Сергей Абрамов

Медленный скорый поезд

© Сергей Абрамов, 2013

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Пролог

Пастух вошел в Спасские ворота и потопал по брусчатке Ивановской площади к корпусу номер четырнадцать, где располагались президентская администрация и лично Наставник, бывший не то правой, не то левой рукой Президента, а уж тот, судя по дверным табличкам в коридорах четвертого этажа, был многорук, как индийский бог Шива.

Секретарь Наставника, девушка без возраста и особых примет, улыбнулась Пастуху и сказала ласково:

— По вам можно часы сверять.

И тут же настенные часы в приемной скрипнули, поскрежетали чем-то внутри и начали отбивать полдень.

Пастух открыл обитую кожей дверь, вошел в кабинет, и Наставник, стоящий под портретом Президента у гигантского письменного стола, привычно повторил банальность про сверку часов.

Ну не умел опаздывать Пастух, войны его многочисленные тому научили — не выбить.

— Сядь, — сказал Наставник, — есть дело…

— В долгую? — спросил Пастух.

— В короткую, — ответил Наставник. — Неделя от силы. Завтра утром улетишь во Владивосток, переночуешь, утром в порту встретишь теплоход из Токио, он прибывает во Владик в час дня, ну, с каким-то опозданием, естественно. Встретишь одну пассажирку, не исключено — с большим багажом. Это ее фотки…

Пастух перебрал тонкую стопку цветных фотографий. На них смеялась, грустила, думала о чем-то, дразнилась очень пожилая, полная, явно невысокая и на первый взгляд весьма обаятельная женщина.

— Запомни ее, — сказал Наставник. — Фотки я заберу.

— Запомнил, — сказал Пастух. — И что дальше?

— Вот тебе два билета на поезд «Россия». Из Владивостока в Москву. Отправление в пятнадцать тридцать. Двухместное купе «люкс» с питанием, но за денежки, естественно…

— Это как? — перебил Пастух.

— Это значит, что можно всю дорогу не выходить из купе. Разве что в сортир. Но он тоже в купе.

— Двухместное — это, значит, я плюс тетенька с фотки?

— Умница, угадал. А теперь спроси: что это за тетенька и почему ты, такой крутой и всемогущий, назначен сопровождать сильно пожилую тетеньку в режиме increased risk? — И, не дожидаясь вопроса, объяснил: — А потому что эта бабуся, хоть ты умри, должна прибыть в Москву целой, невредимой, здоровой и, по возможности, веселой и всем довольной.

— Я человек невеселый, вы знаете, — сказал Пастух.

Ему очень не нравилась предстоящая миссия. Он никогда никого никуда не сопровождал, не опекал, не развлекал, не охранял, тем более — «сильно пожилую тетеньку» с багажом плюс, судя по всему, режим повышенной опасности.

— Зато она, говорят, веселая, — сказал Наставник, — за шесть суток обхохочешься. Если, конечно, никаких ЧП…

— А какие могут быть ЧП? Туалет засорился? Обед из ресторана холодный принесли?

— Эту ученую даму, Пастух, хотели бы заполучить как минимум три великих державы. Япония, из которой она отбывает. Соединенные, как положено, штаты Америки, которые за последние пять лет делали ей и ее мужу, ныне, к несчастью, покойному, такие предложения, что трудно отказаться. Ну и мы, то есть Академия наук, естественно, в эту дверку тоже исстучались. А они от всего отказывались…

— Патриоты Японии?

— Дурак ты, Пастух. Они русские. Из детишек, немцами угнанных с родителями где-то в начале сорок второго. Как они в войну жили? Сначала в концлагерях, в разных. Если глагол «жили» уместен… Скорее — выживали. Вопреки всему… Потом наша армия начала активное наступление, и в начале сорок пятого фашисты погнали обитателей концлагерей на запад. Ну и наши герои шли. Где-то с кем-то — он, где-то — она… Разница между ними — два года. Ему в сорок пятом было одиннадцать, ей — девять. Родителей ни у него, ни у нее уже не было в живых… Потом его кто-то усыновил, еще потом — ее кто-то удочерил. Немецкие семьи. Случалось так в сорок пятом. Чувство вины, что ли, вдруг проснувшееся… И с ними случилось, повезло… А потом выросли в новых семьях, уже в Западной Германии, поступили в Гейдельбергский университет на факультет физики, однажды познакомились друг с другом, ну и… Короче, полвека с лишком вместе. Вместе жили, вместе работали. А теперь она одна осталась. Муж ее год назад умер, кремирован, вот она и хочет захоронить его прах в России, в Москве, да еще и на Новодевичьем. Не слабо, а? Плюс она готова один год жить и работать здесь, в Москве. Пока — один. А может, и больше, если приживется, приработается, это уж как фишка ляжет… Вообще-то контракт с японцами она не прервала, только приостановила — на тот же год…

— А чем она и муж ее занимались?

— Физикой, Пастух. Оба — физики, оба почетные профессора, как минимум — пяти ведущих университетов мира. В том числе и родного Гейдельбергского, который их не только обучил, но и познакомил. И активно действующие профессора Токийского университета… — Добавил грустно: — Теперь она одна, мир праху мужа ее…

— Физика — огромное понятие. Можно узнать, в какой области?

— Зачем тебе это, Пастух? — изумился Наставник. — Я и сам толком не знаю. Что-то они там изобрели, связанное с перемещением сверххолодных нейтронов в параллельные пространства. Тебе это что-то говорит?

— Скорее напоминает, — согласился Пастух. — Читал нечто подобное разок-другой. Только это была фантастика, причем ненаучная.

— А вот и нет! Все подтверждено множеством опытов описанных, куча публикаций в научных журналах плюс международное признание, Пастух. Японская премия Сакураи. Штатовская национальная премия академии наук. Еще какие-то… Вот и наши готовятся вручить ей и супругу посмертно премию «Глобальная энергия». Лично Президент вручать будет… Какое она, премия эта, отношение имеет к нейтронам и к параллельным пространствам, я не ведаю, физику только в школе учил, тройка у меня была.

— А как она одна на теплоходе поплыла?

— Одна?.. — Наставник засмеялся. — С ней поплыли два secret officer. В соседней каюте. По очереди дежурили у двери, она за весь рейс ни разу не выходила из каюты.

— Такой страх перед похищением? Ее ж не в рабство, не в кандалах, чай, плыла… Они ж и в Японии не в тайных хоромах прятались…

— За три дня до ее отбытия в Россию она получила сразу три сигнала. Первый — звонок по телефону лично ей с угрозами и требованием не покидать Японию. Говорили по-японски. Второй — телеграмма президенту университета о том, что на нее готовится покушение. Третий — в нее стреляли.

— Это как это? — не понял Пастух. — Посреди бела дня?

— Буквально. Когда она и ее студенты разговаривали на площадке перед выходом из универа.

— И не попали, да? Среди бела дня-то… А из чего стреляли?

— Ты удивишься. Из американской снайперки «М-24», оптический прицел, дальность стрельбы восемьсот метров.

— Не слабо, — сказал Пастух. — Это такую-то мощь да на одну пожилую тетку… И не попали?

— Эксперты полагают, что и не собирались попадать. Пулю нашли в стволе дерева, а сама она стояла рядышком, сантиметров в пяти от ее головы пуля легла.

— Предупреждали…

— То-то и оно. Но у нее, повторяю, — цель: похоронить мужа в России, в Москве. По нашим сведениям она — очень сильная и мужественная тетка, несмотря на ее семьдесят шесть.

— Не настолько же… — протянул Пастух с сомнением.

Он-то знал точно, что когда стреляют, надо не высовываться по-глупому. Тем более если нечем отстреливаться. Не нравилась ему эта история. Все как-то странно выглядело. Очень «романисто» от слова «роман». Чтоб прочитать и заплакать от восхищения судьбой этой неведомой пока женщины.

— Она абсолютно не верит в версию покушения. Ну — никак! Она считает, что все это — дешевые пугалки, что почему-то именно таким способом ее пытаются убедить не ехать в Россию, она даже с ректором университета, с другом ее старым на сей счет полаялась…

— А почему поезд? Почти неделя в вагоне. Прям тюрьма…

— Это не каприз, Пастух. Она не может летать, сильно плохо ей там делается. Синдром замкнутого пространства.

— Не повезло тетеньке, — сказал Пастух. — Ладно, перетерпим. Билеты у кого?

— У моей секретарши. В пакете. Деньги — как обычно, у моего помощника, ты знаешь. Возьми побольше: мало ли что… Да, еще. Оружие тебе понадобится?

— Как я его в самолет пронесу?

— И не неси. Тебя с рейса заберут тамошние ребята, отвезут в отель. Что нужно, у них и возьмешь. Они не в курсе дела, просто ребята из разведки, знают, что тебе надо чуть-чуть помочь в гуманной и абсолютно безопасной миссии. Они же и встретят тетеньку, привезут в порт.

— А вот этого не надо, — не согласился Пастух. — Я сам ее встречу в порту. А они пусть подстрахуют. Но чтоб не светились. Я ее по фотке узнаю.

— И по росту, — засмеялся Наставник. — Метр с полтиной буквально. У нее ж и фамилия от приемных родителей — Кляйн. Марина Кляйн. Маленькая, значит… Короче, иди вон отсюда и не возвращайся без Маленькой…

Вот и поговорили. А в сухом остатке есть объект, которого следует сопроводить, обиходить, окормить, оберечь и по финалу сдать кому-то с рук на руки. Финита. Теоретически объект могут в дороге перевербовать, похитить, даже стереть. Очень теоретически. Приказ краток и невнятен по сути: бди, Пастух денно и нощно. То есть неусыпно заботься об объекте, следи за ним, бодрствуй все шесть с лихом суток ходу с одного края Страны и почти до другого. Всего-то и делов, как говорится…

Глава первая

Лететь во Владик предстояло долго — восемь с половиной часов, а то и больше, уж какой рейс выпадет. Ехать обратно по «железке» много дольше — сто сорок шесть с копейками часов, но там хоть передвигаться по вагону можно, полежать можно, поспать вдоволь, какую-никакую зарядку сделать, на дальней станции сойти — трава по пояс… Выходит, что эти сто сорок шесть часов поездом лучше девяти часов самолетом?

А вот и нет, думал Пастух, и то и другое плохо, потому что все одно долго и нудно. Бессмысленная потеря времени. Но все его эмоции на сей счет, понимал он, суть каприз и вообще фигня. А каково, к примеру, было высидеть трое суток на жаре в колючих кустах и со снайперской винтовочкой «М-24» — такой же, как и та, из коей по научной бабушке стреляли? Тяжко было. Но сидел. Кстати, по времени — полдороги от Владика до Москвы… И высидел того, кого ждал. Убил, естественно. Стоило это трехсуточного терпения? Бог его знает…

Пастух умел делать дело и никогда не заморачивался на счет жары, холода, голода и прочих неудобств, сопутствующих любому военному заданию — всегда военному, будь то война, будь то мир. Да и мир-то по нынешним временам очень сильно напоминает войну. Когда тихую, невидимую. Когда громкую, очевидную, бессмысленную — вроде многотысячных толп, спорящих о том, каким должен быть президент страны… Да каким бы ни был, все одно — был, есть и будет. Какой ни на есть, да хрен его снимешь, Конституция не позволит. А народ быстро привыкнет, стерпится, народ у нас, конечно, шумный, но в итоге всегда сговорчивый…

Вылетел Пастух из Шереметьева в двадцать минут пятого, летел спокойно, ел, когда давали, а в остальное время спал, поскольку разница во времени между столицей и Владиком составляет семь часов. Поэтому прилетел он в шесть пятьдесят по-местному, сразу в отель поехал. Знал — в какой, живал он в нем как-то. И на сей раз его выбрал, потому что отель был самым большим в городе, шестьсот с лишним номеров, толпа постояльцев, в которой и жену родную сразу не узнаешь, а уж Пастуху в толпе потеряться — плевое дело. Но полезное.

А маленькую бабушку в отель вести не понадобится. Ее теплоход причалит в порту в тринадцать пятьдесят плюс-минус какие-то минуты, а поезд «Россия» отбывает в Москву в пятнадцать тридцать. Времени — только-только доехать из порта на вокзал. А ему — лишние три часа поспать в нормальных условиях. Сибаритство, конечно, но очень утишает. А что какие-то деньги на отель истратил, так они ж казенные, без счета отваленные, Наставник на своих людях не экономит.

Поспал, расплатился за сутки проживания, поехал в порт.

Японский корабль оказался большим, четырехпалубным и не шибко молодым. В порт Владивостока он пришел практически вовремя, минут двадцать причаливался, спустил пассажирский трап. Марину Пастух узнал сразу: такие маленькие тетки и нынче и вообще во все времена — редкость, а эта была ну прямо фея с цветка — на все отпущенные ей полтора метра, — крошечная, еле-еле до груди Пастуха доросла, уютно полненькая, быстрая, счастливо улыбающаяся и совсем даже не старая, несмотря на серьезный паспортный возраст. Если с точки зрения Пастуха, то, конечно, пожилая, а еще и шустрая, легкая, веселая. Прямо колобок из сказки.

— Здравствуйте, — сказала она звонко и радостно. И утвердила: — Это вы меня встречаете.

С ударением на «вы». Русский ее был вполне русским, несмотря на долгую жизнь в Германии, а потом в Японии, ну, может быть, что-то прибалтийское, на слух Пастуха, в ее русском имело место. Чуть-чуть. Мило даже.

— Я, — сказал Пастух. Странно, но бабуля ему, осторожному на эмоции, понравилась. — Меня зовут Пастух.

— А меня — Марина, — сказала она.

— А по отчеству?

— Давайте безо всяких отчеств. Марина — и все.

— Давайте, — с некоторым удивлением сказал Пастух, — только я сразу не привыкну…

— Привыкайте не сразу, — позволила Марина. — Я потерплю. А когда поезд на Москву?

— В пятнадцать тридцать. Надо поторопиться.

— Успеем, — уверенно сказал средних лет мужик, один из двух Марину сопровождавших. — Я звонил в Управление. Они дали указание железнодорожникам придержать поезд, если не будем успевать.

Все было выстроено по уму, счел Пастух, Контора веников не вяжет. Придержать поезд на десять — пятнадцать минут, а то и на полчаса, — да они бесследно потеряются в шести с лишним сутках пути.

Однако успели.

Загрузились в вагон, попрощались с провожающими, познакомились с проводницей, явно предупрежденной о каких-то супер-супер-пуперпассажирах, помахали в окошко руками, тронулись.

Заказывая билеты на «Россию», клерки администрации Президента знали точно: люди в Москву едут солидные, важные, им непременно нужен вагон СВ, а в нем — купе «люкс», и чтоб два проводника на вагон, и чтоб чистый туалет, и глухие — тоже чистые, главное! — шторы на окнах, и еще одно главное: питаться лучше бы не в вагоне-ресторане, а в своем купе, обслуга ресторанная все заказанное мухой принесет. Такой вот поезд. Это удобно, счел Пастух, и благонадежно, поскольку идти в вагон-ресторан, сидеть там на виду у всяких пассажиров — не всегда комильфо, особенно когда любой из пассажиров может оказаться наймитом ЦРУ или Управления госбезопасности Японии.

Типа того. Но — в теории.

Хотя Пастух слабо верил в теоретически возможные попытки похитить Марину из поезда. Или вообще ликвидировать как персону нон грата на этом белом свете. Ну на хрена? Научный мир — это если и мафия, то все ж какая-никакая интеллигенция. С оговоркой: научная. Трудновато представить, что какие-то ученые мужи нанимают не интеллигентных, но опытных в своей профессии киднепперов, а те уносят женщину в мешке из-под картошки и вываливают где-нибудь в лаборатории перед компьютером или чего там еще есть? Нет, это тоже не комильфо, если чуток подумать…

А уж она и вовсе о том не думала.

Для начала она открыла нехилую дорожную сумку и оттуда стала доставать вот что: сперва — непочатую коробку конфет, потом — карманный нож с множеством опций от лезвия и штопора до отвертки и консервной открывашки, потом — коробку конфет с японскими иероглифами и девушкой в кимоно на фоне Фудзиямы, потом почему-то — средних габаритов альбом, явно с фотографиями, а в итоге — японский цветной журнал с ее портретом и, очевидно, портретом ее покойного мужа: рядышком они стояли, а сзади опять была Фудзияма.

— Это я, — сказала она, замечательно улыбаясь, — а это мой покойный муж Генрих или Гена по-русски.

Странным это казалось. Выросла она и утвердилась по жизни в Германии, много лет прожила в Японии, откуда ж тогда такие истинно русские, даже скорее советские хозяйственные замашки?..

Купе было невыносимо парадным, хотя и одновременно уютным, что вообще-то редко совмещается. Две низкие полки, мягкие, застеленные накрахмаленным бельем, по две пухлых подушки на каждой. Тяжелые шторы с ламбрекенами — золотые, парадные. На приоконном столике — бутылки с водой, маленький букетик живых цветов, на подносе — два тонких стакана, рядом — две чашки на блюдечках, а еще и корзиночка с конфетами и печеньем. И плюс выложенное Мариной…

Пастуху приходилось ездить по стране на поездах. На других. Где висели серые от вековой застиранности занавески на окнах, где чай подавался в треснутых граненых стаканах с железными подстаканниками и вообще не имел вкуса чая, где — вот главное! — подушка на полке была всего одна, плоская, жесткая, и наволочка почему-то всегда чуть влажная, а проводницы доброго слова не знали, но злых знали много. И если вдруг попадался запасливый и гостеприимный сосед или соседка по купе, по вагону, по полке, если говорили Пастуху: «Давай перекусим, мужик, чем Бог послал», то он с благодарностью принимал участие в дорожной трапезе — всегда долгой, многословной и ни к чему никого не обязывающей.

— Давайте перекусим, — сказала, по-прежнему улыбаясь, Марина. — Что было под рукой, то и прихватила. Кроме пирожков и сыра. Это я из пароходного ресторана украла.

— Спасибо, Марина, — абсолютно искренне сказал Пастух. — Но может, лучше заказать обед в вагоне-ресторане? Быстро принесут…

— Ой, я пообедала перед прибытием в порт. Правда, так, наскоро, мы уже почти причаливали. Эти мальчики… как это у вас: топтуны?.. какое уютное прозвище, прямо как про медвежат… они меня торопили… А здесь можно заказать еду в купе? В России появился такой сервис?

— Вы ж не помните, какой сервис в России. Вам же, насколько я знаю, было всего пять лет, когда началась война и ваш город оккупировали фашисты…

— Я все помню, — просто сказала Марина. — У меня очень хорошая память, она хранит всю мою жизнь — от детского сада, куда меня мама водила, до этого уютного вагона, у вас наконец-то научились хорошему сервису… — И спросила с сомнением: — Может, не надо все убирать в сумку? Может, пригодится?

— Конечно, пригодится, — легко согласился Пастух. — Все пригодится. Путь у нас долгий… А вы правда не любите летать?

— Не могу, — сказала она. — Боюсь закрытых намертво пространств. Там нет воздуха. То есть он есть, но — за иллюминатором. Я в самолете сразу умираю. Буквально. А мне этого очень не хочется. Даже сейчас, когда я одна на свете осталась…

И Пастух впервые увидел Марину погрустневшей и сразу как-то состарившейся. На все ее немалые семьдесят шесть.

— Давайте перекусим, чем Бог в вашем лице послал, — сказал он. — А вечером ужин закажем.

Так и сделали.

А ночью Пастух проснулся от того, что поезд стоял.

Марина на своей полке, съежившись в круглый комочек, спала сладко, малость посапывала, даже отчего-то всхлипывала. Пастух сначала глянул на часы: час пятьдесят три ночи они показывали, отодвинул штору, увидел слабо освещенный перрон, здание вокзала, над входом в который значилось название станции: «Вяземский». Фамилия прямо хрестоматийная. Хотя вряд ли князь Петр Андреевич здесь бывал, слишком уж далеко от села Мещерского Саратовской губернии, а уж тем более от столицы. Хотя — кто его знает…

Пастух нашарил штаны от тренировочного костюма, натянул их, потом открыл свою дорожную сумку, поискал и нашел связочку из трех вагонных ключей: с треугольной насадкой, с четырехугольной и с простой бороздкой. Он эту связочку специально положил в сумку: все-таки шесть суток в поезде, а вдруг да понадобится? И вот ведь понадобилась. Спрятал в карман штанов, тихонько вышел в коридор, осторожно закрыв за собой дверь в купе. Сонно было в вагоне, тихо, скучно и прохладно. Дверь в тамбур была нараспашку. Там оказалось повеселее. Вагонная проводница, стоя на нижней ступеньке вагонной лестнички, шумно базарила с каким-то мужиком, и базар этот подозрительным показался Пастуху.

— Нет здесь таких, — громко и с каким-то областным акцентом говорила проводница, — все, кто во Владике сел, я всех знаю, а ты мне зубы не замарывай, не пущу. Иди вон в соседний вагон, там места есть… — И криком по перрону: — Ленка, Ленка, выйди, посади мужиков, им очень в Хабаровск хочется…

Стихло.

Странным показалось то, что некие мужики числом два среди ночи захотели проехать до Хабаровска именно в самом комфортном и дорогом вагоне. И что б плюнуть на этот нелепый подслушанный разговор, так не плевалось как-то. Пастух привычно, на автомате, насторожился. Сам понимал: и было б с чего? Ан нет. Медленно и неслышно пошел по не стертой еще ковровой дорожке к тамбуру — ну, покурить как бы захотелось человеку! — вышел в тамбур и прикрыл за собой дверь. Щель оставил.

— Сойти, что ли, хотите? — поинтересовалась проводница. — Вообще-то мы через десять минут тронемся…

— Не спится, — пожаловался Пастух. — Хоть десять минут воздухом подышу. Не кондиционированным.

— Дышите на здоровье. — Она сошла со ступеньки, встала стражем.

А Пастух не стал выходить на перрон, а открыл межвагонную дверь, потом аккуратно закрыл ее за собой, открыл следующую и оказался в соседнем вагоне. Тот тоже был вполне шикарным, хотя и победнее в отделке.

Тамошняя проводница разговаривала с двумя молодыми парнями, лет по тридцать с копейками каждому, одетыми вполне прилично, даже вон в пиджаках, несмотря на жару. Разговор явно завершался, потому что один из мужиков достал из кармана пиджака бумажник и отдал тетке какую-то купюру.

Проводница сказала:

— Второе купе. Только белья не дам. Два с небольшим часа до Хабаровска. Сидя перебьетесь.

Мужики не возражали. Пошли сидя перебиваться в свое второе купе, там и закрылись.

А Пастух вошел в вагонный коридор, миновал означенное второе купе и встал у окошка, вроде как всматриваясь в постепенно разгоняющийся за ним пейзаж, ждал продолжения. Чуял селезенкой, что оно какое-то — да будет.

Поезд неторопливо и нешумно тронулся, медленно-медленно проплыл мимо вокзал, редкие ночные тетки, чего-то все еще продававшие на перроне, станционные фонари, плакат со странной надписью: «Лес — это твоя жизнь». То есть надо понять, что здесь все лесом живут: пилят, строят, продают, дышат лесным воздухом.

Пастух стоял в чужом тамбуре и ждал. Что-то чуял. Что-то не очень доброе. Мужики эти вот… Спать совсем даже не хотелось.

И ведь дождался!

Минут эдак через двадцать пять — тридцать неторопливо, аккуратно открылась дверь второго купе, и в коридор вышли давешние мужики. Тихо вышли, тихо пошли от Пастуха — к тамбуру. Пастух дождался, когда они выйдут в тамбур, и бесшумно пустился следом за ними, проскочил коридор, тамбур, межвагонный переход и буквально выпал в тамбур своего вагона, а там как раз те ребята передохнуть и вздумали, притормозили. Ну все же не хотели они в вагоне попроще ехать, ну в самый «люкс» они хотели, несмотря на несогласие первой проводницы.

— Ты каким ветром, брат? — спросил один из мужиков, явно ошарашенный появлением Пастуха. — Куда так ломишься?

— Я в этом вагоне еду, — объяснил Пастух. — А вы-то откуда взялись?

— В Вяземском подсели. Нам в Хабаровск надо.

— А проводница знает?

— Знает, знает. Чего допрашиваешь? Иди своим путем.

— Да я с вами постою, — решил Пастух. — Не спится мне.

— Иди куда шел. — Один из мужиков, лидер в паре, похоже, поднял голос и сунул руку в карман. Потом передумал, вынул руку, спросил: — Ты из этого вагона?

— Из этого.

— А своих соседей по вагону видел?

— Ну, видел. А что?

— Есть там пассажиры, которые через Владик транзитом из Японии в Европу едут?

— Есть, наверно. Не знаю. А зачем вам?

— Поговорить хотим, — засмеялся второй мужик. — Которые из Японии, они всегда сначала разговаривают…

И ведь с виду — явно не хулиганы с улицы, не алкаши, не наркоманы, не бандиты голимые, а простые хорошие мужики стояли перед Пастухом и не выламывались, говорили спокойно, без угроз, будто зная, что все в порядке, что никакие бессонные пассажиры поезда «Россия» не помешают им поговорить с проезжими из Японии — о жизни.

Никого из Японии, кроме Марины, Пастух в вагоне не знал. Хотя, может, такие и были. И наверно, что-то серьезное оттуда везли. Цифровую технику, например. Но не Марина.

Можно было продолжить это ночное ля-ля. Но не хотелось. Да и кто они? Бандюки железнодорожные? Ночные воры? Или даже менты — эти могли таким ночным промыслом заниматься… Но тогда они бы не врали проводнице, более того — она бы их легко вычислила, а то и узнала б… И они — не убийцы. Они скорее майданники, поездные воры. Странновато, правда, что проводница их не знает. Или…

Береженого, как известно, и Бог бережет.

Пастух достал из кармана треников вагонный ключ, шагнул к двери и отпер ее. Открыл. Мощный нетеплый ветер рванулся в тамбур.

— Ты зачем? — озадаченно спросил второй мужик.

— Там воздух свежий, — объяснил Пастух.

И без размаха, резко прямыми пальцами ткнул мужика под ложечку, как концом доски ударил, легко пробил пресс, мужик невольно согнулся, Пастух перехватил его руку, вывернул за спину, сломал мужика пополам и вытолкнул из вагона.

Он и не вякнул. Не успел просто. Улетел в ночь.

Там, за дверью, вообще-то, приметил Пастух, длинный откос имел место, поезд явно шел по насыпи, и коли выпавший мужик набрал «майданного» опыта, так жив останется, небось и прежде его ловили за руку и выкидывали на свежий воздух.

А Пастух мгновенно повернулся ко второму, явно старшему.

Тот, дурачок, достал-таки пистолет. «Макаров», естественно, у него был, табельное оружие. И, повернувшись, перекрывая жесткий стук вагонных колес, заорал, прижимая локоть правой руки к боку, выставив вперед дуло:

— Руки в гору!

Ну прям ковбой, блин…

А и чего удивляться? Кто они, эти ребята? Да кто угодно! Они, не исключено, и стрелять-то по человекам не научились толком, не было серьезной практики. Разве что в тире, в нарисованные черные силуэты или на охоте — в божий свет, из пьяной лихости.

Или не гнать подспудных подозрений и считать всех поганцев, попавших в вагон, как покусителей на охраняемый Пастухом объект, а? Сиречь — Марину. Вполне удобная позиция. Кто не с нами, как говорится…

То-то кстати пришлось проснуться Пастуху.

Он видел, что легко дотянется, тесно в тамбуре было. Резко — ну, мгновение! — качнулся вправо, уходя из-под ствола «макарова», цапнул своей левой правую руку мужика, сначала круто вывернул ему ладонь — так, что пальцы на рукояти разжались и Пастух легко поймал выпавший пистолет, и заломил мужику руку за спину — тот согнулся в три погибели, вякнул, задыхаясь и от боли, и от позы петушиной, срамной:

— Отпусти, сука…

— Отпускаю, — согласился Пастух.

И легко толкнул его в открытую дверь вагона — на насыпь, на травку, в кустики, в канаву, с лету. Ну, сломает себе мужик чего-либо. Руку, например. Или шею. Да Бог с ним, право! Заживет, как на псе. Или не успеет зажить… Как сказано: комуждо по делом его. И еще сказано: баба с возу, кобыле легче. В данной ситуации Пастух согласен был назваться кобылой. Ему хотелось, чтоб легче.

Пистолет он тоже следом выбросил, зачем Пастуху лишний «макаров».

Закрыл дверь, ощутив ярую мощь состава, аж голову назад швырнуло. Запер дверь вагонным ключом. Хорошие здесь проводницы, не скандальные, спокойные. Плюс, похоже, глуховатые. Это правильно.

И пошел к себе в купе.

А Марина как спала, так и спала, положив щеку на ладонь и до носа укрыв себя хорошим казенным одеялом. Толковый сон в ее возрасте, крепкий. И, как отметил Пастух, без снотворного. А сам почему-то заснуть не смог. Лежал на вагонном диванчике, смотрел в потолок, по которому время от времени пробегали отсветы чего-то, а чего — Пастуху лень было выглянуть, он размышлял. О спутнице своей, вестимо.

Точка опоры. Основание. Повод для действий. Формулировка навскидку: всяк, кто объявился в их вагоне после того, как поезд отошел от вокзального перрона во Владивостоке, должен считаться Пастухом как минимум подозрительным. Что сие значит? Да ничего особенного. Подозрения — не действия поначалу. Присмотреться, послушать, притереться, прикинуть… Обычная для Пастуха рутинная процедура.

Берем данный случай. Два мужика по ночному времени решили пощипать богатых пассажиров в вагоне «люкс». Вариант нормальный, бытовой.

Иной вариант. Кто-то нацелился именно на Марину. Тоже вероятно, на то и Наставник намекал. Но кому и зачем понадобилось пугать ее мужиками с «макаровым»? Наставник и впрямь предполагал такой ход событий, но откуда взялись предположения, не объяснил. Нельзя же всерьез полагать, что ее преследуют агенты или, лучше, наймиты ФБР, ЦРУ, японской контрразведки «Наихо» или вообще вездесущего израильского «Моссада». А Контора в лице не числящегося в ней Пастуха именно Пастухом должна прикрыть несчастную от взглядов, кулаков, пистолетов и прочих базук. Бред! Если эти мужики все же из Конторы, то жаль эту Контору… На крайняк — менты… Но вряд ли они казенные. Вольная шантрапа, местные бандиты рядовые, необученные… Пугалка.

А на фига, спрашивается, пугать Марину? Что у нее можно украсть, кроме нее самой?

Научная деятельность пожилой супружеской пары? Украсть открытие? Теоретически допустимо. Но, как правило, крадут то, что можно легко продать. Или использовать. Стоит спросить Марину: имела ли она одна или еще с мужем предложения продать это открытие про «параллельные пространства», как Наставник сказал?.. И если да, то кто предлагал?.. Так, между прочим, спросить, вроде из любопытства, не пугая пожилую женщину…

А никакой другой причины интересоваться проезжей научной дамой Пастух не видел. Даже банальный гоп-стоп здесь не катит: Марина не выглядит заманчивым объектом кражи. Хоть и из Японии прибыла. Так, милая, обаятельная, общительная провинциальная бабуся. Едет в Столицу навестить, например, внучат в кои-то веки. Не исключено, что за шесть с лихом дней со всеми вагонными пассажирами перезнакомится.

Но понимал: никакую версию из теоретически возможных сбрасывать нельзя. Есть факт: предотвращена попытка… чего?.. банального ограбления, допустим, пассажиров вагона. Пресекли ее! Ура! Но пессимистично дополнить: первая попытка. Резонно ждать вторую. Не заморачиваясь насчет причин оной. Его, Пастуха, Наставник отправил толково сопроводить гостью по Транссибирской магистрали. Он и сопровождает. Как умеет. Хотя «толково» — понятие весьма широкое.

А вот тактично, ненавязчиво порасспросить Марину о ее с мужем научной работе стоит. Со вполне убедительным любопытством наивного неофита. Да и просто из личного любопытства. Потому что никак Пастух не мог поверить, что какие-то там нейтроны каким-то неясным образом попадают в банальное, давно сочиненное и обжитое писателями-фантастами параллельное пространство. Ну не могут нейтроны быть и вправду быстрее фантастов…

До рассвета всего ничего осталось. Но хоть час да мой, как говорится. Или два, сколько получится. Спи, сказал себе Пастух и заснул мгновенно. Школа войны, полезная школа.

Глава вторая

А поутру они проснулись.

Вообще-то кино такое было — значит, все у них как в кино начинается.

Марины в купе не наличествовало, но из-за полуприкрытой двери купе слышался ее голос, страстно убеждающий кого-то незнаемого в том, что японские груши — красные тедзюро и синие нидзюсейки не только фантастически вкусны, но полезны гипертоникам, потому что в них много кальция. Незнаемый — мужчина и явно не юный по голосу — легко соглашался, но вежливо напоминал Марине о том, что груши еще и предотвращают кариес из-за обилия в них сорбита. Какая-то прямо медконференция на ходу…

А Пастух никогда не ел японских груш. Русские, бывало, пробовал, но яблоки ему нравились больше: их и было больше, они быстро, хотя и не надолго, усмиряли голод, что весьма полезно для бытия там, где идет война и где эти яблоки хорошо и много растут и созревают. Сорвешь парочку и — сыт на час.

Лежать лишнее было вредно для дела. Он мухой натянул джинсы и футболку, вышел в коридор и увидел прелестную пожилую парочку у вагонного окна — Марина и какой-то мужик лет на вид шестидесяти с гаком, а так лет на пять-шесть потянет, седой, высокий, подтянутый, поджарый, загорелый — ну прямо актер Шон Коннери в роли Джеймса Бонда на заслуженной пенсии. Марина была ему где-то по грудь. Или вообще по пупок. Он даже выше Пастуха был — сантиметра на три, а рост у Пастуха совсем не детский, нет.

Марина — как бы и не ночевавшая на вагонной полке, свежая, сияющая крохотулька — обернулась к Пастуху и радостно сказала сразу много:

— С добрым утром! Как спалось? А погода-то, погода какая! Вот и Борис Павлович с нами едет, познакомьтесь. Это Борис Павлович, он из Москвы, он во Владивостоке в командировке был и тоже не любит самолетов. А это Пастух, мой замечательный спутник и сопровождающий, он тоже из Москвы, только из Академии наук…

Что сказала? Почему из Академии? Пастух вообще не говорил ей, кто он: встречающий-провожающий и — точка… Хотя почему бы и не из Академии? Откуда ему взяться, как не из Академии, то есть приглашающей стороны…

— Здрасьте, — сказал Пастух, — Пастух меня зовут. Из Академии наук я. Служба протокола. Вот сопровождаю профессора…

— Борис Павлович, — с приязнью представился Джеймс Бонд. — Строитель. Возвращаюсь вот…

— Девелоперский бизнес? — спросил Пастух, знавший всякие иностранные слова, намертво прижившиеся в русском новоязе, а русский язык во все времена гостеприимным слыл.

— Он самый, — засмеялся Бонд. — Выращиваю его и умножаю. Вот и до Владика добрался…

Вообще-то не шибко нравился Пастуху этот строитель. И вовсе не потому, что он его в чем-то подозревал, а просто так — было их двое в группе, а тут раз — и третий. Который лишний по определению. Марина — человек явно сверхобщительный, и, соображал Пастух, кроме Бонда, за шесть суток рядом с Мариной могут появиться и другие пассажиры. Путь долгий, хорошая компания его красит, это факт, а Пастух — неважный собеседник. Не о чем ему рассказывать, а о чем есть, то закрыто и захоронено. Гриф: «Совершенно секретно». Да и вообще не многословен он по жизни-то…

Но молчаливым участником бесед Марины, с кем бы они ни случились, ему стать придется. Слушать и слышать он умеет отменно. И поддакивать горазд, если что…

— Вы завтракали? — спросил Бонд Марину.

— Еще нет, — ответила она. — Я ждала, когда Пастух проснется, он, по-моему, ночью толком и не поспал.

— Да ну? — изящно удивился Бонд. — Неужто дамы?

— Не спалось что-то, — соврал Пастух, параллельно удивляясь осведомленности счастливо почивавшей Марины. — Я и вообще в поездах сплю скверно. Трясет, колеса стучат… А вы что, тоже самолеты не любите? Как и Марина?

— Терпеть не могу. Я позорно боюсь летать. Мне в самолете сразу нехорошо делается… — И предложил: — А пошли-ка мы в вагон-ресторан, там славно, я ж частенько во Владик путешествую, и кормят отменно.

— Не хочется что-то, — сказал Пастух. Он и впрямь категорически не хотел покидать с Мариной спальный вагон. — Лучше закажем в купе.

— Ага, — подтвердил Бонд, — и будем втроем вольтижировать на приоконном столике. Кто что уронит, тот осален. Это ж так неудобно, ребяточки…

Конечно, он был прав. Но изначальный замысел не выходить из родного вагона внятно рушился. Замысел был рассчитан на двоих. Третьего не предполагалось. И глупо, и зря. Не исключено, что общительная Марина сегодня к вечеру будет знакома со всем населением вагона «люкс», и уж тем более если она часок-другой постоит в коридоре. Никто мимо не пройдет. Запретить ей знакомиться и разговаривать с пассажирами Пастух не мог. По роли он был всего-то сопровождающий, шестерка по сути, сильный и опытный, но отнюдь не старший в паре. В этом случае лучше будет попробовать замкнуться на одном Бонде. Он вроде нормальный мужик — и по профессии, и по виду, и по разговору. Помоложе Марины, но, вольно считал Пастух, все, кому за шестьдесят, навек — ровесники. Плюс-минус пять-шесть лет — это им не срок. И как быть? Запирать междувагонные двери ключом — не выход. Глупо. Надо идти в ресторан, чего уж там… Просто условия проведения операции изменились к худшему, частый, к сожалению, вариант, проходили не раз.

— Согласен, — сказал Пастух.

Показалось или нет, но вроде поймал благодарный взгляд Марины. Или не взгляд, а импульс какой-то, сам не понял.

До вагона-ресторана добрались славно. Бонд шел первым, боком шел, полуобернувшись, потому что галантно поддерживал Марину за руку, а Пастух замыкал процессию. Ресторан был устроен логично, но затейливо. Столы, крытые клетчатыми скатертями справа и слева от прохода, лавки с синей мягкой обивкой по обе стороны каждого стола, на окнах длинные легкие шторы в тон скатертям, бар в конце вагона, бармен за стойкой — рубашка белая, бабочка черная, сам — приветливость и радушие. Два стола были заняты, остальные свободны. За этими двумя сидели явно две семьи — мамы с папами, детишки — от трех до примерно семи лет. Очень не тихие.

Устроились за свободным столом, бармен недлинное меню подал. Заказали. Пока ждали заказанное, Бонд поведал пару историй из своей строительной жизни, Марина смеялась. А тут еще одна компашка в ресторан выбралась: две девицы явно провинциального покроя и два молодых парня, смутно похожих на ночных гостей, искавших «пассажиров из Японии». Но не те, конечно, Пастух тех более-менее запомнил, да и выпали они из поезда в финале. А эти — другие. Но на всякий пожарный Пастух принял, фигурально выражаясь, стартовую позу. Да он в любом деле неизменно и постоянно был в стартовой позе. Другой вопрос, что стартовать по свистку, слава Богу, в последнее время случалось не слишком часто.

Бонд едва ли не всерьез пытал Марину, вытягивал из нее хоть какое-то описание их с мужем фантастических опытов с параллельным пространством. Пастух слушал на автомате, на нем же и пытался поймать Бонда на фальши, на переборе с любопытством, но не получалось: клиент был действительно азартен, но в азарте своем не фальшив. Марина смеялась, уходила от подробностей, переводила разговор на иные темы, пыталась выяснить, а чем это сам Бонд занимается в жизни. К мороженому Бонд сдался, отстал от Марины и ее научных тайн и сообщил правду о себе.

— Я игрок, — сказал он. — Профессиональный. Чем и зарабатываю на старости лет.

— Игрок во что? — искренне не поняла Марина.

— В карты, — объяснил Бонд. — Покер. Преферанс. Бридж. Это работа. А так, для забавы и утешения прекрасных дам, во что угодно — от штосса до буры.

— А кто сейчас в буру играет? — Пастух знал, кто играет, но спросил.

Типа — любопытный. А от Бонда не убудет.

— Как ни смешно, многие. И в первую очередь зека. В зонах. Удобно. Легко. Колоду нарисовать нехитро. Играют двое. Тридцать шесть листов колода. Туз — одиннадцать. Десятка — десять. Король — четыре. Дама — три. Валет — два. Остальные карты ничего не стоят. Считать легко. Простенькая игрушка, но затягивает… Время идет быстро…

— Этим и зарабатываете? — Пастуха заело.

— И причем немало, — засмеялся Бонд. — Только не бурой. А вы что, молодой человек, хотите раскинуть колоду?

— У меня другое хобби, — ответил Пастух.

Ну не нравился-таки ему Бонд. Ну слишком он был прост в общении, а точнее, развязан, обаяние его лилось через край, и Пастух хотел не хотел, а чуял легкую фальшивинку в щедро раскованном поведении Бонда. Хотя и понимал: это не специально к случаю, это стабильный метод поведения, метод легко, вольно и с успехом жить, карты для Бонда — не работа, а его стиль, его натура плюс выигранные денежки. Похоже, что так. И по-любому, если он как-то и связан с теми загадочными силами, которые теоретически хотят похитить Марину, то опять же как-то неловленно, ненавязчиво. Игрок! И если он и впрямь из неведомой пока команды ловцов, то, надеялся Пастух, если и не похитить они целят Марину, так, допустим, развернуть вспять. Похоже, время оттянуть. Вот зачем — неясно. Хотя выводы делать рано, да и не из чего пока, никаких внятных поводов подозревать мужика в чем-то нехорошем не имеется, просто мания преследования какая-то дурацкая у Пастуха обозначилась…

А Бонд, гад, не унимался.

— Какое ж у вас хобби, молодой друг? — настаивал он. — Обхаживать дам, которые малость постарше вас?

И тут вмешалась Марина:

— Не обхаживать, милый Борис Павлович, а сопровождать пожилую даму и оберегать ее от всяких соблазнов. Как, к примеру, партия преферанса или покера с профессионалом. А буру не люблю, тупая игра… Но я не могу отказать себе пойти на этот соблазн. Простите меня, Пастух. Борис Павлович, давайте карты! Играем в преф на вылет…

— Это как? — не понял Бонд. — Куда и из чего вылетать? Нас же двое.

— Что это меняет? Я же сказала: «на вылет». Нормальный карточный термин. Проиграл игру или серию игр — и вышел из игры. Просто ведь. Я чуть-чуть усложню, чтоб интереснее было. Кто проиграет, тот и сойдет на первой же станции. И будет ждать следующего поезда. Один-одинешенек. Игра по-крупному. Идет? Или слабо, а, Борис Павлович?

Это было очень круто, по мнению Пастуха. И нежданно…

Уж на что Бонд вальяжен был и раскован, а тут вот прямо онемел на пару мгновений, и какой уж там poker face, на роже удивление не скрыл. Пастуху это приятно было. Но махонький вопросик — не к Бонду, а вот как раз к Марине — всплыл, пакостник: а если Марина проиграет, то, значит, она пошлепает по шпалам, так?.. Де-юре — да, пошлепает, сознавал Пастух, но кто ж ее де-факто на шпалы-то пустит? Уж никак не он, не Пастух. И она это знает. Блефует заранее? Шельмовать станет? Или впрямь уверена в своей карточной победе?.. Вопросы есть, так, но кто ж их задаст? Будем подождать, как говорится, а там уж… Что «там уж», Пастух не знал. Но и не озадачивался лишним. Пустое. Всяко проходили — и живы-здоровы. И едем пока…

А Бонд, хищник битый-перебитый, пуганый-ловленый, уже снова вовсю улыбался, уже доставал колоду из кармана — ну, у нас с собой было! — уже махал бармену, чтоб тот убрал стол от остатков завтрака, и бармен поспешил-поспешил, посуду унес, салфеткой со скатерти какие-то крошки смахнул, спросил:

— Что-то из напитков? Может, шампанского?

— Тряхну стариной, — сказала Марина. — Коньячку мне, родной, принесите. Только хорошего. Есть у вас в России хороший?

— Непременно, — льстиво сообщил бармен. Ему явно нравились пассажиры. Тем более что одни они в ресторане остались. А и то верно: к обеду настоящая публика подгребет, а пока… — Армянский. Марка «Отборный». Раритет нынче. Специально храню…

— Всю бутылку неси, — распорядился Бонд. — Как прежде говорилось, разольем и распишем на троих.

А колода у него с собой была даже не распечатанная. Как, слыхал Пастух, уважающие себя игроки любят.

Он достал ее из кармана брюк, содрал обертку, положил колоду на стол.

— Вы с нами, молодой человек? — спросил у Пастуха.

— Я — пас, к сожалению. Не научился, — сказал Пастух правду.

Он не умел играть ни в преферанс, ни в покер, ни даже в буру, разве что в дурачка легко перекинуться, как это случалось еще в армии, в Чечне, в Таджикистане, потом — очень большая Африка, да и потом — когда армии перестали воевать в открытую и пошли не слишком-то и тайные, но все ж не объявленные войны в разных краях Родины, а еще потом и вовсе тайные — далеко за ее пределами, и уж не до карт стало… Разве что ну очень крупномасштабные иной раз надобились…

— Тогда вы будете «болваном». Не обижайтесь. Это виртуальный персонаж для игры вдвоем, в «гусарика», «болвану» сдают карты, как третьему, и открывают их. Уж извините, что так сказалось: вы у нас не виртуальный, а во плоти…

— Стерплю, — вроде бы по-светски ответил Пастух. Добавил ворчливо: — Болван во плоти.

Он вообще-то слыхал этот карточный термин-прозвище — «болван». Оно в данной ситуации всемерно подходило ему. А что? Двое заняты хоть каким-то, но делом: пас, вист, ремиз… А он, Пастух, кукует обок. Наблюдает за процессом пассивно. Но с другой стороны, отчего бы и не побыть болваном малость? От Марины все равно не отойдешь, значит — сиди, помалкивай, слушай карточные реплики. А если она все ж проиграет, то, похоже, и впрямь придется сходить с поезда. И что делать? Ждать следующего? Сутки где-то в жопе мира перекантовываться? Очень не хочется. К тому ж опасно. Плюс — исключено по определению. Так что оставался в теории лишь некий вариант: выкинуть Бонда за борт и сделать вид, что ничего не было. Это несложно…

Пастух молчал, потому что по его роли «сопровождающего от Академии наук» протесты не планировались. Его, Пастуха, дело — пасти Марину. И помалкивать в тряпочку.

Хотя позвонить Наставнику придется, если и впрямь Марине сойти выпадет. Какое-никакое, а все ж ЧП…

И покатилось.

— Вправду на вылет играем? — спросил Бонд.

— Вправду, — сказала Марина. — Кто по сумме партий проиграл, тот и выходит. Полагаю, если я продую, то нам с Пастухом придется сойти с поезда вдвоем.

— Просто садизм с мазохизмом какие-то… — нерадостно заметил Бонд. — Ну, как хотите. Желание прекрасной дамы — закон… Сколько партий?

— А сколько до обеда успеем.

И начали. И катилось все это не много, не мало, а почти полтора часа. Уж и к обеду люди подходить стали, уж и бутыль коньяка «Отборный» почти допита была, в основном Бондом, Марина второй бокал еле-еле цедила, уж и станция Белогорск за окном образовалась, стоянка полчаса, уж и Пастуху не сиделось, а хотелось как минимум походить по вагону-ресторану, размять ноги, даже выйти на перрон. А они играли. Пастух счет партиям потерял. Он и не подозревал, что Марина столь азартна, хотя играла она спокойно, очевидно расчетливо и как-то даже медленно: тянула паузы между сдачами…

И — главное! — никто на нее, на Марину, не пытался покуситься. Ну — никто! И хотя вагон-ресторан уже наполнился страждущим обеда народом, ни один из присутствующих мужеского пола не вызывал у Пастуха никаких подозрений. Тать ожидался, а татя не обнаруживалось. Даже Бонд на его роль как-то не слишком подходил.

— Прикупаю, — сказала Марина и взяла две карты.

Умостила их в колоде, пробежала пальчиком по своим картам, сняла две, сбросила, сказала:

— Вист.

— Пас, — сказал Бонд и положил карты.

— Закрываем казино. Время обеда, как видно. И восемь — шесть в мою пользу, уж не обессудьте, — сказала Марина, привычно улыбаясь детской счастливой улыбкой. — Готовы выслушать мое желание?

— Я весь в соплях и печали, дорогая Марина, как вы меня, профессионала, да так с налету… Может, я поддавался вам?

Вопрос был вроде бы куртуазный, ан подтекст в нем наличествовал: может, он и вправду поддался женщине, которую, не исключено, и подстерегал? Пастух, вообще-то его подозревал не по-детски и во всех грехах мира и подумывал: ну, просрал он в картишки, так, и что с ним дальше делать? Терпеть шесть суток подряд? Или все же вариант: по-тихому из вагона — на насыпь, как тех ночных мужичков?..

Пока все вопросы — теоретические. Пока.

А Марина возьми да и скажи:

— У вас есть десять минут на сборы, Борис Павлович. Надо успеть. Мы с Пастухом вас проводим из вагона на перрон и помашем ручкой. Вот и все мое желание.

И встала. Махонькая, круглая, уютная, лицо серьезное, губы сжаты в ниточку. Типа: проигравший — платит. А цена известна, оговорена, возражений, помнится, не было: на вылет. Буквально.

— Как? — с искренним изумлением спросил он. — Мне ж в Москву надо, там дела…

На секунду или на сколько-то он потерял лицо. Лицо Бонда. Человека, не теряющегося ни в какой ситуации. Пастух поймал эту секунду и мимолетно пожалел мужика: проигрывать всегда обидно, а вот терять лицо… Стыдновато. Можно не продолжать.

Но эта была всего лишь секунда. Она промелькнула, и Бонд уже вел себя буквально как Бонд.

Встал, счастливо улыбаясь, наклонился к руке Марины, поцеловал в ладонь.

— Был рад безмерно, — сказал. — Сколько стоим?

— Уже минут пятнадцать. А всего — тридцать. Долгая вообще-то стоянка, — тоже улыбаясь, сказала Марина.

Бонд управился за семь минут, надо отдать ему должное. Пастух заметил время. Бонд спустился на перрон с небольшой дорожной сумкой черной кожи, поставил ее на асфальт, сказал:

— Был счастлив знакомству. И горжусь. Надеюсь, увидимся еще?

— Это вряд ли, — сказала Марина, тоже вовсю разулыбавшись. — Вы, полагаю, самолетом в Москву?

— Не исключено, — улыбнулся Бонд, — уж помучаюсь малость. Bon voyage, Марина…

Даже легенду о самолетофобии сдал. Но в принципе красиво получилось. И Бонд в общем-то лица не потерял. Молоток! Конец первой серии.

И пошел. С Пастухом не попрощался. Зато Пастух приметил, как он, уже уходя, легко кивнул какому-то не видному со спины мужчине, стоящему у вагонных ступенек. А тот чуть кивнул в ответ. И полез в вагон, отдав проводнице билет. Кейс у него с собой был, ничего более. Цепочка, похоже, не прерывалась. Марину пасли. Бонд почувствовал, что прокололся и что прокол засекли, или как минимум он стал чем-то неприятен Марине. Потому без возражений и сошел в Белогорске. Плюс — толково сыграл достойно проигравшего. А сменщик вошел. Плановая смена караула? Может, и факт! И не исключено, еще кто-то в вагоне их караулит, носу почему-то не высовывая. Или высовывая, но неявно. Пастух этого «кого-то» пока не вычислил. Хотя… Пастух не хотел недооценивать Бонда. Казалось бы — никаких причин подозревать его в чем-то: ярок, обаятелен, велеречив и во всем этом убедителен. Так какого ж хрена его подозревать, образно говоря, в «Маринофобии»? Случайная встреча, случайное знакомство и отчего-то неслучайное расставание. С какого перепугу Марине сбрендило высаживать мужика даже не на полдороге, а на четвертушке ее или вообще на одной пятой? Спросить надо у нее.

А по ходу и не понять: Бонд этот и впрямь наймит неведомых врагов Марины и ее планов на будущее или просто вагонный игрок-профи, которому нынче не пофартило в игре?.. Бог знает…

Машинист впереди гуднул: мол, пора завязывать с Белогорском. Пастух помог Марине взобраться по ступенькам.

В купе Марина сказала:

— Как-то слабовато вы меня пасете, Пастух. Неужто ничего не поняли?

— Все я понял, Марина. Просто в вашей маленькой войнушке с этим Бондом помощник вам был не нужен. Сами справились. Но почему вы решили, что он — ваш потенциальный враг?

— Я не решила. Я знала. Он чересчур внимательно меня разглядывал еще во Владике, на перроне. И не входил в вагон до отправления.

— Как вы заметили? Мы же сразу вошли в купе…

— А дверь-то в коридор была открыта, Бонд… хорошая, кстати, кличка… мимо прошел… Ладно, я вам прощаю. Но сразу договариваемся: я — лучший пинкертон, нежели вы. Идет?

— Идет, — легко согласился Пастух. — Вы — лучший. Но я от вас никуда не денусь, уж не обессудьте… А почему вы решили, что это — слежка, а не обыкновенный интерес яркого мужчины к обаятельной женщине?

— Он не яркий, он блестящий. Как елочная фольга. А я, может, и обаятельная, но подозрительная. Это у меня с детства. И ведь редко ошибалась. Меня покойный муж шпионкой называл. Шутил… А слежка… При чем здесь она? Мне не нравится, когда кто-то начинает со мной кокетничать. Особенно те, кто явно моложе меня. Дурная игра! Я ж не забываю свой возраст, знаю ему цену и не желаю забывать. Уж простите…

— Ваше право. Лично я посмотрел прекрасный спектакль под названием «Игра навынос». Буквально… А как вы думаете, кто за вами пустил слежку и зачем? Если это слежка, конечно, а не наши подозрения…

— А вот это не мой вопрос, — засмеялась Марина, — а принимающей стороны. В первую очередь — ваш, товарищ из Академии наук. Я подозреваю, а вы, как профи, мои подозрения либо подтверждаете, либо опровергаете. Зачем меня пасут, а, Пастух? Я же простая, разве что шибко ученая женщина, но моя ученость не секретна — раз, не претендует на прикладной интерес к ней — два, не прибыльна — три, и вообще наши с мужем исследования сугубо теоретичны и будут таковыми еще черт-те сколько лет. Моей жизни точно не хватит… Так кому я нужна, бодигард мой милый?..

— Не знаю, — честно сказал Пастух. — Но я, в свою очередь, всего лишь сопровождающий. Если совсем просто — охранник. Мне и не требуется знание о причинах, по которым вам выделили охрану в моем лице. Я должен вас охранять до конечного пункта. Всего лишь. Поверьте, это в моих силах. А в ваших силах мне помочь. Как, возможно, в случае с вашим карточным партнером…

Он давным-давно не играл роли «всего лишь сопровождающего», все его боевые и не очень боевые роли были премьерскими, если театральную терминологию вспомнить. А здесь он впервые за долгие годы работал на втором плане, чуть ли не статистом, «тенью». И вот странно: не западло ему это было. Нравилось даже. Да и разве предскажешь заранее, что случится через минуту, через час, через день?.. Нормальный, до боли знакомый процесс выжидания: лежишь весь в веточках и травке за какой-то мохнатой кочкой и ждешь. Может, победы, а может, смерти…

Но все это не про нынешнюю его роль! Какая, к черту, смерть? Как там в старых хороших стихах: «Это тряска, это качка, ничего в ней нет такого. Это школьная задачка: поезд шел из пункта А. Это маленькая повесть все о том же: ехал поезд. Ехал поезд, ехал поезд к пункту Б из пункта А». И — ничего больше!

Помолчали. Сидели на диванчиках друг против друга, смотрели в окно. Там как раз вокзал поплыл назад, полчаса стоянки завершились.

— А мы так и не пообедали, — вдруг всполошилась Марина, — а есть хочется…

— Говно вопрос, — некуртуазно сказал Пастух, твердо зная, что Марину это не нагрузит. — Я зову проводницу. В купе пообедаем.

Ясно даже и ежу: Марину пасли мягко, но неостановимо. Кто-то заказал слежку. Зачем-то. Очень неявную. Ненавязчивую. Так, вприглядку. Они хотят — предполагал Пастух и другого варианта пока не видел, — чтобы объект их слежки тихо и мирно добрался до конечной станции, то есть до Ярославского вокзала. И не исключено, время от времени в каких-то «долгостояночных» пунктах филеры сменяют друг друга. Как сменили Бонда. Хотя тот, по мнению Пастуха, явно собирался ехать до конечной станции. Но просто не выпало ему. Пришлось сойти. А сколько глаз вместо него осталось? Одна пара? Две? Три?.. Пока все филеры ведут себя пристойно, не напрягают. А нового пассажира Пастух зафиксировал. Более того, он его знал. И знал давно и, не к большой радости, отменно.

Глава третья

Новый пассажир, очередной, судя по всему, филер, перемигнувшийся на перроне с Бондом, поселился через одно купе от Марины с Пастухом, место в нем свободным оказалось, да были, были в этом понтовом вагоне свободные места, не всякий странствующий их цену потянет. Через открытую купейную дверь Пастух видел, что филер вышел в коридор и встал у вагонного окна. Многолюдно Марину они пасли, сменных топтунов не считали. Спросить бы, кто эти «они», так ведь не ответят, суки, да и спрашивать не у кого…

— Я выйду минут на пять — десять, — сказал Пастух Марине. — Похоже, один старый знакомый в вагоне объявился.

Пастух подошел к новому пассажиру, встал рядом, сказал, глядя в окно:

— Здорово, Стрелок. В топтуны, выходит, подался?

— Платят, — коротко ответил Стрелок, ничуть не удивившись неожиданному вопросу. А может, и ожиданному. — Жить-то надо. У меня вон племяши каждый день жрать хотят, двое их у меня… А ты, как я заметил, поводырем прирабатываешь?

— Случается, — подтвердил Пастух, — но не в деньгах радость. А в том, что не всякому выпадает такое, чтоб с умным и интересным человеком без малого неделю провести.

— Это ты о бабушке о своей?

— О ней. Тебя наняли присмотреть за ней или что-то покруче?

— По ситуации, Пастух, мне доверяют выбирать. Но «покруче» — это уж крайность, Пастух. Говоришь, умная бабушка? Так послушаем, потолкуем, вдруг ты и прав. Тем, кто меня нанял, умные как раз и нужны. Познакомь меня с ней. По старой дружбе.

— А кто тебя нанял?

— Служебная тайна. Деловые люди, Пастух. Никакого криминала, чистый бизнес, поверь старому другану.

— Что-то старые друганы и их дружбы быстро стареть стали, очередной войнушки, что ли, в жизни не хватает… — Пастух схватил Стрелка за ворот куртки, притянул к себе. — Будь умником, Стрелок, Христом Богом прошу, ты меня знаешь…

Стрелок силой оторвал руку Пастуха, сжал ее.

— Не божись зря, — сказал. — Я ж просто познакомиться, не бзди. — И шагнул к открытой двери купе. — Здравствуйте, — сказал Марине, — я — Стрелок, давний кореш Пастуха, а вообще-то мама меня Петром назвала. Она у меня точь-в-точь как вы — метр с кепкой…

— Как я — это полтора, если босиком и без кепки, — сказала Марина. — Садитесь, Петр, рада с вами познакомиться. Вы, оказывается, знаете покинувшего нас попутчика — Бориса Павловича. Близко или так, шапочно?

Выходит, она тоже заметила их легкие приветствия друг другу — там, на перроне.

— Пересекались по жизни как-то, было дело. Так, мимолетно… — сказал Стрелок.

Насчет «мимолетно» соврал, разумеется. Пастух не стал подлавливать, смолчал, ждал продолжения. Вопросы к старому знакомому у него были, но приватные. Не исключено — с рукоприкладством. Только оно сейчас — не вовремя, лучше помолчать малость, послушать, что старый боевой дружбан нести станет…

Но — не случилось.

Вагон сильно и резко дернуло, еще раз дернуло, где-то обок, за стенами вагона что-то большое и железное ударилось о такое же большое и железное, загремело, заскрипело, и поезд быстро и мощно стал тормозить. Пастух еле успел поймать Марину, которая на полке не удержалась, а Стрелок спас от падения все, что располагалось на столике.

В соседних купе гремели низвергающиеся с полок чемоданы.

— Кто-то «стоп-кран» рванул, — сказал Пастух.

— Неужели сбили кого-то? — ужаснулась Марина, заново умащиваясь на своей полке.

Поезд встал. Пассажиры в соседних купе и в коридоре галдели, какой-то детеныш громко плакал. Пастух вышел в коридор: народ, вполне целый и не побитый даже, толпился у окон. Самые любознательные пытались протыриться в тамбур, но предусмотрительная проводница, выходя туда, дверь вагонную от народа заперла.

Пастух в окно глянул. Большой зеленый «МИ-восьмой» неторопливо садился метрах в ста с лишним от железной дороги, обок редкой и ровной лесополосы, где росли молодые березки и под стать им молодые клены.

— Сидите в купе и носу не высовывайте, — приказал Пастух Марине. — А я — мухой туда-сюда…

— Я с вами, — заявила Марина и понеслась к двери в тамбур, тесня любопытных пассажиров, которые — раз уж на волю не выпускают — окна в коридоре пооткрывали. Чтоб, значит, виднее.

Пастух настиг шуструю бабульку у выхода в тамбур, невежливо оттеснил ее и быстро отпер дверь вагонным ключом.

— Я с вами, — повторила Марина склочным профессорским тоном, и Пастух не стал спорить: хочет — пусть идет. Вернее — стоит.

— Спуститься на насыпь и ни шагу от вагона! — Снял ее со ступеньки и поставил столбиком. — Позу поменяете — убью намертво! — сложно так завернул.

А тут вслед и пассажиры из вагонов посыпались на ту же насыпь. Пастух о такой массовке и не подумал на бегу, скверно, конечно, но исправлять собственную недодумку поздно. Поезд встал в чистом поле вдалеке от станций — что может быть занимательнее, чем наблюдать за процессом стояния? А вдруг да случилось что-то нежданное: топливо кончилось, цилиндры — или что там внутри? — в дизеле накрылись, пассажир или даже машинист, что круче, сразу вдруг заболел страшно, и вот уже прилетел красивый и вместительный вертолет «МИ-восьмой», поисково-спасательный, с нежданными пассажирами и со сменщиком, а тот окажется прекрасной женщиной…

А вот хрен вам, а не женщина!..

От вертолета к поезду бежали мужики, одетые в привычную десантную форму, только без знаков различия — так, туристы на отдыхе, разве что вооруженные: пистолеты в руке у каждого имелись и внятно демонстрировались. Типа атака. Взятие вражеского поезда малочисленным контингентом. Типа взвод. Малый. Человек десять или восемь их было, Пастух не стал считать.

Да и пусть бегут. Пистолеты — это так, пугалово. Этим мужикам, соображал Пастух, и не требовалось кого-то убивать. Да и понятно: при виде амбала с оружием каждый мирный пассажир обосрется немедленно… Куда они бегут? Да сюда они бегут. Кто-то к тепловозу, кто-то к первым вагонам. И что ему, Пастуху, делать в этом случае? Да ничего особенного! Надо эвакуировать на насыпь всех пассажиров… А за чем вооруженные мужики бегут? Да уж не на поезд опаздывают. Они его, ясный болт, и тормознули каким-то подручным способом. Дерево, к примеру, на рельсы уложили или еще как-то. Скорее всего пойдут по вагонам — грабить. Скорее всего. Быстро, чисто и, очевидно, без трупов. На кой хрен им трупы? Это — вышка. А грабилово, если поймают, — это всего лишь срок. Статья сто шестьдесят первая Уголовного кодекса России, пункт два, грабеж, совершенный организованной группой с применением насилия, не опасного для жизни или здоровья, от шести до двенадцати лет. Но кто ж их, не просчитанных, поймает, если они действуют как неуловимые мстители из древнего хорошего фильма? Пока никто. Но лучше, лучше всем пассажирам выйти на насыпь и постоять там, пока мужики станут шерстить пассажирские чемоданы. Все безопаснее — на свежем воздухе да в мирной толпешке. И без эксцессов…

Этакий крепкий вестерн с Пастухом в роли вовек незабвенного Клинта Иствуда.

Да, кстати. Вопрос по ходу: откуда у бандитов штатный поисково-спасательный борт? У «армейских» на часок увели? Сомнительно… Ответа нет, Восток — Дальний, огромный, просторный, тайны его велики есть. Где-то велосипеды угоняют, где-то — машины, а здесь — вертолеты. По просторам и случившееся…

Оглянулся. Марина была там, куда Пастух ее поставил. Стояла она уже в малой пассажирской толпешке, смотрела, ждала событий. Они ж всем всегда страшно интересны. Ну непробиваемый у русского человека менталитет! Поведут на расстрел, а он примется расспрашивать: а вы в меня пулей стрелять станете или картечью? А как больнее? А какой у вас калибр?..

Ладно, сам себя оправдал и уговорил. Да и то верно: скучно ехать и ехать, ограничив себя купе, коридором и тамбуром. Пусть людишки на свежем воздухе посудачат, посудачат… И Марина с ними.

Ему ж спокойнее: клиент постоянно должен быть в поле зрения сопровождающего. Пусть даже издали. А уж если что там, то есть издали, не так, то на сей случай Пастух сам худо-бедно справится, не впервой. Да и что там может быть не так: бревно на рельсы условные соратники условного Бонда и впрямь выложили, а еще перевели где-то впереди стрелки, и встречный поезд с их «Россией» нос к носу столкнулся — б-бам-м!

Лишние вздорные домыслы…

Да и никакого особенного «б-бам-м» не было.

А тут и Стрелок следом подоспел. Под легкой рубашечкой под левой рукой проглядывались очертания кобуры. Вопрос к месту: чем поезд толерантнее самолета? При входе в вагон пассажира не прозванивают, а войти на перрон к поезду можно и не официальным путем, пробовали, особенно на таких махоньких станциях, как Белогорск, где смена «караула» Марины и произошла.

— Не прогоняй, — сказал Стрелок, — я ж, Пастух, пока тебе не враг, а может, и не стану им. Да и вдвоем надежней. Как прежде…

Резонно было.

— Если что, убью, — сказал Пастух.

— Согласен, — ответил Стрелок и полюбопытствовал у стоящей перед вагоном проводницы с красным флажком в руке: — Что случилась, хорошая? И зовут-то тебя как?

— Не знаю, — ответила проводница на первый вопрос. И тут же на второй: — Света.

— Бандиты какие местные?

— Не знаю! — уже раздраженно повторила проводница. — Бревно там, что ли, на рельсы поклали? Как в прошлый раз. Или лось какой перебегал… — И к пассажирам: — Вы б лучше, чем зырить по-пустому, за своими денежками присмотрели. Если не лось, то эти гады шарить по вагонам пойдут наверняка, мало не покажется…

— А что было в прошлый раз? — спросил Пастух.

Среди его версий «бревно» наличествовало.

— Две пятницы назад выдалось. Как раз на этом месте. Сменщица, подружка моя рассказывала.

— Подробнее, — попросил Пастух.

— Ну, поезд, как и теперь, встал, а бандиты по вагонам ломанулись, пассажиров малость побили, деньги и там всякие дорогие вещи забрали, все купе перевернули, гады, одного пассажира ранили ножиком, не тяжело, правда. И все это — ну, минут за десять, ну, пятнадцать, ну, двадцать, самое большее, — учинили и улетели…

А все ж хороший вопрос: откуда у них вертолет? И еще: случившееся — оно из ряда вон или рутинное для здешних мест событие?.. Ответа пока нет…

А бегущие к составу «ковбои» веером рассыпались: двое к тепловозу, а остальные к вагонам. «Калашников» со стороны тепловоза гулко шпарил короткими очередями, но явно мимо, поверху, над головами бегущих. Чей «калашников»? Тепловозная команда, что ли, вооружена? Или с ними какой-никакой охранитель едет?..

— Дуй к тепловозу мухой, — приказал Стрелку Пастух, — прикрой машинную команду. А я этих гавриков встречу, они ж небось на вагоны нацелились…

Стрелок и рванул к голове состава. Он тяжело бежал по насыпи, оскальзываясь, обваливая грунт. Оттуда, от локомотива раздались выстрелы. Очередью. Короткой.

— Отстанет, — заволновалась Марина.

— Вряд ли, — усомнился Пастух.

Его насторожила фраза проводницы о «прошлом разе», хотелось подробностей, но не время, события торопили отчаянно.

— Всем стоять тихо, не двигаться, не кричать! — гаркнул он пассажирам, которые, как видно, еще толком и не поняли, что не веселое дорожное происшествие с ними стряслось, а смертельно опасное. Буквально! Эти отморозки, что вскакивали в ближние вагоны, были с оружием. По крайней мере — пятеро из них, у каждого в руке что-то вроде любимого населением «макарова», хотя издалека не очень и видно было.

Хорошо, что пока паники не случилось, а несколько вооруженных мужиков на него одного… ну, прежде и побольше бывало, однако жив, здоров и практически невредим. Да они, если не дураки, по вагонам рассыплются. Не толпой же грабить.

Еще раз оглядел стоящих у вагона пассажиров — вроде бы как «своих», хотя они все «свои», у каждого вагона по крохотной толпешке маячило, а и то понятно: долгая дорога, скучно, а тут — ну прямо бесплатное представление… Ну, никто не понимал, что оно вполне может оказаться кровавым… А все ж таки хорошо, что много пассажиров вышло на насыпь. Хотя кто-то наверняка остался. Но все спокойнее, когда большинство — вне игры. Живее будут.

Подмигнул Марине — она стояла столбиком, молчала, сжав губы, судя по всему — что-то соображать начала, это славно, только бы паники не стряслось, — и вскочил в родной вагон.

Он попал туда как раз за двумя парнями, перешедшими из предыдущего по межвагонной «гармошке» или «суфле», как его железнодорожники зовут. Они были веселыми и расслабленными, эти ребяточки, они знали, что никто не встанет против двух надежных «макаровых» и неискренней вежливости, за которой были всего лишь те же «макаровы», умеющие, как они считали, все. В том числе и обеспечить милую покорность тех пассажиров, которые почему-то не вышли из вагона, остались в своих купе. Что ж, «макаровы», ясное дело, вещь надежная, знал Пастух, толковые отечественные боевые стрелялки о восьми патронах каждая, цена на рынке примерно в районе штуки американских рублей за ствол и выше, в общем-то — доступно всем страждущим по личному оружию. Но вот хорошо бы они не стреляли. Надо постараться…

Один из парней уже начал обход купе с одного конца, а второй, пройдя вагонный коридор, выгонял пассажиров, так сказать, навстречу. Бандитам, видать, тоже пассажиры были в лом. Они явно выжимали оставшихся и нелюбопытных в коридор, а потом — в тамбур и на волю. И — никаких физвоздействий. Пастельный этюд прям.

— Осмотр вагона, — нудно повторял один из парней, — всем собраться на насыпи, далеко не отходить, в вагоне может быть бомба.

Это или что-то другое действовало. Все немногие оставшиеся в купе стадно тянулись к выходу.

Купе проводницы, как и положено на остановке, было заперто. На всякий пожарный Пастух постучал. Никто не ответил, что объяснимо: проводница вместе со всеми пассажирами дышала свежим воздухом, а вторгаться в ее очевидно небогатое обиталище парням было незачем.

Пастух вошел в первое купе, где один из налетчиков уже толково и споро работал: выворачивал на постель сумки, шарил в содержимом, не трогал всякие баночки-шманочки, а вот почему-то косметику в сторонку отложил, складной нож со множеством лезвий и иных приспособлений в карман сразу сунул, платок женский шелковый хапнул — явно для кого-то своего, вернее — своей, а уж никак не на продажу. Он аккуратно и быстро шмонал одежду, висящую на вешалках, подымал матрацы на полках и, к вящему удивлению Пастуха, кое-что нашел. Бумажник из мужского портфеля, а с ним небольшой пакетик, обернутый в носовой платок, развернул, а там — пачка розовых пятитысячных, по виду на пол-лимона деревянных, а то и на лимон тянет, не исключено — тяжким трудом на Дальнем Востоке заработанным. Уложил в борсетку. У парня да и у подельников его не было в руках каких-то больших емкостей — сумок там, мешков полиэтиленовых. Обычные рюкзаки имелись, потертые, справно служивые. Туда и платок уложил, и какие-то найденные в карманах одежды документы — очень полезные предметы для воров, себе не сгодятся, так продадутся. Еще коробочка нашлась, маленькая, от парфюма какого-то, а в ней — кольцо и серьги, а уж из чего они изготовлены, Пастух издалека не оценил. Парень быстро и профессионально делал шмон. Пастух терпеливо следил за ним, а времени-то между тем прошло всего-ничего: минуты три, вряд ли боле. Пора было завязывать. И парню с добром жильцов этого купе, и Пастуху с парнем. Пастух ткнул стволом «глока» с глушителем в бритый затылок, сказал вежливо:

— Руки подыми…

Тот непроизвольно дернулся, явно испугался, но не спасовал — резко обернулся, вскинув «макаров», а Пастух возьми и выстрели. Негромко в общем-то. Как раз в руку с пистолетом и попал.

И зря.

«Пацан» трубно заорал от боли, видать, не стреляли в него никогда прежде, не знал, что пуля в кость — это очень больно, ухватил второй рукой раненую, прижал к груди, сел на полку, глаза закрыл, забаюкал руку и завыл волком. Ну больно, больно и вправду было, знал Пастух, но чтоб так верещать… Двинул орущего рукояткой пистолета по шее, место там такое заветное есть, и бандит временно отключился, оборвал вой, сложился и беспамятно прилег на постельку. С утра не прибранную.

А Пастух хотел выйти в коридор, но не успел, потому что в дверном проеме сразу наткнулся на второго «пацана», услыхавшего вопль лезшего корефана. Второй был покрупнее, постарше и очевидно мощнее напарника. Первый тяжелый вес. До девяносто с чем-то килограммов. Этакий cruiserweight. Покруче приятеля. Но не умнее.

— Где Вовка? — тупо спросил он у Пастуха и приставил ствол к его виску.

Пастуху издавна очень не нравилось ощущение ствола у виска. Холодно и, как ни крути, стремно. Он перехватил руку со стволом, вывернул ее за спину круто, до боли, знал, нестерпимой, и «пацан» непроизвольно взвыл и, пытаясь уйти от боли, бухнулся на колени, чуть ослабляя захват, а тут некстати в вагонном коридоре шумно затопали, и в купе сначала влез ствол «калашникова», а следом возникло лицо его владельца.

— Всем на пол! — заорал владелец.

Он был, на автомате отметил Пастух, в выгоревшей до серости солдатской гимнастерке со знаками сухопутных войск Российской Армии — жухло-золотенькими скрещенными мечами и одной широкой, тоже некогда золотой нашивкой-ленточкой. Старший сержант, значит.

«На пол» относилось к Пастуху, потому что первый «пацан», успокоенный Пастухом, уже лежал на полке и тихо кочумал, а второй — на полу и нещадно орал от боли. Не исключено, Пастух ему руку сломал. Бывает. Крепкие вообще-то ребята на поезд напали, надроченные, ясный пень, в «качалках», богатых «железом». Ан не помогло.

— Можно я постою? — спросил Пастух, подымая руки «в гору», но пистолет не выпуская.

— Это наш человек, напарник мой… — В купе втиснулся Стрелок.

— Где Марина? — спросил Пастух.

— Стоит у тамбура. Как все. Живая и веселая. Я приказал проводнице никого в вагон не впускать, пока машинист не посигналит.

— Как там у них?

— Помощника подранили. В руку. Несильно. Медсестричка забинтовала. Да им все равно в Иркутске подмена будет.

— А в вагонах что?

— Повязали солдатики ребятишек. Один ушел, взять толком ничего не успел, спугнули его солдатики, вовремя подоспели, а остальных — в багинеты и в предвариловку. Второй налет подряд. Первый местные силовики и вояки, естественно, просрали, а этот ждали. Информацию вовремя получили.

— От кого?

— Пастух, родной, это ж тебе не Москва, это ж тебе Восток и еще пока дальний. Здесь — глушь, провинция. А в чем ее преимущество? Все всех и обо всех знают. И помалкивают. Поэтому живы и что покушать и выпить есть. А когда вонять начинает сильно, то всегда известно, где одеколоном побрызгать. Банда, грабящая экспресс, — это очень стремно, Пастух, согласись. И очень громко. А здесь исстари воруют и убивают по-тихому. Чтоб в Столице не слышно было… Так что банда эта обречена была. Тем более она пришлая, с северов. Мне майор сказал армейский, им досье из Якутии прислали. Там-то наших налетчиков поприжали, они сюда и перебрались. Понаехали. Короче, едем дальше.

— А что с машинистом?

— Он в порядке.

В купе всунула пухлую рожицу знакомая проводница.

— Через пять минут, сказали, трогаемся. Я всех пассажиров в вагон загнала и по купе рассадила. Правильно?

Она обращалась исключительно к Пастуху, по каким-то неявным признакам определив в нем старшего и над Стрелком, и над армейским старшим сержантом, несмотря на его потертый в боях «калашников». Пастух не возражал.

— Правильно, — сказал он. — Где моя спутница?

— Бабуленька ваша? — заулыбалась проводница. — Она в купе, она в порядке, она очень веселая и сказала мне, что никогда в своей жизни не видела ни одного бандита, а теперь вот увидела и это ни капельки не страшно, а интересно. И еще про вас все время спрашивает: а он жив, а он не ранен?.. Смешная такая…

— Ага, обхохочешься какая. Скажи ей, что я жив и цел, через несколько минут приду… — И к Стрелку: — Сколько их было, сосчитал?

— Бандюков-то? Десять насчитал… Они в кабине машиниста двоих со стволами оставили, а остальные по первым четырем вагонам, включая наш, прошлись с оружием, пассажиров на насыпь выгнали и почистили багаж. Армейские, говорят, знали, где-то неподалеку «на старте» сидели, почти успели. Почти… Двоих положили, двоих взяли, остальные смылись. Откуда и взялись-то? Неужто кто-то из армейских шалит? Как-то не верится… Машинист чего-то про это услыхал, хотя ему прилично по башке досталось. Прикладом… Но все равно наши армейские — орлы…

«Наши» армейские… Выходит, он легко допускал, что армейские могут быть и не нашими. И не орлами…

И повторил свое «спасибочки» двум парням в военно-полевой форме, влезшим в кабину. Один старлей, другой — уже знакомый старший сержант. Вместо «здрасьте» старлей, увидев явно посторонних Пастуха и Стрелка, сразу и спросил:

— Вы кто?

— Пассажиры, в Москву едем, — сказал Пастух. — Ну, едем себе, а тут поезд тормозит, за окнами палят, мы и ломанулись на помощь. Слава Богу, стрелять не пришлось… — Он демонстративно понюхал ствол и протянул старлею «глок», а еще и ксиву нужную «вездеходную» достал из кармана — с российским гербом и скромной надписью «удостоверение» на коричневой кожаной корочке. — Разрешение на оружие, если надо, в купе, в сумке.

— Ладно, верю на слово. Спасибо вам за подмогу, — сказал лейтенант, забыв проверить документы у Стрелка.

Или не забыв. Ксива на двоих сработала.

Он врезал кулаком под дых тому, кто орал, тот смолк, и сержант с подоспевшим солдатиком вывели татей из купе, а потом и из вагона. Пастух последил в окно: плохо шли тати, больно им было.

— Эвона ж банда-то какая наглая и говенная, — сказал Стрелок. — Чьих будут-то?

— А тебе не по фигу? Сказано ж: пришлые…

— Теперь уж по фигу. Пусть менты любопытствуют… А не по твою ли душу ребятки в кучку собрались? — засмеялся Стрелок. — Или по душу Марины? Кто она? Миллиардерша? Глава конкурирующей банды?

— Вряд ли, — сказал Пастух.

Один никакой ответ на все неуместные и тоже никакие вопросы.

Хотя и не исключал такого варианта. Только трудно было представить себе целеполагание. Кому нужна Марина такой идиотской ценой? Ну, нужна кому-то. Ну, зашли бы тихонько в вагон, скрутили бы Пастуха, если б смогли, тюкнули бы по башке, пристрелили бы, наконец, а Марину придержали бы до следующей станции и — куда глаза глядят. Говно вопрос… Но тоже глупо. Никаких причин нет, чтоб ее крали с дороги. Или пугали абы как. Давешние ночные визитеры… Они были? Да, были. Спрашивали про Марину? Да, спрашивали. Нет их теперь.

И как-то она на всех этих татей несерьезно реагирует…

А Бонд?..

Ну, Бонд он или простой шулер — это неведомо. А вот наличие Стрелка, с Бондом знакомого, настораживает. Перебор уже. Хотя, знал по опыту Пастух, подозрение в подобных случаях всегда уместно, да и вообще уместно в его работе. Что-то в башке щелкнуло, мозг это «что-то» зафиксировал и подержит на выходе — до поры. Если ей, поре этой, суждено настать.

— Ладно я, — сказал Пастух, — помчался с пистолетом на выстрелы. Как юный пионер, блин. Но у меня хоть есть кого защищать. Марину. А ты с какого перепугу ломанулся?

— Пастух, окстись! Я, конечно, кроме других талантов, — наемный убийца, да, но не в этом случае. Меня купили за небольшие денежки, чтоб я твою Марину просто проводил до Москвы. Без эксцессов. Негласно. Просто приглядел за ней, если кто любопытствовать станет. И остерег бы. Ничего больше! Мне ее охранять наказали. Я ж не знал, что ты сам ее охраняешь. Кто-то, блин, из моих наемщиков тебе, видно, не очень доверяет.

— А что за наемщики?

— Меня с ними не знакомили. Большие дяди себя не светят, тебе ли не знать. А я что? Стрелок и есть стрелок. Со мной посредник общался.

— Да хрен бы с ними. А что Бонд?

— Какой Бонд?

— Ну, мужик тот, с кем ты на перроне переглянулся.

— А и верно, похож… Работали мы как-то вместе. Однажды. Но он же только игрок. Он отвлекает объект, затаскивает в игру, а я — или не я, или кто-то — свое дело делаю. А он платит.

— Какое дело?

— Плевое. Я тогда его напарнику по картам кое-какие бумажки в портфель подложил. В ресторане. Во Владике. А другие бумажки вынул и отдал тому, кто меня нанял. И все…

— На мелочи размениваешься, — сказал Пастух.

— А что, лучше в банду идти? К какому-нибудь Фиме Приморскому? Я уж лучше по мелочам. Все от уголовки подальше…

Минуты, отпущенные машинистом, пробежали. Тепловоз свистнул предупредительно. Вагоны лязгнули сцепками.

— Поговорим еще, — сказал Пастух. — Времени будет много. Ты ж нанялся за Мариной следить до Москвы. Ну и следи. Похоже, мы все-таки в какую-то жопу попали.

— Мы? Из-за Марины, что ли?

— Думаю, что она ни при чем. Слишком круто для очень пожилой тетеньки — и тебе слежка, и тебе попытка ограбления тепловоза и его команды. Со стрельбой…

— Может, не по ее душу? Ей и нас двоих — выше крыши…

— Тебя одного. А еще твоего знакомца, который сошел. Не исключено, еще кого-то, кого я не заметил пока… Но не бандюков же на нее натравливать!.. Это уж и не двадцать два, а все тридцать семь… Поживем — увидим, Стрелок, время есть, а Марина у нас одна.

— У нас?

— Ты ж за ней присматриваешь, да? А я сторожу. Нас уже двое, не так ли?

Стрелок подумал-подумал и сказал:

— Наверно, так. Лично я против нее ничего не имею. Хорошая бабушка. А присмотреть… Считай, у нас — четыре глаза…

— Двадцать семь минут просрали, — сказала проводница.

— Догоним, точная ты моя, — утешил Пастух. — Машинист же обещал.

— А вы бандитов видели? — Голос у проводницы был заговорщицкий.

— Увы, — сказал Стрелок, — они там далеко были. И местные ребята всех их повязали.

— Но этих-то двух говнюков мы повязали!

Она так этого хотела, чтоб «мы», и Пастух не стал спорить, подтвердил:

— Этих двух — мы. Все трое. Жди моментом медали, красивая, — на такую-то грудь…

Тихо кругом стало, спокойно даже, будто никакой банды с оружием и не случилось. Как отпустило. И то славно…

И опять спокойное время пошло. Как там у «горлана-главаря»: «Время — вещь необычайно длинная…» Очень верно сказано.

Глава четвертая

Марина сидела в купе и смотрела в окно. Смотреть было не на что. Вертолет, на котором прилетели армейские, уж и улетел с ними, с армейскими. А второй, бандитский — с повязанными бандитами и улетел. С живыми и мертвыми. Как в поговорке: каждому по делам его да и воздастся… А тепловоз впереди засвистел страшно, вагон дернулся и сразу пошел плавно, набирая, набирая скорость. Поехали, значит.

А якутскую банду, практически голливудское нападение на поезд, панику, которой Пастух в общем-то и не заметил, — все это проехали, оставили позади. Кроме, конечно, тех, у кого эти гаврики успели-таки «помыть» денежки и кое-что недешевое — заначенное, заныканное, запрятанное.

Как там на знаменитом полотне в Третьяковке: «Всюду жизнь!»

— А скоро у нас будет станция Иркутск? — вдруг спросила Марина.

— Там их две будет, — объяснил Пастух. — Одна — в тринадцать с чем-то, Иркутск-пассажирский, полчаса стоянки, а чуть дальше, минутах в десяти — пятнадцати, будет Иркутск-сортировочный, десять минут стоянка. Вам какой нужен?

— Как это вы так все знаете и помните? — восхитилась Марина. — Пассажирский, конечно! Там меня коллега встретит и пакетик маленький передаст.

Какой такой коллега? Откуда он взялся посреди Транссибирской магистрали? Что в пакетике?.. Вопросы теснились, и Пастух предпочел выпустить их на волю:

— Какой коллега, Марина? Вы мне ничего о нем не говорили…

— А чего вы так вскинулись? — удивилась Марина. — Нормальный коллега. Ученый. Сибирское отделение Академии наук, Иркутский филиал. Профессор он, доктор наук, монография у него только-только вышла… Он у нас с мужем в Японии гостил в прошлом году, по обмену, очень хороший человек. Я с ним перед отъездом созванивалась, мы и договорились, что он наш поезд встретит. Монографию передаст. А то когда ж мы еще увидимся? Россия очень большая…

— Познакомите с коллегой? — тактично спросил осторожный Пастух.

— Конечно-конечно! Как же иначе?.. Он вам понравится…

Помолчали. Коллега — это, пожалуй, не опасно, подумал Пастух. Не исключено, что и понравится…

— Славно едем, — сказала Марина. И полюбопытствовала: — А где ж ваш приятель?

Стрелка она в виду имела.

— Никакой он мне не приятель, — почему-то стал оправдываться Пастух. — Служили вместе как-то, где-то, когда-то. А где он?.. В своем купе, наверно.

Тут, как и положено по всем романно-сюжетным стандартам, в том числе и железнодорожным, Стрелок возник в двери.

— Вот что я подумал, — сообщил он, усаживаясь рядом с Пастухом. — Мы проигрываем вражеской стороне, потому что не знаем главного — причины враждебности. Чего они хотят? Украсть Марину? Убить Марину?.. — Тут Марина к месту сказала «Ах!» или что-то вроде, а Стрелок плавно объяснил: — Если б хотели, давно б убили. Один «бах» — и нету. Украсть, конечно, посложнее, потому что есть мы с Пастухом… — Он ненавязчиво включил себя в «группу охраны тела». — Или Марина везет с собой что-то, что наши недруги хотят непременно заполучить. Последнее, кажется мне, наиболее вероятно.

— У меня ничего такого нет, — быстро сказала Марина.

— А что есть не такого?

— Какого не такого?

— Ну, совсем не такого, — настаивал Стрелок. — Секретные документы, например… Какие-то супер-дупер расчеты по вашей физике, я не знаю… Физики ведь, да?.. Или, может, вы какие-то научные тайны сверхсекретные надыбали?..

Интересно, подумал Пастух, «надыбали», видишь ли… Он идиот — или так, прикидывается просто?

Спросил:

— А с чего ты решил, что у нас, то есть у Марины, есть недруги? Это бандиты вертолетные, что ли?

— Ну нет, не они, — сдал назад Стрелок. — Я Бонда имел в виду. Ну и ты говорил, что могут следить…

Марине сказанное явно не понравилось.

— Кому за мной следить? При чем здесь Бонд? Что за чушь? У меня нет и не может быть секретных документов. Наша с мужем последняя работа описана, опубликована в Японии, в Штатах, в России вашей, наконец. Она, соглашусь с неким ученым мнением, и вправду довольно фантастична, но сугубо теоретическая возможность перемещения из мира в мир — это не повод для кражи. Или нашим врагам нужна исходная рукопись? Так у меня с собой ее нет…

— А что есть? — настаивал Стрелок. — Ну, что-нибудь особенно для вас ценное?..

— У меня есть прах, — сказала Марина.

— В смысле? — не понял Стрелок.

И Пастух насторожился, потому что тоже не понял.

— Сейчас покажу, — сказала Марина и соскочила на пол. Именно соскочила: ноги у нее до пола не доставали. — Пастух, помогите забрать вон ту сумку. — Она протянула руку, указывая на цилиндрической формы черный кожаный баул, стоящий в багажном отсеке над дверью в купе. — Только аккуратно, пожалуйста…

Пастух очень аккуратно, полагая, что там что-то хрупкое, снял сумку и поставил ее на пол.

Марина достала из-под матраса толстый бумажник-кошелек, а из него золотой ключик и отперла тоже золотой замочек, висящий на бауле. Бережно-бережно вынула оттуда нечто похожее на большой термос — стальной матовый цилиндр. Умостила его на столе, села на свою постель, сказала:

— Здесь прах. Муж хотел, чтобы его кремировали, когда он умрет. Мы знали, что он умрет, болезнь была медленной и смертельной. Я выполнила его просьбу. Ничего более ценного в жизни у меня нет. Вы, коллеги, думаете, что бандиты за ним, за цилиндриком этим, и охотились?

— А что? — загорелся Стрелок. — Версия! А чего он такой здоровый?

А Пастух сказал:

— Простите нас, Марина, мы даже не предполагали… — Не договорил, потому что не знал, что договаривать.

Он вообще-то помнил слова Наставника о том, что Марина и едет-то в Россию в первую очередь за тем, чтобы захоронить прах мужа на Новодевичьем кладбище, но информация эта как-то не всплыла в его башке в нужный момент, что, увы, есть скверный симптом. Ассоциативная память барахлит, старость, маразм, Боже упаси. А цилиндр и впрямь не маленький, по объему — полтора китайских термоса. Литра на два с половиной, если не на все три. Может, в махонькой Японии мания грандиоза наличествует?..

— Прощаю, — сказала Марина. — Поставьте-ка все на место.

Уложила футляр в сумку, заперла замок. Пастух вернул сумку на полку.

Помолчали. Как водится, пролетел тихий ангел.

— Тогда мы все в… — Стрелок не закончил фразу, помолчал, сказал раздраженно: — Тогда я вообще ни на фиг не въезжаю. Тебя, Пастух, поставили сопровождать Марину, меня — другие совсем люди — приглядывать за ней. Нашему общему приятелю Бонду, как ты его называешь, выпала фишка играть с Мариной в преферанс. Все те же яйца, только в профиль… А кто поручил бандитам на вертолете грабить поезд?..

— Эти-то здесь при чем? — возмутилась Марина. — Они ж даже не глянули на меня. Они ж просто грабили кого ни попадя.

— А если они искали ваш… э-э… стальной цилиндр? — Стрелок желал закрыть все версии.

Марина засмеялась. Только как-то невесело. Обреченно. Будто вынудили ее.

— Пастух, будьте милым, достаньте-ка еще разок стальной цилиндр, как его называет наш коллега. Убеждать — так до упора!

Она, полагал Пастух, должна была обидеться. А она — ни в одном глазу: улыбается милой детской своей улыбкой, ногами болтает, ждет.

— Зачем? — все же спросил Пастух. И добавил на всякий случай: — Не надо бы, а, Марина…

— Надо, — сказала Марина. — Иначе мы втроем никуда не доедем. Между нами будет лежать… или стоять?.. прах моего мужа. Доставайте, доставайте, Пастух, я настаиваю. Иначе ваш коллега замучает себя и нас до кучи своими подозрениями. Ведь верно, Стрелок?

Стрелок не стал возражать.

— А то, — согласился. — Лучше бы чтоб без недомолвок там… по-честнаку. Мы ж все ж таки вместе здесь, сообща…

— Я в этом сомневаюсь, — сказал Пастух. Достал термос, поставил на приоконный стол. — Тарелку бы какую-никакую, только б чистую…

То, что они собирались сделать, он считал кощунством. Но очередная коса, как и положено ей, опять нашла на очередной камень. Фигурально говоря. А не фигурально — это из былого. Говенный в общем-то и не полезный камень, не шибко-то и надежный, как помнил Пастух еще по давней-предавней отечественной горной войнушке. От одного снарядика раскололся, хорошо — Пастух целехонек остался… Однако все это — прошлое, камни эти, земли эти, враги эти!.. Давно проехали.

Ан, похоже, отсчет по новой пошел…

А Стрелок сбегал в вагон-ресторан и мухой притаранил чистую сухую фаянсовую емкость — салатницу, похоже. Белую с синей полосой по краю.

— Не хватит, — сказал Пастух.

— С чего бы? — не согласился Стрелок. — Хватит вполне. Я сам видел. В две тыщи третьем, в Чечне. Были ребята, бугаи молодые, каждый на шесть-семь пудов тянул, а сгорели… Не дай Бог еще раз такое увидать… Короче, хватит, я сказал.

И Марина добавила. Буднично, как о чьем-то чужом:

— Хватит, прав Стрелок. От человека после кремации остается два, много — три килограмма пепла. Плюс пепел от сгоревшего гроба. И из этой кучки в заказанный тобой стальной термос отсыпают совсем небольшую часть. Часть тела. Часть гроба… Не по-христиански, конечно… Но муж у меня ни в каких богов не верил. Он в физику верил… Высыпайте, Пастух.

И Пастух, отвинтив крышку патрона, высыпал в казенную миску пепел. Темно-темно-серый. Было его — кот наплакал. Граммов триста. И на хрена такое огромное хранилище для горстки пепла? Япония, блин, страна небольших, но самолюбивых людей…

А тут Марина заплакала.

Она плакала, как ребенок обиженный плачет — тихо, про себя, а еще и без слез. Она плакала, потому что подступило, потому что сильная женщина не все время подряд может быть сильной. Слишком много всего навалилось: смерть мужа, переезд в Россию, которая хоть и родная, но совсем незнакомая, вторые сутки в поезде, где с самого старта во Владике началась какая-то невнятная чертовщина, хотя и реальная…

Мужики сидели как прибитые, чуяли, что где-то в чем-то прокололись. А где и в чем? Да ясный болт, в требовании Стрелка проверить прах мужа в стальном «стакане» и прокололись! Бдительность — это нормально, а сверхбдительность всегда — двадцать два, да плюс к тому ж еще и женщина очень немолодая, одинокая, обиженная. Мужа потеряла. Детей не нажили… Да просто одна она в этом говенном мире на исходе восьмого десятка собственной жизни. А ей вон вопросик шибко тактичный: а не спрятали ли вы, милая бабушка, в эту урночку секрет супероружия, которое прикрываете мифом о каких-то долбаных параллельных пространствах?..

— Встали и вышли, — тихо сказал Пастух.

Они встали и вышли в коридор.

И тут же услышали:

— Куда вы, черт побери? Поплакать даже нельзя… А ну назад! Вошли и сели…

Вернулись.

Марина сидела заплаканная, но улыбалась, как всегда, ярко и счастливо и ведь не играла в радость, подумал Пастух, а и впрямь радовалась, а фальшивить не научилась. Развернула платочек, которым глаза вытирала, и высморкалась в него. Все. Кончилась непонятка.

Приказала:

— Генуг, проехали. Сели и смотрим… — Ей нравилось командовать.

И она стала просеивать в пальцах темно-серый пепел, мягкий пепел, теплый на ощупь, сухой, легко осыпающийся с ладоней.

Пастух чувствовал себя последним говнюком и подонком. Может, и не зря.

— Да все понятно, — сказал он, — пожалуйста, хватит. Только пепел. Ничего лишнего. Хватит, Марина, остановитесь, Христом Богом прошу…

— Вы ж неверующий. Чего зря божитесь?.. — Она аккуратно, чтоб ничего не просыпать мимо тарелки, потерла ладошку о ладошку, показала мужикам: мол, все чисто. — Что еще искать станем? Микроноситель? Как он выглядит? Он маленький? Как горошинка? Или как рисинка? Как его в пепле спрятать?..

— Не надо, Марина, — сказал Пастух. — Пошел перебор. Не надо…

— Надо, — сказала Марина. — Сказавши «а», договаривай до конца. До «я». Помогайте мне, мальчики, помогайте. А то ж я пороюсь-пороюсь и скажу, что ничего не нащупала. А вы мне не поверите… Да что я говорю! Вы ж мне по-любому ни за что не поверите. Ищите сами…

Потерла ладошки над миской, как бы очистилась от праха.

— Ищи, — сказал Пастух Стрелку.

— Хватит, пожалуй, — сказал Стрелок. — Если б что и было, Марина б нащупала… Я сейчас…

И убежал куда-то.

Марина молчала. И Пастух помалкивал. Не хотелось говорить. Любое сказанное сейчас слово будет лишним. Каждое слово!

Пепел в салатнице на столе очень к молчанию подходил. Прямо как специально.

Но Марина так не думала.

— Не берите в голову, Пастух, — сказала она, как всегда улыбаясь. — Стрелок всех подозревает и правильно делает. Я сама не понимаю, почему на нас все время что-то сваливается. То милейший преферансист Бонд. То бандиты на вертолете… И все они по мою душу, так ведь выходит? Она ж не выдержит, хоть она у меня и молодая, как муж говорил… Что делать-то, а, Пастух?

Она, слава Богу, ничего не знала про тех двух ночных татей в тамбуре, которые давеча спланировали на насыпь…

Надо было отвечать.

— Ничего не делать. И не считать, что вся происшедшее — по вашу душу. Это, извините, гордыня, а то и чванство. Два эпизода — преферансист и бандиты — этого мало, чтоб делать какие-то выводы. Тем более что бандиты на вас и внимания-то не обратили. Вы у вагона стояли и голову тянули: ах, заметьте меня, господа бандиты, я — вот она вся… А они — ни фига не заметили. Прав я?

Марина засмеялась.

— Хороший вы человек, Пастух. Легкий. А коллега ваш — солдафон и гордец.

Солдафон — это понятно, подумал Пастух, а гордец-то при чем? Но спрашивать не стал. Лишь объяснил туманно:

— Жизнь — она ведь разная…

А тут и Стрелок вернулся. С пластмассовой воронкой розового цвета.

Сообщил:

— В вагоне-ресторане выпросил. Обещал вернуть через десять минут… — И примерил носик воронки к стальному сосуду. Сказал радостно: — Как раз! Ничего не просыплем.

Ничего и не просыпали.

Уложили футляр в сумку, сумку — на полку. Поехали дальше.

Пастух сказал:

— Пойду в тамбур воздухом подышу. Ты со мной?

— Можно, — легко согласился Стрелок.

Они вышли в тамбур. Пастух достал из кармана связку заветных вагонных ключей, запер дверь в коридор и отпер вагонную. В тамбур ринулся сильный и не теплый ветер, шумно стало, колеса стучали на стыках так, что говорить было невозможно.

Но говорить Пастух и не собирался. Он, зажав в правом кулаке ключи, легко развернулся на каблуке и врезал Стрелку аккурат в левый глаз и обок того. Мощно врезал. Не жалея. Знал, что мощно. Но глаз должен был целым остаться. Тяжелые ключи как хорошая свинчатка сработали. Стрелок чуть крутанулся, ноги отключились, и он рухнул на пол. Как проводница пол этот гребаный на остановках ни мыла, чище он не становился. А и то понятно: на «железке» своя грязь, особая, прилипчивая, да и много ее.

Сел на корточки перед вырубившимся из мира Стрелком, ждал терпеливо. Минут, наверно, пять прошло. Стрелок приоткрыл правый глаз, левый почему-то не открывался.

— Это ты меня? — спросил хрипло.

— А кто ж? — удивился Пастух. — Никого нет…

— За что хоть?

— За Марину. За то, что плакать ее заставил.

— Я запомню, — сказал Стрелок, пытаясь подняться с пола.

Плоховато у него получалось. Однако встал все ж, уперся рукой в стену вагона, стоял, покачиваясь. Но — стоял.

— Запомни, — согласился Пастух. — И еще одно запомни. Хоть словом, хоть намеком еще раз Марину обидишь, выкину на насыпь на полном ходу. Ты ж мне не друг, Стрелок, сам знаешь. И нечего им прикидываться. Терплю пока терплю… Короче, понял?

— Я попробую, — сказал Стрелок.

Открыл дверь в вагон и пошел по коридору, покачиваясь, придерживаясь рукой за стену. Дошел до своего купе, впал в него. Чего уж там соседу объяснял — не Пастуху о том думать. Отлежится Стрелок, заживет глаз, а память останется. Злая, конечно, но что Пастуху с того? Не впервой. Таких «стрелков» в его жизни — батальон как минимум. А то и полк. И большинство — покойники. А Стрелок пока жив. Все еще.

И Пастух вернулся к Марине.

Она сидела на одеяле с ногами и читала что-то в своем ай-паде. Улыбалась про себя. Услышала Пастуха, спросила:

— А где Стрелок?

— Отдохнуть пошел, — сказал правду Пастух, усаживаясь напротив.

— Это он от вас устал? — догадливо поинтересовалась.

— Может, и от меня, — не стал скрывать Пастух. — Но может, и от себя… — Помолчал, добавил: — Но это вряд ли…

— Верно, — сказала Марина, — он, похоже, от себя не устает… Да вы не сердитесь на него, не стоит. Он таков, каков есть. Вы ж его знаете давно, верно?

— Давно — да, — подтвердил Пастух, — а вот хорошо ли?.. Навряд ли… Да и чего мы все о нем да о нем? Он нам еще успеет надоесть, дорога впереди длинная.

— А почему он за мной следит?

— Вы так думаете? — удивился Пастух. Не тому удивился, что спросила, а тому, что угадала правильный вопрос. — Наняли его вообще-то.

— Кто? — изумилась Марина.

Глаза у нее стали большими и испуганными. Как у лани. Пастух помнил эти глаза, этот взгляд. Давно. В Иране, в горах. В районе Мешхеда. Она стояла перед ними — трое их было, трое суток и шли к своим, «калашниковы», рюкзаки как и положено, воды вот только не было совсем. А она, лань, стояла метрах в ста и смотрела на них. А потом р-раз — и исчезла. Как не было. Они пошли туда, где она стояла, а там ручей бежал. Холодный-холодный и быстрый-быстрый. Как счастье…

— Не говорит, — ответил Пастух Марине. — И вряд ли скажет. Разве что пытать…

— Это не наши методы! — всерьез возмутилась Марина.

— Не ваши, — согласился Пастух. — Да и какая вам разница, кто его нанял? Люди. Которым вы почему-то интересны…

— Какие люди? Я ж никого здесь не знаю.

— А они вас знают. — Он старался свинтить беседу или поменять тему. — Вы же у нас знаменитая, умная, обаятельная… — перечислял, как баюкал, а она и повелась, заулыбалась, слушала. Сказала все-таки:

— Болтун вы, Пастух, однако… А не пойти ли нам в вагон-ресторан? С этими бандитами даже не пообедали…

— И хорошо, что с ними не пообедали, — согласился Пастух. — Пошли.

— И Стрелка позовем. Ведь правильно?

— Не знаю, — сказал Пастух.

Он врал. Он знал, что это правильно — позвать Стрелка в ресторан, потому что враг рядом много менее опасен, чем враг поодаль. А Стрелок-то, не исключено, был не врагом, а просто дуболомом, на какого-то чужого дядю работающим. В принципе неплохо работающим. И Марину нашел. И с Пастухом повезло. А что морду ему Пастух набил — так это ж за дело. Пообижается и вернется, куда ему из вагона деться. Разве что и вправду — на насыпь и влет. Но это уж от Пастуха зависит…

А Стрелок сам пришел в вагон-ресторан.

Фингал потрясал. Под левым глазом, который превратился в щелку, имело законное место сине-багровое лоснящееся пятно.

— Что это с вами? — ужаснулась Марина, ладони к щекам прижала.

— Пастуха спросите, — сказал Стрелок. Ни зла в голосе, ни обиды. — Представляете, Марина, он мне подло врезал в глаз правой, а в ней — связка вагонных ключей, три штуки. И что мне теперь делать?

Вопрос был риторическим, но Марина так не считала.

— Девушка, девушка! — Она помахала рукой официантке. Та подошла. — Видите, у нас несчастье. Товарищ наш неловко упал и — вот… У вас же есть холодильник, да?.. Возьмите бутылочку водки русской, разбавьте ее водой наполовину и заморозьте кубиками, это недолго, а пока просто лед принесите, ладно?

— Сейчас сделаю, — сказала официантка, а Стрелок дополнил заказ:

— На лед полбутылки хватит. А оставшуюся водку — сразу сюда. Мухой! Пока «наружное» мерзнет, примем внутрь. И еще бутылочку закажем. Верно, коллеги?

Вел себя так, будто Пастух ему не фингал поставил, а медаль повесил. Ладно бы понял — за что! Но вряд ли. Затаился, толково играет роль рубахи-парня, ждет своего часа. Пусть ждет, Бог в помощь…

А за окнами вагона-ресторана пошел дождь. Точнее сказать — ливанул. Мощные струи дождя плюс скорость экспресса — и за стеклом ничего и видно не стало, как будто водопад с неба пролился, только струи, струи, а за ними — мрак и вихрь.

— Век вывихнул сустав, — сказала Марина что-то умное, что-то из классики. — Где мы, мальчики?

И тут в вагоне-ресторане погас свет. На несколько секунд. Никто и вякнуть не успел, как зажглась аварийная подсветка. Не парад света, конечно, но лицо соседа и то, что на столе расположено, — это видно.

— Как это могло быть? — спросил Стрелок. — Чему тут гаснуть? У них же генераторы везде…

— Похоже, что не везде, — сказал Пастух, — похоже, что генераторы гавкнули. Подсветка — явно от аккумуляторных батарей. Что могло случиться? Проводницу спросить надо. Или официантку…

Но официантка сама объявилась. Подошла с фонариком и бутылкой водки в одной руке и тарелкой ледышек в железной мисочке, вынутой из холодильника, — в другой.

— Что-то с генераторами, — сказала извиняющимся голосом. — Шеф с начальником поезда связался, говорит — скоро наладят… — Поставила бутылку и миску на стол. — Здесь просто лед. А водку я в формочку залила и поставила на холод. Минут через пять уже принесу, холодильник — зверь… Закусывать будете?

— Будем, — сказал Пастух. — После таких-то происшествий да не закусить — самих себя обидеть.

Глава пятая

Ночь прошла на диво спокойно. Никто никуда не вламывался, никто не стрелял, не бегал галопом по коридору, терапевтическая вышла ночь.

Утром Стрелок не появился, в купе его, заглянул Пастух, не было, ну и слава Богу. Куда он денется со скорого-то поезда? Он же, Стрелок, у нас высокую миссию несет — пасти со своей стороны Марину. Кнут ему в руки…

Помылись-побрились-почистились-позавтракали, Марина уселась книжку читать на английском языке, на обложке — мужская в черной перчатке рука сжимает пистолет неизвестной Пастуху марки. Книга называлась «It’s easy to die», то есть «Умирать легко», как утверждение. Пастух с утверждением не согласился, но спорить вслух не стал.

К Иркутску-пассажирскому подъехали по расписанию, в восемнадцать с копейками по иркутскому «гринвичу», машинист, как и предполагалось, за минувшую ночь нагнал потерянное по вине залетных бандитов время.

Марина достала из-под подушки книгу, толстую и большую по формату, заботливо упакованную в золотую бумагу и перепоясанную ленточкой.

— Пойдете со мной, Пастух? — спросила. — Я вас познакомлю с хорошим человеком.

— Конечно, пойду, — ответил Пастух.

Ему это приглашение в жилу было, опекаемая опекалась непрерывно.

Иркутский профессор оказался уже довольно пожилым мужчиной, но все ж лет эдак на десять моложе Марины. И выше — на самую малость. Сантиметров на пять — семь. Группа — метр с кепкой на коньках. Они с Мариной обнялись, троекратно поцеловались, а вернее, потерлись щеками, как ныне повелось, Марина представила профессору Пастуха, как друга и спасителя, а больше он им нужен не был. Они радостно наперегонки болтали друг с другом, а Пастух стоял обок и смотрел по сторонам.

Там было вроде спокойно.

Народу на перроне толпилось много, кто-то уезжал, кто-то приезжал, кто-то встречал-провожал. Пастух, не доверяя ситуации, поглядывал то туда, то сюда, но, кроме грустных провожающих и веселых встречающих (впрочем, может, и наоборот все было), никого не усматривал. Пастух привычно искал в толпе тех, кто мог проявлять хоть какой-то интерес к Марине и ее собеседнику.

Поодаль гулял невесть откуда возникший подбитый Стрелок, одинокий и независимый.

Марина попрощалась с коллегой, он ей долго ручку целовал, но все ж простился. И тут к Марине подошли два персонажа — мужчина и женщина, оба лет где-то под сорок с лишним, он — в светлом костюме и при галстуке, она — в черном костюмчике приталенном — этакая вазочка, она и вопрос задала:

— Вы путешествуете в шестом вагоне, место девятое, ведь верно?

— Ведь верно, — не спорила Марина. — А что? И откуда вы это узнали.

— Узнали из компьютерной базы. Из нашей, железнодорожной. Не мы сами. Нам из Москвы информацию сбросили, из службы пиара. Вы — ровно миллионный юбилейный пассажир экспресса «Владивосток — Москва», и вам полагается приз от Российских железных дорог.

Пастуху диалог не понравился. И он встрял.

— А нельзя взглянуть на ваши документы? — вежливо спросил Пастух, показывая между тем свои. Одни из.

На показанных Пастух значился полковником и заместителем начальника Управления «Зет» Комитета госбезопасности, что есть большой и непонятный чин для иркутских перронных жуликов, а уж для честных и романтичных иркутских железнодорожников — вообще заоблачность. Впрочем, для Пастуха — тоже.

Тетенька первой засуетилась, пошарила в сумочке и предъявила Пастуху корочки, в коих и вправду значилось, что она, то есть тетенька, является «советником представителя компании «Российские железные дороги» в Иркутской области». Печать была тоже «эржэдэшная». Все походило на правду, придраться Пастуху было не к чему… А дяденька никаких документов не достал. Впрочем, и ксива Пастуха особого впечатления на дяденьку не произвела.

— И где ваш приз? — спросила Марина.

Ей, видел Пастух, все происходящее было любопытным и вовсе не подозрительным.

— Господин Представитель ждет вас в кабинете начальника вокзала. До отправления поезда остается без малого двадцать минут, мы все успеем… — Она протянула руку с часами — мужскими, круглыми.

Пастух автоматом глянул на свои: то ли они спешили на две минуты, то ли у женщины отставали. Оглянулся по сторонам: на фронтоне вокзала никаких часов не имелось, а висевшие на фонарном столбе круглые электрические уж точно спешили минут на пятнадцать. Верить было некому и нечему…

А тетка лихо подхватила Марину под руку и повела к зданию вокзала, к дверям с табличкой «Служебный вход», и Марина, веселая и довольная приключением, пошла рядом, поспевала, а Пастух всех опередил и первым открыл дверь. И мельком заметил удивленное лицо Стрелка. В общем-то было чему удивляться…

Все шло штатно и скоро.

Начальник оказался начальником, встретил в дверях кабинета, был в казенной форме, немногословен, мигом вручил Марине стандартный диплом в рамочке под стеклом, где она, Марина, именовалась миллионным пассажиром экспресса, а это и впрямь могло быть правдой, пусть и округленной математически, и шампанское было настоящим, и какие-то худо-бедно человеческие слова отыскал начальник, вручая диплом, и времени ритуал занял не более двенадцати минут, а то и меньше. Иркутский представитель железнодорожной империи тоже имел место в кабинете, но молчал, улыбался загадочно, обременил Марину букетом разноцветных астр.

— А почему именно мне? — спросила любознательная Марина.

— Не знаю, — честно сказал Начальник. — Это из Москвы, из Центра вчера сообщили. Они там пассажиров подсчитывают. Так давно повелось. А что, что-то не так?

— Все так, — сказал Пастух.

Все и впрямь было ладно, даже слишком. Но мнительный Пастух ощущал себя в этой простенькой церемонии не очень ловко. Ощущение было, будто его развели, как пацана. Да и количество больших и малых событий, происшедших с ним и Мариной с начала пути, чуток зашкаливало. И события-то, кроме нападения банды на поезд, не сильно ошеломляли. Просто недетская частота их настораживала Пастуха. Беспричинно. Не исключено — по замшелым привычкам, рожденным почти постоянной в его жизни войнушкой — во всех своих страшных ипостасях одинаковой…

А тут до кучи и поезд тронулся ненароком.

То ли часы Пастуха отставали, то ли вокзальные спешили, но когда Марина и Пастух вывалились, спеша, из дверей вокзального здания на перрон, они увидели лишь хвост разбегающегося поезда и на площадке последнего вагона — маленькую фигурку проводницы с желтым флажком в руке.

Вокзальное время, как получалось, явно спешило. На четыре минуты. Где-то так. Вообще-то часы Пастуха шли точно, он жил по ним. И они утверждали, что до отхода поезда как раз эти четыре минуты. То есть пересечь платформу и войти в вагон — уйма времени. Пастух материл себя за то, что не подумал, кретин, взглянуть на вокзальные до того, как идти за дурацким призом, иначе говоря — сверить часы. Хотя если оглядеться, то на здании вокзала вообще никаких часов не видно. Здесь живут по какому-то внутреннему особому времени. Или не живут. Или не по особому. Или просто развели Пастуха железнодорожные командиры, а он и повелся, *censored*.

Или, или… *censored*, конечно, расслабился, чуйку слегка потерял. А что теперь вновь нашедшаяся чуйка подсказывает? Что все это — происки вокзального начальства? Что вручение диплома, никому на хрен не нужного, есть коварный замысел врагов?.. Какой замысел? Какие враги?..

По житейской логике следовало мухой возвращаться в кабинет начальника, хватать его и его коллегу за грудки и требовать сатисфакции в виде аварийной остановки поезда. Тот еще совсем недалеко отъехал, хвост заметен был. Но говнюк начальник плюс коллега из центра вряд ли быстро сломаются. Они будут нудно извиняться, сетовать на все и вся, предлагать бредовые варианты выхода из кретинической ситуации плюс халявные талоны на обед, ужин и две койки в соседнем общежитии — до отправления следующего поезда до Москвы.

— Который час? — спросил у проходящего мужика.

Тот глянул по ходу на часы, назвал время. Оно совпадало с временем отхода поезда. Получалось, что часы Пастуха отставали от местных аж на четыре минуты. Может, кто-то их намеренно подвел назад? Не может. Пастух часы не снимает. Даже когда спит. Привычка очень давняя, выработанная в те времена, когда спать приходилось одним глазом плюс в полной амуниции…

А может, часы сдают, отставать стали? Механизм ведь…

Или славный город Иркутск весь целиком живет на четыре минуты скорее, нежели его часовому поясу надлежит…

Да к чему теперь голову ломать? Случилось скверное. Очень скверное и очень хлопотливое. Поезд догонять придется. Вопрос к месту: на чем?

— Что мы будем делать? — потерянно спросила Марина.

— Догонять, — ответил Пастух.

Это был его прокол. Немыслимый для него, так, а все ж. И не верил, не мог поверить в случайность происшедшего, башка у него так устроена, что не верит в случай, а всегда ищет его причину. Хотя тут искать ее негде. Кому, какому такому врагу могло понадобиться, чтоб Марина отстала от поезда именно в Иркутске? А не, к примеру, в Новосибирске. Или того хуже: в каком-нибудь проезжем Красножопинске, где стоянка поезда — три минуты, а выбраться оттуда самостоятельно — это ж какой фарт иметь надо! А здесь… Ну отстали, не велика беда, и впрямь догнать возможно, было такое в его биографии, и получалось ведь…

А Марина не унималась:

— Догонять? А на чем? На самолете? А здесь есть аэропорт? А я на самолете не смогу! А как же наши вещи? А наше купе не займут?.. — И так далее.

Самолет — это вряд ли, думал Пастух, скорее — вертолет. Но Марина летать не может. У нее что-то вроде клаустрофобии, как она рассказывала. Значит, наземный вид транспорта. А какой? Ничего, кроме авто, в голову не идет. Так и авто подошло бы, догнали бы экспресс рано или поздно, но что здесь с автодорогами? Пастуху ни разу в его разнообразной жизни как-то не пришлось путешествовать по Восточной Сибири за рулем авто. Впрочем, по Западной — тоже, не говоря уж о «северах».

Поезд идет со средней скоростью… что-то около шестидесяти пяти километров в час. Вертолеты разных моделей разных конструкторов имеют разную скорость, но самые резвые, как помнил Пастух, могут держать ее под триста кэмэ, американский «Хьюз-77», например… Есть шанс догнать. Есть он, есть — этот плохо пока видный шанс… Хорошо бы, чтоб под триста, но вряд ли в этом районе найдутся такие. Разве что у вояк. А варианты? Нет иных вариантов, сам себе сказал Пастух и сам в сказанное поверил. И выхода иного не было.

Как на войне: если нет выхода из ситуации, измени ситуацию.

И вертолет по ощущениям — это никак не самолет. Хорошо б Марину в этом убедить…

— А почему мы не вернемся обратно к начальнику вокзала?

Марина продолжала задавать вопросы, ответы на которые Пастух знал, но понимал, что они не убедительны для Марины. Почему-почему? Да потому! Чуял он так! А объяснить чуйку не умел, слов таких не выучил. Ну как объяснить ей, что, не исключено, милый начальник вокзала с не менее милым советником представителя «железки» намеренно сорвали их с перрона и залучили в кабинет. И, не исключено, стрелки местных часов вручную передвинули… Бред? Разумеется. Это уже походит на mania grandioza. Но в каждой такой бредятине есть хоть махонькая, но доля истины. Пастух терпеть не мог сюрпризов. А что есть нынешний приз как не сюрприз, извините за скверную рифму?..

Все, стоп! Домыслы — к чертовой матери! Потом, позже минутку найдем — помозговать. А на сей момент имеем в исходнике скорость поезда и скорость вертолета. Поезд на этой своей скорости катит сейчас к близкому Иркутску-сортировочному, где, как помнил расписание Пастух, стоит десять минут. Потом, где-то через сорок с чем-то минут, — Ангарск. Потом — станция Зима, в семнадцать сорок четыре. Итого в запасе до Зимы — четыре с половиной часа. Примерно. Внятное время, четверок многовато. Но абсолютно реальное. Значит — вертолет. Допустим, не самый быстрый. На каждый час лета есть запас скорости: примерно где-то около пятидесяти километров в час запас. Ну, плюс-минус что-то, не важно… Можно в общем-то и раньше догнать, в том же Ангарске, если поторопимся. Но это какой-то излишне пожарный вариант. Отбрасываем его, а в Зиме уж точно достанем экспресс, он отсюда до Зимы почти четыре часа ехать будет, любой под руку попавшийся вертолет сможет нагнать экспресс за это время.

Остается ответить на главный вопрос: где взять этот любой попавшийся?..

Можно, конечно, думать как-то иначе, но иначе Пастух не мог. Жизнь его, шедшая от одной войны до другой и так далее, не часто позволяла ему из предложенных вариантов выбирать наикомфортнейший. А в иных вариантах все по большей части — жопа. И вылезать из оной всякий раз если не с победой, так хоть бы без потерь, — это, блин, высокое мастерство, а может, даже и искусство. Вот и сейчас…

— Марина, я не знаю, почему мы опоздали на поезд. Часы на вокзале поспешили. Или у меня отстают. Или, может, какой-то сбой в расписании произошел, не знаю. Потом покумекаем. Да и не важно это уже… Есть факт: мы — в некоторой заднице. И вылезать из нее надо очень быстро.

— Это как? — спросила Марина.

В общем-то она особо расстроенной не выглядела.

— Как-как? Догонять придется. И время, и поезд.

— А на чем?

Пастух пристально смотрел на экранчик своего айфона и что-то быстро набирал в Интернете. Повторял про себя:

— На чем… на чем… на чем… — Глянул на Марину. Спросил: — А вы сразу умрете, если мы поднимемся в воздух? Или помучаетесь немного?

— Сразу умру, — быстро сказала Марина. — Но сначала помучаюсь. Я, правда, боюсь и выпадаю из действительности, когда пространство замкнутое. Иллюминаторы эти самолетные грязные навсегда и запаянные… Как тюрьма… Дышать очень трудно становится. А потом меня надо долго оживлять.

— Чем оживлять?

— По-разному. Спирт нашатырный. Спирт питьевой. Таблетки всякие, они у меня, кстати, есть в сумке… Хотя лучше всего приземлиться и скоро-скоро выйти на открытое пространство… А зачем вам это?

— По земле мы наш поезд не догоним. А вот по воздуху… Слушайте, Марина, а на чем конкретно вы выпадали из действительности?

— Как на чем? На самолетах, естественно. Я там как в барокамере. И за окном — бесконечность и холод, земля исчезла, и воздух вокруг пластмассовый, его не вдохнуть, кажется, что я вдохну и взорвусь…

— Эвон как красиво! А если низко и земля — вот она, и ветерок в кабине, и порулить можно, и плюнуть в окно?..

— Как это? — не врубилась Марина.

А Пастуху от нее уже и не надо ничего было. Нехитрая армейская мудрость говорила: если на дороге увидел пехотную мину, не стоит ее разминировать, это опасно. Лучше отойди подальше и расстреляй ее — пусть взорвется. Риск, конечно, имеется, но куда меньший, чем при разминировании. И уж куда проще. А при чем здесь Марина? А ни при чем. Или при том, что боится замкнутого пространства. Подарим ей не очень замкнутое. Или вообще не замкнутое. Если вертолет махоньким окажется.

Он нашел в айфоне то, что искал. Сунул его в карман, ухватил Марину за руку.

— Побежали! Быстро!

И они побежали. Марина — мелко, но споро перебирая ножонками, и Пастух — просто широко шагая. Прошли здание вокзала, очутились на площади. Справа выстроились в очередь такси. Шоферы ждали пассажиров, стояли кучкой, точили лясы, кто-то курил.

— Поселок Фланговый, — сказал громко Пастух. — Тыща плюс еще тыща — за скорость.

Переглянулись молча, подымили секунд двадцать. Один пожилой сказал:

— Плюс тыща за высокую скорость. Итого пять.

— Странная у тебя арифметика, батя… — изумился Пастух. Но не спорил. — Ладно, идет. За сколько домчишь?

— Двадцать пять минут. Засекай… — И нырнул в сильно юзаную «Волгу».

В Ангарске экспресс будет через час, прикинул Пастух. Примерно так. Они не успевают. Скорее всего. Остается, как и думалось, станция Зима. Прибытие в семнадцать сорок четыре плюс-минус какие-то минуты. Общее время в пути — около четырех часов. А что у нас? Полчаса езды до Флангового. Полчаса торговли за свободный вертолет и лучше — чтоб помощнее, побыстрее. Скорость небольшого вертолета — ну, сто тридцать — сто пятьдесят километров в час. Лучше, конечно, — больше, но это как фишка ляжет. Значит, лету примерно часа два с полтиной. Или три. Уж какие в том «Фланговом» поселке вертолеты имеются. А что точно имеются, узнал в Интернете. Почти впритык, но успеваем. Мы ж по прямой двигаться станем в отличие от поезда. Лучше бы, конечно, побыстрее, но иного варианта нет. Так что стоит поверить в который раз: Бог не выдаст, свинья не съест…

Пастух подсадил Марину на заднее сиденье, сам сел рядом с водилой. И они помчались. Буквально. И ровно через двадцать семь минут по треклятым часам Пастуха они прибыли к поселку Фланговый, а точнее, прямо к невеликому деревянному зданьицу, за коим имело место поле, а на нем — штук двенадцать вертолетов, мирно стоящих на приколе. Хотелось верить, что не на вечном.

Пастух расплатился с водилой, усадил Марину на лавочку перед входом в вертолетную контору, сказал:

— Посмотрите, какие они красивые — вертолетики. Один будет наш. Выбирайте. Я быстро.

И ушел. Не дожидаясь вопросов. А она осталась на лавочке — выбирать. Пастух понимал: неспокойно ей сейчас было, страшно, а что сделать? Поезд догонять надо, а иного способа нет. Будем надеяться на банальную истину: вертолет — не самолет. Совсем другое животное — куда более человечное…

На удивление не агрессивная девочка-секретарь в крошечной приемной начальника спросила всего-то:

— Вы договаривались?

— Конечно, — не усомнился Пастух, — меня ждут.

И открыл дверь в кабинет.

— Разрешите войти? — спросил.

И вошел сразу, улыбаясь, ликуя прямо, и сел на казенный стул перед письменным столом, и тут же понял, что человека в голубой форменной рубахе с погончиками он знает.

А человек, в свою очередь, спросил:

— Слушай, гость незваный, а ты, часом, не бывал в Ридахе, который в Саудовской Аравии?

— Приходилось, — сказал Пастух. — Даже более того: ты меня и моих пацанов однажды летом тамошним возил из Ридаха в пустыню, а потом, через двое суток, назад забирал. Припоминаешь, Летун?

— Пастух, — сказал вертолетчик. — Наш человек! Ну, точно! Ну, ваще! Ну, дай обниму, Пастух… — И встал, уронив стул, и пошел к Пастуху, и обнялись они, как положено, как будто и не было долгих лет между полетом в аравийскую пустыню и встречей у черта в жопе, в поселке Фланговый. Хотя где у черта жопа — это сильно подумать надо…

— Стоит отметить, — сказал Летун, быстро отправляясь к двухэтажному стальному сейфу, где, как легко сообразил Пастух, хранились не только важные документы, но и пара-тройка бутылок водки или коньяка.

— Погоди, Летун, — быстро сказал Пастух. — У меня ЧП стряслось, помощь твоя нужна.

— Говно вопрос, — ответил Летун, возвращаясь к столу с бутылкой водки, двумя гранеными стаканами и тарелкой соленых помидоров, ставя все это на стол. — А что стряслось-то?

— От поезда я отстал. В Иркутске-пассажирском. То ли они раньше его пустили, то ли у меня часы притормозили, но — ушел поезд, ку-ку. Одолжи мне вертолет пошибче, очень поезд догнать хочется…

Летун не отвечал, разливал водку в стаканы, подвинул один Пастуху, поднял свой, заявил:

— Ну, за нечаянную встречу!

Пришлось чокнуться и выпить. Заели солеными помидорами, Пастух заел с удовольствием, поскольку водка местная отдавала почему-то бензином.

— Летун, послушай меня… — начал Пастух.

Но Летун уже наполнил стаканы вновь, вновь поднял свой, сказал:

— Ну, за исполнение желаний!

Опять чокнулись, выпили, закусили.

Летун наконец-то сел на свой стул и абсолютно трезвым и участливым голосом спросил:

— Догнать, говоришь… Экспресс, как я помню, отчалил от Иркутска-пассажирского в тринадцать сорок семь… В Ангарске он будет… — глянул на часы, — минут через пятнадцать уже. Не поспеваем… Значит, станция Зима. Там он будет часа через три с половиной, ну — четыре. Четыре — это вернее. А лету от нас до Зимы, скажем, на «двадцать шестом»… ну, максимум три с чем-нибудь часа, а то и быстрее, как фишка ляжет. Почему на «двадцать шестом», спросишь? А потому что он на ходу и заправлен. А маршрут мы ему поменяем, хозяин — барин… — Пошел к двери в приемную, открыл, сказал командирским тоном: — Ольга, мухой к диспетчеру, Седова — за штурвал, вылет через пять минут, конечный пункт — станция Зима… — Вернулся к столу. — Ну, по последней и — в полет.

Выпили по последней. Перебор посереди дела, конечно, понимал Пастух, но отказываться было западло, да и за три часа в вертолете вся водка выветрится.

Сколько лет они не виделись, попытался припомнить Пастух. Тыщу, наверно. Да и в «той» жизни, тыщу лет тому, только в означенном полете туда-обратно и виделись. Ан запомнилось. На войне все много лучше запоминается, нежели в мирное время. Аксиома.

— Ты, кстати, один? — спросил Летун.

— Я, кстати, вдвоем. Бабульку одну сопровождаю из Владика в Москву. Большой секретности бабулька! Вон она на лавочке сидит.

— И впрямь, — удивленно сказал Летун. — Малая какая…

Пастух представил Летуна Марине. Дальше потопали вместе к вертолету. Он такой один там стоял — верх беленький, низ синенький, морда тупая, стеклянная, красивая очень.

— Лучший аппарат тебе даю, Пастух, самый неюзаный, — сказал Летун. — И денег не спрашиваю.

— Летун, не гони пургу, деньги — не проблема. Скажи — сколько?

— Иди в жопу, Пастух. Помочь боевому корефану — кайф. А деньги все одно просрутся. Рад был тебя повидать, Пастух. Удачи! И вам, дамочка, всего наилучшего. Берегите Пастуха, он у нас один такой единственный…

Слова, слова. Ан приятно, что Марина их слышит.

Обнялись.

— Будешь в Москве — звони, — сказал Пастух.

Телефона не сообщил.

— Непременно, — сказал Летун.

И не спросил телефона.

А движок пилот уже запустил.

— Мне очень страшно, — сказала Марина, усевшись на жесткое сиденье в пузе машины и пристегнувшись.

Она и выглядела испуганной, прибитой какой-то, что на реальную Марину никак не походило.

— А с этим мы сейчас поборемся, — сказал Пастух. — И победим. Вы же у нас замкнутого пространства опасаетесь? Так и не будет его — замкнутого. Вы на вертолетах когда-нибудь летали?

— Ни разу.

— Тогда — с почином. — И к пилоту: — Поехали, брат. Не качай сильно. Дама у нас больно опасливая…

Вертолет оторвался от бетона, повисел над ним секунду-другую и борзо рванул вперед и вверх. Марина зажмурилась, ухватилась руками за сиденье, ноги поджала, напряглась. Боялась. А и впрямь пошатывало, покачивало, как при подъеме всегда бывает, и земля уходила вниз — красивая и большая тоже, покачиваясь, уходила.

— Брат, — крикнул Пастух пилоту, — давай, как договорились!..

Тот кивнул и чуть сдвинул створку окна.

В салон ворвался холодный и острый воздух, а точнее, ветер ворвался, нагло загулял по салону. Пилот обернулся.

— Жива? — прокричал улыбаясь.

— Сейчас проверим, — крикнул в ответ Пастух. И на ухо Марине: — Откройте глаза!

Она открыла их на миг, снова зажмурила, снова открыла и сказала недоверчиво:

— Это мы что — летим?..

В салоне яро гулял холодный ветер. Открывать окна во время полета вообще-то сильно не рекомендуется, но пилот пока молчал.

— Летим, — подтвердил Пастух. — Дайте руку…

Ухватил за запястье и высунул в приоткрытое пилотом окно вертолета, где ветер был прямо-таки штормовым, холодным, колким. А внизу остались махонькие с высоты вертолетики, махонькие дома, махонькие деревья, махонькие автомобили и совсем махонькие человечки, зато стало хорошо видно, какая земля большая и в общем-то и впрямь круглая.

Пастух отпустил руку Марины, а она ее не убрала, оставила за окном.

— Как странно, — сказала. И добавила: — Я — и лечу… Но все равно страшно. Мы так долго станем лететь?

— Часа три как минимум, — сказал Пастух. — Или больше.

— И догоним поезд?

— Скорее перегоним. И встретим его на станции Зима.

— Красивое название, — сказала она. — И земля очень красивая. А мы точно не упадем?

Все-таки она боялась, видно было. Но руку из-за окна не убирала. Хотя ветер в окно пер мощно, что было неприятно, но он был довольно теплым, так что простуды или даже воспаления легких Пастух никак не планировал.

— Точно не упадем, — соврал Пастух. Вертолеты вообще-то время от времени падают с высот на землю, на своей шкуре испытано. Но это — в прошлом. — Давайте попросим пилота закрыть окно, — предложил он. — С открытым вообще-то не положено… И холодно-то как, простудимся к черту, не дай Бог… — Постучал пальцами по спине пилота, крикнул: — Задраивай, спасибо! — И к Марине опять: — У вас ничего не кружится, не болит? Вам не страшно?

— Страшно, — ответила. — Фантастически страшно. Мы так высоко над землей!.. Но как же это красиво. Я ни разу не видела — сверху…

Она прижала физиономию к окну, нос сплющила и стала смотреть на медленно-медленно ползущую под вертолетом землю. Ну, дай-то Бог, летать у нас вроде получается, подумал Пастух и умиротворенно закрыл глаза. Пока Марина наглядится на землю с высоты, можно и покемарить минуток десять — пятнадцать. Здесь, в «двадцать шестом», помнил Пастух, спалось когда-то вполне пристойно.

В полете были три часа двадцать семь минут. Можно было б и быстрее, но два раза на землю присаживались: рядом с пасекой, где пилот угостил Марину свежим медом, у него там кореш пасечником оказался, а еще у озера — круглого, ровного, как тарелка, и очень холодного. Марина умылась в нем, ладошками потрясла, сказала:

— Я теперь знаю, что летать — это не очень страшно. Когда на вертолете…

А и то верно: какое ж на вертолете замкнутое пространство? Все открыто, все доступно, хоть башку в окно высуни, охлади ярым ветерком и — как в холодной воде искупался, только сухой остался. И тоже весь холодный.

Пилот летал прежде в город Зима, знал, где там поближе к станции, к вокзалу присесть на вертолете. Высадил пассажиров в каком-то не слишком чистом поле, явно со следами хозяйственной деятельности человека.

Сказал Пастуху:

— Ближе не сяду. Но тут — рядом. Вон, метрах в двухстах грузовые терминалы видишь? А за ними — вокзал. Двадцать минут ходу. Это если неторопливо…

Попрощались, поблагодарили, пошли себе. Не двадцать, конечно, минут, но за тридцать восемь дотопали. Спросили у тетеньки в железнодорожной форме, когда московский экспресс прибывает. Та сказала:

— Минут через двадцать, ну, двадцать пять. Вы без багажа?

— Налегке, — подтвердил Пастух. — В Тулун к родственникам погостить едем.

— К каким-таким родственникам? — спросила Марина, когда тетенька отошла.

— Версия, — сказал Пастух. — Не говорить же ей, что мы от поезда отстали и на вертолете догнали. Наша правда для иных фантастикой покажется…

А потом некрепкого чайку в буфете попили, местные новости в телевизоре, висящем на стене, посмотрели-послушали, а тут их экспресс и подкатился. Как не убегал от них.

Глава шестая

Поезд-красавец подкатил к перрону солидно и неторопливо. Встречающих или праздно шатающихся поблизости было мало. А уж покидающих поезд с багажом — вообще никого. Вряд ли «зимняки», «зимнесторонцы», «зимовщики» — или как на самом деле жители Зимы себя называют? — часто путешествуют во Владик и обратно на дорогом экспрессе, здесь свои поезда есть — попроще, подешевле, попривычнее.

Их родной вагон не очень-то и медленно проехал мимо, но знакомая до счастья проводница, стоящая на площадке с флажком, увидела их, узнала, флажком им и помахала улыбаясь. Редкий, полагал Пастух, случай в истории «восточного экспресса», чтоб отставшие пассажиры поезд догоняли неведомо как и через чертову кучу времени. И чтоб догнали.

Когда поезд остановился наконец и страждущие твердой земли пассажиры посыпались на перрон прославленной хорошим поэтом станции Зима, первым из означенного вагона вышел Стрелок. Он явно видел Марину и Пастуха из окна купе или из тамбура, потому что сразу отправился к ним навстречу. Почти бежал.

— Что случилось в Иркутске? — не здороваясь, яростно спросил он, целуя руку Марине.

— А что случилось в Иркутске? — в ответ спросил Пастух. И сам пояснил: — Ничего не случилось. Надобность возникла — остаться. Мы и остались, да, Марина?

— Конечно, — подтвердила радостная Марина. — Мы и остались. — И спросила Стрелка: — А что?

— Почему ж не предупредили-то? Я ж волновался все ж… — И перешел к сути: — А догоняли-то как? На вертолете?

— На нем, — сказал Пастух. И загодя предупредил: — Хватит вопросов. Мы здесь и — ладно. Устали. Что тут без нас происходило?

— Все штатно, — Стрелок понял, что его вопросы не катят, поерничал чуть, — с возвращеньицем вас. Ваше купе проводница заперла — на всякий-то пожарный. Милости просим…

Да и с чего бы-то стоять на перроне? Скучно, бессмысленно и, как опыт показал, небезопасно. Все они в вагон и пошли. Родным он оказался. До боли, до дрожи. Марина аж слезу пустила, сказав:

— Как я соскучилась… — И почему-то погладила взбитую подушку на своей полке. — Как домой вернулась. Странно, правда?

И впрямь — странно, подумал Пастух. Как в детдомовском детстве поход в кино на старый, тыщу раз пересмотренный фильм. Все до финального кадра знаемо наизусть, а вон кажется, что что-то не так, что-то не то, что-то новенькое, неигранное вдруг проскользнуло, а ты, сопли развесив, поймал лишь край тени этого неигранного. А его уж и дух простыл. И какое оно — придумывай, тужься.

Все бы так, да Пастух был не романтиком, а скучным прагматиком. И, отдав вовсе бедную долю эмоций процессу возвращения блудных пассажиров в почти родное купе, заметил-таки малость примятое покрывальце на полке-кровати Марины. Ну, будто кто-то задницу свою на него чуточку опустил. Типа — присел на секунду-две, а оправить покрывальце забыл. Кто?.. Купе-то было заперто проводницей, как и положено железнодорожными правилами, сразу после исчезновения двух пассажиров и отперто на глазах этих пассажиров. Или ключ-треугольник имел, кроме Пастуха и проводницы, еще кто-то в вагоне?..

Первая мысль — Стрелок.

Вторая и далее — не пойман-не-вор, что ему делать в купе Марины, но — шарил ли он в ее вещах, а если шарил, то что нашарил?

А у двери в купе столпилась вагонная публика, с вагонной же скуки и скопилась, поскольку — ЧП, поскольку пропажу обсудили четырьмя часами раньше, а тут впору и счастливое возвращение обсудить всем миром. Так у нас в России принято, прости Господи!

— Товарищи, друзья, господа, — сказал Пастух всем сопереживающим, включая Стрелка, который избранно сопереживал прямо в купе. — Спасибо вам за то, что беспокоились о нас, но моя спутница уж и переволновалась да плюс устала. Дайте нам пару-тройку часиков, чтобы понять, как мы вообще и на каком свете, а к вечеру — милости прошу отметить шампанским наше возвращение.

Красиво сказал. Самому понравилось. И про шампанское к месту сообразил.

И публика вежливо разошлась, и Стрелок легко поднялся.

Улыбнулся:

— Вам и вправду прийти в себя надо. Отдыхайте, коллеги.

И ушел.

А Пастух запер дверь и приложил палец к губам: мол, режим молчания категорически введен, всем нишкнуть, чем явно удивил Марину, которой всеобщее внимание не претило, отнюдь, а явно даже нравилось. Ну как же! Четвертые сутки путешествия набежали, а уж сколько всего наприключалось за них, и зачем Пастух отдыхать вздумал? Не устали же…

И все же объяснил негромко:

— Отдых отменяется… — Он достал из багажных антресолей все сумки, включая свою. — Будем шмонать… — И поправился: — В смысле искать, что пропало.

— А что могло пропасть? — удивилась Марина. — Купе ж заперто было…

— Отперли, — сказал Пастух, — нехитрое дело.

— А с чего вы взяли, что что-то обязательно пропало? Какой-то вы недоверчивый. С чего бы?..

— Чую, — объяснил Пастух, открывая давешнюю Маринину сумку, в коей хранилась капсула с прахом мужа. Открыл, постоял секунду, выискивая там что-то, сказал сквозь зубы, сам себе сказал: — Мать вашу… Капсулы-то нет… Ну, *censored*, блин, соратничек бывший!.. Зря я его, *censored*а, не убил!..

— Кого? — в ужасе спросила Марина.

Таким Пастуха она еще не видела, не слышала и не предполагала, бедная, что он может быть таким.

— Того, кто спер капсулу с прахом. Стрелка… — И тут спохватился: — Извините, Марина, я, кажется, сорвался малость. Простите грех солдату. — Он злился на себя за то, что не сдержался. — Но капсула вправду исчезла. О ней знали только мы с вами и Стрелок. Мы с вами украсть не могли хотя бы потому, что отсутствовали. Тогда кто?

— А зачем ему она?

— Зачем-то. Что-то он знает, о чем мы не догадываемся.

— Мы же вместе с ним пепел, прости Господи, чуть ли не просеяли весь… Там — пепел! Вы же сами видели, Пастух!..

— Видел, — согласился Пастух. Злость ушла. Не время ей. Думать надо, а она этому — помеха. — Я видел то, что видели вы и Стрелок. То есть ничего. Пепел. А если Стрелок знает откуда-то, что контейнер с пеплом вашего мужа содержит какую-то информацию, которая дорогого стоит?

— Где она, эта информация? — Марина завелась. — Гвоздем изнутри на стенке нацарапана?.. Бред прямо!.. Я не знаю, а он, выходит, знает? Каким образом? Я забрала из крематория капсулу с прахом за три дня до отъезда, она там почти год хранилась. Я специально такую большую, нестандартную заказывала. Мне так хотелось! Три дня эта капсула стояла у нас в доме на камине. Три вечера подряд я сидела в кресле перед холодным камином и почти неотрывно смотрела на капсулу. Я разговаривала с покойным мужем, не смейтесь. Я и прежде всегда разговаривала с мужем, когда он по своим делам отсутствовал. Я задавала ему вопросы и знала, какой будет ответ. Я даже проверяла себя… потом, когда он приходил домой… я задавала ему те же вопросы, а он отвечал точно так, как я за него отвечала…

— Кто жил, кроме вас, в доме?

— Никто. Мы двое. Днем, когда мы оба в лаборатории, приходила женщина. Японка. Она убиралась и готовила нам еду на вечер — и около пяти вечера уходила. А к восьми часам возвращались мы. Иногда поврозь, чаще вместе…

— А дом, как принято в Японии, не запирался?

— В Японии не запирают дома, если уходят ненадолго. А если надолго…

— Вы же с мужем уходили с утра на весь день. Женщина — около пяти. Три часа дом пустовал и был открыт. Три часа — это, по-вашему, короткий промежуток времени?

— Как посмотреть… Скорее долгий…

— Марина, солнце вы мое незакатное, прикиньте. Наверняка многие вокруг знали, что ваш дом служанка не запирает и туда можно залезть, никого не опасаясь. И все кругом знали, что вы кремировали тело мужа. И даже если эти многие — замечательно порядочные люди, они могли кому-то сказать о том, что ваш дом легкодоступен для вторжения с пяти пополудни до восьми. Это не говоря уж о служанке…

— То есть, по-вашему, в течение этих трех часов с пяти до восьми в какой-то день какой-то тать зашел в дом и что-то сделал с капсулой, да?

— Может быть, и да. А может, и нет. И все же…

— Что вы от меня хотите? — Марина чуть не плакала.

Пастух подумал мимолетно: какой-то вообще-то перебор эмоций, ситуация к тому не шибко располагает. А с другой стороны — ну задела женщину эта история, ну больно ей, глупо до кучи бередить ее в общем-то не важными вопросами…

— Ничего боле, — сказал Пастух. — Мы теряем время. Извините, Марина, но я вас запру в купе на полчасика. Береженого, как говорится… — Вышел и запер снаружи.

И вошел в купе к Стрелку.

Там его не было. Сосед Стрелка лежал на неразобранной постели и читал иркутскую газету.

— А где Стрелок? — спросил Пастух.

— Где-то, — лаконично ответил сосед. И тут же заинтересованно спросил: — А как вы поезд-то догнали? Расскажите…

— Обязательно, — согласился Пастух. — Другим разом. Когда шампанское принесут.

И порулил в купе проводницы.

Она всерьез читала цветной журнал «Караван» с портретом кого-то шибко знаменитого на обложке.

— Золото мое, — сказал Пастух, потому что не помнил имени женщины, — вы наше с Мариной купе запирали, когда мы отстали?

— Ясное дело, — малость обиженно ответила проводница. — Как поняли, что вы отстали… ваш товарищ о том сразу сказал… так и заперли. А как нагнали, так отперли. А что не так?

— Все так. Может, заметили, кто-нибудь в купе заходил… ну, перед тем как вы его заперли?

— Товарищ ваш заходил. Который из нашего вагона. Перед тем как нас предупредить, что вы отстали.

— У него было что-нибудь в руках, когда он выходил?

— А что, пропало что-то? — заинтересовалась проводница.

— Ничего не пропало. Спрашиваю просто. Ну, газета какая-нибудь в руках. Или книга.

Проводница повспоминала:

— Я как раз в коридоре была, окна протирала… Нет, ничего в руках не видела, точно.

— А потом?

— А что потом? — не поняла проводница. — Я купе заперла сразу и — все. Кто ж зайдет без ключа…

Стрелок, выходит, не при делах? Ох, не шибко убедительно это было! Трехгранный ключ достать в поезде — дело копеечное. И некого в том, кроме Стрелка, подозревать, ну некого просто!.. Кто еще мог знать о содержимом Марининой сумки? В принципе — тот, кому Стрелок сказал. Могли у него сообщники быть? Теоретически — могли. И тем более если за Стрелком и гипотетическим его сообщником есть цепочка, которая к кому-то далекому тянется. Который что-то про Марину знает. Или подозревает.

Пастух впервые подумал о цепочке. С точки зрения очень формальной логики она могла иметь место и, более того, должна. Но с точки зрения житейского здравого смысла — никак не складывалось. Пастух по-прежнему не видел в Марине объекта для подозрений. И хотел увидеть — ан не получалось! Ну ясная, внятная, открытая тетка. Ну не выходит найти в ней татя под маской веселой и явно не наигранной наивности! Или Пастух ни хрена не понимает в пожилых и веселых…

Стоит загнуть уголок — на потом. А пока — всерьез присмотреть за Стрелком. Где он, с кем он, зачем он… Не любить его — это одно, а второе и куда более важное — не прособачить ситуацию, которая становится плохо контролируемой. Хотя, если по-честному, в ситуации с нападением банды на поезд Стрелок вел себя вполне грамотно.

И еще одно «хотя»: а не с его ли ведома вертолетная банда напала на поезд?..

Но это уж совсем перебор, пора умерить воображение! Тем более что банда и прежде гуляла по поездам.

Вернулся в коридор, отпер дверь купе. Марина сидела у окна и очень внимательно изучала заоконные пейзажи. Пастуха она игнорировала. Впервые Марину обиженную увидел. Трогательно это было. И смешно.

— Кончайте дуться, Марина, — сказал. — Найдем мы пропажу. Хотите — поклянусь страшной клятвой?

Она немедленно повернула лицо, в нем интерес возник.

— Поклянитесь, — сказала.

Вероятно, она никогда прежде не слышала страшных клятв.

— Чтоб я до Москвы никогда не доехал!

Это и впрямь была ужасная клятва. Марина явно представила, как она прибывает в столицу одна-одинешенька, а Пастух один-одинешенек остается навеки на следующей станции Тулун, где их поезд стоит всего две минуты.

— Ладно, — согласилась Марина, — поверю вам. А где мы найдем капсулу?

Правильный вопрос, отметил Пастух. Не «как» найдем, а именно «где».

— В поезде, разумеется. Уверен, что она его не покидала.

— А кто, если не Стрелок?

Правильнее было ответить: никто. Потому что Пастух не представлял себе кого-то еще, посягнувшего на прах покойного ученого. Да и кто в поезде, кроме Стрелка, знал о существовании этого праха? Никто, конечно. А как и когда Стрелок увел сумку с капсулой из купе — вопрос седьмой. А вот первый — это куда он украденное заныкал? В его купе пошарить можно, но вряд ли он там что-то спрятал: слишком очевидный схрон. Тогда где?..

И еще один смешной вопрос: а все же что именно спрятал? Они втроем перерывали пепел, и, кроме пепла, в капсуле не было ни-че-го.

И, до кучи, уже заданный Мариной вопрос: кто, если не Стрелок?..

Самый простой вывод из перемученного: он, Пастух, здраво оценивая ситуацию, допускает, что есть, есть что-то кем-то где-то и вправду заныканное. Что именно — неведомо. Он, Пастух, понимает, что Стрелок кем-то пущен на поиски этого «что-то» и старательно его ищет. И еще вывод: Стрелок ищет и знает, что Пастух знает про «что-то», а уж Марина скорее всего знает все и морочит головы обоим.

Но у Пастуха имелась еще одна думка: никакого «что-то» не существует, это чья-то легенда, тактично и ненавязчиво предложенная отдельно Стрелку и — через него — Пастуху. Кем предложена? Зачем предложена? Ответов в общем-то внятных нет, разве что совсем придурочный: «легендой» про схрон в капсуле кто-то пытается отвлечь их внимание от чего-то более важного.

А кто этот кто-то?

Да кроме Марины, никого не видно.

Но это уж совсем бред!

Хотя…

Помнится, Комбат много лет тому говорил Пастуху и не однажды: никогда, говорил, не убеждай себя в том, что ты что-то там понял и раскусил. Так не бывает. Вот на тропинке камень лежит, говорил Комбат. А ты уверен, что это камень, а не мина, под камень закамуфлированная? Так лучше обойди его. А вот зашел ты в деревню… ну в пуштунскую, например, или в фарсиванскую… а тебе тамошний пацанчик попить несет воды холодной. А ты уверен, что это просто вода, а не вода с дурью? Так лучше иди дальше и найди живой ручей… Ну и так далее. Принцип: не верь никому, кроме себя. Жить с таким принципом нелегко, но очень надежно… Комбат хорошо знал Восток, пробыл там, провоевал в разных местах едва ли не треть жизни и любил говорить о нем красиво. И если поглядеть с его точки зрения, то и Марина покажется подозрительной теткой с подозрительным прахом в подозрительной капсуле и муж у нее подозрительно покойный. А уж Стрелка и поминать нечего: в нем все подозрительно.

Но тот же Комбат сам себе иной раз прекословил, употребляя в речи где-то прочитанное или услышанное, но очень красиво звучащее: не умножай сущности без необходимости, Пастух.

Последнее было близко Пастуху и очень понятно. На Востоке говорят: если тебе нужен зверь, не трать выстрел на птицу, а соседний враг ближе и понятнее, чем далекий друг. У Пастуха никогда не было далеких друзей, а близких врагов он всегда старался избегать. Как минимум. Ну, на крайний случай ликвидировать. Много вообще-то было крайних случаев в его жизни…

Анализировать предложенную жизнью или, поуже, обстоятельствами ситуацию было легко, но занудно, а обещанное угощение шампанским вином соседей по вагону следовало исполнить и поскорее. Обещанного три года ждут, так, но, знал Пастух, какой же это груз на совести обещавшего! Стоило сбросить. Он сходил в вагон-ресторан и попросил бармена и официантку сделать блиц-праздник по случаю чудесного возвращения блудных детей, то есть Марины и Пастуха. И сделать его, не отходя от родных купейных полок и столиков.

Так и получилось.

Шампанское пили вкусно и радостно. И не только по случаю явления Марины и Пастуха на станции Зима, а просто потому, что долгая езда — дело скучное, за минувшие дни все темы исчерпаны, все слова проговорены, а красивый, со счастливым исходом прецедент в дороге плюс халявное шампанское — вроде как нечаянный праздник. Пустячок, а отрадно. Будет что вспомнить.

Марина, прямо-таки именинница, была в центре внимания, с ней чокались бокалами, ей говорили хорошие и обязательные слова, она вдруг и мощно стала королевой пусть и вагона, но ведь не в площади королевства суть дела. Напротив: чем меньше королевство, тем, как помнил по сказкам Пастух, ярче праздник.

Пастух шампанского не любил, но все ж вымучил целый бокал, отрабатывая, как говорится, роль третьего плана — храброго, но очень скромного рыцаря, доставившего пропавшую принцессу в королевский дворец. Улучив момент, он смылся из коридора в купе, сел, вздохнув облегченно, пошарил взглядом по сторонам и обнаружил вот что: сумка, еще недавно хранившая капсулу с прахом мужа Марины, стояла на верхней полке, но — не на месте. Сдвинули ее. Немного. Но достаточно, чтоб Пастух увидел.

Он снял ее, раскрыл: вдруг и непонятно исчезнувшая капсула вдруг и непонятно вернулась, вот она, родная, в целости… А и впрямь: в целости ли?..

Пастух отвернул крышку и подставил ладонь лодочкой. Тонкий ручеек пепла потек на ладонь. Все было тип-топ, все на своих местах, но вопрос тоже никуда не исчез: кто брал капсулу? И зачем? И почему тайно? Проверить, на месте ли прах? Взять пробу его на анализ? Или вовсе заменить прах на нечто похожее?..

Пастух не вспомнил ничего похожего. Разве что пепел от сожженной, например, бумаги, растертый в пыль?.. Нет, тот пепел иной, нежели прах человека. Все на своих местах, Пастух, все тихо и ладно, только вот вопросы множатся, не останавливаясь, а ответы на них не спешат явиться. И кроме Стрелка, никаких явных подозреваемых у Пастуха нет. Да и Стрелок выглядит весьма сомнительным татем. А иных татей не видно. А коли и промелькнули, так ведь и вреда вроде не совершили промельком.

Скверно вообще-то…

И еще вопрос — не по сути дела, но по ходу его. А все ж на хрена было Марине сочинять такой большой «термос» для такой маленькой кучки пепла? Так не похожа Марина на любительницу переборов. Или это у японцев такая традиция?..

Тут как раз в купе вкатилась раскрасневшаяся Марина с бокалом в ручонке.

— Вы куда пропали? — спросила, привычно улыбаясь.

— Никуда, — честно ответил Пастух. — И капсула с прахом — на своем месте. И мы — здесь. И поезд шпарит к Нижнеудинску. Все хорошо, Марина…

— А что тогда плохо? — прозорливо спросила она.

— Я не люблю ахинеи и чертовщины, — сказал Пастух.

— Это вообще-то синонимы, — не слишком к месту сказала образованная Марина.

— И хрен бы с ними! — обозлился Пастух. — Вы Стрелка видели?

— Ну да, видела, он там, в коридорчике, шампанское пьет.

Пастух вскочил, вынырнул в коридор, протырился сквозь толпу к Стрелку, взял его под руку.

— Молча и быстро, — сказал. — Есть пара вопросов…

В купе толчком посадил его на свою полку, спросил:

— Где капсула с прахом?

— Откуда я знаю? — явно удивился вопросу Стрелок. Но сразу увидел ее на столике у окна. — Вот же она…

— И ты, конечно, ее не брал?

— Конечно, не брал! На кой она мне? Мы же все высыпали, посмотрели, пепел там… Какие вопросы? — Глянул на Марину, добавил: — Извините, Марина…

Марина молчала. Слушала.

Пастух сунул руку под приоконный столик и тут же вернул ее — с «глоком» в кулаке. На «глоке» остались обрезки клейкой ленты, которая держала его под крышкой стола.

— Ничего, что я скотч не оторвал? — вежливо поинтересовался. — Он стрельбе не помешает…

— Народ же сбежится, — усмехнулся Стрелок.

«Глок» он видел прежде и не единожды. И в разных руках.

— А я глушитель наверну, — сказал Пастух.

Достал из кармана трубку глушителя, медленно-медленно навернул ее на ствол.

— Может, не надо, мальчики? — очень осторожно спросила Марина.

— Мы в войну играем, — объяснил Пастух.

— Какие вопросы? — повторил прежнее Стрелок.

Пистолета он и впрямь не испугался. Или по крайней мере весьма неплохо сыграл, что не испугался.

— С кем ты контачишь в поезде?

— С тобой, — засмеялся Стрелок. — Ну и с Мариной, ясный пень.

— А еще?

— Нет никакого «еще», — обозлился Стрелок. — Ну, говорил я тебе, что один я здесь, один. Ну, не веришь — стреляй. И кто брал капсулу — не знаю. *censored*й быть!.. Хочешь, я тебе свой «макаров» на хранение отдам? Чтоб ты меня не подозревал, если стрельба случится…

— Зачем? У тебя наверняка еще есть… Ладно, живи, — сказал Пастух. — Ты кого-нибудь из знакомых своих видел в поезде, пока мы его догоняли?

— Еще как видел! В Ангарске. Вы уже отстали, вас не было… Слушай, ты не поверишь!.. Помнишь группу из Басры? Ну, парашютисты, они трое суток у нас в Бандар-Аббасе ночевали. А потом исчезли… Там мужик был, Слимом его называли, белый такой, как выгоревший, помнишь?

— Ну, — сказал Пастух.

Он помнил.

— Короче, я его и видел. В окно. Ну, точно в Ангарске, на перроне. Он, судя по всему, с нашего поезда сошел. Или наоборот — собирался войти… Нет, наверно, сошел. Потому что потом, когда поезд поехал, там он две минуты всего стоял, я Слима и увидел. На перроне. Мы мимо проползли. Нормально: в джинсах, в куртке, сумка через плечо. И не узнал бы, если б не волосы. Как был в Иране белым, так и в Сибири остался…

— И все?

— А что еще? — удивился Стрелок. — Везде свои… Он же что-то в нашем поезде явно делал. К примеру, на перегоне из Иркутска. Вас как раз не было. Он и спер капсулу.

— Ты это тоже видел?

— Нет. Я его только на перроне и углядел.

— Так он вошел или вышел, определись?

— Вроде как вышел… А может, подождал, пока поезд раскатится, и впрыгнул в вагон. Делов-то… Похоже, все-таки думаю, что впрыгнул…

— Хочется тебе так думать, — подбил итог Пастух. — А мне не хочется. Ладно, поживи пока. Закрыли лавочку. Пошли в коридор, там праздник явно сворачивается, а учредителей нет, нехорошо…

Хреновато ему стало. Он преотлично помнил Слима.

Он помнил, как по приказу из Центра лично казнил его в балуджистанской деревне в двадцати километрах от Гвадара. Он знал, что Слим работал на америкосов, даже и не секретил это особенно. И Центр это знал. И Пастуху приказ был: найти и убрать предателя. Он нашел и убрал. Обычное дело, ничего личного. И что ж теперь получается: скверно убрал? Точнее: вообще не убрал.

Невероятно! Хотя…

Ночью, помнил он, это было. Разве что светало уже чуть-чуть. Слим. «Тощий» в вольном переводе с английского. Или «хитрожопый» — в совсем уж вольном… Он стоял и курил что-то. Может, просто сигаретку, но скорее травку. Красиво стоял, красиво смотрел на красивый рассвет. А расстояние-то — ну, метров двенадцать, копеечное расстояние для хорошего стрелка. Тут-то Пастух и выстрелил. И видел, что попал. И как дернулся Слим, как успел повернуть голову, глянуть на Пастуха. И глянул, только сказать ничего не успел, потому что сложился, падая на песок.

На сухой, сухой белесый теплый песочек…

Бред какой-то. Сто лет прошло с тех пор, а тут — на тебе, просрал намертво похороненное в памяти дело, и, выходит, покойник жив остался… Профессионально если — то следует споро исправить старую ошибку… Хотя, помнится, никакой ошибки по всему не случилось: выстрел, упал, умер, пульса не было, Пастух подошел, проверил. Ну не было пульса! Ни на запястье, ни на шее. А кровь место имела: из дырочки в груди, слева. Куда целился, оттуда и кровь. Мертвым он был, мертвее не бывает! Но…

Но чудеса случаются, это факт. Хотя трудно назвать очевидный сегодня прокол Пастуха чудесным. Если б тогда командование узнало об этом проколе, Пастуху мало б не показалось. Если честно, ему и сейчас мало не кажется: спустя чертову уйму времени узнать о своем и только своем проколе. И гадать: как ошибся, из-за чего ошибся и, главное, почему ошибся, если стрелял с короткой дистанции и попал точно? Ну где здесь ошибка, где? С двенадцати-то метров плюс дырка в груди!.. Смех один… Выходит, переиграл тебя тогда Слим, устроил толковый театр и очень убедительно сыграл главную роль. А спектакль закончился — и никто не убит, ничто не убито. Как в театре и положено. Хотя стрелял-то он не понарошку… Да-а-а, блин…

Восставшие из мертвых — лучшие воины. Откуда фраза? А не вспоминается — откуда, слово сказано: Слим — лучший воин, не убиенный и не убиваемый. Первое — да, а вот второе необходимо опровергнуть. Время есть, время будет. Не убиваемых-то и впрямь не бывает.

Да, придется теперь исправлять собственную старую ошибку, это закон войны. Она имеет подлое свойство никогда не кончаться. Говенно чувствовал себя Пастух. Было дело: пас Слима, пас, пас, пас, выпас его в хорошую, тихую, безлюдную минутку, все сделал штатно — и на тебе: на колу мочало, начинай сначала.

А теперь он — здесь и сейчас, есть маза давнюю ошибочку исправить, исправить…

Хорошо б так случилось, что Слим все-таки не сошел с поезда, а впрыгнул в него на ходу. Даже если поезд малость раскатился. Это нетрудно. Впрыгнул, поцеловал в щечку проводницу с флажком — он всегда был галантен донельзя, хотя баб не любил, вернее, не баб любил, — и пошел себе. Только так. В Ангарске ожившему Слиму делать нечего. Да и то верно: киллер международного масштаба, официально убитый в Гвадаре, теперь реально живой — в Ангарске.

Две минуты стоянки поезда. Дыра мира, блин, с присутствием голимой небывальщины: мертвые там оживают!..

Выходит, он вошел — именно так: вошел! — в поезд в Ангарске?

И все ж вряд ли, занудно думал Пастух. Добраться на перекладных до Ангарска, чтоб сесть в экспресс Владивосток — Москва? Откуда добраться? На чем добраться? Не проще ли предположить, что Слим ехал на этом экспрессе от Владика, только не светил себя до поры. Выходит, пришла пора?..

Прикинем варианты. Он сел в поезд во Владике, не ведая, что в том же поезде едет его клятый и по сей день не стертый враг. То есть Пастух. Дорога длинная, монотонная, а Слим явно не в одиночку путешествует и не в свое удовольствие, а по нужде: кому-то где-то на кой-то хрен он понадобился. А и то: серьезные профи на дороге не валяются. Тем более на железной дороге.

Второй вариант. Он подсел только что. На последней минувшей стоянке. Опять же кому-то что-то спешно понадобилось от Слима и его людей. Даже в этой излишне замысловатой глуши — в дальнем далеке от центров международного терроризма. И еще раз опять же: Слим не должен был знать, что Пастух в поезде.

Третий вариант — навскидку, самый нереальный, но яркий для самолюбия Пастуха: все Слим знал, все просчитал, подсел куда и когда хотел, а теперь ждем выстрела. Как в старой песне: целься в грудь, маленький зуав, кричи «Ура!»…

Четвертый вариант, самый никакой. Ни хрена Слим не знал, сел в поезд по нужде и согласно купленному билету едет в Первопрестольную… Это как — свободное, что ли, время у него отыскалось в графике, чтоб пару-тройку ночей в вагоне поночевать? А то, что Пастух тоже здесь — простое совпадилово на руку пришлому татю.

Все — бредятина! Но говенно-то как…

Есть маза выждать, поскольку в наличии — голый и некрасивый факт. Слим, коли он чудесно ожил и тут как тут, наверняка знает, что Пастух в поезде. Кто-то же здесь наверняка бдит постоянно. Тот же Стрелок, например, который голову прозакладывает, что не играет на две руки!

Истина проста и годами испытана на прочность: никому нельзя верить. Посему Пастух и не верил Стрелку. Ничего личного. Просто — опыт.

Театр абсурда какой-то…

Вообще-то читал где-то когда-то Пастух, что Ангарск — не очень-то и дыра, а едва ли не самый благоустроенный город в Восточной Сибири, хотя эту благоустроенность сильно портит экологическая обстановка: «химии» там полно, как знал Пастух, нефтепереработки, ядерное топливо до кучи обогащают по ходу. Понятно, что поезд там всего две минуты стоит…

— А прежде ты Слима не видал? — спросил Пастух у Стрелка.

— Прежде?.. — Стрелок малость повспоминал. — Нет, Пастух, прежде — это разве что в Ираке. Да и говорили мне там, что ты его потом насмерть подстрелил… Может, здесь это был не Слим вообще? Может, это какой другой беловолосый был?

— Может быть, — сказал Пастух. — Но для дела и для безопасности куда полезней считать, что он все-таки ожил и — здесь. И сейчас. И в поезде. А что? Ты его увидел на перроне, а он намеренно там засветился своей башкой, подождал чуток и вспрыгнул на подножку… Ну-ка не поленись, Стрелок, прогуляйся по составу. Эдак незаинтересованно. И разгляди пассажиров краем глаза… Если Слим здесь, то вряд ли он далеко от нас.

— Сделаю, — сказал Стрелок и встал.

— Побереги себя, — серьезно сказал Пастух, — не светись. Человек ты не самый лучший, конечно, но я тебя давно знаю, и ты мне пока полезен.

— А как «пока» кончится, так ты меня и уложишь, да?

— Поживем — увидим, Стрелок, не гони картину. И постарайся ее не испортить. Шагай, воин, береги себя. Слим — это очень серьезно…

Что-то многовато нештатных ситуаций, странный какой-то транссибирский экспресс! Полпути «за кормой», а уж и страшилок накопилось — заикой станешь. От той милой парочки в начале дороги, что улетела на насыпь из тамбура, до пришельца с того света под ником «Слим», который то ли Пастуха пришел убивать, то ли по Маринину душу, а то ли хочет совместить эти два дела в удобной для того обстановке. И еще капсула эта распроклятая в большом не по-детски «термосе»…

А что? Скорый поезд, долгая дорога, перестук колес, ночь за окном… Кино!

Хотя не отброшен и вовсе уж пасторальный вариант: Слим просто едет в Москву. И не подсел по дороге, а отправился в путь аж из Владика. По неведомым своим деловым делам, не к ночи будь помянуто. И про Пастуха в поезде он до сих пор — ни сном ни духом. Хотя вряд ли. Если б ни сном ни духом, то он однозначно замечен был бы в пору, когда бандиты на поезд напали. И всех на насыпь повыгоняли. Его белая головушка издалека б засветилась, Пастух уж точно б заметил. А так…

Нет смысла гадать! Слим здесь, Слим себя засветил, значит, по определению нужно считать, что он туточки — по его, Пастуха, душу. Все вышеперечисленные варианты — милая игра ума, не более того. Имеет нечаянное место потенциальный, а может, даже и кинетический, как в учебнике по физике, вражина. И это уже не толпа диких бандитов, не картежник Бонд, не пара «комиссаров» в тамбуре. Этого клиента не получится просто ликвидировать, как, выходит, однажды у Пастуха уже не получилось. Печально и обидно узнать о том спустя годы…

Но в теперешнем случае со Слимом не получиться просто не должно. А то получится у Слима и будет еще более печально…

Был, помнил Пастух, в его юности какой-то импортный фильм с названием «Смерть приходит в полночь». Очередная полночь вообще-то недалека уже… А смерть?.. Она, подружка, всеми не любимая, всегда где-то рядом ошивается, ждет своего… Своего чего? Своего часа. Своего выхода. Своего приговоренного к ней. У них с Пастухом профессии вроде похожие. Оба пасут свое. А уж кто кого перепасет, жизнь рассудит… Пока мячик на стороне Пастуха.

Глава седьмая

Стрелок не скоро вернулся с экскурсии по вагонам, а как вернулся, так и доложил:

— Не видел я Слима.

Пастух спросил:

— Во все купе заглядывал?

— Ни одного не пропустил. И у всех проводниц до кучи спрашивал. По легенде я искал мальчика, племянника моего возрастом семи лет, в красной курточке, в белой панамке. Убежал, шельмец, прямо из вагона от родного дяди.

— Откуда у вас племянник-то взялся? — спросила Марина.

— Племянник — это повод, — наскоро объяснил Пастух. — Стрелок моего старого дружбана хотел отыскать.

— Еще одного? — изумилась Марина. — У вас что, в каждом проезжем поезде по десятку старых знакомых?

— Не дай Бог, — сказал Пастух. — Даже когда один знакомый, уже неуютно.

— Так он один! — обрадовалась Марина. Эмоции она мухой меняла. — А может, он сошел на той станции, где мы сели?

— Наоборот, — сказал Пастух, — вроде как вошел.

— А он знает, что вы здесь?

— Боюсь, что да…

Слово «боюсь» не было фигурой речи. Пастуху и впрямь не шибко хотелось встречаться с бывшим покойником, который доселе даже тенью не тревожил сны Пастуха. Убит и убит, проехали. Ан нет, выходит, не проехали. Притормозили. И пока ошибочку не исправишь, езда по «железке» в люкс-вагоне уже не в радость, а скорее в тягость. Есть люди, знал Пастух, которых приходится ликвидировать дважды, а то и трижды, удачливые такие люди, и пули в них не всегда летят, и огонь им не совсем огонь, а в воде они по определению не тонут, поскольку — говно. Плохие люди то есть. Хорошие почему-то погибают сразу.

Пастух, конечно, стоик, железный человек, все ему нипочем, ан информация о давнем проколе сильно его закорячила. Он в жизни редко проигрывал. Чтоб не сказать: совсем не проигрывал. И не потому что везунчик. Он плохо верил в такие расплывчатые, неконкретные понятия, как «везение». Чтоб оно реально заработало, надо, точно знал Пастух, очень хорошо подготовиться — продумать, просчитать, проиграть в башке, а то и на местности не однажды. Ликвидация Слима в том давнем злосчастном июне была продумана, просчитана и многажды проиграна, поскольку сам объект для ликвидации весьма неординарным считался и — всерьез. Все учел Пастух. До миллиметра. До секунды. И после выстрела, когда подошел к трупу даже не врага, это слишком сильно сказано, но уж точно не друга, когда ловил пульс на шее, на запястье — трупа, да, так! — тогда даже залетной мыслишки не явилось: а вдруг Слим хоть как-то, но жив?.. Мертв он был, мертв!..

А и с чего б этой мыслишке явиться? Пастух в сердце стрелял. И аккуратная, хоть и не маленькая дырочка в белом диш-даше на левой стороне груди, и кровь, легко выплеснувшаяся из дырочки, и мертвые открытые глаза убитого, и ни на йоту не запотевший циферблат ручных часов Пастуха, поднесенный к губам убитого, — все подтверждало мгновенную и нежданную смерть. Дело было сделано.

И Пастух ушел, сделав его.

А теперь выходит, что не сделал. Слим вернулся с того света. По душу Пастуха? Может быть. Хотя и вряд ли. Слим, как помнил его Пастух, был расчетливым, холодным, циничным человеком. Он не искал случая, он поджидал его. И случай, как полагал Пастух, как водится, пришел в виде контракта с кем-то в России. Контракт на что? Да уж не на убийство Пастуха, хотя… Отставим пока «хотя». Скорее на участие в непонятной и невнятной доселе истории с путешествием Марины из Владивостока в Москву. Понадобился, видимо, очень хороший ликвидатор. Слим, знал Пастух, — очень хороший ликвидатор. Точный. Умный. Расчетливый. Холодный. Был, да. Но и маловероятно полагать, что время сильно его изменило. Прошло-то всего ничего, четыре года — не срок. И Пастух вполне может числиться в списке Слима, коли таковой есть, в разделе «безоговорочно». То есть не по контракту интересы, а по жизни, которую Пастух не сумел-таки у него отобрать…

Обыграл его тогда Слим, нарядно обыграл. Лучше поздно о том узнать, чем жить незнаемо. Был врагом и ожил врагом лютым. Наверняка. Но имитированная смерть — отложенная смерть. Тот, кто убивал, рано или поздно узнает об имитации и по-любому постарается исправить свою ошибку. Если тот, кто однажды убит, его не опередит. Вот Слим де-факто и появился в поезде. По чью душу? Пастух допускал, что по Маринину, но допущение казалось ему сомнительным. Слим умел считать на несколько шагов вперед и, как знал Пастух, ни разу не ошибался. Даже в липовой смерти своей не ошибся, выходит. Пастух который год живет с уверенностью: враг мертв. А он живехонек и, по разумению Пастуха, не прочь посчитаться с тем, кто его якобы убил. То есть с Пастухом. Это логично.

А при чем здесь Марина? Зачем она ему или его хозяевам? Зачем им эта мультипликационная череда теоретических и неудачливых киллеров, по Маринину душу являвшихся? Уж вернее признать, что капсула эта хренова им всем требуется. Всем вместе и каждому порознь. Да что ж в ней такого, что за ней охотятся силы куда как серьезные? Пепел — он и в Африке пепел, а ничему боле в капсуле быть не положено…

А если-таки есть? А если где-то в нее что-то как раз положено, запаяно, замуровано?..

Пилить капсулу-«термос» на мелкие части вряд ли стоит, если в ней что-то и спрятано, то пусть пока в целости побудет. А что до Слима, то, очевидно, надо помешать ему в исполнении обоих теоретически внятных намерений: и жизнь Марины в очередной раз сохранить, и Пастуху помирать неохота. А вот исправить свою давнюю ошибочку — это верная и внятная цель. Единожды умерший оживать не должен.

Хотя Слим наверняка так не думает.

Его право. Пока его.

Ситуация складывалась весьма говенная. Слима в поезде Стрелок не обнаружил. Это отнюдь не значит, что он остался на станции. Более того, это скорее говорит о том, что Слим не хочет себя обнаруживать, а возможностей здесь навалом. Для начала прикрыть его главную примету — отчаянно белые волосы — какой-нибудь шапочкой — и нет персонажа. В итоге — два варианта ближайших часов. Первый: идти искать самому, вооружившись. Второй: ждать, тоже вооружившись. Оба варианта — фуфло.

А что не фуфло?..

Слим, посветив своей башкой на перроне, заявил открытую игру. Как в известной с детства фразе: «я иду с мечом судия». По-научному — палиндром. Что слева направо прочитай, что наоборот — все угроза очевидная. А это и славно! Пастух любил играть «один на один». Особенно когда этот второй «один» — достойный соперник. А Слим уж тем хотя бы достоин, что сумел обмануть Пастуха. Смертью своей липовой. И сейчас ведет собственную игру. Нагловато, уверенно, открыто. Посчитаться за былое хочет. А и пусть его. Поезд длинный, маршрут длинный, сезон охоты объявлен, время пошло. Надо бы изготовиться.

Следующая остановка — Тулун, две минутки стоим. До конца пути — чуть меньше трех суток, долго ехать, всяко еще случиться может в этом заполошном поезде, как уже и случалось.

Два варианта всего есть: ждать выстрела или выстрелить первым. Пастух по определению склонялся ко второму, но и понимал, что в узком вытянутом пространстве поезда, где нет простора для каких-либо маневров, нападение неожиданным не получится. Разве что пройти по крышам вагонов и влезть в искомое купе через окно. Эквилибристика, конечно, шум, гам, стрельба, нечаянных трупов штуки две-три, тупой вариант, только на неожиданность и рассчитанный, а чего считать, если в том купе тебя по определению ждут с нетерпением. Хоть бы и через окно? Тоже бред! Оживший Слим, конечно, — говнюк конченый, но — профи в своем деле. Он уж сочинил для встречи что-нибудь толковое наверняка. Не исключено — подготовил. Надо бы тоже подготовиться, сделал Пастух вывод.

В его замечательной дорожной сумке было если и не все, то очень многое. В данном случае Пастух вынул на Божий свет пластмассовую коробочку, а в ней — видеокамера, совсем крохотная, но мощная. Беспроводная. Пошел в тамбур, перекинулся парой слов с проводницей, вышел на площадку, прикрыв за собой дверь вагона. Оживил камеру, присобачил ее над входной дверью так, чтоб любого входящего с площадки в вагон она б фиксировала. Включил, проверил: на экранчике его айфона появился тамбур. Видно было хорошо.

Вернулся в вагон, прошел в противоположный тамбур и повторил там операцию. Айфон послушно показывал картинки: обе они одновременно выводились на экран.

Марина, до сих пор терпеливо читавшая какой-то толстый роман, оторвалась от него и спросила Пастуха:

— А чего вы все бегаете туда-сюда? Что-то не так?

— Что-то не так, — согласился Пастух.

— Что именно? — не отставала она.

— Похоже, гостей стоит ждать, — объяснил Пастух. — Да вы не отвлекайтесь, читайте-читайте, а я в коридоре постою, там в окошко смотреть удобнее…

И вышел.

Марина успела вслед спросить:

— А на что смотреть?

Но Пастух не стал объяснять. Врать не умел, а правду — про Слима — выдавать не хотел: зачем Марине умножать познания? Лишние — они грузят.

Стрелок рядом объявился.

— Что делать, командир? — спросил.

— Ехать, — объяснил Пастух. — И не высовываться. Слим — он по мою голову. И все проблемы — мои.

— Ладно тебе, — сказал Стрелок, — твои, мои, ничьи… Давай их не делить. Вместе едем, вместе и сойдем. В Москве.

Логично сказал. Стоило согласиться.

— Вот что, Стрелок, забирай Марину и иди с ней в вагон-ресторан. Спать потом будем, не расклеимся. Сидите тихо, чаю попейте или винца. И — ни шагу оттуда. А мне подумать надо.

Стрелок кивнул. Заглянул в купе:

— Марина, я вас в ресторан приглашаю. На поздний бокал вина или рюмку коньяку. Или на поздний ужин. Выбирайте.

— А Пастух? — спросила она, глядя на Пастуха.

— Кое-какие дела сделать надо, — темно объяснил Пастух. — Я подойду попозже…

Они собрались быстро и безропотно, ушли в ресторан, а Пастух закрыл дверь купе, достал из сумки «глок», проверил магазин — полон он был, сунул «глок» под футболку за спину, за пояс джинсов, а в карман — запасную обойму, походя глянул на экранчик айфона: камеры в тамбурах чужих не обнаруживали, да и своих никого не было. Пастух вышел в тамбур, постоял там малость, послушал грохот колес и вагонных буферов. В нечистое дверное стекло он видел коридор своего вагона, пустой в этот час, все пассажиры по своим купе сидели.

Пастух имел такую странную привычку: перед боем ли, перед какой-то ожидаемой опасностью он любил хоть на несколько минут остаться в одиночестве. Ну хотя бы на три — пять минут наедине с самим собой. Вот и нынче: он чуйкой своей отлаженной чуял, что ситуация стала опасной. Хотя, если подумать, что непривычного? Есть очень конкретный и очень серьезный враг, есть тоже очень ограниченное пространство для любого маневра с любой стороны. И много-много дверей, которые мешают маневру, но помогают той самой чуйке не сплоховать. Пастух не знал, в каком вагоне едет Слим, повагонный блицпоход Стрелка результата не дал, а идти самому повторно — опасное занятие. Не столько для Пастуха, сколько для пассажиров, ни сном ни духом об опасности не ведающих. Зыбкое предположение о том, что Слим все ж таки остался на минувшей станции, здравым смыслом подтверждаться не хотело.

Хотя…

Есть две версии. Первая: Слим каким-то образом — каким?! — узнал, что Пастух едет в этом поезде, и решил ликвидировать своего врага. Вторая: Слим едет по своим делам и не знает, что враг — рядом. Сразу выводим: вторую версию, даже если она верна, в расчет не берем. Слим по-любому узнает — а то и уже узнал! — что в поезде имеет законное место Пастух. Это — война. И вопрос «кто кого?» уместен донельзя…

Стоять в тамбуре было прохладно, шумно и, как ни странно, успокаивающе. Но и тактического смысла никакого не имело. Постоял, продышался, собрал в гремящем железом колесном одиночестве мысли в кучку, пора и в вагон возвращаться. Один хрен, где ждать. А самому искать — жопа полная. Не дай Бог, стрельба начнется!

А Слим не спешит, *censored*ра. Если он и вправду есть в поезде. И похоже, не будет спешить. Он в отличие от Пастуха наверняка уже знает, где враг обитает. Хотя, может, изначальная цель Слима, как наемника, — Марина, почему бы и нет?.. Бессмысленно гадать и непродуктивно. Липовая цель, подставная. Временными нанимателями Слима поставленная. Зачем — по-прежнему не понятно. А настоящая, личная, утробная его цель — Пастух. Человек, который его однажды убил. Или, точнее, хотел убить, ан не сложилось. Хотя, если фишка выпадет, он и липовой цели достигнет. В легкую!

А вот хрен ему!

Пастух постоял-постоял в одиночестве на холодке, продышался — теперь можно и думу думать: как жить дальше? И в первую очередь — максимально обезопасить Марину. Насколько можно.

Он притормозил у купе проводниц. Одна там была.

— Девонька, милая, а нет ли у вас в хозяйстве совсем свободного купе?

— Совсем свободного нет, — сообщила проводница. И спросила: — А что, надо?

— Хотелось бы малость расшириться. Пополнения мы ждем. В смысле корешок мой должен вот-вот подсесть…

— А у него что, билета нет?

— Да если и есть, так не в наш вагон, наверно.

— Будет местечко во втором купе. Один пассажир как раз на следующей сходит. Один сошел, второй вошел… А точно подсядет корешок ваш?

— Да коли и не точно, денежки все одно с меня… — И отсчитал проводнице две бежево-желтые купюры. — Хватит пока столько?

— Пошли покажу. — Проводница спрятала денежки в карман форменной рубашки и пошла по вагону.

Обитателем купе оказалась женщина лет навскидку под полтинник, полная, ухоженная, приветливая. Пастух вспомнил ее — испуганную, стоявшую у вагона в невеликой пассажирской толпешке, когда банда в поезде хозяйничала.

— К вам на следующей подсадка будет, — сказала ей проводница. — Не против?

— Да? — спросила женщина. Радости в ее голосе Пастух не услышал. — А кто?

— Да вот товарищ этого пассажира…

— Хороший человек, — подтвердил Пастух. — Веселый, образованный, культурный и практически непьющий. Он в Тулуне в командировке. В Москву возвращается.

— Ну-у, если так… — протянула с сомнением.

Но по лицу заметно было, что подсадка ей уж точно не в лом будет. А и то: непьющий, да еще и веселый…

— А может, и не выйдет подсадки, — огорчил ее Пастух. — Мало ли что случится. Опоздает, к примеру. Там же две минуты стоянка… Но я все равно оплачу место до Москвы. Вы ж в Москву едете?

— Ну да, — согласилась женщина. — У меня там племянница замуж выходит. За москвича. Студенты они…

Никто, разумеется, никуда не подсядет, а иметь запасное место в вагоне — это невредно. Зачем оно? Да на всякий пожарный. Мало ли что случится. Пастух так думал.

Расплатился с проводницей за лишнее место и пошел в вагон-ресторан, где Марина и Стрелок ужинали.

— Как настроение? — аккуратно спросил Стрелок.

— Боевое, — ответил правдой Пастух. — Ищем иголку в стогу иголок.

— Вы это о чем? — удивилась Марина.

— Так, проехали… — сказал Пастух. — Вот что, Марина, вам придется на время перебраться в другое купе. Это в нашем вагоне, там женщина одна едет.

— Ей нужна помощь?

— Не ей. Нам со Стрелком нужна… — Пастух попытался осторожно объяснить ситуацию, не скрывая, в общем, сути. — В поезде объявился один персонаж, который вооружен и опасен. И по старой памяти имеет на меня большой зуб. Очень не хочется, чтоб стрельба началась.

— Это что, так серьезно?

— Полагаю, что да. Да вот и Стрелок подтвердит, он этого персонажа тоже знает.

— Серьезный человек, — подтвердил Стрелок, — тот еще гад.

— А зачем мне в другое купе?

— На всякий случай, — сказал Пастух. — Береженого, как известно… А я тут один останусь, буду оборону держать. А Стрелок — рядом…

Марина молчала. Переваривала услышанное. Без лишних эмоций, даже без дурацких вопросов типа: а если стрельба в вагоне начнется, а если паника, а если всех перебьют, поскольку перегородки между купе отверткой пробить можно, а уж пулей… Пастух хотел верить, что она вышеназванную суть здраво поняла, и то ладно.

— Пойду с новой соседкой познакомлюсь, — абсолютно спокойно сказала она.

Нашарила ногами обувку, встала и пошла.

— Супер! — восхищенно сказал ей вслед Стрелок. — Мне б такую жену лет через десять…

— На пенсию намыливаешься? — поинтересовался Пастух. — Погоди. Рановато. Приедем в Москву — помечтаешь. А пока — Тулун вот-вот.

— Слим в Тулуне вряд ли объявится, — сказал Стрелок. — Стоянка там — две минутки всего. Даже если он в поезде — а он, тварь, наверняка в поезде, — он выжидать станет. Я его не отыскал, а он меня точно видел. Он же у нас большой тактик, он выпасет момент, а то и организует его. Всякого ждать можно…

— Не хочется ждать очень. Но вариантов нет. Раз уж ты его не углядел, значит, он маскирнулся славно. И тебя наверняка засек, ты прав. И порадовался. Двое-то интересней, чем один… Кстати, я в тамбурах камеры прицепил, изображение у меня на айфоне. Фигня, конечно, но ничего другого нет.

Помолчали. Стрелок спросил:

— Я в своем купе остаюсь?

— Естественно, — ответил Пастух. — Две позиции лучше одной. Но это слишком просто и очень шумно. Хотелось бы взять его без стрельбы.

— Он сильный кабан.

— Мы тоже не слабые.

— Еще больше шуму будет… Лучше бы повязать его в тамбуре.

— А если он по крыше пойдет? И через стекло стрельнет? Ему это запросто… А если он по Маринину душу, а не по твою?

— Может, и так… Но он не знает, что Марина купе сменила.

— Давай исходить из того, что он знает все.

— Тяжелая задачка, Пастух. И плюс ко всему: мы понятия не имеем, когда он пойдет на дело. Трое суток впереди. И еще: а если он на этот раз не один?

— Он всегда один, — сказал Пастух. — В этом его сила. Нам даже на опережение не сыграть: он, как всегда, — призрак. А мы — вот они. Но есть махонькое преимущество: у него одного две обязательные цели, а у нас с тобой на двоих — одна. Движущаяся.

— Ты и Марина? А я?..

— Тебя ему убивать в принципе незачем. Ты ж ему не враг.

— Я — свидетель, — сказал Стрелок. — Здесь и сейчас. А он свидетелей не оставляет. Так что у него как минимум три цели… Ты у нас умный и талантливый, Пастух, а я всего лишь хороший снайпер. Что мне-то делать?

— Ты сядешь в купе, где сейчас Марина, и станешь травить анекдоты и разные смешные военные байки. Марина поймет, она умная, а ее соседку ты заговоришь. А лучше спать обеих уложишь. И будешь ждать. Отовсюду. Через дверь, через окно, через вентиляцию… Это к слову. Я уверен, что Слим пойдет в открытую. В лом ему убивать меня из-за угла. Я его убил… ну, как бы убил… тоже в открытую, он тем и ответит. Какой бы он говнюк ни был, а в смелости и мастерстве ему не откажешь. Поэтому дверь купе не запирай, слушай коридор. Как надо слушай. А я его у себя подожду. Помни: на тебе — Марина. Она тоже — его цель, полагаю. Время пошло…

А время тихой сапой шло к полуночи, вагон присмирел, хождения в туалет вроде как прекратились, двери всех купе позакрывались. Сон в вагоне скорого поезда — хороший сон, крепкий, без сновидений совсем. Пастух вышел в коридор, сел на откидную сидюшку напротив двери в их с Мариной купе и стал ждать. Чего-нибудь. Он хорошо умел ждать, когда очень надо. Сейчас как раз было очень надо.

Время текло медленно-медленно, а поезд в ночном черном пространстве мчался быстро-быстро, и казалось Пастуху, что он, поезд, мощно опережает время, как придумали бы фантасты, романы которых Пастух любил почитать иной раз. Там, в их романах, все у героев выходило само собой, по щучьему веленью, потому что фантастика не имеет рамок — что хочется автору, то и случается вмиг. Без объяснений! И Пастуху, каменному мужику с железными нервами, хотелось, чтоб пространство свернулось лентой Мебиуса и поезд пронзил бы ее насквозь и сразу б оказался в нужной далекой точке, именуемой Москвой. И все это сослагательное наклонение стало б явью и закончилось ладно.

Мечты, мечты! Как тщетны они и смешны…

Еще ехать было и ехать, а что впереди случится — даже Бог не знает, ибо что Богу до этого бегущего через всю Страну поезда? Если только Он все это «боевиковое» со стрельбой сумасшествие сам не сочинил…

Ночь за окнами была черной-черной с частыми подорожными огнями, ничего вокруг не освещающими, а на черном небе горели звезды, тоже ничего не освещающие. Под стук вагонных колес, знал Пастух, спать уютно, а не спать тяжко. Но он умел не спать. Жизнь приучила… А все спали в вагоне, в Тулуне на пару положенных минут притормозили, а потом и проводница прикорнула до следующей станции, до Нижнеудинска, который случится вот-вот, а простоит поезд там тринадцать минут. Копеечное время. Ан все может произойти. Что все? Пастух не знал, но готов был, как и положено, ко всему.

А и надо было б Стрелка разбудить.

Что Пастух осторожно и сделал.

И проводница тоже привычно проснулась, как не спала, засуетилась, готовилась к короткой стоянке.

— Нижнеудинск никак? — спросил Стрелок. — Чего ждать?

— Как обычно, — объяснил Пастух. — Что-нибудь да будет.

Он вполне серьезно отнесся к пока теоретическим намерениям Слима, недооценивать того было глупо и опасно. А более всего Пастух нудно клял себя за то, что в свое время позволил Слиму выиграть. Сам того не зная и не подозревая. Убедительно выиграть — не придерешься. А все же был бы тогда Пастух менее самоуверен, так и сто раз бы и как следует проверил «покойника». Ан недотумкал, недобдел, самоуверенность одолела. Теперь хвосты подбирать придется. Скверно. Но подбирать так подбирать.

— Останься в вагоне, — сказал Стрелку. — Держи оба входа. Марину не выпускай из вагона. Перебьется… А я на перрон.

— Он тебя сразу узнает, — предостерег Стрелок. — А ты его в ночи, если он в шапочке или парике, хрен заметишь. Да и на хрена выходить? Тринадцать минут всего стоим.

— Ну и останься в вагоне, — повторил Пастух. — Так будет лучше. А мне тринадцати минут с лихвой хватит.

Он был прав по-своему. Он и прежде не очень-то верил в то, что Слим пойдет на ходу по вагонам: стремно для него — раз, бессмысленно — два. Он, не исключено, знал о том, кто едет в поезде. Он, не исключено, пришел по душу Марины, как и все прежние приходящие. Хотя и причина под названием «Пастух» тоже очевидно реальна. Он, не исключено, засветил себя на той, минувшей уже станции намеренно, считал Пастух, засветил, чтоб все, кому надо, знали: вот он, Слим, живой и здоровый. И ждали б его изо всех сил. А кому ждать надо? Только Пастуху и надо. Чтоб доделать недоделанное за копеечные минутки стоянки в ночи и при скупом электрическом освещении, да еще и в толпе пассажиров. Если, конечно, они вдруг проснутся и в коридоре столпятся, хотя вряд ли — на тринадцать-то минут… Равная, по сути, игра. Кто цель, кто охотник — сразу не разберешь, да если еще Слим волосы спрячет…

Кстати! А с чего это ты надумал, сам себе удивился Пастух, что цель его — ты? Не мания ли это грандиоза? Куда как приятнее: он не цель, он — дичь, а охотник — ты. Ладно бы так…

Поезд погремел-погремел железом и встал. Пассажиры спали. А Пастух вышел в противоположный тамбур, где никого не было, отпер вагонным ключом дверь, выходящую не на перрон, а на другой путь, спустился на гравий, побежал вдоль вагонов, два пробежал, а под третьим нырнул и выбрался на перрон — подальше от своего вагона. Пистолет с навинченным на ствол глушителем засунут был за спину, за джинсы, футболка его прикрывала.

Бессонных пассажиров на перроне было — кот наплакал. Пастух пошел по противоположному краю широкого перрона, притормозил у вагона, соседнего своему. Пара-тройка бессонных стояли. И чуть подале — Слим. Тот и впрямь был в смешной шапочке, похожей на лыжную, только полотняной, которая даже не полностью скрывала его белые волосы, а на ней, на лбу зачем-то слепо торчали большие черные очки, неуместные в темноте, и ничего и никого он не страшился, стоял намеренно нагло — вот он я. Берите меня, если желаете и сможете.

Он смотрел в небо, звездным оно было, и вроде бы не видел Пастуха. Хотя вряд ли. Пастух давно подозревал, что лишняя пара глаз у Слима на затылке имелась.

Смочь-то просто было. И одновременно непросто.

Слим увидел Пастуха, но не дернулся, не побежал, не выхватил оружие, а всего лишь улыбнулся давнему врагу-соратнику, поднял руки вверх, помахал пустыми ладошками — мол, я не опасен. Он видел, что в руке у Пастуха «глок», но никаких встречных действий не предпринимал. Просто ждал. А когда Пастух подошел, протянул ему руку. Сказал:

— Не очень-то и рад тебя видеть, Пастух, но уж так вышло. Ты меня убить пришел? Пустое занятие, ты ж пробовал…

Выстрелить было проще простого. Но Пастух жопой чуял, что Слим затеял какую-то хитрую игру, а какую — не понимал, и ему чертовски было любопытно узнать — что это за игра? Стремно, конечно, но драйв — штука лукавая, окаянная, посему «глок» не спрятал, а ткнул стволом Слиму в бок, сказал тихонько:

— Не шевелись, Слим, иди медленно, молча, молча, вот так, вот и ладушки…

Он обнял его за плечи правой рукой, а левой упер ему в спину ствол, и пошли они, как закадычные корефаны, по перрону, стараясь не задевать пассажиров, а Пастух повторял шепотком:

— Вот и ладушки, вот и славно, а шевельнешься — выстрелю и только раню, очень больно будет. Или ты опять на себя что-то пуленепробиваемое натянул? Вроде нет на ощупь ничего… Что ж ты так неосторожно? Второй раз я одним выстрелом не ограничусь, всю обойму в тебя всажу. Вот отойдем недалеко и всажу. Он у меня с глушаком.

— А если я не пошевелюсь, неужто не выстрелишь? — спросил Слим.

Весело спросил. Пастух даже удивился: чему б радоваться?

— Разве что чуть позже. Вот отойдем только, чтоб из окон поезда не увидели. Зачем усталым в дороге людям живые ужастики? Зато мучить не стану, сразу убью.

— Ты уже пробовал — сразу…

— Прав, прав. Недооценил я тебя тогда. Ты меня начисто переиграл. Причем красиво-то как! Я поверил. Маху дал. Тогда…

— И непременно надо исправить ошибку?

— Я б и не знал о ней, если б ты нынче не появился. На кой хрен тебе этот доморощенный театр? Ну мертв ты. Четыре года как. Чего ты ожил? Зачем тебе эти игры? Очки вон нацепил, клоун…

Слим шел молча и ровно, словно не чувствовал ствола у спины. Шел, будто где-то за перронами его ждала собственная маленькая армия, которая не только порюхает насмерть Пастуха, но еще и вагон пассажиров рядом положит, включая Марину и Стрелка. Отменно себя вел Слим. Достойно. Пастух так считал.

А уж что он задумал — это гадания бесполезные. Либо Пастух его кокнет в очередной раз и, хочется верить, навсегда кокнет, либо…

Во второе «либо» верить не хотелось.

Они прошли по перрону, спустились на гравий, Пастух вел Слима к какому-то темному в ночи зданию — то ли ангару, то ли складу, подальше от состава. Да и времени-то оставалось — кот наплакал.

— Через четыре минуты отправляемся, — крикнула вслед проводница, все еще стоявшая у двери вагона.

Слим не сопротивлялся, шел легко и упруго, будто не его вели, а он вел. Луна торчала на небе — полная, золотая, величественная, как Лев Толстой, по словам поэта. Светло было. Завернули за угол, и Слим сам остановился. И Пастух остановился.

— Пришли, — сказал Слим, — дальше — смысла нет. Через три с копейками минуты поезд отходит. Конец фильма…

Надвинул ладонью очки на глаза и — пропал.

Вдруг. Мигом.

И каким мигом!..

Он, миг этот гребаный, оказался болезненно ярким, будто вспышка зажглась прямо перед глазами, ослепила, и Пастух, ни хрена не видя и еле сдерживаясь, чтоб не заорать от боли в глазах, саданул из ствола в точку, где вроде бы только что было лицо Слима, еще раз саданул, еще…

И тут же сзади гавкнул чей-то нежданный «макаров»: раз, другой, третий…

И чья-то рука на плечо легла…

И машинист коротко погудел гуделкой, поторопил в последний раз.

И голос:

— Ты как?

— Стрелок, ты, что ли? — спросил Пастух. Глаза жгло, словно кислотой обожгли. — Что это было? Где Слим?

— Нет Слима, — из огненной темноты ответил Стрелок. — Вообще никого нет. Я сам вполглаза вижу… Он стоял перед тобой, щерился, гад, а потом какая-то *censored*ня позади него вспыхнула, метрах в пятнадцати — ну прям как молния, только в тыщу раз ярче! — я еле-еле зажмуриться успел и рукой закрыться. Ну на миг всего… А его, *censored*, нет. Слинял. Как это он?..

— А остальные? — спросил Пастух, садясь на корточки.

Глаз, считай, не было. Резь адская, и не видно ни хрена.

— Какие остальные? Он один был.

— Ты точно видел?

— Я ж не на тебя смотрел. Я на него смотрел. Один он был. А вспышка… она вроде откуда-то сзади него возникла. Или вообще ниоткуда. Как-то разом — бах!.. И все…

Пастух тихо-тихо, но обретал способность видеть. Глаза по-прежнему резало смертельно.

– *censored*, блин! Опять он меня уделал! Что за вспышка-то? Кто ее зажег? Это ж не явление природы, полагаю.

— А может, и явление, — серьезно сказал Стрелок. — Потому что за Слимом никого… ну, гадом быть!.. никого не было. Площадка пустая, ангар этот… или склад… А может, с крыши ангара и пульнули лучом. Кто? Человек Слима? Значит, он не один в поезде, а с неведомыми нам помощниками. А выстрел… Ну вот и понадобился помощник. Если я прав, то скорее всего это был «персонал скайрим».

— Что за зверь? — спросил Пастух, мучительно желая потереть глаза и понимая, что делать это совсем не в жилу.

— Винтовку такую америкосы придумали, лазерную. Нам на переподготовке в Ливии, в Нафуре, показывали. Издалека лучом бьет — и враг ослеп. Минут на десять. А то и дольше. Снайперская игрушка. Чтоб против других снайперов. Ее америкосы ласково «пчелкой» зовут… По-английски — би-и. Би-би-и… Дура такая большая и нелепая, на однобокую гитару похожа. Вот Слим и сыграл на этой гитаре, а ты ослеп. Это ненадолго, не бзди…

— Надо же, я и не слышал о такой… Ладно, проехали. — Боль в глазах проходила, таяла. — Только я ни хрена не врубаюсь: зачем ему весь этот поганый железнодорожный театр? Почему он меня сразу не убил? Из обыкновенного какого-нибудь «макарова». Р-раз и — все. И я — покойник, и — забирай Марину со всеми ее непонятными тайнами, вези к заказчикам и сдавай. А он в меня — из гитары, блин… Похоронный марш… Что-то я не врубаюсь в ситуацию, а это скверно… Побежали, Стрелок, мухой, мухой. А то еще и от поезда отстанем. Второй раз очень не хочется…

— Три минуты до отхода, — напомнил Стрелок. — Успеем. Если совсем мухой… — И все ж добавил до кучи: — Он с тобой, как с котенком…

Обидно было сказано. Но — правда.

Уже на бегу Пастух спросил:

— А Марина с кем?

— Она с соседкой из четвертого купе в карты, в покер играет. Даже на перрон не вышли.

— На что играют? Опять на вылет из вагона с вещами?

— На этот раз на бутылку шампанского.

— Так ночь уже! Какое шампанское?

— Ресторан и ночью работает. Прибежим, тронемся — будет что выпить.

— Мне сейчас покрепче надо, — сказал Пастух.

— Ты же покрепче не любишь.

— Я не про любовь, — ответил Пастух. — Я про насущную необходимость. Она важнее любви. И еще говенная штука: что-то обидки у меня множатся — на Слима этого хитрожопого, множатся и кипят вовсю — аж крышечка подпрыгивает…

Да они уже и добежали до вагона, еле-еле успели вовремя, и не привыкать было догонять поезд. Настроение у Пастуха — хуже, как хотел помнить, не случалось. Глаза все еще побаливали, но зрение вернулось полностью. Однако ж и досада шкурная откуда-то всплыла: неплохо этот Слим и его команда укомплектованы. Пастух о винтовке «персонал скайрим» даже и не слыхивал. Теперь услыхал и плюс попробовал. На себе. Удовольствие — ниже всякой планки.

А настроение еще ниже присело, вообще не видать. И выбор был невелик: то ли застрелиться от стыда за судьбу свою уязвленную, то ли все же подождать некоторое время и железно застрелить Слима, чтоб он, *censored*, не висел ну в очень недлинном списке обломов Пастуха.

И — главный вопрос: почему Слим его не убил?..

Уж не говоря о том, почему он сам не убил Слима? И тогда, в первый раз, и теперь вот…

Марина, мгновенно скрутив карточную игру, занялась вечным женским делом: выхаживать подбитого на лету мужчину. Сходила к проводнице и принесла от нее сырую чищеную картофелину, бинт и почему-то терку. Пастух по-прежнему видел в четверть глаза, но овощ углядел.

— Это зачем? — спросил.

— Народное средство, — объяснила Марина, натирая картофелину в блюдечко. — Все у нашей проводницы есть, запасливая девочка, до Москвы не пропадем…

Сложила из бинта два тампончика, намочила их в стакане с водой, чайной ложкой уложила на них натертую картошку, сказала:

— Ложитесь, Пастух, и лежите смирно, пока резь не угунет. А я вам книжку почитаю — баюкальную.

Баюкальным оказалось что-то про физику. Умное очень. Глаза болели, но мокрый картофель утишал резь. Пастух слушал-слушал и уснул, как исчез из действительности. А вернулся в нее практически сразу, будто и не спал вовсе. Но за окном уже лихо светило солнце, колеса вагона погромыхивали ровно, Марины в купе не было, а часы Пастуха показывали аж десять часов и двенадцать минут. Сколько ж он проспал с картошкой на глазах? Жуткую уйму времени! Глаза все еще поднывали, но уже более-менее терпимо. Пора жить! И лучше — спокойно. Хотя это вряд ли, как водится…

Глава восьмая

Пастух пошел спросонья умываться, глаза опять промывать. Их саднило все еще, но уж куда легче было. Картошка отменно помогла.

Сказал Стрелку, уже торчащему в коридоре:

— Буди эту покеристку, пойдем в ресторан, мне срочно выпить надо.

— С утра? — удивился Стрелок.

— Осуди меня еще, — склочно сказал Пастух.

Пока промывал глаза, брился и так далее, думал. Погано было. По второму разу переиграл его Слим, легко переиграл, буквально ярко, прям-таки детский мат ему впарил. И ведь Пастух вроде сам вел его подальше от поезда, сам дорогу выбирал — или не выбирал, — но Слим шел за ним, а не наоборот… Или кто-то, ясный болт, невидимый… или невидимые… кто-то следил за ними, кто-то легко и мигом менял стрелковую позицию, невидно и бесшумно выстрелил этой ослепляющей*censored*ней как раз в нужное время и в нужном месте. Кто?.. Да кто бы ни был — Пастух сам подставился, пошел зачем-то за Слимом, а надо было его сразу убрать, когда с перрона сошли, за пристанционными кустами. И — все! Ан — повелся. В буквальном смысле слова.

Однозначно Слим не в одиночку был в поезде, кто-то его подстраховывал — один или двое, или трое, кто-то ассистировал ему. И с какой целью?.. Ну ладно бы с целью надежно и без хвостов ликвидировать старого и незадачливого врага, это понятно и логично. Но на кой ляд устраивать спектакль с очередным исчезновением? Нежданно, ярко, пафосно — ну день Победы просто какой-то…

И ведь если и не выиграл, то круто слинял с поля боя, *censored*нок! И все равно вроде как переиграл Пастуха. Дуриком! Второй раз! В сумме два — ноль в его пользу, и когда теперь Пастуху отыгрываться? Детский сад прям какой-то, средняя мальчуковая группа, средний уровень дебильности.

Другой вопрос: зачем Слиму эти проходные победы? Что за кукольный театр? Убить — не убил, а вот глазки попортил — это ж какой эксклюзив! Кого-то из своих солдат в лесополосу пораньше отправил — с этой «гитарой»… А все ж зачем? Слим — артист, да, но на фига тут эти детские «кошки-мышки»? Непродуктивно. Или у него план какой-то есть… По кавказскому принципу: мы тебя сразу не убьем, мы тебя по частям резать будем.

Хотелось утвердить: третьего раза не будет. Но думалось иначе: будет и третий раз. А то и четвертый, и пятый, пока везухи этой дурацкой Слиму хватит. В этот раз Слим, игрок гребаный, ушел очевидно живым, поиграл с Пастухом, фокус показал и ушел к себе в вагон — до следующей поры. Коротко сказать — повел свою игру. Именно так: игру. Не смертельную. Уже хорошо, что означил сей факт. Буквально ярко означил. Пафосно. Даром что четыре года ждал… И что остается? Еще четыре года ждать третьего раза?.. Да и на кой хрен Слиму эта бессмысленная игра в глупого кота и бумажку на веревочке? Слим считает себя хозяином этой веревочки, а Пастуха — именно глупым и медленным котом. Зря считает. Или — по каким-то неясным для Пастуха резонам — не зря…

Очень обидно было. Как первогодку-курсанту, которому «отцы» опять подсунули на стрельбах обойму с холостыми патронами. Два выстрела с перерывом в четыре года, и оба — в Божий свет. Но предупрежден — значит вооружен. Лучше поздно, чем никогда. Этими двумя наивными поговорками стоит прекратить бессмысленные и даже вредные метания обиженной души. Надо довезти Марину до Москвы и завершить в конце концов эту бодягу со Слимом. Враз и навечно. Чтоб на совести не висело.

Одно как минимум о нем известно: жив он.

Пока…

А в ресторане заказал себе двести граммов водки. Типа стакан граненый с верхом, как раньше. Принесли холодный пузатый графинчик.

Марина спросила:

— За что пьем?

— За глупость человеческую, — объяснил Пастух. Добавил: — За мою вообще-то…

— Тогда этого графина не хватит, — посетовала Марина. — Нас трое, и все, полагаю, за вашу неведомую мне глупость выпьют вполне закономерно. Сколько ее в жизни было…

В итоге на троих трех графинчиков и хватило. По двести граммов на каждого вышло. Для опытных мужиков совсем немного, даже с раннего утра. А Марина, вот ведь поразительно, наравне со всеми пила. И даже не опьянела как следует. Так, разнежилась малость.

Когда возвращались в свой вагон, спросила Пастуха:

— Мне опять к соседке по вагону идти прятаться? Или как?

— Или как, — объяснил Пастух. — Пока аларм отменяется. Сегодня можно в родном купе обитать. А дальше — будем посмотреть…

Он до сих пор хреново себя чуял. Как будто касторки выпил, а вовсе не водки. В длинной своей жизни он нечасто проигрывал. Если по пальцам, то нынешний эпизод — четвертый палец. Или, точнее, пятый, поскольку следует добавить в список и неудавшуюся первую «ликвидацию» Слима, которая еще недавно считалась отменно исполненной Пастухом. Из пяти проигранных эпизодов — два связаны со Слимом. Прямо перебор какой-то! Очень хочется отыграться. Или точнее: непременно надо отыграться.

— Вот-вот Красноярск будет. Стоянка — двадцать минут, — сообщила Марина.

— Выход на перрон без сопровождения запрещаю, — буквально приказал Пастух.

— Судя по ночным событиям, вас, Пастух, этот приказ в первую очередь касается. Не так ли?

Уела. Имеет право. Сам дал повод…

Поезд встал. К вагонам ломанулись продавцы всего — от цветов до молочных продуктов, а поездной народ легко купился на эту дикую ярмарку и на перроне, прямо перед вагонами принялся отовариваться всем подряд.

Пастух отошел от вагона, от спутников своих намеренно оторвался, но следил за ними, а вернее за сторонним людом, в котором они как-то ухитрялись не раствориться, а еще Пастух подсознательно и, сам понимал, бессмысленно ждал появления Слима, а тот, ясный болт, не появлялся. А зачем? Он, Слим, сказано уже, отыграл первый акт спектакля, им самим придуманного, продуманного и вполне ярко поставленного. Другой вопрос: на кой ему хрен этот провинциальный театр? Вместо дурацкой световой винтовки Слим сотоварищи в легкую мог использовать любое снайперское оружие и убрать Пастуха бесшумно, бесследно и одним махом — в черной-то сибирской ночи! Ан не стал. Он зачем-то начал игру — как кот с мышкой, он не хочет есть мышку, он ее хочет напугать, устроить ей такую сумасшедшую житуху, что мышка сама повесится на своем хвосте — от отчаяния, страха, голимой беспомощности. Он уже однажды предъявил свой личный театрик, безукоризненно прикинувшись мертвым, а второй раз неслабо пугнул Пастуха световым эффектом. И опять все живы и частично здоровы.

Может, не на того напал?

Да нет, как раз на того, все складно. Только в одном он ошибается: Пастух — не мышка. Пастух в отличие от Слима никакой звездности в себе не чувствовал. Но и не умел недооценить противника. Напротив: дважды Пастуха переигравший вправе требовать уважения и очень серьезного к себе отношения. О’кей, мышку забыли, пусть будут два кота. Вполне друг друга достойные. Хотя счет пока два — ноль не в пользу Пастуха. Зато ситуация — в пользу. Он — уж коль о животных речь пошла — не против малость побыть дворовым котом. То есть воином. И врагов у него — Слим плюс теоретический сонм неведомых и безымянных, которые невесть для чего и зачем пасут Марину. И они, коли они есть, неведомые и безымянные — сегодня куда опаснее одного явного и худо-бедно понятного. И что с того? Не такое еще проходили и здесь не спасуем…

И это — его личная войнушка. От и до.

А вопросик махонький висел в воздухе: когда и как Слим сотоварищи объявятся вновь? То, что явятся, особых сомнений как-то не вызывает, вряд ли они станут тихо и мирно ехать до Столицы. Завтра себя покажут. Послезавтра — максимум. И — генуг войнушке. Окончательно и бесповоротно. Пастуху так хотелось бы. Но могло быть иначе: Слим почему-то, по каким-то неведомым Пастуху причинам очень долго ждал случая возвратиться и вернуть должок. Случай, по разумению Слима, пришел, и использовать он его хочет по максимуму. Резать кошке хвост по частям и наслаждаться ее диким воем. Как, помнится, говорил герой великой комедии: блажен кто верует, тепло ему на свете…

Перебьется Слим со своим блаженством, побудет.

А случай — это Марина. Пастух — он всего лишь случайная дополнительная опция. Очень к месту.

Все стало более понятным вообще, но в частностях по-прежнему царствовал дремучий лес. Что потом будет, как будет, откуда будет, да и почем станется? Ждите ответа…

Машинист впереди гуднул призывно, пассажиры поняли и потянулись в вагоны. Ничего и никого подозрительного Пастух за время краткой стоянки не углядел. Пора ехать дальше… Успел подойти к вагонной лесенке — помочь Марине взобраться на ступеньки.

Стрелок за спиной спросил:

— Камеры в тамбурах снимать можно?

— Пусть повисят — хлеба не просят, — ответил Пастух. — Я перебдел, я и сниму. Попозже… Час который?

— Полдень без трех минут. По местному. Через три часа с копейками — Ачинск… А ты что, Пастух, думаешь, что все тип-топ стало? Слим испарился и нет его? Я бы на твоем месте остерегся.

— А я и не расслабляюсь. И ты не отдыхай. В этом чертовом поезде все может случиться. Привстанем, например, в Ачинске, а там нас Слим и ждет. Или еще кто-нибудь из славного прошлого… Или он опять в поезде, но уж и в ином обличье…

— Что он, дьявол, что ли?

— С недавних пор в это как-то мучительно верится, — сказал Пастух.

Водка не подействовала на него совсем — ну как воду выпил. Да и то понятно: двести граммов — не груз никакой. Разве что думалось как-то вязко, лениво, без азарта — так, мимоходные мысли, ничего конкретного. Да ничего конкретного и не было обок: поезд шел скоро, стучал колесами, пейзажики за окнами размытые мелькали, небо вон синее, а солнце желтое, пассажиры в вагоне притихли как-то, этакая идиллия настала, железнодорожная, стоит сказать, пастораль…

Вон и трансляция поездная, доселе глухо молчавшая, вдруг ожила. Хрипнуло гулко, музыка пошла, и вкрадчивым низковатым голосом запела певица: опустела без тебя земля… как мне несколько часов прожить… так же падает в садах листва… и куда-то все спешат такси… только пусто на земле одной без тебя, а ты все летишь, и тебе дарят звезды свою нежность…

И — как оборвался голос. Чего-то там в радио хрякнуло, поскрипело и опять тихо стало.

— Чего это было? — ошарашенно спросил Стрелок.

— Песня, — сказал Пастух. — Старая. Хорошая. Фрагмент.

— Хорошая, — согласился Стрелок. — А чего оборвалась-то?..

— Неправильный вопрос, — ответил Пастух. — Надо спросить: а с какого перепугу ее запустили по трансляции? Ладно бы купейное радио, там сеть, а трансляция — это форс-мажор, это прерогатива начальника поезда… Что за глупые шутки?.. Как предупреждение какое-то кому-то… — Помолчал и сам себе ответил: — Что-то я в последнее время всюду чертей вижу, подозрительность замордовала прям… Ну, слушал начальник у себя в купе, ну, включил трансляцию ненароком…

— Бывает, — ни хрена в ситуации не понимая, согласился Стрелок.

— А быть не должно, — сказал Пастух.

— А что ж тогда? — логично продолжал не понимать Стрелок.

— Проехали, — сказал Пастух. — Ты тут с Мариной пообщайся поласковее. Женщина все ж выпившая, хоть и самостоятельная. А я к начальнику поезда в гости схожу. Пора познакомиться…

И пошел, не оборачиваясь. А и то: он сказал, Стрелок выполнил, как иначе?..

А по пути у проводницы-хорошей-девушки полюбопытствовал:

— Начальник поезда в каком вагоне?

— В шестом, — сказала проводница. — А зачем он вам?

— Это я ему скажу, — ответил и пошел по вагонам.

Да и недалеко было.

Пастух не ведал, на кой хрен ему начальник поезда. Ехали себе, ехали без всяких ненужных знакомств, кое-что интересное и неординарное пережили за минувшее время в пути, осталось до Москвы меньше чем половина маршрута, и на фига в данной ситуации умножать сущности, как утвердил английский философ и монах Оккам восемь без малого веков назад. Ан и впрямь так. Но Пастух, не зная внятно, зачем идет, подспудно чуял: надо, надо поглядеть на местного «старшого», с коим во главе в поезде случилось немало нештатных инцидентов. Пусть он даже и ни при чем, а все ж. А невольная или вольная трансляция песни — это всего лишь повод для Пастуха.

Начальник поезда наличествовал в купе не один. Напротив него сидел мужик, кого-то Пастуху сразу напомнивший, а кого — не опознал пока. Память на лица у Пастуха была профессиональной. Этого узкоглазого визави Пастух прежде, похоже, видал, именно так — видал, мельком, мимоходом, на лету, не более того, да и видать он его мог только в тех местах и в тех событиях, где сам присутствовал, то есть — на войнушках разных. А тот Пастуха коли и видел, так не вспомнил. Или хорошо сделал вид, что не вспомнил. А начальника поезда совсем недавно Пастух наблюдал, когда бандиты на поезд напали. С пистолетом начальник был. И стрелял из него, Пастух отметил. Только куда стрелял — неведомо. Может, в татей нападавших, а может, и в белый свет. А сейчас они оба попивали «Столичную», закусывали жареными пирожками и играли в карты. Во что именно — Пастух не определил. Да и не любил он карт. Что-то в этом поезде картежников многовато — от Бонда, несветлой ему памяти, до начальника поезда…

— Здравствуйте, господа хорошие, — сказал Пастух, стоя в дверях, — гостей принимаете?

— А что ж ты без ничего в гости пришел? — спросил начальник вполне еще трезвым голосом.

— Недодумал, — сразу сознался Пастух. — Виноват. Исправиться?

— Мухой, — сказал начальник и заглянул в свои карты. Вытащил одну, даму, показалось, бубновую, кинул на стол…

А Пастух дошел до проводницы, протянул ей пятихатку, сказал:

— Для вашего начальника расстарайся, красивая.

Красивая молча взяла ассигнацию, молча протянула бутылку водки. Неприветливой была красивая, мрачной даже. Что-то ей в жизни не нравилось. Не исключено — пьющие средь бела дня мужики. А как расстараться для начальника, она, как видно, знала отменно.

Вернулся в купе, откупорил бутылку, разлил по рюмкам, там, на столике, кстати, еще две пустых рюмочки на всякий пожарный стояли, вот и сгодились, предложил:

— Со свиданьицем, товарищи начальники.

Прервали игру, чокнулись, выпили, закусывать не стали.

— Ты кто? — спросил у Пастуха начальник поезда.

— Пастух я, — сказал Пастух. — Дело у меня к вам на миллион как минимум.

— Говори, — разрешил начальник.

Пастух выложил на приоконный стол нужную в данный момент ксиву. Серьезную. В кожаных корочках с золотом.

Начальник поезда пошарил по столику, нашел очки, насадил их на нос.

— Ага, — сказал, — доблестные комитетчики бдят нощно и денно. А мы, простые железнодорожники, на кой вам хрен?

— Нет больше комитетчиков, — объяснил грустно Пастух. — Есть федералы-безопасники, фээсбэшники попросту. Но это к слову. А коли к делу, то без простых железнодорожников нам, федералам, никак. Вот мне, например. Спешу сообщить, что в подведомственном вам железнодорожном составе до сего дня имел наличие особо опасный преступник по кличке Белый или Слим, разыскиваемый Интерполом…

— Имел наличие, говоришь, — встрял начальник поезда, — а что ж ты его не повязал, не сунул под полку? Или упустил?

— Упустил, — повинился Пастух. — Он слишком внезапно возник и так же внезапно исчез…

Пастух в общем-то не соврал. Все и впрямь случилось внезапно: и появление Слима в поезде, и исчезновение его из оного. А прочие подробности про Слима и личные взаимоотношения с ним Пастух пробалтывать не стал. Ни к чему это.

— И чем я тебе могу помочь? — спросил начальник поезда. — Остановить поезд? Могу. Он в этом рейсе уже останавливался нештатно, можно продолжить… Ты сойдешь. И что потом? Как в песне: мы пойдем с конем по полю вдвоем? Плохо себе представляю…

— Останавливать не надо, — сказал Пастух. — И сходить не хочу. И помогать мне пока не надо. Я всего лишь информирую. Мало вам недавних приключений с бандой?

— Хватает. Но мы были предупреждены о возможном нападении. И вояки тоже. Сошло ведь все удачно, верно? Я, кстати, тебя заметил. И у машинистов еще: там твой парень был?

— Мой. Кто старое помянет, как говорится… Я не о минувшем. Я просто предупреждаю на ближайшее будущее: возможны нежелательные инциденты.

— Чуйка у тебя, что ли, такая?

— Можно и так сказать.

— Спасибо, Пастух, за упреждение. Учтем. Выпьешь на дорожку?

Последний вопрос явно предполагал конец беседы и немедленное расставание.

— Пойду я. — Пастух встал, оперся обеими руками о приоконный столик, наклонил голову, глянул в лицо начальнику поезда. — Спасибо, что выслушали.

И пошел было обратно.

Ан карточный партнер и собутыльник поездного начальника вслед на отменном русском языке вопрос кинул:

— А не бывал ли ты когда, мил человек, в городе Хорог?

— Случалось, — подтвердил Пастух.

И вспомнил: август девяносто третьего года, страна уже второй год как разваливается вовсю, нежданный инцидент в тамошнем аэропорту, группа вооруженных боевиков пытается высадить из рейсового «ЯК-40» собравшихся в Душанбе пассажиров, ор, мат, жара, восемьдесят с лихом человек вбилось в узкое тело самолетика, штатно вмещающего всего тридцать два. Плюс — экипаж…

Наличествовал этот мужик, корешок начальника поезда, в том самолете или рядом с самолетом, и автомат у него был, и бородка, кажется, имела место… Времени с того пролетело аж двадцать лет!..

А память на лица у Пастуха профессиональной была, отчетливой. Что однажды в памяти отметилось, то не пропадает. Как, выходит, и у карточного партнера поездного командира.

Спросил вежливо:

— Нормально тогда долетели?

— Сам, что ли, не знаешь? — засмеялся мужик. — Доехали, блин… В речку Пяндж и доехали. На резиновом ходу. И ку-ку. Четверо всего выжили…

— Вы — один из четырех?

— Я — один из оставшихся на летном поле. Экий ты, однако, памятливый, сил прямо нет.

— Профессия, — сказал Пастух. — Да и вам на память, полагаю, сетовать зря…

— Что было, то сплыло, — сказал мужик. — Присядь, выпей с нами водовки, помянем старое.

Пастух сел. Ему было любопытно: столько ж лет с того пролетело, он в девяносто третьем совсем молодым был, в Таджикистан попал с третьего курса училища, хотя пострелять уже много удалось… Странная встреча!.. Ощущение, будто в этом поезде нарочно собрались или еще собираются — долгий путь впереди! — тени незабытого живого прошлого: Слим, мужик из Хорога, да и Стрелок — тоже «прошлый» человек…

Мужик прибавил к двум стопарикам третий чистый, разлил водку, сказал:

— Ну, как у нас на Востоке иной раз говорят, за ненужные встречи!

Чокнулись. Выпили. Закусывать не стали.

— А вы до сих пор в Хороге живете? — Пастух, как кошка, трогал лапой воду, коснулся прошлого — не забытого ничуть.

— Бывает и так, — сказал мужик. — Я вообще-то много где живу. Вот во Владике пожил. Доеду до Москвы — в ней поживу.

— А по профессии вы кто?

Вопрос вроде бы казенный, «железнодорожный»…

— Странник я, — засмеялся мужик. По-русски он говорил без малейшего акцента. — Человек мира. На одном месте неинтересно, путешествовать люблю.

— А еще что любите?..

Задавал, как школьник, общие пустые вопросы, а на самом деле пробовал раскачать восточного неговорливого человека — вдруг да что сорвется с языка, хоть бы и намек, хоть бы и краешек его сути. Хотя, понимал, вряд ли, не на того напал.

— Люблю любопытных. Бог знает, говорят, а любопытный вызнает, — сказал мужик. Он, отметил Пастух, говорил по-русски вообще без какого-либо акцента. Но предпочитал короткие фразы: сказал, как черту подвел. — Давай знаешь за что выпьем? За любопытство. Оно столько хорошего людям принесло! И столько плохого… Ты в дороге. Ты домой едешь. У тебя, слыхал, подопечный здесь в поезде есть. Верней — подопечная. Береги ее. Она хорошая женщина. Хоть и немолодая…

— Вы ее что, видели?

— Я тебя вижу. Этого довольно. Иди воин, иди, отдыхай. Случится что — ты знаешь, где меня и моего друга искать…

Это даже не намек был, а приказ.

Пастух встал, сказал:

— Спасибо.

И пошел себе.

Никаких пророков ни в каком отечестве как не было, так и нет. Вымерли как вид. А игра — она по-прежнему его игра. Личная. И похоже, неостановимая. Надо идти дальше и помощи особой ни от кого не ждать. Никто, кроме тебя. Кино, кажется, такое по ящику пару раз подглядел, кино забыл напрочь, а вот название вспомнилось… А жучок-передатчик, который он прицепил к обратной стороне приоконного столика, должен был работать. Пастух заложил себе в ухо вкладной наушник, «вкладыш», услышал голос:

— Чего он приходил?

— Болеет за дело. — Это начальник партнеру своему ответил. И добавил: — Все они *censored* «конторские», ненавижу…

Ага, подумал Пастух, ненавидишь и — правильно. Он тоже не очень любил штатных «конторских» — занудные они были и беспричинно гонористые. Те, кто в «поле», в «деле», в «игре» — вот они-то настоящие, нормальные, свои. Но про них мало кто знает, что они — «конторские»…

Хотя вот партнер, темный восточный человек из прошлого, не согласился:

— Ненавидеть — это очень непродуктивно нынче. И болезни всякие от ненависти ползут. А парень этот — себе на уме и вправе так жить. Он — воин, я его помню…

Пастух вернулся к себе в купе. Марины не было. И Стрелок из своего купе куда-то исчез. Это было к месту, хотелось переварить разговор. Странная случилась встреча — через годы буквально и через расстоянья. Он не так уж чтобы и хотел поставить начальника поезда в известность о случившемся, о появлении и исчезновении Слима, он, вероятно, как чуйкой своей любимой чуял, пошел к одному — ну просто послушать еще пару версий происходящего от большого железнодорожного командира — и напоролся на совсем другого. И непрост был этот другой! Явно умный, битый-перебитый восточный человек, наверняка не бедный, и это мягко сказано, туманно говорящий и что-то в виду имеющий. А что — Бог знает. Не Пастуха это дело. Его дело было — предупредить об особо опасном, раз, а два — хотелось глянуть на начальника поезда. Уж и много проехали, а ехать все ж далеко. Мало ли что…

Да, еще — о «знающем и в виду имеющем». Он, мужик этот из прошлого, в молодые годы Пастуха был если и не врагом его сотоварищи, но и другом уж точно не был. Там, в Таджикистане, в то дальнее время одни были по одну сторону, а другие — по другую, как на правильной войнушке и положено. А мужик примкнул тогда к третьей небольшой стороне, которая никаких политических или этнологических целей не преследовала, а воевала сама по себе и убивала и грабила то одних, то других — как в тот момент выгоднее было. Этакий странный нейтралитет…

Здесь всего уместнее слово «банда». Но большая. Она и была. Как и другие такие же. Время, опять все на время приходится сваливать, а ведь все они, живые и мертвые, бывшие и нынешние ни о каком времени не задумывались, а просто жили-были — по тогдашним понятиям. Сегодня понятия — иные. Завтра — совсем другие объявятся. А куда ж без них? И ни к чему числить слово «понятия» этакой составляющей современной бандитской мовы. Синонимов у слова «понятия» много есть. Взгляд. Мнение. Принципы. Убеждения. Точка зрения… Что тут плохого?..

Глава девятая

Одно лишь тем не менее покоя не давало: кто сегодня этот человек из весьма далекого прошлого? Что делает по жизни? Хоть и времени с тех давних дней уйма прошло, хоть Таджикистан теперь самостоятельная, свободная по-своему страна, а хоть какие-никакие интересы общие есть и будут. Ну, вот пусть бы и у этого путешествующего из Владика до Москвы восточного гражданина — есть наверняка. Не исключено — что-то откуда-то куда-то перевозит в поезде. Пусть его, не Пастуха это забота. У него своя есть — Марина…

А долгая дорога — штука непредсказуемая.

К месту вопрос: что еще будет?

Пастух задал себе его и сам ответил: как выпало, так и покатится. А выпало сразу суетно: поначалу — дикая банда грабителей, потом — Бонд, потом Слим, а вот и мужик этот восточный из давнего-предавнего прошлого… Да и что о нем понапрасну думать: едет в столицу, играет себе в карты, делишки у него, наверно, какие-то с начальником поезда, может, и криминальные, да Пастух тут при чем? Проехали…

Ан не проехали!

Исходя из военного опыта, Пастух знал, что русские пословицы и поговорки типа «беда не приходит одна», или «из огня да в полымя», или «который палец ни укуси, все равно больно» в жизни человека время от времени подтверждаются. И нехилая цепочка немилых событий в нынешнем путешествии из Владивостока в Москву есть тому подтверждение. И что с того? Поезд не остановить, на дальней — из песни — станции сходить незачем, сходили уже не раз и все не в жилу. И все подорожно происходящее почему-то так или иначе, больше ли, меньше ли, но связано с прошлым Пастуха. Или — шире: с прошлым его многих и многих ровесников, на своей шкуре узнавших всякие нештатные беды, которые, еще одна поговорка, «мучат, но уму учат».

Что настораживает? Одно, считал Пастух: а не перебор ли гостей из прошлого в этом абсолютно стандартном, банальном даже путешествии? Перебор, ясный болт. Преднамеренно или случай такой выпал? Первое отметаем сразу, остается случай, казус, ирония судьбы. Фантастично, но — факт.

А и было б время подумать, так неоткуда ему взяться. Поезд — скорый, время — скорое, события тоже не медленные, но мелкие, сомнительные, противные, множатся себе и никак не выстраиваются в милую и ясную логическую цепочку. Командир, бывало, говаривал: тяжко найти негра в темной комнате. Так это, да, наверно. Но вот вопрос до кучи: а есть ли он вообще, негр, в этой комнате?..

Тихо-мирно миновали Ачинск-первый, притормозив всего-то на три минутки, а еще через час тормознули на минуту в городе Боготол, в тихом махоньком железнодорожном городке, в коем, читал где-то Пастух и невесть почему запомнил, имелась своя маленькая демографическая достопримечательность: ровно половина жителей там были — пенсионеры.

А следующей остановкой экспресса ожидался Мариинск, где стоянка — почти полчаса, потому что в Мариинске положена смена локомотивов. Стыковая станция. Переменный ток меняется на постоянный. Все ж какая-то развлекуха по дороге. Тем более что в вагоне все мирно было, без эксцессов. Марина, не отрываясь от маленького классического ноутбука, что-то быстро и молчаливо набирала, текст какой-то — Пастух заглянул к ней в ноутбук, — сама себе бурчала какие-то плохо слышные слова и даже фразы, и продолжался этот молчаливый творческий процесс уже довольно долго — второй час к концу шел.

Пастух ей не мешал. Он, честно говоря, устал бессмысленно и по умолчанию подозревать всех и вся, включая Стрелка и даже Марину. Он и вообще-то подустал от длинного путешествия в закрытом пространстве, да еще и с постоянной оглядкой: откуда нынче ждать очередного татя? Но тать пока не шел ни откуда, читать не хотелось, спать было не положено, Пастух лежал на своей полке с закрытыми глазами, не спал, думал о неприятном, о Слиме, который ох не вдруг появился, например, или о таджике в купе начальника поезда, которое, к слову, больше походило на небольшую, но ладную диспетчерскую, а вовсе не на тесный приют отдохновения. А и то: центральная управляющая система контроля безопасности и связи поезда имела законное место именно в том купе. А там вот в легкую пили водку и закусывали чем Бог послал.

Умение обустраивать какой-никакой быт на любом рабочем месте — важная черта характера советского человека, которая и в постсоветское время у него не исчезла.

— Я пойду погуляю по вагону или даже по вагонам, — сказал Пастух Марине. — Минут через пятнадцать — станция Мариинск, там нам локомотив поменяют. Не интересует?

— Спасибо, Пастух, но я поработаю эти пятнадцать минут, — ответила она, не отрываясь от экрана ноутбука и не отрывая пальцы рук от клавиатуры. — Мне вообще-то еще часик понадобится, и я закончу сей труд.

— Срочная работа подкатила? Или вдохновение?

— Да какое там вдохновение, Пастух!.. Так, мыслишки, мыслишки… Но лучше записать сразу, чем потом забыть, «альцгеймер» — он никогда не дремлет.

И впрямь, видать, вдохновение. До сего момента Марина к ноутбуку ни разу не прикасалась, а тут — вон оно как, пальцы прям летают по клавишам, чудная картинка… А идти, если всерьез, было некуда и незачем. Катил себе и катил через всю страну скорый поезд с серьезным именем «Россия», сидели по своим купе пассажиры, даже Стрелок носу почему-то не казал, тихо и скучно было, если не считать за веселье частые колесные перестуки.

Так и стоял Пастух в коридоре, тупо смотрел в окно, пока поезд очевидно не сдал скорость, пока не появился вокзальный перрон и большое красное здание вокзала славного города Мариинска, в коем, отчего-то помнил Пастух, имелась большая больница, расположенная в бывшем здании управления ГУЛАГа, а вообще в городе было много памятников — от Ленина, естественно, до царицы Александры и даже смешной памятник картошке имел место в честь того, что царь Петр Великий аж в семнадцатом веке завез картофель в Россию. Это хорошо, когда у горожан и властей города есть чувство юмора. Только вот на фига рядовому умученному дорогой пассажиру, то есть Пастуху, конечно, помнить всю эту архитектурно-демографическую*censored*ню? Нет ответа. Ан помнит, вглядчивый…

Пастух в Мариинске не был, но много слышал о городе от сержанта, с которым пришлось некоторое время бок о бок повоевать. Тот оказался большим патриотом родного места, надрывно, прям как столицу, любил свою малую родину, и, судя по его рассказам, городское начальство тоже по-своему любило и холило немноголюдный, но славный городок на реке по имени Кия.

Почти полчаса стоянки. Любознательные имели полное право хоть да иссмотреться на процесс смены локомотивов, совсем недлинный, как полагал Пастух, и уж наверняка не зрелищный. Их и вообще-то немного было — любознательных, так, пять — семь мужиков да пара-тройка детишек-подростков. А остальной поездной люд предпочел, как уж повелось в дороге, за полчаса стоянки прошерстить буфет в здании вокзала, а еще и там же — пивбар, ласково означенный «Кружечка моя».

Странные все же существа люди! Пива в вагоне-ресторане было — хоть залейся. Правда — бутылочное. А тут — бочковое. Говорят, оно куда лучше. Кто прав, Пастух не знал. Пива никогда не понимал.

Стрелок с Мариной, что-то там свое, важное доработавшей, далеко от вагона не отходили. Пастуху думалось, что история отставания от поезда и погоня за ним по воздуху на вертолете при всех Марининых соплях, воплях и, как итог, радостях, полученных от полета, вряд ли родит у нее щемящее желание еще разок полетать. Хорошего и впрямь понемножку надо. И — редко. Хотя «нелетабельное», извините за жуткое слово, проклятие враз и с ходу не исчезнет, это — как к гадалке не ходи. Но к нему привыкают, приживаются, холят даже…

Пастух стоял неподалеку от мариинских тружеников сцепки, присобачивающих локомотив к вагону, слышал их короткие реплики, матерно вслух исполненные. Начальник поезда был неподалеку, даже не командовал, молча стоял. Видать, сцепщики на этой станции были асами в своей сцепной работе. Увидел Пастуха, помахал ему рукой: мол, все тип-топ, мужик, ехать нам еще и ехать. А его таджикский друган плюс давний мимолетный знакомец Пастуха любопытством не страдал. Не вышел из вагона.

Полчаса стоянки — время не длинное, но все же приятное, плюс еще и на чужую ладную работу поглазеть довелось. А новый локомотив призывно погудел. И потянулся люд вагонный к себе в норки-купе, и впрямь ехать еще и ехать поезду, станций впереди много ожидается. Вроде бы все и правильно, ан чего-то Пастуху не нравилось. Чего — не ведал. Но знал издавна: чуйка его драгоценная до сих пор не подводила, если не считать скверно повторившуюся историю с никак не умираемым Слимом. Непруха прям. Один отечественный классик утверждал, что несделанное дело лучше испорченного, потому что первое все же можно когда-нибудь завершить, а вот второе, увы, не поправить. А тут и несделанное, и испорченное в одной посуде. Как быть?

Начинать сначала, считал Пастух. Живой до сих пор Слим — это не испорченное дело, а все никак не доведенное до ума. Причины, правда, вот… Да и хрен с ними, с причинами! Вывод прост: довести до ума. Сдать Марину в Москве с рук на руки и довести. Что бы того ни стоило. Это — железно и обсуждению не подлежит. Работа есть работа. Как там в старой песне: «Расплата за ошибки — она ведь тоже труд…»

Вопрос: а если он опять смоется, слиняет, ускользнет? Вопрос, конечно, уместный, но и ответ на него имеется: никуда он до поры не денется, пока Марина — вот она, а Пастух ее караулит уже привычно. И Стрелок пока рядом. А ждать от Слима можно всякого, именно так — всякого, то есть чего угодно, это как к гадалке не ходи. Пастух ждет пока. Время для того, чтобы закрыть тему Слима, чуток впереди…

Пастух вернулся в купе. Марина уже загасила свой внезапный трудовой порыв, ай-пад лежал на приоконном столике.

— Что это вы такой задумчивый? — спросила она у Пастуха. — Что-то не так?

— Все так, — ответил Пастух и все же полюбопытствовал: — А хотите еще разочек на вертолете?

— Хочу, — сказала она улыбаясь. — А когда можно?

— Вот приедем в Москву, там и полетаем. Страшно?

— Страшно, — согласилась Марина. — Но и страшно интересно. А разве над Москвой можно на вертолете?

— Нельзя. А мы над кольцевой дорогой, над ближним Подмосковьем. А на Москву издали посмотрим. Но свысока.

— Хорошо бы свысока, — сказала Марина, — вот только б доехать без приключений по твердой земле…

Здравое пожелание, согласился Пастух, ладно бы так. Только ехать им еще и ехать. Что по московскому времени, что по местному, которое за весь путь семь раз меняется. Часы Пастуха всю дорогу стабильно показывали московское время, а местное он всякий раз в уме исчислял, вспоминая пограничные пункты часовых поясов. Так ему почему-то проще было.

До следующей остановки, до Тайги-1, ехать оставалось где-то около двух часов, делать было абсолютно не хрена. Да и выбор был невелик: спать, смотреть в окно, читать книгу или газету, купленную на минувшей станции, и, наконец, говорить сотоварищи о всяком разном насущном. О любопытном. На языке вертящемся. Последнее показалось самым логичным. И Пастух спросил у Марины:

— А поговорить — никак?

— Как! Как! — захлопотала Марина. — О чем будем говорить?

— Если вы не против, то о параллельных пространствах. Ваша ж тема. А я раньше всякие фантастические книги любил читать, фантасты эти пространства прям-таки обжили и обиходили. А что на самом деле?

— Что на самом деле? — осторожно спросила Марина.

— Ну, ваша с мужем работа… О ней можно рассказать, или там все засекречено и опечатано?

Марина засмеялась.

— Да нет там ни фига секретного, — сказала, — вполне открытая работа, семь публикаций в научных изданиях. Международная конференция в Токио в прошлом году состоялась. Все открыто. Вот разве что детали какие-то…

— О деталях — никак?

— О каких-то — да, никак пока. И недостаточно еще проработано, и «в поле» недостаточно обкатано, да и время не пришло… А вас что, вправду эта тема интересует или вы из вежливости и куртуазности спрашиваете?

— Какая, к черту, куртуазность? Интересно просто. Вы начните, начните, я постараюсь все понять, а если чего не пойму, то переспрошу. Поехали?..

И тут в дверях возник Стрелок. Неожиданно, как мотоциклист.

— Разговариваете? — Очень точный вопрос задал. И сложный. — Меня пустите?

— Заходите, заходите, — зачастила Марина.

Пастух подвинулся, Стрелок сел рядом.

— Значит, так, — сказала Марина, — параллельные пространства — это некая реальность, существующая одновременно с нашей реальностью, но независимо от нее. Заход понятен?

— Вполне, — сказал начитанный Пастух.

— А чего тут не понять? — удивился Стрелок. — Одновременно с нашей, но независимо. Как, к примеру, Штаты. Типичное параллельное пространство.

— Вы так думаете? — Марина даже не улыбнулась. — Что ж, по-своему вы правы. Хотя Россия со Штатами не так уж и параллельна. Во всем. От политики до экономики. Но речь идет не о карте трехмерного мира, а о некоем четвертом измерении.

— О времени, — опять встрял Стрелок. — Я читал.

— Это хорошо, что читали, — ласково сказала Марина. — Только никто по сей день не знает ответа: время это или что-то иное?.. Да и нет его, точного. Любые теоретические варианты пока — фантастика. Замечательная литературная ниша, в которой так удобно побыть часок-другой, ну, например, перед сном. Мой муж… ну и я тоже… мы априори считали заданным существование параллельных миров и искали не столько ответ на вопрос: «Что это такое?», а скорее на вопрос, как его, это измерение, ощутить. Попробовать на ощупь. Иначе — заглянуть за пределы трехмерного мира.

— Заглянули? — спросил Стрелок.

— Помолчи, — сказал Пастух. — Куда мчишься? Дай Марине рассказать…

— А я уж все и рассказала, — засмеялась Марина. — Что еще добавить? Разве что маленький, но факт. «Четвертое измерение» существует. Впрямь. Мы были там. В нем. Или… ну, не знаю… короче, мы его видели. Точнее, не его, а то, что в нем…

— Это как? — не понял Стрелок. — Что значит видели?

— То и значит. Мы там были. Не раз. Там все то же, что и здесь.

— То есть? — теперь уж и Пастух не понял. — «То же» — это фигура речи?

— Нет. Это реальность. Тот же воздух. Так же дышится. То же небо. Те же деревья…

— Какие деревья? Как в Японии? Или в России?

— Не совсем. Если бы все осталось как в Японии или в России, мы б и не поняли: состоялся межпространственный переход или не состоялся… Впрочем, нам с мужем так поначалу и подумалось: все, проехали, ни фига не получилось!.. А потом присмотрелись… Да, там были березы. И трава. И цветочки. Только… — Она вдруг замолчала.

— Что только? — У Пастуха со Стрелком это получилось дуэтом.

— Это была не Япония.

— А что?

— Не знаю… Очень похоже на Россию… По ощущению, по спрятанной где-то детской памяти… Только березы были низкими и толстыми. Карликами такими уродливыми. Листья на них были совсем маленькие и почему-то коричневатые с прозеленью. И жарко было. Под сорок по Цельсию…

— Значит, это была не Земля? Другой мир? — Стрелок явно любил читать фантастику.

— Возможно… Даже наверно. А вот где он… Муж полагал, что это не четвертое, а какое-то пятое, шестое, семнадцатое измерение… Как распознать-то?.. Мир многомерен, полагал муж… и не только муж, многие ученые так полагали и полагают… и координаты этих миров не только временные, но и пространственные… Кстати, и Эйнштейн тоже предполагал… — Она старалась говорить понятно, прозрачно.

— А вы, значит, доказали?

— Не успели. Муж умер…

— А вы, что ж, не продолжили работу без него? — Стрелок прямо танком пер.

— Нет. Пока…

— А когда продолжите?

— Надеюсь, уже в этом году, если все справно выйдет. Вот побуду в России, поговорю с коллегами… Очень хочется, но страшно…

— А почему страшно-то?

— Стоп! — сказал Пастух. Он видел, что Марина сдает. Что-то ее корежит. И говорить стала медленно, вяло, будто устала черт-те как. — Перерыв на завтрак, на обед, на ужин. Последний вопрос — и кочумаем. Марина, сколько все это продолжалось? Ну, по времени…

— В первый раз — две минуты и семнадцать секунд. И — сразу оказались в нашей лаборатории.

— Был второй раз?

— Всего — четыре выхода…

— И тот же самый пейзаж?

— Первые три раза — да, тот же самый. А в четвертый раз был океан. И скалы… Муж изменил параметры выхода…

— А почему остановились? — спросил Пастух и сам себя обматерил: тоже, как и Стрелок, танком попер, завязывать надо, Марина явно хреновато себя чувствует, это заметно, потом разговор продолжим, времени до фига еще…

— Муж умер, — буднично сказала Марина и добавила: — Давайте прервем эту беседу, давайте, а? Что-то мне похужело, выпить бы сейчас чего-нибудь крепкого… Я потом дорасскажу…

— Стрелок… — только и сказал Пастух.

А тот и понял.

— Я мигом, — вскочил, — коньячок, полагаю, самое оно будет.

Фантастика — это прекрасно, считал Пастух. Он любил фантастику, перечитал кучу книг всяких писателей, но в реальности впервые столкнулся с фантастическим фактом. Путешествие — где и куда? В пространстве? Во времени? Или Марина сочиняет? Нет, это невозможно, она по жизни, по характеру, по сути — не выдумщица, она как-то по-своему реалистична и врать совсем не умеет. А и пусть ее. Вот проедем еще часик или несколько часиков, или вообще сутки, а потом еще разок заведем этот разговор… Стрелок, конечно, прет, как танк, но это в общем-то не скверно. А было б скверно, так Марина б не раскололась. Значит, ей самой хочется поговорить на эту больную… или не больную?.. тему. Вернемся к ней, к теме, времени до фига.

А за окном по расписанию наклюнулась станция Тайга, стоянка коротенькая — две минутки всего. Через три часа с копейками возникнет Новосибирск, там и погуляем, хоть и двадцать минут стоим, а все ж на твердой земле…

Эти три часа прошли скучно. Марина была какой-то напряженной, неласковой, молчала, как в танке, в окно глядела, а на что там глядеть-то? Пейзаж и пейзаж, ничего экстраординарного. А коньячок, Стрелком притараненный, легко выпила, две рюмки всего-то. Потом к стенке отвернулась и заснула. Ну будто бы так.

Пастух ей не мешал. Посидел у Стрелка, помолчали, хотя Стрелок все норовил вывести разговор на больную тему — на Маринину фантастику. Ан не удалось. Минут через сорок Пастух вернулся в свое купе. Марина спала на полке поверх одеяла, подоткнув под щеку влажноватую все же подушку, тихо спала. А может, и прикидывалась, что спит. Пастух мешать не стал. Лег на полку, заложил ладони под голову, стал в потолок смотреть и параллельно думать. О Маринином рассказе.

Он, рассказ, по всем параметрам казался фантастичным, но Пастух не склонен был подозревать Марину в сочинительстве, вряд ли уместном в ситуации. Более того, Пастух вообще не верил, что Марина умеет врать, не верил без всяких на то объяснений. А посему и принял за факт рассказанное. Так, кстати, и проще.

Время ползло к вечеру, Новосибирск-главный появился за окном строго по расписанию, разве что всего-то на пару минут опоздали, ну да это не в счет. По коридору быстро прошла проводница, повторяя: «Стоянка — девятнадцать минут, отправление в двадцать два часа сорок две минуты, не отходите далеко от вагона».

Марина к Новосибирску не проснулась или не захотела просыпаться, так, полагал Пастух, тоже могло быть. Не захотела — и все тут. Глаза закрыты, реснички подрагивают, то есть сны снятся. Пастух вышел на перрон, Стрелок за ним не замедлил. Стояли. Молчали. Вечер не шибко поздний, час одиннадцатый, народу — внимательно смотрел Пастух — сошло прилично, а вот вошло не много, то есть пассажиров явно поменее стало. Фонари на перроне горели все, светло было, ничего очевидно подозрительного Пастух не заметил. Хотя и ждал. Чего — сам не знал. Слим, судя по всему, в вагон не возвращался, а коли все ж вернулся, так носа не кажет. Ходить-искать его по вагонам — дело глупое. Слим — это у Пастуха больно, как большая заноза, да, но еще и, как по сей раз получается, надолго. Он, уверен был Пастух, нынче появившись, завтра не пропадет совсем. Появится. Чуялось так…

Опять тема чуйки всплыла. На сей раз на пустом месте, буквально на пустом: перрон к последним минуткам стоянки поезда и впрямь опустел, пассажиры в вагоны вернулись, проводница сказала:

— И вам пора.

Пастух не спорил.

Вошел в вагон — ан Марина решила проснуться. Стояла у окна гордая и внутри очень независимая, вроде сама по себе — как национальный округ Шан в Бирме.

— Как спалось? — дежурно спросил Пастух.

— Горизонтально, — дежурно же и ответила.

Поговорили.

— До Барабинска — три с лихом часа пилить, — сказал вошедший до кучи Стрелок, — спать рано, может, пойдем пожуем чего?..

— И впрямь, — разом загорелась Марина. — И выпьем по чуть-чуть.

Пошли, пожевали, выпили по чуть-чуть, а именно бутыль марочного коньяка «Кизляр», сделанного дагестанскими умельцами и черт-те откуда попавшего в вагон-ресторан транссибирского экспресса. Пили наравне. Да и что там пить — на троих-то!..

Час двадцать проели-пропили.

Какая-то животная жизнь в этом клятом поезде — от еды до еды…

— Я спать ложусь, — сказала Марина, — и ни в каком Барабинске меня не будите. Сплю до Омска как минимум. Хотите поболтать, идите в другое купе…

Так и сделали.

Марина заснула разом, Пастух со Стрелком с полчасика повспоминали былое, оба понимали, что о нынешнем не поговоришь, нет в нынешнем у них ничего общего, кроме разве этого бессонного поезда.

Пастух вернулся в купе, лег, не раздеваясь, на полку и заснул. Сразу и нервно. И спал нервно, то и дело выныривая из сна и снова в него ныряя. Ну не отдых никакой, конечно, прошло то время, когда он, Пастух, спал сладко и крепко везде, где ни попадя.

В очередной раз вынырнул, глянул на часы, умилился даже: без четверти два натикало, аккурат к прибытию в Барабинск и проснулся в очередной раз. Встал тихонько, рожу ладонями умыл, а вернее помял, вышел в коридор, дверку в купе тихонько задвинул, пошел к неприветливой проводнице.

Она уж и к стоянке вовсю готовилась.

— Не спится? — стандартно спросила.

— Вроде бы так, — ответил. — Хоть четверть часа ночным воздухом подышу.

— Какой уж тут воздух, на станции-то? — удивилась походя проводница.

Мешал он ей в тамбуре.

Однако ж притормозили, приостановились, причалили…

— Полчаса стоим, — напомнила проводница. — Далеко не уходите. А то опять отстанете, как в прошлый раз.

Пастух встал чуть поодаль тамбура. Пустоватым перрон был, мало кто вышел из поезда, мало кто вошел в него. Да и невелик городок, вся его история — это история сибирской «железки», на ней городок возник сто с лихом лет назад, на ней и живет-может. Гостей здесь бывает не много, уезжают отсюда редко и не всякие.

Странно было Пастуху. Чуйка его любимая что-то неладное чуяла, да и плюнуть бы на нее, так не плевалось: она Пастуха ни разу еще не обманывала.

Глава десятая

Из здания вокзала — оно от его вагона далековато располагалось, метрах эдак в шестидесяти, прикинул Пастух, — вышли на практически пустынный темноватый перрон трое — пассажиры или не пассажиры, никаких ручных грузов, чемоданов там или рюкзаков у них не было, — и так налегке они прочапали к нужному, видать, вагону, о чем-то кратко посудачили друг с другом и вошли в вагон. Опять тишина.

— Мужчина, — сказала Пастуху проводница, — залезайте обратно, через две минуты отправляемся.

Пастух встал на нижнюю ступеньку, смотрел, держась за поручень, на перрон, на вокзал, терпеливо смотрел и вроде как свое высмотрел. Еще один пассажир поспел к отбытию — в тот самый нужный дальний вагон и поспел. Он был, не очень резко видел Пастух, в темной куртке с капюшоном, закрывавшим голову полностью, даже лицо не проглядывалось, он легко впрыгнул на подножку, что-то сказал проводнице и скрылся в вагоне.

И тут же состав дернулся, громыхнул сцепками и почапал вперед помаленьку. Слабовато освещенное здание вокзала, как и положено, проплыло мимо.

Четверо, нехитро подытожил Пастух. Кто ж такие? Откуда в этой крохотной дырочке мира нашлись среди ночи аж четверо пассажиров или, по-железнодорожному, подсаженных? Куда они собрались? В Москву? Ближе?.. Вопросы были очевидно лишними, понимал Пастух, но опять-таки чуял, что все не так уж и очевидно, потому что в этом путешествии, не раз думалось уже, было слишком много неочевидного, не касающегося в общем-то Пастуха сотоварищи впрямую, но все же, все же. Суть, как писано, в частностях.

Паранойя? Она самая. Милый спутник Пастуха и всех его знаемых и не знаемых коллег по оружию и по судьбе. Привычка постоянно подозревать в каждом яблоке червяка, если уж совсем по-простому. И как без нее даже не жить, а выживать? Да никак. Чувство самосохранения всем людям Богом дадено, а Пастуху и его коллегам — чуть поболе. Да и червяки в яблоках очень вредны и плохо перевариваемы. Пучит от них и понос.

Пастух вернулся в купе.

Марина как спала, так и спала — праведно и бесшумно. Пастух свет не зажигал, лег, как был, поверх одеяла и попробовал заснуть. Не получалось. Выспался, выходит. Да и то: четыре с лихом часа сна — нормально для здорового мужика, каковым себя Пастух числил. Лежал, старался ни о чем не думать, даже о Марине, и вот вдруг уж и задремывать начал, как торкнуло что-то. Не в поезде, не в вагоне — внутри себя самого торкнуло. Может — желудок, может — сердце. А скорее всего — башка. Сел на полке, достал из-под подушки непритязательный «макаров», сунул за спину под джинсы, футболкой занавесил. Осторожненько дверь откатил, вышел в еле светлый коридор. Мирно было. Сонно. В темноватом по-ночному коридоре никого, естественно, не было. Пастух тихонько прошелся мимо закрытых купешек, все спали тихо-тихо, как горные вершины в стихах классика, даже проводница свое купе закрыла наглухо — до следующей стоянки, которая окажется в Омске аж в двадцать минут седьмого утра. Не скоро.

Пастух выбрался в тамбур, приоткрыл дверь в межвагонный переход, в автосцепку. Оттуда подуло ночью и холодком. Он закрыл дверь, постоял с минутку в тамбуре невесть зачем, ладно бы — курил, так ведь некурящий, собрался было возвращаться в родное купе, как межвагонная дверь вдруг и резко распахнулась, Пастух рефлекторно подался назад, рефлекторно же хватаясь за рукоятку пистолета, торчавшего за поясом, но — не успел. Из межвагонного перехода вывалились двое в черных масках, в черных комбезах, в черных капюшонах, с пистолетами в руках. Пастух не смог вскинуть ствол, руку перехватили, выкрутили мощно и больно, навалились вдвоем… Пастух успел прежде выстрелить в никуда и вроде бы даже попал в одного из «капюшонов», тот ойкнул — согнулся, упал на колени, мордой в грязный пол ткнулся и вырубился — то ли еще живой, то ли уже покойный, второе — вероятнее, и тут же пистолет выбили, и другой «капюшон» приставил дуло пистолета к голове Пастуха, второй рукой кольцо наручника на него набросил, а вторым кольцом дверной поручень зацепил. Приковал то есть. А дуло пистолета у виска почему-то горячим было, обжигало кожу…

— Ну, здравствуй, Пастух, — знакомый голос произнес из-под маски. — Вот теперь-то мы с тобой все былое прикинем, подсчитаем, а после и посчитаемся. Точнее — я с тобой посчитаюсь. За все.

Пастух узнал голос.

Спросил:

— Со мной? Всего-то? На одного вдвоем? Смешно, Слим…

— Смейся, Пастух. Весело жить — ласковое дело. Но ты не *censored*йся, Пастух, ты у нас — побочная цель, причем — лично моя. На закусь. А основная — это твоя бабулька. Я вообще-то за ней пришел…

— Зачем она тебе?

— Мне?.. На хрен не нужна… Просто есть люди, которые хорошо заплатят, если я в срок доставлю бабульку к заказчику.

— И только-то? Тебе не кажется, что ты чересчур заигрался в этой очень простой игре? Перебор, Слим, мы ж не в театре. Ладно тот случай, когда ты отлично сыграл ролишку покойника. Почет и уважуха. Даже я, воробей стреляный, не раскусил. Но с Мариной ты обосрался. Ты ее мог давно заполучить, но отчего-то прикинулся кошкой, которая, знаешь, играет с еще живым мышонком, радуется, дура. А тут — бах! — и хозяин пришел.

— Я и играл все прикольней. А это ты, что ли, хозяин?

— Я всего лишь сопровождающий. Бодигард, если хочешь. Она сама себе хозяйка.

— Что ж ты, Пастух, в бодигарды переквалифицировался? Не зазорно ли?

— А с чего бы? И это моя работа.

— Платят — охраняешь?

— Не без того. Просто у меня выбор есть — кого охранять, а кого не стоит. Как и у тебя: кого — убить, а мимо кого — пройти…

— Вот я и выбрал, Пастух. Сейчас я тебя убью наконец-то…

Слим не успел выстрелить. Потому что в тамбуре что-то громыхнуло. Слим рефлекторно — на звук! — повернул голову… А Пастух снизу мгновенно ударил его ногой по яйцам. Руки скованы, а ноги-то свободны. Мощно постарался ударить. Слим — опять же рефлекторно! — малость согнулся от удара, отвел руку с оружием, и Пастух еще разок вмазал по его руке ногой в говнодаве, не сумел выбить пистолет, Слим его крепко держал, но рука дернулась, ствол отошел в сторону, и Пастух еще раз ударил Слима ногами по ногам — левой слева под колено и сразу правой — справа, подбил его таки. Слим чуть покачнулся, удерживая равновесие, рука с пистолетом рефлекторно пошла вверх, и тут Пастух таки добил его — каблуком-то да по яйцам.

Это он прикованный был. Как, значит, Прометей.

Слим согнулся, дернулся раз-другой и явно вырубился. На минуту ли, на несколько секунд, но тут его уже можно было вязать. Убить было много проще, но взять и повязать живым — куда привлекательнее. Да и радостишка мелкая пришлась к месту: ох да и хороши у Пастуха, у себя любимого случились говнодавы, правильная обувь какая смертоубийственная…

И тихо-тихо стало в тамбуре.

А тут, на счастье Пастуха, очень любознательная проводница в тамбур нос сунула. К месту!

— Милая, — обрадовался Пастух.

А проводницы в тамбуре уже не было. Сбежала. И славно. Пастух открыл дверь в вагон, вошел в коридор, заглянул в купе проводницы. Та сидела на полке и смотрела на него с ужасом, в котором в принципе можно было заметить и восхищение.

— Веревочка найдется кое-какая? — спросил он. — Или ремешок…

— Ремень есть, — с готовностью сказала она, полезла под полку, выудила оттуда длинный брезентовый ремень, которым в армии сложенные парашюты вязали. — Подойдет?

— Вполне, — сказал Пастух. — У меня тут в кармане ключик есть. От наручников, универсальный. Освободите меня, а я татя пойду повяжу. А вы пока зовите сюда начальника поезда. Мухой…

Она вскочила. Страшновато ей было явно. Но молчала, никаких тебе дамских истерик. Умная женщина. Или опытная. Она побежала сразу, а Пастух остался, собирая длиннющий ремень. Вышел в тамбур и столкнулся лицом к лицу с проводницей: ужас у нее в глазах был.

— Что? — яростно спросил он.

Ответа не ждал.

Тамбур был пуст.

Слим как-то ухитрился ожить чуток и свинтиться отсюда. Переиграл Пастуха, *censored*ра. Еще один балл в его пользу и еще минус один — у Пастуха. Досадно. Просто привычка какая-то говенная у него складывалась — недоделывать задуманное. Другой бы на его месте уж и запаниковал бы, в тотальную невезуху поверил бы, но это — другой. Пастух издавна себя убедил: не грузиться с ходу попусту, не заморачиваться зряшно подробным анализом того или сего случившегося и не случившегося, а следовать логике. Или плану, коли он есть. Плана нынче не было, но логика худо-бедно оставалась.

Вопрос кстати: а где ж вероятные люди Слима, которые, как теперь понимал Пастух, и вошли в вагон на минувшей станции, и Слим наверняка среди них был, только Пастух не распознал его в темноте? Где, где… Везде. Стрелка надо, похоже, подымать, война опять-таки ненароком началась. Очередная. Несть им числа.

Стрелок, естественно, дрыхнул, но проснулся мухой, легко врубился в ситуацию, кратко описанную Пастухом, спросил только:

— А ты уверен, что их там всего четверо со Слимом?

— Не уверен. Видел каких-то невнятных четверых, входящих в вагон. Но могли быть и другие, в другие вагоны зашли.

— Не взвод же… — сказал Стрелок задумчиво. И подбил бабки: — А чего заморачиваться-то? Да хоть пара взводов! Варианта все равно два: либо они нас разом, либо мы их по очереди.

— Душевная перспектива. Стоит попробовать вариант второй: мы их по очереди.

А тут и проводница с начальником поезда явились. Начальник был среди ночи свеж, как юный огурец, но малость поддат.

— Опять ваши игры? — спросил хмуро.

— Не наши, — ответил Пастух. — Тут людишки стремные место имеют. Им нужна Марина.

— Бабулька твоя, что ли?

— Она, начальник, не только моя. Теперь уж и ваша тоже. Прикиньте: в поезде — банда. Я видел на подсадке четверых. Подсели только что, в Барабинске. Могли быть и другие, которые подсели в другие вагоны. Но хочется верить — вряд ли. Они ж не на войнушку рассчитывают, а на блицкриг. Пришли, взяли, отбежали. И без ненужной стрельбы. Одна пожилая женщина. Один сопровождающий. Много ли на четверых?..

— Два сопровождающих, — настоял Стрелок.

Пастух спорить не стал.

— Ну, два. Работа в общем-то непыльная…

— Непыльная, говоришь?.. — Начальник поезда сдержал зевок, ладонью рот умыл. Спросил: — А чего ж сам не справишься? Ты ж у нас, как я понимаю, Терминатор… — Сам хмыкнул вдогон сказанному. — Ладно, я понял. Будем считать, что нас трое. И что предлагаешь, Терминатор? Следующая стоянка — Омск-пассажирский, чуть больше часа до него осталось. Что мы сделать-то успеем? Повязать татя и вызвать в Омске ментов?.. Хотя… — он улыбнулся, — вас двое, я — третий, а тать всего один. И ночь за окном. Очень стрельбы не хотелось бы… — И отчего-то разулыбался во всю рожу.

А из-за спины Пастух знакомый голос услышал:

— Четверо нас, мужики. Не слишком ли — против одного?

Пастух резко обернулся.

Позади стоял давешний собутыльник начальника поезда и еще более давешний душанбинский знакомец Пастуха.

— Ага, — сказал знакомец, тоже улыбаясь всем лицом, включая уши, — у меня вон и оружие есть… — И показал в левой руке аккуратненький четырехдюймовый шестизарядный «кольт-питон», очень нечасто встречающийся револьверчик, но с отменной точностью стрельбы, даром что выпускаемый по индивидуальным заказам и дорого. — Вдруг, да и пригодится.

— Лучше бы не… — сказал Пастух, ан не удержался: — Откуда у вас такая красота?

— На дороге нашел, — объяснил знакомец. — Шел, шел и… Пусть будет. Так спокойнее. Меня, между прочим, Шухратом зовут. Твоя женщина спит?

— Моя… — усмехнулся Пастух. — Спит, слава Богу. Зачем женщине знать, что ей кто-то угрожает? У нее мужчины есть. И впрямь нас четверо. Так выходит, Шухрат?

— Выходит, так, — подтвердил. И спросил: — А врагов сколько?

— Не знаю точно, — сказал Пастух. — Видел тоже четверых. Если я прав, то с одним из них знаком давно и очень близко, к сожалению. Он — мой враг. Личный. Оставьте его мне.

— А остальных, значит, нам, — подбил бабки начальник поезда. — Что ж, на одного да по одному, вроде бы справедливо, если еще кто-то не набежит. Пойдем по вагонам? Меня, тоже между прочим, Николаем Ивановичем называют…

— Если пойдем — подставимся, перестреляют, как воробушков, — сказал Пастух. — Ночь. Тихо. Вряд ли супостаты спать легли… Ждать их надо, придут, не придут — ждать. Нас четверо. Их… ну, я видел только четверых, опять же не исключаю, что их больше… короче, так сделаем. Один держит под прицелом тамбур и «суфле», то есть переход в другой вагон. Второй его прикрывает. На выходе из вагона в тамбур прикрывает — так, чтобы у второго просматривался вагон и был визуальный контакт с другой парой. Та же схема на противоположной сцепке. По-моему, внятно. Стрелок, бери Николая Ивановича и перекрывайте ход. И рацию держи включенной. А вы, Шухрат, со мной, годится?

Никто не возражал.

Ночь была. Темная, тягучая, железно громыхающая, недобрая.

— Почему мы здесь остались, а они туда пошли? — спросил Шухрат. — Тати, как я тебя понял, с этой, с нашей стороны засели… Четверым все ж способнее против четверых, силы равные…

Де-юре он был прав, а вот де-факто…

— А крыши вагонов для чего? Они ж не кретины — с одного конца нападать, бойцы у моего вражонка, полагаю, хорошо в своем деле надрочены. Посмотрим по ходу. Передислоцироваться — один вагон пробежать…

— Ждать не люблю, — сказал Шухрат, — поганое это занятие. А не пойти ли нам по вагонам, так сказать, на разведку? Или они нас поджидают?

Вопрос был не дурен.

— Не думаю, что ждут, — рассудил Пастух. — Они ж вроде как атакующая сторона…

— Вот только где здесь атаковать? — вроде бы сам себе сказал Шухрат.

И прав был.

— Мы потихоньку, — объяснил Пастух, — крадучись… Не люблю термин «авось», но затаиться и окопаться — негде и незачем. Пошли, Шухрат, потихоньку, где наша не пропадала…

И пошли вроде как.

Но где там!

— Вы куда, мальчики? — услышалось сзади.

«Мальчики» резко обернулись, хотя Пастух узнал голос сразу.

Марина стояла в тамбуре, за ней просвечивался пустой спящий коридор вагона. В правой руке у нее был полиэтиленовый магазинный пакет, в котором что-то мелкое и тяжелое лежало.

— Спать идите! — не сдержался Пастух, голос повысил. — Куда вас среди ночи понесло?

— Я с вами хочу. Мне не спится, потому что страшно.

Шухрат положил тяжелую ладонь на плечо Пастуха.

— Зачем ты так с женщиной? — спросил укоризненно. — Она волнуется. Ей не спится. Ей одиноко. Так, уважаемая Марина?

— Так, так, — быстро согласилась она, — и страшно, и одиноко. Что происходит? Куда вы собрались?

— Один мужской разговор, — не очень внятно объяснил Шухрат, но радостно улыбаясь, — с соседями из другого вагона. Неприятный разговор, но очень важный. Вы идите спать, уважаемая Марина, а мы чуть-чуть поговорим… тихо-тихо поговорим… и вернемся. А утром вы проснетесь, и мы все вместе чай пить станем, зеленый чай, очень вкусный, хворост есть станем, нишалло попробуем, мне жена в дорогу наготовила. Договорились?

— А оружие вам зачем? — не сдавалась Марина.

— Это?.. — Шухрат удивленно посмотрел на пистолет в своей руке. — Это я хвастался. Друзья подарили. Красивый, да?.. Вашему спутнику очень понравился, да?.. — И, улыбаясь, посмотрел на Стрелка.

— Ага, — подтвердил вместо Стрелка Пастух, — точно так. Идите спать, Марина, утро вечера не дряннее. В полседьмого в Омске будем, дай Бог…

Марина смотрела на него укоризненно и одновременно грустно, так у нее получилось.

— Врете вы все, — сказала грустно, — да еще и скверно врете, не умеете толком…

И тут Стрелок подал голос.

— Шу*censored*, — сказал он, — цель справа… — И вскинул пистолет.

Пастух увидел: по коридору их родного и вовсю спящего вагона шли двое, шли крадучись, на мягких ногах, один, держа навскидку пистолет, приоткрывал незапертые двери в купе, заглядывал на мгновение и аккуратно задвигал, а в запертые не ломился. Кого-то они разыскивали, и догадываться кого, смысла не было. Кого искали, те в тамбуре стояли, бери — не хочу. Хотя на тех двоих со стволами здесь было трое и тоже со стволами. И ночь за окнами. И тишина. Разве что колеса вагонные стучали отчаянно, но это — привычный уже фон, прислушались давно.

Пастух быстро открыл стальную дверь в межвагонный переход, метнулся туда, увидел: по соседнему вагону тоже шли двое с оружием.

— Ловушка, — сказал Пастух, спокойно сказал. — По двое с двух сторон. Оружие… Стрелок, прикрой Марину…

Стрелок понял приказ буквально, навалился на Марину, обрушивая ее на пол, она вырвалась, юркая, закричала:

— Дураки, кретины безмозглые, стойте тихо!..

В руке у нее откуда-то возникла ее давешняя черная коробочка, которая не то пульт от чего-то, не то чего-то от невесть чего. Марина уверенно и легко что-то в ней нажала, что-то ранее не замеченное, свет в тамбуре, и без того неяркий, совсем прикорнул, и уже теперь в холодном, ветреном тамбурном воздухе что-то лишнее, не видное, но как-то так ощущаемое вдруг явно почуялось, свет стал дробным и ярким, в глазах вдруг и разом возникла резь, Пастух невольно зажмурился и сразу же услышал невесть откуда взявшуюся мертвую тишину, которая показалась вечной и последней, тамбур сильно тряхнуло, Пастух попытался схватиться за стену или за поручень, но промахнулся и упал, ни хрена не понимая, не видя и заодно не слыша, упал больно, покатился зачем-то куда-то, хватаясь в темноте за что ни попадя. Вдруг перестал падать, да и вообще двигаться перестал. И стало темно, но на миг, а потом он открыл глаза и увидел луну. Очень круглую и большую на темно-сером безоблачном небе. И тишину он услышал — неохватную и почему-то теплую и влажную.

И еще голос услышал.

— Куда это мы попали? — хрипло и недобро спросил невидимый Шухрат, и Пастух удивился, что коротко спросил и без мата.

— Фигец котенку, — почему-то сказала невидимая пока Марина. И объяснила: — Прибыли, коллеги, вообще-то. Все целы?

Целы были все. Никто даже на шишки и синяки не пожаловался, так велико было общее непонимание, легко выражаемое парой дурацких и оттого безответных вопросов: «А как мы это?» и «А где мы это?». Они вразнобой прозвучали, эти вопросы, но остались безответными, пока Марина, как-то так ловко откатившаяся от всей группы выпавших и мягко притулившаяся у большого куста орешника, не встала довольно бойко и не заявила:

— Хотите верьте, хотите нет, а мы с вами попали в параллельное пространство.

Коробочка, на автомате отметил Пастух. Черная, всеми виданная, всеми залапанная, а тут наконец-то сработавшая явно по назначению. Как ни глупо мотивировать событие аргументами из голимой фантастики, но, похоже, эта коробочка и вправду сработала славно, хоть и нежданно.

Пастух не шибко любил фантастику. Он занудно, потому что был профессионально прагматичным человеком, во всем искал какую-никакую, а все ж логику, причем — приземленную, не витающую где-то там в эмпиреях. Ну, намекалось прежде на то, что Марина чем-то супердуперсекретным занималась со своим мужем, хотя сама она сие отрицала, отнекивалась. Ну, предоставила она внятное доказательство, что супердуперсекретное толково действует, и что дальше?..

Вообще-то на нее, на Марину, какая-то негласная охота в поезде явно ведется. Или не охота, а скорее пригляд. На потом.

А и ладно, приехали, чего теперь виноватых искать. Истина — вот она: поезд ушел. Буквально. Вместе с сумками, чемоданами, недопитым чаем, вместе со Слимом и его гоп-компанией. В никуда ушел и со всеми концами, вон — даже рельсов никаких не наблюдается, равно как и проводов, обозначающих если не железную дорогу, то хотя бы худо-бедно цивилизованную частичку мира. А они, то есть Пастух и его гоп-компания, выброшенные в никуда, в кусты, на травку, остались живыми, более-менее целехонькими, но — на обочине. Как родной уже железной дороги, так и, говоря высоким штилем, на какой-то глухой обочине реальной жизни. Что скверно. И непонятно. Во-первых, как существовать в параллельном пространстве? Во-вторых, где в этом пространстве поезд, с которого они соскочили, да и есть ли здесь поезда? В-третьих, куда тут податься незваным пришлецам? Кругом — ни души. Ни намека на душу. Даже птичек не слышно. И с каких пор голимая фантастика, писанная-переписанная, вдруг стала реальностью? И реальность ли она?.. Хотя вот она — реальность: ни вагона, ни бандюков, зато заоконная природа имеет реальное место в большом объеме…

Он сформулировал внутри себя целый сонм сомнений, а высказал их кратко.

— И чего дальше? — спросил короче некуда и в никуда.

— Ждать, — сказала невидимая пока Марина, но внятно и бодро сказала, что Пастуха успокоило.

— Чего ждать? — заинтересовался Стрелок.

— Возвращения, — ответила Марина. — Вы, надеюсь, помните мои сбивчивые рассказы о наших с мужем опытах?.. Да, мы, как видите, в ином пространстве, внешне — не так уж и ином, но, по-любому и к сожалению, очень ненадолго. Через… — замолчала на мгновение, что-то в уме прикидывала, — максимум через четыре минуты мы вернемся назад, действие прибора — я рассказывала, вы должны помнить, — очень кратко, мы вот-вот вернемся, пардон за термин из научной фантастики, в наш родной мир.

— В вагон прямо? — спросил Стрелок.

— Не знаю, — сказала Марина. — Все наши с мужем эксперименты проводились в стабильно ориентированном пространстве, то есть в одной и той же комнате, в лаборатории. Мы оттуда уходили… ну, проще, исчезали и возвращались туда же. А здесь — поезд. Он вообще-то скорый, поэтому и уехал. Ему стоять не положено. То есть мы ушли из объекта «поезд» и попали в объект… ну, скажем, «мать-природа». Sic! Или проще сказать: бобик сдох. И нет никаких гарантий, что мы окажемся именно в поезде, а не в том месте пространства, из коего мы исчезли с помощью, как некоторые выражаются, черной коробочки. То есть где-то на рельсах на шпалах, как там еще говорится — в полосе отчуждения. А поезд укатил далеко-далеко. С концами. Вы хотите на рельсы и шпалы?

Внезапное остроумие Марины было и внезапно злым. А и то понятно: черная коробочка — ее собственность, ее с мужем покойным изобретение действует, как оказалось, без сбоев. И, как ни крути, она, Марина, для всех здесь, на травке, безоговорочно виновата в том, что она — плюс все та же коробочка — всю гоп-компанию поместила в… во что?.. ну, в ситуацию, которая нежданна, непонятна и крайне не к месту. А то, что спасла от возможного убиения, так кто ж о такой фигне помнит сей момент? Благодарность — штука зыбкая и многофункциональная.

— Но, как я понимаю или, точнее, хочу предполагать, — давил Пастух, — мы должны оказаться в нашем родном пространстве, где есть поезд, есть рельсы, пассажиров туча, есть Москва, есть, наконец, наш багаж. Или я что-то не врубаюсь?

— В пространстве, где был поезд. — Марина голосом подчеркнула слово «пространство», а потом слово «был», но в нем, в голосе то есть, звучала и некая нотка сомнения, если, конечно, у сомнения есть нотки, — мы и должны, по моему разумению, через пару-тройку минут непроизвольно оказаться в поезде, но он — движущийся объект… — К ноткам сомнения прибавились нотки вины. — Мы с мужем в наших экспериментах имели стабильную точку ухода и возврата — лабораторию, а здесь — поезд, он движется… Хотя… — Она примолкла и стала что-то сама себе нашептывать почти беззвучно и прикрыв глаза веками. Все терпеливо ждали, когда это камлание закончится. — Хотя… — повторила она, еще чуток подумала и нажала что-то на пресловутой коробочке, которую держала бережно и жестко.

И мир на мгновение опять погас, ну, на самое ничтожное мгновение, и ветром холодным дунуло мощно, и Пастух ощутил под ногами качающийся пол, а за грязным стеклом быстро-быстро мелькали деревья и облака на выцветшем небе.

— Вернулись, — откуда-то сбоку сказала Марина, — тот самый тамбур вроде. — И добавила: — И нет никого. — И еще добавила радостно: — А теория-то практикой подтверждается, что славно.

— А бандюганы где? — спросил Шухрат. — Сколько мы отсутствовали?

Вид у него был вроде бы как и обычный, но зато тон поменялся: из командирского стал вполне штатским, даже смутное уважение в голосе появилось, и причиной тому, понимал Пастух, была именно Марина, на раз-два устроившая стабильному, мощному, уверенному в себе и окружающим его мире сапиенсу внятное представление о том, что мир этот зыбок и даже эфемерен — ну, вот так, в первом приближении.

А вопросы — оба два! — он задал правильные. Хотя и довольно риторические.

На бандюганов Маринина коробочка не повлияла никак. Они, говоря предполагаемым ученым языком Марины и ее покойного супруга, и до «перемещения группы риска в пространстве-времени» были и остались и после оного «перемещения», а вот что эти бандюганы за несколько минут отсутствия в вагоне Пастуха сотоварищи натворили — это полезный и к месту вопрос. Очевидно, следовало как минимум поднять жопы с вагонных полок и пойти посмотреть по сторонам: все ли на месте, все ли живы, не идет ли где-то в вагонах ненужная войнушка, есть ли жертвы, а если нет, то где нынче таятся тати залетные.

Хотя, подозревал Пастух, его сотоварищей в данные минуты более всего интересует, куда и как они — волею Марины — переместились, как возвратились в родной вагон и что будет дальше. Не в смысле железной дороги и желаемых на ней станций, а в смысле: как оно так случилось, что означенные сотоварищи сначала невероятно исчезли из вагона, невероятно побыли, ну, скажем так, на свежем воздухе и невероятно вернулись в родные вагонные стены. А в стенах этих все по-прежнему. По одну руку — бандиты, по другую — мирные жители спального вагона. Расклад, как говорится, стандартный и почти привычный.

Глава одиннадцатая

В купе, по определению ставшим Марине и Пастуху родным, все было на месте. Марина водрузила драгоценную черную коробочку на приоконный столик, села на полку, легко вздохнула и сказала в принципе ожидаемое:

— Хорошо-то как дома!.. — И поинтересовалась дежурно: — А где наши тати?

— Безответный вопрос, — сказал Пастух, — хотя…

Он сорвался с места, домчал до купе проводницы, застал ее за мирным вязанием чего-то шерстяного цвета малинового.

— Что происходило? — спросил. — Я имею в виду некую группу граждан. Которые, как я разумею, устроили в поезде нештатную ситуацию, пока мы с Мариной и товарищами отсутствовали.

— А что они? — невозмутимо вопросом ответила проводница. — Тихо вокруг… Ну, пришли эти, как вы говорите, граждане, были, ну, поорали, ну, подергались и ушли. Вот как вы с вашими куда-то подевались, так они и ушли. За вами, за вашей бабушкой приходили. Спрашивали: где она, где?.. А ни ее, ни вас, ни товарища вашего… — И спросила: — А где вы на самом деле были?

— В вагоне-ресторане, — соврал Пастух, ничтоже сумняшеся. — На самом деле. А куда они ушли? И ушли с концами или ушли из вагона? В поезде-то они остались?

— Уж я и не спрашивала, — не без сварливости сказала. — Подевались отсюда, из нашего вагона — и слава Богу! Тишина хоть пока… Чаю вам сделать?

— Обязательно и непременно… — Положил на столешницу голубенькую купюрку. — Покоя вам и довязать до Москвы.

— Это вряд ли, — усомнилась проводница в обоих пожеланиях и занялась чаем.

Ничто ничего не объясняло. До Омска еще ехать надо, вряд ли эти «они» на ходу прыгать из вагона на насыпь стали, чтоб прямо на воле вольной учинить над ним расправу. Ясен болт, не стали. Сегодня и наемные киллеры, и бескрышные бандюки — все хотят хоть нечасто, немного, но передохнуть от акций, хоть они и оплачиваются серьезно. А с другой стороны — трудно представить, что они затаились и сидят в каком-то своем вагоне и ждут следующей станции. Хотя — могут. Слим — если это все-таки Слим — человек, конечно, говенный, но опыта и мастерства всякого неполезного у него не отнять. Выходит, опять ждать? На вечной стреме? Да уж явно. И хорошо б это нежеланное ожидание с пользой провести…

Пастух вернулся в купе. Там уже царствовал Шухрат. Его элегантный пистолетик, поставленный на предохранитель, вольготно лежал на взбитой подушке, как знак то ли еще опасности, то ли уже — победы. А сам Шухрат разливал по железнодорожным стаканам в подстаканниках шампанское, невесть откуда взявшееся, а еще на приоконном столике торчала бутылка вполне пристойного виски — уж совсем неожиданно.

— Начальник принес, — объяснил Шухрат, имея в виду начальника поезда. — Пока нас не было, он и принес. Когда сможет — сам придет.

Ну и чего бы не выпить? Выпили, конечно, шампаневича, хотя сам Пастух вискарь предпочел бы, не любил он вино с газиками.

А Шухрат, как подслушал его мысли, взял бутыль как раз вискаря, откупорил и разлил по стаканам. Объяснил:

— Хорошо на пузырьки ляжет. Стресс сразу как рукой…

— А был стресс? — успел удивиться Пастух.

Выпили и виски, а Марина вопросом объяснила непонятое:

— А путешествовать в пространстве вам уже и не стресс, да, Пастух?

Пастух не ответил. И ответа-то не требовалось никакого, и стресса у него тоже никакого не ощущалось. Легкая и непостижная уму фантастика Марининой черной коробочки воспринималась как ординарная данность, да и все их минувшие приключения тоже не вызывали вопросов. Ну, было и было, чего зря заморачиваться. Проехали.

А проехали не так уж и много. Совсем скоро впереди Омск наклюнется. Домик их многоколесный громыхал по рельсам, по стыкам, ладно так громыхал — как убаюкивал, и вот уж и враг явный-неявный казался этаким фантомом бесплотным, а будущее виделось светлым и праздничным, тем более что к месту и ко времени Шухрат еще разок емкости вискариком наполнил. Ну благодать прям!..

Хотя и перебор уже, завязывать надо.

И только одна странная странность путала ситуацию. Слим и его подмастерья, очевидно, — в поезде. Умылись, почистились, спрятали оружие, расслабились ненадолго, ждут. Чего ждут? Возвращения Марины сотоварищи? Так вот они, сотоварищи, чего еще ждать? Пастух полагал: все, кому это нужно, уже и наверняка знают — Марина опять в поезде. Из-за монотонной, сидячей поездной жизни всякая новостишка мгновенно становится предметом обсуждения во всех вагонах. Этакая халявная пища приторможенного дорогой ума…

Короче: почему тати затаились и чего ждут?..

Мимо прошел Шухрат, сказал Пастуху:

— За начальником иду. Сколько можно работать? Поезд едет, машинист вперед смотрит, дорога одна и свободна — почему бы и не отдохнуть хорошим людям? Сечешь, коллега?

— Секу, — согласился Пастух. — Поосторожнее там.

Ни Шухрат, ни начальник поезда его особо и не интересовали. Как скорее всего и Слима с его бандой…

А тут ко времени и к вокзальной платформе омской причалились тихо и бережно. Вокзал в Омске был большим, белым и нарядным — светло-зеленый цвет и немножко белого. Стоянка была короткой — шестнадцать минут всего. Пастух вышел на перрон одним из первых, отошел в сторонку подальше, подальше, встал сбоку тетки, мороженым торговавшей, принялся наблюдать за родным вагоном.

А народ из вагона чуть ли не весь вышел. И то понятно: большой город, большой вокзал, длинная дорога позади, а тут вроде как воля, хоть и недолгая. Нарядная радость для усталого сознания.

У Пастуха, как он сам считал, за время путешествия развился синдром недоверия к открытым пространствам. Как в теплом вагоне ехать — уж и все понятно, близко, а если что не так, то все равно разрешимо на раз. Маленький тесный мирок, маленькие проблемки, маленькие желания и недовольства — чего заморачиваться-то? А вокзал или все же вокзалы — это вовсю открытое пространство, которое, как показали все эти железнодорожные будни, чревато неожиданностями разного сорта, часто — наипаскуднейшего. И вроде ничего дурного не предвидится, ан со стремы не сойти. Опыт. А уж и очевидно: надо контратаковать. Вопрос — кого? Враг пока не шибко-то и явен, невесть откуда взялся и, по сути, невесть куда целится. И понятно бы: в Марину целится, фигурально говоря, в нее, родненькую. И сегодня, после негаданного краткого и чудесного в общем-то путешествия по иным пространствам, легко понять вражий интерес: научная фантастика да в реальной действительности дорогого стоит.

А вообще-то нелегко чувствовать себя любимого в роли зверя, за которым идут охотники. Точнее — едут. В одном и том же фирменном поезде. И уж была возможность исчезнуть из него, пересесть на другой вид транспорта, хоть бы даже и на полюбившийся Марине вертолет. Ну, длиннее дорога в Москву станет, по времени дольше в небольшие, но все же разы, а еще и дороже, хлопотливее, так ведь хлопоты-то эти милы и совсем не опасны, когда никто дорожку не перебегает…

Ан едем, как ехали. И приедем. Так Пастух свое дело понимал…

А поездной «совет в Филях» собрался в купе Марины быстро и в полном составе. Даже начальник поезда, согласно обещанию Шухратом приведенный, отвлекся от своих казенных обязанностей и первым свою позицию официально объявил:

— Стрельбы в вагоне не допущу. Попрошу выложить на стол имеющееся оружие, оно на время операции будет сохранено в моем сейфе… — Закончив официоз, добавил от себя: — Они начнут стрельбу, мы подхватим, а что обычным пассажирам делать? Под полки забиваться?.. — Аудитория слушала начальника и молчала, Шухрат тоже помалкивал. Начальник длинную тишину услышал, занервничал: — Я что, непонятно сказал? Или у кого-то другое мнение?.. — Подождал этого другого, не дождался, подбил бабки: — Лучший вариант, считаю, — задействовать профессионалов. Я связался с Ишимом, с тамошними силовиками, они вроде ситуацию поняли. Ну, по-своему, конечно. Оцепят здание вокзала, очистят перрон, вагон ловит группа захвата, профи, мы ее встречаем…

— И провожаем, — сказал Шухрат.

— То есть? — Начальник поезда не понял своего дружбана.

— Знаю я эти группы… Они там безбашенные все, пальцем спусковой крючок нащупают и — по окнам, по стенам короткими очередями, упаси Бог… Соединись с Ишимом, Пахом, отмени группу захвата, Христом Богом прошу, отмени на хрен. Пусть все оцеплено будет, пусть пассажиров и провожающих с перрона прогонят в здание вокзала… Не надо стрельбы. Сами, сказал, справимся. И свое оружие тебе никто не отдаст, уж поверь на слово, если сам никак не дотумкаешь…

— Согласен с Шухратом, — сказал Пастух. — Бескровный исход — это прелестно, но если бандиты станут стрелять, придется отвечать. Нам придется. И только нам. Где отвечать, как, из чего?.. Будем сидеть и ломать бошки — обсидимся и обломаемся. Сколько у нас стволов?.. Навскидку — четыре штуки. Я, Стрелок, Шухрат, товарищ начальник поезда, — худо-бедно, но все четверо вооружены. Наверняка у кого-то что-то еще про запас заныкано. Все умеют стрелять. Так пошли! Чего сидеть и куковать, пока они к нам сами не явятся?.. Но разведка необходима. Пусть даже поверхностная, наспех.

— Кто пойдет? — спросил Шухрат.

— Из нас — никто, — ответил Пастух. — С нашими рожами и габаритами — да в разведку по вагонам. Обосраться и не встать… Женщина пойдет…

Марина, до сих пор даже звука не подававшая, встрепенулась:

— Я пойду…

— Ага, — сказал Пастух, — мухой прям… Сидеть и не возникать. Есть у меня толковая женщина на примете… — Встал с полки, открыл дверь купе. — Всем ждать. Это приказ. И вам, товарищ Пахом, уж не обессудьте. А я ненадолго…

Задвинул за собой дверь и пошел по вагону. Знал — куда.

Проводница, имени которой Пастуху спросить не довелось, сидела у себя в купешке и что-то черное шерстяное вязала на спицах.

— Родная моя, — сказал Пастух, вторгаясь в казенное пространство и задвигая за собой дверь, — вы меня уже выручали, так мне все мало и мало. Не поможете ли еще разик?

Она подняла глаза от вязанья, глаза были красные от недосыпа, что профессии ее приличествовало, спросила спокойно:

— А что надо-то?

— Всего-то и прогуляться, — улыбнулся Пастух. — По вагонам. И будто бы по делу идете.

— А по правде, значит, не по делу… — очень понимающе протянула, отложила на приоконный столик вязанье. — И это мне надо, а?

— Не обижу, — сказал Пастух и выложил на столик красную пятитысячную бумажку. Попробовал доубедить: — Не в деньгах дело. Если все пойдет по нашей раскладке, все живы останемся, все до Москвы доедем. Но все и должны поучаствовать в том, чтоб раскладка справедливо легла, а не как ни попадя. Улавливаешь значимость момента?.. Да что я тебе мозги компостирую! Ты сама видишь и понимаешь, что в поезде происходит…

— Я понимаю, — сказала проводница и встала. — Мне идти по всем вагонам и просто смотреть? Или что-то я должна увидеть… что-то такое… так, да?.. Такое, например, как те мужики, что в наш вагон прорваться хотели?..

— Ладно мыслишь, — одобрил Пастух. — На них в оба глаза гляди, только сама не подставляйся. Ты идешь по составу, ты здесь работаешь, тебе не по фигу то, как пассажиры себя ощущают… Ты, полагаю, пассажира с билетом от пассажира… с чем?.. ну, скажем, с нехорошими мыслями отличить навскидку сумеешь?..

— Сумею, — сказала проводница. Встала, формешку оправила. — Не надо со мной, как с детенышем. Я ж не слепая, не глухая, по башке не битая. Понимаю, кого высматривать. Шесть лет уж как проводницей, а это — та еще школа… Так я пошла, командир?

— Мирного тебе пути, — искренне пожелал Пастух.

И сел на ее полку.

А она пошла. Затянула тихонько:

— На тот большак, на перекресток уже не надо больше мне спешить… Жить без любви, должно быть, просто…

Песенка эта негромкая и хорошая, а еще и к месту — про любовь-то, быстро-быстро отдалялась. А там и вагонная дверь хлопнула, закрылась. Пастух вышел в коридор из купе проводницы, тихонько дверь прикрыл. И песню докончил:

— …но как на свете без любви прожить…

Не в себе себя чувствовал. Вообще не любил провожать людей в опасный путь, хорошо подготовленных людей, вооруженных до кончиков ушей, а тут — на тебе: просто проводница. Главное секретное оружие — шпилька для волос. И ведь пошла, сама пошла, слова встречь не сказала… А он даже имени ее не помнил, за весь долбаный путь не запомнил или вообще не знал. Жизнь — *censored* конченая!.. Ну да ладно, Бог, как водится, не выдаст, свинья не съест, а конченая *censored* все не кончается и не кончается, что в принципе радует. Так что и на сей раз прорвемся…

А имя проводницы узнать надо. Вот вернется она минуток этак через двадцать — двадцать пять, узнаем имя и хорошо запомним.

Пастух искренне не знал, на что посылал женщину. Формально — ни на что страшное, опасное, замысловатое. Экая проблема! Прошла местная вагонная проводница по чужим вагонам, может, подружку повидать захотела, коллегу по профессии, время свободное выдалось — а оно и вправду выдалось: проводница-то читала себе спокойненько в купе, отдыхала от дневной или ночной беготни. А тут — Пастух. Ну, сговорил ее сходить по составу и вправду навестить кого ни то из коллег — рутинное дело вообще-то. Она и пошла. За пятихатку-то — кто ж не сходит?! Минут пятнадцать — в один конец, минут пять — десять полялякать с коллегой, а еще пятнадцать — назад в свое купе, где ее Пастух перехватит…

Все чисто, все тип-топ, никаких опасностей для фигурантки нет, ан чего-то Пастуху не нравилось. И «чего-то» это относилось не к возможным рутинным событиям на повагонной прогулке женщины, а к чему-то, чего Пастух не шибко-то и понимал сам.

И сам себя резко одернул: утри сопли, Пастух! Ты — на деле, и оно не терпит сомнений и тем паче соплей. Утри их и усмирись. И дама работает не бесплатно, не хотела бы — не пошла бы…

Он встал с полки и вышел в вагон. Купе проводниц было, как и заведено, крайним. Из середины вагона, из коридора крикнул Стрелок:

— Кого пасешь?

— Женщину здешнюю казенную, — ответил Пастух. — Вот-вот подойти должна… — Вроде как оправдался невольно, нехотя, а все же, все же.

— Лизу, что ли? — спросил Стрелок. Он в отличие от Пастуха знал ее имя и скорее всего никакими комплексами в общении с ней не заморачивался. — Толковая тетка, — вроде как подбил бабки Стрелок, — что ни поручи, пусть хоть и по мелочевке, все сделает тип-топ. Она ж мастер спорта по стрельбе, чемпионкой Москвы была…

Пастуха информация малость ошарашила.

— А чего ж она по неделям от Москвы до Владика мотается?

— Ребенок у нее больной, дочь, в третий класс ходит, мать-старуха кушать просит, ну и так далее… короче — денежки требуются. Она и берет, когда дают.

— А ты откуда знаешь?

— А я люблю разные вопросы задавать. Мне отвечают. Кто хочет. Лиза девушка молчаливая вообще-то, но вот ведь отвечает, ей выговориться иной раз надо…

— Это тебе она выговаривается?

— А хоть бы и мне. Я, Пастух, кроме как стрелять, еще и слушать умею. И выводы делать.

Разговор плавно свинтился. Стрелок свое выговорил, а Пастуху, как он сам разумел, стоило малость подумать. Не о судьбе бедной проводницы, конечно, но о судьбе ее альтер эго, умеющего, как выясняется, профессионально стрелять. Оружия в заначке Пастуха за время путешествия малость поднабралось — от плохих-то людей чего ж не взять полезное. А лишние руки — они ведь не всегда лишние. Так уж и тем более к блеклому карандашному портретику проводницы Лизы, словесно набросанному Стрелком, стоило приглядеться. Ехать им еще и ехать. До Ишима — два с лишним часа стучать колесами…

— Спасибо за уместную инфу, — сказал Пастух Стрелку, — курочка, как говорится, по зернышку… И кстати! Если уж ты такой человекознатец, как утверждаешь, то нам стоило бы оглядеться по сторонам и подсобрать вокруг толковых и полезных людей.

— Так тут, почитай, две трети поезда собрать можно, — засмеялся Стрелок, — толковых-то… А вот полезных… Не спешишь ли, Пастух?

— Спешу, — согласился Пастух. — Времени у нас — кот наплакал, а зверь этот скуп на слезы. Ты прав, собирать — некогда. Но предупредить пассажиров надо.

— О чем предупредить? О том, что твой Слим… или кто там еще к веревочке подвяжется?.. небольшими ударными силами… совсем небольшими, согласись!.. хотят… — Он примолк на миг и сразу продолжил: — Они вообще-то одну Марину хотят. С потрохами. И тебя до кучи — выпотрошенного. Или пристреленного — это уж как Слим решит. А людей у Слима не так уж и много. Тех, что я видел, не то пятеро, не то — с перебором! — шестеро навскидку. Плюс Слим. Это что, нам много? Нас, если считать начальника поезда и остальных, уже — кулак. А те пассажиры, что не в кулаке, — так они жить хотят. Они, когда время подвалит, сами вооружатся. Поневоле… Послушай меня, Пастух, не умножай сущности, оставь все как есть, и зуб тебе даю коренной — не получится в поезде войнушки… Вон, кстати, Лиза идет. Спроси ее…

Спрашивать проводницу Лизу о возможной блиц-операции в поезде смысла не было. Зато наклюнулся совсем простой вопросик:

— Ну, как пассажиры? Все спокойно или тревожно?

— Все спокойно, — ответила Лиза, садясь на полку. — Никто ничего не слышал. Никто ни о чем не знает. Тихо кругом. Пассажиры — как дети малые. Их не пугают, они и не пугаются, а что явно бандюки в поезде, так это никого, кроме вас и самих бандюков, пока не колышет. Пока они сами по себе и тихие.

— А вас колышет? — спросил Пастух.

И чтоб спросить, спросил, и чтоб ответ услыхать.

— Мне все это очень не нравится, — сердито сказала она. — Едем, как на бочке с почти сухим порохом… — Помолчала чуток, объяснила, что сказать хотела: — Вроде бы и не взорвется, так навоняет — дышать нечем станет.

Судя по всему, Лизе пришла пора выговориться. Накопилось. Или накипело. Действовать ей очень хотелось, а как, чем, зачем действовать — ну не знала она точно, а чуйка чуяла и жить спокойно не позволяла. Явно активной женщинкой была Лиза, куда более активной, чем положено простой проводнице: подай, принеси, постели, убери, да вот еще — сбегай, красивая, в вагон-ресторан и притарань нам коньяка бутылочку. Ну, стрелок ведь она. С маленькой в отличие от Стрелка буквы. Или стрельчиха.

Смех смехом, а Пастуху как-то неловко стало — ну хоть на минуточку. Сам гонял девчонок за «выпить» и «закусить», сам денежку за то платил. А что такого? Обслуга она и есть…

— Я многого здесь в поезде не умею, — сказала Лиза, ни к кому конкретно не обращаясь. Хотя Пастух теперь все себе на счет списывал. — Мое дело — белье поменять, купе, коридор убрать, сбегать в вагон-ресторан и бутылочку клиенту притаранить, — буквально повторила надуманное Пастухом. — Это работа моя, штатная и внештатная. Я знаю, вы там все собираетесь в купе у бабули хорошей, чего-то прикидываете, складываете-вычитаете, а что в остатке?.. У Зинки вон в вагоне шесть человек с оружием. В открытую! И не с пукалками какими-то, а с серьезным огнестрелом. Бандюки, честное слово! Они чего такого задумали? Переворот вершить? Так и свершат, пока вы водку пьете и ля-ля точите. Теперь вместе с начпоезда… — замолкла.

— Все-таки шестеро? — жестко, уже не думая о бонтоне, спросил Пастух. Посмотрел на Стрелка. — Плодятся они там, что ли?

Стрелок ответить не успел. Лиза встряла:

— Четверо сели сразу в Омске. Все как положено: билеты плацкартные в одно купе. А двое чуть позже подошли, минут через двадцать — тридцать. Откуда-то с хвоста. В то же купе пошли. А сами вроде без мест, потому что вообще из купе не выходят. Их шестеро там. В сумме. Не продохнуться. И не просят ничего: ни выпивки, ни даже чаю.

— Говорят на каком языке? Слышали или нет? — спросил Пастух.

— На русском. С акцентом каким-то восточным.

— Билеты у этих двоих проверяли?

— Девчонки говорят — проверяли. Нормальные билеты, только в другой вагон. В следующий. А что? Что-то не так? Надо сообщить начпоезда, вызвать милицию на следующей стоянке, оборудовать в купе проводниц стальную клетку для всяких подозрительных? Еще что-то добавить?..

Пастух улыбнулся. Пожалуй, первый раз за минувшие минуты улыбнулся от души. Ему нравилась Лиза. Просто нравилась — и все. Ну, как человек, который и впрямь хороший — толковый, спокойный, надежный, разве что эмоций — перебор, но она эти эмоции очень аккуратненько прятать умеет.

— Полчасика свободные найдутся у тебя, красивая да еще и умная? — спросил у Лизы.

— Найдутся, — ответила ровнехонько, эмоций — ноль. — Полчасика на то, чтоб стол вам в купе хорошей бабушки сервировать, или просто на поговорить?

— Просто на поговорить. И как раз в купе той самой бабушки. Вставай, Лиза, прогуляемся до нашего купе, там со всеми и познакомишься.

Про начальника поезда, который оставался в купе Марины, когда Пастух уходил по составу, говорить и пугать не стал. Хотя вряд ли Лиза своего начальника боится — не в ее это формате.

Глава двенадцатая

В купе имели место все фигуранты последних событий, включая и перемещение в пространстве-времени с помощью Марининой черной коробочки. Видимо, параллельные пространства нечаянно или чаянно сближают тех, кто испытал на себе эту редкую параллельность, и они, сближенные навовсе, уж и даже пить перестали крепкие и не очень алкогольные напитки, однако ж перешли на незамысловатую натуральную водичку под названием «Перье», которая, имея французские корни, легко пилась и на перегоне Омск-Пассажирский — Ишим. Откуда она взялась в вагоне — даже Бог не знает. В Москве, что ли, по ошибке загрузили — вместо какого-нибудь пищевого министерства да в поезд. И почетным гостям есть чем красивым иностранным крепкое запить.

Пастух представил Лизу начальнику поезда, тот, весьма уже поддатый, но удивительно величественный, представлению не удивился, даже руку ей чмокнул. Но узнал. Потому что спросил:

— А твоя-то напарница сама справится? Мы здесь, может, и надолго…

— Справится, — сказала Лиза.

Она, отметил Пастух, внимательно и даже как-то напряженно смотрела, всматривалась в лицо Марины, а та и не замечала, вела себя как гостеприимная, но независимая хозяйка, хотя на приоконном столе оставалась лишь бутылка коньяка армянского, пять звездочек, и вазочка с яблоками, на кои никто из гостей не посягал. Хороши уже все были, вот ведь что.

Новые, хотя и прежние люди были компанией замечены и привечены. Пастуху тут же налили означенного коньяку, заставили выпить почему-то штрафную, а начпоезда стал допытываться, зачем Пастух привел, не спросясь, лучшую проводницу, мать-одиночку и мастера спорта по стрельбе. Все так могло быть, поэтому Пастух не стал проверять у Лизы правдивость ее регалий, а просто представил всем:

— Лиза. Хороший человек. Не вру.

И всем этой рекомендации было достаточно.

Только Марина у Лизы на ходу поинтересовалась:

— А трудно ли быть хорошим человеком, а, Лиза?

— Трудно, — ответила Лиза. Помолчала. Добавила: — Потому что дураков и гадов куда больше.

И все с этой нехитрой мыслишкой легко согласились — после такой долгой и приятной, скрашенной хорошим алкоголем душевной беседы.

А Стрелок поманил Пастуха пальцем, вышел в коридор.

— Что у вас тут? — спросил Пастух. — Вечная радость и непроходимое счастье?

— Вроде того, — согласился Стрелок. — Но есть еще невечное и куда-то проходимое. Я о том, что людей у Слима в поезде точно шесть… э-э… штук. И все штуки абсолютно безбашенные. Я знаю троих, точнее, сталкивался. Но очень шапочно. Полагаю, эта бандочка еще умножится…

— Клонируются они, что ли?

— Может, и так. Я не знаю. Я только вижу и подсчитываю. По-моему, по-простому, они там все как один мутанты.

— Мутанты — фигура речи?

— Мутанты — это человекоподобные машины. Я двоих видел в деле, давно, в девяносто третьем, в Ботсване, под Мауном. Я там прикомандированным был. К штабу. Как снайпер. Но ходил в недалекие тягуны, позволялось мне, хотя тряслись надо мной, как над бабочкой. И там-то под Мауном эти двое белых — двое! — буквально посекли ангольский отряд: через семь минут из двадцати девяти здоровых черных киллеров остался один. Но без рук и без ног. Зато живой. Как они жутко орали, мать твою, Пастух, на*censored* ты меня заставил все это говно вспоминать!..

— Я не заставлял, — сказал Пастух тихонько. Он хорошо знал, что чувствовал сейчас Стрелок. — Ты сказал, я услышал. Проехали, Стрелок. Ты мне покажи наших здешних мутантов. Честно говоря, я о таких впервые слышу. И не очень верю в их всемогущество. Откуда они взялись — эти люди или нелюди?

— Люди, Пастух, люди. Не знаю, откуда Слим их выудил, да и сразу почти отделение воинское — по количеству, но это какие-то иные люди. Инопланетные.

— Не гони картину, боец, дай глазу присмотреться. Кто так говорил?

— Майор так говорил, — усмехнулся Стрелок. — Как раз в Ботсване я его в последний раз и видал, в девяносто восьмом. На юге. Он тогда у местного Хозяина большим хреном числился, все пешие у него под рукой ходили. Да и черт бы с ними со всеми! Пастух, я не трус, но я боюсь. Ребята — отморозки те еще. У них на роже смерть наколота…

Пастух засмеялся.

— Друг мой, Стрелок, не говори красиво, — нараспев продекламировал, как строчку из стиха. — Нарисованная на роже смерть — всего лишь царапины неизвестного происхождения. Ну, видел я краем глаза пацанов Слима. И впрямь здоровые обалдуи, сильные, руки как ноги. Но ты же не собираешься с ними драться руками и ногами. И они вряд ли в поезде начнут рукопашную. Никакой кулак никогда не опережал хоть самую медленную пулю. А Слим… Ну что Слим! Он, видать, всегда любил все необычное, непохожее ни на что, уникальное. Дай ему Бог радости, а коли что случится… Ты сам знаешь, что делать… А вот что серьезно, так это необходимость удержать всех Марининых нынешних друзей-гостей в нашем вагоне. Как можно дольше. На всякий пожарный… Поговори с девочками, с пассажирами, с Лизой той же. Пусть на одну ночку… ну на две, если что не так… пусть они в нашем вагоне заночуют. То есть засидятся. Выпивки хватает. Тем для разговора — еще более… Понял вводную? Это наш вагон!

— Твоими бы устами… — начал было Стрелок, но оборвал ношенную-переношенную цитатку. — Будет исполнено, командир. Но сколько можно прятаться в купе Марины? Сейчас там — чуть ли не толпа друзей, которым не лень множиться. А завтра? А сегодня вечером? А когда Марина останется одна?.. Надо строить оборону, Пастух, а еще лучше — линию нападения. Или ты думаешь иначе?

Пастух молчал. Смотрел на Стрелка, не улыбаясь, и молчал. Глаза в глаза, как в детской подзабытой игре «в гляделки». Но всякое молчание, тем более — намеренное, имеет финал. Чем скорее, тем доходчивее для вольных и невольных участников этого молчания.

— Не надо ничего строить, — сказал он, все же улыбнувшись уголками губ. — Время — рушить…

— А мы что?! — взъярился Стрелок.

— А мы и разрушим, — сказал Пастух. — Именно мы. История неизбежно движется к финалу. Тебе интересно узнать, каким он, финал этот, получится? Интересно, ясен болт! Так пойдем посмотрим на тех, кого собрал Слим. Хоть бы и издали. Его самого мы скорей всего не увидим, а вот его парней… Пошли, пошли…

— Так порюхают же нас ни за что, — усомнился Стрелок.

— Я тебе просто прогулку предлагаю. Легкую, недлинную, хотя теоретически и стремную. Или слабо, а, Стрелок?

Сказано слово: «слабо». Пастух брал на слабо не только и не столько Стрелка, сколько саму ситуацию, а стало быть, и себя самого. И в общем-то ничего особенного, ничего нового: пройти сквозь строй. Фигурально выражаясь. Потому что в реальности «строй» этот, разбивший себе лагерь в вагоне Слима, и не строй никакой, а вполне вольная и уж точно нестроевая команда его людей, опасных людей, умеющих много чего, но тут к месту является некая вводная: они, эти опасные люди, уже победили всех своих нынешних вагонных и межвагонных вражищ, и коли не в реальности, то уж в ментальности точно. От латинского mentis, то есть разум. Иначе говоря, их разум — уж какой-никакой, но присутствующий ныне и поддержанный всем тем, что у Слима в арсенале имеется, от хорошего личного оружия до нерушимой убежденности, утверждает: мы — лучшие!.. Дай им Бог — красивым и сильным — здоровья, как говорится, а с разумом не спеши. Зряшная опция в данном случае.

— Встали и пошли, — сказал Пастух Стрелку. — По коридорчику туда-обратно. Поглядим на нетрезвых татей. Нам, понимаю, с ними соревноваться придется…

— Так ведь кокнут же на раз, — нерадостно сказал Стрелок, тем не менее вставая с полки и проверяя на ощупь оружие в кармане.

— Это вряд ли, — усомнился Пастух. — Мы для них люди незнакомые, мимоходящие. Но если что, так по ситуации…

И они пошли.

Вагон, в коем прописались поездные, пока все-таки теоретические тати, гулял. Ну, не весь вагон, конечно, но уж пяток купе — это точно. Пастух мимоходом — буквально! — успел пожалеть не занятых в спектакле вольных пассажиров, очевидно растерянных, даже напуганных шумом, гамом, полупьяными криками, грохотом колес, стуком бутылок, etcetera, etcetera, то есть чрезмерно веселым и раскованным поведением новых людей, подсевших в этот вагон в Омске-пассажирском, а еще и успел легко позавидовать Слиму, сумевшему — уж сам он, либо помогал кто! — споро и вовремя набрать вполне пристойную команду наемников-профессионалов. А то, что они поддатые донельзя, так не в атаку ж им сейчас прямо. И просто *censored*ганить с шумом и стрельбой их явно не тянет. Да и Слиму спешить некуда. До Москвы далеко еще. Пусть гуляют. К ночи все из них выветрится, они придут в себя и будут проводить операцию под условным названием «Исправление ошибок». Пора кончать с Пастухом, а заодно и с остальными его подпевалами, включая Марину — этакую золотую иголочку в пропахшем водкой и потом железнодорожном вагоне. Хотя не так: Марина им живая нужна. И лучше б целая и трудоспособная.

И сам себя одернул: не время для словесных красивостей. Тут русского мата — в самый раз…

— Возвращаемся, — сказал Пастух Стрелку. — Невредно и подготовиться…

— К чему? — спросил Стрелок. — К очередной войнушке?

— Она не очередная. Она все та же нескончаемая. Просто сегодня к ночи гостей ждать придется, зуб даю. А уж как мы их примем… — помолчал пару секунд, — это мы с нашими новыми и старыми союзниками сейчас и обсудим. Только вот в свой вагон вернемся… Ты все видел?

— Что успел, — ответил Стрелок. — Банда и есть банда, как ты ее ни камуфлируй. Я насчитал всего вроде шестерых. Может, и меньше на одного, может, в суете кого два раза считанул… Да и так уж немало. И матерые все ребята. Ну и плюс Слим. Итого семь. Не многовато ли на нас?.. И вот еще что… Как их Слим собрал так быстро?

— Думаю, что большая половина изначально была в поезде. Трое — точно. А еще трое подсели недавно. Ты ж видел, как они в вагон запрыгивали…

— Заранее задуманная и построенная операция?.. — Сомнения в голосе Стрелка было с перебором. — Не шибко верится.

— Других вариантов не вижу, — сказал Пастух. — Всем нужна Марина, как ты, полагаю, понял. Живая и дееспособная. Что-то она знает такое, чего никто не знает. А кто-то, с которым мы, к сожалению, имеем какую-то там честь, подсуетился заранее. Вон, цельный взвод во главе со Слимом ее планово пасет. Пусть бы пока и издали. А мы… — усмехнулся невесело. — А мы просто к месту и ко времени пришлись. Тоже по душу Марины. Иначе говоря, все запланировано. С обеих сторон. Какие карты выпали, такими и сыграем. Хорошо б только, чтоб нам поверили: убеждать в своей правоте некогда и слов не хватит. Наши, так я понимаю, там вовсю культурно гуляют — Марина некультурно не позволит. Итак, там она сама, начпоезда, Шухрат, кто еще?..

— Похоже — все. Если за время нашего отсутствия на нее никто до кучи не набежал.

— Коли так, возвращаемся. К Марине.

Ну и пошли, не медля.

И зря торопились. В родном купе стабильно и безмятежно сидела троица — Марина, начпоезда и Шухрат, бутылка «Столичной» на приоконном столе была всего лишь ополовинена, закуска к водке состояла из одних печеных маленьких пирожков, уложенных на мелкой обеденной тарелке, более чем ополовиненной, мир был вокруг и покой. Вторгшиеся в поездную пастораль Пастух и Стрелок ничего в ней не нарушили, разве что немедленно покусились на пирожки: в долгой дороге есть постоянно хочется, истина всем странствующим хорошо известная.

— Мы не сильно помешали? — вежливо спросил Пастух.

— Никак не помешали, — объяснил начпоезда, — ешьте, ребяточки, пирожки вкусные, повар наш, как вы за эти дни поняли, веников не вяжет… А нам тут Марина такое рассказывает, такое… — Нужных к ситуации слов начпоезду не хватало. — Короче, о… — помолчал, разгоняясь, — о возможности перехода человека… или вообще людей… в параллельные пространства. Ну, о том, что с вами со всеми сегодня и произошло.

Стрелок засмеялся. Коротко и зло.

— Хорошее время нашли, дорогие товарищи! Эт-то точно! А что через два вагона от нашего — полный вагон наглых, хорошо вооруженных бандитов, вполне реальных, в любой момент готовых прийти сюда — где вы всякую фантастику изучаете! — и порюхать всех нас на шашлыки — эт-то вы не знаете, да? Потому что недосуг вам прямые обязанности исполнять, а проще ля-ля развести…

«Полный вагон» — это была сильная метафора.

— Стоп! — гаркнул Пастух. — Не очень мирные переговоры закончены. Но Стрелок, по сути, прав. Ситуация в поезде говенная. В двух вагонах от нашего — банда… повторяю: банда, пусть и небольшая!.. здоровых, вооруженных, хорошо владеющих как руками, так и оружием в этих руках. С минуты на минуту они снимутся с места и пойдут сюда, потому что Марина, которая, черт побери, всем нужна, сидит вот тут, и мы ничего против этой банды не сделаем — не справимся, и никакие ля-ля про фантастику не помогут… Извините, Марина, к вам у меня претензий нет.

— Кроме одной, — спокойно и мило сказала Марина. — Я живая, чего-то такое серьезное знаю и даже чуть-чуть умею управлять этим серьезным. А ничего б не умела — тогда какие ж претензии?! В конце концов мы же с вами, господа, уже испытали мою «коробочку»… — тон стал язвительным и даже злым, — так можно еще ее испытать. Прямо сейчас. Это не фантастика. Это работает. И бесплатно. Испытаем? Поехали? — И улыбнулась вовсю.

В общем-то она была права. И в частности тоже. И все же Пастух не особо желал вступать в тактический спор. Тем более что тема спора, навскидку, многообразна: а нужна ли нам эта хреновая коробочка — раз, а сколько по максимуму человек все та же коробочка сможет перебросить в параллельное… или какое оно там?.. пространство — два, то есть спасем ли мы всех пассажиров или это нам не обломится — три. И так далее… Допустим, коробочка способна перемещать в параллельное, чтоб его, пространство не более, допустим, пяти персонажей. А остальные… сколько в поезде пассажиров?.. сто?.. двести?.. триста?.. короче, остальные, которые, фигурально говоря, в коробочку не поместились, пусть расслабятся и ждут счастливого финала. Гуманно…

Какой финал в данной ситуации не стремно было бы назвать счастливым, Пастух не ведал и не заморачивался на сей счет. Он не держал себя стратегом или тактиком, он, как поэт какой-то великий или не очень сочинил, «не знал теории высокой, но практику обожествлял». Тем, собственно, и жив был доселе, и худо-бедно целехонек. А еще он любил задавать разные вопросы — к месту и к случаю. И сейчас задал:

— Из-за чего сыр-бор?

Такой, значит, изящно неконкретный вопрос.

Ан поняли все.

— Из-за Марины, ежу понятно, — сказал Стрелок. — Ну и немножко личного… — Счел логичным объяснить: — У Пастуха со Слимом… это вожак наших противников, белобрысый такой… есть личные счеты. Но, как я понимаю, Слим — мужик умный, хитрый и осторожный. Личные счеты он оставит на потом, а во первых строках у него, ясен пень, Марина-а, Марина-а, Марина-а… — напел. — Причем целая и невредимая. Мариночка, солнце наше, вы при всех вариантах остаетесь с тузом в прикупе.

— Кончай ерничать, — сказал Пастух. — Что предлагаешь? Взять Марину под ручки и отвести ее прямо в логово врага, то есть в вагон? Так?

— Не считай меня идиотом, — обиделся Стрелок. — Куда вести Марину, вопрос хороший, но легко решаемый — с помощью Марининой-то волшебной коробочки. Р-раз — и все мы в дамках. Сидим под развесистым дубом и отдыхаем. Тоже уже проходили… Пастух, давай не будем лезть в теорию игр, а просто решим, кто исчезает из поезда, а кто остается… Я просто не знаю диапазона действия прибора Марины…

Тут как раз Марина и встряла в светскую беседу Пастуха и Стрелка.

— Вы все за нас решили? — спросила она очень вежливо и даже вкрадчиво. — Нам бы от вас еще какую-никакую указивочку на ближайшие дни поиметь, а то ж ведь сидим, как слепоглухонемые… — И с этого момента ее как подменили. — Вы тут о ком и о чем беседовали, а, мальчики? — Это была уже другая Марина — жесткая, злая, язвительная. — Если обо мне, то напрасно. Я всегда и во всем сама принимаю решения, если, тем более, их исполнение впрямую зависит от меня. Вы тут о моей коробочке вспоминали, а что вы, собственно, о ней знаете, а? Что можно нажать кнопочку и оказаться где-то в другом совсем месте? А потом опять нажать и — вернуться?.. Мы ж с вами это уже проходили. Пук на кнопочку — и мы где-то далеко, нас и не видно, а опасность миновала. Еще пук на кнопочку — и мы тут как тут, сидим, рассуждаем: кто жить останется, а кто неизвестным героем помрет. Говнюки вы, а не мужики, вот что! Видеть вас не могу, не хочу, не буду. Пошли вон отсюда, я плакать стану…

И ведь ждала, молча и зло ждала, пока все не вышли из ее купе в коридор, встала с полки, дверь ручонкой толкнула — та лихо проехала по своим рельсам, бухнула железно, закрылась.

И наверно, тогда она и заплакала.

А может, и нет.

Пастух не хотел представлять себе плачущую Марину, плачущую из-за дела, которое вдруг и разом объединило чужих друг другу, более того — еле знакомых людей, а потом так же разом и вдруг раскололо единение, и оказалось, что каждый — сам по себе, сам за себя, сам с усам. А дело — оно всегда дело, его опять сладить можно, говно вопрос. Вот это-то ей, русско-немецко-японской, всю жизнь работу работающей женщинке уж никак не нравилось, не складывалось прям: только-только чаи плюс водочку вместе радостно распивали, а чертик — раз! — и выскочи. И все распалось, как связь времен у товарища Шекспира в «Гамлете». И сразу наоборот получились «Бесплодные усилия любви».

Пьеса такая, кто не знает. Тоже Шекспира.

Начпоезда, изъятый из удобного купе с едой и питьем, вместе с Шухратом, корефаном своим закадычным, тоже маялся в коридоре: то ли уходить страшно было, то ли и впрямь почуял, что в чем-то провинился перед маленькой женщиной. Шухрат держался мужественнее. А и то понятно: человек азиатский, женщина там куда ниже рангом, чем мужчина, а тут еще такая особая женщина, вдруг меняющая, фигурально выражаясь, лицо. Легко и сразу.

Или маску. Так тоже бывает…

Она совсем недолго плакала, а сладкие парочки Пастух — Стрелок и начпоезда — Шухрат туповато топтались за закрытой перед носами дверью и, вероятно, думали, что процесс плача будет длинным и обида на них, говнюков, не пройдет долго, но вот и фиг вам: закрытая дверь резко открылась, на порог явилась злая и уверенная в себе женщинка, спросила жестко:

— Ждете, пока растаю? Не обломится! Через десять минут в ресторане — вы, Пастух, вы, Стрелок, и вы, вы, господа железные дорожники. Если вы знаете в этом поезде еще пару-тройку умных людей, то их тоже позовите. Лизу, например. Проводницу. Она в отличие от вас умная. А я за эти десять минут хоть в себя вернусь. Все, время пошло! И его все меньше и меньше. А, может, и вовсе нет…

И дверь снова закрылась. Перед закрытой дверью купе все стояли столбиками. Если по-военному, то положение их можно назвать где-то так: осмысление текущей ситуации.

— Нас, получается, выгнали, — первым осмыслил ситуацию Шухрат.

Пастух, соглашаясь с сутью догадки, тем не менее оспорил ее форму:

— Нам, похоже, дали подумать.

— А чего думать-то? — удивился Стрелок. — Все ясно. Поезд идет. Враг — там, в вагоне. Его, врага то есть, многовато, сами не сладим, да и оружия у нас… — замялся с завершением некой мысли, — ну, кот наплакал, в общем, — закончил мысль внятно. — А там — бандитов шесть штук и все вооружены по брови. Воевать — это не прокатит. А сдаваться, ручонки в гору — ну кто согласится? Никто, — сам себе ответил. И сам себя спросил: — А что тогда делать?..

Недлинное молчание, наступившее после монолога Стрелка, ни о чем никому ничего не говорило — ну, примолкли люди, дали им внятно по лбам мешалкой, чтоб, значит, думали лучше. Стрелок просто додумал и еще проще первым высказался — как сумел.

— Шесть человек — это совсем маленькая команда, какой уж тут взвод, — сказал Шухрат. — И у нас будет совсем маленькая команда — пять человек, включая Марину.

И дверь в купе мгновенно открылась.

— Тогда мне нужно оружие, — сказала Марина, которая, очевидно, подслушивала.

— Не спешите, добрая женщина, — продолжал Шухрат, — будет вам оружие. После первого боя — обязательно…

Пастух не понял: то ли Шухрат всерьез говорил, что странновато, то ли он так Марину успокаивал, притишал громкую женщину. Но не притишил.

— У меня оно вообще-то есть, — не шибко логично и почему-то с обидой в голосе сама опровергла высказанную только что горящую надобность в «кольтах», тульских «токаревых» и прочих «макаровых».

И выложила на стол знакомую черную коробочку.

— Какое ж это оружие? — удивился Стрелок. — Это прибор. Ясен болт, супергениальный и всемогущий, мы на самих себе его испытали, но стрелять-то из него как? Типа ликвидировать супостатов… Ну, нажмете вы кнопочку, ну, перенесемся мы в очередной подмосковный пейзаж… или не подмосковный, — счел нужным уточнить ранее проходимое, — или подтамбовский, подрязанский, да если все его возможности врубить — даже подвладивостокский… Сами говорили, — напомнил Марине, — точное место попадания заранее, до переброски определить вы пока не можете. Не обижайтесь, но все переброски, переходы, переносы отсюда из вагона заструганы на вольный адрес «куда ни попадя». Это не плохо и не хорошо, это просто интересно. А время действия прибора заканчивается — и мы тут как тут. То есть в родном вагоне с родными бандюками Слима, и они нас вяжут в снопы… — Замолчал, переводя дух, добавил: — Ну не катит ваша коробочка в данной ситуации. Не просчитывается ее действие. А это риски…

Глава тринадцатая

После такого убедительного и страстного монолога должно было — опять же по житейской логике — повиснуть молчание. Но Пастух не дал. Он молча слушал аргументы сторон, не вмешивался до поры, а тут, видать, пора настала и — как там дальше в песне? — я пилотом стала и вот летаю высоко над землей…

— Один вопрос, Марина, — сказал он. — Этот ваш прибор… все же прибор, да?.. У него есть какие-либо ограничения в радиусе действия?

— Конкретизируйте вопрос, пожалуйста, — вполне по-академически попросила Марина.

Просьба ее для Пастуха, похоже, непростой была. Никто в их временно-поездной гоп-компании всерьез не представлял себе всех возможностей прибора. Минувший — внезапно состоявшийся — опыт очень наглядно показал откровенно фантастическую способность оного прибора перемещать в пространстве некую — ну, небольшую — группу людей на некое — недлинное, если по прошедшему ранее опыту, — расстояние. Пусть даже и в какое-то другое пространство, хотя ничего «другого» в минувшем приключении не чувствовалось. Ну, допустим, чудо. И все. Иных чудес не испытали, а к испытанному разок-другой привыкаешь быстро. И, судя опять же по не богатым информацией рассказам Марины, возможности прибора доселе не использованы, не опробованы. То ли не доработали чего-то где-то, то ли академическая осторожность ученых притормозила процесс, но изначальный замысел, о коем как-то влегкую упоминалось Мариной, был явно более глубоким.

Складывалось ощущение — ну, у того же Пастуха оно складывалось! — что муж Марины не торопился с полевыми экспериментами или — если попроще! — вообще не поспешал зря. Он был наверняка хорошим, вдумчивым, осторожным ученым, которому и спешить было некуда и незачем. Дело всей его жизни, а черная коробка и есть это дело — так он ее, как чуткая и опасливая мать, лелеял — да, холил — тоже, развивал — несомненно, но из рук не выпускал. Берег. Зачем — ответа уже не получить. Но вот чем оно, это дело жизни, необыкновенно, диковинно, небывало — это возможно и необходимо узнать. И вряд ли Марина не станет помогать! Уж что-что, а она категорически не дура. Это ж и ее буквально персональное дело, ею с мужем начатое, ею — уж как фишка выпала! — и будет продолженное…

Молчание — оно же безмолвие, оно же затишье, оно же «тихий ангел пролетел» — затягивалось. Марина потребовала конкретизации вопроса, Пастух в принципе оному не возражал, но понятия не имел, как его конкретизировать. Лучше всего, считал он потихоньку, задать вопрос в лоб. Тупой утилитарный вопрос: можно ли надеяться на современную прикладную науку в предельно конкретной ситуации серьезного аларма? То есть боевой тревоги. И не заморачиваться, и не жалеть вдову из вежливости: мол, не бередите ее, не до алармов бедняжке. Вдова, считал Пастух, женщинка куда как сильная и уж никак не бедняжка. Услышь она такое о себе суждение, убила бы судящего, не задумываясь. А дело не ждет. И вряд ли кто-нибудь из дорожной гоп-компании всерьез может представить себе масштаб опасности под кодовым названием «Слим сотоварищи». Разве что сам Пастух и худо-бедно — Стрелок, который не столь близко сталкивался с вариацией аларма по имени Слим.

Поэтому Пастух и сказал, стараясь быть архи-тактичным:

— Марина, извините за назойливость, но ситуация разгорелась не по-детски. Известный вам Слим — уж и не понаслышке известный — в данный момент находится в поезде, в другом вагоне, у него — команда, полдюжины парней, все вооружены, справно экипированы, хотят войны. И Слим хочет. Точнее: ему она просто позарез нужна. А враги — это мы. Я, Стрелок, Шухрат, начальник поезда тоже… Даже проводница Лиза — только потому, что она с нами. А главная цель Слима — это вы, Марина, вы, вы, мы ему здесь все на хрен не нужны, мы ему мешаем постоянно, ему позарез надо заполучить вас живую и невредимую и к кому-то — а он знает к кому! — живой и невредимой вас доставить. Склонен вольно полагать, что этот «кто-то» — наш соплеменник, российский подданный, далеко не бедный и мыслящий широко и богато, типа того…

— Я-то ему зачем? — спросила Марина.

В голосе ее имели место изумление, ужас, тут же — паника в глазах, а одновременно — восторг, круто замешанный на отчаянии, так чуткому Пастуху показалось, а вот если все вышеперечисленное смешать, но не взбалтывать, то тогда, уверенно полагал Пастух, уж точно получится нынешняя Марина, толком не опознанный объект! Или все же субъект…

— Вы — повод, — все-таки так объяснил Пастух, — и ваш муж был поводом, пока не ушел из жизни. А причина — не он и не вы, и не столько он и вы, а ваша с ним работа, о которой мы все… — Он посмотрел на присутствующих, глянул в окно, коридор не забыл, где уже стояла столбиком проводница Лиза, кем-то до кучи высвистанная, и повторил: — О которой мы все ни хрена не знаем, кроме красивого словосочетания «параллельные пространства». Как наши неприятели думают? Вот она, черная коробочка, мы ее стырим у этой замечательной женщины, и весь мир будет в наших руках, ура и бис! Не так ли?..

— Что за хрень голимая?! — некуртуазно и даже грубо сказала Марина. Достали ее, видимо, пастухи, стрелки и прочая шелупонь, как она сейчас наверняка и вполне искренне думала о своих попутчиках. — Да пусть они ее заберут на фиг, эту клятую коробочку! Они ее разломают на молекулы, а все равно ничего не поймут, потому что коробочка — прибор. Всего лишь! Ну нельзя по отдельно взятым клавиатуре и монитору понять, как работает компьютер. Это нереально, господа. Шпионы могут толпами уйти в длительный отпуск. А моя «коробочка», как вы все тупо повторяете, всего лишь пульт управления. Ручной. А то, чем она управляет, вообще не вполне материально. Название? Пожалуйста: пространство. И совсем рядом — время. Но ни то ни другое потрогать руками нельзя. Все. Приехали. Всем — мой большой поклон и уважение!.. — Высказалась длинно, яростно и счастливо. К месту и ко времени вспомнила, всполошилась: — И вообще я обещала девочкам-проводницам устроить им праздник. А то все будни, вагоны, рельсы, дураки-пассажиры и прочие начальники, мать их даже поминать не стану. Все! Так, Лиза? Девочки придут?

А Лиза подтверждающе кивнула: придут, мол. И два пальца показала, то есть две девочки. Плюс, стоит полагать, третья, то есть она сама. Она в дверях стояла. Точнее — теснилась. Народу-то окрестного на купешное представление толково набежало.

Марина встала, лицо сухими руками умыла, сказала:

— Пошли в ресторан. Я сегодня гуляю! — Посмотрела на Пастуха победоносно и независимо. Добавила главное: — Сама!

То есть верные бодигарды нервно курят в тамбуре.

И можно было бы всю эту вольницу акцептовать со спокойной душой, но, понимал Пастух, ни его душа, ни Стрелка, ни даже сторонних в общем-то железнодорожных начальников спокойными не будут. Да и Бог с ними, с начальниками! Создавшаяся в поезде ситуация уже достаточно горяча, и Пастух искренне не понимал, почему Слим не торопится испробовать еще жарче ее разогреть. И — в итоге! — погасить, то есть физически убрать Пастуха и скорее всего Стрелка, забрать Марину и, если надо, еще разок дернуть ручку стоп-крана, сойти в лесополосу и уйти восвояси. И сообщить своим работодателям, что дело сделано, клиент упакован, ждем средство передвижения куда надо.

Теоретически реально и весьма логично. И в целом выполнимо.

Ан не делается и не делается. Почему?

Вопрос, конечно, теоретический и в создавшейся ситуации в общем-то и не главный. Ответ напрашивается один: имеет место заранее определенная финальная точка — точка во времени, точка на местности. Там, где Слима ждут. Скажем так: на остановке по расписанию. Или вне расписания — в чистом поле, плавно переходящем в густой лес. И чтоб автотрасса рядом. И много машин на ней… По теории стоило бы предупредить полицию по всем пунктам стоянки поезда. Или связаться с Москвой, а там уж решат, на какой станции по ходу поезда будет организован захват банды и освобождение теоретических заложников. Пока теоретических. Но теория, здраво понимал Пастух, весьма далека от кондовой реальности. Звонить в Москву Наставнику — это логично. Он поймет на лету и сделает все, что нужно. Эдак виртуально: туда звонок, сюда звонок, там просьба, тут приказ… Но на «все, что нужно» потребуется время, а его как раз у Пастуха нет. Ждать спасителей со стороны — досадное в общем-то занятие. И бессмысленное…

Теоретически можно, конечно, выстрелить первым, но, увы, стрелять придется много. Убей Слима, если получится, так команда его и начнет массированную охоту на убийцу и тем более давнего врага их командира. То-то будет весело в поезде! Хотя… Ну, то есть команда без лидера развалится, рассыплется, растает. Проходили вообще-то…

И тут как раз мобильник у кого-то красиво зазвонил. Оказалось — Лизу кто-то доставал. И сразу все внимание обратилось на нее.

— Алё, — сказала она тихонько и стала слушать.

Совсем недолго слушала, секунд двадцать — тридцать, машинально прикинул Пастух. Отключила телефон, глянула на Пастуха — ничего в ее глазах не было, застыли они пуговками.

— К нам идут, — сказала Лиза. — Тот… белый… и с ним еще… ну, его люди… Вооруженные… — И замолчала.

И все замолчали.

И тихий ангел летал по купе незримо и безнаказанно.

— Что делать-то станем? — спросил начальник поезда.

— Уходим, — прервал короткое молчание Пастух. — Марина, быстро-быстро, пульт управления где?..

— В сумке… — Видно было по ней, что растерялась чуть-чуть. — Я уже беру, беру… — Достала из сумки пресловутую «коробочку», держала в руке, словно демонстрируя прибор, о котором только что говорилось много и не очень по делу. А дело само пришло. — Нас много… нас шестеро… а вдруг…

— Без всяких вдруг, — заорал Пастух, — жмите!

И она нажала клавишу.

Или не успела…

Потому что в купе ввалились двое — ну, здоровые, ну, накачанные, ну, с пристойными вообще-то молодыми мордами, а уж пистолеты у них были в руках большие — толковые израильские машинки «узи-пистол», не юные уже машинки, восемьдесят четвертого года рождения, переделанные под режим одиночного огня из малого пистолета-пулемета «микро-узи», двадцать девятимиллиметровых патронов, стреляй — не хочу.

Очень нечастое вооружение. Но — толковое, знал Пастух. И подумал мельком: откуда эти два орангутанга взялись в поезде? Раньше он их вроде и не видел… Или люди Слима по всем вагонам расселись, разлетелись, растеклись, а теперь вот самый момент стечься… И кстати, Слима-то рядом с орангутангами не видно, он не идиот, чтоб лезть в дурацкую драку и самому светиться…

И все было, как в первый раз.

Пастух выстрелил первым, Стрелок вторым. Оба по разу, получается. Начало как-никак положено. Если это вообще было начало. Но если и продолжение, так очень поганое. Два трупа в коридоре вагона, вопли из соседних купе и, что самое смешное, топот ног не прочь, а как раз к месту происшествия с безумным — воистину! — интересом: кого это только что порюхали из огнестрельного страшного оружия?..

Все, что происходило до сих пор — отставания от поезда, полет на вертолете, испытания Марининого прибора, — все это были игрушки для детей младшего возраста. А два трупа — это для очень серьезных, очень нервных и очень любопытных взрослых. Беда прям. Хотя — всего лишь два. Пока…

Пастух встал в коридоре памятником. Стрелок — обок. Шухрат и начальник поезда тоже вышли из купе.

— Спокойно, господа, — ласково говорил Пастух, — не толпитесь в коридоре, ничего особого не случилось, просто два посторонних гражданина зашли не туда, куда им следовало. Вот и начальник поезда подтвердит… — Начальник поезда подтвердил, кивнул согласно. — А вообще-то это уголовные преступники, убийцы, разыскиваемые Интерполом вот уже год с лишним… — И далее такое же беспросветное ля-ля, но ведь как-то надо утишить публику, снять ненужный напряг, хотя, понимал прекрасно Пастух, два трупа в коридоре красивого вагона — это вам не кино по дорожному DVD-плейеру. Это реальный жесткач! Поневоле сбежишься к нему из родных купе. Сейчас еще и из соседних вагонов нагрянут — кто ж у нас не захочет на убиенных поглядеть?..

Что дальше-то? По правилам — надо срочно сообщить о происшедшем начальнику поезда, но он здесь, все сам слышит и видит, и уж точно обязан известить кого надо по пути следования, и эти «кто надо» встретят поезд на следующей остановке, заберут трупы, абсолютно естественно возьмут в багинеты Пастуха, Стрелка и Марину до кучи — и конец путешествию. Ну, в лучшем случае остановка на пути невесть сколь длинная. Вот уж не знали, на что шли, когда поезд от владивостокского перрона отчаливал…

Пастух и Стрелок собственноручно вытащили трупы на вагонную площадку, уложили у двери и прикрыли мешковиной, раздобытой откуда-то проводницей. На площадке было ветрено, холодно, несмотря на лето за окном, ну прямо холодильник какой-то. Как для покойников и положено. До Ишима час с небольшим пути оставался, ничего с оными покойниками не случится, а в Ишиме их, казенно говоря, изымут, как, впрочем, — не исключал Пастух — и его лично заберут в багинеты плюс Стрелка до кучи. Одних в морг, вторых — в ментуру. Это было скверно, поскольку хрен его знает, сколько времени займет милицейская любознательность. Но особо Пастух не напрягался: разговор с Наставником был хоть и разносный, но в итоге конструктивный. Наставник Пастуха преотлично знает, по большей части понимает и поддерживает на плаву. К счастью для Пастуха или к несчастью — это по сей день неведомо, но жить можно. И даже интересно. И полезно для дела. Наставник многорукий кому-нибудь из своих правых-левых рук поручит звякнуть ишимским ментовским начальникам — те и не станут Пастуха снимать с поезда, а если уж подопрет, то кто-то из ишимских сыскарей останется в поезде, проведет казенный допрос и сойдет на следующей остановке, которая будет вообще в Тюмени, почти четыре часа от Ишима грохотать колесами. Так и радость нечаянная для сыскарей: Тюмень — город большой и богатый, можно счесть поездку командировкой, что и положено, и до отбытия домой прикупить жене и детишкам чего-нибудь радостного…

— Уже двое, — сказал Стрелок.

— Еще пока двое, — мрачно поправил Пастух. — Готовься показания давать. Если придется… Хотя… — помолчал, подсчитывая в уме, — где-то там в поезде еще штук пять кандидатов на убиение топчется. Включая моего лучшего дружбана Слима.

— С ним будет посложнее, — сказал Стрелок.

— Уже сложно до злости. Прям как хомут у меня на шее — и все не снимается и не снимается.

— Снимешь, — беззаботно сказал Стрелок, — дело времени, патроны пока не перевелись.

Счастливый человек Стрелок, подумал Пастух, никогда не переводятся у него патроны и не водятся дурацкие сомнения типа «а вдруг», «а если». Он просто действует, не особо-то и задумываясь, у него толковая программка в башке заложена — и на выживание, и на уничтожение. И хорошо в общем-то получается.

А расслабляться поводов не было. Два боевика Слима пошли на задание и не возвратились, хотя уже пора. Эта мысль наверняка сидит в башке Слима, и он опять наверняка останавливаться не станет. Сколько времени есть для легкого передыха от войнушки? К Ишиму поезд прикатит не скоро. У Слима в запасе осталось сколько?.. ну, трое, похоже, или максимум четверо. Варианты? Первый: ждать следующих гостей. Ждать осознанно, подготовиться, Марину от вредных мыслей отвлечь, а там… А что там? Придут и придут. Плюс: что-то, может быть, новенькое, не игранное Слим сочинит. Только вряд ли. Вагон — он и есть вагон. Дверь с одного конца, дверь с другого конца — выбор копеечный…

— Пошли к Марине, — сказал Стрелку.

— А тамбуры караулить? — удивился Стрелок.

— А ты в купе не входи, в коридоре постой — у Марининой двери. Переговариваться спокойно можно. Устанешь стоять, я тебя подменю. А если кто чужой в вагон войдет, так ты его первым заметишь…

Гостей в купе у Марины на сей момент не было. Она сидела одна, книжку читала. Спокойная.

— А где все начальники? — поинтересовался Пастух.

— Отдыхают от меня, — сказала Марина. — Разошлись. Не исключено, дело свое делать пошли. А вы им на смену?

Большой приязни в голосе Марины не слышалось. А и то понятно: устала от великой заботы о себе единственной со стороны всех, кто бы мимо ни прошел — начиная от привычного рядом Пастуха до начальника поезда и его среднеазиатского гостя.

— Что еще ожидается? — спросила она. — Танковая атака на поезд? Бомбардировка с воздуха? Поджог вагона с двух сторон?..

Выбор был справный.

— Поджог вагона как-то более понятен, — сказал Пастух, усаживаясь напротив. — Экая у вас, однако, фантазия!..

— Мне хватает реальности, — мрачно сказала Марина. — Какая следующая станция?

— Ишим, — ответил Пастух. — И часу не пройдет… А вам зачем?

— У вас в этом Ишиме никого нет из вертолетчиков?

Пастух засмеялся.

— Славная идея. Эка вы подсели на вертолеты!.. Лететь из Ишима в Москву — если какой-то пилот-мазохист на это клюнет — очень долгая история. И тяжкая, и неудобная, и простудная, и вообще. Короче — совсем не прогулка. Надеюсь, вы удачно пошутили? Хотя идея со стороны — красивая…

— Неудачно. — Мрачность в голосе не исчезла. — Устала я, Пастух дорогой и Стрелок милый. Кстати, Стрелок, чего это вы в купе не заходите?

— Насиделся, — с грустью сказал Стрелок.

— Опять охраняете, — вздохнула тяжко. — Скорей бы Москва. Домой я хочу…

Тут она была права. Пастуху тоже до смерти надоело путешествие по Транссибирской дороге. И все время пасти, сторожить, охранять, следить — надоело. Да и впрямь тяжко всем едется — предвоенная какая-то обстановка, напряженная, тягостная, нерезкая, а самой войны — ну хотя бы с криками, плачами, мордобитием, а то и стрельбой как в никуда, так и по человекам — пока не видно. И то хлеб, как говорится…

А дома Марину никто не ждет, даже домработница. Ну нет у нее пока дома, вышло так.

— Сколько их было, татей? — сложно спросила она.

Но Пастух понял.

— Да сколько б ни было прежде, все безопасны уже. А те, кто еще опасен… Ну, Марина, право, я не умею предсказывать будущее. Ну, двое, как вы говорите, татей бродят где-то по вагонам. Или трое. Или пятеро. Не знаю. Поверьте, не стоит уж так опасаться этих троих — пятерых. Они — болванчики, солдаты, машинки заведенные, они предсказуемы и не так уж и страшны, поверьте. Страшны те, кто их за ниточки дергает.

— Слим ваш? — зло спросила.

— Он не мой. Хотя… Да, он мой личный враг, но это давняя история, лесом поросшая, не берите в голову. Я его однажды убил. А он не убился. Уж так вышло, моя вина. И явился сюда, в поезд, но — по вашу милость. Он вас убивать не собирается, вы ему живая нужны… Да еще я тут… Впрочем, вы это сами понимаете, так?

Она смотрела в окно, за которым ничего толком видно не было: поезд сильно раскочегарился, быстро катил.

Пастух ждал.

— Вот что, — сказала она, отвернувшись от окна, — вы не думайте, что я там обижаюсь, или сержусь, или еще чего-нибудь. Но я — женщина, право слово, извините, если что не так. Мне не страшен ваш Слим, как не были страшны прежние лиходеи. Я вообще не пугливая, и вам я верю, слышите?.. Ну вот верю — и все. Не бросайте меня, Пастух, я знаю, я — ваша работа, но не бросайте эту работу, ладно? Мне в Москву хочется, и чтоб дело поехало, раскрутилось, и чтоб вы не исчезали…

Серьезно говорила. Но — без слезы, жестко.

— Я не исчезну, — сказал Пастух, искренне в сей момент думая, что он и впрямь не оставит Марину в Москве, будет встречаться, болтать, слушать о ее новой работе, ан понимал, что не властен над собой, над своим временем, над теми приказами, которые для него сочинят. Как там в давней-предавней песне, откуда-то слышанной: «В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора… Целься в грудь, маленький зуав, кричи «Ура!»…» — Я не исчезну, — повторил он. — Москва — город маленький и тесноватый… Да и не думаю, что вас кто-то будет преследовать, пугать. Работа все отторгнет, а работы, понимаю, у вас будет много… Но я правда никуда не денусь. Хотите, я запишу вам все свои координаты?..

Марина засмеялась легко и в общем-то радостно.

— Спасибо вам. Всем вам. Я верю, что все так и будет. Но нам еще ехать и ехать…

— Доедем, — сказал Пастух и встал. — Пойду погляжу по сторонам, вдруг да кого знакомого увижу… А Стрелок с вами побудет. Я ненадолго.

Вышел в коридор, подцепил Стрелка под руку, отвел от открытой двери купе. Сказал:

— Стой у дверей памятником. Никуда ни шагу! Я — быстро. Посмотрю там…

И пошел в сторону вагона, в котором все еще жили, пили, жрали и наверняка орали подельники Слима. А хорошо б еще и Слима там повидать. Если он там будет.

Глава четырнадцатая

Куда шел, зачем, ради чего — этого, честно, Пастух не знал. То есть начальный — абсолютно мальчишеский! — порыв понятен: ворваться в купе Слима с оружием в руках и убить врага в его местном поездном логове, то есть в купе. Детский сад! И одновременно — самоподстава в чистом виде. Что Пастух преотлично понимал…

Только перешел по «гармошке» в следующий вагон, столкнулся с проводницей Лизой, спешащей, судя по увесистости их столкновения, сломя голову.

Ухватил ее за плечи, зафиксировал на месте, спросил:

— Куда такая гонка?

— К вам, — ответила Лиза, — мне сказали, чтоб я — мухой… Чтоб письмо скорей передать…

Она протянула Пастуху тетрадный в клеточку листок, отменно сложенный старозаветным почтовым «треугольником».

— От кого это? — удивился Пастух. — Никак от прекрасной дамы…

— Нет, — категорически и даже с неким надрывом в голосе сказала Лиза. — Это от этого… ну, который белый совсем… в том вагоне едет… ну, с парнями своими…

Слим, понял Пастух. С чего бы это он в переписку вступил?..

Развернул «треугольник», прочел неаккуратно, неровно печатными кривыми буквами написанное под ход вагона: «Через десять минут встречаемся в купе начальника поезда. Без оружия и без сопровождающих. Не бойся. Пора потолковать».

— Когда он тебе эту хрень передал? — спросил Лизу.

— Ну, только что. Минуты три назад. Сказал, чтоб бегом…

Семь минут остается до встречи, ну, шесть или пять — без разницы. Нет смысла дипломатически выжидать означенного в записке срока. Чай не баре, можем и на пару минуток раньше прийти. А вот Лиза…

Спросил у нее:

— Можешь сейчас к Марине пойти и посидеть с ней, пока я не вернусь?

— Могу, — сказала Лиза. И спросила: — А вы вернетесь?

С тоской какой-то спросила, будто уж и хоронила Пастуха заранее.

— Не трухай зря, — сказал. — Я всегда возвращаюсь…

Он ворвался — иного слова не подобрать! — в вагон, где ехал Слим сотоварищи, межвагонная дверь тяжело и громко захлопнулась позади, он вошел в вагон, заглянул в купе проводниц:

— Где у вас тут высокий с белыми волосами, в каком купе?

— В купе начальника поезда, — сказала проводница. — А что?

— А сам начальник-то где?

— Его нет пока… Он пришел недавно совсем и почти сразу ушел… вперед, в сторону головного вагона.

Что ему в головном вагоне делать — этого Пастух не представлял. Разве что на тепловоз перебраться и затаиться от всей этой хренотени. А может, его Слим некуртуазно прогнал, чтоб начальническое купе освободилось?..

Да черт с ним, не пропадет!

Пастух дошагал до начальнического купе, держа правую руку под футболкой на ручке пистолета, засунутого за спину под пояс, дверь в купе была прикрыта. И тут его тормознули двое гоблинов — явно подопечных Слима, но вежливо тормознули. И вежливо спросили:

— Оружие есть?

— Нет, — ответил Пастух и сам поднял руки.

Один из гоблинов быстренько не шибко внимательно его полапал, потискал.

— Чисто, — сказал.

— Проходи… — Второй гоблин ну прям куртуазно отодвинул ему дверь в главное купе.

А уж там вольготно сидел Слим, улыбался приветливо.

— Заходи, — сказал, — поговорим. Приспело уж…

Пастух сел напротив, спросил с ходу:

— О чем-то договориться хочешь?

— Угадал, — подтвердил Слим. — Ты готов выслушать? Или сразу убивать меня станешь? В который уж раз…

— Почему бы и нет? Говори. Убить — это и попозже можно… — вроде как пошутил.

— Нам с тобой, Пастух, тесновато на этой земле! — яростно сказал Слим. — Ты меня уж в какой раз порешить хочешь, да пока не получается, но ты ж мне по определению мешаешь нормально красиво жить, Пастух. А вот я тебе мешаю — как вечно недоубитый тобой. Скучный ты, Пастух, одно слово — машина. И мне тебя убить — как два пальца об асфальт, но не интересно мне вот так просто: пиф-паф, ой-ой-ой… Бытовуха!.. Вон, ты в меня стрелял — какой я тебе театр устроил! — правдивый, как жизнь. Чистый реализм. Ты поверил и ушел. И жил спокойно и радостно. А и то: одним врагом меньше, и каким врагом!.. А я за это время где только не побывал, кого только не убивал, и — никакой рутины! Каждый раз — как премьера в театре! Ты хоть такое слово-то знаешь — премьера?.. — Засмеялся, резко оборвал смех. — И вот что я тебе предлагаю, Пастух: сыграть премьеру. Два актера. Ты и я. Я — плохой и черный, ты — хороший и белый. На равных. Спектакль называется: «Дуэль»!..

Все-таки он был сумасшедшим. Всегда. И еще — актеришкой третьестепенным.

— Какая в жопу дуэль? — спросил Пастух. — Я больше не хочу тебя убивать. Обрыдло. Все куда проще и прагматичнее. Минут через сорок в Ишиме тамошние менты встретят поезд, возьмут тебя в кандалы и отвезут в застенок. И оружие на фиг отберут. И сто пятая статья Уголовного кодекса по тебе исплакалась прям. Конкретно — пункт два, все подпункты от «а» до «н». Все просто, как валенок. Сиди и жди. Или прыгай с поезда и исчезай… Только это вряд ли. Я тебе прыгнуть не дам…

— Все пункты сто пятой не прокатят, — засмеялся Слим. — Сам подумай. Пункт «и», например: «Из*censored*ганских побуждений». Это не ко мне, извини. Я и в юности «хулиганкой» не занимался… Или пункт «м»: «В целях использования органов или тканей потерпевшего». Вообще не по делу! И еще пара пунктов легко пролетает мимо… Читай почаще кодекс и фильтруй базар, Пастух, когда имеешь дело с юридически грамотными людьми. Вот мое оружие… — И достал из-под подушки «глок», семнадцатую модификацию.

Хороший ствол, знал Пастух.

Оружие у самого Пастуха, как всегда, при себе имелось. Такой же «глок». Тоже семнадцатый. Но как ни странно, он был склонен думать, что Слим придет на встречу без оружия. Ан нет. Он и впрямь пришел сюда с бредовой идеей дуэли, которая никому, кроме него, была не нужна. Хотя… Пастух не особо мучился воспоминаниями о своих жизненных неудачах: было — и было. Прошло. Да и, если честно, то мало их было. Слим — одна из. И все-таки он — сумасшедший, больной на всю голову, не ведает, что несет…

Не утерпел, спросил все ж:

— А где ты стреляться-то собираешься? Лезем на крышу вагона и на полном ходу — бах-бах, так?

— Зачем на крыше? — вполне искренне удивился Слим. — На природе. На свежем воздухе.

— А где ж мы его, свежий, возьмем до Ишима? Или стоп-кран и — быстро-быстро на полосу отчуждения?..

— Ты придуриваешься, да?.. Какая полоса?.. У тебя ж есть бабулька… Марина, так?.. А у нее имеется некий приборчик, который мухой перенесет нас из поезда на травку, в поле или на поляну в лесу, тебя, меня, Марину твою, твоего мудацкого Стрелка, того же начальника поезда… да кого угодно этот приборчик перенесет, только нам много свидетелей не надо. У тебя — секундант, у меня — секундант, и — по одному патрону в стволе. Как когда-то…

Информация в поезде распространяется быстро до невероятия. А и то: теснота кругом.

Невесть с чего вспомнилось школьное, давнее: возьмем Лепажа пистолеты, отмерим тридцать два шага… А почему бы, кстати, и нет?.. Как там дальше?.. Право, эти эполеты я заслужил не бегством от врага. Эт-то точно… Какого черта, думал Пастух, меня откровенно и, похоже, желанно вызывают на бой один на один. Он и я. И два секунданта. И откуда-то из детства выплывает: детдом… затерханная книжка в тамошней библиотеке… когда-то где-то читанные древние правила дуэли… наизусть выученные… противники ставятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга и десять шагов от барьеров, дистанция между которыми равняется десяти шагам… ну, что-то в этом роде. Стрельба в упор, по сути…

— Откуда ты знаешь про приборчик? — Зло не ушло совсем, тяжелело где-то в груди, требовало выхода.

— Некто Шухрат рассказал. Он же с вами был. А как ушел, так мы его притормозили и вопрос задали.

— С какого перепуга ему это рассказывать?

— А под дулом пистолета чего не скажешь? Тебе ли не знать…

— Где он сейчас?

— Живой, живой. Злой только очень. Сидит у меня в купе. Как король на именинах. Ну разве что приковали его наручниками к полке, чтоб не трепыхался. А твоя бабуля, кстати, тоже сидит и тоже в купе. Только в своем. И не прикованная. Зачем обижать пожилую женщину?.. И с ней — очень толковый человек, мой человек, он, представь себе, колледж литературный у вас там в Москве окончил.

— И что он у тебя делает?

— Он вообще-то из всей великой литературы только боевики и любит. Ну, фантастику еще… А у моей команды жизнь — чистый боевик с легкой примесью фантастики, то, что доктор прописал. Так что он ко мне удачно попал. Но ты не бойся, они с бабушкой о литературе разговаривают, ей не страшно и не скучно. Мы с тобой сейчас к ним и пойдем.

— Зачем?

— А чтоб бабушка… Мариной ее зовут, да?.. достала свой замечательный приборчик и отправилась бы с нами в параллельное пространство. Я правильно термин употребил?

— Мы трое?

— Ни в коем случае. Дуэль так дуэль! Кого ты хотел бы видеть в качестве своего секунданта?

— На кой*censored* мне секундант?

— Чтоб по правилам и красиво. Я своего выбрал. Начальник поезда. Фигура! А у тебя секундант, ясный пень, этот фраер Стрелок?

Пастух преотлично понимал, что все это — никакая не игра, что стреляться и впрямь придется, хотя очень не хочется, но все козыри сейчас на руках противника, как ни мрачно.

— Да мы до Ишима не успеем, — сказал Пастух.

— А тебе очень надо в Ишим? — удивился Слим. — Может, обойдешься?.. Или ты о нашем возвращении в вагон волнуешься? Насколько я знаю, прибор твоей Марины вернет нас в вагон… — Оборвал фразу, засмеялся. — Ну, не всех нас, увы, кто-то один так там и останется, а остальные вернутся вне зависимости от расстояния. Да и какое между нашим и параллельным пространствами расстояние? Насколько я знаю фантастику — никакое. Миг. А ты: Ишим да Ишим… Все равно окажемся в поезде, пусть он даже до Тюмени докатится…

— Ты и я плюс секунданты? Они-то тебе на фиг? Что за детские игры?

— Взрослые, Пастух, сильно взрослые. И более того, на дуэли будут присутствовать ты, я, твоя Марина и начальник поезда со своим восточным друганом… Маринин приборчик всех осилит, в вашем прошлом походе вас немало было. Кого добавим до кучи — шестым?

Пастух окончательно понял и принял: разговор всерьез. Отказываться невозможно. Стрелять вдруг здесь и сейчас — ну не дело это, пассажиров вокруг — тьма, перегородки между купе — картонные. Самому прямо сейчас выстрелить — так Слим палец на курке держит, опередит, да люди кругом абсолютно невинные и в стрельбе не заинтересованные. Паника в вагоне — штука, наверно, страшная…

И добавил «своего»:

— Стрелок, конечно. Иных уж нет…

— Идет, — согласился Слим. — И не будем тянуть. Прямо сейчас и тронемся. Пошли к твоей Марине, остальных участников сафари в течение пяти минут приведут мои люди. Марина за это время приборчик свой к работе приготовит. Пошли, Пастух. А если Ишим пропустим ненароком, то и хрен с ним, не переживай. У нас впереди Тюмень будет. Для тех, кто жить останется…

— Не получится, — сказал Пастух.

— Не понял, — удивился Слим.

— Марина, мягко заметим, не поймет идеи дуэли.

— А мы ей не скажем про дуэль. Оставим для сюрприза… Кончай бздеть, Пастух, ты мужик или кто? Когда в меня стрелял, не колебался… — засмеялся. — И теперь не бзди, опять в меня стрелять станешь. Прям привычка и удовольствие!..

И они пошли.

По дороге Слим заглянул в свое купе, бросил на ходу:

— За нами.

И некий орангутанг, телесно и даже рожей похожий на молодого Шварценеггера, вывел из купе начальника поезда. Орангутанг профессионально шел левее и сзади своего подконвойного, а в правой руке держал красивый австрийский револьвер «Магнум-357», длинное дуло которого навязчиво упиралось в левую почку начальника.

Так, не торопясь особо, и пошли в родной вагон.

И пришли без эксцессов.

Хотя… как сказать… По пути к родному вагону встретили Шухрата, не выдержавшего, вероятно, присутствия в купе Марины нового персонажа — чувака с литературным образованием из команды Слима. Шухрат не сразу сообразил, на кого напоролся, но миляга Слим тут же разулыбался и, опережая вопрос Шухрата, куртуазнейшим образом зачастил:

— Как хорошо, что мы вас встретили! Вы нам так нужны! Идемте обратно, обратно, дело не терпит… — И даже попробовал руками развернуть Шухрата в обратный путь.

И не вышло бы у него ничего, но Пастух сказал:

— В самом деле, Шухрат, разворачивайтесь назад. У них стволы, а у меня еще и обещание дадено — содействовать воплощению замысла вот этого господина… — И указал на Слима.

— Какого замысла? — очень недовольно спросил Шухрат, но все ж развернулся и пошел обок, поглядывая на оружие в руках Слима и его «пса». Ответа на свой вопрос не получил.

Так и шли. Хорошо, что никто из посторонних и нервных пассажиров им не попался.

В купе Марины и впрямь сидел интеллигентного вида мужичок лет эдак тридцати с копейками, а Марина выглядела если и не довольной разговором на высокие литературные темы, то по крайней мере не злой и не усталой.

— Я гостей привел, — сказал Пастух. — Представлять не стану, смысла нет, они ненадолго… — Сделал легкую паузу и добавил: — Но! Нам… ну-у-у… обстоятельства такие получились… короче, Марина, нам очень нужно повторить некий… ну-у-у… эксперимент, который вы однажды провели с нами.

— Какой такой эксперимент? — искренне не поняла Марина.

— Я — о вашей «коробочке», — казенным голосом сказал Пастух. — Непреодолимые обстоятельства требуют от нас еще одного путешествия в параллельное пространство. Вот примерно в таком составе. Плюс, разумеется, вы.

— Вот оно как… — сказала Марина, глядя на вполне серьезные пистолеты в руках двоих из непрошеных гостей. Что-то ей в казенном голосе Пастуха не понравилось. Повернулась к нему: — И никак иначе?

— Можно иначе, — честно сказал Пастух. — Но очень не хочется войны в тесном вагоне.

— А где хочется? — спросила Марина.

— Да какая война! — влез в разговор Слим. — Никакой войны и быть не может. Просто прогулка, экскурсия, немножко научной фантастики, мы ж слышали о ваших и вашего супруга научных разработках, краем уха, краем уха, ну я и предложил моему старому знакомому Пастуху попросить вас, чтоб мы… ну, воспользоваться вашим прибором… или механизмом, я не знаю… ну, чтоб не здесь, а где-то там, ну… — Понял, что велеречивость ведет его куда-то не туда, перестроился и закруглился: — Короче, очень просим… — И посмотрел на Пастуха.

В принципе этакий своенравный монолог можно было б и не понять, можно было б, конечно, все сразу отменить, объяснить всем и Марине особенно, что грядет афера или, если совсем честно, смертоубийство, то есть, по формулировке Слима, дуэль, что смертоубийство и есть. Марина начнет отказываться, Слим — или его амбал — начнет пугать стрельбой в вагоне, а то и постреляет, за ним не заржавеет. Поэтому проще завершить прелюдию, чтоб уж скорее началась эта хренова пьеса для двух пистолетов и поскорее закончилась.

Но пугать Марину заранее не хотелось. Пусть думает, что все это станет прогулкой… где?.. ну, на свежем воздухе, безрисковой прогулкой, как уже было ранее: перенеслись из поезда на травку, погуляли и возвратились в поезд, почувствовав себя причастными некоему чуду под ником «Маринина коробочка».

— Прошу вас, Марина, сделайте так, как предлагает Слим. Ну не отказывать же достойному человеку, знакомому моему давнему в такой в общем-то нетрудной просьбе.

Сам не очень понял, откуда в нем столько злости накопилось, пусть даже и позитивной по сути. Злости на все: на свою дурость, не позволившую ему понять, что Слим тогда, в первом столкновении живехоньким остался; на свою безалаберность, которая не подтолкнула его сто раз проверить: а жив ли впрямь противник; на свое вроде бы и красивое свойство не перелопачивать прошлое, не вытаскивать оттуда своих и чужих покойников. А сейчас, получается, прошлое тебя нагнало, и ты хочешь его подправить. Верно ли это?

И сам себе ответил: это верно.

И Марина вроде как ждала молча этого не услышанного никем «верно». Сказала:

— Все — в купе.

Нормальная женщина, конкретная. Если надо, так надо. И — никаких соплей.

Все вошли в купе и сели.

В итоге ладно и тесновато поместились Марина, Пастух, Стрелок, Шухрат, начальник поезда, Слим и еще тот Слимовский мужик, который с литературным образованием. Ему, правда, Слим с ходу приказал отбыть в расположение команды, в другой вагон. Он слинял мухой, и дверь тут же захлопнули, заперли даже. Особо просторнее не стало.

Все же одним бойцом меньше, баба с возу, подумал Пастух. Все путешественники во времени компактно собраны, сосредоточены, каждый что-то предвкушает. Но тут Марина — уже вовсе другая Марина, жесткая, деловая, собранная, в руках — та самая заветная черная коробочка, иначе — уже испытанное средство передвижения невесть откуда в невесть куда, — сказала жестко:

— Замолчали… Лучше закрыть глаза… Поехали… Куда — неведомо…

И закрыла. И лицо сморщила, как будто плакать собралась.

Глава пятнадцатая

Безлюдье — оно настораживает… И, как раньше, резко пришли темнота, невесомость, гул в башке, но темнота эта нынешняя была почему-то вязкой, теплой и пахла железом. Ржавым. Так Пастуху помстилось. И почти сразу — ну не считать же секунды! — вернулись небо, солнце, ветерок теплый и ласковый и песок, под ногами шуршащий, нет, даже скрипящий. Пастух глянул: он, песок, был и впрямь крупным, ржавым, грязным и сухим. Все прибывшие стояли и молчали, как онемели. А и то понятно: в прошлый выход было все тип-топ — пейзажно, благодатно, знакомо и приятно глазу, а тут…

А тут, помимо ржавого песка, была еще и сплошная неподвижность, буквально, другого слова не подберешь.

Во-первых, дышалось почему-то трудно, будто воздух был густым и вязким, стоячим, мокрым. Недвижимы были облака — темно-серые или темно-синие, низкие, тяжелые, набухшие, казалось, водой, которая почему-то не спешила проливаться на песок, берегли ее отчего-то. А на песке тут и там, рядом, тык в тык и поодаль, и совсем далеко мертво стояли резервуары, обычные, огромные, цилиндрические, когда-то, вероятно, серо-стальные, а теперь грязно-черные с обильной и давней ржавчиной, проступающей через потеки нефти или чего там в них находилось или находится. Десятки, а может, и сотни резервуаров — и ни травы, ни деревьев, никаких привычных книжных ассоциаций с дуэлями. Мир гигантских кастрюль…

Серно-ржавые трубы привычно выходили откуда-то с крыш и тянулись над землей — от одного резервуара к другому, к третьему, к пятому, к двадцать седьмому, стальные стойки-подпорки под трубы где-то сохранились, а где-то рухнули, и трубы эти повисли, вырвались — колено из колена, но ничего из них не вытекало. Все давно вытекло. И песок под ногами и вокруг резервуаров и вообще всюду был черно-серым и сухим. Со всех четырех сторон и до горизонта стояли они — и ничего, кроме резервуаров. Этакое кладбище стали и былого богатства — нефть все же! — настолько былого, что и не вспомнить.

И — тишина вокруг. Мертвая, как принято говорить.

— Что это? — спросила наконец Марина.

Шепотом спросила, испуганно.

— Топливные резервуары, — честно ответил Пастух, — стальные, вертикальные. Похоже, что для нефти… — Пошел по каменному песку к ближнему, постучал камнем по стали. Гулко вышло. — Пустой. А этот… — пережал к соседнему, постукал… — опять пустой. Да и лет им немерено!.. И хозяев, судя по всему, ничего не колышет. Кладбище это… — Увидел ржавую, но худо-бедно сохранившуюся лесенку, на штырях приваренную к стенке резервуара, подбежал к ней, полез по ступенькам.

— Они же ржавые, — крикнул Шухрат, — не лезь, сверзишься!..

Пастух не ответил, а может, и не услышал. Он легко и споро добрался до верха, где лестница заканчивалась крохотной площадкой с сохранившимися перильцами, постоял несколько секунд, аккуратно пробуя ногой, как воду, шагнул на крышу, тоже окруженную ржавыми перильцами, медленно пошел по краю, по кругу, останавливаясь то и дело, вглядываясь в даль. Может, и видел там что-то… Вернулся к лестнице, спустился на землю.

— Бред какой-то, — сказал, вытирая руки носовым платком, мгновенно ставшим грязным, ржавым. — Никаких намеков на человеческое присутствие. Одни резервуары. Со всех сторон и — до горизонта. Я такого их количества даже в Сибири не видел. Или тут под землей одна нефть — на сотни километров. А где тогда бурят?..

— Ты еще спроси: кто бурит? — сказал Слим. — Ты сверху хоть какие-то признаки жизни заметил?

— Никаких, — ответил Пастух. — Со всех сторон до горизонта — баки и баки. И ни намека на людей. Не в баках же они живут… Занятное какое место ваша коробочка выбрала, а, Марина? Или это специально?.. Я вообще ни фига не понимаю. Там на крыше люк есть, от которого, вероятно, какая-то труба куда-то шла… ну, не дока я в нефтянке… так этот люк заварен намертво. Чего мы сюда приперлись? Сматываемся отсюда мухой…

Логичным было заявление. Никто не стал спорить. Кроме Марины. Но она и не спорила, а просто заявила:

— Никуда я вас больше не собираюсь отправлять, переносить, перемещать. Выпало такое место — стреляйтесь здесь, кретины. С крыши. Иного места нет! Один кретин на одном резервуаре, другой — на соседнем. Какое там расстояние? Не посчитали, а, Пастух?

Вопрос был с подковыркой, злобноватый, но логичный.

— Да я что, — деликатно ушел в сторону Пастух, — можно и здесь, конечно… А расстояние?.. Ну, от края одного бака до края другого — метров пятьдесят. Или поболе.

— Это много или мало? — настаивала Марина.

— Этого хватит, — встрял Слим. — Если стоять по центру резервуара… его диаметр на глаз метров двадцать… то от центра до центра семьдесят будет. Метров. Нормальная дистанция. Идеальная даже. Видимость отличная. Ветра нет. Как считаешь, Пастух, неожиданно прикольно получилось?

— Жуткие вы люди! — вдруг и сразу разозлилась Марина. — Холодные грязные убийцы! Ничего святого! Сейчас всех на фиг пошлю, перенесусь обратно сама и — хрен с вами. Стреляйтесь, рубитесь, душите, топите друг друга — мне по фигу. И я в этом маразме не участвую…

Тут Шухрат свою лепту в спор внес.

— А я вот полагаю, — сказал, — что мы вообще не на Земле. В смысле не на планете. Я много ездил, летал, ходил, воевал, торговал, милостыню даже просил, бывало, — ну нет таких мест ни в Северном полушарии, ни в Южном. Совестью клянусь!

— То есть это не Земля? — спросил Стрелок.

— Не Земля, — подтвердил Шухрат.

Очередь была, считал Пастух, за Мариной.

— А вы как думаете? — спросил он у нее.

И получил в ответ примерно то, что и хотел.

— Никак не думаю… — Она все еще злой была. — Я хочу домой и выпить пятьдесят граммов водки. Или лучше сто. И весь этот маразм забыть… — И объяснила намеренно: — Я не о вашей идиотской дуэли, а о том, куда мы попали. И о споре дурацком: Земля — не Земля… Конечно же, Земля, но пространство-то па-рал-лель-но-е, идиоты вы кретинские, здесь иная логика существования жизни! Если она вообще здесь осталась…

— Мертвая планета? — тоже вполне к месту, если не учитывать основную цель их перемещения в пространстве, заинтересовался начальник поезда. — Получается, что в цепи параллельных миров может быть вообще иной вариант жизни?

Тут уж истомленный диспутом Слим не вытерпел:

— А тебе, мужик, какая разница? Параллельные миры, логика существования… Мы зачем сюда прибыли?.. Пастух, ты готов?

— Вполне, — сказал Пастух. — Какие резервуары выбираем? Один хрен вообще-то. Предлагаю этот или вот этот… — показал рукой на два соседних. — Не грех бы площадку осмотреть, а? То есть обе.

— Вдвоем и по очереди, — добавил Слим.

Не хотелось пока далеко отпускать соперника по предстоящей дуэли. Тем более в этаком идиотском мире.

Пастух первым полез по ржавой, но худо-бедно крепкой лестничке, припаянной к боку резервуара, пробовал ступеньки сначала рукой, потом ногой — хоть и впрямь ржавое все было, ан еще крепкое. Поднялись споро. Да и высота была небольшой — четырнадцать примерно метров. Крыша резервуара была плоской и даже не ржавой, а будто бы выгоревшей от солнца, пышущего здесь очень мощно. Пастуху на родной Земле не пришлось в жизни влезать на резервуары такого типа. Да и другого тоже. Ну не сталкивался он с нефтянкой, не довелось, и прекрасно себя чувствовал. Уж и получше, чем нынче.

— Метров двадцать в диаметре на глаз, — сказал Слим, оценивая размер крыши или все же крышки резервуара.

Сомнение в термине было уместным: на крыше никаких люков не было — ни больших, ни малых. И что совсем удивительно — труб не было.

— Это не резервуар, — сказал Пастух, — это просто какая-то кастрюля железная, запаянная со всех сторон…

— А тебе не все равно? — спросил Слим. — Мы сюда зачем пришли?

— Извини, запамятовал, — повинился Пастух. — Возвращаясь к нашей теме, заявляю: стреляться придется с разных бочек. Прикидываю… Двадцать метров диаметр — на глаз. Метров двадцать пять до соседнего — это если от края до края. Двадцать плюс двадцать плюс двадцать пять — получается шестьдесят пять метров. Это если мы стоим по дальним краям, а между нами — диаметры крыш плюс эти двадцать пять. Ветра нет. Солнце вроде как в зените, слепить, как видно, не будет, разместимся на бочках так, чтоб сбоку оно жарило, но шестьдесят пять метров — в общем-то не очень близко, но приемлемо для стрельбы… Хорошо хоть ветра нет, а то б на таком расстоянии…

Не договорил. Ждал оценки Слима.

Тот еще разок погулял по крыше, вернулся.

— Ты прав. У тебя какое оружие? — спросил.

Пастух достал из-за спины, из-под ремня джинсов девятимиллиметровый «глок», к которому привык и старался не менять оружие. Ну, как к одежде человек привыкает, к ручке какой-нибудь дорогой, «монблановской» или от «Картье», так он к пистолету своему привык. Логично.

— Хорошая машинка, — одобрил Слим. — Упаковал?

— И не распаковывал, к счастью, — ответил Пастух, — как было десять патронов, так в магазине и осталось. А ты себе пистолетик-то выбрал, из которого стрелять станешь?

Слим тоже достал из-за спины, из-под длинной майки аж два ствола — «беретту» девяносто третью и тоже «глок», толковые и верные, в общем, стволы, поднял руки вверх, покрутил пистолетами. Эффектно. Жаль, что фотоаппарат с собой не взяли.

— Какой тебе больше нравится? — спросил Слим.

— В твоих руках — никакой, — вроде как польстил противнику, — да и по фигу мне.

— Раз по фигу, так пусть будет тоже «глок». Одинаковые резервуары, одинаковые пистолеты… хорошо хоть, что мы неодинаковые… — Подошел к краю резервуара, покричал сверху: — Я на песок ствол сброшу… Стрелок, подбери его и сохрани… — И бросил лишнюю «беретту».

Она упала на песок, целая-невредимая, что ей стальной сделается. Стрелок подобрал, сунул за пояс, за спину.

— Кто перебирается на другую кастрюлю? — спросил Слим. — Или жребий кинем? У меня монетка найдется…

— А ты что, спешишь?

— С чего взял-то? Никуда я не спешу. Смерть врага, Пастух, — это долгожданный процесс, и чем дольше он продлится, тем кайф круче. Ожидание приятного ничуть не хуже, чем само приятное.

— Согласен, — сказал Пастух. — Тогда мы оба спустимся с этой железной дуры, кинем монетку. Кто выиграет, тот выбирает себе эту «кастрюлю», как уже оттоптанную, а другой лезет на соседнюю. Встаем на позиции — у дальних краев резервуаров и… — И осекся. Сказал: — Одно не учли. По какому сигналу стреляем?

— По выстрелу. Пусть твой Стрелок и выстрелит. В воздух, в воздух. По счету, скажем, десять.

— Не получится, — не согласился Пастух, — он — мой секундант. А Шухрат — твой, сам выбрал. И оба они, как секунданты, должны быть обок дуэлянтов и без оружия. Они пока о том не знают, но мы им скажем.

— Ты что, дуэльный кодекс выучил? — Слим явно обозлился, начал крутить на пальце «глок», тяжелым он был. Получалось плохо. — Чего тянем?

— Ты ж хотел по-честнаку — значит, по правилам. Чего тебя не устраивает? Пусть выстрелит самый нейтральный в этой кодле человечек — Марина.

— А она сможет? — изумился Слим.

— Она все сможет, — объяснил Пастух. — Если захочет. А вот здесь… Ну, придется нам обоим поклон ей бить. Спускаемся, хорош болтать.

Спустились. На них, спустившихся свыше, смотрели четыре пары глаз. Очень любопытных.

— И чего уставились? — спросил Пастух. — Мы пока оба живы и в добром расположении. Но у нас есть проблемка. Мы станем стрелять каждый со своей «кастрюли». Ну, Слим, допустим, с этой, а я с той, рядышком. Расстояние мы прикинули. А вот секунданты наши сейчас мухой поднимутся на третью — тоже рядышком. И будут они без оружия. Все понятно? — Оглядел товарищей, сделал вывод: — Вижу, что поняли. И последнее. Марина, мы вас очень просим дать нам сигнал о начале дуэли… — Он врал беззастенчиво, потому что дуэль уже фактически началась и выстрел будет всего лишь красивым или не очень красивым итогом его личной, весьма длинной эпопеи под названием «Умертвление вечного Слима».

Или ж наоборот: «Слим умерщвляет Пастуха» — все может случиться.

— Я не хочу быть стартером, — выудила откуда-то слово Марина.

— Вы не стартер, Марина, забудьте это страшное для вас слово, вы — ребенок, которому дали игрушку, пистолет, заряженный, и он, ребенок то есть, играет с ним, а потом изо всех сил нажимает на курок. И — бах! Всего-то…

— Но после моего выстрела выстрелите вы оба и кто-то кого-то убьет. Я не хочу, не могу, не стану в этом участвовать.

— Господи, Марина, ну, отвернетесь вы, ну, глаза руками закроете, ну, голову в колени…

— Нет, не буду! Пусть Стрелок стреляет, на то он и стрелок. А я буду вместо него секундантом. Я влезу на резервуар, ну честное слово — влезу. Если меня кто-нибудь потолкает на лестнице…

Выхода, в сущности, не было.

— Господа, — сказал Пастух, — меняем фишки. Марина — мой секундант. Стрелок — естественно, стреляет, но в воздух. Сигнал к дуэли. Шухрат, как второй секундант, помогает Марине подняться по лестнице, ну, подталкивает ее снизу. Все понятно? Поехали.

И ведь поехали.

Шухрат честно карабкался по лестнице следом за Мариной, помогал ей, как кодекс джентльмена позволял, но высоту они осилили. Встали на своем «секундантском» нефтебаке, руками помахали. И хорошо, что на одном вместе. Можно было начать свой подъем на свои «кастрюли».

Слим, надо отдать ему должное, всю эту чисто семейную суету воспринял стойко и терпеливо. Дождался результата, пошел к своему чего-то-там-хранилищу, чуть подождал Пастуха, и оба они быстро и одновременно оказались на своих позициях. Так сказать, по резервуарам.

Позиции для стрельбы были не слишком удобны потому, что крыша или крышка резервуаров была не вовсе плоской, а чуть приподнятой по центру. Ну, совсем невысоко. Но ощущение, что ты лежишь у дальнего подножия невысокой горки, ноги — вверх, голова — вниз, а твой противник точно так же устроился у своего, тоже дальнего подножия, ощущение все ж было некомфортным. И стрелять-то обоим по жизни приходилось с таких позиций, что и не описать, и врагу не пожелать, но ведь стреляли со всех и не заморачивались, потому что времени для заморачивания не имелось. А тут все так долго, тягуче, как будто тебе перед расстрелом занудно объясняют диспозицию: тут у вас дерево, там у вас бугорок, а тут, извините, дети гуляют, а стрелять в вас мы будем из этой песочницы…

Сумасшедший дом, блин!

Но присобачился к месту. Как комбат говорил: утатахай себя на позиции и все путем. Утатахай — в смысле: устрой, уложи, угнезди, упокой и прочее. Очень эксклюзивная армейская лексика.

Говенно, конечно, что стрельба из пистолетов пойдет на уж почти винтовочной в общем-то позиции. Но за неимением гербовой, как говорится… Лег Пастух на край крыши, на прилеженное уже, в общем, место, вытянул руку с пистолетом. Целиться хреново, все ж не винтовка снайперская, голову подымать приходится, высовывать под встречный выстрел, руку рукой страховать, а это стремно. Хотя противник, то есть Слим, в тех же условиях, без обид.

А у Пастуха биноклик одноглазый, по-научному монокуляр, с собой был. Он чуток откатился вправо, лег на пузо, со стороны поглядел в биноклик на позицию Слима: хороша позиция, ни фига отсюда не видно. Слим, молодец, какие-то веточки перед собой насадил, или они сами там выросли. Вкатился к себе на позицию, — у Пастуха тоже с веточками хорошо было, набрал по дороге, хотя на фига они здесь… — руку с пистолетом вытянул, левой ладонью подпер, затаился, дыхание задержал…

А тут слева и бабахнули сигнально: начинайте, мол…

И тут надо было ловить момент. Причем — мгновенно, доли секунды на счету. И Пастух мухой откатился с отлежанной позиции вправо, практически не глядя вытянул руку с пистолетом и выстрелил в никуда, по сути…

А не по сути — в цель. Так должно было быть.

И все. А встречного выстрела почему-то не услыхал, но в ту же секунду почувствовал резкую и длинную боль над левым виском. Приложил руку, глянул: кровь, хорошо пошла. Густо, но не шибко. Это ерунда, царапина. Заклеим, перебинтуем, если понадобится… Хотя и болит, *censored*, прям башка рассыпается, как больно. Но не впервой же. И занятно: пулю попробовал, а выстрела не услышал. Глушитель он, что ли, на ствол навернул?..

Итак, командир подразделения Пастух стрельбу окончил. И Слим, получается, отстрелялся, поскольку это его пуля висок Пастуху посекла и пустила кровь. Выходит, малость промахнулся снайпер гребаный, а должен бы в лоб и — ау? Может, и так. А может, и по-другому. Специально промахнулся. Хотел, чтоб пуля именно скользнула, оставив кровавый след.

Выходит, Пастух нужен Слиму живым. Пока. И — зачем нужен? Если, конечно, Слим жив там на «кастрюле» своей остался. Судя по тишине — остался…

А что дальше-то было?

Договаривались на один выстрел. Да и стрелки они такого калибра, что второй стремно делать. Все — с первого. Так что жди или не жди, а стрельбу и впрямь окончил. Отполз в сторону — ну, на всякий случай, мало ли что, пополз по периметру крыши за низким бортиком — к лестнице. Хорошо, что она на другой стороне висит. На непростреливаемой. Кровь прилично текла, не рекой, так веселым ручейком. Никаких проблем, хорошая глубокая царапина — не больше. Сейчас спустимся, продезинфицируем ранку, буде бинт найдется, так и перебинтуем или, проще, наклеечку сделаем. Говно вопрос в общем-то…

Можно спускаться. Странно, но что-то снизу не слышно было ни криков восторга, ни воплей ужаса. Похоронное какое-то молчание…

Внизу его встретила небольшая, но родная толпешка, подбежали, затормошили… Пастух потерпел-потерпел, выскользнул из чужих рук, сказал Стрелку и спустившемуся уже Шухрату:

— Судя по отсутствию Слима, он либо убит, либо тяжело ранен. Надо бы его тело на землю спустить. Помогите. Втроем справимся. А внизу нас товарищ начальник поезда подстрахует.

— Приму груз, — без удовольствия сказал начальник, — эка невидаль…

Пастух пошел к резервуару, на котором остался Слим.

Полез по лесенке первым. Вышагнул на крышу, встал, оглядел ее.

А на что глядеть-то было? Пуста крыша. Вон на краю веточки, которые Слим себе понатыкал, вон резервуар Пастуха — прямо по траектории стрельбы, там тоже веточки, и никаких иных следов от дуэлянтов. Один из них, Пастух, вот он, стоит идиот идиотом. А второй исчез. Призрак призраком. Как уже привычно до омерзения становится.

Глава шестнадцатая

Не было ни радости, ни печали, ни даже удивления. Молча спустился с резервуара, пошел к тоже спустившейся Марине.

— Возвращаемся в родное пространство, — сказал улыбаясь, — в родной поезд, в купе, в ресторан, едим, пьем, балдеем, тащимся, расслабляемся, бездельничаем. Все живы. У меня крыша поехала, вот даже и буквально… — показал на ранку свою, — и я хочу праздника… Да, кстати, господа, вопрос у меня ко всем. Вот — мой резервуар, на котором я лежал, а вот — резервуар Слима. Слима, как вы поняли, нет как нет. Исчез. Испарился. Спуститься с крыши можно только по лестничке. Вот она. Слим вряд ли прыгал с крыши на землю, высота там худо-бедно метров десять, если не больше. Так кто видел, как он спускался?.. Ну вот она, вот она, лестничка, ну прямо перед глазами, ну кто куда смотрел, мать вашу?..

Секунд на десять — двадцать устаканилась тишина.

— Да не слезал он никуда, — сказал наконец Шухрат.

— Не слезал, — подтвердил Стрелок. — Я видел, как ты спускался, а со второго бака — никого. Мы ж точно поняли: он — там, наверху, тело надо спускать…

— Может, у него какая-никакая спускалка была? Катушка с тормозом, например?..

— Может быть все! — жестко утвердила Марина. — И гадать можно до вечера. А еще надо возвращаться… Сил моих нет с вами… Ушли вшестером, возвращаемся впятером… А кстати, если Слим убежал, то он что, в этой реальности решил остаться? Не возвращаться в поезд? Зачем ему это?..

Очень толковый вопрос. Все даже примолкли.

А Марина продолжала:

— Мы не можем его оставить здесь.

Пастух обозлился.

— И что? — спросил. — Разожжем костер, сядем в кружочек и будем ждать, когда он набегается и вернется к нам, так? А если он решил… э-э… ну, эмигрировать сюда навеки, мы тоже здесь поселимся?.. Ну, допустим, как он спускался с «кастрюли», вы могли не заметить. Но как он пробежал мимо и никто даже глазом не повел? И на кой черт ему было бежать мимо, ведь он не мог вернуться… — Тут Пастух себя притормозил и спросил замогильным голосом: — Марина, где коробочка?

Марина встрепенулась, вскочила на ноги, закрутила головой, захлопотала:

— Где моя сумка? Где она? Я ее оставила здесь, где мы сидели и сидим, она была вот тут, прямо вот тут, около веток… — И победно: — Вот она! — Раскрыла ее, заглянула внутрь, засмеялась радостно: — И он вот! То есть «переходник» мой, вот он, родной, сейчас я его осмотрю, погляжу на электронный счетчик, сколько там переходов набежало, с нашим теперешним должно быть сто семьдесят семь, я утром проверяла — было сто семьдесят шесть, а мы сюда переместились — и на один переходик больше стало, то есть сто семьдесят семь… — Примолкла на секунду, глядя на счетчик, и внятно, громко произнесла: — Мать вашу… — Подняла голову, сказала: — Сто семьдесят восемь переходов. Он ушел.

И опять села и закаменела. Мир, похоже, рухнул.

Можно было, конечно, ей посочувствовать, но времени на то не имелось.

— Марина, — заорал Пастух, — очнитесь! Мы все живы, здоровы, веселы и прекрасны. Скажите: мы сможем вернуться назад, домой?.. — Он уже поезд домом считал, да другого дома пока и не было.

— Зачем вы кричите? — вскинула голову Марина. — Я не глухая. Сможем, конечно… Все работает…

— Так чего вы печалитесь? Ну, вернулся он. И мы вернемся. И поймаем его, это уж моя головная боль… В чем проблемы?

Марина смотрела на него мертво и как-то страшненько.

— Муж говорил, говорил всегда: не дай Бог пульт попадет в чужие руки. Это будет беда…

— И где беда? — Пастух старался быть мягким, нежным и точным в словах. Короче, говорил, как с ребенком малым. — Ну, сбежал он от нас в наш реальный мир, ну, добавил единичку к общему количеству переходов. Ну и что с того? Солнце погасло? Баки эти гребаные расплавились?.. Слим подсмотрел, что вы делаете, повторил манипуляции и — уже дома, то есть в поезде. Хотя может быть, что уже и не в поезде, а взял вещички и — всем спасибо… А мы сейчас еще раз воспользуемся пультом и тоже окажемся в родном вагоне. И если Слим все-таки там, я его лично убью — причем сразу! — сожгу и развею пепел по ветру из окна вагона. Договорились?

Вроде бы пошутил, но все примолкли. Этакая минута молчания в память оскверненной коробочки-пульта и параллельно — анафема осквернителю.

Минута прошла, и Пастух молчание нарушил:

— А как он сумел переправить себя, а, Марина? Или он когда-то подсмотрел, как вы работаете с пультом? Могло такое быть?

Марина чуток подумала, сказала:

— Могло, наверно. Я не помню. Я ж пульт никуда не прячу, он все время на виду. Как и урна… Мне теперь что ж, все в чемодан прятать и запирать его?..

— Прятать и запирать, — сказал Пастух. — Урок мы поимели. Глупо обещать, что впредь все станут осторожными, но все же, коллеги, все же… Поехали, Марина, здесь мы сделали, что могли… — Усмехнулся, поправился: — Точней, не сделали, что могли бы… Ну, нам еще ехать и ехать. Хорошо бы и впрямь без Слима.

И они, как и наказано было, поехали. Коробочка работала идеально.

Маринино купе, в котором они оказались, было заперто. Проводница, видать, закрыла его за временным неимением пассажиров. А они — вот они. И им уже тесно.

— Надо бы узнать, где мы едем, — сказал Пастух, открыл дверь и пошел к проводнице Лизе.

Их не было в вагоне часа два с какими-то минутами. Всего-то. За окном вагона опять бежали прирельсовые лесополосы, небо было голубым и с кучевыми мятыми облаками, по расписанию поезда впереди ожидался славный город Тюмень, а ходу до города осталось один час и пятьдесят с копейками минут.

Время-то мелькнуло — как не было его вовсе…

А Слима не стало. Похоже, что обратно в поезд он не попал. А куда попал — это жизнь наверняка покажет.

— Надо обмыть, — сказал Пастух.

Он имел в виду все: отбытие из вагона в не такое уж и параллельное пространство, не такое уж и сладкое пребывание там, не такое уж и пышное празднование их возвращения в вагон. Одно позитивно: «коробочка» Марины работает без проколов, а хоть и не просчитано, так все равно интересно. Пусть и — в данном случае — безрезультатно.

— Я принесу, — сказала понятливая Лиза. — Вы будете в купе у Марины?.. — Ответа не ждала. — Я вправду мигом… — И понеслась в вагон-ресторан.

— Ты приглашена, — крикнул ей вдогонку Пастух и пошел к Марине.

А там, естественно, кучковались все путешественники. За исключением Слима.

Пастух сел рядом с Мариной и сообщил приятное:

— Минут через пятнадцать начнем обмывать наше возвращение. Лиза побежала в ресторан, что заказать — она, полагаю, сообразит.

— А долго еще ехать? — спросила Марина.

Не летняя тоска была в ее голосе. Да и то понятно: на немолодую женщину да столько событий — с ума сойти!

— Да уж не коротко. Ну, появится Тюмень сначала, а после нее — через пять часов — Екатеринбург, а потом Пермь, а потом ночуем сладко и без снов, а поутру уж рукой подать — Нижний Новгород, Владимир и — вот она, Москва.

— Долго-то как, — протянула. — Тоскливо. Вагоны — бум-бум, колеса — дык-дык… И кругом двери, двери, двери… Дурдом!.. А я еще так радовалась, мол, поеду через всю Россию в удобном вагоне, в окно смотреть стану, отдохну, ни о чем не думая, а тут…

— А тут мы чего-нибудь сочиним к финалу, — сказал Пастух и не понял, что сказал.

Но это было не страшно: коли уж сказано, так само и придумается, не раз проходили, проверено. И это придуманное и впрямь будет хорошим финалом не слишком хорошего путешествия, зуб Пастух давал, если что не так.

И пошло время — на удивление и на редкость легко пошло, беспроблемно, как-то даже бездумно и весело. Как будто не было долгой дороги позади, а недолгая — еще впереди и вообще всерьез не воспринималась: ехать-то одни сутки, последние сутки — ну, это как ожидание праздника, который должен штатно завершиться на перроне Ярославского вокзала, а уж как прощание на перроне пойдет — это будем поглядеть, погрустить и порадоваться. Вот такая вот к месту фигура речи.

Ехали мирно, по-домашнему. Да вот только Марина вела себя странновато. Все больше молчала, почти не улыбалась шуткам или их попыткам развеселить ее. Ночь проспала спокойно, как казалось Пастуху. Он сам чутко спит, вполглаза, поэтому любой посторонний и незнакомый звук всегда его пробуждал. Посторонних звуков вроде как не было, поэтому он сам то и дело просыпался, слушал ночь и — сквозь ее молоточный шум — Марину. Спокойно спала Марина.

Так, в спокойствии, в отсутствии всяких ЧП и даже без шибкой разговорчивости целые сутки пробежали. А и то понятно: устали. И Тюмень в безделье и полной счастливой расслабухе проехали, и Екатеринбург, и после Перми ночь спокойно переночевали, и чуть больше часа оставалось до города Владимира, как Пастуху в голову пришла очень хорошая, как он считал, деловая мыслишка. Именно так: хорошая и деловая. И к месту. Ни с кем ею не делясь, он вышел в коридор, затем в тамбур, чтоб никто не слышал, и позвонил в Москву, в Контору. Не Наставнику, нечего зря его тревожить, но нужному человеку позвонил, который был одним из помощников Наставника.

Поздоровался, спросил, как положено, про жену, про детей, про строительство дачи на подмосковном участке, выделенном Конторе для радостной жизни ее служащих, а потом напрямую свой нужный вопрос задал. И ответ получил — тоже нужный. И вполне Пастуха устраивающий.

Он вернулся в купе, сказал Марине:

— Собирайте манатки, через двадцать пять минут мы с вами сойдем во Владимире.

— С поезда? — изумилась Марина. — Владимир — это ж последняя остановка здесь. Манатки-то зачем? Нам потом еще три с лишним часа до Москвы ехать. Куда вы меня?..

— Как раз туда, куда нам с вами надо непременно и срочно, — длинно ответил. И добавил для успокоения женской души: — Так будет лучше, поверьте. Вам же надоело в поезде, сами плакались. И вот вам — сюрприз: простор, чистый воздух. Иным словом — воля. Неужто откажетесь?

— Что за сюрприз? Я не хочу сюрприза. Я уж и с ума сошла от одних сюрпризов…

— Вот мы вас на ум и вернем. Не беспокойтесь и уж тем более не бойтесь. Я разве способен сделать плохо для моей любимой Марины? Нет, нет и нет, не способен. Я только на хорошее ведусь. И вас веду. Собирайте, собирайте вещички, я помогу. Стрелок их покараулит до Столицы… А вам еще со всеми пассажирами проститься надо. На всякий случай, вдруг не увидимся. И времени у нас кот наплакал… — И завершил монолог любимым своим: — А зверь этот скуп на слезы.

Ну и убедил слабую женщину.

Она собралась мухой, пошла по вагону — прощаться, телефоны и адреса вагонных соседей записывать и свои давать. А что сделаешь? Ритуал…

— А чемодан? — спросила.

— Стрелок и заберет, он в курсе, я его за старшего оставил, — сказал. — Часа через три с ним встретимся…

— Где? — спросила она.

— В Столице, — сказал Пастух. — На Ярославском вокзале. Мобильники у нас у всех есть, не потеряемся…

Провожали всем вагоном плюс проводница Лиза плюс высвистанный в момент начальник поезда и конечно же, Шухрат, который вдумчиво записал все координаты Марины. Стоянка во Владимире была недлинной — двадцать всего минут.

Спросил:

— Неужто не повидаемся в Златоглавой? Если не заняты, то в эту субботу я всех приглашаю на дачу. Есть у меня она. Совсем недалеко от Столицы. Я сам за вами, Мариночка, заеду. Плов станем кушать. Очень замечательный. Принято?

А чего бы не принять? Сказано — это еще далеко не сделано. Дожить надо.

— Сначала у меня соберемся, — не согласилась Марина. — Всем вагоном — у меня дома. Мне в Столице квартиру выделили. Большую. С мебелью сразу. Хорошо поместимся. Принято?.. А уж потом — к вам.

Недлинно прощание шло. Двадцать с копеечками минут по расписанию. Долго махали и поезду, и с поезда. Традиция. Хоть и нарушение правил поведения во время движения. Ну, это так, к слову…

— А мы сейчас возьмем такси и поедем в одно место, — сказал Пастух.

— Только в одно? — спросила Марина. — А в какое именно?

Она бестрепетно отнеслась к неожиданному отбытию из поезда. Да и впрямь! Подумаешь, одним ЧП больше, одним меньше — а мы всегда готовы в неожиданному.

— В хорошее место. Вам понравится. Здесь недалеко.

— А это обязательно? — все еще противилась.

— Необходимо! — ответил Пастух.

Сели на такси и поехали. Пастух шепнул водителю адрес. Однако ж молчали, едучи. А через минут двадцать асфальт дороги уперся в могучие стальные ворота.

— Приехали, — сказал водила.

За воротами, за железным забором, за колючей проволокой, натянутой над забором на высоких столбах, стояли два сине-белых больших ангара. Пожилой чоповец вышел из будочки у ворот, видны были красивые механизмы под названием «вертолеты», самые разные, казенные и частные, маленькие и большие — и все красивые очень. Пастух мог, конечно, назвать каждый вертолет если и не по имени, то по марке — от «Ка-31» до «Сикорского S-92». Выбирай — не хочу! А всего-то ведь обыкновенная платная стоянка для частных аппаратов тяжелее воздуха. Ну и возможность проката этих аппаратов за достойную плату.

— Выбирайте, — сказал Пастух Марине, когда они зашли в ангар, в зону проката, огороженную канатом, который легко было перешагнуть даже Марине. — Вы же хотели еще разок полетать…

— То есть как выбирать?.. — растерялась она. — Нам сюда? Как их много…

— Ткните пальцем — на том и полетим.

— А куда полетим? — еще более растерянно спросила.

— По-над Столицей, — ответил он.

— «По-над» — это как?

— Фигура речи, — сказал Пастух. — В Москву вертолеты пока не допущены. Но почему бы двум хорошим людям перед расставанием не полетать вокруг Столицы? На вертолете. Я препятствий не вижу. А интерес велик.

— Ага, — счастливым голосом сказала Марина, — ну вы и понтярщик…

Какое, однако, слово хорошее знала!

— Тем и живем, — сказал Пастух. — Выбрали?

— Вон тот красненький с желтеньким. — Марина ткнула пальцем в пространство, но Пастух успел увидеть, куда она ткнула. Там и впрямь стоял красненький с желтеньким вертолетик. Камовский. Двести двадцать шестой. Хороший агрегат! Восемь пассажиров и — куда угодно. Пока топлива хватит.

Они пошли вдоль железной стены к внутренней пристройке в углу ангара, где, очевидно, располагался офис вертолетчиков. Перед входом в него стояла нормальная садовая скамейка. На пятерых.

— Марина, посидите здесь, а? Я быстро.

Она не спорила. Она легко пережила свое изъятие из поезда, легко переживала и предстоящее. Села на скамейку, стала смотреть на вертолеты.

А Пастух вошел в железную пристройку и попал в обычную приемную обычного офиса, где за деревянным барьерчиком сидели две девицы, оформлявшие, видимо, то ли авиабилеты из Владимира до Москвы, то ли аренду вертолетов для любителей вполне экстремального воздушного спорта. За тем же барьерчиком сидели еще и два бездельных мужика в синих комбезах и играли в шахматы. Не иначе — пилоты.

Никто из забарьерщиков и головы даже не поднял, когда Пастух появился.

— Алё, — сказал Пастух. — Есть кто живой по-настоящему?

Тут уж головы подняли все.

— Вам полетать или покататься? — спросила одна из девиц.

— Есть какая-то разница? — не понял Пастух.

— Конечно, — сказала девица. — Полетать — это порулить самому, а покататься — это с пилотом.

— Тогда нам покататься, но целенаправленно, — сказал Пастух. — Нам в Столицу надо. Слышал, ваши туда летают.

— А то, — сказала гордо девица. — В любое время дня. Час полета. А на поезде — три часа. Впечатляет?

— Очень, — сказал Пастух. — Оформите нас на ближайший рейс.

— На ближайший… — протянула. Обернулась на двух мужиков в синих комбинезонах, игравших в нарды. — Коля, у нас тут двое до Столицы. Собирай манатки.

Коля неохотно поднялся со стула, подошел, посмотрел на пассажиров, проникся, видимо. Сказал:

— Вы знаете, что мы в саму Столицу не летаем? Не положено. Мы обычно приземляемся в Жуковском, у нашей компании с ихними договор. Но там всего двадцать два километра до Столицы, таксишников в Жуковском полно.

— Годится, — сказал Пастух. — А какой у нас борт?

— Вон он. Камовский. Двадцать шестой…

А девица потребовала:

— Ваш паспорт, пожалуйста.

— А паспорт-то зачем?

— Всяко бывает… — туманно сказала девица, — авиация ведь…

Пастух протянул ей свой паспорт и Маринин, заграничный, который он у нее еще в поезде забрал для порядка. Она не сопротивлялась.

Билеты выписали быстро.

— Счастливого полета, — традиционно сказала девица.

Молчаливый пилот по имени Витя отвез их к вертолету на махонькой открытой машинке на электрическом ходу. Первым в кабину вертолета забрался, усадил пассажиров, сказал:

— Вот шкафчик. Там посуда, салфетки, а еще конфеты и печенье. А в холодильничке минеральная вода. Угощайтесь, чувствуйте себя как дома. Пристегнитесь…

Сам сел на место пилота, пощелкал тумблерами на панели, завел движок, погонял его малость, винт крутился по максимуму, можно было стартовать.

Что и сделали легко и красиво.

Марина выглядела так, будто у нее как раз случился день рождения и ей подарили на него нечто офигительное, такое, чего ни у кого нет, не было и не будет никогда. В ней жили одновременно ребенок и ученая дама, немало пожившая, насмотревшаяся за жизнь всякого-разного, да вот только детства у нее толком не получилось, война его отобрала. Ну и пусть нынче наверстывает без зазрения. А Пастух тому поспособствует.

Как и в прошлый, первый свой полет, она уткнулась в стекло и смотрела вниз. А Пастух, довольный, сидел в казенном креслице и думал о том, что жизнь разноцветна и взбалмошна по характеру своему и жить в ней поэтому всегда любопытно. Ну, жил-был в этой жизни некий Пастух, шел по ней, и путь его никогда не был ровным и гладким. А был, наоборот, извилистым и бугристым, но все-таки радостным. У каждого она своя, радость по жизни — ожиданная или нежданная, большая или крохотная, нужная или просто так — все эти радости его. Даже этот полет на вертолете от Владимира до подмосковного Жуковского — какая-никакая, а радость. В первую очередь — Марине, а уж во вторую — ему, да и не от полета, летал он на этих машинках сотни раз, а от того, что Марине — хорошо и необычно.

Да и поезд этот неторопливый, тесный, а нынче еще и опасный — из-за внимания к нему людей Слима поезд этот, честно говоря, заманал сильно. Ну не любил Пастух по земле долго ездить, а нравилось ему летать над ней быстро. Как сейчас. И Марине — радость, и ему — успокоение. Хорошо он это придумал. А и верно говорится: сам себя не похвалишь, ходишь как обосранный.

И целый час летали. Как и планировалось.

Марина за этот час слова не произнесла, смотрела в иллюминатор, не отрываясь, как зачарованная, а когда принялись садиться на аэродром в Жуковском, когда все же потряхивать стало, ухватилась за ручки сиденья, чуть ли нос к стеклу не приклеила, а земля была — вот она, совсем рядышком, большая, покачивающаяся, неровная. Но это не пугало. А когда появился аэродром, так и Пастуху интересно стало смотреть. Бортов на бетоне стояло немало, а уж выбор был — глаза разбежались. Да и титул-то, помнил Пастух, у этого порта был соответствующим: аэродром экспериментальной авиации…

Сели славно.

Вертолет встал и без того недалеко от здания вокзала, так еще и мужик подъехал на микроавтобусе, его пилот вызвал. А такси перед вокзалом и впрямь было много. Сели и поехали.

Марина сказала:

— Спасибо вам, очень большое спасибо… А теперь мы куда?

— На вокзал вообще-то, — объяснил Пастух. — Путешествие закончено. Встретим поезд, друзей по путешествию… ну, полагаю, номерами телефонов вы со всеми уже обменялись… Вашу поклажу заберем, ее Стрелок караулит. А враги… Да Бог бы с ними… — сказал так и осекся.

Бога никакого с ними, конечно, нет, а вот дьявол…

Дьявол — да, все еще мог иметь незаконное место, и списывать его со счетов рановато было. Слим жив и здоров, а также и памятлив, и найти ему концы к Пастуху, а уж тем более к Марине — ну не ребус. Бессмысленно гадать: жив ли он остался, помер ли в страшных судорогах? Старое правило: если ты не видел собственными глазами труп своего врага, считай оного врага живым. А Пастух всю эту словесную шелупонь мог бы малость скорректировать: если ты лично не сжег труп своего врага, считай оного живым. И это по жизни правильно.

— Сейчас заскочим на вокзал, встретим наш поезд, он как раз минут через тридцать — сорок к перрону причалит, заберем чемодан, еще раз со всеми попрощаемся и — домой…

— Еще раз всех увидим? — заулыбалась, заулыбалась. — Я им расскажу, как мы опять летали.

— Они же спешить станут, — пояснил Пастух, — после такой-то дороги… Вы всех к себе в гости пригласили. Причем на завтра. Полагаю, все и согласились?.. Там и расскажете…

Так все и получилось. Хотя прощались по второму разу куда как споро. Народ по домам торопился, многих встречали родные и знакомые, путешествие завершилось, на сопли и вопли — ни времени, ни желания. Обычная российская дорожная история: милые недлинные — по железнодорожному расписанию — добрые отношения в пути и — его финал. Точка. Да уж и некогда в самом деле сопли развешивать. Домой, труба зовет!..

Марину, как оказалось, встречали. В начале перрона перед вокзальным зданием стояла группа — ну аж пять человек, — трое мужчин, две женщины, мужики держали огромные и неудобные букеты цветов, а одна из тетенек подбежала к Марине, поздоровалась по-русски и еще по-японски, в две своих ладошки руку Марины взяла, сказала:

— Я — ваш переводчик с японского.

Господи, что за бред она несет, машинально подумал Пастух, а Марина засмеялась и сказала:

— Спасибо вам, конечно, я японский худо-бедно знаю, но предпочитаю по-русски.

И тут всех встречающих как прорвало, все бросились к Марине, окружили, что-то наперебой говорили — тоже по-русски и преотлично, а кто-то отобрал ее чемодан у Стрелка, и пошли к вокзалу…

Марина обернулась, крикнула:

— Пастух, я жду вас у себя завтра, не обманите только…

Что было, то было, машинально подумал Пастух, вспомнив песню: закат заалел… сама полюбила, никто не велел… А и то верно! Приехали, проехали, переехали, выехали. Пора думать о насущном. Его наверняка, как всегда, много. «А Марину он не обманет. Придет в гости».

Со Стрелком попрощался, обнялись, обещали, как водится, созвониться, встретиться, не забывать друга-друга. Пустое… Хотя на вечеринке у Марины наверняка увидятся.

И тут Пастух заметил, что к нему целенаправленно движется милиционер в звании аж лейтенанта. Стоило притормозить, да и не бежать же.

— Здравствуйте, — сказал лейтенант, отдавая параллельно честь, которую всегда имел. — Вы, наверно, Пастух? Мне на вас показали…

— Ну, так, — кратко ответил Пастух, — а что случилось-то?

— Письмо вам женщина передала, красивая и молодая… — протянул нарядный, с золотом, конверт, плотно заклеенный.

— От кого? — спросил Пастух, принимая конверт. — Какая женщина?

— Она не представилась. Но очень просила. Говорила: вы очень ждете письма…

А и что милицейскому лейтенанту письмо не передать от некой дамы? Тем более за деньги. Дала лейтенанту полтинник, а то и по доброте своей и целый стольник — это за десяток-то всего шагов по асфальту. Деньги для кого-то смешные, а дело позарез надо сделать. Знакомых, склонных к графомании, у Пастуха не водилось. У него вообще в Столице знакомых толком и нет, разве что Наставник. И коли уж сортировать догадки — откуда письмо? — то отгадка сама банально и с хрустом вылезает на свет Божий: это сделал кто-то, кому зачем-то и очень нужен Пастух. А кому он так нужен?..

Вообще-то теперь пока никому. Вроде бы как…

И все же точку на этом поставим, решил Пастух. Что впереди, то само придвинется. А Марине, если захочется, он позвонит. Или она ему. Да, кстати, он же тоже приглашен на общую — повагонную! — вечерину у нее дома.

А и что такого? Придет он на вечерину, придет непременно…

Отошел малость от дома, вскрыл конверт, вытащил открыточку, туда уложенную. Красивую. С цветком белого нарцисса на обороте. Цветок этот, где-то читал Пастух, является символом смерти. Может, вранье, а может, и нет. Пастух в приметы не верил и другим не советовал. Ан отметил факт. А кто открыточку придумал передать, так того и угадывать незачем. Слим! Который жив, здоров, здесь и, не исключено, сейчас, и уж конечно — завтра, послезавтра, потом, со временем. Точней — во времени. В этом. В нынешнем… Бессмертный он! Как Кощей. С яйцом, в котором — его смерть.

А на открыточке — надпись шариковой ручкой: «Не пропадай, позвоню…»

Значит, нужен ему опять Пастух. До смерти нужен. Буквально. Вон даже телефонный номер Пастуха знает, а его, номера, ни в каких справочных нет. Что ж, будем ждать…

Глава семнадцатая

Марину поселили или — если употребить казенный язык — дали ей квартиру в хорошем и даже престижном столичном доме — в высотке на Кудринской площади и аж на восемнадцатом этаже. Дом старый, сталинской постройки, но красивый, надежный, сделанный, как говорится, на века. Да и сейчас ему седьмой уже десяток набежал. Квартира пока казенная — от Академии наук, но скорая перспектива перевести ее в собственность — не задаром, конечно, но деньги у Марины есть, есть, — большими академическими начальниками означена веско. Вольно поверить и не унывать. Но Пастух унывающую Марину себе и не представлял.

В день вечеринки она раненько позвонила Пастуху, спросила:

— Вы не забыли?

Он не забыл.

— Гости к семи вечера начнут сходиться, — сказала Марина, — значит, как у вас в Столице положено, до восьми в основном соберутся. А то и позже… А вас очень прошу: придите пораньше. И Стрелок пораньше будет, я его упросила. А то мне как-то не по себе: новая квартира, новые люди, за окном все такое незнакомое… Мне еще и женщину в помощь отрядить посулили… И Лиза вот пока здесь… Но вы придите, придите хотя бы в полседьмого, ладно?..

Пастух пообещал.

Ему не хотелось идти в гости, сидеть за столом с очень малознакомыми людьми, краем глаза виденными в вагоне поезда, слушать застольный треп, как говорится, за жизнь. Но слово дадено, пусть даже и сгоряча, отступать Пастух не научился.

Вот, правда, костюма у него не было, не говоря уж о галстуке. А нормальные брюки были. И утюг наличествовал. Плюс — вполне приличная малоношеная куртка, в коей он запросто ходил в контору к Наставнику. И никто ни разу не упрекнул за непротокольный вид. А тут — в гости всего-то. Чай не прием на высшем уровне…

Купил в магазине две бутылки французского вина — одну красного, а другую белого. Постарался взять подороже. Сам в винах ничего не понимал, в его жизни только крепкие напитки имели место, да и то невеликое. Ну и букетом, конечно, отоварился: красные розы — эмблема любви, кино такое было…

Позвонил в дверь вовремя.

Открыла проводница Лиза.

— Здравствуйте, проходите, — заговорила быстро, — а у меня три дня отгула, а Марина приглашала, просила прийти пораньше, я здесь уже давно, и все готово, и стол накрыт, милости просим.

Да и зачем отказывать, коли так подробно просят?

А тут и Марина возникла — в кухонном передничке, раскрасневшаяся, как всегда радостная.

— Проходите-проходите, — зачастила, — у меня здесь пока очень казенно, как будто в гостинице где-то, но на это время нужно, чтоб дом ожил, а здесь хорошо, хорошо, а вид из окна — ну просто с ума сойти, всю Москву видно, и она и вправду красивая…

Марина повела Пастуха показывать новое жилье. Квартира и впрямь была большой, просторной, потолки высоченные, мебель явно сиженная-леженная, но все еще крепкая и солидная, а вид из окна просто чумовой. Хотя с этажа, скажем, двадцать четвертого, последнего, было бы круче. Но за неимением гербовой, как говорится, плюс еще одна половинка другой поговорки: дареному коню… и так далее.

Марина усадила Пастуха в гостиной перед немалой телевизионной панелью, включила ему какой-то футбол и сказала:

— Не скучайте и уж простите старую бабушку, что вытащила вас задолго до срока. Ну неуютно мне без вас, честное слово, я сама не понимаю — почему, но вот неуютно и все. И еще немножко страшно одной. Может, вы у меня поживете пока?.. Места здесь много, аж пять комнат…

Предложение было понятным, но вряд ли приемлемым. Пастух не любил Москву, а живал здесь накоротке и исключительно по службе — между командировками, на которые Наставник был не скуп.

— У меня в вашей квартире в два счета разовьется агорафобия, — сказал Пастух. — Экие пространства!.. А вся моя квартирка казенная — как одна ваша столовая. И прекрасно себя чувствую… Ну поселите у себя Лизу, пока она в отгулах. Или уговорите ее уйти с «железки». У нее там зарплата — с гулькин нос, а чаевые от пассажиров она не берет. Гордая… А я лучше к вам в гости почаще ходить стану, пока я в Столице, идет?..

Сказал и сказал. Хотя Марину жалко. Одна она в этом сумасшедшем городе.

Гости и вправду собрались к восьми вечера. Стрелок тоже пришел — с большим букетом алых роз. Да вся ванна букетами завалена была, плавали они в ней, поскольку казенных ваз в казенной квартире не полагалось.

Гуляли весело, разговоры начали с темы «железки», недавние воспоминания, вечные «А вы помните…», «А вот у нас было…», рассказы о жизни счастливой и не слишком и прочее, прочее. На исходе третьего часа гости начали расходиться. Толпились в прихожей, в который уж раз поздравляли Марину с новосельем, обещали навещать. Марина усталой не казалась, да и Лиза остаться на все свои отгульные дни согласилась. Пастух окончательно утомился в не привычной для себя обстановке, тоже собрался уходить.

Тут, кстати, и мобильник у Пастуха запиликал.

— Пастух, — сказал Пастух в телефон, выходя из гостиной в прихожую, а из телефона раздался короткий смешок и чьи-то слова пошли.

— Отдыхаешь, Пастух? — спросил из телефона до дрожи знакомый голос.

И ведь неожиданно это было, но ответил спокойно, без дурацких эмоций:

— А ты никак все работаешь, а, Слим? И никак где-то рядышком? Так подходи, я тебя подожду.

— Не спеши, Пастух. У вас там гулянье заканчивается, а я — рядышком. И букет красивых роз у меня — на новоселье-то как раз…

Пастуху весь этот телефонный политес сильно не нравился.

— На кой хрен ты здесь нужен? Если ты по мою душу, то я — вот он. Сейчас спущусь. Поговорим… Пострелять-то, правда, никак не удастся, люди кругом, Столица…

— Я уже поднялся. У двери стою. И миссия у меня нынче никак не военная, а вовсе переговорная. Я без оружия, *censored*й быть! Я к Марине с предложением от потенциального работодателя. Только расскажу предложение и уйду. Честное слово. Я звоню в дверь…

И впрямь зазвонил. Звонок у Марины какой-то истеричный был — под стать ситуации.

— Кто-то что-то забыл? — поинтересовалась Марина.

Вообще усталой не казалась — ну как новенькая была. А вечерок-то с малознакомыми и шумными людьми — вон и Пастух даже уморился с непривычки.

— Всем сидеть тихо, руки на стол, — сказал Пастух. Достал из подмышечной кобуры ствол. — Незваный гость явился. Слимом его зовут. Ничего, если я пальбой входную дверь попорчу малость?

— Не удастся. Она стальная, — спокойно сказала Марина. — Впустите его, Пастух. Незваный гость все равно — гость. И дайте мне ваш пистолет. Дайте-дайте. Я его охраню. На всякий случай…

Пастух безропотно протянул ей «глок».

Сказал:

— Я его на предохранитель поставил, видите рычажок? Сдвинете его — обижусь навсегда. Лучше на стул рядом положите, все спокойней…

— На стол, — поправила она.

— Ни в коем случае, примета плохая, держите его в руках, если хотите. А я пошел дверь открывать.

Вышел из гостиной, вытащил из-за спины, из-за брючного пояса запасной — пригодился ведь! — «вальтер», открыл дверь. Слим стоял на площадке, держал руки вверх, ладошками с растопыренными пальцами поводил, улыбался вовсю:

— Можешь обыскать, если не веришь.

— Не верю, — сказал Пастух, пропустил в прихожую, профессионально ощупал Слима. Оружия и впрямь не нашарил. — Проходи.

Вошли в гостиную, Слим шевельнул-таки задранной вверх рукой, снял смешную полотняную панамку, аномально белые его волосы чуть дыбом торчали.

— Я к вам с известием, уважаемая Марина, — сказал.

— Слушаю вас, — не вставая, сказала Марина.

И не предложила сесть. Он так и стоял посреди комнаты, задрав руки. И «глока», оставленного Пастухом, на столе уже не было. Убрала, видать, от глаз гостя незваного.

А Пастух так и остался у входа в гостиную. С пистолетом в руке. И Стрелок у окна — тоже с пистолетом. Один Слим, получается, без оружия, хотя вряд ли.

— Слушаю вас, — повторила.

— Мы с вашим другом и помощником, с Пастухом, никак помириться не можем. Стреляемся то и дело, видеть друг друга не хотим…

— Чего ж пришли тогда? — невежливо прервала его Марина. — Поворачивайтесь и — прощайте. И продолжайте не хотеть.

— Не вправе я… — куртуазно выразился Слим, чуть ли не пропел, неожиданно резко развернулся и выстрелил в Пастуха.

И попал. В грудь.

А ведь Пастух поймал его движение, ждал его и почти ушел от пули. Почти…

А боль в груди вспыхнула ярко и сильно, звенящей была боль, будто где-то под ребром сбоку включился будильник и звенел не переставая. И в те же крохотные секунды Марина ловко, как фокусник в цирке, ниоткуда вытащила явно Пастуховский «глок», заначенный на стуле под скатертью, и, не прицеливаясь, — потому что не умела! — выстрелила в стоящего перед ней гостя. И попала сразу куда-то, Пастух не видел — куда, он вообще-то за Мариной следил и краем глаза заметил, с каким ясным и немым удивлением смотрел на нее этот гость и медленно-медленно, как тесто, сползал по стене, и пистолет свой выронил, тот упал звонко и громко.

А Пастух, зажимая рукой дырку от пули под плечом, подскочил сначала к Марине, но она легонько придержала его, целая и вроде совсем невредимая, встала на колени перед лежащим гостем, поискала пульс, сказала испуганно:

— Эка я его. Мертвый совсем. В груди дырочка и — кровь… Меня, наверно, арестуют и посадят. А какой срок за убийство?.. — И, не дожидаясь ответа, встала, легко перешагнула через ноги убитого и пошла к телефону.

— Куда? — заорал Пастух. — Стоять смирно! Никаких звонков! Я сам позвоню куда надо!

Легко и почти без боли домчал до телефона, набрал номер, подождал, потом сказал в трубку:

— Пастух на связи. Здесь — огнестрел. Срочно! — И адрес назвал.

Положил трубку, сел на стул и сказал горестно:

— Четвертая дыра во мне. А все живу и живу… — И добавил веселее: — А Слим-то медленно стреляет… то есть стрелял… а ведь прямо в упор… Хорошо, что чуток опередил его…

А Марина всерьез ответила:

— Это правильно. Хорошие люди должны жить и жить. А вы хороший. И в общем-то умный. И везучий. Дырка-то, наверно, не страшная, да?

— Надеюсь, что да, — согласился. — Сейчас врачи приедут и будут пулю вынимать. А я буду орать. Стерпите?

— А почему здесь? Почему не в больницу? — удивилась.

— Потому что ранение неопасное. И боюсь я больниц.

— Тогда стерплю, — сказала Марина. — Я, к сожалению, пули доставать не умею. Водки вам налить?

— Стакан, — сказал Пастух.

Она принесла, он выпил залпом. Потряс головой.

Засмеялся счастливо:

— А все-таки мы всех победили.

— Блажен, кто верует, — сказала Марина проникновенно. — Усыновить мне вас, что ли?

— А и усыновите, — согласился Пастух. — Стану называть вас мамой, научу стрелять из пистолета. Будем на дело вместе ходить.

— И летать на вертолете, — добавила Марина. Помолчала. Сказала: — Да вы же человек непоседливый, одна нога здесь, другая невесть где. Ведь верно?

— Ведь верно, — согласился Пастух. — Но вся штука в том, что я всегда возвращаюсь. Запомните это, Марина. И даже если я однажды не вернусь, не спешите меня хоронить. Я все равно вернусь — в другой день, в другой месяц, в другой год. Но — обязательно. Привычка у меня такая…

Content

Сергей Абрамов
Медленный скорый поезд

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая