия, ни огнестрельного, ни холодного, кроме ножей кухонных. Но они вроде оружием не считаются?

— В определенных обстоятельствах и кухонный нож может стать орудием убийства, — сообщил Скобликов. — Я вам сколько угодно таких случаев могу рассказать.

— Спасибо, не надо! — передернула плечами Алёна. — То есть я вам очень признательна, но — спасибо, не надо. Может быть, когда-нибудь в другой раз. У меня сейчас очень много работы.

И она остановилась на лестнице, всем своим видом показывая, что дальше пускать их не намерена.

— Придется пройти в вашу квартиру, — сказал Скобликов и несколько подвинул Алёну с места, протиснувшись мимо нее. — У нас имеется предписание на обыск.

— Что? — прошептала она, как-то сразу обессилев. — Какой еще обыск?

Она тупо смотрела на спину Скобликова, который теперь неумолимо шагал впереди, но тут за спиной вдруг кашлянул второй милиционер, и Алёна обернулась к нему. Почему-то показалось, что он подает своему лейтенанту какой-то секретный сигнал, направленный против нее. Теперь ей казалось, что весь мир направлен против нее!

Однако никакого знака или сигнала она не уловила. Вид у мента — звания его Алёна не распознала, потому что вообще в званиях ни сухопутных военных, ни морских, ни милицейских не разбиралась, — был какой-то очень уж растерянный. И физиономия покраснела. Он даже снял фуражку и отер вспотевший лоб. Волосы у него были очень светлые, а рядом с покрасневшим лбом вообще казались белыми. И глаза были голубые-голубые, ну чисто васильковые! И они были устремлены на Алёну с каким-то совершенно несчастным и даже, не побоимся так сказать, рабским выражением.

Она неприметно пожала плечами. Ясное дело. Именно мужчины, молодые люди, юноши и мальчики вот такого типа всегда мигом теряли голову при виде рельефной фигуры и высокомерного лица нашей писательницы. Разумеется, ни у кого из них не было ни единого шанса приковать к себе ее внимание, в том числе и у сегодняшнего невзрачного типа в форме, и все же робкая дань восхищения ее прелестям, отразившаяся на его внешности, несколько взбодрила нашу эгоцентристку и эгоистку (а некоторым образом даже гедонистку). И она, обретя былую бодрость, обошла на повороте Скобликова, подскочила к своей двери первой.

— И все же я не понимаю, — попыталась она выстроить последний рубеж обороны, — с чего вы взяли, что у меня есть оружие?

— Заявление поступило.

— Заявление? От кого?

— Ну, такие служебные тайны я вам выдавать не вправе, — усмехнулся Скобликов.

Алёна тупо смотрела на него. Вообще говоря, единственным человеком (Дракончег, понятно, не в счет), который знал, что у нее есть оружие, был Москвич, схлопотавший от общения с тем самым оружием море слез… и отнюдь не слез счастья. Но если он написал такое заявление, то… то дурь еще похлеще получается, чем у пресловутой унтер-офицерской вдовы, которая сама себя высекла. Только полный кретин может так подставиться! С другой стороны, и детали похищения журналисток не свидетельствуют об особом уме господина Москвича. И все же — вряд ли можно до такого вот имбецильства дойти!

Ну тогда — кто?

— Странно, однако, — пробормотала Алёна. — Выходит, я тоже на любого-каждого могу заявление написать, мол, у него оружие имеется. И вы что, пойдете сразу проверять? И обыскивать? По одному только заявлению?

— Вы сами знаете, какая криминогенная обстановка в городе и стране, — доверительно заговорил Скобликов. — Приходится иногда полагаться и на непроверенные факты. Преступление лучше предупредить, чем потом тратить время и силы на то, чтобы обезвредить преступника. Поэтому, гражданка Ярушкина, прошу вас открыть дверь квартиры. Не заставляйте меня изымать у вас ключ.

— А что, такое возможно? — изумилась Алёна.

— Разумеется.

— У меня там сигнализация…

— Сигнализацию придется отключить, — приказал Скобликов. — Ну все, или вы сейчас же открываете дверь, или я оформляю отказ повиноваться властям!

— Хорошо, хорошо… — мстительно проворчала себе под нос Алёна, от души надеясь, что мент не расслышит, с какой именно интонацией она говорит. — Ну, если вы так…

Она открыла дверь и под громкий писк охранной системы замерла перед щитком сигнализации. Нужно было набрать четыре цифры: 4891. Когда названная комбинация доходила до пульта управления, квартира автоматически снималась с охраны. Но настройщик прибора сообщил Алёне одну деталь.

— Если, к примеру, вы открываете квартиру под принуждением — всякие ситуации бывают, все нужно предусмотреть! — то последней наберите не единицу, а восьмерку. Звук исчезнет, но на пульт поступит тревожный сигнал. И к вам на выручку выедет оперативная группа. Прошу вас не забыть эту хитрость, Елена Дмитриевна!

Как ни странно, она не забыла. То есть, очень может быть, и забыла, но сейчас вспомнила. Как нельзя более кстати!

Пугало одно — вдруг Скобликов знает всякие охранные хитрости? Уж очень он внимательно смотрел, на какие цифры нажимала сейчас Алёна. Но делать было нечего, приходилось рисковать.

Тревожное пиканье умолкло, и милиционеры вслед за Алёной вдвинулись в квартиру.

* * *

Все в общем-то оказалось не столь страшно, как ей казалось. Переодевшись в совсем даже не вульгарное, хотя и очень короткое розовое платье и надев премиленький веночек из шелковых розочек, который здесь носили официантки вместо наколок, Лиза вышла в зал. И тут ее поразило, с каким вкусом он оформлен. Казалось, будто находишься в роскошном розовом саду. Искусственные цветы, шелковые шали на абажурах, сплошь розовая обивка мебели — здесь сочетались самые разные оттенки этого цвета, от почти малинового до почти серого… Обстановка больше напоминала интерьер изысканного салона, чем ресторана. Видимо, фрау Эмма просто органически не способна на вульгарность. И эта атмосфера действовала на людей: офицеры вели себя весьма чинно, не скандалили, не орали «Хорста Весселя», а приватные предложения девушкам делали не иначе как в письменном виде, для чего на столиках лежали специальные розовые блокнотики с розовыми же вложенными в них карандашиками. В листок была непременно завернута купюра, которая не входила в оплату заказанных блюд, а считалась необходимым авансом девушке и заведению и не возвращалась даже в том случае, если офицер получал отказ.

Все эти тонкости Лиза наблюдала пока со стороны. К счастью, на ее благосклонность пока никто не претендовал, хотя один армеец, кажется подполковник, лет сорока вроде бы и поглядывал многозначительно. Фрау Эмма в то время, когда Лиза переодевалась, преподала ей краткий урок по различению гитлеровских военных званий армии, военно-воздушных частей и войск СС (звания офицеров военно-морского флота она оставила в покое, поскольку ни единого его представителя в Мезенске невозможно было и днем с огнем отыскать). Поэтому сейчас Лиза определила, что оберст-лейтенант, то есть подполковник, принадлежит к пехоте.

«Ладно, может, обойдется», — подумала Лиза с надеждой, однако тут же увидела, что тот самый подполковник потянулся к розовому блокноту.

Ого! Кажется, запахло жареным… Может, действовать по принципу — с глаз долой, из сердца вон?

Лиза выскользнула в коридор и побежала на кухню — спросить, как там дела с цыплятами для господина гауптштурмфюрера СС (этот ее клиент, к счастью, не интересовался ничем, кроме еды). Цыплята собирались вот-вот спорхнуть с вертела.

— Вам скажут, когда будет готово, фрейлейн, — успокоил ее повар.

Но Лиза не успокоилась. Она ощутила настоятельную потребность зайти в туалет, потом выглянуть на крыльцо и подышать воздухом, потом ей послышались какие-то странные звуки около двери черного хода… Во время всех своих хождений она не просто скрывалась от пехотинца, заодно осваивалась в «Розовой розе», пытаясь отыскать для себя пути к бегству, если это понадобится. Самым надежным, хотя и банальным выходом оказалось окошко в туалетной комнате, которое открывалось довольно легко и в которое было очень удобно вылезти, взобравшись на умывальник. Правда, со стороны улицы оно располагалось высоковато, придется прыгать в случае чего, да уж ладно, как-нибудь…

Лиза как раз выходила из туалета, когда перед ней возникла фрау Эмма — в умопомрачительном, невероятно элегантном серебристо-розовом платье, отделанном страусовыми перьями.

— У вас расстройство пищеварения? — спросила мадам холодно. — В чем дело, Лиза? Я полагала, вы внесете оживление в жизнь моих клиентов, а вы, кажется, пренебрегаете своими обязанностями. Герр оберст-лейтенант выражает удивление вашим исчезновением. И это еще очень мягко сказано!

— Ах, фрау Эмма, — беспомощно пробормотала Лиза, — я просто испугалась. Во-первых, мне он не нравится, а во-вторых, господин Вернер…

— Господина Вернера здесь нет, — сухо, оборвав ее на полуслове, заявила фрау Эмма. — Видимо, он изменил свои намерения относительно вас.

— Нет, не изменил! — воскликнула Лиза. — Он приезжал, поджидал меня на крыльце, но должен был уехать, поскольку его вызвал господин фон Шубенбах. Между прочим, фон Шубенбах, с которым мы сегодня случайно встретились, тоже говорил… ну, мол, он не прочь стать моим покровителем. Так что тот оберст-лейтенант… он тут как-то не к месту, мне кажется.

— А мне кажется, у вас мания величия, — продолжала фрау Эмма еще более сухим тоном. — Фон Шубенбах, помощник военного следователя… Алекс Вернер, один из богатейших людей Третьего рейха… Угомонитесь, дорогая! Как говорила моя русская бабушка, всяк сверчок знай свой шесток, не в свои сани не садись и руби дерево по себе.

— Но, по-моему, Алекс Вернер вчера при вас изъявлял свои намерения, — обиженно сказала Лиза. — И я же говорю: он приезжал, но должен был спешить, потому что фон Шубенбах…

— Вызвал его. Да-да, я слышала, — кивнула фрау Эмма. — Мы вернулись к тому же, с чего начали. Но довольно толочь воду в ступе. Оба достойных воина далеко, а оберст-лейтенант сидит в зале и имеет весьма недовольный вид. Это раз. Девушки моего заведения не имеют права ни на какие симпатии и антипатии в ущерб заведению. Это два. Прошу вас пройти в зал, и пусть беседа на данную тему будет у нас первой и последней. Это три.

Мадам сделала приглашающий жест, и Лизе ничего не оставалось, как подчиниться и двинуться вперед.

«Вот зараза! — зло подумала она. — А казалась такой добренькой. Платья мне дала, аусвайс оформлять помогала…»

Лиза вошла в зал и радостно встрепенулась: пехотинца за столиком не было. Эсэсовец наворачивал своих цыплят — видимо, его обслужила другая девушка, пока Лиза искала пути к бегству.

— Значит, он ушел, — сказала Лиза со вздохом, который должен был изображать раскаяние.

К ней подошел низенький мужчина во фраке (нет, не в розовом, как можно было бы подумать, а в черном, что было, кажется, единственным чужеродным пятном в оформлении «Розы»). Метрдотель, который почему-то напоминал Лизе знаменитого иллюзиониста с фотографий в журнале «Огонек», сделал полупоклон и сообщил:

— Герр оберст-лейтенант ждет фрейлейн Лизу в кабинете. Он оплатил заказ, но откушать не пожелал. Господин офицер жаждет встретиться с фрейлейн.

— Проводите фрейлейн, — приказала фрау Эмма и вышла из зала.

Лиза, не помня себя, вошла в кабинет. Армеец полулежал на розовом (а как же!) диванчике и даже не подумал встать при ее появлении. Его мундир был полурасстегнут, темно-карие глаза оценивающе обшаривали фигуру Лизы.

— Ненавижу розовый цвет, — наконец произнес подполковник. — Какой дурак решил, что он должен возбуждать мужчину? Снимите это!

И он, кивком указав на ее платье, расстегнул еще одну пуговицу мундира.

Лиза стояла столбом. Если она сейчас воспротивится, карьере ее в «Розовой розе» придет конец. Если не воспротивится, то через пять минут оберст-лейтенант повалит ее на тот же курьезный диванчик и… Пожертвовать жизнью и честью ради Родины она никогда не была готова, тем паче после Петруся. Нет, от нее требуют слишком большой жертвы! С каким-то фашистом… да еще таким неприятным на вид… Он, конечно, совсем не стар, сорока — сорока пяти лет, но у него такой обрюзгший, неопрятный вид, такие противные короткопалые руки… Стоит представить, что сейчас они поползут по телу Лизы…

Бежать! Немедленно! Вот просто повернуться — и…

И, значит, больше никогда не увидеть Петруся? Не услышать, как он задыхается, и бормочет, и стонет, не ощутить, как его губы бродят по ее обнаженной шее, повергая в дрожь?

— Ну что вы стоите, как гейша, которая еще не исполнила полностью обряд развлечения мужчины? — буркнул оберст-лейтенант.

— Вы знаете о гейшах? — с трудом выдавила Лиза. — Это очень интересно, правда?

Среди маминых клиенток была одна, которая долго жила с мужем на Дальнем Востоке. Правда, не в Японии, а в Маньчжурии, но про Японию она тоже многое знала и рассказывала, рассказывала, а Лиза ее слушала, слушала… Но сейчас в голову не приходило совершенно ничего, кроме того, что у каждой гейши был свой дану — покровитель. Где ж оба ее собственные дану? Набивались-то наперебой, а как дошло до дела…

«Ага, — ехидно произнес в голове Лизы некий голос, — а тебе в принципе не все равно, с которым из гитлеровцев переспать? Какая разница, будет это пехотинец, или интендант, или помощник военного следователя?» И она мысленно ответила противному голосу: «Все дело в том, что Вернер и фон Шубенбах (Алекс и Вальтер, черт бы их подрал!) — помоложе и покрасивее, чем какой-то подержанный оберст-лейтенант. Ну да, если уж все равно некуда деться, то спать с красивым фашистом приятнее, чем с некрасивым!»

— Я бывал в Японии, — проговорил «подержанный оберст-лейтенант». — Я вообще много ездил. Моя работа… — Он осекся. — Однако на гейшах слишком много наверчено, очень уж много всяких тряпок — кимоно, потом все, что под ним… И еще широченный и такой длинный оби, как у них называется пояс. Пока развяжешь, желание остынет. Поэтому я не спал с гейшами. Там есть и нормальные проститутки. Но гейши приятно поют. Это единственное, что мне в них нравилось. Ты умеешь петь?

Лиза кивнула.

— Вон там я видел гитару… — Он кивнул в угол, и Лиза, полуобернувшись, увидела висящую на стене гитару. — Споешь?

— Я умею только петь, но не умею играть на гитаре, — пробормотала она.

— Почему же?

— Все время хотела научиться, но… как-то некогда было.

— А я умею играть на гитаре.

Оберст-лейтенант встал и снял гитару со стены. Умело тронул струны:

— Надо же, она не слишком и расстроена! Что ты хочешь спеть?

О господи, да что же ему спеть? Русский романс? Скажем, этот: «Он говорил мне — будь ты моею, и стану жить я, страстью сгорая…» Или на стихи Дениса Давыдова, то, что любила мама:

Не пробуждай, не пробуждай

Моих безумств и исступлений

И мимолетных сновидений

Не возвращай, не возвращай…

Ну уж нет. Много чести, петь фашисту романс на слова Дениса Давыдова! Ну, тогда то, что пела мама украдкой, только для себя и для Лизы. И говорила при этом: «Тс-с, помни, что за стеной чужие уши!» У них в подъезде такой плакат висел: мужественного вида тетенька прикладывает пальцы к губам. Она как две капли воды походила на Пахомову, их соседку. Все знали, что Пахомова служит не только в «Госзаготзерне», но и постукивает в НКВД. И смеялись над плакатом: Пахомова как будто сама предупреждала, что надо быть с ней осторожнее! Конечно, мама никогда не пела ту песню, если Пахомова была дома. На счастье, она часто уезжала в командировки, и тогда вся их огромная коммунальная квартира словно оживала…

— Может быть, «Лили Марлен»? — спросила Лиза, чувствуя, что глаза ее наливаются слезами, а губы невольно улыбаются — чувства всегда словно бы рвали ее в разные стороны, когда она вспоминала маму.

— Ого! — оживился пехотинец. — Ты знаешь «Лили Марлен»?

— Конечно, — кивнула Лиза. — Ведь это очень красивая песня.

Тут она не врала. Нисколько.

Оберст-лейтенант взял первые аккорды. Играл он хорошо, и Лиза наконец-то справилась с судорогой, которая стискивала горло:

Около казармы,

У самых у ворот,

Фонарь стоит высокий,

Горит он круглый год.

И мы с тобой, в любви горя,

Стояли здесь, у фонаря,

Моя Лили Марлен.

Моя Лили Марлен…

Наши обе тени

Сливались здесь в одну,

Мы оба замирали

У любви в плену.

Каждый в казарме знал в тот час,

Что обнял я в последний раз

Мою Лили Марлен.

Мою Лили Марлен.

— Deine Schritte kennt sie,

Deinen zieren Gang, —

вдруг перебил ее приятный мужской голос:

Alle Abend brennt sie,

Doch mich vergass sie lang

Und sollte mir ein Leid gescheh’n

Wer wird bei der Laterne stehen

Mit dir Lili Marleen.

Mit dir Lili Marleen…

«Ну просто сцена из оперетты», — с тоской подумала Лиза, оборачиваясь к двери. Там стоял Алекс и пел «Лили Марлен» по-немецки, и Лизе ничего не оставалось, как подпевать ему по-русски:

Фонарь тот старый, вечный

По-прежнему горит.

Тебя он снова видит,

Но я уже забыт.

Сердце болит в краю чужом —

Ведь ты с другим под фонарем,

Моя Лили Марлен.

Моя Лили Марлен…

— Это все напоминает мне сцену из оперетты, — прервал песню Алекс и захохотал. — Моя милая и в самом деле с другим под фонарем. Прошу извинить меня, герр оберст-лейтенант, но в данном заведении существуют весьма строгие правила: покровители тех или иных девушек имеют на них приоритетные права. Я предупреждал хозяйку, что приду.

— Я знаю о правилах, — миролюбиво кивнул пехотинец, откладывая гитару. — Но вас не было, и… Может быть, тыловая крыса уступит сегодня красотку бравому боевому петуху, который защищает его поганую задницу на фронте?

— Тыловая крыса ничего старому драному петуху не уступит, — с обаятельной улыбкой сообщил Алекс. — А если вы уж так разохотились на эту милашку и не желаете взять другую девушку, вам придется подождать, пока я с ней закончу. Однако я не спешу в постели. Да и в постель пока не тороплюсь. Мы потанцуем, да, Лиза? — спросил он, выводя Лизу в зал. — Поставьте нам что-нибудь этакое… О, «Лили Марлен»! Поставьте «Лили Марлен»!

Повинуясь его знаку, метрдотель кинулся к патефону и поставил пластинку. Зазвучала музыка, и Алекс Вернер повел Лизу танцевать, подпевая Лале Андерсен:

Schon rief der Posten,

Sie blasen Zapfenstreich

Das kann drei Tage kosten

Kam’rad, ich komm sogleich

Da sagten wir auf Wiedersehen

Wie gerne wollt ich mit dir geh’n

Mit dir Lili Marleen.

Mit dir Lili Marleen.

— Это звучит издевательски, — пробормотала Лиза.

— А ну, давайте-ка по-русски! — велел Алекс, и Лиза послушно пропела:

Часовой уж злится,

Труба играет сбор.

Пойду на гауптвахту,

Не кончив разговор.

Прощай, прощай, auf Wiedersehen.

Как я хочу остаться с ней,

С моей Лили Марлен.

С моей Лили Марлен…

— Да, и правда издевательски звучит, — согласился Алекс. — Очень вероятно, что наш бравый боевой петух сейчас кинется на меня с кулаками. Ну и отлично! У меня как раз настроение подраться.

— Почему же?

— Дурное предчувствие, — пояснил Алекс. — У меня предчувствие крупных неприятностей. Со мной такое бывает. А когда со мной такое бывает, мне всегда хочется подраться. Впрочем, дело не в одном только предчувствии. Фрау Эмма… — кстати, вы знаете, что она еще не так давно промышляла гаданием и все еще раскладывает карты для ближайших друзей или если ее хорошенько попросить? — так вот пару дней назад фрау Эмма нагадала мне крупные неприятности через близкого друга и любимую женщину. А мне ужасно не хотелось бы ввязываться в неприятности. Любая неприятная история непременно дойдет до отца, и мне тогда несдобровать. Я и так накуролесил в Париже выше всякой меры.

— Парижанки виноваты? — понимающе спросила Лиза.

— Они самые, — усмехнулся Алекс. — Ах, какая прекрасная музыка и как вы прекрасно танцуете! В Париже я танцевал фокстрот с одной русской, она княгиня…

— Ну да, — кивнула Лиза, — конечно. Если в Париже и русская — то уж обязательно княгиня.

— Вы что, издеваетесь надо мной? — хохотнул Алекс. — Но она действительно самая настоящая русская княгиня, ее зовут Вики Оболенская. Однако забудьте о ней, у вас нет никаких поводов для ревности. Сейчас меня интересуете только вы!

Лиза от злости едва нашла в себе силы улыбнуться. Самодовольный идиот. Да нужен ты мне! Однако серые глаза Алекса начинают как-то странно поблескивать… Надо быстренько заговорить ему зубы!

— Как быстро вы вернулись от Шубенбаха, — сказала Лиза сладким голосом.

— Я до него не доехал, — с досадой пояснил Алекс. — Лопнула покрышка, а в машине не оказалось запасного колеса, и я бросил автомобиль возле какого-то склада под охраной часового. У меня был выбор: либо шагать к Шубенбаху пешком, а туда очень далеко идти, либо явиться к нему завтра с утра, а сегодня вернуться в «Rosige rose», которая в получасе ходьбы. Конечно, я выбрал второе — и правильно поступил, как мне кажется. Вы со мной согласны?

— Конечно, — нерешительно проговорила Лиза. — Смотрите, тот оберст-лейтенант. Он опять скандалит.

Пехотинец уже уселся за свой стол и сейчас пререкался с метрдотелем. В зал вышла фрау Эмма. Музыка кончилась, и Лиза отчетливо расслышала, о чем идет разговор.

Оказывается, пехотинец, потерпев неудачу на любовном фронте, решил утешиться чревоугодием и приказал принести ему тушеную баранину, которую он заказал и оплатил, но есть не стал. И тут выяснилось, что баранина отдана другому посетителю, который попросил обслужить его побыстрее. Отдана и съедена…

— Герр оберст-лейтенант, — уговаривала фрау Эмма, — умоляю вас подождать. Вам приготовят другую баранину буквально через пять минут, клянусь!

— Да что вы такое говорите! — кипятился пехотинец. — Я не желаю жрать сырое мясо. Пять минут… Думаете, я не знаю, сколько готовится баранина? Нет, я ухожу. Потрудитесь вернуть мне деньги за заказ!

— Герр оберст-лейтенант, — твердо сказала фрау Эмма, — вам будут возвращены деньги за баранину и кофе, которые вы не желаете ждать. Но салат и егерские колбаски вы съели, водку выпили. С вашего позволения…

— Нет, я хочу все деньги! — зло выкрикнул оберст-лейтенант.

— Фу, какое скопидомство, — проворчал Алекс. — Фрау Эмма, отдайте ему деньги, этому фронтовому каплуну, тыловая крыса оплатит его заказ. И пусть ту несчастную баранину приготовят для меня примерно через час. А я тем временем проследую с фрейлейн Лизой в отдельный кабинет.

Ну, наверное, так-то уж куражиться не стоило. Последние слова стали последней каплей — оберст-лейтенант схватился за кобуру. Вернер тоже принялся возить руками по ремню, отыскивая свою…

— Господа! — Фрау Эмма бросилась вперед, простирая руки. — Я вас умоляю! Прошу у вас обоих прощения, я виновата в произошедшем недоразумении, только я. Господа, пощадите репутацию моего ресторана! Вы знаете, что герр Венцлов намеревался удостоить нас чести… Если пойдут слухи о том, что господа офицеры схватились из-за одной из моих девушек… Умоляю вас! Это может отразиться не только на репутации заведения, но и на ваших репутациях!

— Беспокойтесь только о себе, — неприязненно проговорил подполковник. — Я ухожу. Я не унижусь до того, чтобы пачкать руки об какую-то тыловую крысу. Деньги мои оставьте себе. Но я сумею поставить вас на место с вашим борделем и с вашими шлюхами!

Он вышел. Фрау Эмма ринулась было следом, но остановилась, бессильно свесив руки и изо всех сил пытаясь изобразить безразличие.

— Да ну его, просто пугает, — усмехнулся Вернер. — Что он может, скажите на милость? Вырвался на один день с фронта, а завтра же туда снова уедет.

— Будем надеяться, — кивнула фрау Эмма, улыбаясь Алексу. Но Лиза была удостоена столь неприязненного ее взгляда, что поняла: она лишилась расположения госпожи начальницы.

Ну и ладно, подумаешь, беда. Не очень-то и хотелось. Тем легче будет через два или три дня пронести сюда мины и оставить их, чтобы…

Стоп, не думать об этом! А вдруг фрау Эмма разозлится настолько, что уволит ее?

Лизу пробрал озноб.

— Вы дрожите, моя Лили Марлен? — чуть прижал ее к себе Алекс. — Может быть, настало время вас согреть?

— Я… нет-нет, я не замерзла, — забормотала она, пытаясь отстраниться.

— Но я замерз. Пойдемте.

И он увлек ее в кабинет, где мягко светила лампа.

— Может быть, вы не любите при свете? — с улыбкой спросил Алекс. — Я могу выключить.

— Нет! — панически выкрикнула Лиза.

— Отлично, — согласился Алекс, расстегивая мундир и садясь на низкий диван. — Обожаю смотреть, когда женщина раздевается. Или тебе помочь?

Он вдруг схватил ее за руку и дернул к себе. Она оказалась между его расставленными ногами, и он стиснул ее коленями и руками, да так, что не вырвешься. Губы его коснулись ее живота через платье.

— Ну, сколько тут всего, — тихонько засмеялся Алекс, и Лизу озноб пробрал, когда его теплое дыхание все же проникло сквозь ткань платья. — Давай-ка посмотрим, что ты на себя надела лишнего. Платье, это само собой, платье мы снимем потом.

— Нет! — взвизгнула было Лиза, но Алекс довольно чувствительно шлепнул ее пониже спины:

— Стой тихо и молчи. Фрау Эмма и так несусветно зла, а если узнает, что ты и меня обидела, и вовсе с ума сойдет. Как бы не уволила тебя! И тогда тебе придется рассчитывать только на фон Шубенбаха… А на него надежда плохая.

— Откуда вы знаете? — шепнула Лиза изумленно, стараясь не трястись как осиновый лист, когда руки его пробрались ей под юбку и принялись осторожно, аккуратно отстегивать пажики нового пояса, который тоже был подарен фрау Эммой.

— Да он сам проболтался, — шепнул Алекс. — Когда звонил мне и вызывал, проболтался, что был на базарной площади практически в то время, когда тот мерзавец на самолете расстреливал наших солдат. Сказал, что встретил там тебя, что будет счастлив нанести тебе сегодня или завтра визит. Собственно, я потому и устроил себе прокол шин вечером, чтобы иметь предлог не ехать к нему и вернуться сюда. Не мое дело, как будут складываться твои отношения с фон Шубенбахом дальше, но сегодня… Я хотел бы быть у тебя первым, понимаешь?

Лиза машинально схватилась руками за горло. Петрусь… «У меня никогда ничего такого не было. Это в первый раз. Ты первая…» И как он потом прошептал, наивный, ничего, ну ничегошеньки не понимающий в женщинах мальчик: «Но ведь тебе же первый раз было так хорошо, правда? Со мной — с первым в первый раз?» И что она могла ему сказать? Только «да»…

Она отвлеклась на воспоминания о Петрусе лишь на мгновение, но вдруг ощутила, что чулки ее уже отстегнуты и ползут вниз, а Вернер поднимает подол платья.

— Нет! Пожалуйста, отпустите меня! — прохрипела Лиза. — Ну хоть не сегодня! Пожалуйста!

— Ты такая смешная… — пробормотал Алекс. — Ты смешная и очень наглая русская девчонка. Думаешь, мужчина, который вдохнул запах женщины, может ее отпустить? Как бы не так!

Он резким движением задрал ей юбку и уставился на розовые трусики, перечеркнутые белым узким поясом, с которого смешно свешивались пажи.

— Вот оно как… — сказал он вдруг задумчиво. И повторил: — Вот как? Ну что ж, мы все это снимем.

Какая-то мысль мелькнула в голове Лизы и исчезла. Пугающая мысль… кажется, еще более пугающая, чем действительность, которая была ужасна.

Алекс резко толкнул Лизу, и она упала на диван. Теперь руки его, казалось, были везде, везде — между ног, тискали, гладили, и еще он непонятным образом умудрялся в это время раздеваться сам. Китель полетел в сторону, он остался в майке. Лиза в какой-то миг увидела, как резко вздымается его грудь.

Алекс толкнул ее на спину, придерживая коленями раскинутые ноги, начал расстегивать брюки.

— Мне нравится твое белье, — хмыкнул он. — Я хочу порвать его на тебе. Не волнуйся, завтра же подарю тебе другое. Тоже французское.

Снова та же мысль прокралась краешком сознания, но Лиза была слишком испугана, чтобы обратить на нее внимание.

Алекс ее не отпустит, он слишком возбужден. Неужели придется… А Петрусь? Ну ладно, остается утешиться тем, что эта жертва будет во имя победы.

«Но я не хочу!»

А кто тебя спрашивает…

Раздался резкий стук в дверь.

— Какого черта?! — взревел Алекс.

— Господин обер-лейтенант, вас спрашивает господин помощник военного следователя, герр гауптман фон Шубенбах, — ледяным голосом проговорила фрау Эмма. — У него к вам срочное дело.

— Скотина, сука, гадина! — выпалил Вернер. — Мало того — завистливая гадина. Я вызову его на дуэль! Честное слово, вызову! И не отговаривай меня!

Последняя фраза адресовалась Лизе, которая молча сжалась в уголке дивана. Но у нее и в мыслях не было — отговаривать! Наоборот, она подумала: «Вызови! Вызови! И пусть он согласится! И перестреляйте друг друга!»

— Ну где он там, чертов Шубенбах? — рявкнул Алекс.

— Я здесь.

Дверь распахнулась.

Вошел Вальтер фон Шубенбах, мельком бросил взгляд на Лизу, причем она сразу поняла, что он заметил ее смятую юбку и спущенные чулки. Лицо его приняло брезгливое выражение.

— Почему вы не приехали, герр обер-лейтенант, по моему вызову? — холодно спросил он.

— Попал в аварию, — так же холодно ответил Алекс. — Спустило колесо. Если не верите, можете найти мой автомобиль на Вильгельмштрассе, около какого-то склада. Его охраняет часовой.

— Значит, сюда вы пришли пешком?

— Да.

— А почему сюда, а не ко мне в кабинет? Насколько я понимаю, расстояние примерно одно и то же.

Фон Шубенбах говорил с некой отеческой интонацией, словно родитель с неразумным отроком.

— Мне показалось, сюда гораздо ближе, — пояснил Алекс. — К тому же я был уверен, что ваш рабочий день уже закончен. И вы уедете к тому времени, когда я появлюсь.

— Вы ошиблись. Мой рабочий день еще длится. И я прибыл сюда сейчас для того, чтобы пригласить вас отправиться со мной. Вы мне нужны, чтобы провести очную ставку с одним преступником. Оказалось, это весьма известная личность среди господ офицеров данного гарнизона. Некоторые из них даже называли его другом. Есть такие и среди здесь присутствующих. Поехали, обер-лейтенант. Поверьте, вы будете изумлены… не уверен, впрочем, что приятно. Спокойной ночи, фрейлейн!

И, больше не удостоив Лизу взглядом, фон Шубенбах вышел, буквально волоча за собой полураздетого Алекса.

Она стояла на крыльце и смотрела в удивительно ясное ночное небо, усыпанное звездами. Луна светила ярко, и тьма небес вокруг нее была чиста, черна и непроглядна.

Близ луны прекрасной тускнеют звезды,

Покрывалом лик лучезарный кроют,

Чтоб она одна всей земле светила

Полною славой.

Сафо… красиво как и как точно. И как беспредельно далеко от того ужаса, в который попала Лиза. Далеко, всеобъемлюще, полно, самодостаточно и… равнодушно. Ее собственная жизнь — мелочь, капля, чепуха. Звезды не заметят, если ее жизнь погаснет. А она — муравьишка, букашка, песчинка! — заметит, если погаснет хоть одна звезда из мириада, что видны на небесах? Нет, вряд ли. К тому же она ведь видит свет умерших звезд… А эта ассоциация откуда? Ах да, из Маяковского! Так вот, свет умерших звезд идет до нас миллионы лет, так что, очень может быть, некоторые из видимых ею небесных светил давно уже погасли. И ничего. Человеку не так уж интересен сам факт существования звезды. Для него куда важнее — видеть ее свет…

Если бы знать! Если бы быть уверенной, что твоя гибель осветит мироздание, что твой конец приблизит победу, что твоя смерть нужна как непременный ее залог! И вроде бы немного от нее требуется: не грудью на амбразуру пулеметного дота лечь, не с гранатами под танк, а всего лишь — в постель с фашистом. Почему, почему это невозможно? Родина — это ведь нечто столь огромное и абстрактное, что она даже и не заметит, как крошечный мотылек — Лиза Ховрина — исчезнет в пламени войны. Не потушит мотылек пожара своими легкими крылышками, не потушит, безмерно жалко их трепетание! Но если затрепещут миллионы мотыльков, может быть, им удастся?

Ну, если миллионы, тогда конечно… Но ведь их и есть миллионы! Их и так много — без нее! Подумаешь, два каких-то жалких крылышка — из миллионов-то, ну какое они имеют значение?

Лиза с трудом отвела глаза от неба и осторожно спустилась с крыльца. Наверное, нужно было остаться в «Розе» до утра, как другие девушки, у которых нет ночного пропуска. Но те живут далеко, а она — рядышком, в конце улицы. Авось как-нибудь добежит, невзирая на комендантский час. Просто остаться еще хоть самое малое время в «Розе» было для нее невыносимо. Нагляделась она сегодня, наслушалась звуков, доносящихся из кабинетов… До сих пор судьба ее хранила, но завтра, может быть, и она тоже будет пьяно визжать на розовом диванчике… Да, наверное, придется напиться, если уж не миновать этой участи. Фрау Эмма спуску не даст. Фрау Эмма… Сучка! Старая развратная сука! И Лиза, и все другие девушки — для нее только средство добиться расположения фашистов. Дровишки для костра! Ее щедрость, ее хлопоты — чепуха! Мадам все делала не ради Лизы — только ради себя самой.

Можно, конечно, уволиться… А Венцлов? Ну да и не черт бы с ним? Подумаешь, какой-то гестаповец! Найдутся на него народные мстители и помимо Лизы Ховриной.

Она шла медленно, с трудом различая дорогу, и оттого страшно злилась. Хотелось бежать со всех ног, хотелось раздеться, умыться, свернуться на постели в комочек, подоткнуть одеяло со всех сторон и прижать колени к подбородку. Хотелось — пусть даже лишь во сне — вернуться домой!

Не вернешься, конечно. Ах, да пусть уже будет, что будет, она так устала… И скорей бы приехал тот Венцлов, вот что. Ведь после того, как он взлетит на воздух, в «Розовую розу» ей уж точно не надо будет ходить.

Темнотища-то какая… И тишина… Даже шума военных машин не слышно с центральной улицы. Только вроде бы похрустывает что-то позади, поскрипывает. Лиза остановилась, замерла.

Нет, тихо. Почудилось?

Сделала несколько шагов — странные звуки возобновились. Щебенка хрустит под чьими-то шагами, вот что они означают!

Лиза опять остановилась — стих и хруст. Ах вот оно что — свои собственные шаги она и слышит. Глупая трусиха!

Ой, а это что такое? Вспыхнул огонек сбоку. Вспыхнул — и исчез.

Там кто-то закурил. Закурил и спрятал папироску в кулак или погасил ее. Нет, не погасил — вон снова появился крошечный огонек!

Кто-то следит за Лизой. Кто-то следит! Идет шаг в шаг с ней, чтобы она не догадалась о его присутствии. Но от волнения или нетерпения закурил, выдав себя.

— Кто здесь? — тихо спросила Лиза, глядя на нагло мерцающий огонек. — Кто?

Молчание. И вдруг — хруст щебенки раздался совсем близко.

Лиза вскрикнула и кинулась вперед, не в силах справиться с паникой. Все волнения этого вечера, этого дня, последних странных дней, полутора лет войны обрушились на нее — и начисто вымели разум из головы. Она бежала, ничего не видя, ничего не понимая.

«Домой! Домой!»

Но не о доме на улице Липовой думала она, конечно…

— Стой! Погоди! — послышался голос сзади и словно ее в спину толкнул, заставил лететь еще быстрей, еще бездумней.

— Стой!

Кто-то с силой схватил за плечи, развернул к себе, притиснул к груди, глуша панический вопль.

— Да ты что? Тише, тише, это я.

Но Лиза и так узнала его — по первому же прикосновению. Вот странно — по голосу не узнавала, а по прикосновению…

— Куда ты бежишь? — В голосе Петруся была ласковая насмешка. — Ну куда ты мчишься, неразумная? Мимо дома промчалась. Впереди перекресток, там наткнулась бы на патруль как пить дать. А ночной пропуск у тебя есть? Конечно нету.

Он что-то еще бормотал, Лиза не слышала, постепенно обретая разум — и тотчас вновь теряя его в объятиях его рук, в касаниях его губ.

— Слушай, пошли лучше домой, а? — прошептал наконец Петрусь, с трудом прерывая поцелуй. — Скорей пошли, ладно?

— Ты меня до смерти напугал, — сказала Лиза. — Крался, курил… Погоди! А вон то что?!

Она в ужасе посмотрела на обочину, где вспыхивал и гас «огонек сигареты».

— Да это ж светляк! — изумился Петрусь. — Ты что, светляков не видела?

— Видела, — буркнула Лиза, злясь, что только сейчас заметила: огонек-то зеленоватый, бледный, призрачный… — Конечно, видела, а как же. Просто испугалась. Ты что тут делаешь?

— Как что? Тебя встречаю. В смысле провожаю. Знал же, что у тебя нет ночного пропуска, ну и пришел встретить и до дому довести.

— Да? — Способность мыслить связно уже возвращалась к Лизе. — А почему не подошел, пока я стояла на крыльце? И потом, когда я по улице пошла? Зачем крался сзади? Следил, что ли? Ты следил, одна я выйду или нет?

— Ну и что? — угрюмо отозвался Петрусь. — Пока ты там была, знаешь, какие мысли в голову лезли? Ты мне изменила? Скажи честно!

Лиза вообще была вспыльчива, но этот парень делал из нее просто вулкан. И не только любовной страсти! Точно так же неудержимо, как вожделение, охватывала ее при виде Петруся и ненависть к его любви: такой искренней — и такой безжалостной, унижающей ее, исполненной жертвенной готовности принести в жертву себя и ее.

— Тебе повезло, — вздохнула она. — То есть мне повезло. В общем, сегодня я чудом избежала радости переспать с двумя фашистами. Нет, даже с тремя! Вот уж воистину чудо, что так получилось. Но это случайность. Больше на них не рассчитывай, вряд ли мне и завтра так же повезет. Если не хочешь делить меня с гитлеровцами, придумай что-то другое насчет Венцлова, чтобы мне не нужно было больше ходить в поганую «Розовую розу».

— Да что ж я-то могу сделать? — тоскливо спросил Петрусь. — Ведь план не я придумал, а батюшка. Может, нам с ним поговорить?

— С ним? Поговорить? — взвизгнула Лиза, окончательно теряя над собой контроль. — Да о чем с ним можно говорить, ты что? Он родную внучку не жалел, а меня пожалеет? Или тебя? Ну ладно, я еще понимаю, был бы он большевик, идейный насквозь, а то ведь битый ими, ломаный… русский патриот. Фанатик несчастный!

— Тише, угомонись, — забормотал Петрусь, но Лиза не слышала: истерика пролилась слезами. Тогда он подхватил ее на руки и потащил, прижимая к себе и пытаясь заглушить рыдания.

Она не осознавала, что с ней происходит, не помнила, как Петрусь принес ее в дом. Очнулась уже в постели, в его объятиях. Вслед за кратковременным безумием отчаяния нахлынуло такое безумие телесного счастья, что Лиза перестала сдерживать себя и словно бы растворилась в наслаждении. Она искала забвения и спасения в объятиях этого юноши, так же, как и он, наверное, искал лишь забвения и спасения, но они были людьми, у них болели сердца и души, а потому они прикрывали свое неистовое вожделение вздохами, нежностью и словами любви, которые сами собой слетали с их сливающихся губ и растворялись в поцелуях.

Они разомкнули объятия, когда совсем обессилели. Петрусь встал, задернул маскировочные шторы и принес из кухни воды. Оба пили жадно, поочередно припадая к большому холодному ковшу.

Когда Лиза допивала последние капли, Петрусь посмотрел на нее и покачал головой:

— Ты знаешь, я никогда не думал, что женщина может быть так красива. Я никогда не видел обнаженной женщины. Только на картинах. Но я думал, это выдумка, так не бывает. А что, все женщины такие? Или ты одна? И неужели все женщины носят такие красивые вещи?

Он поднял с полу ее розовые трусики, скомкал их, прижал к щеке:

— Даже представить не мог, что… что женщины надевают на себя…

Его наивность пугала и трогала. Неожиданно Лиза вспомнила, с каким знанием дела рассуждал о женском белье Алекс Вернер. А потом… Что-то там, в кабинете «Розовой розы», прозвучало важное… Что сказал Алекс, глядя на Лизу, увидев ее белье? Надо вспомнить его слова. «Ну что ж, мы все это снимем… Мне нравится твое белье, я хочу порвать его на тебе. Не волнуйся, завтра же привезу тебе другое. Тоже французское».

А еще раньше он рассказывал о своем приятеле Эрихе Краузе, который завел подругу из русских. И Алекс по его просьбе привозил ей презент из Парижа — отличное шелковое трикотажное белье фирмы «Le Flamant», чулки из настоящего fil de Perse.

О господи… Так вот что пришло ей в голову там, в «Розовой розе», вот почему стало так страшно от слов Вернера, так тревожно!

Алекс узнал белье. Он знает теперь, что Лиза… то есть не она, а Лизочка Петропавловская… была подругой Эриха Краузе. А Эрих Краузе — друг Алекса Вернера…

«Да и что такого?» — попыталась уговорить себя Лиза. Что тут страшного? Может быть, все даже и к лучшему. Может, Алекс теперь от нее отцепится, уважая свою дружбу с Эрихом?

Так-то оно так… Но почему по-прежнему щемит сердце? Почему от страха сохнет в горле, и даже руки Петруся, даже губы его не могут прогнать ужас?..

И вдруг что-то легонько брякнуло в стекло — раз и еще раз. Потом снова. И почти тотчас прозвучал троекратный стук в дверь.

Лиза прижала ладонь ко рту, глуша крик.

— Ничего, — прижал ее к себе Петрусь, — не бойся, это батюшка. — И тотчас спохватился, смешно вскрикнул: — Ой, боже мой!

Вскочил, кинулся было одеваться. Но влез только в штаны, посмотрел на Лизу, которая лежала неподвижно и даже не собиралась, такое впечатление, прикрываться, и устыдился своей трусости.

— Да ладно, подумаешь, — проворчал заносчиво, — что я, мальчик, что ли?

Но все же не выдержал, глянул на нее моляще и накинул простынку. Правда, не сказал ни слова. Лиза даже не шевельнулась, слушая, как щелкнула щеколда и повернулся ключ в замке.

— Ты что, спал?! — возмущенно спросил старик. — А где…

И осекся, войдя в комнату и увидев Лизу в постели.

— Доброй ночи, отец Игнатий, — произнесла она светским тоном. — Что, вам не спится?

У него такое лицо сделалось… Лиза подумала даже, сейчас проклянет ее, анафеме предаст, причем во весь голос. И вдруг старик растерянно забормотал:

— Да ты… да вы что тут… Петрусь, ты… Ты ж Лизочку… за Лизочкой… А теперь с этой… — Голос у него сорвался, видно было, каким немыслимым усилием воли старик пытается справиться с собой.

— С этой… — повторила она задумчиво. — С этой — с какой?

Отец Игнатий помолчал, наконец смог выговорить:

— Прости. И ты, Петрусь, прости. Я старик… я священник. Забыл, что жизнь дана ради жизни, а не ради смерти.

Лизе стало зябко и неловко своего полуголого тела.

— Извините. Выйдите на минутку, пожалуйста, я оденусь, — забормотала, отводя глаза.

Мужчины вышли без слова.

— Не ко времени все это, — устало проговорил отец Игнатий, когда она вышла к ним в столовую, где уже горела лампа. — Мы ведь со вчерашнего дня — как на пороховой бочке. Живым его взяли или нет?

Лиза мгновенно поняла, о ком идет речь. Значит, верны были ее догадки насчет их связи с тем пилотом… Да, вопрос, жив он или нет, имеет сейчас для подпольщиков первостепенное значение. Если погиб — вечная ему память. А если жив… если не выдержит пыток… — потянет за собой многих и станет причиной многих смертей.

Наверное, и Петрусь думал бы только об этом, если бы не потерял из-за нее, Лизы, голову. И неведомо, к добру это или к худу.

— Что он знал о вас? — спросила Лиза.

— Многое, — вздохнул старик. — Очень многое.

— Очень плохо. Потому что его взяли живым.

— Откуда знаешь?

— В «Розу» приезжал фон Шубенбах, говорил, что начали проводить очные ставки: у пилота много друзей среди офицеров.

— Да кабы только среди них! Ох, Лиза, плохи дела… Ты даже не знаешь, насколько плохи!

Отец Игнатий вдруг насторожился. Петрусь вскочил со стула, и Лиза только сейчас уловила слабое поскрипывание половиц в коридоре.

Петрусь кинулся туда. Слышно было, как распахнулась дверь сеней, а потом что-то тяжелое проволокли по полу. И в комнате возник Петрусь, крепко держащий пана Анатоля, руки которого были заломлены за спину.

— Это еще кто? — изумился старик.

— Племянник хозяйки дома. Она уехала, а племянник сюда перебрался на время, — пояснила Лиза.

— Да я ж вам говорил, — напомнил Петрусь. — Он еще развалины не захотел от крапивы чистить. Я ему пленных по разнарядке привел, а он напился, как свинья, да завалился спать.

— Ну и спал бы, — пожал плечами отец Игнатий. — Больше спишь — меньше дребедени всякой в уши скачет. Кто много спит, тот спокойно живет. Чего притащился сюда, чего вынюхивал-выслушивал, говори?

— Да что вы, добрые панове? — проблеял пан Анатоль, делая безуспешную попытку моляще сложить руки, но не в силах справиться с хваткой Петруся, а потому только слабо трепыхая ими, словно крылышками. — Отпустите меня, добрый пан, дуже больно!

Старик кивнул, Петрусь послушался. Пан Анатоль с облегчением вздохнул.

— Ну-ну, — сказал отец Игнатий. — Слушаю тебя. Зачем пришел сюда?

— Я ж просто к красивой паненке решил заглянуть, — застенчиво признался пан Анатоль, разминая руки. — Может, скучно ей вечер-ночь коротать, так я развеял бы ее печаль-тоску.

— Отчего ж вы решили, сударь, что она в такой печали пребывает? — любезно поинтересовался старик, бросая взгляд на Лизу.

Она усмехнулась. В самом деле, ей вроде совершенно не с чего печалиться!

— Ну как же… — пробормотал пан Анатоль. — Я ж видел-слышал, как она горькие слезы проливала, когда ее молодой пан на руках нес.

— Ну и чего ты приперся сюда, если здесь молодой пан и так есть? Третий лишний, знаешь ли, — буркнул Петрусь.

— А разве старый пан не лишний? — лукаво улыбнулся Анатоль.

— Я ее дед, — любезно пояснил «старый пан». — А он — жених.

При его последних словах Петрусь вроде бы покачнулся, но никто, кроме Лизы, на это внимания не обратил.

— Жени-их? — уныло протянул пан Анатоль, причем его задорные усики а-ля фюрер явственно обвисли. — Эвона как… А что ж мне тетя не казали, шо у паненки Лизы из второго номера жених есть?

— У тети и спросите, шо она вам не казали, — буркнула Лиза.

— То так, то так… — закивал пан Анатоль. — А вы, стало быть, дедушка паненки? А мне тетушка казали, шо у них дедушка — кацапский поп.

— Он самый и есть, — ухмыльнулся отец Игнатий. — Бывший, само собой, какие нынче попы, сам посуди.

— То так, то так, — снова закивал Анатоль. — Ну, коли так, звиняйе, будьте ласковы, панове. Пойду я… Добржей вам ночи…

И он поспешно засеменил к выходу. Никто и оглянуться не успел, как он оказался в сенях. И вдруг там сильно грохнула дверь, раздался короткий вскрик Анатоля, а потом он заблажил, как недорезанный, в полный голос:

— Ой, спасите-помогите-рятуйте, пан офицер, то ж партизанское гнездо! Держите их! Ловите их, пан офицер! Они хочут спасти того летчика, который нынче расстреливал солдат фюрера!

Мгновенное оцепенение, в которое впали все враз, еще усилилось, когда пан Анатоль снова влетел в комнату — на сей раз головой вперед, словно его кто-то здорово пнул сзади. Он пронесся через всю комнату, влетел в стену головой, сполз в угол и замер на полу. А вслед за ним вошел тот, кто его пнул: Алекс Вернер.

В руке у него был пистолет.

* * *

— Ну, так что? — холодно спросил Скобликов. — Будем писать акт о добровольной сдаче огнестрельного оружия или приступим к обыску?

Алёне дурно делалось при одной мысли о том, что два посторонних мужика сейчас начнут копаться в ее вещах — и прежде всего в той тумбочке, где злополучная «беретта» так и валяется между тюбиками «веселящего» крема, каких-то просроченных таблеток, коробочек с французскими затыкалочками для ушей и старыми, любовными, тоже начисто «просроченными» письмами Михаила. Почему, черт! Ну почему она не додумалась припрятать газовик? Может, сдать его, да и не мучиться? Все равно ведь Муравьев отмажет ее. В конце концов, она расскажет ему о нападении. Понадобятся свидетели — Дракончег, наверное, не откажется подтвердить, что видел того мужика, который сел в «Ниссан».

Ну нет. Дракончега неохота выводить из тени. Нужно еще самой побарахтаться!

— Ну вы хоть намекните мне, кто писал заявление! — попросила она, стоя посреди коридора и явно не выражая намерения пропустить Скобликова и второго мента в квартиру.

— Свидетели, — «исчерпывающе» ответил лейтенант и сделал попытку обойти Алёну справа.

Однако она чуть подалась в ту сторону, и лейтенант принужден был затормозить.

— Как можно быть свидетелем того, чего не было?! — воскликнула Алёна с несколько избыточным пафосом и посоветовала себе не переигрывать.

— Соседи всегда все видят, — проговорил философски подчиненный Скобликова (сержант, что ли), за что был награжден неодобрительным взглядом лейтенанта.

Алёна тихонько ахнула. Ценную информацию выдал белобрысый!

Вот как — соседи, значит… Неужели кому-то в родном подъезде настолько осточертела Елена Ярушкина (Алёна Дмитриева тож), что он решил переселить ее отсюда в места не столь отдаленные? Невозможно поверить. Живет она тихо и замкнуто, шумных гулянок в ее квартире ни-ни, а те высокие молодые люди, которые порой проскальзывают к ней в дверь под покровом темноты, вряд ли могут кого-то всерьез обеспокоить.

Но, выходит, обеспокоили.

Хм, соседи… Логически рассуждая, тот невыразительный звук, который издала «беретта», могли расслышать только люди, живущие на одной площадке с Алёной. Но вот смех в чем: на площадке три квартиры, соседи напротив три дня назад уехали в Турцию, а в квартире рядом вообще никто не живет — дед с бабулей померли, их дочка затеяла было ремонт, но дело у нее идет ни шатко ни валко. В любом случае вчера в полночь там никого не было. У кого же из ее соседей оказалось столь чуткое ухо, столь длинный нос и столь недоброжелательное к красавице и умнице Алёне Дмитриевой сердце? Нет, главное, в милицию сразу…

— Гражданка Ярушкина! — внезапно воскликнул Скобликов очень сердито. — Немедленно выдайте оружие, или…

Ба-бах! Дверь распахнулась, с грохотом врезавшись в косяк, и на пороге возникли две бронированные фигуры с автоматами, в касках и со свирепым выражением лиц:

— Лицом к стене, руки за голову!

Лейтенант с сержантом так и шарахнулись.

— Мне тоже? — хладнокровно спросила Алёна. — Мне тоже руки за голову? Я хозяйка квартиры. Предъявить паспорт?

— Да знаю я вас, — буркнул один из броненосцев, ростом повыше и корпуленцией помощнее.

Надо сказать, он не солгал, потому что дежурным из отдела охраны приходилось общаться с Алёной Дмитриевой очень часто. Ведь она была величайшей растяпой нашего времени и беспрестанно забывала что-нибудь сигнализационное включить или выключить.

— В чем дело, Елена Дмитриевна?

— Не в чем, а в ком, — уточнила вышеназванная. — Вот в этих двоих. Они ворвались ко мне в дом, не предъявив никаких документов, и начали угрожать, что сейчас проведут обыск.

— Я не угрожал, — пискнул сержант (или как его там?).

— Вы лично не угрожали, — кивнула Алёна. — Но вот он… — она обличительно ткнула в Скобликова, — он угрожал!

— Предъявите документы и разрешение на обыск.

Документы Скобликов предъявил и при этом что-то интимно шепнул броненосцу. Однако тот секретничать не захотел:

— Нет разрешения? Какого же, извините, товарищ лейтенант, э-э… черта вы пугаете Елену Дмитриевну?

— Я никого не пугаю, — огрызнулся лейтенант, мигом приобретший самый жалкий вид. — Я просто хотел выяснить, насколько правдиво заявление о том, что гражданка Ярушкина хранит огнестрельное оружие.

— Ехал бы ты отсюда, лейтенант, — посоветовал второй броненосец, постарше. — Бесполезняк все это. Она писательница, детективы пишет. Я про Елену Дмитриевну, значит. Слыхал про Алёну Дмитриеву? Ну так это она, понял? У нее в друзьях сам Лев Иваныч Муравьев. Знаешь его? У нее грамота областного УВД за ценную помощь в раскрытии преступлений. И куда ты лезешь, а?

— Я… я не знал, что… — начал заикаться лейтенант, имеющий сейчас вид новобранца, который оскорбил какого-то деда, а тот оказался фельдмаршалом, генералиссимусом и вдобавок главным военным начальником новобранца. — Не знал, что… но заявление…

— Кто написал заявление? — с нажимом спросила Алёна. Однако лейтенант, несмотря на откровенный шок, держался стойко и не отвечал.

— Соседи, конечно, кто ж еще, — со знанием дела усмехнулся первый броненосец. — Знаете, как бывает? Затопите кого-нибудь, или нечаянно забудете поздороваться, или, к примеру, случайно намусорите под дверью… или перегоревшую лампочку на площадке в свой черед не вкрутите… Даже говорить смешно, из-за чего иной раз сосед на соседа бочку катит!

— Затопите, — с нажимом повторил вдруг белобрысый сержант.

Алёна изумленно на него оглянулась. Мальчишка так на нее таращился… аж немножко щурился, как если бы на солнышко смотрел. Наша героиня улыбнулась ему совершенно автоматически, но тот так и засверкал весь, будто самовар, который мелом начистили.

И тут до Алёны дошло, что пылкий мальчик не просто так глазки ей строил, а конкретно ответил на ее вопрос. Итак, заявление написали те, кого она, так сказать, затопила. Нижние жильцы со второго этажа. Рая и Вася…

* * *

— Не двигаться! — скомандовал Алекс. — Тихо, не то стреляю. Руки поднимите! Вы, Лиза, тоже. Эй ты, вставай, слышишь?

Последнее относилось к пану Анатолю, который не двигался с места.

— Какого черта? — проворчал Алекс. — Лиза, посмотрите, что там с ним.

Лиза с трудом поднялась со стула и, ощущая себя невыразимой идиоткой с поднятыми руками — вдобавок плечи заломило невыносимо! — подошла к Анатолю. Пошевелила его ногой. Он лежал неподвижно.

— Да посмотрите, наклонитесь, чего вы стоите, как манекен! — рявкнул Алекс.

— Руки можно опустить? — зло спросила Лиза.

— Опустите, черт с вами.

Она наклонилась, потрясла Анатоля за плечо, повернула его голову да так и ахнула: он смотрел мертвыми, неподвижными глазами.

— Господи, да вы его убили, Алекс! Он так ударился в стену, что шею себе сломал!

— Что за черт? — Вернер нахмурился, глянул мельком, сморщился. — Ого… Ладно, не стойте над ним. Потом сунете его в развалины. Я видел их во дворе, там целый отряд можно спрятать.

Лиза вспомнила, как Петрусь убеждал пана Анатоля, что в бурьяне, которым поросли развалины, может спрятаться полк солдат, и закашлялась, чтобы не зарыдать от ужаса.

Что происходит? Зачем здесь Алекс?

— Вы… вы убили человека, а говорите: суньте его в развалины? — пробормотала она дрожащими губами. — Вы… Да как же так можно?!

— Какого черта! — огрызнулся Алекс. — Сейчас не время посыпать голову пеплом, поверьте мне, Лиза. Я убил человека, который готов был предать вас первому попавшемуся германскому офицеру или русскому полицаю. Если бы вы позволили ему уйти, как вы по глупости или прекраснодушию собирались сделать, он прямиком помчался бы в шуцманшафт или вообще в гестапо. Вы должны благодарить меня. Я пришел вовремя.

— Ну и зачем вы сюда пришли? — резко спросил отец Игнатий. — Что вам нужно?

— Мне нужно спасти свою шею от петли, а голову — от пули, — с приятной улыбкой ответил Алекс. — А также вашу, если повезет. И заодно этой фрейлейн, вашей внучки, насколько я понял из подслушанного разговора. Зачем только было разыгрывать комедию тогда, в ломбарде, якобы вы незнакомы? — Он раздраженно передернул плечами. — Или она все же не внучка вам? Так же, как молодой человек — не жених ей?

— Отчего же? — обиженно пробормотал Петрусь.

— Да оттого… — Алекс пренебрежительно повернулся к нему, и Петрусь невольно отшатнулся, потому что пистолет Алекса как бы ненароком уперся в его грудь. — Да оттого, что ни один нормальный мужчина, будь он даже русский фанатик, не отправит свою невесту на работу в «Розовую розу»…

«Много ты знаешь о русских фанатиках!» — угрюмо подумала Лиза.

— …и не позволит ей даже ради победы над кровавым оккупантом (кажется, так вы честите доблестные германские войска?) встречаться с одним из них настолько коротко, чтобы прослыть его подругой. Тем паче если речь идет об этом безумце-зельбстопфере Эрихе Краузе!

«Так… — подумала Лиза почти спокойно. — Он в самом деле узнал мое белье. Худо дело…»

Впрочем, ей предстояло с минуты на минуту узнать, что дело обстоит куда хуже, чем кажется.

— Зельб… Кто? — ошеломленно переспросил Петрусь. — Как вы его назвали?

— Так называются смертники, то есть люди, готовые к самопожертвованию, — пояснил Вернер. — Идея разрабатывается в наших армейских верхах на самый крайний случай: так называются летчики, обреченные погибнуть со своим самолетом. Да уж, для Эриха было бы куда лучше, если бы он в самом деле оказался смертником. Знаете, я был к нему искренне расположен и даже считал его другом, именно поэтому думаю, что ему следовало бы взорваться вместе с самолетом, чем спрыгнуть и попасть в расположение наших частей. Или лучше было бы угодить в руки тех разъяренных русских баб, которые, по слухам, неистовствовали на базарной площади. Ну, растерзали бы его на месте… Это все же быстрая смерть, в отличие от того, что готовит ему фон Шубенбах.

И только тут до Лизы дошло:

— Так, значит, Эрих Краузе… — Она осеклась, зажала рот рукой, произнесла невнятно: — Боже мой…

Значит, вот что это была за командировка! Да, теперь понятно, почему так волновались старик и Петрусь. Эрих, видимо, отлично знал их обоих.

Стоп. А если его начнут пытать? Да, Лиза угадала все правильно там, на площади…

— Боже мой! — снова едва выдохнула она.

— Не печальтесь о нем, дорогая, печальтесь о себе, — сурово проговорил Алекс Вернер. — А также можете поплакать и обо всех нас, здесь собравшихся. Потому что мы все обречены.

— Он нас не выдаст, — сказал отец Игнатий, однако Петрусь промолчал, и Лизе почему-то показалось, что его молчание не было знаком согласия.

— Он вас не выдал — пока еще, — уточнил Алекс.

В разговоре он переходил то с русского на немецкий, то наоборот, но напряжение момента было столь сильным, что на это никто не обращал внимания. Все четверо словно бы перешли на некий общий, можно сказать, интернациональный язык — язык страха, опасности, безнадежности.

— Не выдал. Но я не уверен, что не заговорит к утру. Фон Шубенбах сделает все, лишь бы вытрясти из него сведения. Все, и даже больше, чем все! Для него сейчас великолепный случай выдвинуться не просто на место своего шефа, но, может быть, даже возвыситься над ним. В Берлине ищут молодого, деловитого службиста в главную военную прокуратуру рейха на должность начальника нового, только что образованного отдела по России. Прежде там был общий отдел Восточных территорий, а теперь решили открыть новый, отдельный, в связи с тем, что военная кампания затягивается на неопределенный срок. Наш друг Вальтер готов сейчас поменять местами небо и землю для того, что попасть на то место. У него довольно сильная поддержка в Берлине, а также он очень надеется на протекцию моего отца, вернее, на его связи. Именно поэтому он привез меня вчера ночью в тюрьму и показал мне Эриха. Фон Шубенбах хотел напугать меня — ведь мы с Эрихом считались близкими приятелями. Вальтер хотел шантажировать меня: мол, если твой отец не поддержит меня в Берлине, я устрою тебе неприятности в Мезенске. Ну что ж, я охотно оказал бы ему услугу. Собственно говоря, что такое приятельские отношения с Эрихом? Мелочь, ведь, кроме меня, в приятелях Краузе числились еще десяток офицеров, причем в куда более высоких чинах, чем я, среди них есть и гестаповцы… Но я завяз куда глубже, чем они.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился отец Игнатий.

— Я имею в виду вот эту обворожительную фрейлейн, которой бросился протежировать в расчете на ее милости, — пояснил Алекс, поворачиваясь к Лизе. — Какого черта вы мне не сказали, что встречаетесь с Эрихом, когда я вез вас в город? Вы строили из себя просто-таки святую наивность, ну и, само собой, я, с моей страстью к изысканным красавицам, попался на крючок и рассудил, что ваше сердце свободно. Теперь мне понятно. Вы ставили перед собой цель охмурить как можно больше солдат противника. Вы, значит, новая… Как там звали ту даму в Библии, которая работала против солдат противника? Рахав?

— Вы плохо знаете Писание, — покачал головой отец Игнатий. — Именем Рахав Лизу могли бы назвать наши, то есть русские, потому что считали бы, что она предает своих ради врагов. Ведь Рахав предала жителей Иерихона ради евреев, «ибо Всевышний Израиля — он есть Бог на небесах, в высях небес и на земле и всем, что ниже ее».

— Я вот раздумываю, счесть ваши слова за жидо-масонскую пропаганду или нет? — задумчиво проговорил Алекс. — Клянусь, я бы именно так и поступил в любой другой ситуации, но сейчас нет времени хвататься за идеологическое оружие. Умоляю, не надо о боге Израиля! Оставьте его в покое, он нам ничем не поможет. Давайте вернемся в настоящее, давайте спустимся с небес на землю.

— Итак… — начал было отец Игнатий, но Алекс прервал его:

— Итак, Краузе ранен и находится без сознания. Фон Шубенбах показал мне его из дверей палаты, в которой он лежит. Ее охраняют, как тюремную камеру. Но рядом с Эрихом ежеминутно находятся врачи — он очень плох, а фон Шубенбаху нужно, чтобы Краузе пришел в себя и начал давать показания. И он их, конечно, даст — не позднее чем через два дня.

— Почему вы так уверены? — в один голос спросили отец Игнатий и Петрусь. Лиза присоединилась к их вопросу мысленно.

— Да потому, что сюда едет Венцлов, а вместе с ним — доктор Шранке.

— А он-то кто такой, тот доктор? — поинтересовался молодой человек.

Лиза слабо улыбнулась, что было немедленно отмечено Вернером:

— Напрасно вы так легкомысленно относитесь к моему сообщению, моя прелестная Лили Марлен! Шранке — известный палач. Вряд ли вы знаете, что творится в лагерях для военнопленных… в Аушвице, например, в Дахау, в Бухенвальде и других, а Шранке работал в некоторых из них. Он — прирожденный гестаповец, палач по призванию, мастер самых изощренных пыток. У него, так сказать, инспекционная поездка — проверка, не слишком ли мягкосердечны господа в черных мундирах с врагами рейха. И если сей господин возьмется за Эриха, тот скажет все, что было и чего не было. Он вспомнит вас, Лиза, и ваших родственников, и ваших друзей… Как бы ни был он крепок, признания польются из него потоком. И вот тогда фон Шубенбах задумается. Он поймет, что поддержка моего отца в Берлине — учитывая, что я практически уличен в пособничестве русским подпольщикам, — ничто. Он швырнет меня на расправу Шранке, таким образом дав немыслимый козырь конкурентам моего отца, и тогда империи Вернеров, можно не сомневаться, придет мгновенный конец.

Честное слово, Лиза на миг растрогалась оттого, что сейчас Алекс думал и заботился не о себе лично, а о семейной империи — великой трикотажной империи. Ну что ж, так и положено наследному принцу! Воистину — noblesse oblige, что в точном переводе с французского означает «благородство обязывает». Происхождение обязывает…

— Ну и, само собой, вас всех прикончат тоже, причем страшно и мучительно, — проговорил Алекс и наконец умолк.

Да, в общем, главное уж и так было сказано.

Некоторое время царило молчание.

«Все это кошмар, конечно, — подумала Лиза, — но могло быть хуже. Мы могли узнать об опасности гораздо позже, то есть когда было бы поздно что-то предпринимать. Кто предупрежден, тот вооружен, а мы предупреждены заранее. Наверное, у подпольщиков предусмотрены какие-то пути отступления в случае провала. Ну, переход на нелегальное положение, скажем… Или они уходят в партизанский отряд… Так или иначе, мне больше не придется идти в проклятую «Розу»! Правду говорят, что все, что ни делается, — к лучшему!»

Это она пыталась себя так успокоить. Довольно неуклюже.

Алекс медленно переводил взгляд с одного лица на другое.

— Так… — проговорил он вдруг с издевкой и поднял пистолет. — Неужели я ошибся в русских патриотах? Неужели вы сейчас обдумываете, как бы половчее удрать? Ну и ну! А ведь когда я был в Париже, там полным ходом шел процесс над русскими сотрудниками Музея человека, как же их… ах да, Борис Вильде и Анатолий Левицкий, которые были активными резистантами [32]. Клянусь, узнав об их мужестве, я начал уважать русских, которых прежде считал просто темными, забитыми мужиками, которым все равно, на кого гнуть спину: на господ или на комиссаров.

— Вы не ошиблись в русских патриотах. — Голос отца Игнатия звучал твердо и спокойно. — Если у кого-то из нас и была минута слабости, то всего лишь минута, и она уже прошла. Мы не помышляем о бегстве. Мы должны сделать все, чтобы спасти нашего товарища по борьбе, во-первых, а во-вторых, отплатить добром за добро человеку, который спас нам жизнь. Во всяком случае, попытался спасти. Я говорю о вас. Скажите, у вас уже есть какой-то план действий? Что нужно сделать?

— Да, я знаю, что должно быть сделано, — кивнул Алекс и снова опустил пистолет. — То есть четкого плана у меня нет, выработать его я предоставляю вам, так как — не сомневаюсь! — у вас больше опыта в деятельности такого рода. Единственное, в чем я убежден, — нужно спешить. Послезавтра сюда явятся Венцлов и Шранке. Меры безопасности в городе будут усилены фантастически. Поэтому мы должны успеть до их появления здесь.

— Успеть что? — не выдержала Лиза.

— Убить Эриха Краузе и Вальтера фон Шубенбаха.

— Что?.. — воскликнули в один голос все трое русских.

— Иначе нельзя, — даже кивнул в подтверждение своих слов Алекс. — Эрих должен умереть. Собственно, это будет акт человеколюбия по отношению к нему: иначе ему предстоит испытать такое, чего и врагу не пожелаешь. Ну а с Шубенбахом нужно расправиться, дабы все, что он уже знает об Эрихе и его связях, не пошло дальше его. И, повторяю, нужно спешить.

— Хм, в общем-то, наверное, организовать нападение не столь и сложно, — пробормотал отец Игнатий. — Нужно только пробраться в квартиру Шубенбаха. Да, любым способом мы должны пробраться в его квартиру! Думаю, вы сможете помочь нам сделать это тайно.

— Ну, единственный путь, который я вижу, — мне самому явиться к Шубенбаху, якобы для приватной беседы, и убить его, — пожал плечами Алекс. — Однако это примерно то же самое, что здесь и сейчас пустить себе пулю в лоб. Жизнь моя все равно будет кончена. Меня уничтожат… то есть сначала пропустят через все круги ада в гестапо, а потом повесят.

— Я не говорил о том, что вы должны убить его сами, — покачал головой старик. — Но, будучи у Шубенбаха, вы можете незаметно открыть дверь или окно, чтобы туда пробрался наш человек. Вы уйдете — все будут видеть, что вы ушли, когда хозяин еще был жив, — а потом…

— Нет, все не так просто. Не представляю себе возможности для вашего человека пробраться незамеченным, а главное — спрятаться в той весьма тесной и неудобной квартире, которую занимает Шубенбах. Просто нереально! Кроме того, там всегда присутствует денщик Шубенбаха. По сути дела, он глаз не сводит со своего хозяина, оставляя его одного в трех случаях: во-первых, когда тот отправляет естественные надобности… Но ведь вы не сможете спрятаться в его клозете, верно?

— А во-вторых? — подал голос Петрусь.

— Во-вторых, Шубенбах остается один, когда отправляется к даме. Он охоч до постельных утех, однако проститутки ему надоели, он давно подумывал о том, чтобы завести постоянную любовницу. И, такое ощущение, он нашел женщину, которая ему понравилась, — Алекс покосился на Лизу. — Уверен, она может сыграть роль Юдифи при новом Олоферне, однако, в отличие от библейской героини, ей едва ли удастся покинуть лагерь врагов столь благополучно. От нее потребуется пожертвовать жизнью.

«Какие-то сумасшедшие дни. И у меня самой, и у окружающих постоянно возникают ассоциации с библейскими историями, в центре которых героини непременно с какими-то зверскими наклонностями», — невесело подумала Лиза.

— Кроме того, — продолжал Алекс, — все эти варианты невыигрышны, невыразительны, камерны, сказал бы я. Знаете, мой отец много внимания уделял рекламе нашей продукции. Он всегда говорил, что Европа отстает в этом смысле от Америки, и в ущерб себе. Я, собственно, к чему веду? К тому, что убийство фон Шубенбаха — отличный повод прорекламировать деятельность подпольщиков в Мезенске. Акция должна быть невероятной дерзости и яркости! Понимаете?

— Понимаем, — с непроницаемым выражением проговорил отец Игнатий. — Однако вы сказали, что фон Шубенбах остается один в трех случаях, а назвали только два. Какой же третий?

— Он идет один от подъезда своего дома через двор к подворотне, около которой в семь утра ждет служебный автомобиль. Его денщик, являясь и его шофером, на то время, что готовит к поездке машину, выпускает Шубенбаха из своего поля зрения. У вас есть бумага и перо? Или хотя бы карандаш… Я нарисую план дома.

Алекс склонился над столом. Его плечи загораживали от Лизы бумагу, но она видела азарт на лицах Петруся и отца Игнатия и понимала, что план убийства Вальтера фон Шубенбаха в их головах уже складывается.

«Непостижима природа человеческая, — подумала она со вздохом. — Алекс так старался там, на берегу, спасти Шубенбаху жизнь, а сейчас… Вот уж поистине, своя рубашка ближе к телу!»

Странно, почему именно «бельевая» ассоциация пришла ей на ум при мыслях о «трикотажном принце» Алексе Вернере?

— Чем раньше мы расправимся с фон Шубенбахом, тем лучше, — говорил между тем Алекс. — Мы получим несколько часов форы. Они нам необходимы для того, чтобы освободить от мучений Эриха.

— Каким же образом? — спросила Лиза.

Алекс глянул исподлобья и пожал плечами.

— Вы что, в самом деле предлагаете его убить? — с запинкой спросил Петрусь и был удостоен такого же взгляда.

Помолчали. Потом Алекс, словно бы нехотя, сказал:

— Поверьте, господа, если бы имелся хоть один шанс спасти ему жизнь, я бы его использовал, поверьте. Клянусь! Но шансов нет. Чтобы увезти его из госпиталя, понадобился бы целый отряд. У вас есть отряд? Подозреваю, что нет. Вы молчите… Значит, подтверждаете мои слова?

Все молчали. Что тут говорить? Понятно же, что отряда никакого не было.

— Кроме того, ему необходимо лечение, какое можно обеспечить только в Берлине или в Москве. У вас есть возможность переправить Эриха в Москву?

— Да ладно глупости говорить! — буркнул наконец Петрусь. — Хватит издеваться! Что делать предполагаете?

— Звучит кощунственно, но лучше всего было бы отравить Эриха, — проговорил Алекс Вернер.

— Что? — выдохнула Лиза.

— А что? — буркнул он. — Не надо смотреть на меня так, будто я Джек-потрошитель. Если он доживет до приезда Шранке, он выдаст вас всех. Наши замыслы — это мизерикордия. Известно вам такое понятие?

— Неважно, как назвать, — сказал Петрусь, — все ясно… Но почему именно отравить?

— А что сделать? — с тоской спросил Алекс. — Удушить? Застрелить? Такая его смерть явно будет делом рук человека, которого станут искать. В то время как укол чего-то вроде морфия может сойти за больничную процедуру. Главное, чтобы больничные запасы морфия были не тронуты, понимаете? То есть мы должны раздобыть препарат сами.

— У меня есть цианид, — сказал Петрусь. — Немного, но вполне достаточно, чтобы…

— Не пойдет, — решительно качнул головой Алекс. — Вы когда-нибудь видели отравленных цианидом? Очень выразительная картина. Сразу станет ясно, что Эриха спровадили на тот свет. Кто? Начнут искать — и найдут! Нет, только укол и лучше всего — морфия. Но где его раздобыть?

— А укол-то кто сделает? — поинтересовался отец Игнатий.

Алекс вздохнул:

— Такой человек есть — один санитар из госпиталя. Его сын обязан жизнью моему отцу. Его сбил автомобиль, военный грузовик, а отец в тот момент проезжал мимо. Он велел своему шоферу остановиться, подобрал мальчика, увез в больницу. Трогательная история — в свое время о ней писали все газеты Германии. Если я скажу, что смерть Эриха нужна ради блага моего отца, тот санитар пойдет на все. Его даже и не заподозрят. Только морфий нужно найти.

— При отравлении морфием тоже ярко выраженные симптомы, — сказал Петрусь. — Булавочные зрачки, замедленное дыхание, холодная липкая кожа, покраснение губ и мочек…

— Укол нужно сделать перед сном, — перебил его Алекс. — Все симптомы угаснут. Вот только зрачки… Наверное, если приподнять веки, это будет видно.

— Атропин, — буркнул Петрусь. — Если закапать в глаза атропин, зрачки будут расширены.

Отец Игнатий вдруг вскочил так резко, что все обернулись к нему. Священник стоял, стиснув руки в кулаки, низко наклонив голову.

— Ты попустил сие, отец наш небесный… — наконец проговорил он истово. А затем снова сел, вернее, тяжело упал на стул.

— Прошу вас, — тихо сказал Алекс, глядя на Лизу и Петруся, — прошу вас, молчите. Я знаю: все, что здесь сейчас происходит, выходит за рамки… за рамки… — Он осекся и смог продолжать только через некоторое время: — За рамки всего человеческого. Но мы только играем по правилам, которые нам навязала война.

Больше к моральным аспектам не возвращался никто, даже отец Игнатий.

— Нет, морфия нам не раздобыть, — с сожалением сказал Петрусь. — Ну где мы, в самом деле, его возьмем? К тому же с уколом — сложнее. Проще использовать дигиталис. Его можно дать внутрь. Это растительный яд, он разлагается так быстро, что уже через сутки невозможно отыскать его следы в организме.

— Морфий удобен тем, что его можно вколоть независимо от воли больного, — возразил Алекс. — А чтобы выпить дигиталис, нужна его добрая воля. Но у меня, — он зло оскалился, что, очевидно, должно было обозначать ухмылку, — есть основания сомневаться, что Эрих примет яд по доброй воле.

— Почему? Неужели он надеется… неужели он может надеяться купить себе жизнь предательством? — в ужасе проговорил отец Игнатий.

— Ну посудите сами, если бы он готов был умереть, разве он выпрыгнул бы с парашютом? — с горечью проговорил Алекс Вернер.

— Я знаю, у кого есть морфий, — вдруг сказала Лиза. Она тут же пожалела о своих словах, но было уже поздно.

* * *

Между прочим, и в самом деле — был такой грех, с затоплением соседей… Обычная история, не единожды показанная по телевидению в рекламе средства от накипи. Из стиральной машинки вдруг вылилась на пол вода, чего Алёна не заметила. Заметить было трудно, потому что она спала. Машинка стирала, а она спала. Каждому свое! На дворе стоял, конечно, белый день, но такое с ней бывало, с нашей писательницей, — от сидения за компьютером ее внезапно и неодолимо клонило в сон. Нужно было прикемарить на каких-нибудь полчасика (на часик, конечно, лучше, да ведь хто, как говорится, даст?!), чтобы восстановить силы. И вот именно в это время машинка возьми и устрой потоп…

Само собой, когда на потолке Раиной ванной — в квартире на втором этаже — образовалось этакое подобие тучки, из которой пошло подобие дождика, она кинулась к верхней соседке и принялась звонить в дверь. Но Алёна не слышала, потому что спала в своих любимых затыкалочках для ушей. Воск обеспечивал надежную изоляцию от посторонних шумов, а звонок у нее вообще был не очень громкий. Спустя полчаса, проснувшись и затыкалочки вынув, Алёна услышала, как Рая разоряется во дворе, под ее балконом (дело было летом, все двери настежь), и выглянула… разумеется, угодив как раз на разбор своих полетов. И никакие извинения и заверения, что Алёна не нарочно соседей затопила и не нарочно не открывала на звонки, не помогли. Рая вот уже год (да-да, потоп случился ровно год назад!) была с верхней соседкой чрезвычайно суха и здоровалась, как говорится, через губу.

И все же, чтобы помнить о давным-давно высохшем пятне на потолке и даже мстить за него… Как же сильно надо писательницу ненавидеть! Но, может, дело не в пятне, а в том, что Вася при встречах частенько называл Алёну самой красивой женщиной Нижнего Новгорода и его окрестностей? А Рая, когда такое случалось при ней, непременно уточняла, что Вася алкоголик и такую чушь вечно порет, что уши вянут.

Милиционеры (как доброжелательные к гражданке Ярушкиной, так и нет) покинули ее квартиру, сойдясь на том, что лучше оную гражданку оставить в покое, потому что никакого оружия она выдавать не желает, а найти его прав у лейтенанта Скобликова не имеется никаких. Алёна уже и забыла о них, вся ударившись в свое любимое занятие: размышления и распутывание веревочек, судьбой в клубочек запутанных.

Ладно, побудительные причины могут быть какие угодно, но вот что интересно: минувшей ночью, когда Алёна пустила в ход пресловутую «беретту», Раи дома не было. Стопроцентно. Потому что утром, с трудом продрав глаза (Дракончег уехал в третьем часу!) и раздергивая шторы, она увидела Раю, которая входила во двор с огромным пуком красной сирени. Такая сирень росла на ее даче, и Рая не раз ею хвасталась. Рая часто уезжала на дачу днем или вечером, чтобы вернуться утром и успеть на работу — она была уборщицей где-то в Сормове. Дача находилась недалеко — в Толоконцеве, но все же туда-сюда к семи часам невозможно обернуться. Итак, выходило следующее: Рая уехала вчера вечером, утром вернулась, сбегала на работу, а потом, вдруг сорвавшись с цепи, написала заявление на соседку, и заявлению ее был дан невероятно спешный ход…

Кто-то свой у похитителей журналисток все же сидел на самом «верху». Точно сидел! Ведь и об Алёниных звонках Муравьеву злоумышленникам стало известно немедленно. Может быть, дело и впрямь в мэре и в его «свечном заводике», то есть в данном случае заводике брусчаточном?

Ладно, с мэром и заводиком потом. Сейчас нужно с Раей разобраться. Она-то в какой связи со всей этой дурью находится? Кто ее подзудил написать заявление о том, о чем она могла знать только и исключительно понаслышке? Определенно, единственным свидетелем применения «беретты» был Москвич. Получалось, что именно от него Рая и узнала о сем факте. Но какая меж ними может наличествовать связь? Москвич ее родственник? Или Рая раньше, в девичестве, до того как выйти замуж за Васю Абрамова, была Москвичом? Вернее Москвичкой. В смысле, носила фамилию Москвич.

Конечно, можно пойти к Рае и впрямую ее спросить. Но она ж не скажет! Кроме того, она сейчас почти наверняка снова упилила в Толоконцево за сиренью, которую утром еще успевает где-то продать (вероятно, по пути на работу). Ну что ж, святое дело, пенсия у нее наверняка не очень чтобы… Но у кого же все-таки вызнать Раину подноготную? Ага, есть такой человек! Нина Ивановна с четвертого этажа. Во-первых, она старожилка, знает всех соседок чуть ли не с детства и называет их только по девичьим фамилиям, отчего не раз происходили многочисленные путаницы у работников жилконтор, почтальонов и даже у участкового милиционера. Во-вторых, Нина Ивановна знает все про всех в доме и охотно делится информацией. Очень может быть, она не раз наблюдала в полночь со своего балкона таинственное движение неких мужских фигур, визитеров шалой писательницы… очень может быть, о шастании фигур узнавал потом весь дом… Но сейчас Алёна готова была простить старой сплетнице даже сплетни, тем паче что они ей никак не мешали. Да пусть говорят — и пусть завидуют! Главное, чтобы в данный момент Нина Ивановна дома оказалась, чтобы на вопросы ответила!

Алёна наскоро придумала предлог и набрала номер. Нина Ивановна взяла трубку почти тотчас, словно ожидала ее звонка.

— Нина Ивановна, у меня к вам вот какой вопрос… — начала Алёна после необходимых реверансов на тему «Как поживает ваш скот?» (эту фразу из любимой книжки юности «Дело, которому ты служишь» она обожала и порою не могла удержаться, чтобы не пустить ее в ход). — Я тут генеральную уборку надумала устроить, но сама не осилю. И времени нет, да и особого желания возиться, если честно. Вы не знаете, в нашем доме никто этим не промышляет? Ну, в качестве приработка. Я заплачу, сами понимаете.

— Понимаю, что заплатишь, — хихикнула Нина Ивановна. — Еще бы ты не заплатила! Кто ж за бесплатно станет трудиться? Никто. Но вот ничем тебе не могу помочь. По-моему, никто у нас не пойдет к тебе убираться. Народ сама знаешь какой. Боится себя уронить…

— В каком смысле — уронить? — удивилась Алёна. — Нет, я все понимаю и, например, вас не попросила об этом. И Галину из второго подъезда тоже, она все же в городской администрации работает. Но вот Рая — она вроде и так уборщица, насколько мне известно. Может, мне к ней обратиться, как считаете?

— К Райке Конопелькиной обратиться — боже тебя упаси! — с искренним ужасом воскликнула Нина Ивановна. — Она и так тебя терпеть не может, а тут и вовсе поедом съест. Она ведь даром что уборщица, но не где-то как-то абы как. Она всю жизнь проработала в районном музее в Сормове, этой, как ее… хранительницей, что ли, ну а когда на пенсию вышла, ее там уборщицей и оставили. За боевые заслуги. Там, в том музее, вся ее жизнь. Честное слово! Я Райку недолюбливаю, но уважаю. Ты думаешь небось, она цветы с дачи с утра пораньше прет для продажи? А вот и нет. В музей, в родимый свой музей тащит. Там все ее цветами с весны до осени уставлено, вот она как его любит!

— Ничего себе… — ахнула до глубины души пораженная Алёна. — Кто бы мог подумать!

— Да, вот так, — сказала Нина Ивановна. — Человеческая душа — вообще загадка. Хотя, с другой стороны… ежели посмотреть: живет с Васей, а ты ж сама его знаешь… детей не имеет… Любить-то что-то надо? Вот она и любит до смерти свой музей и все его экспонаты.

Они еще немножко поохали на тему загадочности человеческой души вообще, а Раиной конкретно, и Нина Ивановна уже начала было переходить к вопросу, по какой причине Алёну сегодня вечером ждали менты. Поэтому наша героиня быстренько с собеседницей распрощалась. Не до трепатни! Гораздо важнее то, что выяснилось: Рая была в девичестве не Москвичом, а Конопелькиной. Очень мило! И работала в районном музее Сормова…

* * *

Лиза стояла за высокими кустами бересклета, плотно прильнувшими к стене дома, и смотрела на автомобиль, который лихо развернулся около подворотни и остановился. Верх был опущен, и она отчетливо видела скучающее лицо шофера, который лениво жевал зубочистку, изредка вынимая ее изо рта и внимательно разглядывая. Его звали Ганс Файхен, он служил денщиком у Шубенбаха с начала восточной кампании, был известен откровенной наглостью по отношению к другим денщикам и водителям, но страшно заискивал перед своим начальством, а все свободное время проводил на толкучках, выменивая на пайковые продукты хорошие шерстяные вещи. Файхен был скуп, очень любил курить, но отказывал себе во всем, даже в сигаретах, чтобы прийти с толкучки с хорошей добычей.

Все это рассказал Алекс Вернер. И хотя имя шубенбаховского шофера не имело, конечно, никакого значения, сведения насчет его пристрастия к сигаретам помогли вчера составить верный план действий. А впрочем, будет план верным или совсем наоборот, покажет время… причем очень недолгое. Все решится в течение ближайших пятнадцати минут.

Файхен посмотрел на часы. На его физиономии появилось некое недоумение. И Лиза знала почему: по гауптману фон Шубенбаху можно было часы проверять — ему следовало выйти из подворотни две минуты назад, однако его не было. Лизе была известна причина задержки: Шубенбаха остановил на пороге внезапный звонок по телефону. Разумеется, Лиза была также в курсе того, кто и почему позвонил гауптману. Это был Алекс Вернер, которому вдруг именно сейчас, с утра пораньше, взбрело в голову сообщить другу Вальтеру о своем ночном телефонном звонке в Берлин и о беседе с отцом. Алекс рассказал отцу о честолюбивых надеждах Шубенбаха занять место главного военного следователя Восточного фронта, и герр Вернер-старший обещал всеми силами поддержать надежды молодого человека, делающего карьеру.

Разумеется, Шубенбах несколько опешил от такой расторопности Алекса. Может быть, даже не слишком поверил в его готовность помочь и счел, что тот просто пытается расположить бывшего приятеля, ставшего теперь очень опасным, в свою пользу. Впрочем, гауптман мог бы сам убедиться в том, что сообщение о ночной беседе — правда, справившись у телефонистов на станции. Алекс и в самом деле звонил в Берлин и, не называя никаких фамилий, говорил с отцом о помощи, которая может понадобиться его доброму знакомому, даже, можно сказать, лучшему другу. Ну а если тот сумбурный разговор заставил герра Вернера-старшего усомниться в здравости рассудка сына, то это уж осталось сугубо между ними двумя. Алекс рассчитывал, что даже если Шубенбах почует неладное и все же позвонит на станцию, то содержание разговора уточнять не будет: во-первых, ему нужно спешить на службу, во-вторых, телефонист, дежуривший ночью, сменился. Впрочем, можно было уповать на то, что обойдется без проверки: Шубенбах будет воодушевлен тем, что высокомерный насмешник, «трикотажный принц», теперь заискивает перед ним. И, натешив свою гордыню, гауптман поспешит к автомобилю, изумляясь, как это он, известный своей пунктуальностью, мог настолько опоздать! На целых четверть часа!

А за четверть часа возле подворотни произошло следующее.

Мимо Ганса Файхена, который уже начал слегка беспокоиться, прошла красивая высокая девушка — по виду, из тех русских, которые отлично уживались с новым порядком. О последствии можно было судить по ее нарядной одежде, веселой улыбке и французской сигарете, зажатой в напомаженных губах. Девушка шла, безуспешно щелкая зажигалкой, наконец отбросила ее и повернулась к машине.

— Не дадите ли прикурить, господин ефрейтор? — спросила она, улыбаясь еще веселей.

Ну, и Ганс, конечно, полез за своей зажигалкой, мечтая о том, чтобы такая красотка сделала ему некие авансы, а в крайнем случае — предложила закурить свой «Голуаз» (эти сигареты частенько доставал из портсигара обер-лейтенант Вернер, приятель господина гауптмана фон Шубенбаха, и Ганс, заядлый курильщик, запомнил их восхитительный аромат, совершенно отличный от вони обычного эрзаца, входившего в солдатский паек). И его мечты немедленно начали сбываться! Чтобы прикурить, красотка нагнулась так низко, что Ганс смог разглядеть нежные холмики грудей меж розовым кружевом дорогого белья.

Ах, майн либер готт, подумал Ганс Файхен, до чего хорошо быть русской шлюхой! Вот у его жены, милой и добропорядочной Марихен, ничего подобного бюстгальтеру красотки и в помине нет. А впрочем, Марихен настолько добропорядочна, что ничего подобного и не наденет на свою плоскую грудь. Да и вообще, такие штучки не для жен, а для шлюх, причем дорогих. Вот эта девка явно не по карману бедному ефрейтору, она из разряда тех, содержать которых мог бы позволить себе, скажем, герр гауптман, и то с большим напряжением для кошелька. Гансу показалось, будто он уже видел где-то красотку. Но тут же мысли вылетели у него из головы, потому что девушка вновь заговорила с ним на очень недурном немецком:

— Спасибо, господин ефрейтор, вы необычайно любезны. А не хотите ли и вы закурить? Сигареты очень недурны. Попробуйте!

И она, расстегнув плоскую сумку, напоминающую планшет (Ганс, конечно, был против новой военизированной моды, которая, словно поветрие, охватывала женщин, но что он мог сделать?!), достала портсигар и раскрыла его. Там лежали всего две сигареты, однако Ганс не задумываясь цапнул их обе. Девушка улыбнулась так весело, словно он не оставил ее без курева, а, наоборот, предложил целую пачку того же самого «Голуаза».

— Берите, берите! — сказала она радушно. — А теперь позвольте, я сама дам вам прикурить.

Девушка нагнулась так же низко, как в первый раз, и Ганс даже слюну сглотнул, глядя на белые нежные холмики в розовых облаках кружев, и забыл обо всем на свете, в первую очередь о милой и добропорядочной фрау Файхен, и затянулся так глубоко, что едва не поперхнулся. А в следующее мгновение в голове его помутилось — и он лишился сознания. Изо рта его полезла пена, тело скрутили судороги.

Девушка успела придержать его за плечо, прежде чем он начал валиться на рулевое колесо, и тревожно оглянулась. В ту же минуту из подворотни быстрым шагом вышел темноволосый и темноглазый молодой человек с белой повязкой полицая на рукаве пиджака.

Он бесцеремонно распахнул дверцу и сел за руль, небрежно подвинув водителя, который завалился бы на сиденье пассажира, когда бы там уже не оказалась та самая красотка, которая угостила Ганса Файхена такими странными сигаретами. Полицай включил зажигание, дал газ — и автомобиль сдал несколько метров назад, встав так, что заклинил узкую подворотню, сделавшись вовсе невидным с улицы. За эти несколько мгновений девушка, лицо которой было мертвенно-бледно, но сосредоточенно, буквально вытряхнула мертвого водителя из форменной куртки и содрала с него фуражку. Как только автомобиль остановился, полицай снял свой пиджак и надел куртку и фуражку Ганса (причем куртка тщедушного водителя треснула на широких плечах молодого человека, но в подворотне было полутемно, разошедшихся швов не разглядеть, так же как и того, что волосы у нового шофера темные, а Ганс был белобрыс). Девушка выскочила из машины, тело Ганса было вытащено вон и с помощью невесть откуда взявшегося тщедушного старичка оттащено к стене подворотни, в самый темный ее угол, где его было не видно. Бывший полицай, облаченный в куртку и фуражку Ганса, повел вокруг внимательным взглядом — не заметил ли кто случившегося. Однако двор был пуст, так же как и улица. Все обошлось.

Да, все обошлось, хотя риск был страшный. Но они успели закончить подмену буквально за минуту до появления фон Шубенбаха из арки.

Гауптман приблизился к машине, явно недоумевая, почему шофер не выскакивает, чтобы приветствовать его и открыть перед ним дверцу. Резко окликнул:

— Файхен!

Имя денщика-шофера стало последним словом, которое суждено было ему произнести в жизни. Что-то уткнулось ему в левый бок, и фон Шубенбах с изумлением понял: не что-то, а пистолетное дуло. Держал пистолет тщедушный старичок, имевший весьма благообразный вид… в то же мгновение он дважды выстрелил, фон Шубенбах повалился наземь, а выскочивший из автомобиля полицай добил его двумя выстрелами в голову.

Затем куртка и фуражка водителя были брошены на сиденье автомобиля, а полицай, девушка и старичок исчезли в неизвестном направлении, оставив в подворотне два трупа: застреленного помощника военного следователя гауптмана Вальтера фон Шубенбаха и его шофера, а также по совместительству денщика ефрейтора Ганса Файхена, отравленного цианистым калием.

* * *

Что-то про сормовский районный музей Алёна слышала, причем совсем недавно. Буквально сегодня! Но что? И где? Она принялась перетряхивать в памяти день, рассеянно вскрывая упаковку с творожком, смешанным с черносливом. Вообще-то время уже после шести, а наша героиня, следившая за своей фигурой, давно решила, что после шести вечера она не станет есть ни крошечки… Но что делать? Сегодня был довольно стрессовый день, надо хоть чуточку восстановить силы. К тому же после таких вкусных творожков гораздо лучше соображается, а ей обязательно надо сейчас вспомнить, где и в какой связи она сегодня слышала про музей. Ну же, музей, музей…

Творожок помог, честное слово! Потому что Алёна вспомнила: про музей Сормова упоминала Марина, редактриса «Карьериста», когда рассказывала, куда поехали пропавшие журналистки. Именно в музей они и поехали, а потом пропали.

Какая странная получается картина… Девчонки направляются в музей, но редакционная машина вдруг ломается, и они садятся в серый «Ниссан». Перед этим Катя видит Алёну и во время поездки говорит о ней похитителям. Тем же вечером один из них является к Алёне и получает то, что получает. И на другой же день, после того, как перепуганные похитители отпускают девушек, уборщица и бывшая хранительница музея тащит в клювике заявление в милицию на писательницу Дмитриеву. А оная писательница, во-первых, выстрелила в ночного гостя; во-вторых, именно после ее звонка Муравьеву план похищения дал глубокую трещину и затем вовсе рухнул. То есть похитителям есть за что ей мстить. И соседка ее Рая стала орудием их мести.

Ничего себе! Связь прослеживается прямая, хоть и выглядит все как полный бред. Что же там такого произошло, в заштатном сормовском музее, из-за чего сначала похитили двух журналисток, а потом наехали на писательницу Дмитриеву? Причем наехали, как принято выражаться, конкретно.

Алёна схватилась за телефон.

— Марина, привет, извините за поздний звонок. Очень нужно кое-что уточнить. Вы не скажете, зачем именно Катя собралась вчера в сормовский районный музей?

На том конце провода молчали. Ну, естественно, вопрос из разряда неожиданных!

— Алёна, может, вы лучше с Катей поговорите? — наконец осторожно предложила Марина. — А то я знаю только в общих чертах… Вроде там какие-то новые факты вскрылись… немец какой-то приехал… Честно, я не в курсе. Позвоните Кате, она будет рада.

Алёна записала номер и набрала его.

— Катя, добрый вечер. Алёна Дмитриева беспокоит. Извините, у меня один небольшой вопрос насчет…

— Ой, Елена Дмитриевна, добрый вечер! А можно я вам через часик перезвоню, а? — виновато ответила Катя. — У меня сейчас встреча назначена, боюсь опоздать. Тут один немец специально ко мне приехал…

Ух ты!

— Такой старикан импозантный? Вы сейчас с ним встречаетесь?

— Да, — Катя явно растерялась от осведомленности собеседницы. — А откуда вы…

— Неважно. Это как-то касается сормовского районного музея?

— Не то слово! — ответила Катя мрачно. — А как вы…

— Неважно! Слушайте, Катя, можно я к вам присоединюсь? Не буду объяснять, почему мне нужно… то есть потом объясню.

— Ну… — озадаченно протянула Катя. — Ладно, я не могу отказать своей спасительнице. Мы с ним через пятнадцать минут встречаемся на площади Нестерова. Около памятника, где гостиница «Октябрьская». Знаете?

— Знаю и площадь, и памятник, и гостиницу! — засмеялась Алёна, у которой с той местностью вообще и с гостиницей в частности были связаны недавние и очень приятные — жаль только, что кратковременные! [33] — воспоминания.

— Через пятнадцать минут я не успею, но через двадцать — буду. Договорились?

И, не дожидаясь ответа, она бросила трубку, ринулась к двери. И притормозила у порога…

Жизнь сегодня преподала ей хороший урок. И надо ему внять! Заявление Раи Абрамовой (в девичестве Конопелькиной) о том, что гражданка Ярушкина Е. Д., проживающая по такому-то адресу, хранит в своей квартире газовое (а может, и огнестрельное) оружие и периодически его употребляет, по-прежнему в милиции. И явно тот, кто подзудил Раю заявление написать, не успокоится на достигнутом. А ретивый лейтенант Скобликов, может статься (еще, кстати, вопрос, в чем причина такой его ретивости), в следующий раз и впрямь явится с разрешением на обыск. Значит, нужно, во-первых, навести порядок в ящичках туалетного столика — просто на всякий случай, — а во-вторых, избавиться от газовика, то есть спрятать его где-нибудь вне дома. Но где? Или просто выбросить? Может, и выбросить, все равно обойма уже пустая, а чтобы купить патроны, нужно разрешение. Конечно, Муравьев поможет его получить, но… у султана не просят мешочек риса, Муравьев пригодится для более важных дел. Поэтому от бесполезной «беретты» лучше избавиться вместе с ее романтической рубчатой рукояткой. Вот взять ее с собой прямо сейчас, завернуть в пластиковый пакет, в каких Алёна мусор выносит, и опустить в какой-нибудь бак по пути. И все, и привет, и улики уничтожены!

Алёна завернула «беретту» в пакет и снова понеслась к двери. Но тут ее буйное воображение нарисовало засаду в лице лейтенанта Скобликова и Раи Абрамовой, подкарауливающих ее где-нибудь на выходе из подъезда или вообще в кустах сирени-жасмина-шиповника. А кто их знает, лиходеев, где они прячутся? Всякое может быть! А потому вот что надо сделать: себя обезопасить. Как, например, поступил в аналогичной ситуации герой любимого детектива «На то и волки», принадлежащего перу любимого писателя Бушкова (с которым Алёна была шапочно знакома и страшно, просто неприлично этим знакомством гордилась, хотя знаменитый писатель, конечно, двадцать пять раз о факте ее существования и их мимолетной встрече забыл)? Так же поступит и она.

Алёна вернулась к письменному столу, с трудом нашла приличный листок бумаги (поскольку романы она «строчила» на компьютере, а сюжеты прописывала в тетрадках в клеточку, то приличная бумага в ее доме сама собой повывелась) и начертала от руки — несколько коряво и в спешке: «В отделение милиции Советского района от Ярушкиной Елены Дмитриевны, проживающей там-то и там-то. Сегодня я случайно нашла на улице газовый пистолет марки «беретта», каковой пистолет и несу сдавать в милицию».

Подписалась, хихикнула над словом «каковой», сунула писульку в сумочку и наконец-то выскочила из дому.

Засады ни в подъезде, ни в кустах не обнаружилось, но беда в том, что не встретилось по пути и мусорных ящиков, в которые можно было бы выкинуть пистолет. То есть ящики встречались, конечно, но около них, как нарочно, кучковался народ. А в кусты пистолет кидать при той криминогенной обстановке в городе, о которой упоминал Скобликов, Алёна просто не могла себе позволить. Поэтому она так и добежала до площади Нестерова, имея в сумочке злосчастную «беретту» вместе с ее пресловутой рубчатой рукояткой.

* * *

Ночь выдалась бессонная у всех: разрабатывали планы, которые, что один, что второй, были дерзки до отчаяния и до отчаяния же безумны. Но ведь только в полном отчаянии и решились на такое люди, которые были обречены. Участвовать пришлось всем троим: и отцу Игнатию, и Петрусю, и Лизе. Она больше всего боялась, что водитель Шубенбаха узнает ее — все же он успел увидеть ее там, на площади, когда Петрусь пытался стрелять в парашютиста, а она отвлекала разъяренного фон Шубенбаха. Но нет, не узнал. Конечно, нарядная и легкомысленная девица, в облике коей Лиза явилась сейчас, очень отличалась от перепуганной, растрепанной девчонки, которая была на площади. На то и был расчет.

Петрусь же опасался, как бы она не грянулась в обморок, когда на ее глазах отравленный цианидом Файхен начнет биться в конвульсиях и пускать пену изо рта. Но все произошло так быстро, что Лиза даже не успела испугаться толком. Не до страха было ей, не до угрызений совести. Так же, как и отцу Игнатию, который застрелил фон Шубенбаха, и Петрусю, который начинил цианидом сигареты для шофера и добил гауптмана выстрелами в голову.

Впрочем, Алекс Вернер считал, что львиная доля трудностей досталась именно ему: ведь он звонил отцу в Берлин, потом задерживал разговорами подозрительного и пунктуального фон Шубенбаха… Но в дальнейшем-то он не участвовал. Ему оставалось только волноваться, скрывать свое волнение от окружающих — и ждать, когда к нему придет темноволосый и темноглазый полицейский и принесет морфий для Эриха Краузе.

А морфий еще предстояло раздобыть.

Лишь только было покончено с фон Шубенбахом, Лиза и отец Игнатий направились окольными путями в Липовый тупик и позвонили в дверь фрау Эммы. То есть звонил только отец Игнатий, а Лиза стояла за поворотом лестницы.

Время едва подобралось к половине восьмого утра, и являться в такую пору к хозяйке ночного заведения было, конечно, верхом неприличия, но на том и строился весь расчет. Да и не до приличий было в данной ситуации, вот уж нет!

Долго не открывали, и Лиза уже начала беспокоиться, а не приняла ли фрау Эмма снотворное, чтобы проспать до полудня и хорошенько отдохнуть. Однако наконец раздался знакомый стук каблуков, а потом хриплый, недовольный голос, лишь отдаленно похожий на обычный, с высокомерными интонациями, голос фрау Эммы и вообще не слишком напоминающий женский, спросил, кто там.

— Это я, — с трудом ответил отец Игнатий. — Откройте. Случилось несчастье!

Заскрежетали засовы, дверь открылась — и фразу Эмма издала удивленное восклицание. Лиза знала, кого она видит перед собой: бледного, трясущегося старика с глазами, обведенными черными кругами. Что и говорить, убийство Шубенбаха и быстрая ходьба, почти бег до дома фрау Эммы достались отцу Игнатию нелегко, он никак не мог прийти в себя, все время хватался за сердце, задыхался. Лиза даже боялась, что он может потерять сознание. Но нет, старик приплелся-таки к фрау Эмме и теперь срывающимся голосом, однако непреклонно убеждал ее, что его внучка нынче утром не вернулась домой.

— Успокойтесь, отец Игнатий, — откашливаясь, проговорила фрау Эмма. Ее прокуренный голос звучал теперь мягко и участливо. — Я сама видела, как Лиза уходила из ресторана.

— Не может быть! — упрямо сказал отец Игнатий. — Здесь идти всего ничего, и она давным-давно должна быть дома!

— Вы думаете, что я вру? — начала раздражаться фрау Эмма, которая, конечно, мечтала только о том, чтобы лечь и уснуть. — Говорю же, она ушла! Если не верите мне, идите в ресторан и поищите там вашу драгоценную внучку сами.

— Вы издеваетесь, что ли? — прошипел отец Игнатий. — Ресторан закрыт, там никого нет, кроме сторожа, который не отпирает дверь, а грозится пристрелить меня. Пойдемте со мной, заставьте его открыть. Я сам хочу убедиться, что Лизу не держат силой в этом блудилище.

— Да кому она нужна, силой ее держать? — лающе, словно солдат с промороженным горлом, захохотала фрау Эмма. — И потом, откуда такие словечки вдруг взялись? Блудилище… Несусветный архаизм! С чего бы вдруг? Не вы ли сами умоляли меня взять вашу внучку на работу в «Розовую розу»? Что, вдруг возомнили себе, что она невинная девица? Да бросьте! Ничуть не сомневаюсь, что, прежде чем дезертировать из Красной армии, она переспала со всеми подряд товарищами советскими офицерами, так что отдаваться мужчинам, теперь господам гитлеровским офицерам, ей будет не в новинку.

— Вы можете говорить что угодно, оскорблять нас как угодно, — помолчав, проговорил отец Игнатий таким слабым голосом, что Лиза поняла: силы его на пределе, он еле держится. — Но я умоляю вас пойти со мной сейчас. Я должен убедиться своими глазами, что моей девочки нет в ресторане. Потому что домой она не вернулась. И если ее нет в «Розе», значит, с ней что-то случилось.

— Да что с ней могло случиться? — зло фыркнула фрау Эмма. — Небось уехала с каким-то поклонником, который оказался понастойчивей всех тех, кого она отшила. — И вдруг она резко изменила тон: — Ну ладно, если вы так хотите… Идемте, так и быть. Только подождите минуточку: не могу же я идти в халате по улице, хоть платье надену…

Застучали, удаляясь, каблуки, и Лиза спустилась со ступенек лестницы к двери. Створка тотчас отворилась, и отец Игнатий, еще более бледный и измученный, сделал приглашающий знак.

Лиза бесшумно впорхнула в прихожую и шмыгнула в темный угол, заставленный громоздким гардеробом, откуда отчетливо несло нафталином. Через минуту вернулась фрау Эмма — она успела надеть платье и обмотать непричесанную голову очередным тюрбаном, на сей раз черным, придававшим ей усталый и бледный вид, — и они со стариком вышли из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Лиза выскользнула из своего укрытия и бросилась в спальню фрау Эммы. Кровать была не застелена, в комнате все так же пахло сиренью — духами мадам.

Вот туалетный столик — фрау Эмма говорила, что хранит морфий, свое последнее средство спасения, там. Верхний ящичек заперт, второй и третий тоже, но ключей в них нет, ключ торчит только в нижнем. Лиза мгновенно вспомнила: старый комод у них дома… он рассохся, ящики заедают, верхние заперты, ключ — затейливый, резной, необыкновенно красивый, — торчит только в нижнем. Он подходил ко всем другим ящикам и легко отпирал их, но мама почему-то настаивала, чтобы ключ вставляли именно в скважину нижнего замка… А что, если и у фрау Эммы такие же причуды?

Лиза на всякий случай открыла тот ящик, но он был пуст. Тогда она выдернула ключ из скважины и попыталась открыть верхний ящик. И ключ подошел! Ящик открылся!

Открыться-то он открылся, однако там не оказалось ничего, даже отдаленно напоминающего ампулы. Вроде бы фрау Эмма говорила про ампулы… Или у нее должны быть таблетки? В лекарствах, тем паче такого рода, Лиза не разбиралась. Впрочем, таблеток в ящичке тоже не было. Много тюбиков с помадой, коробочек с пудрой, баночек с кремами, какие-то пуховки, кисточки… Подобное же обнаружилось и во втором ящичке, который также открылся с помощью все того же ключа. Третий ящик был набит целлофановыми пакетами с чулками — все сетчатые, все черные, со швом и высокой пяткой. Но хотя Лиза всегда считала такие чулки верхом совершенства, сейчас у нее не было времени ими любоваться. Где же морфий?!

Она огляделась, сунулась в платяной шкаф, поворошила вещи на полках — нет, здесь только белье — прекрасное французское белье. Даже странным кажется — зачем одной женщине столько трусиков, лифчиков и комбинаций? Вот бы на толкучку это богатство снести, сколько сала можно выменять для пленных, хлеба или лепешек. Настоящих лепешек, не желудевых!

Лиза прислушалась. Впрочем, она все время была настороже, готовая при первом скрежете ключа в замке закрыть шкаф и спрятаться, но все было тихо. В принципе, отец Игнатий знал, что должен задержать фрау Эмму в ресторане как можно дольше. А пока времени прошло всего ничего, десять минут. Ого, уже десять минут пролетело, а она так ничего и не нашла!

Лиза поняла, что надо торопиться. Когда она рылась в туалетном столике, старалась трогать вещи осторожно, возвращала их на место, укладывала аккуратно, а сейчас отчаянно рылась в тряпках, не думая, как будет наводить потом порядок. Никакого «потом» для нее не существовало, была только эта минута — и столь необходимые ампулы, которые нужно, очень нужно было найти. Во что бы то ни стало найти!

И они нашлись-таки — в плоской белой коробке из тонкого картона. На ней не было никакой наклейки, и все же в самом ее внешнем виде ощущалось что-то невероятно медицинское. Лиза рванула крышку — боже мой, шесть ампул… Разве нужно так много морфия, чтобы умереть?

— Ага… — произнес в ту минуту хрипловатый насмешливый голос за ее спиной. — Я так и знала, что ваш дед устроил этот дешевый спектакль не просто так. Именно поэтому и вернулась.

Ну, вот оно и настало — «потом»…

Лиза резко сунула коробку под шелковый ворох белья и обернулась. У нее было темно в глазах и сухо во рту.

— Я… я не слышала, как вы пришли.

— Ну конечно, — кивнула фрау Эмма, — вы прислушивались, не откроется ли дверь в прихожей. Но, строго говоря, можно было предположить, что есть проход между моей квартирой и рестораном. Я оставила вашего дедулю запертого, под охраной сторожа, а сама вернулась тем самым тайным путем… Помните, в советские времена таблички висели такие: «Служебный вход» или «Служебный выход», смотря по надобности. И еще кругом, надо или не надо, было написано: «Посторонним вход воспрещен!» Но даже в советские времена не вешали таких табличек на дверях, ведущих в квартиры. Потому что как бы само собой подразумевалось: вход туда посторонним людям воспрещен. Ну, разумеется, если они не воры — или если на них не надеты гимнастерки с петлицами НКВД. На вас такой гимнастерки нет, значит, вы воровка?

Лиза понимала, что фрау Эмма издевается над ней. Ну что ж, у хозяйки были все основания. Сама виновата, что так глупо попалась. Боже ты мой, ужасно глупо… И как теперь быть?

— И что же вы хотели украсть? — допытывалась фрау Эмма. — Деньги? Драгоценности? Но с чего вы взяли, что я держу их в платяном шкафу? Или…

Хозяйка шагнула вперед и приподняла бледно-розовую комбинацию. Открылась белая коробочка из тонкого картона.

— Ах вот оно что!

Она оглянулась и посмотрела на туалетный столик. Ключ торчал не в нижнем, а в третьем ящичке. «Эх, конспираторша я несчастная», — зло подумала Лиза.

— Так вот за чем вы пришли… — кивнула фрау Эмма. — Запомнили мои слова о том, где держу морфий… И нашли все же, хоть я его и переложила. Морфий, значит… Вы что, наркоманка?

Лиза тупо кивнула.

— Покажите ваши руки! — скомандовала фрау Эмма.

Лиза повернула к ней дрожащие ладони.

— Да не так! — с досадой бросила хозяйка. Схватила Лизу за ладонь и заставила вытянуть руку, потом другую. Усмехнулась, ткнув пальцем в сгиб локтя: — Врете, причем бездарно и очень глупо. У вас нет следов от уколов в вены. Вы такая же наркоманка, как я — товарищ Сталин. Ну так зачем вам понадобился морфий? Кого вы хотели убить?

Лиза даже покачнулась. Откуда она знает, эта ехидная ведьма?

— Я… никого… почему, с чего вы взяли… — забормотала бестолково.

— Тогда зачем вам морфий?

Лиза вдруг вспомнила одну мамину заказчицу, жену какого-то ответработника. Та сначала одолевала портниху заказами, потом вдруг исчезла. Через некоторое время стороной дошла весть о том, что дама умерла от рака. Причем она страшно мучилась, ей нужен был морфий, но его выписывали очень мало, и даже ее муж, со всеми своими ответственными связями, не мог его достать, чтобы облегчить страдания жены.

— Одна моя знакомая, — выпалила Лиза, словно услышала подсказку суфлера, — умирает от рака! У нее рак легких, она страшно мучается, а морфия ведь не достать. Ну и…

— Какая трогательная история! — насмешливо сказала фрау Эмма. — Только не ждите, что я в нее поверю. Здесь слишком мало морфия для облегчения длительных страданий, но вполне достаточно для того, чтобы отправить человека на тот свет. И кого вы решили упокоить столь милосердным и даже приятным способом? Уж не идет ли речь об Эрихе Краузе?

Лиза снова покачнулась. Что-то ноги ее не держат… Да ведь и неудивительно!

— Только не разражайтесь бестолковыми вопросами, — все с тем же недобрым ехидством проговорила фрау Эмма. — У меня, знаете ли, голова отнюдь не пустая, я могу связать концы с концами. Кроме того, умею неприметно вытягивать из людей нужные мне сведения. А некоторые из сведений стекаются ко мне сами. Одна из тех «кралечек», которым я гадала, сказала мне — не теперь, а в свое время, — что внучка моего знакомого, отца Игнатия, нашла себе «короля» среди немецких офицеров. Назвала его имя. А сегодня, вообразите, один мой поклонник из числа сотрудников вашего поклонника Шубенбаха тайком шепнул мне имя пилота-антифашиста, сбитого над базарной площадью. Ну а все остальное додумать просто.

— И все же я не совсем понимаю, — глухо пробормотала Лиза. — Ну и что, что у меня был роман с Краузе? Почему я теперь должна красть у вас морфий, чтобы его убить?

— Да потому, что я сама была в похожем положении, — ответила фрау Эмма, и в голосе ее теперь не было ни нотки прежнего ехидства. — Когда я узнала, каким пыткам подвергают моего мужа в НКВД, готова была душу дьяволу продать, лишь бы добыть для него яд. Морфий, не морфий — неважно, главное, надежный яд. Поэтому я вполне понимаю ваш порыв, ваше желание спасти любимого человека. Наверное, вы его и правда любите, если готовы ради него на такой страшный риск!

Лиза стояла ни жива ни мертва. Она не могла произнести ни слова, да и не знала, что сказать.

— Я дам вам морфий, — вдруг проговорила фрау Эмма. — Врагу не пожелаешь такого горя… Но как вы передадите лекарство в госпиталь? У вас там есть свой человек, который… который все сделает?

— Пока нет, — с трудом пробормотала Лиза, которая вовсе не собиралась делиться с фрау Эммой секретами Алекса Вернера. — Но я надеюсь… может быть… мне удастся… подкупить какого-нибудь санитара?

Фрау Эмма посмотрела на нее с сомнением и даже плечами пожала:

— Плохо верится, что такое возможно. Однако бог вам в помощь, вот все, что я могу сказать.

— Спасибо, — прошептала Лиза, еще не вполне веря в удачу. И протянула руку к коробке: — Так я возьму?

— Берите, — кивнула фрау Эмма. — Только скажите, ради бога, как вы собирались поступить со мной, если бы я не отдала вам морфий? Застрелили бы меня? У вас оружие-то есть?

Лиза покачала головой. Ни оружия у нее не было, ни мыслей хоть каких-то насчет того, как обойтись с фрау Эммой, если та и в самом деле начнет сопротивляться или попытается позвать на помощь. Подобный поворот событий не пришел в голову ни ей, ни одному из ее сообщников. Они просто не предусмотрели такого!

Лиза молча взяла коробку и, кивнув то ли в знак благодарности, то ли на прощание, пошла к двери. Нет, ну в самом деле, что говорить? Непонятное добросердечие фрау Эммы и озадачивало, и настораживало. Она и в самом деле сочувствует? Или это какая-то ловушка? В любом случае мадам и не подозревает, что не только спасает от мучений Эриха Краузе, но и сохраняет жизнь Лизе и отцу Игнатию. Ну и Алексу Вернеру. И Петрусю, о котором даже не знает…

Теперь скорее домой. Там, во флигеле, Лизу должен ждать Петрусь. Он заберет ампулы и понесет их Алексу Вернеру. Вполне может статься, что труп фон Шубенбаха обнаружен (то есть наверняка, можно даже не сомневаться!) и все ближайшие к его дому улицы оцеплены. Вероятно, там уже хватают всех подряд…

Лиза вдруг споткнулась. Мысль о последствиях убийства фон Шубенбаха тоже никому из них не пришла в голову. В ответ на любую акцию партизан и подпольщиков гитлеровцы убивают и правого, и виноватого. Еще там, в лесу, когда Баскаков вербовал ее в «свою веру», они спорили о том, приносит ли деятельность партизан больше пользы или вреда. Может быть, для будущей — да будет ли она еще?! — победы и польза, но для тех, кто своими жизнями ответит за порой бездумное исполнение приказа «Земля должна гореть под ногами оккупантов!»… Ну ладно, священная война, война народная и все такое. Высокие побуждения хоть как-то оправдывают жертвы. Вот именно — хоть как-то, худо-бедно… А они, отец Игнатий, Петрусь, она сама? Они думали только о себе. О спасении своих жизней. Не о справедливой мести врагу — ведь фон Шубенбах прежде всего враг. Они просто спасали свои шкуры. И продолжают спасать, стараясь прикончить Эриха Краузе. Они в данном случае ничем не отличаются от Алекса Вернера, который от трусости оказался способен придумать отчаянно храбрый и дерзкий план…

Те двое пленных, которых приводил Петрусь, могли скрыться, но не стали, потому что за их побег расстреляли бы каждого десятого. Измученные парни не решились взять грех на свою душу. А они — Петрусь, Алекс, старик? А она сама, Лиза?

— Я прикажу отпустить вашего деда, — проговорила вслед фрау Эмма. Но Лиза почти ее не слышала. Даже не простившись, она вышла из подъезда и медленно побрела из Липового тупика, хотя должна была спешить со всех ног.

Если план с убийством незнакомого ей Эриха Краузе удастся, наверное, в госпитале тоже не обойдется без жертв. И виновата в гибели незнакомых ей людей будет прежде всего Лиза. Может быть, вернуться к фрау Эмме и отдать ей морфий? А своим сказать, что ничего не нашла?

— Что-то ты не торопишься, — послышался рядом голос Петруся. — Получилось? Нашла?

Лиза покачала головой.

— Как нет? А это что такое? — прошипел Петрусь, с удивлением глядя на белую коробочку, которую Лиза так и несла на виду, даже не позаботившись хоть чем-то прикрыть. — Шутишь, что ли? Ну и шутки у тебя!

Он взял коробку из ее рук, глянул внутрь, удовлетворенно присвистнул, сунул за пазуху.

— Умница моя! — Он легонько коснулся губами Лизиной щеки. — Ну, я к Вернеру… До встречи!

И со всех ног кинулся в сторону площади, где находилось управление, в котором служил Алекс Вернер.

Лиза молча, устало смотрела ему вслед. Ей захотелось повернуться — и пойти не домой, а к реке. К тому месту, откуда она вчера смотрела на мост. Спуститься вниз — нет, не для того, чтобы перейти по мосту на противоположный берег, у нее по-прежнему нет пропуска, а сейчас, конечно, еще больше усилена и без того многочисленная охрана моста, — а чтобы просто войти в воду. Войти в воду, нырнуть — и не вынырнуть. Утопиться…

Не то чтобы ей захотелось вдруг умереть. Ей просто расхотелось жить.

* * *

— Многие иностранцы и не слышали никогда о Нижнем Новгороде, о городе Горьком, но я это название помнил много лет, — сказал Алекс Вернер, осторожно трогая ложечкой «Тропический десерт», словно раздумывая, решиться ли сломать пирамидку из кусочков фруктов, политых желе, или оставить красоту кулинарного изделия в неприкосновенности. — Именно оттуда родом была женщина, которую я любил. Помните, я вам о ней говорил? — взглянул он на Алёну.

Она кивнула.

— Поэтому мой взгляд невольно ловил всякое — очень редкое, надо сказать! — упоминание о городе в газетах, как в наших, так и в русских, которые попадались мне на глаза. Однажды я оказался в самолете рядом с одним русским, нижне… нижегородцем. У него из портфеля выпала газета «Карьерист», на которой крупными буквами было упомянуто название вашего города, и я попросил газету почитать, а мой сосед охотно мне ее презентовал. Я с удовольствием читал заметки, разглядывал фотографии и наткнулся на небольшую статью, посвященную подготовке к празднованию Дня Победы в музее Сормова. Уж не помню, о чем там шла речь, но упоминалась одна девушка… Она жила в Горьком, а погибла в 1942 году в Мезенске, взорвав мост через реку Святугу и уничтожив огромное количество боеприпасов, которые перевозили к линии фронта немецкие автомашины. Звали ту девушку Лиза Петропавловская, рядом была помещена ее фотография — довольно хорошая, если учесть вообще качество российской полиграфии.

Тут герр Вернер пренебрежительно хмыкнул. Помолчал немного, а затем продолжил:

— Я так и ахнул, посмотрев на нее! Очень может быть, что фото в самом деле было Лизы Петропавловской, но это была не та девушка, которая взорвала мост в Мезенске. Уж я-то знаю! Ведь все произошло на моих глазах! Понимаете, я разговаривал с ней перед тем, как она взошла на мост… Она была очень странной, и я сам вел себя при ней странно, по-дурацки… Но как бы она ни выглядела, у меня и в мыслях не было, что она идет, чтобы погибнуть! Взрыв был страшный, погибло очень много народу, я был контужен — взрывной волной меня выбросило из открытой машины и отшвырнуло на десяток метров, я остался в живых чудом каким-то. Причем я уже успел отъехать от моста! А там был настоящий огненный ад. Конечно, неудивительно, что ваши послевоенные историки так возвеличили деятельность мезенского подполья, но… Его ведь, по сути дела, не было! И я написал об этом по электронной почте в редакцию «Карьериста», автору статьи госпоже Екатерине Лаврентьевой. Она мне ответила, что в музее существует развернутая экспозиция, в которой много материалов о жизни и военной службе, а также о подпольной деятельности Елизаветы Петропавловской, поэтому, скорее всего, я ошибся. Тогда я рассказал Екатерине историю своего знакомства с той девушкой, которая на самом деле взорвала мост и которая называла себя Лизой Петропавловской, а также объяснил, как могла произойти путаница.

— Ваш рассказ меня не то чтобы убедил, но впечатлил, — вступила в разговор Катя, которая, слушая иностранца, проворно расправлялась со своим «Тропическим десертом», а также с пышным пирожным под названием «Наш сад». — И я поехала в музей, чтобы все выяснить. Но директор встретил меня в такие штыки — ужас! Святотатство — было самое мягкое его слово в мой адрес. Я завелась, потому что никакого святотатства у меня и в мыслях не было. Просто хотела уточнить, какие документы подтверждают деятельность Лизы Петропавловской в мезенском подполье и то, что именно она взорвала мост. Насколько я поняла, никаких документов нет вообще. На чем основано стойкое убеждение, что Лиза Петропавловская героиня, мне не пожелали объяснять. Я написала об этом герру Вернеру…

— Милые барышни! — с чувством перебил Катю означенный герр. — Зовите меня по имени, прошу вас! Меня зовут Алекс. А если вам такой вариант кажется слишком фамильярным — то Алекзандер. Пожалуйста!

— А как по батюшке? — спросила Катя, чуточку смущаясь. — В смысле, отчество ваше какое?

— Моего отца звали Зигфрид. То есть получается…

— Алекзандер Зигфридович, — хором выговорили Алёна и Катя и посмотрели друг на дружку с сомнением.

Вернер захохотал во все свои суперские зубы.

— Язык сломаешь, — буркнула Катя.

— Ладно, пусть будет Алекс, — усмехнулась Алёна, которой было приятно лишний раз вспоминать имя Дракончега. — Если такое обращение кажется вам естественным…

— Вполне! — заверил Алекс Вернер.

— Короче, я написала об этом… Алексу, — с некоторой запинкой повторила Катя, — и он ответил, что сам приедет, чтобы сходить в музей и расставить, так сказать, точки над «i». Мы договорились встретиться сегодня утром в редакции. А вчера мы с Таней поехали в музей, чтобы сделать снимки старой экспозиции — я почему-то была уверена, что ее после рассказа герра… то есть Алекса, переделают, но… случилось то, что случилось.

Тут Катя значительно взглянула на Алёну, и та поняла: девушка решила не раскрывать иностранцу все карты и держать в секрете историю с похищением. Ну что ж, очень патриотично. У советских собственная гордость… с Дону выдачи нет… грязь из избы не выносить, а заметать ее под ковер, и так далее. Хорошее дело! Алёна была вполне солидарна с Катей.

По лицу Алекса Вернера было видно, что ему до смерти охота спросить, что же вчера случилось и почему сорвалась их с Катей утренняя встреча. Однако он вежливо сдержался и сунул-таки ложечку в свой «Тропический десерт».

— Катя, а как фамилия директора музея? — спросила Алёна как бы между прочим.

— Столетов. Иван Петрович Столетов.

Хм, осечка. Если Алёна ждала, что он окажется Москвич, то ждала напрасно. Впрочем, может быть, Москвич на «Ниссане» — его дядя. Нет, скорее племянник.

— Что он за человек?

— Ну… такой дедуля лет под семьдесят. Настоящая музейная крыса! — сообщила Катя — впрочем, с восхищением. — Фанатик. Вообще, музей существует благодаря ему. И он знатных сормовичей всячески прославляет. У него несколько книг о сормовичах — об участниках войны, о героях труда и все такое. Как раз ко Дню Победы книжку о героях войны переиздали — конечно, за счет спонсоров, но он очень ловко умеет спонсоров находить. Ведь у всяких ветеранов и героев остались родственники, которым очень лестно свою фамилию прославлять. Потомки сестры Лизы Петропавловской — ее внучатые и правнучатые племянники — люди просто богатые в самом деле, поэтому ее экспозиция — основа выставки. Там ее письма, фотографии детские и юношеские, там фотографии ее деда, отца Игнатия Петропавловского, который руководил подпольем и погиб вместе с Лизой…

— Так деда или отца? — не поняла было Алёна. — А, ясно, он был священник.

— Между прочим, отец Игнатий был, по-моему, человеком страшным, как внешне, так и внутренне, — пробормотал Алекс Вернер как бы в сторону. — Выглядел он сущим Кощеем в смеси с горьковским Лукой…

— Вы читали Горького? — изумилась Катя.

— Лиза однажды упомянула о нем в каком-то разговоре, вот после войны я и достал его книжки, прочел. Очень сильно, очень бесчеловечно, очень… скучно, прошу меня извинить.

Алёна была с этим согласна на все сто, но сочла за благо промолчать. Тем паче что разговор свернул в другом направлении, а она не хотела терять его нить.

Вообще вырисовывалась более или менее ясная картина. Конечно, и Столетову, и родственникам Лизы Петропавловской очень хотелось бы, чтобы ничего не менялось. Всякая попытка опровергнуть подвиг Лизы неминуемо должна быть воспринята ими в штыки. Но вот вопрос: насколько далеко они могут зайти ради того, чтобы оставить все на своих местах? Неужели скромный директор заштатного музея и какие-то там родственники…

— Кстати, как их фамилия? — спросила Алёна на всякий случай. — Ну, родственников этой Лизы. Тоже Петропавловские?

— Да откуда же мне знать их фамилию? — растерялась Катя.

— Как же так? Вы ведь про музей материал писали.

— Ну да, про музей, но не про родственников же.

— А откуда вы знаете, что они богатые и все такое?

— Когда у нас со Столетовым были еще хорошие отношения, когда я только начала писать о музее, он упоминал их, мол, люди увековечивают память о своей знатной родственнице и не жалеют на это средств.

— А как бы их фамилию узнать?

— Наверное, можно Столетову позвонить, — предположила Катя. — Только завтра с утра, сейчас-то не совсем удобно. Поздно уже.

— Ладно, тогда придется ждать до завтра, — с некоторым нетерпением вздохнула Алёна.

— Извините, милые дамы, — проговорил вдруг Алекс Вернер, который до сего момента помалкивал, только переводил взгляд с Кати на Алёну и обратно. — А может быть, мы не будем звонить? Опыт работы в разведке учит меня, что лучше получать необходимую информацию, пользуясь эффектом неожиданности. Скажем, не звонить, а просто явиться в музей. Причем не вам, Катя, а мне. Скажите, там наслышаны о моем приезде?

— Нет, я сотрудникам ничего не говорила.

— Отлично! — Алекс Вернер хлопнул в ладоши. — Тогда тем паче там нужно появиться мне с тем важным видом, который, если судить по вашим фильмам, непременно следует иметь инозем… то есть иностранцу. Иностранцам, сколь я мог заметить, в вашей стране больше оказывают и внимания, и почтения, при этом нас считают людьми недалекими и часто откровенничают с нами о таких вещах, о каких откровенничать вовсе бы не стоило.

— Павел Андреич, вы шпион? — пробормотала Алёна, вовсе не желая быть услышанной. Однако Алекс покосился на нее и подмигнул так значительно, что можно было понять: он не только читал классику советской литературы, но и смотрел советское кино. Определенно понял, откуда цитата! Но отвечать не стал. Может, и впрямь шпион?

Может быть. А может, и не быть.

— То есть вы предлагаете отправиться в музей самостоятельно? — уточнила Катя. — Без меня?

— То, что вам там быть не следует, моя милая Екатерина, к моему глубокому сожалению, однозначно, — со вздохом произнес Алекс.

Алёна, глянув на него, почему-то подумала, что в былые годы он наверняка был обворожительным мужчиной. Интересно, как складывались их отношения с той Лизой, которая не Петропавловская? Была ли она тоже влюблена в него? Что ж, такие истории бывали в войну… Это, черт побери, тоже ужасно непатриотично, но, наверное, сердцу не прикажешь. То есть тот факт, что ему не прикажешь, уж кто-кто, а Алёна Дмитриева знала по своему собственному опыту.

— Вы там уже засветились, прокололись, провалились! — продолжил Алекс Вернер, усмехнувшись. — Но и одному мне идти туда… как это… не с руки. Вот так говорят, да? Поэтому я явлюсь в музей с переводчицей. Переводчицей будете вы, — решительно повернулся он к Алёне. — Вы немецкий знаете?

— Нет, буквально два слова, — изумленно покачала она головой. — Гутен таг, их либе дих, шпрехен зи дойч, хальт, хенде хох, цурюк, арбайтен, Вольга-Вольга, муттер Вольга…

— Курка, яйки, млеко, жрать, — хохотнул Алекс Вернер, доказав свое незаурядное чувство юмора. — Все понятно. А на каком языке вы говорите, чтобы в случае необходимости я мог провести с вами секретное совещание?

— На французском, — пробормотала Алёна, пытаясь освоиться с новой ролью разведчицы, играть которую ей еще в жизни не приходилось. Хотя нет, приходилось… было дело под Полтавой… нет, не под Полтавой, конечно, а под Парижем, в одном шато. Но было, было-таки! [34]

— Да? — проговорил Алекс Вернер, придирчиво ее оглядывая. — Mais vous savez, j’ai ainsi pensé! [35]

* * *

Прошло два дня. Целых два дня полной неизвестности. Единственное, что узнала Лиза, это то, что были расстреляны жители всех четырех домов, стоявших в непосредственной близости от того места, где был убит фон Шубенбах. Около ста человек. В их числе дети. Такова была цена спасения их жизни — Лизы, отца Игнатия, Петруся, Алекса Вернера. Сто человек. Женщины, у которых мужья были на фронте. Несколько мужчин, которые оставались в Мезенске и пытались выживать при новом режиме, как могли: околачивали пороги биржи труда, меняли шило на мыло на базаре или кустарничали. Были среди расстрелянных и несколько стариков, которые, конечно, тоже хотели жить — хотели так же сильно, как отец Игнатий, в жертву которому они были принесены.

На себя Лиза брала вину за гибель женщин. Петрусь был ответствен в смерти мужчин. Но самый страшный грех нес на себе Алекс Вернер: он был виновен в смерти детей. Именно Алекс Вернер был в Лизиных глазах главным преступником, главным виновником всего происшедшего. Вроде бы она должна была благодарить его за спасение свое и Петруся, но тем не менее проклинала его. Что чувствовали другие, Лиза не знала. Отец Игнатий почти не разговаривал, сутками напролет лежал на диване, даже в ломбард не ходил. То ли раскаяние мучило, то ли отходил от страха, пережитого тем утром… Петрусь не являлся из казармы — теперь все полицейские жили на военном положении. Видимо, то же самое касалось и гитлеровцев — Алекс Вернер не показывался, никаких вестей от него не было, и Лиза даже не знала, чем закончилась его попытка убийства Эриха Краузе.

Может быть, конечно, Алекс не приходил потому, что не желал продолжать опасное знакомство? Да и бог с ним, век бы его не видеть! Лиза о нем старалась не вспоминать, даже думать о нем не хотела и, честное слово, легко прожила бы остаток жизни, никогда более не видя «трикотажного принца». Наверное, и Алекс Вернер испытывал схожие чувства, именно поэтому не появлялся, никак не напоминал о себе.

И все же, удалось ли ему отравить Эриха Краузе? Может быть, кое-что могла бы рассказать фрау Эмма, которая обладала самыми неожиданными сведениями, но «Розовая роза» была закрыта из-за усиления строгостей в городе и продления комендантского часа. То есть Лиза не ходила на работу, и это было единственное хорошее, что принесло лично ей убийство фон Шубенбаха. Ну и конечно, оставался еще сам факт того, что она живет, дышит, ест, пьет, что ее не терзают пытками в гестапо… Наверное, Лиза когда-нибудь сможет это оценить, но не теперь, не в том состоянии, в каком она находилась сейчас.

На третий день отец Игнатий кое-как сполз с дивана и спросил Лизу, какое сегодня число. Было пятнадцатое июня, о чем Лиза ему и сообщила.

— Да? А я было решил, что со счету сбился, пока в лежку лежал, — слабо улыбнулся старик. — Нужно сегодня в ломбард пойти.

— Какой может быть ломбард?! — возмутилась Лиза, глядя на его восковое лицо. — Вы же просто больны!

— Дело стало, — вздохнул старик. — Может, кому-то вещи свои забрать нужно. Или в залог сдать. А там замок на двери. Непорядок. Нехорошо. Пойду.

Старик еле ворочал языком, оттого и говорил короткими, отрывочными фразами, был бледнее беленой стенки, к которой прислонялся, чтобы не качаться, словно былинка на ветру, глаза его были окружены темными кругами и провалились. Краше в гроб кладут, ей-богу!

Уж на что Лиза терпеть не могла навязанного судьбою «доброго дедушку», а все же ей стало жалко старика.

— Ну хотите, я сама схожу в ваш ломбард и посижу там, а вы еще денек отдохните. И съешьте хоть что-нибудь, нельзя же так! — предложила она раздраженно и тут же ужасно пожалела, что черт потянул за язык. Больно надо ей в тот ломбард тащиться! Хотя, с другой стороны, хоть какое-то развлечение…

В выцветших глазах отца Игнатия мелькнуло очень странное выражение. То ли изумление (неожиданное сочувствие Лизы, которая своей неприязни к нему не скрывала никогда, не могло его не изумить), то ли подозрительность. Ага, ну конечно, он решил, что Лиза только и жаждет добраться до его сейфа и взломать дверцу, чтобы разжиться сданными в залог немногочисленными ценностями — и сбежать с ними. Надо же, старик доверил ей свою жизнь, а вот имущество доверить боится.

И правильно делает, между прочим. Потому что, окажись у нее хоть малейшая возможность завладеть деньгами или драгоценностями, которые помогли бы ей жить и выживать, она пошла бы даже на откровенную и самую вульгарную кражу. И только бы ее и видели отец Игнатий и…

А как же Петрусь?!

Лиза вздохнула. Да никак. Она сама не понимает, что творится в ее душе, в ее сердце, в ее теле. Конечно, с Петрусем — все совершенно другое, чем было когда-то в лесном доме с Баскаковым, чем то, чего хотел от нее Фомичев… И все же она точно знает, что ради него не останется в Мезенске ни за что. А может быть, попытаться уговорить его уйти вместе? Бросить все здесь к черту… попытаться спастись…

Она так задумалась, что даже не заметила, как отец Игнатий на подгибающихся от слабости ногах ушел-таки в свой ломбард. И почти тотчас в дверь постучали.

Лиза открыла, убежденная, что вернулся старик, — и изумилась, увидев на пороге Никиту Степановича, сторожа из «Розовой розы», который сообщил, что ее требует к себе барыня, как он называл фрау Эмму.

Лиза немедленно вспомнила, как отец Игнатий в редкую минуту доброго расположения духа и откровенности рассказал: его внучки Лизочка и Танечка, когда были совсем маленькими и еще жили в Мезенске, не уехали в Горький, играли в развалинах (в тех самых, где теперь медленно гнил труп пана Анатоля) в «барыню». Выглядела игра так: Лизочка брала кусочек тюля, покрывала им голову, подвязывала фартук и садилась на крыльце разрушенного дома в «кресло» из кирпичей и сучьев (такой они воображали барыню — бывшую хозяйку дома). Дети забирались в сад, ломали сирень, а «барыня» Лизочка вскакивала с кресла и сердито кричала: «Ах, разбойники! Ну, подождите, я позову милиционера!» Почему милиционера-то? Так ведь они, советские дети, не знали, что барыня звала бы городового…

Никита Степанович передал приказ хозяйки, но уходить не спешил. Оказалось, фрау Эмма ждет Лизу немедленно, а сторожу велено ее сопроводить в ресторан. Вернее, послужить ей конвоиром, мрачно подумала Лиза. И, делать нечего, принялась одеваться.

О том, что ее ждет у фрау Эммы, она думала без особого интереса, вяло. Вот только любопытно было, как они теперь встретятся — после того, как фрау Эмма отдала ей морфий для убийства Эриха Краузе…

Против ожидания, Никита Степанович повел Лизу не в Липовый тупик, а в ресторан с главного входа. Открыл дверь своим ключом и махнул рукой вдоль розового коридора:

— В кабинете они-с. Ждут-с.

У Лизы неприятно дрогнуло сердце — кто они, кто ждет-то? Вдруг гестаповцы? Не дать ли деру, пока не поздно? Однако сторож стоял позади, отрезая путь к отступлению, а он был мужик крепкий, совсем еще не старый, сладить с ним у Лизы не было возможности. И пришлось идти вперед.

Немедленно выяснилось, что паниковала она напрасно — фрау Эмма находилась в кабинете одна, с Лизой дурную шутку сыграла старорежимная манера Никиты Степановича говорить о «высших» во множественном числе.

Фрау Эмма была вся в черном. «Видимо, у нее траур по бывшему клиенту фон Шубенбаху», — со злым ехидством подумала Лиза. Мадам хмуро взглянула на нее и, даже не поздоровавшись, даже не кивнув, холодно проговорила:

— Я проклинаю тот день, когда поддалась дружеским чувствам к вашему деду и взяла вас на службу. Вы приносите мне несчастье. Мало того, что из-за убийства фон Шубенбаха ресторан закрыт вот уже два дня, так теперь еще и приезд Венцлова…

— А с чего вы взяли, что я имею отношение к убийству фон Шубенбаха? — перебила Лиза с самым высокомерным видом, на который только была способна, изо всех сил подражая фрау Эмме.

— А я разве сказала, что вы имеете к нему отношение? — вскинула брови хозяйка. — Или… или все же имеете?

— Что вы! — очень старательно ужаснулась Лиза, поняв, что нечаянно проговорилась. — С чего вы взяли? Как бы я могла?

— Да кто вас знает, какие у вас резоны, — пожала плечами фрау Эмма. — А что до того, как могли… Смогли же вы добраться до несчастного Краузе! Он скоропостижно скончался, в госпитале поднялся страшный шум, но общее мнение склоняется к тому, что он просто умер от ран. Так что свой удар мизерикордии вы нанесли-таки!

Лиза вспомнила, что о мизерикордии говорил и Алекс Вернер. Вспомнила также старый роман, читанный еще дома, в Горьком… Тогда она искала значение слова в словаре и нашла: так называемый удар милосердия наносили особым стилетом, мизерикордией, обреченному воину или гладиатору на арене.

Она встряхнулась — мадам продолжала что-то говорить.

— Простите, я не расслышала, — прервала ее Лиза.

— Вы и впрямь имели отношение к убийству фон Шубенбаха? — с невинным видом переспросила фрау Эмма. — Говорят, около его дома тем роковым утром видели какого-то старика, полицая и красивую девушку.

— Кто видел? — выпалила Лиза.

— Не знаю, — пожала плечами хозяйка «Розовой розы». — Мне сказали, что кто-то видел. Но я уже говорила вам, что виртуозно умею связывать концы с концами. Вы отравили Эриха Краузе, и в то же утро был убит следователь, который вел его дело. Фон Шубенбах мог выбить из Краузе признания, смертоносные для очень многих. И если Эрих Краузе антифашист, легко предположить, что его девушка — тоже антифашистка, может быть, даже подпольщица, связанная с партизанами. В этой связи невольно задумаешься, с какой целью вы пришли в «Розовую розу», учитывая контингент ее посетителей. В самом ли деле вы были в Красной армии и дезертировали оттуда? Или же были, как говорится, заброшены в тыл врага? Не было ли связано ваше стремление работать в «Розовой розе» с приездом Венцлова, к визиту которого сейчас готовится военное командование? Ваш акция с фон Шубенбахом…

— При чем тут я? — возмущенно воскликнула Лиза. — Это все ваши фантазии!

— Ну какая разница, как назвать? — пожала плечами фрау Эмма. — Хорошо, скажем так: акция подпольщиков прибавила хлопот военному начальству Мезенска, но, с другой стороны… Как там у Гоголя? Чем больше шума, тем очевиднее расторопность градоправителя.

— «Чем больше ломки, тем больше означает деятельность градоправителя», — машинально поправила Лиза, вспомнив своего любимого «Ревизора».

Фрау Эмма странно усмехнулась:

— Может быть, ваш дед вам и не говорил, но я работала преподавателем литературы в школе и знаю точную цитату. Я нарочно сказала неправильно, чтобы вас проверить. Вы хорошо образованны… Я отлично помню дочь отца Игнатия, помню и ее мужа, который увез ее в Горький. Они были добрые, но очень ограниченные люди. Можно предположить, что и своих детей они воспитали по образу своему и подобию. А вы знаете Гоголя, не переспросили, что такое мизерикордия, весь строй вашей речи выдает в вас образованного человека. Это наводит на некоторые размышления…

— И на какие же именно? — зло спросила Лиза.

Ей надоел разговор, изобилующий опасными намеками. Казалось, фрау Эмма играет с ней, будто кошка с мышкой. Но Лиза больше не хотела, как загнанная мышка, метаться туда-сюда в поисках укрытия. Так хотелось цапнуть кошку за ехидную морду!

— На какие размышления? — повторила с усмешкой «кошка». — Потом скажу, я еще их не закончила. А теперь должна сообщить вам: даже если вы и рассчитывали устроить что-нибудь для Венцлова в моем ресторане, вам сие не удастся.

Да-а, мышке кошку не цапнуть, не стоит и пытаться…

— Что, пойдете со своими подозрениями в гестапо? — попыталась усмехнуться и Лиза, но ей не очень удалось: лицо свела жалкая гримаса.

— Нет, и в мыслях такого не было! — качнула головой фрау Эмма. — Дело вовсе не во мне. Просто военным начальством Мезенска решено, что встреча состоится в более официальной обстановке, в ресторане «Бремен».

Лиза почувствовала, что у нее похолодели щеки:

— Но почему? Чем вы провинились перед немцами?

— Прежде всего тем, — недобро поджала губы фрау Эмма, — что у меня работают слишком строптивые девушки, которые не уважают доблестных воинов фюрера.

Нетрудно было догадаться, в чей огород мадам швырнула камушек, но вслед полетел и булыжник:

— Помните оберст-лейтенанта, того пехотинца, которому вы предпочли Алекса Вернера? Он еще грозился устроить нам неприятности. Так вот, он их устроил! Оказалось, подполковник — давний, еще с гимназических времен, друг фон Венцлова, и он нарочно позвонил ему, чтобы убедить сменить ресторан на более, скажем так, респектабельный. И убедил, мстительная тварь!

Фрау Эмма выругалась самым грязным образом, но Лиза ее уже не слышала. Она просто оцепенела. Значит, все зря, все старания, все страхи…

В первое мгновение на Лизу нахлынуло бешенство, но оно тут же сменилось невероятным, почти невыносимым оцепенением. Радоваться надо, а не переживать! Ведь теперь она свободна! Теперь отец Игнатий не будет ее задерживать! Хотя… хотя, если не получается с Венцловом, отцу Игнатию может потребоваться какая-то другая громкая акция, чтобы заявить партизанам о своем существовании.

Стоп, ведь такая акция — убийство фон Шубенбаха — уже совершена, вдруг осознала Лиза. Об этом говорил и Алекс Вернер, когда разглагольствовал о рекламе. Теперь всем должно быть понятно, что в Мезенске действует подполье. Отец Игнатий может успокоиться — партизанам тоже о нем наверняка известно. Они к нему придут. Если, конечно, захотят. А Лизе нужно убираться из города как можно скорей — пока они не пришли, не захотели, не надумали чего-нибудь нового, ужасного, для чего им непременно потребуется ее участие… И уходить нужно прямо сейчас.

Нет, сначала следует сообщить отцу Игнатию о том, что встреча Венцлова состоится в другом месте, и только тогда она сможет считать себя свободной. Наверное, новость будет для него сильным ударом. Ну и отлично, Лиза с удовольствием понаблюдает, как его удар хватит. До чего же он ей надоел, этот полубезумный старикашка, оголтело ненавидящий страну, которую одновременно любит до фанатизма, этот лишенный милосердия священник, самоотверженно любящий страну, которую до фанатизма ненавидит!

Лиза не сомневалась: если бы не ханжа-фанатик, ей, конечно, удалось бы уговорить Петруся вместе уйти из Мезенска. Но парень не уйдет. Ну так, может, он хотя бы согласится перевести ее через мост? К полицаю не придерутся. В случае чего он скажет, что ведет ее под конвоем. Куда? Ну, куда-нибудь, Петрусь что-нибудь придумает. А там, на той стороне Святуги, Лиза пойдет сама — от деревни к деревне, до линии фронта. Нужно только взять каких-нибудь продуктов на первое время, одеться как следует, подобрать подходящую обувь…

Она так задумалась, что вздрогнула, когда до ее сознания дошел женский голос, слова обрушились, словно камнепад:

— Чем больше я наблюдаю напряженную работу мысли на вашем лице, тем отчетливее понимаю: мои подозрения относительно вас были правдивы.

Лиза осознала, где находится: она еще не перешла мост и не двинулась к линии фронта. Она еще в Мезенске, в кабинете фрау Эммы, о которой совершенно забыла! А та, как всегда, издевается. Ехидничает.

Лиза вскинула глаза на ненавистное красивое лицо:

— Какие опять у вас подозрения?

— Да все те же. Насчет того, что вы и ваша компания и в самом деле планировали нечто разрушительное в «Розовой розе». И теперь, с известием о том, что Венцлова здесь не будет, план провалился. Поистине, начинаешь думать, что нет худа без добра, а все, что ни делается, — к лучшему. Кажется, Бог — лютеранский или православный, уж не знаю! — уберег меня от изрядной беды благодаря тому, что вы прогневили того пехотинца, любителя утонченных красоток и баранины.

— Ну, если уж говорить о баранине, — обиженно заговорила Лиза, — то не я ее съела. Не я отдала ее другому посетителю. Не я требовала с него деньги за какие-то там охотничьи колбаски.

— С вас все началось! — сварливо огрызнулась фрау Эмма. — С ваших капризов! Я вообще с ужасом думаю о том, что при расследовании убийства фон Шубенбаха кто-то вспомнит о высокой красивой девушке, которая была среди его знакомых, то есть о вас, и свяжет вас со мной… Я больше не желаю иметь с вами ничего общего. Вы уволены. Я сделала для вас и вашего деда все, что могла, — помогла вам спасти ваши шкуры, прикончив Эриха Краузе. И на том — мы незнакомы! — Она резко рубанула воздух ладонью.

— Помогая нам прикончить Эриха, как вы изволите выражаться, — не смогла удержаться от злой иронии Лиза, — вы заботились прежде всего о себе. Если бы он выдал нас, то следствие и вас подцепило бы на крючок. Вы же хлопотали обо мне, помогали с получением документов… Нет, вас не оставили бы в покое!

Несколько мгновений фрау Эмма смотрела на нее ничего не выражающими глазами, и Лиза принялась гадать, что она сейчас сделает: начнет браниться матом или впадет в истерику. Но не произошло ни того, ни другого. Хозяйка «Розы» вдруг… улыбнулась — причем не злоехидно, а вполне дружелюбно:

— А вы не только красотка и порядочная стерва, но и умница! Если вам повезет и вы уцелеете в военной мясорубке и если потом, после победы красных, вас не поставят к стенке свои же, вы получите от жизни немало удовольствий. И с каждым годом они будут восприниматься вами все острее, потому что вы научитесь их подобающим образом ценить. Но для того чтобы выжить — чтобы прежде всего выжить! — вы должны расстаться со всякими благоглупостями насчет патриотизма, насчет того, что каждый советский человек должен быть прежде всего колесиком и винтиком… не помню уж в чем именно, что он обязан прежде всего думать о Родине, а уж потом — о спасении собственной жизни. Вы сейчас — не советский человек. Вы просто женщина, которой надо остаться в живых. А теперь прощайте. От души надеюсь, что наши пути более не пересекутся.

И фрау Эмма махнула на дверь так выразительно, что Лизе не оставалось ничего иного, как выйти вон. Да, собственно, продолжать разговор было бессмысленно. Все ведь уже сказано…

* * *

Музей находился в здании, которое по всем меркам можно было отнести к ветхому фонду, однако в залах пахло не ветхостью, а сиренью.

— А вот здесь у нас находятся материалы, которые особенно дороги сердцу каждого советского человека, в частности сормовича, — задушевно произнес Иван Петрович Столетов и подвел посетителей к экспозиции, над которой имелась надпись крупными буквами: «Никто не забыт, ничто не забыто».

В масштабах районного музея, посвященного истории всех сормовских предприятий, с перечислением всех знаменитых людей района, экспозиция была огромной. Целую стену занимали стенды с информацией о людях, воевавших на фронтах во время Великой Отечественной войны. Фронтовикам было уделено очень много внимания. Оказывается, среди сормовичей были и Герои Советского Союза, и кавалеры ордена Славы, и те, кто повторил подвиги Александра Матросова и капитана Гастелло… И конечно, здесь рассказывалось о том, как Сормово помогало фронту.

Жаль, что этим великолепием любоваться было некому. Кроме Алекса Вернера и Алёны, экскурсию для которых проводил сам директор, посетителей в музее практически не оказалось. Правда, около стенда, посвященного истории завода «Красное Сормово», зевал какой-то унылый молодой человек с блокнотом, куда он с явной скукой что-то записывал. При взгляде на него сразу становилось ясно: наверное, студент-историк или аспирант, небось курсовую пишет или диссертацию. Только что ж он там напишет, бедолага, если ему самому так скучно?

А впрочем, его проблемы.

Алёна скользила взглядом по фотографиям на стендах, отыскивая женские лица. Радистка Зоя Перепелицына, летчица, «ночная ведьма», Ольга Шаповалова, медсестра Анна Поливанова… Рядом почти с каждым снимком военных лет находилась и фотография из мирного времени. Иногда их было несколько. Большинство военных снимков запечатлели женщин в форме, сделаны они были явно на фронте. Но Алёна предполагала, что Лизу Петропавловскую сфотографировать ни в партизанском отряде, ни в Мезенске не имелось возможности, поэтому она искала изображение девушки в цивильном платье сороковых годов. И ошиблась.

Под «шапкой» со словами «Подвиг Елизаветы Петропавловской (Григорьевой)» оказалось несколько снимков. Первым бросился в глаза портрет старика напряженного (даже можно сказать — исступленного) вида в простой рясе с наперсным православным крестом. «Наверное, это и есть тот самый отец Игнатий, о котором говорил Алекс, сравнивая его со старцем Лукой», — подумала Алёна. А на ее взгляд, на горьковского Луку священник походил не слишком — скорее на воинствующего старообрядца, такая боярыня Морозова в мужском обличье.

«Отец Игнатий Петропавловский, — гласил текст под снимком, — был родным дедом Елизаветы Петропавловской-Григорьевой. Благодаря своему положению несправедливо репрессированного при советской власти он пользовался доверием немецкого командования, поэтому добывал ценные сведения для партизанского отряда Г. Г. Баскакова. Его явочная квартира была местом встреч подпольщиков, которые работали в Мезенске».

— Вранье, — прошипел Алекс Вернер над ухом Алёны и продолжил по-французски: — Никаким доверием немецких офицеров старик не пользовался. Он держал ломбард, куда зашел — и то однажды! — всего один немецкий офицер, ваш покорный слуга. Хотя возможно, что Эрих Краузе там тоже бывал. А в основном в ломбарде толклись бедные русские, которые тащили туда в заклад последнее, что у них было. Не уверен, забирали ли обратно, но сдавали. Как вы думаете, стоит рассказать ему это? — Он мотнул подбородком в сторону Столетова, который мигом насторожился, услышав иностранную речь. Однако по глазам директора музея стало ясно, что он не понимает ни слова, такой воинственно-растерянный вид у него был.

— Если скажете о ломбарде, нам придется раскрыть свое инкогнито, а пока, по-моему, еще рано, — возразила Алёна. — А кто такой Эрих Краузе, которого вы упомянули?

Лицо Алекса помрачнело:

— Он был другом и помощником той женщины, ради которой мы сюда пришли, не хочу называть ее имени, чтобы не насторожить господина музейного директора. И, наверное, ее любовником, судя по тому, что заказывал для нее шелковое белье. А привозил его из Парижа я. Собственно, благодаря этому белью я и узнал потом об их связи. Эрих был убит.

— Неужели партизанами? — ахнула Алёна. — Как обидно! Или попал в гестапо? Его раскрыли?

Алекс чуть покосился на нее со странным выражением и кивнул. Алёна так и не поняла, которое из ее предположений правильное. Да и какая, по сути, разница теперь-то, через столько лет?

Алекс уже внимательно рассматривал групповой снимок молодых людей — всем едва за двадцать, но одеты до того нелепо, что многие кажутся старше своих лет. Надпись гласила, что это выпускная фотография химического факультета университета, который закончил Петр Мазуренко, один из соратников Елизаветы Петропавловской (Григорьевой) и отца Игнатия Петропавловского. Рядом находился портрет самого Петра, видимо, увеличенный с группового снимка, но на нем мало что можно было разобрать, кроме огромных мрачных черных глаз. Вообще юноша напоминал врубелевского «Демона», и Алёна подумала, что он, наверное, был очень красив.

— Так… — сказал Алекс угрюмо, — вот и еще одно знакомое лицо. Парень выдавал себя за жениха… сами понимаете кого. Он служил в полиции, видимо, по заданию партизан, и погиб там же, на мосту. А вот… вот та самая фотография, из-за которой, собственно, и разгорелся весь сыр-бор.

Последние слова он произнес по-русски, и Столетов развернулся к нему всем корпусом:

— Наш гость знает русский язык?

— Немножко, — поспешила ответить Алёна, мгновенно входя, даже, можно сказать, впрыгивая в роль переводчицы. — Некоторые слова. Преимущественно пословицы.

— А к чему относилось его замечание про то, что разгорелся сыр-бор?

Алёна раздраженно откинула сумку за спину. Дернул же черт Алекса брякнуть! Теперь вот Столетов прицепился. Неужели ему померещилось что-то подозрительное в том, что они, на рысях пробежав весь музей, так прилипли к этому стенду?

— Наш гость имел в виду, — самым безразличным тоном пояснила Алёна, — что война разгорелась как сыр-бор и в ней сгорело множество жизней.

Физиономия директора приняла соответствующее скорбное выражение.

Позади открылась, скрипнув, дверь, и Столетов мгновенно сделал грозное лицо. Наверное, его выражение испугало того, кто сунулся было в зал, потому что, когда Алёна обернулась, она никого не увидела.

А Столетов опять смотрел скорбно. Быстро же приспосабливается он к обстановке, ничего не скажешь! Вообще-то директор вроде бы нормальный старикан, но Алёне он ужасно не нравился. Наверное, она была субъективна. Наверное…

Она покосилась на Алекса. Лицо у того было странное. Суровое и несчастное одновременно. Он с такой болью смотрел на снимок женщины, подписанный: «Елизавета Ильинична Петропавловская (Григорьева), 1917–1942 гг.», что Алёне и самой стало больно. Может быть, Алекс надеялся, что Катерина в своем газетном материале что-то напутала и здесь, в музее, все в порядке, он увидит настоящую Лизу, которую так любил и которая так страшно погибла? Но чем больше смотрела на стенд Алёна, тем больше понимала: доказать, что с Елизаветой Петропавловской (Григорьевой) произошла ошибка, будет не так просто…

Во-первых, начать с того, что имелось несколько ее снимков. Самая большая фотография, на которой хорошо было видно нежное треугольное личико со слабым подбородком и наивными глазами, запечатлела Лизу в военной форме. Сделана она была в то время, когда девушка, сразу после начала войны, училась в Горьковской школе радисток. Рядом со снимком под стеклом в рамках висели несколько ее писем сестре этого периода жизни, и Алёна быстро пробежала их глазами. Судя по напряженному лицу Алекса, он тоже пытался прочесть небрежно написанные — отнюдь не каллиграфическим почерком! — слова:

«… Знаю, что точка-тире, «ти-та», — это «а». Наш преподаватель отстукивает на ключе «ти-та» пять раз в минуту с одинаковыми интервалами. Я понимаю, что это «а», но записать не успеваю. Говорю, что слишком быстро, а преподаватель смеется: «Скоро вы будете легко записывать по сто двадцать знаков в минуту, а то и больше». Невозможно поверить! Для примера он отстукал на ключе радиограмму со скоростью сто сорок знаков в минуту. Нет, это недостижимо…

…Мы уже так набили руку, что целый урок могли беспрерывно принимать радиотексты со скоростью сто — сто двадцать знаков в минуту. Мысленно еще не успевали расшифровать принятые звуки, а рука уже писала букву. Оказывается, все возможно, все достижимо!

…Мы должны знать каждый проводок, каждую деталь в рации, чтобы при аварии уметь отремонтировать ее. Паяльник совсем маленький, пальцы по сравнению с ним кажутся громоздкими, и всего одна крошечная капля сверкающего олова возвращала рацию к жизни…

…Моя любимая песня:

По горам, по вершинам наша молодость шла,

Голубыми туманами наша юность прошла.

Пронеслася и скрылася, как лихой буйный шквал,

А теперь на пути у нас новый встал перевал.

Что же, верные други мои, снова надо в поход,

За любимую Родину зашагаем вперед.

Помня молодость милую, помня тех, кто упал,

Зашагаем, товарищи, на седой перевал…

Я случайно купила пластинку и не расстаюсь с ней. Жаль только, патефона нет, играть не на чем…»

Больше писем не было. Зато имелся отрывок из воспоминаний о Лизе ее младшей сестры, Татьяны Григорьевой. Как уже поняла Алёна, «Григорьева» — была настоящая фамилия Елизаветы, а «Петропавловская» — ее партизанский псевдоним, и воспоминания сестры отчасти объясняли, почему она взяла именно его:

«Помню свое детство в старом доме в Мезенске. Мы жили на Липовой, номер 14 а, вместе с еще одной семьей. Это был большой флигель старинного барского дома, раньше там жила прислуга. Сам барский дом стоял в развалинах, его почему-то никто не пытался отремонтировать, развалины поросли бурьяном и крапивой. Мы там играли с удовольствием весной и в июне, а потом начинала буйствовать крапива, да так, что не слишком разыграешься.

Единственное целое, что от барского дома осталось, — это крыльцо. Иногда моя сестра Лизочка брала кусочек тюля, покрывала им голову, подвязывала фартук и садилась на крыльце в «кресло» из кирпичей и сучьев. Такой в нашем представлении была барыня — бывшая хозяйка нашего дома. Мы забирались к ней в сад, ломали сирень, барыня (Лизочка) вскакивала с кресла, размахивала руками и кричала: «Ах, разбойники! Ну, подождите, я позову милиционера!» Так обычно на нас ругалась дворничиха, и мы тогда даже не знали, что нужно кричать городового, а не милиционера, если уж про барынь речь идет…

Жизнь в Мезенске я помню до 35-го года, до того времени, как арестовали моего деда, священника, отца Игнатия Петропавловского. Моя бабушка осталась ждать исхода его дела, хотя всем понятно было, какой тут может быть исход, один он был для всех: к стенке врага народа, да и все, семью тоже, конечно, не помилуют… Ну вот. Бабушка, значит, осталась ждать своей участи, а матери моей велела ехать в семью ее мужа. Тут такая история: супруг матери, отец мой покойный, Григорьев Илья Климович, был родом из Горького, он приезжал в Мезенск в командировку и там с матушкой нашей познакомился, и они с ним друг друга полюбили. Они зарегистрировались тайно, а венчаться не стали, потому что Григорьев был из крепкой староверской семьи, хоть и атеист. Над церковниками он смеялся и как старовер, и как атеист. Ну, дед мой, конечно, был против такого брака и дочку к Григорьеву не отпустил. Илья Климович приезжал в Мезенск часто, самое малое раз в месяц, родители встречались. Так родились у них две дочки, Лизочка и я, Таня. Лизочка была старшая. Она очень любила покойного деда-священника и сама была его любимица, очень горько плакала, когда мать нас увезла, и потом не раз говорила, что арест деда — самое несправедливое на свете, что только могло произойти. Думаю, именно поэтому потом, в партизанах, она и приняла его фамилию».

На стенде находились еще три фотографии Лизы Григорьевой, сделанные до того, как она стала Петропавловской. На одной Лизе пятнадцать лет, у нее тонкая недлинная коса, которая выбивается из-под лыжной шапочки. Лиза в смешном спортивном костюме стоит на лыжах, но сразу видно, что фотография сделана не в заснеженном лесу или на горке, а в фотостудии. И лыжи, и поваленное дерево, и сугроб — не более чем антураж. А вот фотография ее класса: в 35-м году Лиза закончила школу в Мезенске и потом, видимо, сразу уехала вместе с матерью и сестрой в Горький. Да, в то время город уже стал называться Горький, Нижний Новгород в 32-м переименовали. И третий снимок, тоже из студии: Лиза, уже взрослая девушка, рядом с хорошенькой толстушкой-подростком и мальчиком лет пяти. Написано: «Лиза и Таня Григорьевы и их брат Валентин». Да, это то же самое лицо, что и на фотографии военных лет. Почему же Алекс уверяет, что произошла какая-то роковая путаница? Нет никаких сомнений, что именно эту девушку звали Лизой Петропавловской…

Хотя нет, вспомнила Алёна, суть не в том. Алекс Вернер уверял, что за Лизу Петропавловскую выдавала себя совсем другая девушка. Она-то и взорвала мост.

Черт, какая глупость, что Алёна вчера ничего у него толком не спросила о той давней истории: постеснялась, время было позднее, а он все же человек, мягко говоря, немолодой, неловко его утомлять. Да и вообще, она была зациклена на истории с похищением журналисток. А ведь, если подумать, история, которая до сих пор жива в памяти немца, может быть куда более запутанной и интересной, чем попытки родственников Лизы Петропавловской «обезвредить» тех, кто может помешать увековечению памяти их «собственной» героини. Интернет навел, конечно, кое на какие размышления, но проверить их пока не представлялось возможным.

Утром Алёна ни о чем другом не могла думать, кроме как о том, удачной ли окажется ее маскировка: какой-то шанс столкнуться в музее с соседкой Раей Абрамовой имелся, и Алёна на всякий случай прилизала волосы с помощью геля и заколола их. А еще нацепила на нос очки (были у нее очки без диоптрий, которые придавали ей до тошноты занудный вид), надела мешковатый черный свитер, юбку до пят и туфли на низком каблуке. Сверху всего этого великолепия, по причине прохладного пасмурного утра, был еще напялен старый серый плащ чуть ли не до пола (в музее его пришлось сдать в гардеробную, и Алёна вздохнула с облегчением, уж очень он был страшен). Конечно, благодаря маскировке писательница наша, у которой вечно вились вокруг лица самые легкомысленные кудряшки на свете, носившая преимущественно обтяг, очень короткие юбки и гордившаяся тем, что всегда на каблуках, когда не в постели, преобразилась неузнаваемо. И все же Алёна беспокоилась. И вместо того, чтобы выспросить Алекса Вернера о событиях прошлого — такого больного для него прошлого! — она изображала из себя Штирлица, который готовится пойти на встречу с Мюллером. И вот теперь чувствует себя дура дурой…

— Спросите господина директора, знакомо ли ему такое имя — Елизавета Ховрина, — вновь заговорил по-французски Алекс, который твердо держался образа иностранца, и Алёна перевела.

Столетов нахмурился:

— Елизавета Ховрина? Нет, впервые слышу…

— А между тем, — резко заявил Алекс уже по-русски, — именно она взорвала вот этот мост! — И он ткнул пальцем в снимок, где был изображен Мезенск до войны. Тут же висело еще одно фото — Мезенск в развалинах («1945-й год», гласила подпись), а на месте очень красивого, мощного моста через реку Святугу — деревянное сооружение, явно наведенная наспех временная переправа.

* * *

Лиза кивнула сторожу Никите Степановичу на прощание и спустилась с крыльца ресторана. Что делать теперь? Зайти в ломбард, сообщить старику о том, что Венцлова в «Rosige rose» не будет, а она, Лиза, там больше не работает? Или лучше уйти сразу, без всяких объяснений (она почему-то была убеждена, что отец Игнатий ее не отпустит)? Нет, все-таки надо сначала забежать домой и собрать вещи, взять побольше чулок, которые можно будет менять на продукты, сложить их в невзрачный узелок, который не вызовет подозрений у патруля. И самой одеться следует как можно невзрачнее…

Она поспешила по дорожке, отчаянно молясь о чуде. Боже, сделай так, чтобы именно сегодня, сейчас отпустили из казармы Петруся! Боже, сделай так, чтобы удалось уговорить его уйти из Мезенска! Если он станет упираться, Лиза уйдет, конечно, одна, но… отпустит ли ее Петрусь? Может быть, лучше ничего не говорить ему, исчезнуть молча? Но хватит ли у нее сил оторваться от него?

Лиза с ужасом ощутила, что при мысли о Петрусе слабеет, тело словно огнем опалило. Плотское томление оказалось такой страшной пыткой, какой она не знала раньше. А ведь и в самом деле — не лгала она, признаваясь Петрусю, что никогда прежде… ни с кем и никогда до него… Ах, кабы можно было остаться с ним навсегда, на всю жизнь!

Нет, не остаться. Забрать его с собой…

От этих мыслей, от противоречивых желаний у Лизы разболелась голова, а глаза то и дело заволакивало слезами. Она изнервничалась, конечно, за прошедшие несколько дней, вот и ударяется в истерику чуть не каждую минуту! Утирая глаза, она не заметила, как едва не сбила с ног толстую тетку в розовой косынке, увязанной на голове пресловутым тюрбаном, и заношенном розовом… халате не халате, капоте не капоте — словом, в каком-то жутком грязно-розовом, затрапезном одеянии. Тетка, стиснув губы, натужно толкала перед собой тачку, доверху груженную мешками и узлами. Не обращая внимания на ее визгливые проклятия, Лиза вошла во двор и взбежала на крыльцо. Сунулась в свой пресловутый саквояж — и, только переворошив там все вещи, обнаружила, что ушла без ключа.

Проклятущие английские замки! Сколько раз Лиза захлопывала их раньше, дома, сколько раз опаздывала из-за этого в школу и институт, сколько раз ее ругала мама… Впрочем, и мама была точно такая же забывайка. Лиза отлично помнила, как однажды дворник пытался забраться в их квартиру через балкон, чтобы открыть дверь, и чуть не упал с третьего этажа. Тогда произошел ужасный скандал, и с тех пор мама безропотно позволяла ломать дверь всякий раз, когда кто-то забывал ключи.

Еще хорошо, что здесь первый этаж. Лиза подошла к окну, пошатала рассохшуюся раму и открыла-таки ее. Встав на завалинку и подобрав юбку, влезла в комнату. Распахнула шкаф, куда выгрузила несколько дней назад вещи, принесенные от фрау Эммы. Так… Вот этот большой клетчатый платок вполне сгодится, чтобы в него увязать все, что нужно унести. Сначала продукты…

Лиза шагнула было на кухню, как вдруг раздалось дребезжание оконного стекла и одновременно — громкий стук в дверь. Глянула в окно — и не поверила глазам, увидев за стеклом полицейского с винтовкой. Что за бред?

Кинулась к двери, распахнула ее — и в коридорчик вломилась давешняя тетка в грязном розовом капоте. За ней громоздилась фигура еще одного полицая.

— Попалась, воровка! — закричала тетка. — Держите ее, господа полицаи, я сама видела, как она влезла в окно!

— А ну, покажь аусвайс! — приказал полицейский, напирая на Лизу.

— Ничего не понимаю… — слабо простонала та. — Вы кто такие?

— Ты сама сначала скажи, кто ты такая! — надсаживалась тетка. — Я тут хозяйка всему, над всем домом, Наталья Львовна Пошехонская. Вы только поглядите, господа полицаи, — обернулась она к тем, всплескивая руками, — стоило уехать ненадолго, оставить на племянника дом и двор, как он развел тут ворья несчитаное количество! — И она зачем-то несколько раз ткнула пальцем в Лизу, как если бы та была не одна, а экземплярах, скажем, в десяти. — Несчитаное! — повторила Наталья Львовна с выражением. — А сам куда-то подевался. Квартира настежь отперта, заходи кто хочешь, бери что хочешь!

— Помолчи, тетенька, хоть минуту, — устало сказал полицейский. — А ты, девушка, аусвайс показывай. Есть у тебя аусвайс?

Лиза молча смотрела на него и думала: все, она погибла. Аусвайс-то у нее имелся, только он ведь выписан на имя Елизаветы Петропавловской, Лизочки, которую хозяйка, конечно, великолепно знала. И если она увидит аусвайс с фотографией одной Лизы, но с именем и фамилией другой…

И вдруг раздался знакомый голос:

— Наталья Львовна! Вы вернулись? Как съездили?

Боже мой, да это же отец Игнатий! Кажется, никому на свете Лиза еще не радовалась так, как сейчас старику, которого только полчаса назад называла мерзким старикашкой. Хотя… Чем он поможет-то, если возьмутся проверять ее аусвайс?

— Съездила хорошо, — словоохотливо сообщила Наталья Львовна, — картошки наменяла, муки, сала. Но, главное, вернулась вовремя! Подхожу к дому, а она в окно лезет. Воровка! — И тетка снова принялась тыкать коротким пальцем с грязным ногтем в Лизу.

Отец Игнатий посмотрел на Лизу, пожал плечами и сказал спокойно:

— Да какая же воровка? Подруга моей внучки, ее тоже Лизой зовут. Моя Лиза в село уехала — так же, как и вы, вещи на продукты менять, — а подругу попросила тут пожить да за моим здоровьем посмотреть.

Лиза так и застыла с приоткрытым ртом. Виртуозность вранья привела ее в восторг. Вот же сообразительность, а? Кто бы мог ожидать от этого святоши…

— Вы, Лиза, с чего вдруг решили в дом через окно пробираться? — спросил старик, усмехаясь совершенно беззаботно. — Я же вам ключ дал.

— Я его дома забыла, — как можно спокойнее ответила Лиза. — Вон он, на столе лежит. И что мне было делать, как не в окно лезть? Кабы я знала, что вы скоро вернетесь, я бы вас подождала, а так…

— Пускай аусвайс покажет, — упрямо буркнул полицейский, прислоняясь к дверному косяку. — Внучка не внучка, подруга не подруга, а аусвайс надо предъявить.

Понятно, ему было жаль, что его попусту оторвали от дела, а скорее от безделья, и он хотел теперь во что бы то ни стало продемонстрировать свою власть.

Лиза и отец Игнатий переглянулись, и она поняла, что до старика дошла опасность их положения. Тот даже побледнел, не зная, что ответить полицаю. И тут, словно по мановению волшебной палочки, зазвучали шаги на лестнице, и в комнату вошел… Петрусь. У него был усталый вид, глаза провалились, видно, мало приходилось спать, осунулось и заросло щетиной лицо, рубаха была грязной, а все же никогда еще не казался он Лизе более желанным, более любимым, чем сейчас. Она даже о своих бедах забыла. Смотрела на него и думала — да как же можно было просто помыслить уйти от него, покинуть его?

— Здорово, Илюха, здорово, Савичев! — за руку поздоровался Петрусь с полицаями. — Что вы тут злобствуете, словно мусора советские? Отстаньте от девушки. Нет у нее никакого аусвайса и быть не может, потому что ее документы я сам позавчера на перерегистрацию унес. Она с мужем развелась и фамилию меняет обратно на свою, на девичью. Была Иванова, стала Петрова.

Лиза тупо порадовалась тому, что Петрусь не придумал какие-нибудь более сложные фамилии, запомнить которые у нее не хватило бы сейчас соображения. А еще она подумала: неужели кто-то в такие времена может разводиться? А впрочем, если люди могут влюбляться, то, наверное, и жениться могут, и разводиться… Жизнь идет. Банально звучит, зато верно.

— Ну, коли так, мы пойдем, — сказал тот полицейский, которого звали Илюхой.

— Топайте, ребята, — кивнул Петрусь. — Меня на один денек на побывку домой отпустили, а завтра снова в казарме встретимся.

— Ну, если это ваша знакомая, — хозяйка неприязненно поглядела на Лизу, — то пускай живет день или два. А я пойду домой. Только вот что скажите: вы моего племянника Анатоля не видели? Может, сказал, куда ушел?

— Да мы с ним «здрасте» и «до свиданья», — пожала плечами Лиза, чувствуя, что пора и ей внести свою лепту в общее вранье. — Ничего он нам не сообщал.

Отец Игнатий кивнул, Петрусь промолчал.

— Ну, появится он, несчастный гуляка! — погрозила в пространство кулаком Наталья Львовна и пошла на крыльцо.

И тут же у Лизы подкосились ноги, потому что она услышала, как один из полицейских брезгливо говорит во дворе:

— Что-то, хозяйка, из той вон крапивы у вас смердит. Кажись, труп там гниет. Может, собака сдохла?

— Боже милостивый! — возопила хозяйка. — Да что ж такое? Ни на денек нельзя из дому отлучиться, обязательно гадость какая произойдет! Не понос, так золотуха!

— Травищу бы выкосить надо, — наставительно говорил Илюха, — а то тут целый партизанский отряд спрятать можно.

— Я говорил пану Анатолю, — поддакнул Петрусь, высунувшись из окна. — Он даже пленных хотел взять из лагеря, чтобы очистить тут все, да так и не взял.

— Завтра же сама в лагерь пойду, — деловито засучила рукава хозяйка. — Не извольте беспокоиться, господа полицейские, через день тут все очищено будет.

И она с полицейскими наконец-то сошла с крыльца.

— Господи… — пробормотала Лиза, закрывая глаза руками. — Нескончаемый кошмар какой-то. Как же я перепугалась! До чего же вы оба вовремя появились.

— Да уж, — хмыкнул Петрусь, закрывая окно. — Очень удачно вышло, что меня сегодня на побывку отпустили. Сегодня же пятнадцатое. Как по заказу! Я сразу в ломбард, к отцу Игнатию, думаю: мало ли что, а вдруг… Ведь пятнадцатое! Смотрю — и в самом деле… Мы втроем и пришли.

— Втроем? — удивилась Лиза. — А где третий? И при чем тут пятнадцатое число?

— Сейчас все тебе объясним, — подал голос отец Игнатий. — Именно на пятнадцатое число каждого месяца назначена встреча со связным из отряда. Если Лизочка вовремя не давала условного знака, в ломбард должен заглянуть человек, узнать, как и что. Два месяца никого не было, мы уже и ждать перестали, а сегодня… Заходите, товарищ Ивлев!

В сенях послышались шаги, и в комнату вошел человек в черном потертом и помятом костюме. Лиза подумала, что он, наверное, до сих пор прятался за лестницей, чтобы не попасться на глаза хозяйке и полицейским. На их месте она непременно спросила бы у него документы — вид у него уж очень подозрительный…

Она посмотрела на «товарища Ивлева» с отвращением, а тот уставился изумленно:

— Ты? Глазам своим не верю! Лиза?!

— Здравствуйте, товарищ Баскаков, — угрюмо проговорила она, отворачиваясь.

Все. Кончено.

Вот теперь она точно пропала.

И никто не спасет.

* * *

Алёна так и ахнула. Вот тебе и образ беспристрастного иностранца! Треснул образ по всем швам! А еще Алекс, помнится, упоминал, что всю жизнь работал в разведке. Ничего себе… Да с таким напарником подстрелят, едва выберешься из окопа.

Столетов отпрянул, забормотал растерянно:

— Какие у вас основания… у нас проверенная экспозиция… у нас… Что вы несете?! И почему вы говорите по-русски? Вы что, не интурист?

— Успокойтесь, я в самом деле прибыл из Дрездена, — махнул на него рукой Алекс. — Но летом сорок второго года я некоторое время служил в Мезенске в составе интендантской службы. И был близко знаком с девушкой, носившей фамилию Петропавловская. Потому со знанием дела заявляю: вот это не она. — Вернер показал на нежное треугольное личико с большими беззащитными глазами.

— Как не она?! — возопил Столетов. — Да вы только поглядите, вот же ее детские фотографии! Там же сказано… Как не Петропавловская?!

— Очень может быть, что эта девушка и в самом деле была в Мезенске и даже, — Алекс Вернер недоверчиво хмыкнул, — имела отношение к священнику Игнатию Петропавловскому, однако я не раз видел совсем другую рядом с ним и с этим молодым человеком, — немец ткнул пальцем в лицо Петра Мазуренко, и Алёна вдруг поняла, что Алекс когда-то ревновал ту, другую Лизу к парню. — Она называлась фамилией Петропавловская, у нее был аусвайс, в котором так и было записано, я сам помогал ей получить его. Но это была совершенно другая женщина. Вот она. — Он вынул из внутреннего кармана плотный конверт и достал оттуда снимок. — И именно она взорвала мезенский мост, погибла там вместе со священником и с Петром. Нет, сколько помню, его называли не Петр, а Петрусь. Да, вот именно, Петрусь. — В голосе Алекса Вернера снова зазвучали нотки ревности, не расслышать которые мог только глухой, а потому и Алёна, и Столетов сначала посмотрели на немца и лишь потом на фотографию, которую он держал в руках.

Это была не копия, а именно очень старый снимок, но заламинированный. В самом деле, совсем другое лицо! Кудряшки вокруг лба, четкий очерк губ, крепкий, круглый подбородок. Глаза тоже большие, но форма и выражение их совсем другие, чем у Лизы Петропавловской-Григорьевой. Красивая девушка. Слов нет, очень красивая! Не томно-печальная, как первая Лиза, но все-таки что-то трагическое, некая обреченность видны в линии губ, в прищуре глаз. Или это просто кажется, потому что известно: она погибла, погибла трагически… или героически (трактовать можно как угодно).

— Это она? — тихо спросила Алёна, и только Алекс Вернер понял, что в свой вопрос она вложила смысл куда более глубокий, чем простое уточнение, та ли это женщина, которую он называл Елизаветой Ховриной. Алёна спросила иное: та ли запечатлена на снимке женщина, которую он любил более полувека, ради которой проехал пол-Европы, — и Алекс молча кивнул.

— Да, я понимаю, — проговорила Алёна, остро завидуя такой любви и вспоминая, как Алекс говорил ей, что она похожа на Лизу. Интересно, чем? Да неважно.

— Этого портрета, — сердито сказал Столетов, перебегая глазами с фотографии на лица Алекса и Алёны, — в нашей экспозиции нет, так что…

В то же мгновение у него в кармане зазвонил мобильный, и лицо его приняло обеспокоенное выражение, какое Алёна не раз подмечала у людей, так сказать, старшего поколения, для которых каждый вызов по телефону вообще, а по мобильному в частности становился настоящим стрессом.

— Что? К телефону? А кто?.. А, понятно, да… — Директор растерянно похлопал глазами, покраснел и отвернулся от Алёны и Алекса.

«Может, ему любовница звонит?» — подумала вдруг наша героиня, у которой было весьма своеобразное чувство юмора (ч. ю., как принято нынче выражаться).

— А что я скажу, почему не… — продолжал заикаться в трубку Столетов. — А, понятно, не прохо… да, понятно. А он, а… Да, понятно. Да, хорошо.

Директор музея убрал мобильный в карман и посмотрел на Алёну:

— Вас к телефону просят.

— К какому еще телефону? — изумилась писательница, вытаскивая из сумочки свой сотовый. Никаких неотвеченных вызовов на дисплее обозначено не было.

— К нам сюда мобильные звонки иногда не проходят, особенно если из верхней части города звонят, — пояснил Столетов.

Алёна извинилась перед Алексом и шагнула было к двери, как вдруг сообразила:

— Стойте-ка! А кто меня спрашивал? И как здесь нашел?

— Ну я же не сам говорил по телефону, — пожал плечами Столетов. — Мне передали, что просят позвать переводчицу туриста, который сейчас в музее. Я вам сказал, вы же переводчица. Телефон в комнате хранителей, сразу, как выйдете из зала, — налево.

Ну, если просят переводчицу, значит, только Катя может звонить, догадалась Алёна. Что ж там такое срочное случилось, что понадобилось ее здесь разыскивать? Видимо, правду говорит Столетов, звонки на мобильный не проходят — такое бывает.

— Алекс, я сейчас вернусь, наверное, это Катя, — сказала она по-французски. — Что-то срочное, вероятно… две минуты, хорошо?

Немец рассеянно кивнул, разглядывая фотографии — переводя взгляд с одной Лизы на другую.

Алёна выскочила из зала и огляделась. Ну и где тут комната хранителей? Налево, сказал директор. Левая рука — та, где часы. Алёна, если правду сказать, с понятием право-лево путалась до смешного. Чтобы не уподобляться герою истории про сено-солому, она различала руки и стороны по часам и обручальному кольцу, а потом, когда кольцо исчезло из ее жизни, ориентировалась только на часы. Конечно, неудобно, но что делать, если колец она не любит? Разве что браслет завести… А почему бы и нет? С чего она взяла вообще, что браслеты — не ее стиль и не идут ей?

Однако что-то ее заклинило на браслетах… Думая о них, Алёна постучала в дверь и вошла. Комната была узкая и длинная, как пенал. В конце, у окна, стояли два стола. Здесь тоже сильно пахло сиренью, потому что на одном из столов стояла большая ваза с букетом. За столом сидел какой-то мужчина. Солнце било Алёне в глаза, и она видела только темный силуэт.

— Извините, — сказала она, удивляясь, что хранителем музея работает мужчина. Хотя, с другой стороны, если здесь мужчина директор, почему не быть и мужчине-хранителю? — Извините, меня тут к телефону вашему позвали…

И озадаченно примолкла, увидев, что трубка лежит на аппарате. Неужели Катя уже отсоединилась?

— Проходите, Елена Дмитриевна, — сказал мужчина, вставая со стула. — Проходите, мне нужно с вами поговорить.

Алёна замерла, уставившись на него.

— Вижу, вы меня узнали, — проговорил он с усмешкой. — Или все еще не верите своим глазам? Тогда вам, наверное, лучше снять очки. Нет, правда, зачем они вам? Только зрение портить!

Алёна растерянно потянула с носа очки. За спиной послышался звук открываемой двери, и словно холодом повеяло оттуда… Алёна обернулась — в проеме стояла Рая Абрамова. Отчего-то вдруг вспомнилось, как Варенуха и Гелла «обложили» бухгалтера театра «Варьете» Римского в его кабинете в одну страшную полночь…

— Я тебя по сумке узнала! — с торжеством сообщила Рая. — Тебя Нина Ивановна как-то спрашивала, где ты такую сумку оторвала, а ты сказала, что в Париже и что тут ни у кого такой нет. Что ж ты вся замаскировалась, как Штирлиц, а сумку старую оставила? Вот и прокололась!

И Рая захохотала, чрезвычайно собою довольная.

Смотреть на нее было противно, а потому Алёна, скрипнув зубами, отбросила сумку-предательницу (надо же, ей ведь и в голову не пришло ридикюльчик заменить, а ведь их в ее доме — не перечесть!) за спину и повернулась к мужчине, который с любопытством наблюдал эту дамскую мизансцену. Перед Алёной стоял тот самый молодой человек, который два дня назад усаживал в серый «Ниссан» Катю и Таню.

Да, тот самый, черноглазый…

* * *

Она ждала час и два, ждала каждую минуту, сотрясаясь в ознобе, который никак не могла унять. То ли мерзла, то ли от страха дрожала. Зачем, зачем она от фрау Эммы пошла сюда?! Надо было бежать со всех ног, словно дикий зверь, который сорвался с привязи. Так нет же, потащилась за обрывком веревки, который так долго сдавливал ей шею! Ради Петруся вернулась, а он…

А он все не шел. Ну что ж, Лиза видела его лицо, видела его глаза, когда Баскаков бросился к ней, принялся обнимать, впился в ее губы, целовал, бормоча:

— Лиза, ну наконец-то! Я думал, ты погибла! Товарищи, простите, это моя… Ну, словом, любовь у нас! Разлучила война, я думал, все, потерял ее, а тут… Лиза!

Фальшивка, фальшивка! Как же она успела возненавидеть эту фальшивку за то недолгое время, что была знакома с Баскаковым! Как же возненавидела его умение видеть мир таким, как ему хочется, а не таким, какой он на самом деле! Тошнота подкатила к горлу. Как-то раз во время вот такого же припадка ненависти к нему она убежала из лесного дома буквально в чем была. И сейчас готова была точно так же, очертя голову, кинуться невесть куда, но к двери не прорваться — Баскаков надежно загораживал дорогу. Она даже сказать ничего не смогла: один только раз взглянула на Петруся, увидела его глаза — и вырвалась из рук Баскакова, оттолкнула его, кинулась в свою комнату, оставив позади мертвое молчание.

Потом, не слишком скоро, раздалось гудение голосов, но Лиза была почти уверена, что говорят не о ней — говорят о каких-то своих партизанско-подпольных делах, к которым она не имела отношения. И не желала иметь! Она лежала на кровати — сначала поверх покрывала, потом, начав замерзать, стащила платье и перебралась под одеяло, подоткнула его со всех сторон, сжалась в комок, но продолжала трястись от злости, от страха, от сердечной боли. От ненависти к себе: почему опять не вылезла в окно и не убежала вон?! Решила оправдаться перед Петрусем? Очень нужны ему ее оправдания! Но разве она в чем-то перед ним виновата? И все же чувствовала себя виновной, несмотря ни на что. Виновной и несчастной из-за того, что Петрусь не приходил, чтобы спросить с нее оправдания…

За одно можно было благодарить судьбу: Баскаков тоже не приходил. То ли дошло до него что-то, то ли, и это вернее, был слишком увлечен, обсуждая со стариком новые планы того, как поджечь землю под ногами проклятых оккупантов. Человеческими телами и судьбами, само собой!

Бледный свет назойливо пробивался из окна к глазам Лизы. Значит, уже около четырех утра: начало рассветать. Наверное, Петрусь уже не придет. Можно было бы уйти теперь, но до шести утра комендантский час. Часик подремать, потом собраться потихоньку — и все, больше ее здесь не увидят. Черт с ними, с деньгами, вещами, авось и без них она как-нибудь обойдется, не пропадет!

И тут Лиза вспомнила, что забыла саквояж в той комнате. А в саквояже документы! Да провались оно все пропадом…

Она всхлипнула от злости на себя и на судьбу, которая все время подставляла ей ножку, как вдруг какая-то тень мелькнула перед ее крепко зажмуренными глазами. И в то же время рука — его рука! — коснулась ее плеча. Не открывая глаз, она узнала его и вся рванулась навстречу, вся раскрылась его рукам и губам.

— Мне хочется убить его, — сказал Петрусь некоторое время спустя, когда они лежали, утомленные любовью и пресыщенные счастьем, которое рухнуло на них так внезапно и так болезненно. — Я даже не пойму, отчего сильнее ненавижу его: оттого, что ты любила его, или оттого, что он олицетворяет собой весь прошлый советский мир, который разрушал и уничтожал все, что я привык любить, за что молился и чем жил.

— Я не любила его! — возмутилась Лиза. Впрочем, не слишком сильно, потому что наконец-то выпала ей возможность оправдаться. — Я его ненавидела. Я убежала от него в одном купальнике.

— В чем?! — от изумления он приподнялся на локте.

— В купальнике, — мрачно усмехнувшись, повторила Лиза. — Помнишь, когда ты вывернул вещи из саквояжа, оттуда выпал мой мокрый купальник, черный такой? Ты еще на него очень удивленно глядел?

— Помню, конечно. И что?

— Да то. Я сделала вид, что пошла купаться. Там, около лесного дома, где я жила, было озерко. Туда я ходила купаться. В халатике и тапочках. Это мне разрешалось: ну кому бы в голову взбрело убегать в лес в халате, купальнике и тапках? Но мне ничего другого просто не оставалось. Я ненавидела Баскакова, который принуждал меня… Понимаешь? Они с Фомичевым разыграли меня, как вещь, как Ларису Огудалову разыграли Кнуров и Вожеватов. Помнишь «Бесприданницу»?

— Пьесу Островского? — уточнил Петрусь. — Помню. Но почему? И кто такой Фомичев?

— Фомичев был хозяином того дома… Сначала Регина, потом Фомичев, потом Баскаков…

— А Регина-то кто такая? — совсем запутавшись, спросил Петрусь.

— Давай я расскажу все сначала, — устало вздохнула Лиза. И снова вздохнула — потому что не представляла, как уместит все случившееся с ней в коротком рассказе. Но надо попытаться…

— Мы с мамой жили в Горьком. Она была знаменитая портниха, такая знаменитая, что от клиенток отбою не было, даже из Москвы приезжали. Мы очень хорошо жили, у нас все было, ни в каких очередях никогда не стояли… Потом мама умерла. У нее были почки больные, ну и во время одного из приступов отказало сердце. Я училась в педагогическом институте и после маминой смерти жила на то, что продавала вещи. Очень трудно стало потом, когда все продала. Работать в школе мне никогда не хотелось, но что делать… Тоска меня брала просто страшная! И вот перед самой войной одна подруга, Регина Самойленко, позвала меня поехать с ней в Киев, в гости к ее родным. Она ко мне очень хорошо относилась. Я думала, по дружбе, а оказалось, она в меня была влюблена.

— Как так? — растерянно спросил Петрусь.

— Да так, — хмыкнула Лиза. — Оказывается, у женщин так бывает, и у мужчин тоже. Влюбляются друг в друга — ну, между собой.

— Про мужчин я знаю, у нас двое таких было во Львове… — буркнул Петрусь. — Жуткая картина!

— Да уж. И вот в Киеве она мне призналась, так сказать, в любви. Я от нее бегом убежала и тут же взяла билеты на поезд — домой ехать. А на другой день — война! И наш поезд разбомбили. Я не могу даже вспоминать об этом, сразу слезы подступают… — У нее и сейчас перехватило горло. — Я выскочила из вагона с чемоданчиком, он раскрылся, и я, как дура, стала запихивать в него вещи, а кругом — ужас, настоящий ад! Вдруг какой-то мужчина схватил меня за руку, потащил куда-то! И мы побежали, просто подальше от поезда, от бомбежки побежали. В лес. Я тот чемоданчик с остатками вещей тащила, а в нем только халатик, купальник и тапки остались. Смех! Сумка с документами пропала, все пропало, а я эти глупые вещи тащила… Фамилия того человека была Фомичев. Оказывается, он жил в деревне… то есть не то что в деревне, а в лесу даже, очень уединенно, в домике на берегу озера. И от того места, где поезд разбомбили, туда было километров пятьдесят. Мы их прошли за три дня. Он меня привел к себе, а я совсем больная была, как бы сумасшедшая. Столько страшного повидала! Когда мы пришли, со мной что-то сделалось от усталости и потрясения — ноги отнялись, левая рука не двигалась. Фомичев меня лечил, за что спасибо ему огромное. Мы жили одни посреди леса. У него были огромные припасы продуктов, у Фомичева. Иногда только в деревню ходил — узнать, как дела. Это не очень далеко от Мезенска, километров пятнадцать. Но кругом озера и болота, надо тропки знать. Немцы туда не совались, боялись болот, которые даже зимой не промерзали. Полгода я почти не вставала с постели. Потом Фомичев начал меня в бане парить и хлестать можжевеловыми и еловыми вениками, и это помогло — как массаж подействовало, что ли. Мне стало лучше. И вот когда я уже начала ходить, он ко мне пристал.

— Как пристал? — со странной интонацией спросил Петрусь.

— Как банный лист, — попыталась улыбнуться Лиза. — Не понимаешь? Хотел со мной спать. Я была ему благодарна, что жизнь мне спас, выходил меня, но он был мне противен до невозможности. Фомичев пожилой уже, но даже не в том дело — противно, и все. А потом пришел Баскаков. Оказывается, в тех местах уже начал действовать партизанский отряд, Баскаков там был то ли комиссаром, то ли разведчиком. Он знал Фомичева по довоенным временам и хотел устроить для своего отряда перевалочную базу в его доме. Но когда увидел меня, он… — У Лизы снова сел голос, и понадобилось время, чтобы смогла говорить. — В общем, они с Фомичевым договорились, что тот отдаст ему меня, а Баскаков взамен не станет приводить к нему в дом своих партизан, которые, конечно, все продукты подъели бы. Да и вообще по их следу рано или поздно фашисты пришли бы, а Фомичев хотел отсидеться среди своих болот до конца войны. Ему все равно было, кто победит, он просто хотел выжить. Понимаешь?

— Понимаю, — неуверенно проговорил Петрусь. — Я только одного понять не могу, что это значит: Фомичев тебя Баскакову отдал?

— Не понимаешь, правда? — недобро глянула на него Лиза. — А что тут непонятного, скажи? По-моему, как раз все очень даже ясно. Я не хотела, мне никто из них не был нужен, а они меня напоили, чтоб не дергалась, и Баскаков меня изнасиловал. Это было со мной в первый раз… ну, с мужчиной… И я подумала, что так и должно быть. А потом я уже и не сопротивлялась, терпела. Думала: наверное, моя судьба такая и это всяко лучше, чем Фомичев. И вот прошла зима, весна, лето близилось, а немцы по лесам все смелей шныряли, и стало ясно, что они скоро доберутся и до домика Фомичева, и до отряда. Баскаков — он не трус, он такой же фанатик, как отец Игнатий. Понимаешь? Он красный, советский, патриот, он, наверное, человек отважный и смелый, ради победы он ничего не пожалел бы — ни свою жизнь, ни мою. И вот запало ему в голову, что я должна пробраться в город, в Мезенск, и начать работать на партизан. Говорил, что здесь есть подпольщики, среди них и женщины… Я так понимаю, он вас имел в виду. Лизочку, наверное, он тоже знал.

— Конечно. Это была ее связь, Лизочки, — сказал Петрусь. — Мы-то его не знали, только пароль на крайний случай. По паролю сегодня и поняли, кто к нам пришел. Когда Лизочка перестала на связь с партизанами выходить, они решили, мы тут все погибли, но узнали про убийство фон Шубенбаха — и поняли, что кто-то в городе действует. Вот Баскаков пошел сам проверить, остался ли кто-то из нас в живых.

— Понятно, — усмехнулась Лиза. — Алекс Вернер про рекламу говорил, помнишь? И отец Игнатий хотел дать знать партизанам, что подполье осталось. Все так и вышло.

— Да. Но ты рассказывай, что и как дальше было, — сказал Петрусь.

— А что рассказывать? — передернула она плечами. — Я не героиня, уж точно. Я ненавижу фашистов, но и к советской власти, знаешь ли, спокойно отношусь. Мне все равно, есть она или нет. Мама рассказывала, как было раньше, до Советов. Спокойная буржуазная страна — вот чего бы я хотела для России. Но это не ее судьба… Ладно, пусть будут Советы, но только мирные. Мирные! Я так боялась войны! Я не хотела сражаться в партизанах или в подполье, хотела вернуться в тыл. И так и сказала Баскакову. Он засмеялся и ответил, что для этого надо перейти линию фронта — всего-навсего. Даже показал на карте, где она находится, рассказал, как до нее дойти — добраться до Мезенска и пересечь мост через Святугу, а дальше идти от села к селу… Если повезет, можно дойти.

— Ты что, всерьез говоришь? — почти с ужасом спросил Петрусь.

— Ну да. А что? — глянула на него Лиза. В комнате становилось все светлей, и она отчетливо видела слабую насмешку в уголках его губ. Глаза его темно, странно мерцали, и она вдруг подумала, что такие глаза, наверное, должны быть у ангела смерти. Прекрасные, нечеловеческие глаза. Глаза человека, который не создан для счастья и долго не проживет…

О нет, глупости! Пусть он живет долго, пусть сводит с ума женщин, как свел ее, пусть занимается своей химией. Ну а если ему все же суждено погибнуть, пусть тогда они погибнут вместе, он и Лиза. Пусть свет его глаз будет последним светом, который она увидит!

— Да если бы это было так просто, тут, в тылу, у немцев, никого бы не осталось, наверное. Все бы ушли от войны. Хотя… — тут же осадил Петрусь сам себя, — не знаю. Я бы не ушел. Может, женщина там пройти может, где мужчина на первом же шаге убит будет. Лизочка ведь перешла фронт. Правда, с той стороны, по заданию советского командования. Почему не пройти обратно?

— Ну вот видишь! — обрадовалась Лиза. — И мне эта идея запала в голову. А Баскаков начал меня стыдить. Боже, сколько всякой фальшивой мути он вылил на мою голову! Он почему-то думал, что на меня подействуют красивые слова насчет того, что я должна непременно погибнуть во имя победы нашей советской Родины. А я ему и говорю: вот сам и гибни. Обвяжись гранатами и иди на танки. Или с взрывчаткой — на какой-нибудь мост или, я не знаю, на военный объект. Но меня не трогай. Я женщина, я жить хочу. А он снова и снова про долг, про Родину, про все такое. Мы страшно поругались, когда я ему однажды сказала, что ради той России, о которой мне мама рассказывала, я бы, может быть, и могла пожертвовать жизнью, но только не ради Советов. Я думала, он меня убьет от злости! А он вдруг снова начал тянуть меня в постель. И я сказала, что сначала пойду искупаюсь. Пошла к озеру, а сама кинулась в сторону той тропы, которая вела в город. Но заблудилась, по берегу слишком большой крюк сделала и вышла из лесу как раз напротив пляжа, где в тот день купались немцы. Я их увидела… Понимаешь, я в лесу почти целый день блуждала, страшно устала и поняла, что в халате и тапках, без еды далеко не уйду. Мне нужны были одежда, обувь, документы. Я долго из кустов присматривалась к людям, потом придумала: нужно перебраться к купающимся и украсть чьи-то вещи. Мне казалось, это будет нетрудно. Наверное, я тебе очень наивной кажусь, но ты пойми: те двое, Фомичев и Баскаков, просто с ума меня свели. Я их так ненавидела, что мне вообще все равно было, только бы от них избавиться, только бы к ним не возвращаться. Я боялась, что если еще немного останусь на той стороне, то они меня найдут и снова приволокут в лесной домик. И я решилась. Сначала все было хорошо. Я тихо-тихо спустилась к воде — и поплыла к пляжу, иногда ныряя. Я хорошо плаваю, под водой тоже могу. Но то ли я перенервничала, то ли что, но уже около пляжа у меня вдруг ногу свело. Я только вскрикнула от боли — и начала тонуть. Меня спасли Шубенбах и Вернер. А потом прилетел самолет, начался обстрел, мы кинулись бежать. В лесу я натолкнулась на раненую, умирающую Лизочку… Ну и дальше ты знаешь.

Петрусь молчал.

— Роман какой-то, — пробормотал он спустя некоторое время. — Честное слово, роман!

— Ты что, мне не веришь? — испугалась Лиза.

— Да почему же? Верю. Я за войну такого навидался, столько узнал о людях… Всякое бывает. Я тебе верю, конечно! Сволочь Баскаков… убил бы его… Но что же теперь делать?

— Давай уйдем, а? Уйдем, пока они еще спят! — горячо схватила его Лиза за руки. — Прямо вот сейчас вылезем в окно и пойдем к мосту. Мы вместе перейдем, ты меня будешь как будто конвоировать. Нас никто не остановит. А если остановят, ты скажешь… Ой, не знаю что, но мы что-нибудь придумаем… Главное, перейти мост!

— Сейчас немцы перерегистрацию сельских жителей затеяли, — задумчиво сказал Петрусь. — Что-то вроде переписи. Они же порядок любят, у них все по ранжиру, статистика для них главное. Наши полицейские водят по селам переписчиков, охраняют их. Я могу сказать, что ты одна из них. Они повязки на рукавах носят и папки черные клеенчатые, я смогу их раздобыть, у меня знакомый работает в статистическом отделе гебитскомиссариата. Только на это время нужно, хотя бы до полудня.

— Нет, мы сейчас должны уйти! — тряхнула его за плечи Лиза. — Сейчас, сию же минуту! Иначе они нас прикончат, они нас не выпустят! Придумают что-нибудь такое же кошмарное, как взрыв «Розовой розы»… Захотят, чтобы мы твоими кислотными минами подорвали мост, или склады, или…

— Они правда хотят, чтобы мы подорвали мост, — угрюмо сказал Петрусь. — Но ты не бойся, все не так просто. Я уже не говорю о том, что кислотные мины тут не помогут. Их же нужно где-то оставить, спрятать где-то, потому что никто не может точно сказать, когда кислота оболочку проест и прольется на взрывчатку. Если людям слишком долго носить готовые кислотные мины, они взорвутся, причем даже знать не будут, как и когда это произойдет. Нет, Баскаков хочет, чтобы мы с тобой мост как следует оглядели и прикинули, есть ли возможность туда принести — и куда именно — большое количество взрывчатки. Причем ее нужно спрятать где-то посредине моста, понимаешь?

— Почему вдруг? С чего им мост так понадобился? — прошептала Лиза. Не потому на шепот перешла, что боялась, как бы их кто-то не услышал, просто известие так поразило, что у нее совершенно сел голос.

— Да все очень просто. Позавчера в ста километрах отсюда был взорван железнодорожный мост. Партизаны хотели пустить под откос эшелон с боеприпасами, однако взрыв произошел чуть раньше, мост рухнул буквально за пять минут до того, как на него въехал эшелон. Тот успел остановиться. Железнодорожный путь восстановить пока не удалось, однако чуть ниже по течению гитлеровцы навели понтонную переправу, перегнали туда колонну грузовиков, перегрузили боеприпасы на грузовики, и сейчас они идут в Мезенск. Здесь будут, кажется, завтра. Баскаков не говорил точно. К тому времени мы должны осмотреть мост и решить, где именно нужно заложить взрывчатку.

— А как ее потом взорвать? — спросила Лиза. — Про кислотные мины мы уже говорили…

— Ну, тут я не силен, — вздохнул Петрусь. — Однако Баскаков опытный подрывник, это его забота. А моя — добыть документы для перехода моста. Мы с ним должны сегодня в полдень пройти там — я его буду сопровождать как работника статистического отдела. Но я потребую, чтобы мы взяли и тебя с собой. Раздобуду справку и для тебя. Ты перейдешь мост — и отправишься дальше. Я не позволю Баскакову тебе помешать!

— Погоди… — непонимающе повернулась к нему Лиза. — А ты? Разве ты не пойдешь со мной?

— Я не могу дезертировать, — угрюмо ответил Петрусь. — Понимаешь? Я мужчина, я не могу!

— Да почему дезертировать, ты что? — пробормотала Лиза в ужасе, хватаясь за него, но понимая, что он выскальзывает — не то что из рук ее, нет, но из ее жизни. — Там, за линией фронта, ты можешь в армию пойти, ты еще больше пользы принесешь!

— В армию меня не возьмут, — покачал головой Петрусь. — К стенке поставят уж точно. Женщине затеряться проще… Кроме того, я не хочу воевать за Советы. За Советы — там. А я уж за Россию — тут. Понимаешь? Вижу, что нет… Короче, я решил: помогу тебе спастись, но сам останусь.

— То есть я для тебя вообще ничего не значу, так, что ли? — пробормотала Лиза, не слыша себя, не понимая, что говорит. — Ты не любишь меня, если хочешь остаться!

— Я могу сказать, что ты не любишь меня, если хочешь уйти без меня, — буркнул Петрусь. — Но это все пустые разговоры.

— Я ухожу, потому что хочу жить! — с рыданием выговорила Лиза.

— Как будто я не хочу, — угрюмо ответил Петрусь. — Ну все, хватит пререканий. Поспи хоть немного, уже рассвет.

Лиза закрыла глаза. Слезы сначала копились под сомкнутыми ресницами, потом пролились на щеки, побежали к ушам, мочили волосы, подушку. Она старалась не всхлипывать, как вдруг Петрусь обнял ее, прижал к себе:

— Не разрывай мне сердце. Если бы я мог заплакать!

И вдруг оттолкнул ее, вскочил, кинулся к двери, распахнул.

— Показалось, там кто-то стоит. Показалось…

Он стоял над Лизой, глядя на нее сверху. Потом потянул с нее одеяло:

— Пусти меня к себе. Попрощаемся. Кто знает, что случится с нами, может, не увидимся никогда. Но что бы ни случилось, век буду Господа благодарить, что ты есть у меня… что ты у меня была!

* * *

— Привет, — сказал черноглазый тип. — Ну так что?

— А что? — вызывающе спросила Алёна.

— Вы-то зачем во все это ввязались?

— Случайно, — ответила она, усмехнувшись, потому что сказала чистую правду. — Слушайте, спорим, я знаю, как ваша фамилия?

— Ну?

— Григорьев.

— А вот и нет! — злорадно заявил черноглазый. — Хотя вы почти угадали. Моя-то фамилия — Карнаков, меня зовут Эдик Карнаков, но жена моя — Григорьева.

— Ясно, — кивнула Алёна, — вы потомки Валентина Григорьева, брата Елизаветы.

— Моя жена — его внучка, дочь его сына, — уточнил Эдик Карнаков. — А вообще все это отношения к делу не имеет.

— Да отчего же? — удивилась Алёна. — Конечно, имеет. Как раз в этом-то все и дело, по-моему. Одного не могу понять, неужели вы всерьез историю с похищением журналисток затевали?

— Да попугать мы их хотели, — с досадой ответил Эдик. — Попугать, не более того. Так и так мы их отпустили бы, а тут вы влезли. Ну зачем? Ваше-то какое дело?

— Я влезла? — удивилась Алёна. — А за каким чертом ваш Москвич влез в мою квартиру?

Эдик Карнаков скривился, как от зубной боли.

— Господи боже… Ну какой черт принес вас тогда на площадь Горького? — чуть не взвыл он. — Какого черта вы такая глазастая оказались? И какого черта палите из газовиков в первого попавшегося человека?

Как-то слишком много чертей, подумала Алёна. И на всякий случай коснулась груди там, где под свитером прятался крестик. Береженого, знаете ли, Бог бережет!

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила Алёна. — Насчет ночного гостя.

— Он просто приходил вас предупредить о невмешательстве, — изящно выразился Эдик. Он был вообще-то симпатичный парень лет тридцати пяти, и такие витиеватые выражения ему вполне шли.

— Предупредить? — повторила Алёна. — Или попугать?

Эдик пожал плечами:

— Ну уж как вышло бы.

Обаятельный парень, даже откровенный цинизм ему к лицу.

— Слишком много суеты, — покачала головой Алёна. — Слишком много! Очень все тяжело делалось, грубо, без изящества.

Эдик снова скривился.

— Я что? — сказал он брезгливо. — Всем распоряжается мой тесть. Колька Москвич — его племянник двоюродный со стороны жены.

— Прямо коза ностра какая-то нижегородская! — восхитилась Алёна. — Семейное дело. Даже террористов и боевиков нашли в своих собственных рядах! Вот как хорошо — и платить никому не надо, всё в дом, всё в дом… Приятно видеть такую трогательную заботу о прославлении памяти своей родственницы. Ваш тесть спонсирует музей?

— Ну да, — отозвался Эдик.

— Неужели это дает ему какие-то дивиденды?

— Он человек старой закалки, хоть и удачливый предприниматель, — пояснил Эдик. — Для него громкое имя и слава Елизаветы Петропавловской, его тетушки, важнее денег. И он не намерен позволять кому бы то ни было ее славу опорочить.

— Правда? — усмехнулась Алёна. — Так все эти криминальные разборки — и не надо делать оскорбленное лицо, давайте называть вещи своими именами! — нужны исключительно для поддержания своего громкого имени и славы тетушки Лизы?

— Ну да…

— А что насчет переименования улицы Школьной в улицу имени Елизаветы Петропавловской? — как бы между прочим спросила Алёна.

Эдик несколько дернулся:

— А вы откуда знаете?

— Если это секретная информация, вам следовало бы постараться, чтобы она не попала в Интернет. На сайте сего замечательного музея я вчера вечером нашла и фамилии мецената, и историю семьи Григорьевых, и информацию о том, что ваш тесть, Игнатий Валентинович, ратует за переименование улицы Школьной в улицу имени его тетки и уже практически заручился поддержкой депутатов… Кстати, и еще кое-что там обнаружилось, — добавила Алёна с самым невинным видом.

— Что еще? — насторожился Эдик Карнаков.

— Да насчет ее застройки.

— Какой?.. — Эдик хотел было задать вопрос, но подавился.

— А той самой. Речь идет о застройке всей улицы новыми домами — снос старого фонда, полный комплекс строительных работ, гаражи, автостоянки, инфраструктура… Затея муниципальная, но подряд может получить, если не ошибаюсь, компания «ГригорьевСам». И получит, факт, потому что в активах Игнатия Валентиновича поддержка городской Думы и давняя дружба с мэром. А если еще улица будет переименована в честь Лизы Петропавловской, то это сулит громадные дивиденды, как материальные, так и моральные. У Игнатия Валентиновича есть шанс войти в историю города. Для меня, к примеру, — честолюбие ничто, тщеславие — тоже пустота, но для мужчины… для удачливого бизнесмена, который уже начал задумываться о посмертной славе… ну что ж, я готова понять: ради такого на многое можно пойти. Кроме того, смею предположить, на обеспечение поддержки в городской Думе наверняка были затрачены немалые… силы, скажем так. И все может ухнуть, если «Карьеристу» удастся доказать, что вовсе не Лиза Петропавловская взорвала тот знаменитый мост. Конечно, она была партизанка, подпольщица, честь ей за то и хвала, однако именно взрыв моста существенно ослабил позиции мезенского гарнизона, что дало возможность партизанам провести несколько серьезных диверсионных операций, и, очень может статься, сыграл весомую роль в событиях сорок второго года. Ведь через Мезенск должны были идти танки на Курск, а после разрушения моста им пришлось двигаться в обход… Об этом упоминается в мемуарах некоторых деятелей войны. Не часто, но упоминается. На весах войны даже малая малость была весома. Я ночь в Интернете провела, подковалась, так сказать, теоретически. И если сейчас начнется ажиотаж вокруг имени Лизы Петропавловской… начнут выяснять, а был ли мальчик-то, вернее, девочка… да если еще за дело возьмется такая амбициозная газета, как «Карьерист»… позиции «ГригорьевСам» изрядно ослабеют. Мэр не захочет связываться с «Карьеристом» после того, как газета крепко стукнула по его заводику, изготавливающему брусчатку, а также по некоторым мероприятиям, которые наш мэр предпринимает для расширения производства на том заводике…

— Ну и что? — наконец обрел дар речи Эдик, но голос его звучал преуныло.

— Да ничего, — пожала плечами Алёна. — Только вы не учли, что все ваши игры на поверхности лежали. Выводы из ваших телодвижений можно было сделать самые очевидные.

— Да если бы вы не ввязались в это дело, никто ничего и не понял бы! Девчонок мы пугали вообще, абстрактно, не говоря, о чем именно нужно молчать. Мы надеялись, что они просто испугаются, с работы уйдут. Девчонки же, им ведь очень страшно было, я знаю… Так нет, понадобилось вам влезть! Расследование затеяли! И Муравьеву звонить начали, и…

— А кстати, кто у вас там прямой доступ к звонкам Муравьева имеет, интересно? — перебила Алёна. — Вообще, как я посмотрю, в милиции у вас многое схвачено. Раю науськали заявление написать насчет хранения газового оружия…

— Никто меня не науськивал. Что я, собака цепная?! — так и взвилась Рая за спиной Алены. — Я сама слышала выстрел и чуяла запах.

— Чуяла запах? — повторила Алёна, обернувшись. — Обычно данный глагол употребляют как раз в применении к собакам… Но вы ничего чуять не могли. Вы же на даче были! Я вас утром видела, как вы возвращались с сиренью с электрички. Так что именно науськали вас, а вы дали себя науськать. Но я вас не виню, вы ж за музей душу положите. Я видела букеты в залах, да и тут целый пук стоит… — Писательница кивнула на вазу, в которой роскошно раскинулась сирень.

Рая вылетела из комнаты.

«Застеснялась, что ли?» — озадачилась Алёна.

— Итак, — снова обернулась она к Эдику Карнакову, — с Раей мы разобрались. Заявление заявлением, но ведь служебное рвение лейтенанта Скобликова надо было обеспечить. Подумаешь, газовое оружие! Не хранение же наркотиков, чтобы бригада наркоконтроля немедленно с места срывалась. А тут получилось, что Рая написала заявление — и через десять минут опергруппа в лице Скобликова и какого-то юного симпатичного помощника (таким образом Алёна поблагодарила своего белобрысого доброжелателя) оказалась у меня в квартире с намерением произвести в ней несанкционированный обыск. Понятно, что в прокуратуру бы вы с этим делом не полезли. Да и зачем? Вы ведь и меня тоже просто хотели попугать. Кстати, между нами говоря: среди работников Советского райотдела милиции лейтенанта Скобликова нет, я нарочно выясняла. И в Сормовском также нет. Он служит в ГАИ, в городской ГАИ. К нему-то и попал запрос о номере серого «Ниссана», верно? Он вас и предупредил, что делом заинтересовался Муравьев? Интересно, кем он вам приходится, тот лейтенант… Тоже племянник чей-нибудь? Брат, сват?

— Не ваше дело, — буркнул Эдик Карнаков.

Алёна подумала и согласилась. В самом деле — не ее. Да и неважно это.

Вдруг пасмурное чело Эдика осветилось.

— Слушайте, а ведь вы плащик сдали в гардеробную, — вкрадчиво проговорил он. — Что, если мы сейчас вызовем тот самый наркоконтроль, о котором вы говорили? Вдруг в кармане вашего плаща найдут пакетик с «дурью»?

Ого, востер мальчик! Ловит идеи на лету! Далеко пойдет… если милиция не остановит, как говорилось в какой-то старой прибаутке.

— А у вас что, пакетик приготовлен был заранее или вы вообще на всякий крайний случай его с собой имеете? — с невинным видом спросила Алёна. — Для вашей собственной необходимой дозаправки?

— Ехидная вы дамочка, однако! Но ведь скандалы не только вы с вашим «Карьеристом» раздувать умеете, не только вы. И другие газеты есть! — тоже начал улыбаться Эдик. — Известная писательница, а…

— Ага, — кивнула Алёна, — все же вы признали мою известность. А не далее как позавчера говорили, что не знаете такой!

Она улыбалась самым беззаботным образом. А между тем в словах его была, как говорится, своя сермяга. Насчет газет — любительниц скандалов…

— Известная писательница, значит, а по ночам с молодыми любовниками время проводите, газовое оружие применяете. А еще может вдруг выясниться, что наркотой балуетесь… — сообщал черноглазый Эдик один за другим интересные факты биографии Алёны. — Представляете, каким дерьмом вас обольют, а? В ваши-то годы — да с мальчиками-красавчиками…

— Уверяю вас, Эдик, — холодно произнесла Алёна, окидывая собеседника взглядом с ног до головы, — я чрезвычайно разборчива.

Ну да, это она умела! Как влепит иной раз… наша героиня называла это так: поставить человека на место. Вот только Эдик на отведенном ему месте стоять не пожелал — лицо его исказилось ненавистью. Еще бы, всю жизнь считал себя неотразимым, а тут… Нет, они, неотразимые, такого не любят!

Вне себя от ненависти, Эдик так и ринулся на Алёну. Она отпрянула, наткнулась на стул, чуть не упала и, чтобы удержать равновесие, взмахнула сумкой… Сумка вылетела из ее рук и шлепнулась на пол… Почему-то ридикюльчик оказался открытым, и из него вылетели и разъехались по кабинету многочисленные предметы: косметичка, кошелек, другая косметичка, в которой Алёна держала паспорт, дисконтные карты и кредитки, а также еще расческа, тюбик с кремом для рук (он был большой и не помещался в косметичке), связка ключей, пять гелевых ручек (писательница наша была дама запасливая), оранжевая тетрадка в клетку полиграффирмы «Апельсин», которую Алёна носила вместо блокнота, и вдобавок нечто тяжелое, завернутое в пластиковый пакет. Последнее «нечто», прокрутившись на полу, подъехало к ногам Эдика и остановилось. Пакет от удара прорвался, и на свет божий высунулась черная рукоятка пистолета.

Рубчатая, само собой…

* * *

— Лиза! Фрейлейн Лиза!

Голос долетел словно бы издалека. Не вдруг Лиза осознала, что голос ей знаком.

— Черт бы тебя подрал, — тихо, но со звенящей ненавистью проговорил Петрусь. — Да ведь это Вернер!

А ведь и правда… Лиза повернула голову и с недоумением уставилась на Алекса, выскочившего из открытого автомобиля и махавшего ей портфелем, который держал в руках. У него был усталый вид, но улыбался он широко и радостно.

— Какая счастливая встреча! — сунув портфель в открытую дверцу машины, он схватил Лизу за руку и поцеловал ее дрожащие пальцы. — Вы что дрожите? Неужели я так взволновал вас своим пылом? Или перепугал внезапным появлением?

Он захохотал.

Лиза молчала, глядя на него и изо всех сил стараясь принять менее затравленный вид. Надо улыбнуться. Надо изо всех сил заставить себя улыбнуться! Но что-то плоховато получалось… Еще хуже было с радостными восклицаниями, которых, конечно, ждал от нее Вернер. Она не могла издать ни звука! А впрочем, он и без того был так воодушевлен встречей, что, такое ощущение, мог разговаривать сам с собой, токовать, словно тетерев.

— У меня огромная радость! — воскликнул Алекс. — Я вызван в Берлин. И не в командировку — меня туда переводят. Конечно, папенька постарался. На отца такое впечатление произвела гибель Вальтера фон Шубенбаха, которого он отлично знал, и Эриха Краузе, о котором был наслышан, что он нажал на все педали — и вытребовал любимого сына в Берлин. Я счастлив, что уезжаю из Мезенска, и только…

— Я очень рада за вас, — чувствуя, что ее окаменелое молчание становится просто неприличным, наконец разжала стиснутые челюсти Лиза. — Я вас отлично понимаю. Вернуться на родину… Господи, как бы я хотела оказаться сейчас дома, в Горьком!

— В Горьком? — вскинул брови Алекс. — Как странно, а я-то думал, что вы из Москвы. Горький — ведь какая-то деревня, наверное?

— Ну вот еще! — Обида помогла Лизе собраться с мыслями, взять себя в руки. — Большой город, раньше он назывался Нижний Новгород. А знаете, какой там автозавод, какие там машины строят? «Эмки» ничем не хуже вашего «Опеля»!

— Как трогателен ваш патриотизм… — промурлыкал Алекс. — И что, у вас в Горьком родственники?

Внезапно до Лизы дошло еще одно совпадение: а ведь Лизочка Петропавловская тоже из Горького. Так говорила фрау Эмма. Честное слово, что-то роковое есть во всех совпадениях, которые принудили Лизу войти в чужую жизнь, как в реку. Но скоро она выйдет из нее. Скоро она перейдет реку — вот по этому мосту, на краю которого ее остановил Алекс Вернер! Хм, еще одно совпадение — он встречал Лизу на пороге ее новой, чужой, мезенской жизни, он же и провожает…

— Да, там у меня родственники, — сказала Лиза. — Там похоронены мои предки, там могила моей мамы, которая умерла пять лет назад, там наш дом на улице Ошарской…

— Когда-нибудь, — проговорил Алекс Вернер таинственным тоном сказочника, — когда кончится война, я возьму да и приеду в ваш город Нижний Новгород. Знаете, старое название нравится мне больше, чем новое. Горький — очень печальное слово.

— Наш город был переименован в честь знаменитого русского писателя, — сказала Лиза, цепляясь за любую возможность отвлечь Алекса от неминуемого вопроса о том, что она делает на мосту. — Его псевдоним — Максим Горький.

— Он сумасшедший! — снова засмеялся Алекс. — Взять такой псевдоним — значит заведомо испортить себе жизнь!

Лиза чувствовала взгляд Петруся, который так и обжигал ей спину.

— Алекс, — начала она, пытаясь подавить унявшуюся было, но вдруг опять возникшую дрожь, — извините, я была очень рада вас повидать, но мне пора. Поэтому я вам желаю счастливого…

— А интересно, — перебил ее Алекс, устремив взгляд ей за спину и, такое впечатление, только сейчас заметив ее спутников, — а куда вы собрались всей своей подозрительной и опасной компанией? Может быть, решили спастись бегством из Мезенска? Тогда не стану препятствовать такому разумному поступку. А то, видите ли, Шранке и фон Венцлов церемониться не станут.

— Ну… — пробормотала Лиза, пораженная тем, что он угодил почти в десятку, — вообще-то мы о бегстве еще не думали… Мы просто хотели отвести моего деда в село, к родственникам. Он очень болен…

— Да уж, — Алекс окинул задумчивым взглядом отца Игнатия, — сказать, что ваш дед напоминает смертельно больного человека, — значит сделать ему комплимент. Больше всего он очень похож на вставшего из гроба покойника. Что с ним? Сердце больное? Ну так ему надо хорошенько беречься! С сердцем шутить нельзя, такого старика любой мало-мальский припадок в два счета в могилу сведет.

Лиза промолчала. Припадок, который случился под утро у отца Игнатия, свел бы в могилу с десяток солдат, а он ничего, отлежался, пока Петрусь бегал в комендатуру, о пропуске хлопотал, — отлежался да и пошел на своих ногах через мост… Именно он убедил Баскакова в том, что тому идти не стоит — в два счета прицепятся патрули. Баскаков упрямился, говорил, что они не смогут выбрать подходящее место для взрывчатки, но отец Игнатий напомнил, что в лагере он одно время кашеварил для бригады взрывников, которые для новой трассы — рвали скалы, чтобы прокладывать железнодорожное полотно. И он разберется, как выбрать подходящие для закладки взрывчатки места на самом обычном мосту.

Но Баскаков все еще упрямился. Тогда отец Игнатий зазвал его в другую комнату, и они о чем-то долго там шептались. Когда вышли, в глазах у отца Игнатия просверкивало мстительное торжество, а Баскаков был угрюм и на Лизу не смотрел. И некое вещее чувство подсказало ей, что Петрусю тогда, на рассвете, не померещилось, что кто-то стоит за дверью: там был старик, он подглядывал, он подслушивал, он услышал их с Петрусем разговоры, он понял, что Лиза решила бежать, а Петрусь ей в том пособник, — и теперь он открыл их планы Баскакову. Они не могут оставить Лизу и пойти вдвоем — все-таки женщина, при одном взгляде на нее у любого меньше подозрений становится, с ней легче пройти мост. Но вместо Баскакова теперь должен был идти старик. Наскоро придумали новую легенду — про родственников в деревне Гнилька, куда внучка и внучек сопровождают больного деда. Баскаков остался в городе и простился с Лизой так спокойно, что она поняла: он не сомневается в ее возвращении, старик не выпустит ее из своих цепких лап! Все, что она смогла сделать, это наскоро перемолвиться с Петрусем. Он так и побелел, услышав новость, но глаза его были мрачны и решительны.

— Уйдешь, ничего, — прошептал он.

Только два слова и успел Петрусь ей сказать, но Лиза знала, как ему трудно будет выполнить обещание, если старик, которого он боготворил, начнет требовать своего. Так что настроение у нее было похоронное. А тут еще Алекс сейчас привязался!

— А как же ломбард? — задал он неожиданный вопрос.

— Ломбард… продан, — на ходу придумала Лиза. — Там теперь другой хозяин.

— А вы вернетесь в Мезенск? — спросил Алекс.

— Не знаю, — уклончиво ответила Лиза, подумав про себя, что лучше утопится или повесится, но в проклятую западню больше не сунется. — Как позволит дедушкино здоровье. Да и какая разница, вернусь или нет, мы с вами все равно больше не увидимся, ведь вы уезжаете в Берлин.

— Ах да, — спохватился Алекс, — я и забыл. Верно, вы правы, мы не увидимся. И это меня очень печалит. Вы меня перебили в ту минуту, когда я как раз хотел сказать: единственное, что затемняет картину моего безоблачного счастья, так это мысль о неминуемой разлуке с вами. Но вот что, Лиза… Я все равно хотел разыскать вас в Мезенске. Подпишите мне свое фото!

— Вы с ума сошли, какое фото? — слабо улыбнулась она. Но так и ахнула, когда Алекс снова сунулся в автомобиль, снова достал свой портфель, раскрыл его и из какой-то толстой тетради в клеенчатой обложке вытащил фотографию — тот самый снимок, который был на Лизином аусвайсе, только увеличенный до размера открытки.

Недоверчиво глядя на свое лицо, которое сейчас почему-то казалось чужим, она вспомнила, как Алекс говорил, стоя на крыльце «Rosige rose»: «Интересно, сохранился ли у фотографа, который делал этот прелестный снимок, негатив? Я бы с удовольствием заказал ему еще одно ваше фото. Для себя. Только не такое маленькое, а кабинетного, так сказать, формата. Знаете, с почтовую открытку, вот такого размера. И носил бы его в бумажнике, иногда с гордостью предъявляя своим приятелям. Они бы рассматривали его, завидовали мне, восхищались вашим изумительным лицом, делали бы скабрезные намеки, которые я с тонкой улыбочкой игнорировал бы, а потом спрашивали, что написано на обороте снимка. И я с удовольствием переводил бы им вашу дарственную надпись, сделанную, конечно, по-русски: «Моему любимому Алексу — на вечную память. Лиза Пет-ро-пав-лов-ская». Неужели мне удалось выговорить вашу фамилию? Ну и в конце пусть будет написано — такого-то числа, такого-то года, город Мезенск, бывшая Россия». А она тогда сказала, что ему, мол, фантастику бы писать… но вот же оно, фото!

— Как видите, я сдержал обещание, — с торжеством проговорил Алекс. — Я всегда исполняю то, что обещал. Фото уже сделал и в Нижний Новгород обязательно приеду… Я почему-то убежден, что выживу в этой бойне. Ведь империя не может остаться без наследного принца, верно?

Лиза слабо кивнула. Черт его знает, может быть, он и прав, Алекс Вернер, «трикотажный принц»!

— Так что прошу вас подписать мне снимок так, как я хочу.

Лиза беспокойно оглянулась. Петрусь, как никогда, напомнил ангела смерти, сопровождающего мученика на тот свет. Судя по лицу старика, исполненному ненависти, путь ему был предписан не в рай, а прямиком в ад…

Но делать нечего, пока не исполнишь просьбу Алекса, он не отстанет. И, кивнув, Лиза приняла от него тяжеленный «Паркер» с золотым пером. Несколько мгновений подержала, восторженно разглядывая невозможно красивую ручку, и, опираясь на портфель Алекса, который тот держал вместо некоего походного столика, начала писать под его диктовку: «Моему любимому Алексу — на вечную память» . Боже мой, какой-то бред, бред! Честное слово, совсем как у Анненского: «Какой тяжелый, темный бред!» Каждое слово Алекса, которое Лиза старательно записывала, было издевкой над ней, над Петрусем, над их любовью, такой щемящей, такой обреченной. Но она старалась не думать об этом, а писала покорно, тупо, стараясь закончить быстрее, чтобы проклятый немец отвязался, наконец! Написала имя, фамилию, кошмарную последнюю фразу: «Город Мезенск, бывшая Россия» , протянула фотографию Алексу:

— Ну вот, все, возьмите. Теперь прощайте!

Одной рукой Вернер схватил снимок, другой удерживал Лизу за запястье. Читал — очень внимательно, как будто проверял, не сделала ли она грамматических ошибок.

— Вы написали по-русски, — сказал удовлетворенно. — Очень хорошо. Только почему вы…

— Что? — почти выкрикнула она, еле владея собой.

— Ничего, — покачал головой Алекс, убирая фотографию. — Ничего. Теперь идите. Только я советую вам поспешить. Вы должны перейти мост как можно скорее, потому что через пятнадцать минут, — он взглянул на часы, — да, именно через пятнадцать минут через него пойдет колонна грузовиков с боеприпасами, и как бы вас не задержали, не отвели на пост. Там могут так прицепиться, что никакой дедушкиной болезнью не отговоритесь.

— Как через пятнадцать?! — с ужасом спросила Лиза. — С чего вы взяли?!

— Ну, я все же офицер германской армии, — усмехнулся Алекс, — человек со связями. Меня предупреждали, чтобы я поспешил пересечь мост, ведь если кто-то окажется там во время движения колонны, не оберется неприятностей. Так что спешите. А может быть, вам лучше переждать здесь?

— Нет, мы должны успеть!

Лиза сорвалась с места и бросилась к Петрусю:

— Скорей, нужно скорей идти!

— Что такое?

— Через четверть часа здесь пройдет колонна грузовиков с боеприпасами…

— Не может быть! — воскликнул Петрусь. — Как же так? Баскаков сказал, она будет здесь только завтра!

— Значит, он ошибся! — чуть не закричала Лиза. — Значит, его сведения неточные. Скорей, скорей, ну…

До нее только сейчас дошло, что колонна — та самая, которую хотел взорвать Баскаков. Ну и промахнулся он, смертельно промахнулся! И что делать, если старик сейчас скажет, что все бессмысленно, нужно возвращаться, не переходя моста?

— Все бессмысленно, нужно возвращаться, — резко сказал Петрусь. — Нас остановят. Давайте вернемся.

— Нет, мы пойдем вперед, — мучительно прохрипел старик. — Мы пойдем вперед и сделаем то, что я обещал Баскакову.

Он еще больше побледнел. Влажная от холодного пота, зеленоватая кожа обтянула лицо. Даже смотреть на него было страшно, Лиза и старалась не смотреть. Но она была благодарна, благодарна ему! Да, надо перейти мост, скорей!

Она почти бежала, волоча за собой старика, Петрусь еле поспевал за ними. Они были практически на середине моста, когда солдаты вдруг все побежали к противоположной стороне.

— Остановить движение! — крикнул кто-то. — Освободить проход колонне!

Они опоздали… Что теперь делать?

Часовой смотрел направо, откуда должны были появиться машины.

— Надо спрятаться, не то нас задержат, — шепнул Петрусь, подталкивая Лизу к каким-то тюкам, завешанным брезентом. И как только они свернули, старик вдруг встал на четвереньки и заполз за брезент. Лиза и Петрусь ошеломленно смотрели, как проворно он ползет. Откуда только силы взялись?

— Уходите! — послышался его голос. — Уходите отсюда. С моста. Ну, быстро! А то прицепится часовой — не отвяжется. Еще и арестует, и оружие у тебя отберет. Уходите, быстро!

— Да уже поздно, — с тоской пробормотала Лиза. — Теперь лучше здесь отсиживаться.

— Уходите, кому сказано?! — вдруг выкрикнул старик.

— Тише, отец Игнатий, тут же часовой рядом, — прошипел Петрусь.

Но было поздно — часовой оказался уже около них, выставил автомат:

— Руки вверх! Эй ты, — теперь он смотрел на Петруся, — сдай оружие! Быстро отдавай! Кто вы такие? Ваши документы…

Петрусь сунул было руку за пазуху, но часовой навел на него автомат и заставил опустить руку:

— Нет, стой! Пускай с вами разберется лейтенант. Пошли в будку, ну…

Он пинками вытолкал из-под брезента отца Игнатия. Лиза и Петрусь стояли с поднятыми руками. Лиза пыталась понять, что происходит, хотя и так все было вполне очевидно, что тут понимать-то, но не могла. Ни единой мысли не было в голове, только клубилась тьма отчаяния.

Они вышли из-за брезента. Несколько солдат с автоматами бросились к ним.

Старик снова упал. Часовой требовал встать, отец Игнатий бормотал, что у него припадок… Подбежали двое солдат, пытались его поднять, он не давался, уворачивался с каким-то молодецким проворством. И лицо его вдруг словно бы помолодело.

Мост задрожал — это первые машины пошли по нему.

— Лежать! Застрелю! — кричал часовой.

Отец Игнатий, словно нарочно, словно вызывая его на выстрел, то ложился, то вскакивал.

«Он сошел с ума», — тупо подумала Лиза.

— Идите к перилам! — закричал подбежавший солдат, сильно толкнув ее автоматом.

Петрусь бросился было на помощь, но его не подпустили:

— К перилам! Пошел!

«Нас убьют там, — внезапно поняла Лиза. — Пристрелят и сбросят в воду!»

И в ту же минуту отец Игнатий вскочил, кинулся прочь от перил. Машины приостановились одна за другой: наверное, при выезде образовался затор.

Часовой вскинул автомат, но снова опустил его. Лицо у него было испуганное, но он почему-то не стрелял в отца Игнатия, и Лиза наконец поняла почему: да ведь мимо шли машины с боеприпасами! А попади пуля в грузовик, в его мотор… Ведь мост взлетит на воздух! И еще в мгновенном прозрении она поняла, что отец Игнатий именно и старается сделать так, чтобы охранники потеряли головы, чтобы открыли по нему стрельбу. Но наперерез уже бежал офицер, крича:

— Не стрелять!

Голос его таял в реве моторов, но охранники поняли, опустили автоматы.

Отец Игнатий обернулся. Кажется, он понял, что стрелять в него не будут. Лицо его выражало теперь покорность судьбе, стало отрешенным.

И вдруг он рванул на груди свое старое, тяжелое пальто.

— Господи, прими душу мою грешную! Господи, прости! — выкрикнул он тонким голосом, и Лиза увидела странную связку тяжелых предметов на его груди. Это были гранаты… отец Игнатий схватил одну из них…

Лиза обернулась к Петрусю, и тут же полыхнуло за ее спиной, и она ничего не успела увидеть, только его глаза, которые так напоминали глаза ангела смерти…

* * *

Надо отдать должное Эдику — он и в самом деле был востер, и реакция у него оказалась отменная, как у фехтовальщика.

— Рая! — заорал он как безумный и, выскочив из-за стола, перехватил Алёну, рванувшуюся было к пистолету — подобрать. Впрочем, она тут же одумалась и остановилась, так что Эдик напрасно старался и стискивал ее в объятиях.

Рая, которая, само собой, подслушивала под дверью, влетела в кабинет — да так и ахнула, уставившись на пол.

— Он выпал из ее сумки! — крикнул Эдик. — Зови свидетелей! Скорей! Кого угодно!

Рая снова выскочила за дверь. Слышен был ее топот по коридору.

Черт побери! Проклятая «беретта»… Алёна начисто о ней забыла. Начисто забыла, что собиралась еще вчера выбросить ее в мусорный ящик, да так и оставила в сумке. Вот и дооставлялась!

И что теперь делать? Да ничего.

— Не держите меня так крепко, — брезгливо сказала Алёна, передергивая плечами. — Я и так верю, что вы роковой мужчина. Тише, я не собираюсь спасаться бегством. И пистолет не собираюсь поднимать. Что я, сумасшедшая, что ли, чтобы его в моей сумке нашли? А так — на полу лежит, ну и лежит… Я не я, и бородавка не моя! — И она неуместно хихикнула, вспомнив Марину и Тома Сойера.

— Какая бородавка? — оторопело спросил Эдик, разжимая руки, но Алёна не удостоила его ответом.

— Вы сейчас меня шантажировать станете? — спросила она безразлично. — Мол, если я не отступлюсь от истории, которую вы заварили, то вы перемажете меня всей грязью бытового мира, а если отступлюсь, то отпустите меня восвояси… Так, да? И еще, конечно, потребуете, чтобы я взялась убедить журналистку из «Карьериста», чтобы она не писала больше ничего о музее и предоставила событиям развиваться их чередом. Верно? Однако в таком случае вы совершенно напрасно подняли шум. Подобные вещи надо решать тет-а-тет, а не при свидетелях. Но Раю уже не остановить, теперь сбежится народ, и вы, само собой, хотите или не хотите, должны будете поднять шум насчет пистолета и таким образом утратите средство мной управлять и меня остановить.

— А если бы не было шума? — с надеждой спросил Эдик. — Мне бы удалось вас остановить?

Алёна задумалась.

— Наверное, надо было вам сразу деньги предложить, — с тоской проговорил Эдик. — Приличную сумму. Тысяч, скажем, десять евро. Это вам как?

— Нормально, — искренне сказала Алёна. — Хорошая сумма. Но деньги — еще не все.

— А пятнадцать? — повысил ставку Эдик.

Более безденежного человека, чем наша героиня, не рождала земля Русская, однако она покачала головой:

— Я же говорю, дело не в деньгах.

— Ради какого-то бывшего фашиста… — прошипел Эдик. — Вы готовы сотрудничать с тем, кто когда-то лично воевал против наших!

— Да и бывший фашист тут совершенно ни при чем, — сказала Алёна.

— А что — при чем?! — измученным голосом произнес Эдик. — Что, объясните мне!

— Лозунг один, — сказала Алёна. — У вас в музее есть лозунг: «Никто не забыт, ничто не забыто». Понимаете теперь?

Мужчина смотрел бешеными глазами. Явно думал, что она смеется над ним, издевается.

— Ну так и черт с вами! — рявкнул Эдик. — Смотрите, что выпало из ее сумки! — воскликнул он, обращаясь к группе людей, вбежавших в кабинет и предводительствуемых Раей. Это были Алекс Вернер, Столетов и тот молодой человек, историк-студент-аспирант или кто-то в таком роде.

— Пистолет! — взвизгнула возбужденная Рая. — А разрешение на ношение оружия у вас есть?

— Нет, — спокойно сказала Алёна. — Ну и что?

— А то! — крикнула было Рая и подавилась.

Алёна с интересом на нее посмотрела. Оказывается, Рая подавилась потому, что Алекс Вернер взял ее за руку. Вроде бы совсем легонечко взял, а вот поди ж ты…

— Разрешения на ношение оружия у дамы нет, — сказал он по-русски очень спокойно, — зато оно есть у меня. «Беретта» моя.

Ого… А у ветерана Второй мировой поистине глаз-алмаз! Разглядеть марку пистолета, замотанного в пакет, не всякий может.

— Я отдал пистолет даме, потому что у меня нет портфеля или «дипломата», а носить оружие в кармане я давно отвык. Так что прошу вернуть его мне, и на том покончим.

— Нет, такой номер у вас не пройдет, — заявил вдруг «историк» и даже покачал головой, усиливая свои слова. — Вы иностранный гражданин, а значит, ваше разрешение на ношение оружия действительно только на территории вашего государства. Или вы успели выправить такое разрешение на территории России?

Алекс растерянно покачал головой:

— Нет, не успел…

— Да врет он! — азартно выкрикнула Рая. — То есть это — обманывает!

Редактирование, видимо, было произведено исключительно из соображений пиетета в присутствии иностранного гражданина.

Ну что ж, настала пора Алёне внести свою лепту в происходящую фантасмагорию.

— Скажем так: господин Вернер шутит, — сказала она. — Пистолет не его, но и не мой. Я его нашла на улице — вчера. Нашла и решила сдать в милицию. Я даже заявление написала на имя начальника милиции. Да вон оно, под стулом валяется! — показала Алёна носком туфли. — Видимо, из сумки вылетело.

А про себя детективщица подумала: «Заявление я писала вчера, но вот поставила ли дату… Или никто не заметит?»

Рая упала на колени, выхватила бумагу из-под стула, развернула перед Эдиком:

— Читайте!

«Сама неграмотная, что ли?» — хотела было с угрюмой язвительностью спросить Алёна, да не стала еще больше накалять обстановку.

— «Начальнику отделения милиции Советского района…» — начал было вслух Эдик — и радостно завопил: — Советского! А тут Сормовский! Вы что ж, думали, написали бумажонку — и можете нарушать закон? Шляться с незарегистрированным оружием где ни попадя? Рая, звоните в милицию! И в «Вечер трудового дня».

— Да вроде еще не вечер, — пожала плечами Алёна. — Вполне можно и в «Полдень трудового дня успеть».

«Вечер» и «Полдень» — были две самые скандальные передачи местного телевидения. Попасть в них приличному человеку означало надолго, если не навсегда, проститься с доброй репутацией!

— Так, никто никуда не звонит, — строго произнес «историк» и вынул из нагрудного кармана красненькие «корочки». — Милиция уже здесь. Сотрудник городского следственного отдела капитан Марышев. Специально прибыл для того, чтобы встретиться с Еленой Дмитриевной и принять от нее найденное оружие, которое она не успела сдать в свой райотдел.

— А кто такая Елена Дмитриевна? — растерянно спросил Эдик.

— Да вот она, Ленка Ярушкина! — зло ткнула в писательницу пальцем Рая. — Говорила же я, у нее все схвачено, за все…

— Простите? — высокомерно повернулся к ней капитан Марышев, и Рая захлопнула рот. Крепко захлопнула, с очень громким звуком.

Остальные стояли молча, пока капитан Марышев на краешке стола оформлял принятие от писательницы Дмитриевой Алёны (Ярушкиной Е. Д.) найденного ею на большой дороге (очень может быть, что под кустом ракитовым!) газового пистолета марки «беретта». А Алёна в это время добрым словом поминала Льва Ивановича Муравьева за то, что тот отреагировал на их вчерашний поздне-вечерний разговор (Алёна позвонила ему после того, как пошарила в Интернете и поняла особый интерес Григорьевых в прославлении имени Лизы Петропавловской) таким удивительно креативным, как теперь модно выражаться, образом, во-первых, а во-вторых, за то, что он держит при себе таких сообразительных и реактивных сотрудников, как «историк» капитан Марышев.

— Послушайте, господа… — вдруг заговорил Алекс Вернер по-русски, но каким-то особенно нерусским голосом. — Я не совсем понимаю… ваш сыр-бор продолжает полыхать из-за… из-за женщины, которую я… — он запнулся, но только Алёна поняла, что именно он хотел сказать сначала вместо того, что сказал потом: — которую я знал в Мезенске в 1942 году? Из-за нее?

И он снова достал фотографию другой Лизы. Теперь уже не только Алёна и Столетов, но и Эдик, и Рая, и капитан Марышев могли увидеть это лицо с тревожными глазами и словно бы обреченным взглядом.

— Это не Петропавловская, не Григорьева, — снова завел было Столетов.

— Вы правы, — остановил его движением руки Алекс Вернер. — Однако повторяю: именно она жила в Мезенске в июне сорок второго года под именем Лизы Петропавловской. Мне неизвестны причины, по которым она так назвалась, и я никогда не узнал бы ее настоящего имени, если бы не встретил как раз в ту минуту, когда она шла на смерть. Она подписалась своим настоящим именем, не владея собой. Я до сих пор вижу ее глаза — глаза человека, который уже видит невдалеке свою гибель. Поэтому она так покорно выполнила мою просьбу и написала то, что я просил. Вот, взгляните.

Вернер перевернул снимок, и все увидели надпись на обороте, сделанную дрожащим, неровным почерком:

«Моему любимому Алексу — на вечную память. Лиза Ховрина. 17 июня 1942 года, город Мезенск, бывшая Россия ».

— Бывшая Россия?! — низким, клокочущим от возмущения голосом произнес Столетов. — Бывшая?! И вы хотите нас уверить, что… эта ваша немецкая «овчарка»… эта предательница, эта шлюха, подстилка оккупантов…

— Молчите! — приказал Алекс очень тихо, но как-то так, что Столетов немедленно умолк. — Если бы вы не были так стары, я ударил бы вас, но я уважаю ваши годы.

Вообще-то Вернер был лет на двадцать старше Столетова, но почему-то никто не удивился его словам. А Алёне на мгновение показалось, что это говорит тот молодой мужчина, который когда-то провожал на мезенский мост любимую им женщину, не зная, что она сейчас погибнет, не ведая, что будет любить ее и помнить всю жизнь… такую долгую, слишком долгую…

— Прошу вас, молчите, — снова сказал Алекс Вернер. — Каждое слово она писала под мою диктовку. И в тот момент не понимала, что пишет. Именно поэтому она написала свою настоящую фамилию — Ховрина. Так вот я говорю вам еще раз и клянусь своей слишком длинной жизнью и скорой смертью — мезенский мост взорвала Лиза Ховрина. И все же… и все же она носила в ту пору своей жизни фамилию Петропавловская. Мы не знаем и никогда не узнаем, почему она ее приняла. Но на то была ее воля. Она так хотела. Наверное, будет справедливо, если под этим именем она и останется в истории… в истории войны и в истории вашего города. Я больше не хочу никаких споров на тему, чья фотография висит в музее и чьи родственники должны получить дивиденды с этого имени. Страшная, слепая и безразличная к людям Судьба рассудила так, а не иначе. Помню, я смотрел один ваш фильм… очень хороший фильм. Назывался он «Доживем до понедельника». Там был мудрый учитель, который сказал, что от многих людей в истории осталось только тире между двумя датами. От Лизы Ховриной осталось больше. От нее осталась фотография, которую я храню всю жизнь и которую завещал положить с собой в могилу. Понимаете, только после смерти Лизы я понял, как сильно любил ее. И только сейчас — сейчас! — понял, что ей прославление ее имени, посмертная слава были бы совершенно не нужны. Может быть, Лиза даже посчитала бы их незаслуженными. Она шла на смерть как жертва, а не как подвижница, понимаете? Я только теперь осознал это. Только теперь! Поэтому я прекращаю, как говорят стряпчие, все прения по делу и уезжаю завтра же. И прошу вас, господа… или товарищи, как вам будет угодно, — поправился он, заметив, как передернулся Столетов, — забыть о моем приезде. Забыть о произошедших недоразумениях. Алёна, моя просьба касается и вас, и Кати… впрочем, я ей сам позвоню. Но у меня к вам большая просьба… Можем мы поехать на Ошарскую улицу?

— Конечно, — сказала несколько озадаченная Алёна. — Выйдем отсюда, сядем на маршрутку и поедем. На ней, кажется, отсюда можно до Варварки доехать, остановка «Концертный зал «Юпитер», а там уже практически начало Ошары. Или лучше такси возьмем.

— Я вас отвезу, — вмешался капитан Марышев. — Не надо никаких маршруток, не надо такси, у меня внизу машина. А что там, на Ошарской?

— Лиза мне говорила, что она жила на этой улице до войны, — объяснил Алекс. — И я хотел бы побывать там на прощание.

— Понятно, — сказал капитан Марышев, почему-то вытягиваясь в струнку, словно готов был стать в почетный караул. — А номер дома какой?

— Не знаю, — ответил Алекс Вернер, — Лиза не сказала. Но мне кажется… если я пройдусь по той улице… может быть, мне сердце подскажет? Как вы думаете, Алёна?

Она молча кивнула.

Примечания

1

Молодая, еще маленькая скумбрия.

2

Ангелочек (иврит).

3

Некошерная.

4

Имеется в виду джокер.

5

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Последняя любовь», издательство «ЭКСМО».

6

Об этом можно прочитать в книге Елены Арсеньевой «Далекая звезда», издательство «ЭКСМО».

7

Об этом можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «На все четыре стороны», издательство «ЭКСМО».

8

Нашего храброго друга! Дорогая, переведите! (франц.).

9

По-украински рудий — рыжий, то есть Рудько — это Рыжко.

10

Шмурдяк — бормотуха, дешевое крепленое вино, «коктейль» из всего, что под руку попадется, непотребное пойло.

11

Здесь слово «ауспиции» употреблялось в значении «прогнозы», хотя в принципе в Древнем Риме так называли гадание по полету птиц. Гадание это толковали авгуры (жрецы).

12

Подробней об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Последний дар любви», издательство «ЭКСМО».

13

Четыре танго одного и того же оркестра или певца из разных танд и формируется музыка на милонге.

14

Прошу простить меня, мадам, но меня может извинить только неведение. Надеюсь, ваше здоровье не пострадало? (франц .)

15

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «На все четыре стороны», издательство «ЭКСМО».

16

Об этом можно прочитать в романах Елены Арсеньевой «Крутой мэн и железная леди», «Час игривых бесов», «Разбитое сердце июля» и других, издательство «Эксмо».

17

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Проклятье итальянского браслета», издательство «ЭКСМО».

18

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Бабочки Креза», издательство «ЭКСМО».

19

Записные книжки на балах, где записываются имена пригласивших кавалеров и названия танцев (франц.) .

20

Прозвище части русских офицеров, особенно гвардейских, кто получил хорошее воспитание и подчеркнуто соблюдал правила хорошего тона, щеголеватую выправку, носил хорошо сшитые мундиры тонкого сукна, держался с товарищами отчужденно-вежливо.

21

Не могу ли я вам чем-нибудь помочь, дорогая мадемуазель? (франц.)

22

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Мужчины Мадлен», издательство «ЭКСМО».

23

Так называли в то время машинисток, которые писали на печатных машинках.

24

Так раньше назывался Белорусский вокзал.

25

Так называли в то время добровольцев.

26

Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Проклятье итальянского браслета», издательство «ЭКСМО».

27

Эту историю можно прочесть в романе Елены Арсеньевой «Академия обольщения», издательство «Эксмо».

28

Обнаженная; голая (франц .).

29

Fil de Perse — буквально «персидская нить». Так называлась особым образом обработанная шелковистая пряжа, из которой вязали женские чулки примерно во времена Второй мировой войны. Fil d’Ecosse — «шотландская нить», так называлась гладкая крученая хлопчатобумажная пряжа, имеющая вид шелковой. Фильдеперсовые чулки в просторечии назывались шелковыми.

30

Фольксдойче — так на оккупированных фашистской Германией территориях назывались люди смешанного происхождения, наполовину немцы.

31

Во французском языке h в начале слова не читается, артикль сливается с существительным.

32

Участники Ré sistance — движения Сопротивления во Франции.

33

Об этой истории читайте в романе Елены Арсеньевой «Бабочки Креза», издательство «Эксмо».

34

Ту историю читайте в романе Елены Арсеньевой «На все четыре стороны», издательство «Эксмо».

35

А знаете, я так и думал! (франц.)

Content

Елена Арсеньева
Танго под палящим солнцем. Ее звали Лиза (сборник)

Танго под палящим солнцем

Ее звали Лиза

Примечания