Наринэ Абгарян

Девять дней в июле

От составителя

Самое ценное, что есть в человеке,– это умение сострадать. Готовность протянуть руку, поддержать. Не тогда, когда можется или хочется, а всегда, когда нужно.

Редко кому дано такое умение. И чаще всего оно дано тем, кого в обычной жизни мы не замечаем. Например, тете Соне из соседнего подъезда – крупной, одышливой, раздражающе назойливой, с большими вытаращенными глазами за толстыми стеклами очков. Живет себе тетя Соня, сериалы смотрит, скандалит в собесе, выбивая себе путевку на конец ноября в паршивый санаторий, картошку в магазине поштучно покупает. А потом оказывается, что она всю свою долгую пенсионерскую жизнь отчисляла деньги в благотворительный фонд – на лечение больных детей. С каждой пенсии – пятьсот рублей. Пятнадцать килограммов картошки. Месячный рацион одной семьи.

Таких утаенных ангелов в нашей жизни много. Но мы, к сожалению, не умеем их разглядеть. По занятости, по безразличию, за каждодневной суетой. А они рядом, буквально здесь, только руку протяни.

Перед вами – книга о тех, кто не перестал верить в чудеса. Кто умеет утешить и обнять. Рассмешить, когда тебе горько и одиноко. И тихо уйти, убедившись, что все у тебя хорошо.

И даже если мы о них сразу же забываем, они не обижаются. Ну и ладно, ну и пусть.

Это не хорошо и не плохо, это жизнь.

Наринэ Абгарян

Лариса Бау

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ, СМЕРТИ И ВОСКРЕСЕНИЯ КОТА МОТОЦИКЛА. ИЗМЫШЛЕНИЯ

Из пыльного амбарного окна под потолком пробивался вечерний свет, золотил дощатый пол. В церковной тишине сумерничали двое: Кузьмич, еще нестарый, но уже бессмертно пьяный колхозник, и кот. Кота звали Мотоцикл, он был большой, трезвый, достойный работник. Каждый день к вечеру он стаскивал в кучку задушенных за смену амбарных мышей – хвалиться Кузьмичу.

– Ай да Мотоцикл, смотри, какого мыша удавил – царь, а не мышь! – Кузьмич раскачивал за хвост мышиный трупик. Кидал обратно в кучку, вытягивал другого. – И этот хорош, жирный, нажратый, думал, вечно так будешь? Ан нет, нашел тебя Мотоцикл и хрясь зубками-то, не уйдешь, поганец, колхозное добро клевать, – внушал он окоченевшей тушке с перекусанной головой.

– Нy, Мотоцикл, ты даешь, мышо́к к мышку́, двадцать шесть штук сегодня. Медаль тебе на грудь дать. Эх, не ценит родина, это потому, что ты, Мотоцикл, беспартийный. А так уж орденов было бы – на подушку к похоронам!

Горка мышей была большая, Кузьмич уставал, повторялся, постепенно переходил от мышей к своей вечной душевной боли – жена Клава не любила его, колотила, не пускала на печь…

– Я уж и ласку забыл, забыл бабью ласку, вот я тебя глажу, а она меня – нет, – жаловался он коту. Кот не перебивал, не вертелся, слушал с почтением. Знал, что кончится все рыбешкой, да и сметанки стерва-Клава не забудет в блюдечко налить.

Кот недолюбливал Клаву, она не церемонилась с ним, шугала, брезгливо скидывала мышей совком, морщась и стараясь не смотреть. Коту было обидно, но что делать? Сметанку получал от нее.

Эх, доля наша, сокрушался кот, вкалываешь тут ночь напролет, а благодарности никакой. Действительно, дрянь баба!

Кот Мотоцикл, сам уже отец кучи неведомых детей, родился семь лет назад в семье тракториста Феди.

Он родился летом, под сараем, Федина жена Лидa нашла котят и понесла топить в бочке. А Мотоцикл не хотел топиться, пищал отчаянно, барахтался.

– Да ладно, живи уж, шустряка, – вынула его Лидa, обтерла об фартук и понесла домой.

Кошка выла, запертая в предбаннике, Лидa сунула котенка ей – на, несчастная, да что с тобой делать, несешь их, шалава, как цыплят.

Кошка кинулась лизать котенка, мурлыкать ему…

– Ой, Лидка, чо это у тебе котенок в избе гуляет? – Клава зашла на минутку, да сидела уже второй час. Лидa вынесла самогонки, бубликов, посыпала сахаром творог, свежую заварку плеснула в чайник. Сидели, чаевничали, полоскали мужиков. Непутевые были оба, но Клавин Кузьмич был хуже, Федя хоть рукастый, да и пил меньше. И дочку свою в город отправили. Клава пристроила котенка в подоле.

– Да возьми к себе, он уж не сосунок… рыбешку ест.

Так и оказался котенок у Кузьмича с Клавой.

– Мотоцикл – так и назову его, Mотоцикл! – торжественно объявил Кузьмич. – Вот не даешь мне ездить, так хоть кота назову.

– Да куда тебе кататься-то? Не тверезый ты, да второй год не починяешь мотоциклу свою…

Мотоцикл оказался смышленым котом. Пристроил его Кузьмич к амбару ловить мышей. Кот старался, был ловкий, молодой, горячий, мышам спуску не давал. Работал быстро, оставалось время и на солнышке полежать, и по кошкам поблядaть…

Только Клава разлюбила кота. Всех разлюбила, а все Кузьмич, не пил бы, и коту бы ласки доставалось. Эх, жизнь…

Вечерело, к избе Кузьмича шагал зоотехник Степан, зампредседателя.

Клава засуетилась: что это он?

Степан презирал Кузьмича как пьющего и беспартийного.

– Кузьмич, меня Сам к тебе прислал. Вот что, Кузьмич, знаешь, это… ну сам знаешь, у Мотоцикла успехи какие. Тут мы на партейном собрании решили это… ну, в помощь пролетариям его послать.

– Да ты чо, Степан, несешь?

– Кузьмич, ты не перечь, партия решила послать – значит, собирай кота, с ним поедешь.

– Чо? Кудать поеду? В раен?

– Бери выше, в Африку поедешь, к эфиопам. Там кризис сельскохозяйственный. У них крыс невидимо, задыхаются товарищи. А Мотоцикл пусть опытом обменяется. Но прививки сделают, и тебе, и коту. У них там зараза африканская, слыхал, муха цеце? Как укусит, так все спать ложатся и спят. А Мотоциклу твоему как же спать? Ему надо честь нашу колхозную защитить. Показать африканцам, как мы с мышами справляемся на пути к коммунизму.

– Так мож, у них мыша́ не такие? Заразные, подхватит чо-нить Мотя мой, не, не пущу, – Клава встала стеной. – Не пущу кота, и не уговаривай, и не наливай.

– Клава, сознание у тебе есть, или что? Родина зовет! На мировую арену кота твоего вызывают. Гордись! Вся страна смотрит. Гляди у мене, Клава, председатель рассердится.

– Ну рассердится, что он мне, Гитлер, что ль? Сказала, не дам кота! Он у мене домашний.

– Клав, – подал голос Кузьмич, – ну ты сознательность ставь на кон! Я же куплю там чего, и коту тоже, и тебе…

– Да что ты купишь там, эфиопы же, их вон мыши заели, что у них есть, купит он!

– Ну, насос куплю новый, – нерешительно загибал пальцы Кузьмич, – сервиз чайный…

– Не дам кота за насос губить! Сам, Степа, езжай. Мышей ловить!

Кот слушал в сомнениях. Интересно было бы мир посмотреть. И боязно. Вот если бы в Париж…

Иногда кота мучила совесть. Природа, как бог, – не попрешь против нее. Конечно, как мыша почует – сразу что-то внезапно устремляет его, когти сами взметнутся, вонзятся, даже и моргнуть не успеешь. Но смотреть мышам в глаза он опасался. Бывало ведь, промахнется, удар неверный, не смертный. И бьется мышь, и ужас у ней в глазах… Не любил этого Мотоцикл. Отводил взор, перекусывал шею милосердно. Но потом в пасти стоял этот теплый мышачий ужас, неприятно было коту, маетно. Такое случалось редко. Он, конечно, профессионал, ас своего дела.

Киллер – уважительно говорило про него младшее поколение.

Но с возрастом он стал плохо спать. Особенно после мышат. А ведь кто-нить с моими детьми так же… Хуже еще, в охапку – и топить… барахтаются, мяучат… Он отгонял сонливые тревожные мысли. Ну а что делать? Ну что еще делать коту? Для чего он на свет родился? Говорят, городские коты не ловят, сидят на подоконниках, жизнь просиживают. Хотел бы он так? Невинно, безгрешно? Консерву из банки есть, не заработав?

– Горек мой хлеб, горек! – жалился кот Кузьмичу.

– А ты на исповедь сходи к отцу Варфоломею, – посоветовал Кузьмич. – Мне вона, когда припирает, Клавки стыжусь, что вот пьяный, и образование не получил, иду к Варфоломею. Он и послушает, и пожурит, и выпьет с тобой облегчительную.

В воскресенье кот отправился к попу.

– Батюшка, тяжело мне, душно, – начал кот смущенно.

– Отвори душу, Мотоцикл, покайся.

– Палач я, батюшка, палач мышиный. А они ведь тоже твари Божьи, не для того ведь их Господь жизнью наградил, чтоб я им шею перекусывал? Кесарево дело, а мне Божьего хочется… – ныл кот.

– Ну смотри, Мотоцикл, как Священное Писание учит. Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься. Ты сейчас, Мотоцикл, воитель. Как святой Георгий, у него дракон, а у тебя – мыши. И грех воинства – светлый грех, ты, Мотоцикл, – человечеству защитник.

– Господь – Он милосердный, грехи отпустит, – мямлил Варфоломей.

«И что это он несет, – думал кот. – Действительно, уж лучше мыши, чем дракон…»

– Степанида, – крикнул попадью Варфоломей, – поднеси-ка коту сметанки, да и меня не забудь, сама знаешь, что…

Надо почаще на исповедь ходить, как на душе-то полегчало, думал кот, облизываясь и урча.

Кoт Мотоцикл любил послеобеденное время. Кузьмич был еще на ногах, ждал Клаву на ужин… Собирались обычно часам к пяти, пес Шарик оповещал: мол, давайте, Кузьмич сидит… Шарик чувствовал Кузьмича, когда тот был в расположении к беседе.

Последним подхрамывал гусь Еропка. Еропка был набожный человек. Вечером благодарил Бога, что не зажарили, с утра молил, чтоб не пообедали им.

«Вот Еропка, образованный, поговорить – одно удовольствие, а тоже Клава не любит его. Иной раз тапком поддаст, а гусь пожилой, – думал кот, – жизнь у него как у мыша, крепостной, одно слово».

– Да что ты, Еропка, беспокоишься, кто ж тебя зажарит? Ты вона старый, жилистый, тебя раскусить-то некому, я зубы пропил, да и Клава уже не зубастая. Кто ж тебя съест, сам подумай? Волков нету, Шарик вон, твой друг навеки.... – Шарик кивал, подвигался, освобождал гусю солнечное место…

– Поживи с мое, – не унимался гусь, – будешь тут беспокоиться. Кузьмич, скажи ему. Ты же главный тут. Как бывает в жизни, скажи.

– Да какой он главный, – возмутился Шарик, – тут Клавка царица. От ее милости зависим…

Никак не получалось перейти к приятному.

Кот старался: а я вот кино смотрел, как в Париже по крышам гуляли…

– Ой, Париж, как же, вот там-то гусей и едят, – злорадствовал Еропка.

– Ты чой-то не в духе седни, сходил бы с Мотоциклом к отцу Варфоломею, – Кузьмич заметно пьянел, чекушка под скамейкой пустела.

– Да не дойду я, ноги уже не те, – опечалился Еропка.

Шарик подал идею:

– Кузьмич, снеси гуся к заутрене, сделай милость.

– Ха, – заржал Кузьмич. – Приду, значитца, с гусем под мышкой. Что попадья подумает? Что гуся дарю? тут же и зажарит, она-то зубастая…

Гусь заплакал.

Кот возмутился: права Клава, невыносимый ты стал, Кузьмич! Грубый, нечувствительный. Допился, как животное какое.

– Да ладно, прости уж, Еропка, действительно, ляпну иной раз, – смутился Кузьмич.

Не простили, замолчали. Кот вздохнул, мол, ну, я пошел работать.

– Пойдем, Еропка. – Шарик не предал друга. – А ты сиди, Кузьмич, дожидайся Клавы, щас тебе и от нее достанется тычка....

«Как у них устроено, у людей, – думал кот по дороге к амбару, – Кузьмич вот добрый, а дурак, прости господи, а Клава стервозная, а мудрая… эх, у них на бабах вся жизнь держится…»

Иногда Мотоцикл думал о наследниках. Кошки у него были с чужих дворов, Клава им тут не давала рассиживаться. «Топить буду выблядков, не смей тут!» – кричала коту. Кот и не видел детей, где-то бегают, кто живой остался. Вот диким котам лучше живется, семьями, на природе… Вспоминая своих кошек, он не мог на какой-то остановиться: вот с этой бы жизнь коротал… были они, как человеческие бабы, недовольные, сварливые. А чего гундеть-то? Мотоцикл не пил, работящий, спокойный кот… испорченные деревенские эти. Вот бы с городской он бы жил, или вот видел одну в телевизоре: ушки с кисточками. Рыся! Иностранка!

– Да, как же, посмотрела бы она на колхозника, – язвил Шарик, – еще о парижских мечтай.

– Неее, парижанских нам не надо, гулящие хуже наших, – не советовал Кузьмич, – нам надо бабу строгую, а то совсем скопытишься.

– Ты по себе не равняй, мы непьющие. Вон, у Шарика сын приходит, любо-дорого посмотреть, с уважением, сначала у калитки потопчется, спросит, как у отца настроение, потом заходит вежливо. А у тебя, Кузьмич, сын с дружками наезжает, тоже пьяный, матери бублика не принесет, вон ворота сбил с петель… И спасибо, что живой, младший-то вспомни, как с девками на тракторе катался, утоп в болоте и девок спьяну угробил…

Гусь Еропка был бездетный, смотрел на гусяток из-за забора, умилялся, но своих не заводил: все равно на яичницу изведут или закормят-зарежут…

– У людей надо дочек иметь, – уверенно рассуждал Шарик, – Клава тоже так думает.

Клава была неплакучая баба, но иногда заходилась: не дал мне Бог дочек, козлы эти в тебя, Кузьмич, порчено семя. Некому будет и стакан воды в немощи подать, и глазы мои закрыть, когда умру! – Клава рыдала громко, долго, раскачиваясь на лавке в темной избе.«Ага, понимаешь, каково без детей-то», почти злорадно думал кот. Но потом жалость брала верх, становилось жаль себя, ее, котят, мышат, да и всех, и вообще. Кот подходил, терся об ноги.

– Мотя, понимаешь меня, жалеешь, пойдем, сметанки дам, душа моя. – Клава утирала слезы, вздыхала и через минуту уже снова была готова жить дальше.

Клава напряглась. Странные, захлебывающиеся звуки неслись из амбара.

Cунула ноги в чеботы, выскочила на двор.

– Вань, где ты? – позвала Кузьмича.

У амбара сидел, раскачиваясь, Кузьмич, на руках у него был кот, лапы безжизненно свисали.

– Задавило, доской задавило, – рыдал Кузьмич. – Дорогой мой, единая душа… Бог меня так не любил, как Мотоцикл мой. Уйди, Клава, не поймешь ты…

Клава схватилась в избу, вытащила припрятку самогона.

– Ой, господи, убивается-то как, а я уж думала, душу пропил, без чувствиев живет, – причитала Клава. – На, глотни, полегчает.

– Не полегчает, – взвыл Кузьмич, но послушно глотнул.

– Как задавило-то? – трясла его Клава. – Ирод, не чинил сарайку, вот кота свово любимава угробил, вертепно отродье. – Сердце колотилось у ней, она стукнула Кузьмича по спине.

Давясь слезами, Клава ушла в дом. Свет зажигать не стала, так и сидела в темноте. Похожее горе было у нее, когда провожала своего Кузьмича в армию, плакала, как по убитому. Но вот пришел домой, женился, как обещал, а теперь вот кота жалко…

Стукнула калитка, вошел Кузьмич с гусем под мышкой. Бережно опустил Еропку на землю.

– Похоронили, у ручья, там, в лесочке…

– А Шарик где?

– У холмика остался, плачет он, хочет еще с котом побыть.

Клава пошла за Шариком: постою с ним.

Вечером достали стаканы.

– Ну, земля ему пухом! Раб Божий Мотоцикл преставился, – выпалил Кузьмич и беззвучно заплакал.

Фофаний, ангеленыш на побегушках, собирал мелкие случайные души. Запыхался, остановился передохнуть у брата. Иона, старшой, распределитель человечьих душ, привечал Фофания, учил мастерству.

– Ну, что у тебя в корзинке, улов какой сегодня?

– Да немного, вот кота душа, доской прибило, пара заячьих, на охоте пристрелили, да ежика – на дороге раздавленный. А у тебя что? Рваные какие-то, страшные все.

– Афганские, шарахнуло их там сегодня.

– «Титаник прям», – Фофаний начитанный был, любил щегольнуть знаниями. – Ну я полетел.

Душа кота Мотоцикла боязливо выглядывала из корзинки вниз, в облаках мелькала родная деревня, колхоз, двор, Шарик с Еропкой. Кузьмича с Клавой не видно было, небось в избе поминают,думала котячья душа.

Наконец прибыли. Выдали коту порядковый номерок. Ангел строгий попался.

– Имя?

– Мотоцикл, котом был, колхозным. (Не хотел профессию сказать, мало ли.)

– Вижу, мышелов? – строго спросил ангел, приготовил амбарную книгу, уж и номер поставил.

Как у счетовода нашего, подумала котячья душа и заробела.

– Мышелов, да, погиб при исполнении. Но в церковь регулярно ходил, причащался, – вспомнил кот попадьеву сметанку.

– Да не пугайся так, для зверей ада нету, подневольные они, колхозные особливо. Как городской, жить будешь теперь, на всем готовом. По вторникам Сам нашу богадельну посещает, увидишь Господа нашего…

Кот кинул последний взгляд вниз: до встречи, увидимся еще, погуляем на лужайках…

Душа его вздохнула и проскользнула в приоткрытые ворота…

После смерти Мотоцикла на дворе уже не собирались. Кузьмич поехал в район, в диспансер.

– Брошу пить, ей те крест, брошу, – божился он, размашисто крестясь кулаком.

Соседи разошлись после сороковин. Клава с Шариком и Еропкой сели у ворот. Клава посмирнела – и семечек Еропке лишний раз насыпет, и Шарика косточкой не обнесет.

Вдруг гусь заметил Фофания. Его все знали, шныркал неприметный бестелесный у болота, высматривал.

– Кого подстрелили? – забеспокоился гусь.

Шарик поднялся:

– Фофаний, дружок, поди на минутку. Как там наш Мотоцикл? видаешь его? прижился, не грустит?

Клава встрепенулась:

– Жадный ты, Фофаний, выслуживаешься перед начальством, высматриваешь, сразу хвать и летишь. Подождал бы с котом нашим, горюем мы. Кузьмич вона лечиться уехал в диспансерную, тверезый будет теперь. Верни кота, Фофаний!

– Да моя ж разве воля?

– Да ты поговори, походатайствуй, – настаивал Шарик, – ты ведь Cамого видишь, а Он милосерден.

– И отец Варфоломей так считает, милосерден, – загундосил Еропка.

– Вот что, Фофаний, ты Бога не гневи, конечно, суетой, но скажи, челом бьем, официально колхозные, но в душе православные остались…

«Черт бы их побрал, просителей», – думал Фофаний, но во вторник обещался у Самого спросить.

В среду Клава прибрала в избе. Кузьмич явился домой с подарками, Клаве – финляндское платье трикотажное купил.

Во дворе мелькнули тени: Фофаний с Изекиeлем.

Вынули из корзинки кота, был он испуганный какой-то, но не отощал, не облез.

– Кузьмич, вот что, если хоть каплю в рот примешь – заберем кота обратно насовсем, – строго сказал Изекиeль, старший по домашним тварям.

– Да ни в жись, ни в жись больше, вот клянусь, пусть меня, на этом месте прям… – Кузьмич запнулся, страшную кару видал он, как комбайнера спьяну раздавило, но показалось ему кощунственно при ангелах сказать.

Клава схватила кота:

– Мотя, родной, открой глазки.

Кот озирался.

– Положь на землю, передохнуть дай, чево мнешь-то животную!

Кот лег, потянулся, замурлыкал, и друзья облегченно вздохнули.

Воистину воскресе!

С тех пор как Кузьмич перестал пить, начальство повадилось к ним в избу. Якобы просто так, проведать.

А тут, смотрит Клава в окошко, председатель и парторг вдвоем грязь месят.

Клава их не любила, туманили мозги: то будущее, для которого из сегодня надоить чего-нить надо, то Африка лезет, там голодные, как будто тут сытые. Но приличия соблюдала, не встревала лишнего, и чаю с баранками у ней за столом всегда водилось.

Мужики застопорились в сенях, снимали сапоги. Председатель и портянки смотал, с армии не любил носков.

– Клавдия, ну как дела?

Парторг привычно глянул в угол, с детства привык на иконы креститься, пока в комсомоле не отодрали. Нет у Клавдии икон в углу. Ага, фиг тебе, вошь партейная, злобно думала Клава, щас вот Ленина повешу, и крестись.

– Где сам-то?

– А чо надо? Мне скажите, а я подумаю, звать ли.

– Клавдия, он у тебе непьющий стал. Таких, сама знаешь, наперечет. В партию бы ему вступить. Вот мы рекомендуем.

– И чо, рекомендатели? – оглядела она презрительно. Пообтрепались мужики и лысоваты, Трофимыч, парторг, гнида мелкая, совсем ссутулился.

– Ну как «чо»? Вступить… – Председатель задумался. Действительно, чо? Как был Кузьмич на амбарах весовой, так и будет. Не в агрономы же ему?

– Ну и чо нам за это будет? – не унималась Клава.

– Ну путевки там, в райoн на совещанию.

– Ага, собутыльничка не хватает? По общагам в райoне трескать?

– Ты, Клава, не понимаешь. – Парторг повел бровями, нравилась ему Клава, по молодости свирепел, что она Кузьмича из армии ждала. Злорадствовал, когда слезная пьянчугу-мужа по оврагам искала. Но потом смягчило его, все ж она рядом, на виду, даже ревновать перестал. А теперь вот подумал хорошее сделать. Будет Кузьмич при партии, и ей перепадет.

– Клава, в санаторию съездишь, мужа уважать будут.

Клава заплакала:

– Трофимыч, не нужно мне уже ничего, ни уважения вашего, ни санатория. Не пьет мой, я и шелохнуться боюсь, чтоб снова не начал. Не тревожь нас. Лучше вон с сыном поговори. Сопьется Андрей, женить бы его. И в партию!

Кот Мотоцикл не вмешивался долго. Но не утерпел:

– Трофимыч, у него сейчас душевное равновесие образовалось. Ему со зверями лучше. Может, ты его к лошадям определишь? Или к коровам вместо партии?

– Какие вы все, заодно. Ишь, доброхот нашелся, мышно́й душитель.

Помямлили: подумайте тут с котом…

– Как же, подумаем! С Шариком посоветуемся и с гусем Еропкой, он у нас Троцкого читал, про партию вашу… Расскажет, если что…

Но не всегда председатель с глупостью какой лез.

Тут младшего своего сынка пригнал за Кузьмичом. Приди, мол, со своими. Срочно.

Кузьмич пошел, Шарик с Мотоциклом увязались за ним. Шарик вообще Кузьмича далеко одного не пускал – следил, чтоб не дерябнул где по слабости.

У сельсовета толпился народ, все старались заглянуть в щель большого деревянного ящика. Его только спустили с грузовика, слабый жалобный писк раздавался оттуда. Бабы испуганно крестились.

– Ишь ты, большая животная, может, она свирепая, ты погоди открывать, зоотехника дождемся.

Председатель отвел Кузьмича в сторонку: тут беда стряслась, индийские товарищи нашему колхозу прислали в подарок слона, за ржу, которую мы им отсыпали на голодуху в отсутствие революции. Учитель книжку принес, там написано, что слон у нас прижиться не может, холодно зимой. Возьми к себе, мы тебе и двор поширим, и хибарку слону построим. Куда девать животную? Ну да, неразумные они, индийские товарищи, но ведь от чистого сердца…

– А почему я? Меня Клава со свету сгниет, слона ей в дом! Еле к весне сена хватает, из-под Шарика последнее изымаем, коровку кормить, а ты – слона?

– Кузьмич, а куда его определить? Помрет ведь малец, загрызут, затопчут, а у тебя он как в раю будет. Ты ведь непьющий. Поможем соломкой.

Кот замахал лапами: не-е, никаких, я даже не знаю, кто это, но никаких, у нас гусь Еропка сердечник, у нас Клава нервная.

– А он мышей ест? – Шарик всегда компромиссничал.

– Не знаю, щас в учительной книге посмотрим.

Между тем ящик открыли, испуганный, вспотевший слоник осторожно выглянул и повел хоботом.

– Ах, какой большой, какой милый, какой-какой, – заверещали бабы.

– Это сколько же ему жрать полагается? – обмер Кузьмич.

– Поможем, райoн не откажет, субсидию найдем, не погуби, Кузьмич.

Слоник осторожно ступил на землю, хрюкнул хоботом, стараясь не смотреть вокруг.

У Шарика навернулись слезы: на моего первенца похож, такой же ушастенький, вспомнил он своего Тузика.

Кузьмич обалдел совсем, он знал, да и по телевизору видал, что слоны большие, но этот, малец еще совсем, а уже дотянуться бы за ушами почесать!

– Девочка он, слоник-то, Клавка же дочек хотела, вот ей дочка и будет, – передумал кот. – Бери, Кузьмич, субсидию получим!

Клава не верила своим глазам: боже ты мой милосердный, конец света, что ли? или сбрендила я совсем от жизни такой?

– На, Клава, подарочек тебе, от индийских, это, благодарных коммунистов. Как назовем-то?

Слоник наклонил голову, потерся хоботом о Клавину руку.

– Так он же по-нашему не понимает, – засуетилась Клава, – кушать хочешь?

Слоник вздохнул. Кушать – это они на всех языках понимают. Кузьмич принес сена, налил в бадейку воды.

– Еропка, смотри, кто пришел. Удочеряй крошку!

Гусь обомлел: это слон, что ли? Как зовут?

– Да не думали еще. Клава, ты решай.

– Дуся пусть будет, как бабка моя покойная.

– Ну что, Дуся, потопали в сарайку на ночь, да не боись, у нас тихо тут…

Беседы на кулинарные темы случались у них часто.

– Нет таких иностранцев, да и вообще таких людей нет, чтобы гусям с ними спокойно было, – предложил тему Еропка.

– Есть такие иностранцы! – хотел возразить Дуся, но по-русски говорил еще плохо, даже про съедобное, и не решился.

– Вон у него на исторической родине индусы мяса добровольно не едят, – сказал Кузьмич. Он теперь слонами интересовался и выписал журнал «Юный натуралист». – Не едят, но эксплуатируют трудящихся слонов, – устыдился он: в Дусиных глазах стояли слезы. Слоник хоть и прижился уже, и осмелел, но деликатно не докучал спасителям рассказами об ужасах своего индийского детства. Втайне он молился своему богу Ганеше, чтобы не было войны, а то съедят всем колхозом!

– Свои колхозные не щадят даже болотных. А уж домашнего закормить-зарезать для них праздник, – занудствовал Еропка. Он мог много рассказать, навидался, да и сам в опасностях побывал. Если б не Шарик с Мотоциклом, давно бы перышки на подушку, косточки на поглодку…

Что человеку в сытость, то животному мука смертная.

По деревне ходили страшные слухи, что должны приехать корейские коммунисты. А корейцы собак кушают. Шарик за детей боялся, да и самому не хотелось бы.

Или вот китайцы были, они птиц в жиру стоймя на дыбе жарят. Утка по-пекински называется. А птица на деревне худая, Еропка хоть и старый, но жирок нагулян. За печкой всю делегацию просидел.

– Хорошо тебе, – говорил Кузьмич коту, – тебя никто не съест. Не едят люди кошатину.

– Исторически всякое бывало, – заметил Еропка.

Клава не выносила такого: ой, меня щас стошнит от ваших разговоров! Еще про мышей в сметане давайте. Тьфу!

– Ага, как кушать, так не последняя, а как говорить или курке шею свернуть – так Кузьмича зови! Все, Клавдия, сама кур души́, не могу больше. Она ведь мне в глаз смотрит и мигает, – застонал Кузьмич. Кот понимающе вздохнул.

– Ишь, разошлись, – заволновался Шарик, – а я что буду есть? Брюкву? Мне на сметанке голодно, я не кот вам. И так косточек всего ничего даете, овсом разбавлено. А мышей мне вредно для желудка.

Все смущенно замолчали.

– Любовь и голод правят миром, – процитировал Еропка.

Любимого не будешь кушать, даже если он гусь.

Отец Варфоломей катился с пригорка. Прикрывал лицо руками, старался не осерчать и гусиного ангела не стукнуть сгоряча.

– Ну отстань, светоносный, отстань, душелюбый, не буду я больше, до гроба упощусь, скоромного в рот не возьму!

Ангел не унимался: знаем мы вас, коммуняк, все подколодные, все обидчики душей невинных, к тебе Еропкa на исповедь пришел, душу свою гусиную, как на алтарь, принес, а ты его тела возжелал укусить – и молотил его светящимся мечом.

Наконец Отец Варфоломей скатился в овраг и замер: смилуйся!

Ангел наклонился над ним.

– Убил, совсем убил, за гуся человека убил, а еще ангел! – трусливо выл Варфоломей.

– Убил не убил, – засмеялся ангел, – а в рай не пущу!

Вытер меч полою и взмыл в небо.

На пригорке Кузьмич утешал испуганного гуся. Шарик лизал ему шею – ранка небольшая, но перья повыдраны.

– Перевязать надо бы, – заметил он озабоченно, – домой неси скорей, Клава перевяжет.

Шарик чувствовал себя виноватым. Надо было с Еропкой пойти, нельзя людям доверять, а этот, Варфоломей, тоже пьющий. С безбожником председателем вечерами поддают. И газету выписывает. Сами знаете, что в газетах этих.

– К баптистам надо было, – оправдывался Шарик.

– Не-е, к людя́м не пойдем больше, – твердо сказал Кузьмич, – лучше в лес уйдем, землянку выроем…

У Кузьмича по трезвости душа отвернулась от безразличия. Тошно ему стало на безобразия смотреть. Он починил забор, побелил печь, вечерами вырезал мишек из дерева. Но Клава еще подозрительно смотрела.

«Намучилась с ним, – думал Мотоцикл, – оттаять душой время нужно».

Oн тоже старался, задушенных мышей ей не показывал, берег пугливую женскую душу. Вспоминал свою загробную жизнь – пара деньков в раю, а как приятно было, как-то оно теперь будет?

Отец Варфоломей запил и сана лишился – из райoна приезжали c приговорной. Злобно сажал картошку на своем огороде и Кузьмичев дом обходил стороной. Писал доносы: кот у них важничает, советы дает. Да где ж это видано, чтобы кот умнее парторга был! Гусь Троцкого читает, а Кузьмич даже лимонаду на Седьмое ноября не пригубил. Клава с Шариком траву колхозную косили ночью – слона кормить. А слон все равно охудел, коммунистический подарок, а не берегут.

Но репутация у Варфоломея была последняя, белая горячка у него, вот и строчит.

Горячка не горячка, а дострочился до органов, окаянный.

Подъехал как-то чужой «уазик». Выходят двое, нездешние, в серых кепках. Не стучатся даже, скинули щеколду и в дом. Клава одна была: кто такие? Хоть и не из пугливых баба, смекнула быстро, что начальство.

Усадила за стол, предложила воды, молока.

– У нас информация имеется. Во дворе у вас проживает иностранец, без прописки. – Достали документ из папки: – Индийский слон. Это что за кличка шпионская?

– Не кличка это, это ему название. Я вот человек, а он слон. Дусей зовут.

– Издевается баба. Ишь, партизанка, где прячешь? Выводи Дусю.

Клава повела их к сараю. Ноги шли еле-еле, боялась она таких, городских в кепках. Еще с материных рассказов боялась.

– Вот, смотрите, подарок индийских коммунистов, бумагу имеем, дарственную.

– Говорю, издевается баба, где иностранец-то? Ишь, зоопарк прям у ней.

– Вот он иностранец и есть, доку́мент хотите? Щас вынесу, в избе он у меня, в комоде.

– А почему тебе подарок? У тебя там родственники?

– Колхозу подарок был, а нам отдали, потому как у мене муж непьющий.

– А чо это он непьющий?

– Да он обещал, если кота ангелы вернут, так пить бросит. Вот и бросил.

– Ангелы? Кота вернуть? Что вы мелете, гражданка, откуда кота?

– Из рая прямиком, да вы у него спросите, он сам расскажет.

– Кого? кота? Может, и слон у вас что-нибудь расскажет? И бить не придется?

– Хинди-руси дружжба навек, – отчаянно протрубил Дуся, – камммунист Ганннди!

– Судьбинушку не желаете предсказать? – забулгачил кот.

Кепки попятились.

– Ты, гражданочка, пропиши слоника, чтоб район не беспокоился.

– Ага, может, и кота прописать, и гуся заодно? Тогда пристроечку полагается, за государственный счет, – осмелела Клава.

– Да, чтоб иностранцы не подумали, что живем плохо, у Дуси пятнадцать метров с Шариком на двоих. Где это видано, чтоб слоны в тесноте такой жили? Как батрак до революции! – гундел им вслед Еропка.

– Ну что, натерпелись страху? – бодрилась Клава.

– После исторического двадцатого съезда нам нечего бояться. Ну, сошлют нас? A мы и так не в столицах живем! – рассуждал гусь. – Вон, Мотоцикл у нас знаменитый. Не тронут.

Мотоцикл, вернувшись из рая, стал публичный святой.

Многие приходили посмотреть, дотронуться, спрашивали судьбу и просили исцеления.

Кот смотрел ласково, морду не воротил, но и не обещал.

– Там располагают, – многозначительно говорил он страждущим и закатывал глаза.

Председатель и агроном выспрашивали о видах на урожай.

– Трудитесь, и воздастся вам, – сурово отвечал кот.

Многим истерически казалось, что над ушами у него нимб светится, кот пугался, как бы уши не обгорели.

– Hу все, все на сегодня, устал я, по домам расходитесь.

И как Бог все это терпит? Изо дня в день? Сами, что ли, жить не могут? Провидение им подавай! Эх, человеки, радости с вас – одна сметана…

Кира Стерлин

АЗБУКА ДЛЯ ОДНОГО

Стена покрашена так ровно, что все время хочется ткнуть ее гвоздем или ключами. У меня нет ни того ни другого – есть кровать, маленькая тумбочка и книга с чужими словами.

В жизни все через задницу – я с удовольствием потерял бы память, а у меня отняли слух.

Если бы не слова, дни стали бы похожи на осенние вечера в старом бабушкином доме. Там я забирался под одеяло, включал фонарик и сидел тихо-тихо. В конце концов я будто исчезал в тягучей тишине, пахнущей гарью и сыростью. Все дело было, конечно, в тлеющих листьях. Сейчас дело совсем в другом.

Слова путаются в голове. Каждое утро их хочется выстроить нарядной армейской шеренгой и провести по плацу памяти, отдавая честь. Вместо этого я кружу вместе с ними и смотрю в желтую стену.

Вчера я написал, что хочу компьютер. Сестра молча кивнула головой. Молча… Какой же я все-таки идиот. Утром принесли старый ноутбук и поставили на тумбочку. Теперь у меня есть отличная шпаргалка, осталось только придумать, как ею пользоваться.

Мне приходит в голову идея сделать собственную азбуку. Азбука для глухого джентльмена. Прекрасное название для английского романа, вы не находите? Я нахожу. Я все время что-нибудь нахожу. Взамен потерянных слов…

К примеру, «А». Я сразу думаю про апельсин. Теперь мне приносят много апельсинов. Пишу «апельсин» и чувствую его кисловатый вкус, резкий, очень детский и немного больничный запах. Теперь я могу прошептать «апельсин», я могу прочитать «апельсин», я могу съесть апельсин и улыбнуться ему, как старому знакомому

«Б». О Боге я не думаю совсем. Он обо мне, похоже, тоже.

Боюсь – вот мое слово. Однажды в детстве я забрался на высокое дерево, на самую тонкую ветку. Две девочки стояли внизу и смотрели на меня. Я качался на ветке и все время оглядывался на них, хотел проверить, смотрят ли они на меня еще. Я залез еще выше, ветка согнулась подо мной, и тогда я разжал пальцы. Потом, когда я вышел из больницы с гордым, как армейский автомат, гипсом, мама долго спрашивала – зачем? Потому что они смотрели на меня,ответил я.

На меня больше никто не смотрит, мама.

Каждое утро пахнет известковой стеной и липким страхом. Он начинается в голове, потом медленно катиться по плечам, заползает в желудок и парализует ноги. Минут десять я лежу и слушаю чей-то шепот. Пытаюсь различить слова, открываю по привычке глаза, как будто они помогут мне что-то услышать. Откуда эти мерзкие звуки?

Однажды, не доверяя больше своим оглохшим губам, я написал письмо врачам, просил их проверить мои уши еще раз. Стандартная глупость, конечно. Они же уже все сказали, вернее, дали мне почитать. Что ж, по их лицам я понял, что они хотят дать мне прочитать это еще один раз. Не надо, произнес я, старательно раздвигая губы. Я понял.

Так чего же я боюсь? Смешно, но я боюсь начала страданий. Каждое утро мне кажется, что вот сегодня я, наконец, осознаю все до конца. Это обрушится на меня и придавит, как железная ржавая балка.

Я боюсь своих страданий, которых почему-то все еще нет. Однажды я проснусь и пойму, что слишком ровная стена напротив – мой персональный выход в ад. Тогда я открою эти записи и буду медленно читать, по буквам, вспоминая слова, которых никогда больше не услышу.

Я люблю тебя. Мне было бы достаточно слышать лишь эти три слова. И еще иногда Моцарта.

Ялюблютебя, ялюблютебя, ялюблютебя, ялюблютебя. Слышишь, ты, глухой придурок?

С «В» что-то совсем не заладилось. Буква какая-то странная. Она похожа на слежавшийся валенок. Или еще на расплывшийся вареник.

Всегда – вот о чем я напишу себе. Слово, которого нет. Меня это устраивает. Одна женщина говорила, что будет со мной всегда.

Что было бы, если бы она появилась здесь сейчас? Вошла бы и встала напротив – силуэт, вырезанный на желтой стене. Я не стал бы смотреть на нее. Зачем? Она бы хотела услышать о любви, а я бы думал, что она мешает мне смотреть на стену…

Врешь ведь? Вру. Кстати, еще одно подходящее слово на «В». Врать – это все, что мне остается. Ненавижу эту их голую правду, это дитя с невинными губами: «А дядечка-то глухой, как пень». Да пошел ты, мальчик, в жопу.

Знаешь что? Если бы она появилась здесь и встала напротив… Напротив, потому что есть кровать и тумбочка, а больше ничего, только стена и ее тень на полу. Я бы смотрел на нее и улыбался. Потому что все, что я хотел бы помнить на самом деле, – ее лицо на фоне желтой стены.

Она не придет. Это слишком просто. Такого теперь даже в кино не показывают, чтобы нервные дамы не поливали солеными слезами дорогие кресла.

Она не придет.

Утром медсестра принесла еще один килограмм апельсинов и улыбнулась как-то загадочно. Тогда я не придал значения, но сейчас задумался, кто это прислал мне очередной пакет фруктов и даже не зашел.

Она никогда не прислала бы мне апельсинов, скорее – идиотскую ковбойскую шляпу или кинжал. Или еще, может быть, коробочку счастья. Да, это было бы на нее похоже – прислать оглохшему любовнику коробочку счастья.

Однажды я сам подарил ей такую коробочку. Как-то вдруг все сложилось, я купил билет на ночной поезд, позвонил, она ждала. И тогда я придумал… Нет, наверное, я где-то прочитал, может быть, у Набокова… Я прочитал и подумал… Короче, я купил этих бабочек в зоомагазине за какие-то безумные деньги, запихал их в обычную коробку из-под старых ботинок и нацарапал синим фломастером «счастье».

Все руки были в желтоватой пыльце – больше всего я боялся, что они умрут, и тогда счастья не будет. Вообще ничего не будет, только синяя коробка, полная невесомых трупов. Я так боялся, что напихал туда шоколада, печенья и каких-то цветов.

Потом, в поезде, я постоянно прислушивался к шороху в коробке. Тогда я еще мог себе это позволить – прислушиваться. Мне казалось, что поезд едет слишком медленно, все спали, а я сторожил чужую коробочку счастья.

Бабочки не разлетелись – они сидели в открытой коробке среди сладких крошек и дрожали карими крыльями. На ее щеке был след от моего фломастера. Я протянул руку и провел синими пальцами по ее лицу.

«Ж» – женщины. Некоторые из них пахнут молоком, другие – шоколадом. Хотя таких я не встречал. Вот что. Самая любимая пахла мокрой травой и, немного, грибами. Может быть, сыроежками?

Вдруг опять стало страшно – понял, что пишу все это в прошедшем времени. Неужели все, что осталось, – равнодушные взгляды сестер, которые молча кивают головами? Интересно, если я попрошу у них яду, они так же кивнут и утром поставят его на тумбочку?

Слава богу, здесь нет зеркал. Хотя, если бы были, хотел бы я провести по ним острым гвоздем. Мне-то теперь все равно.

Глаза сестер отражают меня таким, как я есть: старым небритым чуваком, от которого надо прятать ключи и гвозди. Мне нравится такая объективность – жесткая, как чужие грабли. Зато мне разрешают курить прямо в постели – у каждой ситуации есть свои плюсы.

Кажется, я забыл алфавит…

Все время думаю про эти утренние апельсины. Медсестра все же очень странно улыбалась. Может быть, она влюбилась в меня и теперь совращает оранжевыми фруктами?

Если бы у меня был карандаш – я написал бы шпаргалки на этой желтой стене. Жаль, что я никогда не занимался каллиграфией. Маме бы это понравилось, она считала, что у меня красивый почерк. Китайцы писали на стенах и называли свои записи «каменными книгами». Я бы назвал свои – «желтой книгой». Желтый – цвет радости. Свою радость я раскрашу черным карандашом.

То лето было очень жарким. Ваньке, моему младшему, исполнилось пять лет. Жена пошла с ним на озеро. А я остался – они мешали мне думать о ней.

Они долго кричали мне, когда искали Ваньку.

Я прибежал, когда его уже вытащили. У него были синие губы, почти как тот фломастер, которым я подписал свое счастье. Я знал, как делать искусственное дыхание. Запрокинуть голову, давить на ребра, вдох – выдох. Вот и нет Ваньки. Теперь точно разведусь. Вдох – выдох. Разведусь и буду жить с ней. И вся жизнь станет одной бездонной коробочкой счастья.

На восьмой вдох у Ваньки изо рта полилась вода. Осенью я отдал его на плавание, теперь у него, кажется, первый разряд.

Осенью она ушла от меня. Хорошая была осень: теплая, грибная. Говорят, что в такие годы женщины рожают только мальчиков.

Темнеет. Смотрю на часы. Скоро принесут ужин. Я сяду за стол и буду жевать макароны. Почему-то здесь всегда приносят на ужин макароны. Потом можно спать. Когда пропадает слух, остаются память и воображение. И еще сны. Но как проверить, что все это происходит на самом деле? Буквы – единственная реальность, которая кажется мне неизменной. Жаль, что у меня нет карандаша.

Макс Фриш написал роман о человеке, который всю жизнь притворялся слепым. Это книжка о странной свободе подглядывающего в замочную скважину. Сегодня я вдруг понял, что моя глухота – это тоже пропуск. Как минимум, к замочной скважине…

Чувствую себя так, словно выпрыгнул из автобуса, много лет возившего меня по кругу. Похоже, меня немного укачало.

За окном пахнет ацетоном, и все двигаются, как в немом кино, ритмично взмахивая руками. Никогда больше я не услышу музыку, но вместе с этим не будет и скрежета машин, мерзопакостной сирены и просто слов «уходи, я тебя больше не люблю». Не надо. Я отказываюсь от этого сам. Ясно? Сам. Ухожу в свою желтую стену.

Я буду идти по улице. Наклонив голову, руки в карманах, напряженно, конечно – трудно идти в толпе в полной тишине. Остановлюсь на светофоре и вдруг увижу ее. Она в светлом плаще. Он ее полнит и немного старит. Хотя при чем тут плащ – просто она поправилась и постарела, на руках синие вены, ногти обрезаны не слишком ровно, но улыбка та же.

Узнает меня и улыбнется. Я не слышу ее из-за гула машин. Нет, я просто не слышу ее. Смотрю на губы, киваю головой в такт, говорю «да».

Потом мы идем вместе, она держит меня за локоть. Заходим в кафе, я пишу на салфетке… Что я пишу? Может быть, «твои апельсины были очень вкусными». Она удивленно поднимает брови. «Я чистил их прямо зубами и медленно ел, слизывая сладкий сок», потом: «Ты пахнешь сыроежками, знаешь?»

А больше я ничего не напишу. Провожу ее до метро и пойду дальше, оглядываясь по сторонам.

Почему-то вспомнил клоуна из своего детства. Он выходил на арену с рваным зонтиком. Шел дождь, капли падали на его выбеленное лицо и превращались в слезы.

Потому что «С» – это слезы, а вовсе не свобода. И нечего об этом говорить.

Ночью снилось, что я утонул. Лежал на дне и ловил блики солнца. В тот момент мне хотелось рассказать об этом кому-нибудь, а сейчас я смотрю в монитор и не нахожу слов.

Спросите меня, напишите на клочке бумаги, почему я не хочу забывать ваши голоса или смех или дурацкие песенки, застрявшие в голове. Почему вы ничего не пишете? Боитесь обидеть меня, уличить в слабости. Мужчине не положены слабости. Но мне-то теперь все равно.

Плевать я хотел на ваши гнилые истины, на эти вечные долги: сын, дом, дерево. Я родил сына и предал его ради коробочки счастья с полумертвыми бабочками. Дом? Я мог бы бродить по нему, не слыша собственных шагов.

Единственное дерево, которое я посадил, – можжевельник на могиле отца.

Отец позвонил, когда я сидел в ресторане и пил коньяк. Он сказал «приезжай», я сказал, что выпил. Тогда, на похоронах, я впервые потерял слух. Мать почти лежала на моей руке, ее локоть больно впивался в ребра. Я видел, как двигались ее резиновые губы.

Теперь я не слышу даже собственных слез, и какое мне дело до ваших.

«Я»… Становлюсь похожим на звук, который не смогу узнать среди остальных. Даже во сне, когда нечем дышать и хочется крикнуть. Я пахну чужой постелью, уличным ацетоном и вечерними макаронами. Я помню то, что хочу забыть. И если бы вы попросили написать меня все, что я знаю о жизни, – написал бы ее имя, а рядом «Я».

Куплю темные очки. Такие темные, чтобы спрятать глаза. Буквы станут всплывать в голове красными маячками, и я медленно переберу их, вспоминая ваши имена. Не хотите ли пройти со мной сквозь желтую стену? Нет, спасибо, в следующий раз.

Мои очки такие темные, что я не вижу ваших губ, а вы – моих глаз. Можно улыбаться друг другу резиновыми губами и дарить апельсины. Знаете, мне вчера подарили целый килограмм.

Когда она обнимала меня, становилось тихо. Так тихо, как сейчас. Может быть, она уже стоит напротив, на фоне бесконечной желтой стены? Я не вижу ее из-за этих слишком темных очков. Я не вижу ее, но здесь тихо, очень тихо…

Я уйду отсюда завтра. Пройду по коридору, коснусь плеча заснувшей медсестры и медленно вытащу из ее кармана ключи. Потом вернусь сюда и нацарапаю на стене свое имя.

– Кто принес мне апельсины? – спрошу у сестры, возвращая ключи.

– Я, – напишет она на забытом рецепте.

И мы обязательно улыбнемся друг другу.

Наталья Волнистая

О ПРОЯВЛЕНИИ ТОЛЕРАНТНОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К ИНОЗЕМЦАМ

Каждый месяц плачу за квартиру, воду и т. д. В одном и том же банке. В одном и том же окошке. Одной и той же медлительной тетке.

Каждый раз она пугается одного счета и начинает кудахтать, что их банк эту оплату «не проведет». Каждый раз я вытаскиваю предыдущие квитанции и убеждаю ее, что никуда он не денется, проведет как миленький. Меня она уже помнит, даже на улице здоровается, а про счет – никак.

Ну вот, опять пришла. Здрасте-здрасте, пожалуйста, спасибо, где расписаться, и еще вот эта оплата, пожалуйста. Обычный диалог. На родном мне русском языке, на котором я разговариваю безо всякого акцента.

За мной стоят: сонная девица, крепкий дед лет под 80 и лицо жгучей национальности.

В разгар нашего с теткой общения, когда мы уже дошли до непроводимого счета, и она привычно затрепетала, у меня зазвонил телефон. Приятельница из Голландии собирается на важное интервью в солидную фирму и просит всех знакомых держать пальцы скрещенными, стучать по дереву, короче говоря, помогать ей телепатически. Разговор короткий, не дольше минуты, но на английском. Уточняю – на моем английском. С моим произношением.

Закрываю телефон, извиняюсь перед теткой, в общем, я вся внимание.

Тетка начинает говорить, отчаянно артикулируя, отчетливо и громко произнося каждое слово:

– Вот! Тут! Расписаться! Писать! Тут! Фамилия!

Стоящий за мной дед вносит свою лепту:

– Шрайбен, слышь? Тут надо шрайбен фамилия! – и тычет сухим пальцем в квитанцию, в то место, где надо шрайбен фамилия.

Лицо жгучей национальности хватает со стойки какую-то бумажку, вытаскивает ручку и своим примером пытается объяснить, что же от меня требуется.

– Сюда гляди. Видишь? Я – Саркисян. Пишу – Сар-ки-сян. Ты – Клинтон. Пиши – Клин-тон.

Тут подключается девица:

– Что вы несете? Она сейчас «клинтон» и напишет. Девушка! Мисс! Райт! Вот тут! Райт. Фэмили. Или нейм. Райт!

Я почувствовала, что не вправе их разочаровать.

Я шрайбен фамилию молча. Свою. Не Клинтон.

Я молча отдала мани и взяла чейндж. Не переставая кип смайлинг. Клоузед май бэг энд воз оф.

Когда я уходила, дед с Саркисяном обсуждали, как тяжело жить в другой стране без знания языка.

О ПУТЯХ НЕИСПОВЕДИМЫХ

Вот, например, Надя.

Интеллигентнейшая семья, на каждой ветке генеалогического древа которой угнездилось по профессору с искусствоведом. Фортепиано. Художественная школа. Три иностранных языка. Почти золотая медаль. Институт, готовящий безработных с изящным образованием.

Поклонники появлялись, так как Надя не то чтобы красавица, но мила, несомненно мила.

Поклонники исчезали: испытания ужином в семейном кругу никто не выдерживал. То у них и с единственным языком были проблемы, то рыбу вилкой ели, то их до нервной дрожи пугала Надина бабушка, выясняя границы их художественно-музыкального кругозора.

– Замечательный мальчик, Наденька, – говорила бабушка после бегства поклонника, – просто замечательный. Но – увы! – не нашего круга. Ну куда за него замуж?!

Надю отправили на дачу за яблоками. Хилая яблонька неожиданно испытала пароксизм плодородия, и Надя потащила домой в руках два тяжеленных пакета яблок, а в сумочке на плече килограмма три маленьких твердых груш.

Электричку она еще худо-бедно пережила.

Неизвестно, что именно подействовало на воспитанную Надю, которая за всю свою жизнь даже слово «задница» ни разу не произнесла вслух, – то ли оттоптанные напрочь ноги, то ли оттянутые пакетами руки, то ли съезжающая с плеча сумка, но когда в троллейбусе она устремилась к свободному месту, а какой-то подвыпивший тип на финише обошел ее на полкорпуса и при этом толкнул и выбил один их пакетов, и тот упал, разорвался, и яблоки раскатились по салону, и сумка опять свалилась с плеча, то в Наде проснулись подавляемые во многих поколениях животные инстинкты, и она врезала этой самой сумкой пьяному по голове.

Пьяный драться в ответ не полез, но обиделся и обозвал Надю стервой. И Надя снова размахнулась сумкой. Сумка раскрылась, и влекомые центробежной силой груши просвистели в разных направлениях, а одна из них метко попала какой-то тетке в лоб. Тетка сочла себя невинной жертвой и позвонила в милицию.

Оголтелую хулиганку, потерпевшего, а также пострадавшую свидетельницу свезли в околоток.

Вот тут пелена, застилающая глаза, растаяла, и до Нади дошел весь кошмар содеянного.

Разбирательство она почти не запомнила. Верещала тетка. Протрезвевший пьяный что-то тихо говорил пузатому милиционеру, а тот качал головой:

– Во девки пошли! Скоро на улицу страшно выйти будет!

В итоге Наде сказали, что раз потерпевшая сторона не будет писать заявление, то Надя свободна. И пусть хорошенько обдумает свое поведение. И нервы пусть полечит, пока окончательно не стала асоциальным элементом.

Всю дорогу домой Надя проплакала от стыда и ужаса. Дома она сквозь всхлипы поведала о случившемся побледневшим родителям и бабушке, и в густом запахе валокордина семья не спала всю ночь, прокручивая мысленно один и тот же сюжет – Надю ввергают в узилище.

На работу Надя не пошла – а смысл? После такого позора. Пролежала на диване день, уткнувшись носом в стенку.

Вечером в квартиру позвонили. Вся семья высыпала в прихожую в полной уверенности, что за Надей пришли.

Папа дрожащими руками открыл дверь. За дверью обнаружился давешний потерпевший. Бабушка храбро шагнула вперед:

– Молодой человек! Надя совершила необдуманный поступок, она искренне раскаивается, и мы все клянемся, что подобного никогда больше не произойдет! Простите ее, не ломайте ей жизнь!

От такого напора молодой человек прянул в сторону, задев висящую на одном гвозде вешалку, которая успешно свалилась на его многострадальную голову, и рухнул наземь, придавив спрятанный до сих пор за спиной букет хризантем. А, очухавшись и потирая макушку, сказал:

– Я вообще-то сам извиняться пришел. Я не пью, не думайте, я автослесарь, полтора дня одному чудаку машину делал, не отходя, потом рюмку коньяку на голодный желудок, и на тебе.

Потом он посмотрел на учиненный разгром и мрачно спросил у папы:

– А дрель у вас в доме есть?

Ну что вам сказать. Вешалка была пришпандорена в тот же вечер. Через пару дней он пригласил Надю в кино. Через неделю повез всех на дачу и выкосил там многолетний бурьян у забора. Через месяц сопроводил бабушку в филармонию, так как все были заняты, Надя простыла, а бабушку с ее больными ногами отпускать одну было нельзя.

– Как прошло приобщение, храпел на весь зал? – спросила Надя у бабушки.

– Уснул довольно быстро, – ответила бабушка. И добавила: – Но спал очень одухотворенно!

А перед сном она зашла к Наде.

– Надюша, он, конечно, замечательный мальчик. Увы, не нашего круга. Но если ты за него не выйдешь замуж – считай, что у тебя нет бабушки!

О ВЗГЛЯДАХ

У Тани завелось знакомство по переписке с английской парой. Пара пригласила ее в гости. Таня вышила гладью льняную скатерть с салфетками в подарок, накопила на билеты, что с ее доходами было не так уж просто, и поехала.

Как оказалось, в отношении Тани у пары были далеко идущие матримониальные планы: они понять не могли, как такая красавица и умница не замужем. И все две недели Таниного пребывания ей неназойливо, но постоянно выкатывали холостых и разведенных джентльменов. Судя по всему, предварительная пиар-компания велась по всем направлениям, так что к концу пребывания у не рвущейся ни в британский, ни в какой другой замуж Тани в глазах мельтешило не только от достопримечательностей, но и от просвещенных мореплавателей. И все было не то. Не то.

Вернувшись домой, Таня рассказала подругам про ярмарку женихов.

– Мне нужно, чтоб – ах! – и с первого взгляда. Как в омут.

Подружки дружно вздохнули и обозвали ее дурой: помнили, с каким трудом Таня выплывала из предыдущих омутов.

По осени в Таниной «хрущевке» раздался звонок.

Один из соискателей купил индивидуальный тур и приперся. Таня даже не сразу его вспомнила. Клифф был похож на полковника Гастингса в молодости. За день, посвященный любованию меловыми скалами Дувра, он проел плешь рассказами о том, какой истинно английский эль варят на его маленьких пивоварнях. Озверевшая от подробного описания технологического процесса Таня спросила, не сыплют ли в сусло жучков для придания пиву должного истинно английского вкусового колорита. Клифф пришел в ужас, долго и занудно рассказывал о санитарных нормах, приравненных к заповедям Господним, а потом осторожно поинтересовался, откуда в Таниной голове столь странные мысли. Своего тезку Саймака он не читал.

Вот вам ситуация. Послать подальше – неудобно, человек потратил кучу денег, ведет себя прилично, руки не распускает, высокими чувствами голову не дурит, разве что временами смотрит грустно. В общем, сделали вид, что просто один хороший человек взял и приехал к другому хорошему человеку. Пришлось таскать его по музеям и гостям.

За пару дней до предполагаемого отъезда Клиффа поехали к Таниным друзьям на дачу. На обратном пути Таня шипела подруге:

– Отвезем его в гостиницу!

– Да хоть чаем напои, неудобно же, – шипела в ответ подруга, ласково улыбаясь Клиффу.

Ну ладно, подруга посигналила на прощание и отбыла, а Таня повела иноземца пить чай.

В квартире было нехорошо.

Далее брезгливым лучше не читать.

Итак, в квартире было нехорошо. В жилом помещении не должно пахнуть как в привокзальном туалете времен развитого социализма. А уж когда открыли дверь в совмещенный санузел, где бодро фонтанировал унитаз, стало еще хуже. Таня, на бегу крикнув Клиффу о стоянке такси напротив дома, помчалась к верхним соседям. На втором этаже не было никого, на третьем, в съемной квартире, гудело штук двадцать студентов, а на пятом праздновали юбилей, тоже не менее двадцати человек. Просить веселых подвыпивших людей не пользоваться туалетом – дело безнадежное. Таня прискакала вниз, позвонила в ЖЭС, чтоб вызвали аварийку, и ринулась на ликвидацию последствий.

И в санузле увидела Клиффа. И поняла, что такое жесткая верхняя губа. С непроницаемым лицом островитянин, закатав рукава рубахи стоимостью в Танину зарплату, собирал уже нафонтанировавшее в ведро.

Аварийка приехала через час. Весь этот час Таня и Клифф плечом к плечу сражались со стихийным бедствием. Время от времени они поглядывали друг на друга и начинали хохотать, как ненормальные.

Аварийщиков было двое: мрачный мизантроп и веселый циник.

– Слышь, подруга! – сказал циник. – Мужик буржуин, что ли?

Таня подтвердила.

– Ты смотри, весь в дерьме, но нормальный мужик, во как старается. Эй, мужик, дружба-фройндшафт, вери гуд!

К полуночи причины катастрофы были устранены, осталось устранить последствия.

К утру все было проветрено, вымыто, ковер из прихожей отнесен на помойку, а Таня поняла, что тот самый первый взгляд по счету может быть вторым. Или десятым. Или десятитысячным. Первый взгляд – это качество, а не количество.

И вообще. Не только стихи растут из сора.

Родители Клиффа молча, но выразительно не одобряли женитьбу сына на не-англичанке.

А потом как-то посмотрели на нее в первый раз.

У Тани двое сыновей, которых английские бабушка с дедушкой зовут Пашька и Петка.

О СКЕЛЕТЕ В ШКАФУ

Темные времена настают в обычно беспроблемной семье З., когда при разборке шкафов мама Нина находит свою сиреневую кофточку.

Сначала она долго, со слезами на глазах, смотрит на нее, в смысле Нина на кофточку, потом становится неразговорчива, а к вечеру семья, предчувствуя неизбежное, разбегается по углам и сидит там тихо и кротко, как мыши под веником, потому как у Нины наступает критическое состояние души, которое можно определить как «20 лет назад она была мне впору!».

За ночь процесс усугубляется и переходит в острую стадию. Утром Нина объявляет о том, что садится на диету.

– Душа моя, зачем тебе нужно, чтоб радующие глаз округлости сменились суровыми костлявостями? – неосторожно осведомляется муж и огребает по полной. И за то, что ему все равно, как жена выглядит, и что вот тут уже почти целлюлит, и что полочка для шляп полгода как висит на одном гвозде.

Соблюдать диету сложно. Еще сложнее, если рядом постоянно едят, жуют, лопают, топчут и нагло жрут в три горла.

Дочь Анна, 16-летняя стройная красотка, способна за 300 метров от магазина до дома на ходу умять батон и с порога заорать: «Дайте поесть! Я голодная как не знаю что!»

Сын Тимофей, тощий, как глиста сушеная (определение из уст свекрови, таким тонким образом дающей понять, что нерадивая невестка дурно заботится о детях), ест как птичка – вдвое больше своего веса.

Муж Михаил, лингвист и филолог, работник сугубо кабинетный, имеет аппетит лесоруба, весь день бодро машущего топором на свежем морозном воздухе.

Кот Бонифаций… а что кот Бонифаций – не хуже других.

И мама Нина объявляет, что с этого дня все переходят на здоровую пищу – овощи, фрукты, салаты, отварная курица без соли и прочая и прочая, никаких жиров и канцерогенов. Как-то даже до пророщенных зерен пшеницы дошло.

Неделю семья живет в предгрозовой атмосфере, то бишь неподалеку погромыхивает, но молнией по башке пока не стучит.

Нина теряет молочную розовость и розовую молочность кожи и моментально приобретает склочные и крайне неприятные черты характера.

Муж Михаил старается не прислушиваться к бурчанию в животе, протестующем против столь кардинальных перемен, и гонит от себя тяжелые мысли о том, что мама не так уж и ошибалась насчет его женитьбы.

Дочь Анна мрачно хрумкает капустный салат и ярко демонстрирует сложности пубертата как дома, так и в школе.

Сын Тимофей после уроков заходит к однокласснику Голубченко Тарасу, маму которого вопросы похудения при ее 58-м размере не волнуют, и наворачивает там по две тарелки борща. Еще и вечером туда же норовит – Голубченко-мама, как правило, жарит очень много канцерогенной картошки с канцерогенной жирной свининой.

Кот Бонифаций сидит на подоконнике и тоскливым взором следит за пролетающими голубями, вспоминая прежнюю чудную жизнь, в которой ему всегда со стола перепадал кусок-другой, а третий-четвертый он под шумок утаскивал самостоятельно.

Через неделю муж Михаил не выдерживает, по дороге с работы заходит на рынок и покупает восхитительный, остро пахнущий шмат сала, с чесночком, перчиком, с мясной прослоечкой и, тщательно запаковав его в три целлофановых мешка, контрабандой приносит домой.

После ужина (мерзкая вареная рыба, кот Бонифаций чуть не плакал, но ел, дочь Анна заявила, что лучше помрет в голодных корчах, но в рот эту гадость не возьмет, сын Тимофей только что вернулся от Голубченков и был благостен душой и светел ликом) Нина садится за компьютер заканчивать перевод.

Муж Михаил подмигивает детям и коту, и они скрываются в его кабинете.

Минут 20 слышно только клацанье клавиш клавиатуры, да из кабинета доносятся приглушенные звуки, напоминающие чавканье и урчание.

Но запах не скроешь, как ни старайся законопатить щель под дверью старым свитером.

Клацанье прекращается, осторожные шаги по коридору, легкий скрип двери, напряженная пауза – и голос мамы Нины, наполненный одновременно отчаянием и облегчением: «А гори оно все гаром! В конце концов, я попыталась!»

Чавканье и урчание, не характерное для интеллигентной семьи, возобновляются с новой силой.

Мир, покой и благорастворение воздусей воцаряются в отдельно взятой квартире.

Каждый раз муж Михаил с наследниками жаждет выкинуть чертову сиреневую кофточку, разодрать ее на мелкие клочки размером с молекулу, но Нина уже успевает засунуть ее куда-то с глаз долой и сама не помнит куда. Кофточка заползает в самый укромный угол и, мерзко хихикая, выжидает своего часа.

P. S. На следующий день сын Тимофей говорит однокласснику Голубченко Тарасу:

– Пошли к нам обедать, у нас щи сегодня, с мясом, с грибами, и мама целую кастрюлю котлет накрутила, и картошку потушила, пошли, а то потом Анька придет, фиг что останется.

ОБ ОПТИМИЗМЕ

Марина – девушка трепетного, романтического склада.

Еще на заре туманной юности она убежденно сказала подружкам:

– В жизни каждого человека должна быть Единственная Любовь! – И абсолютно искренне добавила: – Хотя бы одна!

После нескольких тренировочных и разминочных романов к Марине пришло Настоящее Чувство. Она очень сильно полюбила негодяя Александра. Настоящее Чувство было нежным, хрупким и все время требовало подпитки.

– Ты меня не любишь! – со слезами говорила Марина негодяю Александру, который до поры до времени успешно скрывал свою негодяистость, хотя были звоночки, были! Негодяй Александр сопел, вздыхал, уверял, что любит, и тащился после ночного дежурства на выставку кошек. Или, отстояв три операции (одна тяжелая), плелся по колено в весенней грязи следом за Мариной в близлежащий загаженный лесок, дабы умилиться первым подснежникам, которых там отродясь не росло.

– Ты меня совсем не любишь! – в очередной раз дрожащим голосом сказала Марина. Негодяй Александр привычно посопел, подумал и сказал:

– В общем-то, да. Не люблю.

Даже самые тяжелые раны затягиваются, и к осени Марина вручила свое зарубцевавшееся сердце грубому животному Янковичу. Грубое животное Янкович работал начальником цеха, то у него там аврал, то токарь запьет, то еще какая скучная проза. Марина все терпела, потому что Любовь Неземная умеет прощать. Она решила отпраздновать двухмесячный юбилей этой самой любви, купила свечи, шампанское, выучила сонет Шекспира («У сердца с глазом тайный договор»), а грубое животное Янкович приперся только в одиннадцатом часу, мрачно посмотрел на шампанское, на белую розу в бокале и, не дослушав сонет, пошел на кухню, погремел там кастрюльными крышками, долго пялился в пустой холодильник, а затем ни с того ни с сего заорал, брызгая слюной, что, мол, сидя весь день дома, можно было бы хоть хлеба с колбасой купить. Любому всепрощательному терпению приходит конец. Марина поняла, что опять приняла стекляшку за бриллиант.

Потом по Марининой душе протоптались грязными сапожищами мерзавец Евсеев, похотливая скотина Николай и гнусный тип Виктор Иванович. Большие надежды поначалу возлагались на жмота Игоря, жлоба Станислава и ядовитую жабу Орловского, но рано или поздно каждый из них обнаруживал свою истинную отвратительную сущность.

Марина не сдается.

Она по-прежнему верит, что непременно встретит свое единственное счастье.

Хотя бы одно.

О ДЕДЛАЙНЕ

В один прекрасный день Олина бабушка Элиза Матвеевна (пожилая энергичная и решительная дама слегка за 60, подчеркиваю – пожилая, а не старая) сказала:

– Оля! Я долго ждала, долго молчала, но мое терпение лопнуло. Ты когда-нибудь дашь мне спокойно помереть?!

Тоненькая брюнетка Оля, искусствовед, бабушку любила и потому очень удивилась, откуда столь странные вопросы.

– А оттуда, что ты меня в гроб раньше времени загонишь, – нелогично продолжила бабушка. – Ты когда замуж выйдешь?! Чтоб я могла упокоиться с умиротворенной душой! Тебе почти 27! Чтоб не мешать, я на все лето съехала на дачу к этой старой дуре Василевич. Два месяца по десять раз на дню сочувствовала ее геморрою. Что толку в моих страданиях, ты за это время даже не познакомилась ни с кем!

– Бабушка, когда и где мне знакомиться? Работа, испанский, диссертация. В музее из холостых мужчин только Аркадий Палыч, ты же его видела.

– Да, Аркадий Палыч – это на безрыбье даже не рак, а полудохлая креветка, – мрачно согласилась бабушка.

А на следующий день позвонила старой дуре Василевич и выяснила, что василевичская внучка познакомилась со своим будущем мужем в ночном клубе.

По телевизору Элиза Матвеевна услыхала, что в ночной клуб *** вход с 21 до 24 для девушек и женщин бесплатный. Следующим вечером она туда и направилась, сообщив Оле, что идет прогуляться перед сном.

В считаные минуты разгромив охрану, пытавшуюся что-то слабо вякать о возрасте, добив их ехидной фразой «Плохо держите удар, любезные!», Элиза Матвеевна уселась (с помощью той же охраны) на высокий стул у барной стойки и строго оглядела окрестности.

– Как вам у нас? – робко осведомился бармен, пододвинув ей высокий стакан. – Это за счет заведения. Безалкогольный.

– Бесперспективно, – припечатала Элиза Матвеевна. – Порядочной девушке ловить нечего. Кстати, не разорились бы, если б плеснули ложку коньяку. А вон тот рыженький – у него что-то с тазобедренными суставами или сейчас так танцуют?

В тот вечер в клубе *** было нервно. Как на школьном собрании в присутствии родителей и директора по случаю застукивания все тем же директором группы семиклассников за распитием пива на спортплощадке.

До Нового года Элиза Матвеевна посетила рок-концерт, выступление заунывного барда, файер-шоу, соревнование по экстремальному велоспорту, преферансный турнир и, уже от полного отчаяния, семинар молодых поэтов.

Закидывать наживку смысла не было – не дай бог, клюнет. Поэты ее доконали.

– В свое время я полгода выбрать не могла между твоим дедом и десятком других, не хуже деда. Даже у этой старой дуры Василевич был какой-никакой выбор. Хотя она все равно всю жизнь страстно пялилась на твоего деда. Но нынче молодые люди, Оленька, поразительно измельчали, не за кого взглядом зацепиться.

В марте Элиза Матвеевна, навестив старую дуру Василевич, решила заехать к Оле на работу. На подходе к музею поскользнулась и грохнулась. Хорошо – не на ступеньках. Какой-то военный бросился поднимать ее. Элиза Матвеевна проинспектировала себя на предмет отсутствия перелома шейки бедра, внимательно посмотрела на доброхота и сказала:

– Господин майор, вы, я вижу, танкист, мой покойный муж командовал танковым полком, скажите, господин майор, у вас найдется час свободного времени?

Майор, осознавший, что придется тащить бывшую мать-командиршу на себе до ее местожительства, проклял себя за неуместное проявление христианских чувств и обреченно кивнул.

– Прекрасно. Вы бывали в историческом музее? Нет? Напрасно. Очень советую. Попросите, чтобы экскурсию провела Ольга Рашидовна, замечательный экскурсовод, не пожалеете.

Майор и сам толком не понял, какого черта он потащился в этот музей. Как загипнотизированный.

Недавно Элиза Матвеевна тихонько сказала спящему Митеньке:

– Вот ты, солнышко мое, медвежонок, пойдешь в школу, твой папа закончит военную академию, бабушке и умирать можно. А еще мама твоя докторскую допишет, я и уйду со спокойным сердцем. И сестричка тебе нужна, воробышек мой, что ж ты один расти будешь. Вот родится твоя сестричка, потом в школу пойдет, а потом… ну, потом мы еще посмотрим.

О НАУКЕ И ЖИЗНИ

Одна девушка подозревала, что все мужики – козлы.

Ей об этом говорили мама и Интернет.

Но замуж все равно хотелось.

Поначалу муж-таксист скрывал свою козлиную сущность. (Тут уместно вспомнить любопытные факты из мира живой природы. Про черного кобеля или про леопарда с его пятнами.)

Но со временем назрели вопросы: зачем мужу родители, если у него есть жена, какого черта он возит одиноких баб, и почему он не олигарх?

Полгода муж жалко оправдывался.

А потом ушел.

Через пару лет женился на физиотерапевте Алисе и ныне растит двойняшек, рулит своим маленьким таксопарком и имеет наглость выглядеть счастливым.

Кто он после этого?

Мама и Интернет оказались правы.

И здесь мы видим прекрасный пример научного подхода: только практический опыт делает гипотезу полноценной теорией.

Quod erat demonstrandum, как любят говорить доктора физико-математических наук, читающие математический анализ неразумным студентам.

Но не будем о печальном.

Вчера мы возвращались с Реки домой.

Вдоль дороги стоял лес с соснами и лежали зеленые поля с кукурузой и желтые с чем-то вроде пшеницы (я не сильна в агрономии).

На желтых полях пыхтели комбайны.

За каждым комбайном ходили аисты.

Когда комбайн решал передохнуть, и комбайнер спрыгивал на желтое колючее поле, к нему подходил степенный аист, заглядывал в лицо и выразительно щелкал клювом.

Не нужно знать аистиный язык поз и движений, чтобы понять смысл мессиджа.

– Мужик, – говорил аист, – я понимаю, ты устал, пойми и нас, сентябрь на носу, ты прикинь, где мы, а где Южный Судан, крыльями так намашешься, что Африка не в радость, а полевые мыши – богатая белками и витаминами пища, ты, мужик, прости, что пристаем, но ноги размял – давай уже работай.

Комбайнер смотрел в направлении Южного Судана, вздыхал, возможно матерился, но лез в кабину.

А в небе парили аисты-разведчики, сканировали местность на предмет неучтенных комбайнов.

Рано или поздно какой-нибудь ученый напишет диссертацию о влиянии аистов на повышение темпов уборки зерновых в республике.

А остальные, не такие ученые, просто подумают, глядя на аистов, комбайнеров, рыжего кота на лавке у деревенского дома, подростков, играющих в футбол на опушке, двух барышень-велосипедисток, дородную тетку у колодца, кудлатую собаку рядом с ней – подумают: «Мы все одной крови».

А потом еще раз посмотрят по сторонам, вздохнут удовлетворенно и додумают: «Что и требовалось доказать».

QED.

О НИКОЛАЯХ

В местах скопления теток я беззащитна.

Тетки чувствуют это и любят рассказывать мне полынные повести своей жизни.

Идешь сдавать мужнины ботинки в починку, оглянуться не успеешь, как уже зажата в углу между пыльной дифенбахией и инвалидной аустроцилиндропунцией и выслушиваешь печальную историю о том, что и Николай тоже оказался бездушной скотиной.

Из горьких рассказов можно составить солидный том, пронизанный любовью и коварством и населенный николаями и подлыми разлучницами и интриганками.

«Но и Николай оказался бездушной скотиной. Воспоминания очевидиц».

Книга пользовалась бы заслуженным успехом у оголтелых феминисток, склонных к гендерному терроризму, и служила бы неисчерпаемым источником вдохновения для сериальных сценаристов.

Несгибаемым источником – как я недавно прочла в одном романе.

Вчера на рынке разговор оттолкнулся от погоды и дороговизны и круто свернул к бывшему мужу, связавшемуся с негодяйкой и ушедшему жить в негодяйкину квартиру.

У негодяйки есть ребенок, и она старше теткиного экса на четыре года.

Геронтофил.

Престарелая распутница и развратница.

Ни стыда ни совести у обоих.

– Вот вы замужем? – недоверчиво спросила меня тетка. – Да?! Что ж вы кольцо не носите? Вот ваш муж на сколько вас старше?

Я честно ответила, что мой муж младше меня на пять лет.

Тетка глянула на меня с ужасом и отвращением, как если бы я была провокатором Азефом, а она – наконец-то прозревшей партией эсеров, на всю очередь объявила:

– И ты такая же! – и поспешно удалилась, забыв прихватить свою сетку с помидорами.

Я же ее и догоняла с этой сеткой.

Догнала.

ОБ ОКТЯБРЬСКОМ

Утром холодно и солнечно.

Дворничиха шаркает метлой, и в ритме шарканья, маршеобразно, но проникновенно поет про пару гнедых, запряженных с зарею.

На балкон третьего этажа выходит женщина с чашкой кофе и сигаретой, смотрит на дворничиху и думает: «Отчего так устроена жизнь, двое детей, ни одного мужа в анамнезе, синяк под глазом – и поет, а тут МБА, должность, дочка в английской школе, и муж, и Анатолий, а не то что петь, жить по утрам не хочется». Гасит сигарету в привезенной из Таиланда пепельнице и возвращается в квартиру, по пути рявкнув на некстати подвернувшегося под ноги кота Спенсера, многократного призера и победителя фелинологических выставок.

– Грек из Одессы, еврей из Варшавы, юный корнет и седой генерал, – поет дворничиха, сгребая листья.

Бабулька Тимофеева из первого подъезда, выползшая ни свет ни заря за хлебом и творогом, оно-то и рано, но надо ж себе дело найти, прислушивается и вдруг вспоминает 1948 год и не дававшего ей прохода хулигана Витю Фишмана из мужской школы, что на Советской улице, и где теперь тот Витя Фишман, и где она сама, та, в синем ситцевом платье с белым воротничком, с толстыми косами и румянцем как с мороза.

– И только кнут вас порою ласкает, пара гнедых, пара гнедых! – с чувством допевает дворничиха и идет выкатывать мусорные контейнеры, на ходу меняя репертуар. Из подсобки доносится лязг, грохот и задушевное: – Давно ли роскошно ты розой цвела, но жизни непрочной минула весна!

Дверь подъезда распахивается, и на крыльцо вылетает мальчик лет пяти, жмурится на солнце, потом видит куст с голыми ветками, в котором скандалят штук двадцать что-то не поделивших синиц, и кричит вышедшему следом мужчине:

– Папа, папа, смотри! Куст расцвел! Синицами! Тетя поет! Уже весна, папа?!

О СТАРИЧКАХ И СТАРУШКАХ

Усланный в командировку и задержанный там еще на два дня внук Петя в расстроенных чувствах позвонил своей бабушке Лидии Юрьевне и прокричал, что у него в столе лежит конверт с билетом, и что пусть бабушка попробует его продать, сегодня же, еще не поздно.

Бабушка нашла конверт, глянула на билет, не поверила своим глазам, выпила валерьянки и перезвонила внуку.

– Бабуля! – страшным голосом заорал внук. – Как я его пристрою? Мои все либо с билетами, либо не могут!

– Петенька, кому же я его продам за такие деньги?! И не надрывайся, я тебя прекрасно слышу.

– Ну так выбрось! Или сама сходи!

Выбросить или просто так отдать билет ценою в две ее пенсии – это, считай, готовый инфаркт в компании с инсультом.

Вот так слегка глуховатая, но отказывающаяся признать глуховатость Лидия Юрьевна побывала на концерте группы «Рамштайн».

И ей понравилось.

Можно было бы себя вести и поскромнее. Но понравилось.

Особенно главный «рамштайнщик», похожий на Николая Матвеевича, покойного мужа Лидии Юрьевны. Тоже с виду был ерник, бабник и рукосуй, а на самом-то деле человек хороший и надежный.

Молодые люди, сидевшие рядом с ней, сначала изумленно смотрели на Лидию Юрьевну, но потом прониклись, зауважали и после концерта предложили отвезти домой.

И отвезли на красивой машине, и помогли выйти, и провели до дверей.

И все это видела мучающаяся бессонницей сплетница Сатькова с первого этажа, что не могло не сказаться на репутации Лидии Юрьевны среди окрестных старушек.

Но Лидия Юрьевна даже не расстроилась, бог с ней, с репутацией.

Николай Матвеевич умер совсем молодым, чуть за сорок, и ни одной фотографии не осталось – альбом пропал при переезде.

– Вот, Коленька, и день прошел, сейчас все тебе расскажу, только посижу, с мыслями соберусь. Ну, слушай, – говорит вечерами Лидия Юрьевна и поправляет стоящее на комодике фото Тилля Линдеманна, вырезанное из купленного Петей постера и вставленное в рамочку из светлого дерева.

ОБ АНГЕЛАХ

У одной женщины все было не то чтобы хорошо или плохо, а никак.

Но ничего, она привыкла.

Перед Новым годом зашла на почту купить пару открыток – двоюродной тетушке и институтской подруге. Присела написать дежурные слова. Рядом что-то писал мальчик лет шести. Небось просил у Деда Мороза компьютер или что они там сейчас просят. И женщина подумала, что надо бы отослать еще одну открытку: «Дорогой Дед Мороз, не мог бы ты мне прислать немножко счастья в личной жизни».

Мальчишка сопел от усердия. Женщина мельком глянула, над чем он так старается. На листе танцевали кривенькие буквы, «я» и «в» смотрели в неправильную сторону. А написано было: «Дед Мароз Я хачу чтоп Мама связала мне свитерь с аленями как у егора я себя хорошо вел твой Костя».

Ну надо же. Свитерь.

Когда она вышла, давешний мальчик прыгал у почтового ящика, роста не хватало, чтоб опустить письмо. И в прыжке не получалось.

– Давай помогу, – сказала женщина. – И не стой на холоде, беги к родителям. Ты с кем пришел?

– Ни с кем, сам. Я вон в том доме живу.

– В том? И я в нем живу. Вон мои окна, крайние, на девятом этаже. Пойдем, нам по дороге.

У подъезда шаркала метлой дворничиха, увидела их и сердито закричала:

– Костик, где ты ходишь, папа тебя ищет, а ну домой бегом!

Мальчишка дунул в подъезд, не попрощавшись.

– Странный мальчик, – сказала женщина. – Представляете, написал письмо Деду Морозу, чтобы мама ему свитер связала. Я думала, дети игрушки всякие просят.

– Ничего странного, – отрезала дворничиха. – Нету никакой мамы. У мамы любовь случилась. В Канаде, что ли? Костик ее и не помнит, сколько ему было – только ходить начал. Почтальонша наша говорила: мама хорошо если раз в год напишет. Сучка драная.

Через пару дней завкафедрой сказала:

– Что вас, Виктория Арсентьевна, на рукоделие потянуло? Вышли бы, воздухом подышали, у вас уже круги под глазами.

Будешь тут с кругами, если до Нового года четыре дня, и зачеты, и вечерники, и на вязание только ночь да форточки между парами. Хорошо, еще руки помнят – и лицевые, и изнаночные, и накид, и две вместе.

Тридцатого пришлось уламывать и материально заинтересовывать почтальоншу – чтоб отнесла. Если официально отправлять, не дойдет, не успеет. Обещание не выдавать обошлось вдвое дороже.

А тридцать первого вечером в дверь позвонили. И на пороге стояли два дедмороза в дурацких красных шапках с белыми помпонами – большой и маленький.

На маленьком под курткой виднелся свитер с корявенькими оленями. А большой был очень похож на маленького. Одно лицо.

Я не знаю, что там дальше. Но вот что вспомнила.

У бабушки моей была соседка Кравчиха, неумная, завистливая, жадная. Противная такая тетка, на редкость противная.

Помню один разговор. Кравчиха сказала:

– Ты, Дуня, легко живешь, у тебя и муж мастеровитый, и не пьет, и дети с образованием, что ж мне ничего, а тебе все – как будто ангел за тобой стоит радостный?!

А бабушка ей ответила:

– Так и за тобой, Стеша, ангел стоит. Только ты его печалишь.

Анна Антоновская

ДВЕ ПРЕЛЮДИИ, или Что сказал Лехин

Пролог

Нет, Париж не передвинуть.

Билеты, обязательства, бронь, дела, встречи. Мсье А. едет ра-бо-тать. И пусть мадам А. зарубит этот факт на своем прелестном носу! Разговор окончен. («Ах! Не будьте же деспотом! О нет, я не хочу ваш кофе, и омлет ваш дурацкий, нет, я не стану завтракать! Подите прочь, бессердечный мсье А.!»)

Все дело в том, что мадам А. составила чрезвычайно эффектный и замечательно хитроумный план, в соответствии с которым мсье и мадам А. прилетают в Париж, ныряют в метро, затем, вынырнув, мсье с чемоданом отправляются в отель, в то время как мадам, сумасшедшая дура, экзальтированная истеричка, мчится на вокзал, к часовому германскому поезду, выхватывает из рук кассира билет, едет, едет, четыре часа едет, дремлет, грезит, но не спит, да-да, обещаю, нет, не просплю этот ваш, хорошо, этот мой Маннхейм, поезд прибывает, я пью кофе, в пять двадцать подходит электричка, сажусь, через сорок минут я на месте, в э-э-э… в Лю… как его, в Людвигшто-то там, заселяюсь в гостиничку у вокзала, моюсь, переобуваюсь – и еще иду пешком двадцать минут. Я проверяла по карте. В восемь на месте. В полночь ложусь спать. Утром возвращаюсь в Париж. Ну пожалуйста, мне очень надо, всеми святыми, это же любовь моей жизни, практически страсть, нет, не идиотизм, хорошо, идиотизм, учтите, мсье А., вам зачтется (палец в небо), вы попадете куда надо, а мне гореть в аду, да, я согласна, да, ужасное транжирство, абсолютная глупость, ну пусть, ну пусть, ну пусть я туда поеду, да?

Прелюдия № 1. Allegro giocoso[1]

*** лет назад мадам, вернее, мадемуазель А. была так хороша собой, что всякий прохожий останавливал взор, поворотясь; извозчики стегали изумленных коней, неистово свистели городовые, разгоняя зевак, и падали замертво перелетные гуси. Трепетное сердце м-ль А. алкало восторгов, упоений и безумств, много-много безумств, таких, чтобы с бряцанием шпор, щекотаньем усов, с жарким и влажным шепотом, долгим карим взглядом… Отчего выходило, что безумства должен был исполнять известный актер М-ов в образе ротмистра Минского.

М-ль А. было восемнадцать.

В интересующий нас день девушку терзали скучные академические нужды в лице выдающегося русского композитора А. П. Бородина, чей Второй квартет трепетная консерваторка должна была прослушать буквально нынче, никак не завтра. В связи с чем м-ль А. и поднялась под купол храма музыки, на чердачный этаж Петербургской консерватории, в каморку Дамы с Серьгами.

Дама с Серьгами, тонкая и хрупкая, служила хранительницей новейшего чуда техники: граммофонов и граммофонных пластинок. В ушах Дамы покачивались пушистые серьги, сделанные из чьего-то меха. Вероятно, то был мех бодливого глупца, упрямо отрицавшего величие граммофонной звукозаписи.

Ритуал прослушивания пластинок в Петербургской консерватории был составлен людьми, знающими толк в инквизиции. Проситель, возжелавший музыки, должен был самостоятельно найти место для духовной услады, блуждая по долгим консерваторским коридорам, приоткрывая старинные двойные двери в поисках гулкой, остывающей от музицирования классной комнаты, в которой нечаянным образом никого нет, и только сизые голуби воркуют на жестяном карнизе под хмурым взглядом косматого Рубинштейна в бронзовых рюшах. Конечно, удача не улыбалась просителю, и лучшее, что он находил, – это комната, скажем, двести пятая, где бил по струнам очумевший от усердия балалаечник. С этого безымянного, случайно обнаруженного балалаечника бралось твердое обещание в скорейшем времени отправиться на перекур и перекус.

Далее любителю квартетов следовало застолбить балалаечное место доступными средствами. Сорванные с тела одежды, распахнутые драные ноты, угрожающие записки, рыжий дирижер Сойкин, энергично махавший ручищами в конце коридора и потому призванный в ружье, – все, решительно все шло в ход. Пометив территорию, проситель карабкался по стертому мрамору в каморку Дамы с Серьгами, заказывал пластинку номер тысяча четыреста шестнадцать «бэ» к прослушиванию в аудитории номер двести пять и кидался в обратный путь, к рыжему постовому Сойкину, к смятым одеждам и расхристанным нотам. Слушать музыку.

– Будьте любезны, уточните название! – останавливала просителя Дама с Серьгами, вытягивая конверт с пластинкой за ушко. – Итак! – улыбалась Дама с Серьгами, виртуозно пронзая граммофонным штырьком интимную пластинкову дырочку. – Извольте! – говорила Дама с Серьгами, запуская стальную иглу в черное виниловое тело.

Избранная музыка убегала из каморки по невидимым нитям – прочь, прочь, далеко вниз, через пролеты, этажи, рояли, клавесины, сквозь фаготный сип, скрипичные трели, тромбонный рев и сигаретный смрад, мимо поющих, мычащих, стучащих во всех углах и на всех лестничных пролетах – туда, туда, в заветную комнату, в тайный угол, арендованный у наконец-таки – ура! ура! – оголодавшего балалаечника. Проситель кидался музыке вслед, впадал в аудиторию и… и!.. и!!! взвывал от досады: Дама с Серьгами славилась сказочным коварством. Нет, никто и никогда не мог с первого раза опередить ее «извольте!». Шесть горьких секунд проситель осознавал, что трапеза давно началась, что отзвучали уже и вкусное начало, и деликатная середина, и что надо немедленно, срочно, галопом мчаться наверх, просить, умолять, с начала, пожалуйста, только погодите немного, помилосердствуйте, дайте минутку, три минутки, видите ли, я на втором этаже, комната двести пять, всего на полчаса, просто катастрофа, да, все, все, бегу!

– Уточните название, будьте любезны!

– Бородин. Квартет номер два. Пластинка тысяча четыреста шестнадцать. «Бэ». Аудитория двести пятая. Три минуты на добежать.

– Извольте!

М-ль А. пребывала в никудышной форме. Вялый цветок, один из сотен в консерваторской оранжерее. Тем не менее, шлепая через ступеньку и беспорядочно дыша, м-ль А. вполне поспевала если не к самому началу квартета, то уж всяко к концу первой страницы. Не на тех напали, госпожа с мохнатыми серьгами! На третьем этаже, правда, вышла заминка. Трубач Лехин, видя ученую девицу, прервал зычную фанфарную руладу вопросом океанической глубины:

– Эй, кудрявая, вот ты знаешь, например, чем трубач отличается от флейтиста?

– Иди в баню, Лехин! У меня там квартет в двести пятую едет…

Однако в двести пятой было тихо. Ворковали голуби. Ковырял в носу дирижер Сойкин.

– Ну, друг Сойкин, спасибо. Если что, так и знай. Для тебя – лягу грудью там, где скажешь.

Ушел Сойкин, упорхнули голуби. Появление Бородина с квартетом затягивалось. М-ль А. сидела на столе, прикрыв глаза, качала ногой и слушала мерный скрип чулка в потемках шерстяной юбки. Квартета не было. Не было ни скрипок, ни виолончели с альтом, ни филармонического кашля, добросовестно записанного на граммофон, – ничего – лишь бронхиальный Бах из груди тяжко сопящего баяна за стеной да кичливые куплеты Эскамильо откуда-то сверху. Немые репродукторы со стены угрюмо напоминали о скором возмездии в лице наевшегося балалаечника. М-ль А. вздернулась, встрепенулась, прикнопила к двери записку «Люди! Занято! Кто войдет – тот будет проклят!» и поскакала на чердак.

– Ну так чем же? Трубач от флейтиста?

– Лехин, у флейтиста по утрам трубы не горят!

– Ха-ха. Не горят… Ответ не засчитывается. Думай, кудрявая!

Лехин подбивал клинья подо все женское. Сердце Лехина было большим и теплым. Свободное от дудения время Лехин посвящал утехам. Утешался Лехин обильно, безотказно, с неиссякаемой мощью античного героя; для всякой женской твари находил он доброе слово; более прочих Лехину давались пугливые библиотекарши и миниатюрные корейские скрипачки; гардеробщицу бабу Машу называл Машенькой, в связи с чем был подозреваем в ужасном. Лехиновы похождения бурно обсуждались посетительницами центральной туалетной кабинки в западном крыле второго этажа. В целом Лехин был положительно рекомендован, особенно в той ветви эпоса, что записывалась справа от дверной ручки.

– Вы знаете, мне страшно неловко, но Бородин до двести пятой не дошел. Совсем.

– Позвольте! – Дама с Серьгами переломила пчелиную талию, поднесла к глазам очки со сложенными лапками. – Позвольте, Бородин был направлен в две… двес… в четыреста пятую аудиторию согласно вашему заказу!

– То есть как в четыреста пятую?! Там же сегодня Смирницкий!

Унылую лекцию доцента Смирницкого м-ль А. в настоящий момент как раз и прогуливала. Консерваторка мстительно усмехнулась, смышленую ее головку озарило видение, в котором мажорные голоса бородинского квартета врывались свежим ветром в кислый воздух лекции по психологии. («Зигмунд Фрройд по этому поводу…») Доцент Смирницкий произносил фамилию венского фокусника, грассируя и йокая на ложно-немецкий манер. Холеный Зигмунд в трактовке Смирницкого представлялся выжившим из ума Сигизмундом-барахольщиком, продавцом непристойных открыток, гаданий и копеечных сонников на воскресном базаре. Доцент Смирницкий доверял Сигизмунду всецело; Сигизмундово учение казалось доценту универсальным, как карточная ворожба, щекотливым, как пикантный анекдот, и целительным, как те таблетки, которые доцент Смирницкий должен был принимать, но не принимал из упрямства. Студенты безмерно раздражали доцента Смирницкого своим присутствием. Что касается м-ль А., то она еще месяц назад была поймана за изготовлением пасквиля «Психологический портрет Смирницкого. Вид сзади». Перспективы у м-ль А. были самые незавидные, однако наперед скажем, что все вышло к лучшему, поскольку уже в начале зимы обострившееся расстройство психики выкосило доцента Смирницкого из консерваторского расписания.

– Так они там что, до сих пор у Психа… у Смирницкого играют?

– Нет. Уже выключила.

– Хм… мне бы этот квартет теперь в двести пятую. Пожалуйста. Только дайте время на добежать!

«Черт знает что! – думала м-ль А., прыгая по ступеням. – На такую фигульку – и столько сил!»

– О, кудрявая, ты прям зачастила. Ну так как там насчет трубача и флейтиста?

– Вот ведь пристал! Трубача, Лехин, в конной атаке убивают первым!

– О господи…

М-ль А. допрыгала до двести пятой комнаты как раз вовремя. Прислушалась к таинственному шороху в черных матерчатых громкоговорителях, улыбнулась, открыла партитурку. Много ли юным консерваторкам надо для счастливого щебетания? – каплю утренней росы, букашку с ольхового листка да махристую, захватанную партитурку. Вот вам и завтрак…

С первыми звуками обнаружилась любопытная деталь: консерваторские мыши шуршали вдвое громче Александра Порфирьевича. Квартет, еще с утра обещавший стать полноценным лирическим переживанием, на деле просачивался сквозь репродукторы со сдавленным, тщательно скрываемым от постороннего уха, пододеяльным звуком. Растопырив уши, м-ль А. с трудом улавливала редкие всхлипы скрипок в спальном бормотании: так попискивают возбужденные дамы в сумерках дешевых гостиниц в часы, когда Зигмунд Фрройд видит десятый сон.

«Ну ни черта ж не слышно!» – воскликнула м-ль А., хлопая дверью. Видите ли, девушка любила чертыхаться, правда, лишь в подстрочнике, на заднем дворе своего воспитания, тайно, в закутке плохих привычек, на пыльных антресолях подсознания, в кладовке дрянных вещей и гадких поступков, слева от порванных бус любимой бабушки, рядом с преступной конфетой «Мишка на Севере» («Кто съел конфету?» – «Не знаю, мамочка!»).

«Ни черта ж не слышно! Ни черта ж не…»

– Эй, кудрявая, ну ты просто как этот… туда-сюда… туда-сюда… я извиняюсь.

– Как автобус, что ли?

Дама с Серьгами выдернула штепсель из ноздрей стенной розетки, цокнула кипятильником, ложечкой, колечком, браслетом, очечником, каблучком. Царапнула Бородина иголкой, осторожно хлебнула медового чаю, округлила бедро, закусила губу, нахохлилась:

– М-да, вы правы. Звук несколько приглушен. Пожалуй, даже слишком приглушен. В сущности, его практически нет! Я немедленно поставлю с начала! Да-да-да-да, эту же запись немедленно еще раз в комнату номер двести! То есть двести пять! И непременно прибавлю громкость. Извольте!

– И будьте любезны, уж дайте мне время, чтобы дойти до второго этажа. Знаете, я так вымоталась с этим чер… с этим квартетом! Как-то у вас криво и страшно неудобно все тут устроено, если честно!

– Сударыня, – Дама плеснула серьгами, – у нас здесь устроено ровно так, как до́лжно! А кроме того, иначе и быть не может!

«Зазеркалье! – сердилась м-ль А., дробно топоча по лестнице. – Королевство абсурда! Заповедник перевернутой логики! Дряхлая консерватория, увитая проводами: идея дерзкая и бессмысленная!»

– Лехин, быстро колись про трубача с флейтистом, в последний раз мимо тебя бегу, больше уж не свидимся!

– Эээ, кудрявая, ты думай, думай.

– Лехин!!!

– Ну-ну, не рычи. – Лехин скомкал расплющенный трубой рот, прочмокал несколько мелких поцелуйчиков, прищурился. – От трубача, кудрявая, меньше свисту! Вот и вся разница.

– Забодай тебя, Лехин, корова! С какой ерундой ты пристаешь к девушкам!

– Хо! Шоб хоть раз не сработало, так ни разу!

М-ль А. вспомнила, что в туалетной дискуссии среди прочих присутствовала тема «Лехин и всепрощение». На повестке дня стоял вопрос: «Почему Лехину хочется простить все и сразу? И кто положит конец этому безобразию?»

– Вячеслав Лехин, вы – самоуверенный болван!

– Ты, кудрявая, обзываешься, а у меня вон для тебя пирожок с капустой припасен. Жуй давай. Питайся. Умная больно.

– Все, Славка, спасибо за пирог, я помчалась! У меня там…

– Ну я в курсе. У тебя там Бородин. Зачет по физкультуре принимает. Бег по лестнице трусцой.

– Чой-то трусцой? Галопом!

– Эт-ты, кудрявая, себя со стороны не видела.

Коридор второго этажа оглушил м-ль А. уже на первых метрах. Тяжелой командорской поступью по второму консерваторскому этажу шагал разъяренный квартет Бородина. Изумленные профессора высовывали носы из-за дверей. Оконные стекла бились в ознобе. Красные конки на Театральной площади конфузливо тормозили, жалобно тенькая колокольцами. В классной комнате номер двести пять истово орали и гудели репродукторы. Отзываясь на виолончельный стон, трещали кирпичи в могучей стене. Контуженые клопы выпадали из розовых лепестков старинных обоев. Посреди комнаты стоял ошарашенный балалаечник.

– Что… этоооо…? – крикнул балалаечник.

– Это… это… Бооорооодин!

– Чтооо…?

– Ква… квартеееет этоооо!!!

– Ааааа… Немногоооо громкоооо, даааа?

В этот самый миг капсула гремучего бешенства раскололась в запыхавшейся душе м-ль А. Гневное пламя охватило девицу. Полоснув балалаечника взглядом, припасенным для Вальпургиевой ночи, м-ль А. полетела на чердак с простой целью: убить, испепелить, развеять. Обидчик должен быть уничтожен: больно и навсегда. Даме с Серьгами оставалось жить несколько безмятежных, не так уж и нужных ей, совершенно лишних минут.

На третьем этаже, сменив Лехина, курила пахитоску восхитительная Гаянэ Арутюновна Казарян, консерваторский архивариус, знаток мифов, легенд, историй и баек. Лучшая из Казаряновых легенд повествовала об оперном басе Пащуке, которому довелось экзаменоваться в игре на рояле. Бас Пащук твердо знал, что исполняемый им номер следовало открыть тревожной нотой ре, двадцать пятой клавишей, если считать слева, но несколько запутался в ее поисках.

– Голубчик, что же вы не начинаете? – прошамкал член почтенной комиссии. – Смелее-смелее, не боги горшки…

– Вот найду ноту ре, тогда и начну! – зыкнул легендарный Пащук.

«Ха-ха-ха!» – смеялись над горе-Пащуком консерваторские первогодки; «Ц-ц-ц!» – смеялась Гаянэ Арутюновна над первогодками, играя кистью шали и выдыхая дым гористым ахматовским носом. В Петербургской консерватории водились дамы утраченной ныне породы. Одной из таких дам меж тем была и приговоренная к казни Дама с Серьгами. Дыша огнем, м-ль А. пролетела мимо Гаянэ Арутюновны («здрассссть!») и ворвалась в граммофонную каморку.

Дама из каморки к тому моменту бессовестно исчезла. Трон ее был занят уютным круглым дядечкой самой мирной внешности. Хоженые ботинки, рубчатый вельвет, рыжий чай в стакане. Мягкое, тихое, смутно знакомое лицо.

– До каких пор вы собираетесь надо мной издеваться? – завопила обезумевшая мадемуазель. – Это не сервис, а китайская пытка! Сколько, я вас спрашиваю, должен человек бегать с чердака на второй этаж и обратно, чтобы послушать одну-единственную пластинку? А? Нет, я спрашиваю! Нет, вы скажите!!!

Сказать дядечка ничего путного не мог, перепугался, вскочил, растерянно уткнулся в молчаливо кружащиеся граммофонные диски.

– Простите, а что вы слушали? Я, видите ли, не в курсе…

– Я не слушала! Я страдала! Я бегала, как сумасшедший конь. В смысле лошадь. Туда-сюда, туда-сюда… То слишком громко, то слишком тихо, то слишком рано, то не в ту комнату… Да! Это моя пластинка! Это мой квартет! В смысле Бородина.

– Бога ради, не волнуйтесь… Я сейчас все исправлю, я обещаю, я сейчас же… еще раз… пожалуйста, не волнуйтесь…

– Поздно! Нет, ничего теперь не надо мне! – метнула м-ль А. в растерзанного дядечку свой лучший, свой самый болезненный, самый горестный, украденный из саквояжа Вертинского черный отравленный дротик. Ваши пальцы, так сказать, пахнут ладаном. Точка!

Покончив с врагом, м-ль А. чохнула каморочной дверью, нахмурилась, хмыкнула, принюхалась. Острый запах внезапно вспотевшей совести, как известно, свойствен успешно отмщенным дуэлянтам. Ну и ладно. Ну и пусть. Хотя, правду сказать, непричастность дядечки к Бородинскому сражению была очевидна. Невинная случайная жертва. Пришел, бедняжка, чаек попить, отдохнуть… И лицо какое-то знакомое.

Совершенно точно знакомое.

Не раз виденное.

Где?

Гаянэ Арутюновна только-только придушила окурок о гипсовый локон урны, когда у м-ль А., открывшей было рот для мимоходного слова, подкосились ослабевшие ноги. Вздорная девичья память выкинула, наконец, как фокусник выкидывает из колоды задуманного короля треф, портрет минуту назад обруганного дядечки – с подписью, взгляните-ка, прописью: Он. Тот самый. Последний из титанов. Величайший пианист из живущих. Абсолютный гений. Икона Петербургской консерватории. Непостижимый. Недостижимый. Человек-Вселенная.

– Что случилось? В городе красные? – спросила Гаянэ Арутюновна.

– Я… я сейчас нахамила… самому NN нахамила. Ой, как стыдно! – Перегретой парафиновой свечкой м-ль А. осела на ступеньку.

– Деточка, зачем же вы это сделали?

– Я его не узнала!

Прелюдия № 2. Adagio pietoso[2]

Снег лежит на голове Римского-Корсакова белой тюбетейкой. Старик Корсаков хмурится и бурчит в чугунную бороду: «Господин воробей, подите прочь!» Воробей перелетает с тюбетейки на сюртук, на ботинок, на припорошенный газончик. Холодно. Зима пришла ранняя, склочная. В такую зиму скверик у Корсакова – место правильное, сытное, воробьиное. Консерваторцы через него в пельменную шастают, а бывает, что и в булочную – вон в ту, на углу, за малость форм прозванную «форшлагом». Выскочат, обычно, в подкладку пальто черпачок морозного воздуха укутают, да и бегом за плюшкой; сами-то щуплые, дохлые, а вот поди, воробью всегда отковыряют от плюшки сладкую крошечку. Давай, воробей, клюй-чирикай!

Аспирант Саша отряхнул от крошек драповый рукав. Идти куда-либо Саша не хотел, и настроение его было пустое, исчерпанное, как раз для кормления воробьев.

Час назад Саша совершил поступок, который, он сразу это понял, никогда себе не простит. Поступок этот Саша обдумывал уже месяц, а то и два, но обдумывал не энергично, не конкретно, вне времени и обстоятельств – так, как всякий из нас обдумывает свою кончину, безусловно признавая ее неизбежность, но, простите, никак не нынче, не смешите меня, уж всяко не сегодня… Однако именно сегодня утром аспирант Саша («самовлюбленный индюк, дурак, какой же дурак!») несносно расхвастался перед забавной пигалицей; девчонка ныла что-то про «кошмар какой ужас», про нахамила самому ему, про надо извиниться, но страшно, да и вспомнит ли он, а если не вспомнит, то надо ли тогда извиняться? – какие-то глупости, Саше было лень слушать, но хотелось девицу ошеломить, взволновать (ой, правда? ой, на самом деле?) – и, не перетерпев горячего томления, Саша, умный, деликатный Саша, взорвался победным фонтаном, торжественно объявив, что да, это он, именно он и есть тот самый Саша, аспирант того самого профессора… Прошу любить и прошу жаловать. О да, отчего же нет, конечно же, любезный друг, вы можете прийти на мой урок с Маэстро сегодня же, в три (лучше – без четверти), классная комната номер такой-то, коли вам так приспичило.

Вышло все скоро, не опомнился вовремя. Железа́ дурного предчувствия заныла, но было поздно и неловко отматывать назад сию крикливую арию. Девица моргала, дышала, рдела. Саша умилился и подумал, что все будет хорошо. «Нормально сыграю, не может быть ничего плохого. Нет причины сыграть плохо. Правильно сделал, что пригласил». Впрочем, думая так, Саша врал и знал, что врет.

Саша стал аспирантом Маэстро по убеждению. Убеждение свое Саша формулировал, так сказать, предельно метафорично: «Если есть солнце, зачем биться о лампочку?» В ответ на осторожный вопрос людей бывалых: «Зачем же биться о солнце?» Саша деловито фыркал. До фортепианной аспирантуры, как известно, доходят лучшие. Саша был из лучших. Мастеровитый, техничный, с идеями. Плотная, мускулистая одаренность выделяла Сашу из отряда консерваторских пианистов. Упрямый, прилежный, цельнокроеный – Саша высидел за роялем право на безумие: он попросился к NN в ученики. Друг Лехин тогда сказал: «Сань, вообще очуметь. Я тебе даже завидую». В день, когда все утряслось и оформилось в машинописи (асп. А. Бесфамильный – класс проф. NN), Саша лежал на кушетке и восторженно пялился в потолок. Он вспоминал себя, надменного московского мальчика, первокурсника-простофилю, стоящего в духоте переполненного зала Петербургской филармонии. На сцене играл Маэстро. Ошеломленный Саша опирался тогда о мраморную колонну, откинув голову, как приговоренный к казни, – и рукой унимал острый пульсирующий кадык, предотвращая стыдные слезы. Легенда обернулась былью. Слухи («Шур, ты, конечно, болван – из Москвы уезжать, но знаешь, там у них есть… Это что-то феноменальное. Ну, сам увидишь!») – слухи о питерском сокровище оказались безукоризненно правдивы. Впрочем, в тех слухах мелькала какая-то кусачая мошка: «Имей в виду, так играть на рояле ты, Шурик, не сможешь никогда!» Но это была, ясное дело, шутка, причем гнилая. Дерзкий Саша поставил цель: попасть к Маэстро в класс. Обязательно попасть. Авантюрный романный герой, внезапно проснувшийся в Саше, смело решил, что колоссальная в своей значительности цель в принципе достижима. В конце концов, разве не пройдена уже половина пути? Разве не выровнялась московская Сашина походка среди питерских колоннад, разве не затвердел подбородок и разве не потемнел взгляд? Разве не лежит в Сашином кармане список несомненных побед? Каменная усидчивость, отличные экзамены, и потом, не забывайте, имеется в наличии талант, скажем уж прямо, отбросив скромность к чертям…

Сотрем-ка пыльцу цинизма с этого несносного позера: с того самого дня Саша боготворил NN. Боготворил смиренно, как боготворят доступное глазу, но не разуму, происходящее в реальности, но невозможное в теории, очевидное, осязаемое, но категорически необъяснимое чудо. Каждый час из бессчетных ежедневных часов за роялем Саша посвящал ему. Всякую страницу освоенного текста Саша предслышал его ухом. От прежнего, ошеломленного, слезливого Саши-дурачка аспирант Саша ушел за горизонт через пропасть. И спины не видно – так далеко ушел. Свой студенческий щенячий путь Саша завершил задорно, зло, широким шагом. Ему надо было попасть к Маэстро во что бы то ни стало. Надо, понимаешь, Лехин, надо, – иначе зачем вообще тут киснуть, и, прости, у кого тут еще учиться, а? Да такого шанса не может быть больше нигде и никогда! Это даже не удача. Это единственная в своем роде… не знаю… н-не знаю, потерял слово. Ну как можно пойти к Пупкину или Тютькину? Приехать в Питер и пойти к Тютькину? Лехин, да ты пойми, вопрос выбора не может быть даже поставлен! Или надо быть законченным кретином!

– Сань, но трудно же будет. На самом деле. То есть говорят…

– Чушь!

Полтора года назад поставленная цель – извольте полюбоваться – висела на двери деканата: асп. А. Бесфамильный, умница, талантище, грандиозный молодец, а заодно и красавец, чего уж там (тремоло литавр и медные тарелки: дох-хх!), – класс проф. NN, всем сдохнуть от зависти!

С первых же уроков Саша почувствовал прилив ярчайшего счастья. Счастьем был уже сам момент совместного с Маэстро освоения гулкого пространства комнаты: приветственные реплики, включение ламп, рассупонивание роялей, прикосновения к нотам, первые пробы клавиатуры, первые замечания. Замечания были особенным счастьем. Лехин, болван, подкалывал: «Санек, ты похож на больного, которому наконец-то поставили верный диагноз. Ты, собственно, чему радуешься?» Саша радовался замечательному открытию, наконец-то им самим признанному: он плохо играл на рояле. Он позорно играл на рояле. И еще он радовался своему шансу на второе, истинное рождение. Надо только чуток поработать, но тут-то просим не беспокоиться. Уж тут-то Саша пересидит кого угодно!

Несколько месяцев Саша пламенел нестерпимым азартом. Отрывался от консерваторского рояля лишь к ночи, осоловевший от голода и усталости. В сыром трамвае сидел, прижав щеку к оконному стеклу; трамвай позванивал сочленениями, деловито труся по своей привычной тропе. На остановках гремели и охали дверные гармошки, немилосердно распахивая уютное трамвайное нутро; в дверных проемах чернел асфальт и хлюпал дождь. Поздние пассажиры входили, трясли зонтами, шляпами, капюшонами. Саша закрывал глаза и погружался в прерванную музыку, вбивая возбужденными пальцами немые трели в трамвайный дерматин. Да, он был абсолютно счастлив. Свою невероятную удачу Саша рассматривал вдумчиво, как любимую драгоценность, находя в ее гранях новые сверкающие смыслы и ежедневно повышая ее цену. (Во-первых, NN берет только одного аспиранта в год, а это, между прочим, кое-что значит. Во-вторых, эти консерваторские олухи даже не осознают его масштаба. Это факт. И даже если допустим, что осознают… Неважно. Все равно олухи. В-третьих…) Саша уводил трепетную трель в хитрый сложносочиненный пассаж (чертова кода, еще учить и учить!) и возвращался в трамвайную реальность, с особенным познавательным удовольствием рассматривая оконное отражение своей физиономии. Физиономия улыбалась.

Трамвай бежал до последней остановки, в последний раз, чихнув, открывал железные дверцы, вытряхивал последнего пассажира – Сашу и медленно заползал под навес. Спать.

Консерваторское общежитие было построено на дальней городской опушке, у морской воды, в пешей прогулке от самых окраинных депо и конечных колец. Одинокая башня с веселым народцем внутри, которому ночь не указ, гудела гаммами из каждого окна и со всякого балкона. Редкий ночной собачник подолгу стоял, бывало, взирая на этот аттракцион – музыкальный дом-шкатулку. Собака, оправившись, садилась рядом, задрав морду, мерцая глазом, и терпеливо ждала внезапной, как спросонья, как после сеанса гипноза, реплики: «Ну что, Дружок, пойдем-ка…»

Саша спал нехотя, не столько отдыхал, сколько отбывал номер, но уже к шести утра распрямлялся, вставал, как-то мылся, что-то ел, возвращал себя в те же вчерашние одежды, в тот же вчерашний трамвай, под вчерашний же, так и не просохший дождь, долго ехал, листал ноты, трепетал пальцами, мычал; прибыв на Театральную площадь, еще с трамвайной ступеньки, в пяти шагах от консерваторского подъезда, задирал голову к единственному на боковом фасаде балкончику – и усмехался. На балкончике, само собою, уже стоял утренний Лехин и трубил в свою золотую дудку: «Я вас категорически приветствую, э-эй, синьор Безфомильни!» «Вот ведь, хитрая рожа…» – смеялся Саша. Лехин был местным куликом, с невского болота, из, как водится, коммунального дворца с ленивыми кошками, пахучей уборной и грудастыми нимфами под потолком. Лехинское утреннее трубение было отнюдь не фанатизмом отличника, а скорее вертким кульбитом разгильдяя. Там-сям поспел и еще с утречка позанимался. Так было принято думать о Лехине. Так оно, кажется, и было на самом деле. Именно так думал Саша.

Меж тем у Саши все шло отлично. Свирепое его трудолюбие не могло не дать результатов, это признавали все, впрочем, нам на всех плевать, что нам эти все! Вот он мог бы и похвалить. Самой нежной своей детской мякотью Саша надеялся на очаровательные, из старинного водевиля, взаимоотношения персонажей: профессор, спрятав добродушный смешок в пышные усы, журит; студент сперва немного буксует, но потом отчаянно форсирует гонку, и шалопай, любимец, фаворит, первым приходит к финишной ленте и к победным букетам. Аплодисменты.

Однако профессор был спокоен. И даже почти равнодушен. А скорее – разочарован.

– Сань, ну почему?

– Не знаю. Славка, я же не могу его спросить: чего-сь не так, дяденька? Как мне тут играть, дяденька, чтобы стало красиво? И чтобы вам понравилось?

В какой-то момент Саша нестерпимо заскучал по самому обычному одобрению. Но заскучал небрежно, весело, упрямо, немного на спор сам с собою. Серединные экзамены миновали приемлемо, нормально, в порядке; профессор был недоволен, но это так и должно быть. И прекрасно, и пусть. Саша стал сосредоточен, как шахматист в поисках хитрого, блистательного спасения черной армии. В конце концов, бог с ней, с оценкой. Ведь очевидно, что в его игре появилось новое качество. Новая мощь. Нельзя не услышать, и Маэстро непременно слышал, как же иначе, да только отчего-то безжалостно молчал. Саша хмыкал, вспоминая смешное, лехинское: «Санек, вот тебе свежая эпитафия на могилку: „Саня Ясный Сокол. Отмучился“».

Однажды, уже после снега, Саша обнаружил себя шлифующим трехнотный мотивчик в каком-то не самом виртуозном опусе и вдруг с восторгом опомнился: ведь это же его метод, и это уже его уровень работы над текстом, значит, все верно, значит, и шел куда следует, и свернул в правильном месте! Саша разозлился на полугодичной давности Сашу Бесфамильного, сатанеющего над роялем; разозлился на свои отекшие от прилива крови руки, на свою истерзанную, насиженную спину. Дурачина! Кавалерист хренов! По двенадцать часов бездумных наскоков – зачем? Кого это могло впечатлить? Сверкающая Сашина злость была плодотворна, но ядовита. Саша решительно перестал себе нравиться, и само это чувство оказалось горячим, парким и даже пьянящим. А потом, странным образом – на волне восхитительного самобичевания, – появился забавный страх. Саша испугался того, что если не сегодня, так непременно завтра придет он на урок, и профессор вдруг скажет, что вот теперь, голубчик, стало все отлично, вот теперь действительно получилось, и форма, и темп, и тембр – отменно хорошо, ай да Александр, ай да сукин сын! Саша будто бы боялся не успеть созреть для возможного восхищения и будто бы опаздывал к неизвестному сроку, и более всего опасался несправедливого, никак не заслуженного, не ко времени дарованного доброго слова. Ведь если такое случится, то из подлой жалости, никак иначе!

Милый Саша Бесфамильный еще верил в жалость и розовыми душевными рубцами еще красовался неизвестно перед кем.

Весной Маэстро давал концерты. Штурмуя филармонический зал, Лехин сипел: «Елки, Второе пришествие не соберет такого аншлага! Кошмар…» Саша слушал Маэстро с новым чувством. Это был замес из стыда и обиды. Год назад Саша хотел вполне понятного: хотел выведать секрет. Вскрыть изнанку фокуса. Получить рецепт волшебства. Без утайки. По-честному. От учителя – ученику. Хотел, чтобы его, так сказать, научили. Это желание теперь выглядело так инфантильно, так невыносимо глупо, что Саша физически вибрировал от гудящего своего стыда. А где-то рядом, на периферии, тонко свистел серый комар обиды: на себя, мало что успевшего и мало что понявшего; на NN, такого щедрого на сцене и такого скупого в классе. И еще на то, что за прошедший год Саша вырос на вершок, а он – на бесконечность. И еще на то, что крохотную прелюдию Баха, свой седьмой, кажется, бис, Маэстро сыграл так, что Саша сжал брюхо и заскулил, вдавив ладони в глазницы. В грохоте оваций что-то кричал Лехин, но Саша не слышал и не переспрашивал.

Московское каникулярное лето просыпалось веселым песочком, нагрелось в июле, остыло в августе. В Питер Саша возвращался поездом, пустым прозрачным днем, разрешив себе отсмотреть весь путь версту за верстой. Поезд мерно считал столбы и березы, и в этой мерности было, пожалуй, вполне музыкальное напряжение – то ли невидимый дирижер сосредоточенно отщелкивает паузы перед замершим оркестром, то ли двужильный, но все-таки немного утомленный степист разучивает прохладное танго: «Был день осенний, и листья грустно опадали…»

Саша вез в Питер отменно проработанную новую программу и убежденность в окончательной правильности всего происходящего. За лето Саша сформулировал и отполировал весьма торжественный, а главное, врачующий обет: он запретил себе обижаться. И запретил взвешивать и оценивать такую зыбучую субстанцию, как талант, и даже запретил себе думать на эту тему, в связи с чем только об этом и думал. В сущности, ситуация была не так уж замысловата. Саша хотел приблизиться к человеку, творчество которого есть феномен зашкаливающей, запредельной, непереносимой силы. Саша хотел учиться и взрослеть. А на самом деле – просто хотел быть рядом, чтобы унять свое восхищение обычными диалогами. Чтобы на пару часов в неделю забыть о величинах и парить на одной высоте. Заодно, уж признайся, Шурик, чего там, чтобы исподтишка любоваться самой мизансценой: я и гений. Что касается Маэстро, то он, вероятно, рассчитывал на общение с умным человеком. Но ему, ха-ха, не повезло. Саша скривил рот, как от горькой ягоды.

Женщина, сидевшая рядом, удрученно вздохнула. Ей не нравился попутчик: тихий, кудлатый, лицо не пойми какое, не наше лицо-то, юное, но в черной щетинке, к тому же вздрюченный какой-то, в окно уставился, пальцами без конца выстукивает что-то. И молчит всю дорогу, будто немой. «Такие, кстати, самые опасные, которые психованные, – думала женщина. – Ох, не дай бог… Молодой, а весь на нервах, ну-ну, чего опять пищишь, красавец мой сладкий, мой золотой…» Женщина везла котенка в просторном ведре, увитом рыхлой марлей. Котенок мотался по скользкой эмали, цокая коготками, и отчаянно мяукал. Женщина хлопала землистой рукой по ведру: «Тсс, эй, распищался… ну-ка, угомонись! …А глаза у попутчика хорошие. Уставшие только. Видать, не выспался. Не, парнишка-то неплохой, да не выспался, иль что случилось… ох, с Москвы выехали, так вроде лето еще было…» Степист с его танго пристал вмертвую. В сумраке дорожной дремоты наяривал он тугую чечетку, с особым предвкушением замирая на миг перед густым и сладким, как старый сироп, припевом: ах, эти че-оорные глазааа! Изредка от донных перестуков поднимался на поверхность бубнящий голос, оформляясь в чужие, незначительные слова; Саша пробуждался, затушив назойливый аккорд, и вплывал в журчащий поток:

– С Москвы выехали – вроде лето еще было, а теперь, глядите-ка, березы совсем желтые, и небо низкое. Хорошо, зять встретит с поезда, а так бы еще автобусом с пересадкой – аж до Новой Ладоги, так только к завтрему доехать.

Саша нехотя полез было из молчания, но на полпути замер, не придумав реплики, отвернулся и неожиданно ясно вспомнил, что не разговаривал уже пару дней, не меньше, – факт забавный, даже анекдотичный, поскольку были же вокруг какие-то люди, не по пустыне ж он бродил, в самом деле. Саша попробовал улыбнуться, сказать что-то попутное, незамысловатое; тяжелый язык какое-то мгновение лепил первое слово, и это мгновение оказалось настолько длинным, что Саша успел его заметить и даже успел ему поразиться.

– Прос… км, простите, а почему вы котенка в ведре везете?

– Ну а чего? Коли уж ведро, так и заодно. Да и никуда он из ведра не денется, оно ж не зацепиться ему. Так, слегка поплакал, да что ж… Сестры кошка принесла, а я думаю, так пусть будет в хозяйстве. Не назвала еще. Сперва думаешь-то как назвать так интересно, а все одно потом Васька выходит. Да, Васька? Ну-ну-ну, не пищи! А Ладога нынче уже холодная, скоро штормить начнет. Так хлещет, бывает… И темень – ох! Зять-то раз на лодке вышел…

…Ну что такое аспирант? Детский сад – вот что это такое. Один гонор, ни капли умения. Ладно. Стыдобище, но пройдет уж как-нибудь, сейчас это не главное. Главное – сосредоточиться. Во-первых, думать. Самое важное – думать. И надо еще почистить текст. Особенно там, в начале. Так. Во-вторых… да, там надо попробовать убрать педаль. Слишком жирно звучит, да, надо подумать. А главное – успокоиться. Дело не в таланте. Это мы уже выяснили. Это – в сторону. Дело в сосредоточенности. Главное – думать. Надо проще. Первую часть взять немного медленнее. Буквально на щепотку. А там да, педаль убрать, чтоб эти черные глазааа меня-аа пленииили, фу, дрянь какая привязалась – меня-аа пленииили, их позабыть никак нельзя…

Так сухогруз же слепой, такая дура ползет, и ночь, черно, раздавит – не заметишь, кто ж на лодке-то куцей поперек сухогруза выступает, к тому ж на лодке-то что – ни фонаря, ничего, так зять-то мой еле вывернулся с-под него, чуть не помер, ох, так потом…

Саша увидел себя за роялем (комната номер три, люминесцентная лампа гундосит вечный ми-бемоль), и себя же в трамвайном хвосте, у окна, в котором медленно уплывает – до завтрева! – имперского серо-голубого цвета консерватория, и себя же у сырого, в зонтовьих лужах, лифта; а потом себя – то ли в лифте, то ли в лодке под гигантским сухогрузом, в свинцовой ладожской воде, и тут же решил, что надо непременно съездить да и посмотреть на эту грандиозную воду, и непростительно было бы не увидеть ее, раз уж все равно здесь поселился, и сразу же подумал, что, конечно, он не поселился, что за ересь, наоборот, он совсем не хочет возвращаться в город, который как раз в эту минуту и подъехал вслед за предпоследним столбом и последней березой, подоткнул под поезд вокзальную платформу, захныкал привычной моросью, ну что, Васька, где там наш зятек-то, граждане, не оставляйте вещи в вагоне.

Из всего так толком и не отсмотренного пути Саша запомнил лишь котенка в ведре.

Приветственный сентябрьский звонок профессору Саша не оттягивал, нет; напротив, самым продуманным образом откладывал до наиболее правильного, максимально удобного, категорически урочного часа, который, разумеется, все никак не наступал. В итоге пришлось звонить уже из общаги, вытанцовывая у настенного телефона босяцкую пляску (майка-шлепанцы) и прикрывая слова ладошкой. Договариваясь о встрече, Саша почувствовал, что, во-первых, невероятно соскучился и безумно-безумно рад, ура-ура, да здравствует NN!; во-вторых, что все скорби и самокопания были напрасны, потому что ошибочны; и в-третьих, что он хочет немедленно усесться за рояль, сию минуту, о, дааайте, дайте мне рояль, м-да, но все-таки надо подождать до утра, а жаль, ну и леший с вами, так и быть! Прошлепав к себе, Саша хрустко, с преувеличенным задором потянулся, выгнув руки кренделем на затылке, и, довольный, возбужденный, вломился молодым бревном в казенную кровать – не сгибая коленей. Его немного лихорадило, но это, конечно же, не от волнения, постановил Саша, – это от банального сквозняка. Кровать вздыхала, а что-то ночное, по-осеннему холодное и вправду свистело со стороны моря.

Первый в сезоне урок вышел досадным, но закономерным комом. Саша сам был виноват, это очевидно: явился торжественный, приподнятый, весь в дурном мажоре, окрыленный неубиенной полыхающей любовью к NN. Случился конфуз – так и поделом! Маэстро не задавал дежурных «как прошло лето» вопросов, хотя Саша немножко ожидал их и немножко готовился, но NN лишь сидел, поглаживая чуткими пальцами ребро ажурного пюпитра, и говорил о сиюминутных задачах, скажем, усилить вот тут, Саша, октавы, если вы не возражаете… Знакомое, уже много раз пережитое разочарование выскочило из Сашиной груди, но было немедленно прибито. Хватит. Сколько можно. Ах, мы занимались до упаду! – вот пойди и воткни свое занимались сам знаешь куда. Все. Надо работать. Думать и работать.

Осень набухала влагой и сумеречным тоном, как заварной лист в буфетном чайнике. Сашина жизнь текла равномерно, в рутинных аспирантских делах и, кстати, да, в длительных буфетных походах. Саша полюбил тягучие чаепития – без собеседников и без расшлепанных, вынырнувших из подмышки книг. Он приноровился чаевничать за одним и тем же столиком у задней стены и даже приучил себя уходить из буфета, если столик был занят, – до следующей попытки. Такие вот забавы. Занимался Саша много, но дробно, с паузами, утомляясь непривычно быстро. В его занятиях появился загадочный ритуал: Саша сидел перед роялем в молчании – не играл, не учил, не листал ноты, не следил за часами, не валял дурака. Сидел и молчал, сосредоточившись на сущей ерунде – будь то сухая ветка тополя, пришпиленная ветром к карнизу, или клубок старинной пыли в непроходимом и недоступном дальнем углу комнаты. Потом снова играл. Потом прерывался и со странной аккуратностью закрывал рояль и целую вечность после рассматривал причудливый рисунок своих и чужих отпечатков на антрацитовом лаке. Потом отправлялся в буфет.

NN уехал с концертами. Саша почувствовал совершенно ученическое, из школьных времен, глупейшее облегчение. Тогда, среди прочих разного калибра мыслей, впервые мелькнула та самая преступная мысль, которую негодующий Саша немедленно отверг, потому что это была не мысль, а верный путь к катастрофе, и вообще нелепость, и проигрыш, и подлость, об этом не может быть и речи, ты понял, Славка?

– Слушай, Сань, ну это же нормальная штука. Ну не сошлись характерами, бывает. Ну мало ли таких случаев, а? Да на каждом шагу. Нормальный рабочий момент. Поучился у одного, потом у другого. Это нор-маль-но! Сань, ну что ты бродишь, как… пфф… смотреть страшно.

Балбес Лехин попал в яблочко. Саша здорово изменился. Был Саша Бесфамильный, веселый пузырь-хвастун, стал Саша – монах-отшельник.

– …и теперь наш суровый Саня не приемлет здоровых компромиссов. Все, что теперь надо нашему отшельнику, господа, – это уединение после инъекции чистой, но сильно горькой правды. И желательно, Сань, инъекции болезненной, чтобы до корчи, да? – и даже не из чьих-то рук, нет, вполне достаточно своего опыта. Ах, я разучился играть! Ах, господа, я – бездарь! О как. Глядите, господа, как я сам себя высек! Да-с!

Запоздалая, последняя из возможных гордость поднимала в Саше свою змеиную головку: да, я требователен к себе, да, я перфекционист, и не надо ржать, Лехин, ничего смешного, да, это так, но зато я знаю – что значит играть плохо, и точно знаю – как должно быть! Внутренним слухом, за секунду до прикосновения к клавишам, он в принципе знал, как должно звучать это прикосновение. По крайней мере ему так казалось.

– Да ты не перфекционист. Ты – идиот. Сань, с ума сходишь, честное слово. Что ты в лихорадке ему – ЕМУ! – доказываешь? Для начала он сразу был… сам знаешь… короче, опустим высокопарности; а потом он сорок лет рос. Как елка. Сань, расслабься. Ему твои придумки неинтересны. Они и тебе неинтересны. Мельтешишь, унижаешься. Да тебе не надо было к нему соваться в принципе. Потому что, если честно, Сань, вот если совсем честно, да, то цель у тебя была одна: выдавить из него – именно из него, на меньшее ты не был согласен, да, Сань? – так вот, выдавить из него признание твоего замечательного таланта. Большая такая человеческая цель. Главное, очень нужная. В практическом смысле… А вообще, Сань, ты же ему завидуешь, вот ведь в чем проблемка!

Саша хотел Лехина ударить, но не смог, злости не хватило. Ударная волна разбилась о гранитную правоту обвинения: «Мельтешу, неинтересен, вымаливаю неизвестно что, все так и есть, но только…»

– Что угодно, Славка, но только не завидую.

– Ладно. Допустим. Ну прости…

…Саша притер попу к рояльному стулу, косолапо утоптал латунные педали, сгорбился, нырнул головой в клавиши. Путь ему предстоял тернистый, через долгие Шопеновы страницы самого виртуозного и бескомпромиссного замеса. Начал энергично, рассыпчато. М-ль А. вступление понравилось («ух ты!»). Ей вообще нравилась роль козы-егозы среди таких значительных персон. Портреты корифеев пристально глядели со стен. Маэстро сидел за вторым роялем и по нотам следил за поединком Саши и Шопена. Саша играл полновесно, мощно (даже чересчур, на вкус м-ль А.). Окончив первый бой, он выдохнул, вытер руки о штанины, затих. Наступившее молчание было вызывающе несправедливо, по мнению м-ль А., но Саша заиграл вновь, сильно, многонотно, толстыми пассажами; красивая тревожная музыка заполоскалась от стены к стене, от портрета к портрету – м-ль А. совсем размякла, раскисла, засмотрелась на густеющую синьку зимнего дня за окном. Изредка она возвращала себя к Шопеновым событиям, будто приоткрывала дверь, за которой шумели посторонние, чужим языком произнесенные восклицания, но потом опять отвлекалась, тихонько шуршала, глотала робкие предвечерние зевки, ставя, того не ведая, подпись под Сашиным приговором.

Саша сильно вспотел; пот его был приметой не столько физической измотанности, сколько паники. Что-то непонятное случилось под конец: четвертое, последнее Шопеново скерцо Саша продул вчистую. Он устал, сбился с дыхания, внезапно остановился, оскорбленный собственной игрой. М-ль А. решила, что дело вот в чем: Саша выгорел до основания. Все было просто, и всегда было именно так просто, и никогда не утрачивало своей простоты: он хотел одной-единственной искренне признанной удачи. Он выложил все свои козыри, он дьявольски много работал, да, он сорвался, но достоин снисхождения, господин судья!

NN сказал спокойно:

– Знаете… Вы как-то совсем не слышите гармонии. Кажется, что вам она не очень интересна. Или не очень понятна…

«Конечно, он проскочил кое-какие модуляции чесом, – подумала маленькая предательница, – но это если уж совсем придираться. Нет, NN прав, кто бы спорил, но Сашка же старался!»

Старание как оправдывающий мотив применимо к детям. Отчего-то только к детям.

Разоблаченный Саша согласно и привычно кивнул, признавая бесспорный факт: не слышу, не понимаю, ваша правда, все именно так и обстоит. М-ль А. показалось, что Саша испытал облегчение от того, что стыдный его секрет был назван прилюдно. И конечно же, несмотря на все усилия, Саша оказался за бортом каких-либо похвал, впрочем, понятно, что похвал он и не ждал, и боялся, и не поверил бы им, и даже оскорбился б, если вдруг, но только это «вдруг» случиться никак не могло. Дальним и быстролетным сочувствием м-ль А. вздрогнула, как от хлопка, однако не успела додумать свое сочувствие, бросила на полпути, заметила лишь, что Сашка апоплексически пунцов, но не заметила того, что Сашка бездонно несчастен. Не пришла ей в голову и очевидная мысль о том, что аспирант Саша мог прервать трепетную жизнь легчайшего скерцо лишь по причине непреодолимой, миг назад осмысленной.

Урок был окончен. Извиняться перед Маэстро м-ль А. не стала, испугалась, постеснялась, но, безобразно вежливая, уже за дверью, уже на воле, не постеснялась добавить в дежурный соус «Саш, ты молодец!» пряный гвоздичный упрек: «Только ведь ты его боишься. Как дурак, Саш, честное слово». Не дослушав мадемуазелиных мудростей, Саша ушел по долгому коридору в курительный тупик; откуда, весь в дыму, направился в деканат. Саша подал прошение о переводе его, аспиранта А. Бесфамильного, из класса проф. NN в класс проф. Какого-Нибудь, неважно, ну хоть Синицына или Голубева, или кто еще там у вас, не знаю…

После чего Саша вышел из консерватории. У него даже хватило сил сходить в булочную. Затем он исчез.

И, прежде чем мы вычеркнем его из нашего рассказа, скажем только, что несколько дней после того урока м-ль А. высматривала Сашу в консерваторских пролетах, но потом как-то о нем забыла. Лишь однажды, время спустя, м-ль А. отметила в связи с чем-то мимолетным, что никогда более Сашу не видела, правда, отметила не пристально, не прислушиваясь к интуиции.

Что касается NN, то извиниться перед ним все не получалось – не было оказии. Декабрь медленно погружался в предпраздничную бархатную темноту, схожую с темнотой оперного зала за минуту до увертюры. Год оканчивался; грехи, совершенные по его ходу, теряли значительность, становились скучны и мелки, как опечатки в старой театральной программке. М-ль А. уже почти остыла к своей идее великого покаяния, но тут как раз случай подмигнул барышне. Подмигнул неожиданно, из-за поворота, мелькнул отражением в ампирном зеркале, взлетел над парадной лестницей сутулой птицей; м-ль А. заметила – он! он! идет! в класс! – опешила, смутилась, заторопилась, потому что случай же, решила, итак: признаться; да, это я, простите, очень каюсь, тогда, с тем квартетом вышел плохой поступок, гадкий, очень жаль, но вы простите, непременно простите, ведь не нарочно же, хоть и ужас как нехорошо, ну и дальше, как планировала.

– Э-э… с наступающим вас… Новым годом, – промямлила м-ль А.

Маэстро обернулся, рассеянно кивнул и шагнул в черный зев приоткрытой двери. Единственным трофеем глупой охотницы оказалась неразборчивая фраза:

– Да… спасибо… я, кажется, …я видел, люди несли деревья.

Эпилог

Хорошо, я попробую. Объяснить это невозможно. Но я попробую. Понимаешь, музыка – это довольно сложная штука. Там все построено на живой интонации, а это ведь дама капризная, разобраться в ее поведении трудно. Вот представь: актер читает монолог – и читает настолько талантливо, что тебе в этом монологе будто бы понятно каждое сказанное и даже каждое несказанное, подразумеваемое слово. А теперь представь, что нет вообще никаких слов. Что из слова произнесенного выделена лишь интонация – этакий концентрат, мощный лазер, чистая эмоция. У нее есть свой сюжет, своя форма, своя отдельная пульсирующая жизнь. Вот это (упрощаю, упрощаю!) – музыка.

Представь, что ты пятнадцать, двадцать, тридцать… лет познавал это искусство. Ты знаешь его изнутри, ты считываешь его символы, а главное, мускульно, телесно – сам, своими пальцами, своим опытом способен оценить адову трудность вон того пассажа или предельную деликатность вот этой тишайшей реплики. Все детали, все эти, казалось бы, мелочи, эти, так сказать, барашки на воде (снизим пафос, а то вдруг ты повернешься и уйдешь!) – все эти барашки имеют для тебя определенный, несомненный, глубокий, но, заметь, вполне доступный смысл. Тот самый, на который ты потратил свои двадцать или сколько там лет. Ты умеешь слушать и знаешь – что надо слушать и что надо слышать. Ты способен сосредоточиться на конкретном бытии музыкальной материи, а не витать в милых раздумьях на фоне приятных звуков. Проще говоря, ты искушен.

И вот теперь представь, что он на сцене играет, скажем, сонату Шуберта, которую ты лично, вот этими самыми руками играл накануне, дома. И ты осознаешь, что звучит незнакомая музыка. Ты ее впервые слышишь. Все новое. Все иное. Как на картинке, где запрятана фигура; фигуру эту никто не видит ни в первую, ни во вторую, ни в тридцать третью секунду. Потом уж и не разглядывает. А он… Он-то разглядывает, он вытягивает из фактуры такие линии, которые и есть истинно смысловые и которые да, ты способен услышать, но, увы, не был способен самостоятельно обнаружить! И ты, бедный искушенный слушатель, хватаешься за сердце: да может ли такое быть? Да ведь наизусть все нотки знаю, да ведь не одну собаку, прошу прощения, съел, да ведь эту вашу картинку-загадку видел-щупал сотни раз, но слеп был, слеп!

Чтобы так играть, надо быть мыслителем. Он – именно мыслитель. Он знает о музыке нечто огромное, нечто важное, сердцевинное, нечто такое, на что у обычного человека нет ни времени, ни таланта – обдумать, постичь. Считай, что он это делает за тебя. За меня, за тебя, за усредненного, не очень одаренного, обычного, суетливого, поросшего мусором каждодневных бытовых мыслей некого тебя. Он дает тебе головокружительный шанс: обрети способность к возвышенному. Это важно. Колоссально важно!

Нюансы. Понимаешь, нюансы. Чуть более отчетливо произнесенный средний голос; выведенные с авансцены в глубину басы; кратчайшая остановка перед сменой аккорда; изумительно ясно сыгранная трель; тембр, найденный для вот именно этой фразы; лишенная воли мелодия; или, напротив, мелодия, в которой каждый шаг есть императив… В описании все звучит странно и недостоверно. Хорошо, достоверно, но абстрактно. Хорошо, просто поверь, что это так.

Нет, он не летает через океан. Да, только в Европе. В России играет раз в год – в Питере, в апреле. Исключительно. Записей нет с середины девяностых. Только живые концерты. Ужасный упрямец. Здесь нечего обсуждать. Надо постараться купить билет на концерт. Да, еще самолет, поезд, такси, отель. Но подумай так: когда ты хочешь увидеть Венецию или… не знаю… Лувр – ты же едешь. Везешь свое тело. Платишь и за самолет, и за отель. И за такси.

Он гений. В молодости был блестящим, техничным, великолепным. Последние пятнадцать лет – просто гений, преступно равнодушный к славе. Концерт где-нибудь в сонной австрийской провинции ему дороже, чем… ну понятно.

Конечность жизни определяет решительно все поступки. Надо просто купить билет и пойти на концерт.

Мсье А. вздыхает, достает портмоне.

Несколько рассказов,

в которых автор веселится

УВЕЗУ ТЕБЯ Я В ТУНДРУ

Неожиданно выяснилось, что Кола Бельды никогда не был туркменом. То есть совсем.

– Как же так, товарищи? – растерянно спросил заведующий концертной частью Дворца культуры им. В. И. Ленина Ефим Давидович Гольдштейн – человек тревожного этнического происхождения, занесенный в Ашхабад треть века назад холодным ветром эвакуации. Мог бы и помолчать, между прочим. – Как же так, товарищи? Кто же это утверждал программу?

Программу утверждал кто-то, с чьим мнением приходилось считаться. Мероприятие намечалось республиканского масштаба, знатные хлопкоробы уже томились под вентиляторами столичной гостиницы, местная филармония откомандировала лучшие кадры, включая коллектив дутаристов «Туркмения», трио туйдуков «Дружба», певицу Гурбангюль Аннадурдыеву и примкнувшего к певице баяниста Севу Петрова. Присланный из Москвы хореографический ансамбль «Народные ритмы» обещал стать гвоздем той самой утвержденной программы. В обширном репертуаре танцоров удалось найти лишь одну подходящую случаю композицию. Надо полагать, в имени Кола Бельды московское начальство уловило нечто непреодолимо туркменское. Итак, праздничная программа:

1. Выступление первого секретаря компартии Туркменской ССР тов. ***.

2. Выступление замминистра сельского хозяйства Туркменской ССР тов.***.

3. Чествование передовиков-хлопкоробов.

4. Певица Гурбангюль Аннадурдыева. Песня «Туркмения – родина моя» (аккомпанирует В. Петров).

5. Ансамбль «Народные ритмы». Композиция «Увезу тебя я в тундру» (фонограмма песни в исполнении Кола Бельды).

– Извините меня, но ведь Кола Бельды – нанаец! – гнул свою узконационалистическую линию тов. Гольдштейн. – У нас же чествование хлопкоробов, при чем здесь тундра? Где тундра и где Туркмения?! – Ефим Давидович развел в стороны миниатюрные руки, и всем стало ясно, что от Туркмении до тундры, в сущности, один шаг.

– Товарищи, – прокашлялся второй секретарь, ответственный за массовые мероприятия, – программа утверждена обкомом партии, менять ничего не будем, московский ансамбль – это, товарищи, подарок столицы, культурное, так сказать, послание. А вам, Ефим Давидович, следует прислушаться к мнению вышестоящих органов.

При слове «органы» со дна Гольдштейновой души поднялся густой вязкий ил, а откуда-то сбоку зазвучал певучий голос покойной бабушки Сары: «Фима, ты же умный мальчик, не лезь в задницу!»

«Надо ехать, – привычно подумал Гольдштейн, – забодали уже совсем с этими туркменскими нанайцами! Да и вообще…»

Вообще надо было ехать, время было отъездное, год семьдесят восьмой, – но это было вообще. А в частности надо было проследить, чтобы звукотехник Серегин пришел в торжественный день трезвым и наладил микрофоны на сцене; чтобы президиум с «будкой» поставили ровно по центру и Ленина на заднике протерли влажной тряпкой; чтобы хлопкоробов разместили поближе к сцене; и московских этих, будь они неладны, чтобы упаковали в правую кулису, других артистов – в левую, а уж пионеров с букетами – во-он в тот угол; и чтобы Аннушка встретила Первого («Фимдавыдыч, да не волнуйтесь вы, да не в первый же раз Первого встречаем!»), и чтобы еще много чего, освоенного за долгие годы на ответственном посту. Ефим Давидович погладил лысину и привычно хлопнул по карманам, предвкушая скорый перекур. Правый пиджачный карман дружелюбно клацнул спичечным коробком.

Тяжелое солнце стояло над Ашхабадом.

Торжественный день выдался по-туркменски горячим. Хлопковые поля наливались азиатским жаром. Солиста хореографического ансамбля «Народные ритмы» Володю Шапочкина мутило. Ему было нехорошо. Еще вчера Володе Шапочкину было хорошо, но теперь стало совсем плохо. Дело в том, что накануне Петюня Сычев уверял, что кефир – это отличная закусь, а водка с кефиром – это практически народный степной напиток кумыс, столь любимый всеми казахами.

– А разве мы в Казахстане? – усомнился Шапочкин.

– А где ж мы, по-твоему? – сказал Петюня, кивая в сторону серых прямоугольных новостроек. – Вон они, степи!

Что касается кумыса, то его рецептура не вызвала сомнений. Утомленные кочевой жизнью культурные посланцы мирно отдохнули от долгого переезда. Ничего лишнего, уж артисты-то норму знают!

Однако вот именно сегодня Володе Шапочкину было нехорошо. В свинцовой голове Шапочкина медленно передвигались разрозненные мысли. Одна из них подбадривала Володю: «Ничего-ничего, ноги вспомнят, руки не подведут! Прорвемся!»

– Вовик, помоги-ка мне со шкурой! – Леночка Т. повернулась к Володе мускулистой попкой. По замыслу хореографа, танец нанайцев «Увезу тебя я в тундру» исполнялся в шкуроподобных халатах некого общетундряного вида, из-за чего танцоры напоминали одновременно гарцующих оленей и пляшущих оленеводов. В руках оленеводы держали бубны и лохматые копья – для колорита. С первыми тактами песни оленеводы выскакивали цепочкой, потрясая шаманскими доспехами, и неслись по большому кругу от края до края: «Ты у-зна-ешь, что нап-ра-сно на-зы-ва-ют се-вер край-ним!»

«Попа, – нехотя отметил Вова, застегивая Леночку, – а кстати…»

– А кстати, Ленок, где твой бубен?

– Ой, Вовик, мне этот бубен, знаешь…

(«Люди! Ну слушайте, ну где мой бубен?») Правая кулиса шелестела московским говором, босыми пятками и оленьим мехом. Володя Шапочкин закрыл глаза.

– Эй, Вован, ты не спи! – Зашкуренный Петюня, кумысных дел мастер, тряс Шапочкино плечо. – Если ты проспишь, то никто ж на сцену не поскачет!

– Не просплю, Петюня. У них еще этой говорильни – на два часа.

– Ну давай отдыхай, – вздохнул Петюня, – но если что, так ты учти!

Петюнино нанайское копье тюкало по полу в такт Петюниным шагам. «Вот ведь, хрен-колотушка», – задымленно подумал Шапочкин…

Зато звукотехник Серегин был сосредоточенно трезв. Уже с утра хмурый Серегин просвистел и продул микрофоны, закрепил провода, подсоединил усилители, приготовил фонограмму. Теперь Серегин сидел за пультом и обильно потел в лучшем, впрочем и единственном, своем кримпленовом костюме, надетом по случаю большой ответственности. Синтетический галстук душил несмоченное серегинское горло. Осоловевший от длительного напряжения Серегин смотрел на трибуну с деловито журчащим оратором. Изредка речь министерского чиновника прерывалась аплодисментами – в эти моменты Серегин чувствовал некоторое дисциплинарное послабление: он торопливо вытирал влажный лоб и обмахивал себя листками со сценарием торжественного вечера. В один из таких перерывов Серегин заметил, что на сцену поднимаются прокопченные туркменским солнцем, чрезвычайно серьезные и смущенные хлопкоробы. «Ага, – подумал Серегин, – сейчас будут награждения».

– …орденом награждается бригадир упаковочно-сортировочной бригады совхоза «Коммунист Туркмении» Джумагулы Довлетгельдыев! Поприветствуем, товарищи!..

– Серегин! – Серегин обернулся на грозный, из-за двери, шепот Гольдштейна. – Серегин, ты это давай, внимательно следи, не забудь потом включить фонограмму!

– Чего?

– Фонограмму, говорю, Серегин, фонограмму не забудь. Включить. Понял?

– Понял! – сказал Серегин, отекший от долгого сидения, истерзанный жарой и злостным кримпленом, потерявший волю и логику, откликающийся лишь на голосовые команды. – Понял! – сказал он и, повинуясь необъяснимому порыву послушания, включил фонограмму. «Увезу тебя я в тундру, увезу к седыыым снегаааам!» – оповестил изумленную публику невидимый глазу Кола Бельды…

Услышав звуки родной песни, Володя Шапочкин пробудился, подхватил мохнатое копье и уверенно поскакал по намеченной ранее траектории. Вслед за грациозно убегающим на сцену выводящим потянулись и остальные нанайцы с бубнами и копьями. Примерно на шестом метре пути Володя Шапочкин обнаружил, что сцена как-то необычайно густо декорирована кумачовым президиумом, трибуной, пионерами с цветами и прочим народом, среди которого особо выделялся окаменевший от неожиданности свеженагражденный Джамагула Довлетгельдыев.

«Еп!» – подумал Шапочкин, с тревогой оглядываясь на безмятежных своих товарищей. Возвращаться было поздно.

И в этот момент ужас содеянного дошел до помутившегося разума Серегина, в связи с чем он оборвал Бельду на словах «мы поедем, мы помчи…». В наступившей морозной тишине по-зимнему экипированные оленеводы продолжали свой молчаливый путь через сцену. Достигнув левой кулисы, Шапочкин упал на грудь ошарашенной певицы Гурбангюль Аннадурдыевой, которую со своей стороны подпирал баяном умирающий от смеха Сева Петров. Довольно скоро в левую кулису прибыл весь сплоченный отряд нанайцев, включая замыкавшего цепочку Петюню Сычева. Петюня поперся на сцену уже безо всякой музыки, чисто за компанию, как это вообще было ему свойственно.

Вихреобразное появление оленеводов, конечно, несколько смяло процедуру награждения, но, преодолев первичное потрясение, высокое начальство все же завершило свою миссию и очистило сцену для певицы Гурбангюль Аннадурдыевой, открывавшей праздничный концерт.

– «Туркмения – родина моя!» – сделал любопытное заявление Ефим Давидович Гольдштейн на правах конферансье. – За баяном – Всеволод Петров! («Боже мой, – подумал Гольдштейн, – что я говорю?!»)

Большой зал Дворца культуры им. В. И. Ленина наполнился эпическим баянным вступлением и сдавленным стоном категорически вышедшего из строя Севы Петрова.

В это время раскисший от хохота тундряной коллектив переходил, постукивая копьями, по темному закулисью на исходную, правофланговую позицию. Лица нанайцев расплылись от потекшего грима, настроение было боевое, но не рабочее.

– Девочки, девочки, ну-ка, собрались! – призывал к порядку Володя Шапочкин.

– Г-г-гышшы-шы-шы-шы, – шуршали в ответ нанайские девочки. – Вовик! Зы-зы-за тобой – х-хы-хоть на край света!

Несчастнейший из людей, звукотехник Серегин, лишь минуту назад отошедший от тяжелого шока, моргливо глядел на белого в гневе Фиму Гольдштейна.

– Серегин! Шо ж ты творишь-то, Серегин? Совсем обалдел? Очнись! Слушай внимательно! Сейчас Гурбангюль допоет, уйдет, и ты, Серегин, включишь фонограмму! Ты понял? Допоет, уйдет, включишь!

Все осознавший, раскаявшийся, готовый искупить Серегин положил палец на клавишу магнитофона. Хореографический ансамбль «Народные ритмы» поднял бубны, оправил шкуры, встал на изготовку.

– Танцевальная композиция «Увезу тебя я в тундру!» – выкрикнул Гольдштейн резиновым голосом.

Звукотехник Серегин нажал магнитофонную клавишу. «…мся на оленях утром ранним, – как ни в чем не бывало, продолжил прерванную песню Кола Бельды, – и отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-юуу!» Звукотехник Серегин, разволновавшись, забыл перемотать пленку.

Инстинкт Вовы Шапочкина отказывался реагировать на чуждые слова. Вова Шапочкин привык отчаянно врываться только на «увезу тебя я в тундру», поэтому возникла недобрая заминка. По залу носился трагически одинокий баритон великого нанайца.

Дождавшись привычного заклинания про «увезу тебя», Володя Шапочкин выскочил на сцену с началом второго куплета. Дело вошло в колею, однако каждый из участников забега догадывался, что песни на всех не хватит, что негибкий в изменившихся обстоятельствах Бельды окончит повествование точно к установленному сроку, ни минутой позже. Так и произошло. «Ты увидишь – он бескрайний, я тебе его дааа-рююю!» – сообщил собеседнику Кола Бельды и замолк.

Брошенный на произвол судьбы, совершенно умотавшийся табун взопревших под шкурами нанайских оленеводов поскакал в хаотичном порядке за кулисы, подволакивая свой бубенно-копейный скарб.

Наступал черед прославленного трио туйдуков «Дружба»…

ЛОЖКАРИ ЦАРЯ СОЛОМОНА

На кольце царя Соломона было написано «И это пройдет».

– Так чего писать-то?

– Да любые фамилии. Вот что в голову придет – то и пиши!

– Ну что, Иванов, Петров, Сидоров, что ли?

– Не. Ты их жизненно так меняй. Напиши Иваненко, Петорчук и… и Сидоридзе!

– Ничего себе! Что за Сидоридзе такой? – говорю я, придвигая серую рыхлую бумагу – будущую Ведомость Посещения Кружка Самодеятельности Завода Таких-то Приборов имени Кого-то Там.

У меня хороший почерк. Был. Когда-то. Лет в одиннадцать-двенадцать. А вот у отчима моего – плохой. Легендарная лапа былинной курицы – ничто в сравнении. А еще у моего отчима были тяжелые финансовые будни студента консерватории, в связи с чем он взялся за творческую работу практически по специальности: рабочий кружок самодеятельности. Песни, пляски, художественный свист.

– Слушай, а чем вы там в принципе должны заниматься?

– Ну-у… хором петь, например.

– Фигасе! Я целый хор фамилий не придумаю!

– Ну не хор. Пусть будет камерный ансамбль.

– Угу. Баянистов. Или этих… ложкарей!

– Не ложкарей, а ложечников! И вообще, не мудри. Мало ли у нас знакомых, друзей, соседей? Делов – с рыбью ногу!

Итак. Ведо-о-мость по-се-е-ще… пишу я, старательно, твердо нажимая на ребристую и пачкучую шариковую ручку фабрики «Союз». И-ванен-ко.

Пето-орчук. Си-до-ри…

…дори…дзе.

Четвертым участником ансамбля ложечников стала родная бабушка Елена Исааковна Копировская. После чего я спохватилась, что ближайших родственников и членов ЦК просили не использовать. Друзья, соседи, знакомые.

Главным другом был Эдька Ефимович. Физик, доцент, умница, знаток Высоцкого, блестящий исполнитель задушевного романса «Ямщик, не гони, так сказать, лошадей!» («…ну ты же понимаешь, если Эдик обещал – он же в лепешку!»). Однажды матушка совершила чудовищный, невозможный поступок: страшно даже сказать – она разбила о прибрежный ладожский камень бутылку водки в первые же минуты пикника! Конечно, это была не последняя бутылка, но сам факт! Нет, ничто не могло ее оправдать! И даже тогда Ефимович простил ее. Не сразу, не до конца, но ведь простил! («Ну, Тань, ты скажи – как же ты могла?!») «Ефи-мо-вич», – вывела я и вспомнила другого главного друга – дядю Женю.

Дядя Женя всегда сидел крючком на нашей кухне и ел желтые матушкины блинчики. Дядя Женя – альпинист. Он умел делать важные штуки: например, прыгать с места через кресло. И еще кататься на буржуйских по тем временам горных лыжах. А еще дядя Женя – мой свекор, но это уже другая история, и случится она много позже. Дядя Женя жилист, космат и очкаст. Он смешно пишет левой рукой.

После дяди Жени ведомость пополнилась Жекой с первого этажа, Вадиком из соседнего подъезда и сердечным другом Сашкой из тринадцатой квартиры.

Жека был хороший мальчик, уже студент; между прочим, работал над дипломом – про Пушкина.

– А про чего ты пишешь диплом, Жек?

– Конечно, о Пушкине! – отвечает Жека столь горячо, будто этот Пушкин – его любимый дядя из Бердичева. («Тетьтань, умоляю, в ДЛТ выкинули печатные машинки, я записан в очереди триста-там-с чем-то, полтинник не одолжите?» – «Женечка, голубчик, о чем разговор, нежто уж на Пушкина-то не дадим?!»)

А вот Вадик был матушкин рояльный ученик, страстный любитель музыки. («Вадик, нет, ты мне скажи: вот как, как это золотой медалист, математик и, заметь, шахматист может не уметь считать простую четверть с точкой?! Обыкновенную человеческую четверть с точкой?! Рааз – иии – дваа! – а потом отдельно: ИИИ!!!») Каждый год, в мае, матушка прощалась с Вадиком навеки. И каждый год в сентябре Вадик появлялся перед нашей дверью. («Вадик! Опять?!» – «Ну пожалуйста, ну можно я и в этом году позанимаюсь музыкой, а?» И, спустя пару месяцев: «…нет, ты мне скажи: вот как… шахматист… простую человеческую четверть…»)

А Сашка был красивый. У него были красивая миниатюрная мама-профессор с модной белой прядью в сложной черной стрижке, красивый статный папа и красивая фамилия Вайншток. Мы с Сашкой не целовались, но прогуливались.

«Вайншток!» – записала я. И, покончив с соседями, перешла в мир музыки.

Моей первой учительницей фортепиано была грузная и чопорная дама с неприличной фамилией Пейсахис. Добрый, чуткий ребенок – я страшно переживала за несчастную Дору Абрамовну. «Кто твоя учительница, девочка?»«Писахи», – тихо отвечала я, краснея. Мне казалось, с такой фамилией человеку следовало незамедлительно умереть от смущения. Что, собственно, Дора Абрамовна и сделала довольно скоро. Чувство неопределенной, неявной вины и где-то даже причастности к этому печальному событию навещало меня некоторое время. Пока неожиданно и по секрету не выяснилось, что Дора Абрамовна умерла понарошку и, будучи на ту пору вполне живой, продолжала смущаться среди пальм и соленых песков далекой жаркой страны. Дора Абрамовна была занесена в списки ложечников-виртуозов на правах павшего, но счастливо воскресшего солдата. В конце концов, не соседа же пьянчугу Кольку-Умру-ли-я увековечивать! Художественная самодеятельность Завода Таких-то Приборов пополнялась людьми глубоко порядочными и ответственными.

Последним участником концерта оказался Димка Селицкий – консерваторский друг отчима, скрипач, красавец, хохмач. Заодно – сын известного Вадима Селицкого: II конкурс Чайковского, Академический симфонический, Мравинский… Академическое мравинское прошлое отца не уберегло хрустальные Димкины пальцы от армейской службы. Вечера напролет исполнял он перед фольклорно-тупым и вечно пьяным майором черт знает каких войск пленительный полонез Огинского – любимую майорову вещицу, авторство которой так и осталось для майора загадкой: «Эх, написал же ж кто-то такую музыку!» В послеармейской жизни Димка Селицкий подрабатывал на «Ленфильме» в массовке. Чаще всего его звали на роли белогвардейских офицеров: что-то неуловимо белогвардейское виделось в тонком иудейском Димином профиле помощникам режиссеров. В свободное от скрипки и Белой гвардии время Димка распевал чудовищно антисоветские куплеты, от которых щемило сердце даже у подвальных мышей.

…и тут мой скорбный труд (привет старику Пимену!) прервался вздохом-охом:

– Ты с ума сошла? Что ты пишешь?!

– А чо?

– Да ты посмотри на свой список! Да на всем заводе не найти столько евреев, сколько ты запихала в этот говенный кружок этой гребаной самодеятельности!

– Да кто, кто евреи???

– Да все!!! Все!!!

– Ничего не знаю! Меня про евреев не предупреждали!

– Та-ня! – Оперный баритон отчима срывается на фальцет. – Нет, ты поди сюда! Нет, ты взгляни на этот список!

Список рабочих-энтузиастов в составе:

Иваненко,

Петорчук,

Сидоридзе,

Копировская,

Ефимович,

Мительман,

Рубинштейн,

Кантор,

Вайншток,

Пейсахис,

Селицкий

был предъявлен матушке на справедливый и беспощадный суд.

– Ну и что тут делают среди приличных людей эти два фальшивых хохла с этим, прости господи, грузином? – спросила матушка, вытирая руки о фартук. И если бы я была постарше, я бы ответила: «Шо ви хочите этим сказать, мадам? Кстати, Сидоридзе – вообще не от меня». Но я лишь заверещала что-то на тему «сами сказали друзей-знакомых, а сами теперь говорят!»

– Да за этот список меня поволокут в партком! Это же гнездо сионизма, а не художественная самодеятельность!

– Сами сказали – друзей-знакомых, а сами…

– А мозги, мозги должны быть? Или как?

– А что такого? Сами сказали!..

– Да этот список теперь можно только сжечь! Тайно!!!

– А кого, кого мне было туда писать? Соседа Кольку? Я не знаю его фамилии!!! Он ее сам не знает! «Колька Умрулия» – двоюродный брат Сидоридзы!

Сосед Колька исполнял романс «Гори, гори, моя звезда» ежевечерне. Рвал в клочья связки и душу. Соседом Колькой, собственно, заканчивались мои представления о жизни простого советского человека. Лица Кольки я не помню, помню лишь голос – невыносимо мерзкий, горький и едкий – как паленая водка, нахлебавшись которой, Колька вскоре и помер на радость всем.

Ну что сказать. От создания самодеятельной человекомассы меня с позором устранили. Ведомость посещений кружка была объявлена утраченной в неизвестном, но сокрушительном стихийном бедствии. Гнездо сионизма так и не было обнаружено компетентными органами. Впрочем, ансамбль ложечников им. царя Соломона и сам рассосался – кто куда – в течение последующих десяти лет.

Так что не стоило волноваться.

И это – прошло.

СТАРАЯ ХОХМА С ТОРТОМ

Рыжий был сух. На любителя. Белый – жирен и пах коньяком. Им же и сочился. Коричневый имел раздирающее душу название «Какавно-Кофейный. Свежий. $30».

– Точно?

– Что «точно», мужчина?

– Ну точно свежий? Или не свежий?

– Там же написано «свежий», мужчина!

– Ну да, да… Тогда и его тоже. Итак: «Рыжик», «Настенька» и этот. Какав… коричневый этот.

«На сцене! Мегазвезда! Неповторимая! А-а-а-а-а-а-а-а…!!!» – проорал телевизор в углу над кассой. Имя неповторимой утонуло в девятом вале оваций. «Мальчик, мальчик, ты моя любовь! Я тебя увидела – полюбила вновь!» – оповестила публику мегазвезда, подрагивая бедром. Пытка российской эстрадой в североамериканских русских магазинчиках входит в ассортимент. Вместе с голубцами, гречкой и селедкой.

Сеня отмечал сорок седьмой день рождения. В конторе, где служил Сеня, дни рождения заедали тортами. Хэппи берздэй, мол, дорогие товарищи, угощайтесь! Третий тортик был, наверное, лишним, но Сеня решил себя подстраховать. Контора за год выросла: новая секретарша, инженеры, пара техников, складские… Третий тортик не помешает. Пусть. «Домой возьму, если останется», – решил Сеня.

Белую «Настеньку» съели сразу. В «Настеньке» работников конторы «Олдмэн и пасынки» привлек запах и общая нутряная нежность. Правда, секретарша Лора сказала, что у нее фигура, диета, вечный пост, ах, Сеня, нет-нет, ни-ни, ну хорошо, уговорили, но малюююсенький кусочек, ах, какой огромный кусок, как вам не стыдно, Сеня, я же дала себе клятву, а вы меня искусаете… искушаете…

Вслед за секретаршей перед Сеней бурно исповедались все конторские женщины, включая бухгалтера. У них, как выяснилось, тоже были клятвы, диеты, фигуры, и пусть эта Лора из себя фифу не строит! Сеня был назван «просто соблазнителем» два раза, «коварным соблазнителем» три раза и даже один раз «бессердечным соблазнителем», из чего следовало, что в ад Сене предстояло идти по тяжелой статье, без амнистии.

Короче говоря, мужчины прикончили «Настеньку» и маленько отъели от «Рыжика». Буквально сбоку. Торт «Какавный» не был поруган вовсе, к Сениной грусти о зря потраченной тридцатке. Пол-«рыжика» и «Какавный» отправились в холодильник, потеснив на полке чей-то древний йогурт, – ждать окончания рабочего дня. Впрочем, через час пришла уборщица Аделаида и отпилила от «Рыжика» толстый мохнатый кусок «за здоровье Сени, ну будь здоров, Сеня!».

Еще через час секретарша Лора откусила от «Рыжика» «малююююсенький ломтик, ах, Сеня, что вы со мной делаете, негодник!». После чего негодник Сеня самостоятельно доел сухой рыжий торт, потому что разволновался.

Потом Сеня позвонил жене.

– Нюрок! – сказал Сеня. – Зови левых соседей на чай. У меня торт лишний. Целый. Нет, не обглоданный. Ну зачем мне врать?

Нюрок верила Сене беззаветно, но не каждый раз.

Позвонив левым соседям, Нюрок узнала о тревожном: крепкая соседская семья в тот вечер была совсем плоха. Гнусная бацилла глодала всех ее членов, включая младенцев. Глава семейства бродил по дому, истязаемый головной болью. Мать семейства и младенцы семейства посвятили день соплям и кашлям. Бабушка семейства была вполне бодра и безмятежно спала. Сообщение о наступлении на тортик соседская семья встретила с энтузиазмом пехоты, только-только занявшей оборону в окопах.

– Ох…

– Ну ребята, ну тортик!

– Ох…

В пять часов Сеня загасил последнюю искру трудового костра и пошел в буфетную к холодильнику. Торт «Какавно-кофейный» стоял в своей родной коробке. Без шнурков. В Сениной глубине дернулось нехорошее предчувствие, которое тут же и подтвердилось: какавный торт оказался вскрыт и многократно надкушен. Внутри торта было так же темно, как и снаружи. Густая какава тягучей африканской рекой заполняла пористые берега кофейных коржей.

– Ах, Сеня, – воскликнула секретарша Лора за Сениной спиной, – дайте-ка я попробую эту красоту, чтобы вас не обидеть, все равно уж диета моя пошла насмарку, только малюююсенький кусочек, пожалуйста, да, вот такой, ну можно немного побольше, да, достаточно, ах, Сеня, что это со мной, я совершенно не могу сопротивляться вашему напору!..

По дороге домой Сеня много думал. Задача перед ним стояла библейская: на что намекает Лора? Как накормить пятерых соседей фрагментом какавного тортика? И что скажет при этом Нюрок?

Рассматривая фрагмент, Нюрок заявила, что, во-первых, она знала, что все тем и кончится. А именно – позором! А во-вторых, слава богу, соседи разболелись и поэтому не придут. Что никак Сеню не оправдывает.

– Просто считай, что тебе крупно повезло!

Тут же выяснилось, что на ночь торт есть нельзя, ибо сладко-жирно-вредно, а лучше-ка отнеси, Сеня, этот кусок правой соседке Зине и ее малолетнему сынишке Васеньке.

– Стой! Куда помчался?

– То есть? К Зине…

– Погоди. Что ты, в самом деле… Давай его из коробки вытащим. На тарелочке красиво отнесешь. Как человек.

Как человек Сеня умел делать много полезных вещей. Колоть дрова, например. Пользоваться логарифмической линейкой. Чинить заборы. Передислокация тортов не входила в число Сениных умений. Вооружившись двумя суповыми ложками, Сеня поволок торт из коробки на тарелку, и уже было совсем доволок, но по дороге торт внезапно просел, накренился и рухнул всей своей какавной сущностью непосредственно на газовую плиту. Африканские тортовьи берега, чавкнув, разверзлись.

– Молодец! – похвалила Сеню жена. – Еще хорошо, что я плиту в четверг вымыла.

Размозженные ошлепки какавного фрагмента Сеня с Нюрком съели с плиты, чтобы уж не пропадать добру. А вот центральную часть, сохранившую относительную целостность, возложили на тарелку согласно первоначальному плану.

– Кажись, ровно, – сказала Нюрок. – Вполне себе кусок торта. Неси!

Сеня обулся и вышел.

…Вечер угасал привычным чередом, темный ветер посвистывал за мокрыми окнами. Нюрок зябко зевнула и, потягиваясь, спросила умиротворенного Сеню:

– Так чего… Отдал?

– Не-а. Их дома нету.

– Ааа… ох… иззевалась вся… а где тортик?

– Так я на пороге оставил. У двери.

– То есть как у двери?!! То есть как оставил?!! Там же проливной дождь!!!

Сеня оцепенел. Ему стало очень страшно. Оставить тортик у двери – это было личное Сенино решение, никак не согласованное с начальством. Плод, так сказать, его мысли.

– Сеня! Он же размокнет! Он же торт!

– Да… Я как-то не подумал. Наверное, он уже размок?

– Тем более! Вставай немедленно, Сеня, иди, убери из-под Зины это художество!

В этот самый момент Зина с Васенькой некстати вернулись домой. Тявкнула у крыльца «тойота», гавкнула такса за стеной. «Ну вот. Приехали», – прошептала Нюрок. «Может, не размок?» – отозвался Сеня. Ему подумалось, что не так уж долго стоял под струями какавно-кофейный, свежий, тридцать долларов. Да не мог он вот так взять и размокнуть! Нет-нет, все вышло к лучшему. Правильно третий тортик купил. И тридцатки не жаль совершенно! Жаль, что какая-то паразитская рожа отъела от тортика. А и ладно. Все равно Зиночке и Васеньке радость! Если, конечно, не размок.

– Нюрок, ты бы позвонила Зине. Хоть узнаем, что да как, а?

Нюрок, шипя «Ох, Сеня, Сеня», взялась за телефон.

– Але, Зиночка… («Размок?» – «Сеня, отстань!» – «Я переживаю!») Зиночка, ну как?

– В каком смысле?

– Сеня там у двери оставил… Побаловаться. Небольшой такой тортик…

– Ах, тортик! А я-то думаю, во что это Вася лицом упал?

ОДА «К РАДОСТИ»

Белая грудь моя прижималась к шоколадной спине юного креола. Лохматые подмышки его будили ошалевшее по жаре воображение. На заднем дворе сознания всплывал образ кудрявого конкистадора, озверевшего от долгого похода и растерявшего всякую святость при встрече с не в меру любопытной дочерью джунглей. «Завоевание и осеменение» – разбойничий лозунг креольского предка не утратил пятисотлетней актуальности. Креол хлопал жилистой рукой где-то в области копченых ляжек и белозубо восклицал: «Ну, приятель, давай, давай!» Приятель креола вибрировал и плевался тугими солеными струями…

…Мексиканского залива. Мы мчались на водной тарахтелке, брызжа морскими каплями и тяжко воняя бензином, к спортивному катеру, с которого, по замыслу моей матушки, я должна была взлететь над заливом как чайка (гагара? буревестница?). На парашюте.

Ближайшие и любимейшие родственники мои – муж и матушка – видите ли, озабочены преодолением моего природного благоразумия. Фантазия их обуреваема всевозможными рецептами моей скорой и немучительной смерти.

В первый же сезон нашего семейного счастья муж попытался скинуть меня со скалы. Оплатил щедрой рукой хитрый горнолыжный скарб, сам коленопреклоненно надел на меня бетонные ботинки и шустрые горные лыжи, сам подволок к подъемнику и под личным контролем привез на вершину. Ну сам же потом и нес на загривке все это хозяйство – кроме меня. Я же гордо шагала пешком с горы и умирала от смеха и слез.

На второй год муж сплавлял меня по весьма порожистой реке. Дело заладилось: мы с резиновым бубликом как-то сразу поплыли отдельно друг от друга, пересчитывая мягкими боками все встречные пороги. Зеленые синяки украшали меня едва ли не до первого снега.

К третьему лету муж состряпал прелестный план избавления, правда, сопряженный с некоторыми расходами. Мое розовое тело было привезено в Исландию – страну больших возможностей в плане вдовства: тут тебе и вулканы, и кипящие озера, и дикие гейзеры, и скользкие ледники… Удачной оказалась идея восхождения к закованному в базальтовых скалах водопаду по зыбучей отвесной стене. Уже на третьем метре пути стена стала благодарно осыпаться под прогулочными туфлями. В глубине ущелья шумела талая вода…

Что касается матушки, то матушка моя – человек больших творческих возможностей. Дед Никита просто-таки умотался лупцевать ее задницу. Одним из ранних матушкиных достижений была игра «горячий камень» – некая железная попка, найденная в лесочке у дома, на которой было так весело колоть орешки и кидать монетки. Попка эта нагревалась от весеннего солнышка быстрее других лесных камушков, что неудивительно, а даже весьма характерно для неразорвавшейся авиационной бомбы.

Этапом становления были придуманные матушкой соревнования «кто быстрее пробежит по крышам дровяных сараев», а также «кто больше всех сопрет соседских яблок и принесет их в трусах».

Освоение законов притяжения сопровождалось прыжками под дождевым зонтиком с крыши двухэтажного дома. С последующим, понятное дело, гипсованием всех участников запрыга.

Матушку дважды изгоняли из школьного рая. Первый раз – за драку с учительницей (наставница назвала матушкину сестру Юлю «жидовкой»); второй раз вообще ни за что: за срыв уроков и подстрекательство (матушка отвела весь класс прыгать по весеннему, уже ледоходному, Финскому заливу).

К чудесным воспоминаниям относится бегство от гаишника на мотоцикле «Урал» (гаишник не догнал); а также бегство от гаишника на автомобиле «жигули» (гаишник догнал, долго смеялся).

Отмена крепостного права была ознаменована продажей дачи ради морского путешествия вокруг Европы. («Мама! Главное – не забудь, в какой стороне порт! Ни фига же не найдем корабль!!!» – «Порт, Нюрка, – там!»)

В Новом Свете матушка отправилась на сафари – кормить жирафов через потолочный люк моего «линкольна».

Потом она решила кататься на американских горках: блиц-фото запечатлело ее радостную физиономию рядом с моей, искаженной в гримасе ужаса.

Затем – и это уже снова про Мексику – мы отправились плавать в пещере («Осторожно, мадам, не трогайте сталактиты!») в масках с трубками. Холодное подземелье смотрело нам в глаза из-под прозрачной воды. Самообладание прижимало уши и отказывалось висеть над бездной. Летучие мыши чистили зубы перед сном.

И вот теперь мы летели на парашюте. Как два застропиленных поросенка под грилем белого мексиканского солнца. Далеко внизу махали руками мелкие потомки ацтеков, шелестели пальмы и бегали невидимые с высоты пляжные ящерицы величиной, если вблизи, с приличных ящеров. Беспечный наследник конкистадоров знакомил шоколадную спину со следующей белой грудью.

Что сказать. Благоразумие никогда не рифмовалось с познанием.

МОЯ ЖИЗНЬ В КИНО

– Нет, ты только послушай – как ты говоришь! Это твое питерское: «дож-дди»?!! – Л. чертит сигаретой дымовой иероглиф.

– Ну. А как надо?

– Да просто! – дожжи! Дожжи – и все!

– Ты еще скажи «палатка у бордюра».

– Да. Палатка у бордюра! Вот именно палатка у бордюра, а не ларек у поребрика!

Л. – мое московское все. Задушевная подруга. Я – ее гостья, беспомощное, как считает Л., питерское недоразумение. Вялое книжное создание.

– Нет, ну куда ты собралась! Ночью! В Москве!

– Меня пригласили. Сказали, что я – типаж. Ретро. Из прошлой жизни. Да ты только подумай – сам Алексей Герман!!!

– Ну не лично ж Сам.

– Его помощник.

– Идиотство! Ну какой же ты типаж! Ну кого ты можешь изображать? Одинокую библиотекаршу из бывших? Вдову летчика-героя? Или этого… Челюскина?

– Челюскин был пароходом.

– Перед тем как стать пароходом, Челюскин был отважным мореплавателем восемнадцатого века, да будет тебе известно!

– Здравствуйте! Это я так плохо выгляжу?

– Шутки в сторону. Там будут курить. А при тебе – нельзя.

– Можно. Кури. Я потерплю.

– Вот за это «потерплю» вас и били в Гражданскую!

Словили меня на Таганке. В театре. (Кружевной воротничок, брошь у горла, узел на затылке; театр, он у каждого – театр!) Сказали, что типаж. Что надо приехать поздним вечером куда-то на окраину во Дворец культуры им. Большого Революционера. Съемка ночная. Сам тоже будет. Ради Него и согласилась. Поехала.

Ядреный мороз слезил глаза. Угрюмые люди растаптывали холодеющие ноги перед входом в Большого Революционера – курили. Разговаривали по-ночному вполголоса. Ждали Мастера. Костюмеры нарядили меня в нитяные чулки, войлочные чуньки и шубейку времен военного коммунизма. Черный мой берет одобрили, теплый шарф отняли.

Сам приехал с первыми звездами. Грозный, тучный, уставший. Прошел вдоль новобранцев, свинцово оглядывая и оценивая. Отобрал десятка полтора – и меня! и меня! – незатейливым методом тыка: эту, эту, того и вон того. Мою соседку в строю велел «социально понизить» – девушку увели на переодевание. Ближе к полуночи нас попросили разъехаться по домам, с тем чтобы завтра, в 10 вечера, – внимание, товарищи, будьте любезны, прибывайте сюда же. Без опозданий. На съемки. Взять термос.

Мастер снимал «Хрусталева». Январская Москва девяностых остывала по ночам до запредельного градуса пятидесятых. А я ведь такой Москвы и не видела до того…

– Опять?! С ума сошла! Ради чего? Полсекунды на заднем плане в уличной толпе!

– Не. Толпа ночью – это вряд ли. Потом, мне уж и шубейку выдали. Лар, я поеду.

– Ты простудишься.

– Авось…

– Тебя изнасилуют по дороге домой.

– На морозе?

– Грета Гарбо хренова! Вот тебе термос и булка хлеба. Погоди, колбасы нарежу.

– Буханка.

– Чего?

– Буханка хлеба! Вы, московские, такие смешные…

– Пойдешь на съемки в синяках!

– Солнце русского кино…

– Ляжет, так и не сев!

…До двух ночи я боялась за пудру. Входить в мировой кинематограф с блестящим носом – моветон! Пудрилась каждые двадцать минут. Изредка в наш колченогий автобус, набитый массовкой, заглядывал паренек-тулуп-ушанка и выдергивал на мороз счастливчиков. Орали кошки в брезентовом мешке. («Кошку – на площадку! Где кошка, я спрашиваю?…») Трещал ящичный костерок за унылым забором. Социально пониженную товарку мою уже увели на эшафот искусства. Щуплый дядя из автобусного братства ястребино поглядывал на меня – не иначе в целях изнасиловать. Чтоб согреться. Ждать своего часа становилось все скучнее.

А между тем там, за окном, что-то происходило. Бродили люди. Светили лампы. Змеились провода. Сипели мегафоны. Кричал Герман. Особенно запомнился его монолог: «Почему в то время, когда все должны делать так, как это надо, никто ничего не делает именно так, как надо!!!» – и это вместо краткого и доходчивого сообщения из крепко прилаженных друг к другу слов на «е» и «х». Нет, в нас, питерских, все же есть нечто эдакое…

Года за полтора до того, летом, я сидела на скамеечке в желтом питерском дворе-колодце. Краснели заоконные герани, над черной водой Мойки жужжали мухи. Прохладная питерская сиеста. Бесцельный полдень душевного покоя.

– Девушка, вы тоже к Алексею Юрьевичу?

– К кому?

– В этом доме живет Герман, – человек, торопливо вышедший из парадной (хорошо-хорошо – из подъезда!), так же быстро уходит и из нашего рассказа.

О, великая сила повтора! Чугунная смысловая тяжесть дежавю! Формообразующее значение репризы! Ну как можно было упустить подобный шанс? Еще раз пересечься с Германом! Вот я и не упустила. Поэтому, когда мне, наконец, часа в три ночи скомандовали «Давай!», я выскочила на затекших ногах – давать. В хорошем смысле.

Однако дело не заладилось. Моя дорога в большое кино стала вилять на первых же метрах. Что-то там все время гасло, кто-то там все время путался… Суровый викинг в валенках, строго цыкнув, отправил меня с каким-то реквизитом к черной «маруське», из «маруськи» я поволокла сообщение о чем-то важном в «центр», в «центре» мне сказали держаться во-о-он того мужика с камерой, мужик велел по прибытии обеспечить его горячим – и я помчалась обратно в автобус за термосом, а уж как вернулась, то узнала, что мужик мною доволен, и вообще таку гарну дывчину грех отпускать на волю, когда она так ладно приноровилась уже к кинопроцессу.

– Ну что, – сказал камерный мужик, – оставайся. Будешь на подхвате. Я смотрю, ты – молоток. Шустрая.

– То есть как «оставайся»? Я ж из массовки! У меня завтра поезд в Питер!

– Тю! В Питер… В Питер, знаешь, мы еще не скоро. А шо тебе в этом Питере?

– Так я там живу!

– Ну и живи. Потом. Когда доснимем – тогда и живи.

Ясная простота его предложения гипнотизировала. По всему выходило, что принимал он меня за подай-принеси-сбегай, а вовсе не за актрису, готовую служить искусству, не щадя, можно сказать, живота. Вот такая получалась ерунда на морозе.

Да… Ничего не вышло. Не мелькнуло мое измученное пудрой лицо на мировом экране. Не удалось вдове Челюскина украсить собой ночную московскую толпу. Нет, не осветлила моя нежная шейная косынка мрачный колер великого фильма. Улетела «Красная стрела» в питерское болото.

А вот и конец истории: месяца через два позвонил мне (неужели я давала номер?) тот самый помощник-рекрутер, что словил меня в театре. Сказал, что готов принести на дом мой гонорар. Гонорар!!! И принес. Попил чаю. Посидел. Погрустил. Ушел.

Эх, быстро окончилась моя кинокарьера. Жаль!

ВИДАЛА МЫШКУ НА КОВРЕ!

Коня он оставил, надо полагать, в гардеробе.

…но с тех пор не пишет, не звонит…

Дело было так: Бронюс Майгис убил Данаю. Печальная история. Плеснул кислотой в лицо Рембрандту, пырнул ножом. Краска запузырилась, кровь потекла из холста, Эрмитаж онемел от ужаса, мир содрогнулся. Что говорить – беда.

Двенадцать лет группа затворников-аскетов ежедневно колдовала над картиной. Даная не умерла. Ушли в воспоминания (читай: в вечность) ключи служанки, часть накидки, кое-что еще по мелочам (за каждую мелочь – маньяку гореть в аду. Да он и горит. Горел – уже до своего подвига), но Даная осталась жить.

Итак, прошло двенадцать лет, Даная вернулась. Данаю забронировали, повесили, выставили. Вместе с фоторепортажем о ее личной катастрофе. (Если отбросить в сторону желание не впасть в сентиментальность, то знали б вы – сколько слез!..)

Мы с матушкой отправились в Эрмитаж. День был будний, народу – не толпа, пыльное солнце ласкало дворцовые окна, теплая женщина с уютными складочками (…старина Рем прожил долгую жизнь, любил жену, после любил другую тетеньку, а картину свою любил более всего – ведь так и не продал никому!) протягивала руку навстречу известному Казанове, гуляке и лицедею – Зевсу, а также мне, матушке, дюжине петербуржцев, гостям города…

Впрочем, толпа гостей быстро редела. Увлеченные Данаей, мы с матушкой как-то не сразу заметили, что вместо обычной публики по залу ходили лишь подозрительно хорошо одетые юноши гвардейского вида. Скажу прямо: кроме нас с гвардейцами, в зале не было никого. Даная – не в счет.

Мы струхнули.

– Э-э-э… – сказала я, – не пора ли делать ноги?

– Молодой человек, – сказала матушка, – вероятно, нам тоже – на выход?

– Нет-нет, – сказал гвардеец, – вы КАК РАЗ (!) можете остаться.

Читатель! Понимаешь ли ты, какой небесной чистоты физиономией обладает автор этих строк, впрочем как и матушка автора, что они обе (физиономии) были оставлены для воплощения в жизнь этюда «жители города посещают музей»!

Секундное остолбенение прервалось парадно распахнутыми дверьми и появлением на сцене принца. Я его сразу узнала. Да-да, это был именно принц: британский принц Эндрю, обаятельный младший брат угрюмого Чарльза. И был он в невообразимо элегантной (просто-таки защеми-сердце!) военной форме. Эх, да что уж! Красавец-мужчина в расцвете лет. Кажется, к тому времени уже не обремененный женитьбой на простушке Саре. Короче, как есть принц на белом коне (коня оставил в гардеробе!). Рядом с принцем шел Пиотровский-с-Шарфом – он всегда с шарфом. Рядом еще кое-кто из свиты. А вот простого народу, черни так сказать, – кот наплакал: только мы с матушкой. Ну уж мы расстарались: на принца не глазеем, чинно исследуем Данаю, принц деликатно сопит где-то сзади, Пиотровский тоже не напирает – идиллия!

Вы спросите – а что же было потом? А ничего. Принц ушел. Со всей свитой. Жители города остались исследовать музей дальше. Бэз прынца.

Ну и вот. Мораль сей басни: ждешь его, ждешь, а он…

P. S. А у Данаи-то с Зевсом встреча как-то живее прошла! И, что характерно, плодотворнее!

Елена Соловьева

И ТВАРИ ВНУТРИ НАС

(почти венок сонетов)

I

Рваная рана души моей, заноза моего сердца. Звучит почти как заклинание. Вот только бабка, которая лечила меня в детстве от ночных кошмаров, приговаривала по-другому. Что-то про трынку, волынку, гудок и «матери их козодойки». Потом крестила мелко. Поплевывала. Топталась кругом. Охала. Тонкая свечка потрескивала сухо, быстро таяла смуглыми слезами на потертой клеенке стола. А я сквозь отяжелевшие ресницы, будто смазанные жидкой карамелью, рассматривал бумажные цветы. Картинки на бумажных иконах. Еще – беличьи шарики прошлогодней вербы, которыми гномам, должно быть, так сподручно играть в мяч. Серый пушистый мяч. А бабка все тянула свое: «Лихорадка, – бубнила, – веснуха, отвяжись…» «Отвяжись, супостат, волыглазая церва, Иродова сестра…» «Трепалка, тетка, лихоманка болотная». И все твердила матери о белом ночном мотыльке, который приносит болезнь, когда садится душной ночью сонному на губы.

Мать только отмахивалась. Мы жили в поселке под Пермью, со всех сторон окруженном еловым лесом. И названия населенных пунктов в этой местности щелкали, как камешки, – бесконечные «камски» да «солегорски». Еще Пушкин два раза упомянул наш поселок в связи с восстанием Пугачева, да Мандельштам, отправляясь в ссылку, написал: «Как на Каме-реке глазу темно, когда». Но это я узнал уже значительно позже, став студентом. А тогда, засыпая почти под бабкины бормотания, смотрел на замерзшее окно. И ледяные узоры на нем, разгораясь от темных слов, искрились все ярче, вспыхивая радужным светом. И мне представлялось в полудреме, что я на салазках скольжу по узким языкам этих злых лилий. И дух захватывает гораздо сильнее, чем когда, зажмурившись, мчишь с горки и слизываешь со щеки что-то соленое. Будто весь снег здесь замешан пополам с соляной пылью.

А самая большая горка поселка стоит посреди пруда, как раз за бабкиным окном. Там сейчас ветер раскачивает со скрипом тяжелую гирлянду крупных цветных лампочек. И два истукана с рыбьими безглазыми лицами – Дед Мороз со Снегуркой – стоят как раз над тем местом, где этим летом утонул мой брат. Едва вернувшись из армии. Конечно – пьяный. Конечно, в теплую звездную ночь, когда таинственный пруд перекрещен был двумя дорожками: лунной и электрической, идущей от дальнего прожектора, горящего в садах. Потом в этом неглубоком, так хорошо знакомом всем с детства пруду утонуло еще два человека. И так случалось каждый год – будто кто-то собирал человеческих мотыльков в жертву темной воде. Как я потом понял: нелепые, сладкие смерти… от избытка жизни, от незнания, что с нею делать.

И я не то чтобы стал бояться воды. Я стал внимательно к ней присматриваться. Особенно ночью, когда старший брат (нас как в сказке – было три брата, я – младший) брал меня с фонарем охотиться на щук в дальний, заросший камышами конец водоема. Мне часто снились потом эти щуки, застывшие на мелководье в столбах лунного света – не спящие – заколдованные, – и их глаза, где упорная кровожадность навсегда слилась с абсолютной бесстрастностью и каким-то всепроникающим покоем голубого лунного света. Неумолимое: так должно, так есть. И чего нельзя найти – того и нельзя искать.

II

Чего нельзя найти – того и нельзя искать. Но я искал, в том-то и дело. Наверное, с того времени, как мне исполнилось 13. Когда я прочитал «Олесю» Куприна. И когда на самом дне дежурного (не чаще двух раз в месяц) кошмара впервые различил женское присутствие – неясное и волнующее. Молодое – что там «трынка-волынка-гудок». А страх во сне был чаще всего связан вовсе не с реальными картинками. С ощущениями. Одно запомнил навсегда: темно, кто-то рядом, страшно – до невозможности двинуться. Я понимаю, что вокруг – кромешный сон, и от этого только хуже: ощущение, что тебя все глубже всасывает в сторону, противоположную пробуждению, разбухает. Давит, словно обещая, что когда-нибудь ты не вернешься вовсе. А это предчувствие женщины во сне не имело лица. Я только сладко бредил, что она – ведьма. Мне было почти все равно, как она выглядит. Я тогда уже чувствовал – это существо никогда не будет иметь возраста. Она всегда останется такой, как я ее получил (именно получил). Как сердцевина времени – темное кольцо внутри векового ствола, которое, чем дальше от центра, расходится все более золотыми и светлыми кругами.

Еще – она точно не была похожа на мою мать. Не внешне – внутренне. Мама – сухонькая птичка с легкими кудряшками перманента. Она не распространяла вокруг себя той уютной, мягкой и какой-то влажной, чисто женской субстанции, из которой, собственно, и складывается Дом. У нас его никогда и не было. Нет, имелась, конечно, квартира, даже трехкомнатная, окнами на пруд. Доски пола выкрашены коричневым. Стены в кухне – казенно-синим. Но и вещи, и люди в квартире казались как-то – «не навсегда». Будто вот-вот выдует их сквозняк. Пахнущий так же, как листья осин после первых заморозков. Я и два моих брата родились от разных отцов, которые легко и безболезненно исчезли с горизонта. Соседки иногда смеялись, что наша мать приносит детей из леса. Наверное, лес и был ее настоящим домом. Она подолгу жила там с собакой и ружьем в легком домике-времянке. Собирала ягоды, сушила грибы. Охотилась на мелкую дичь, удила хариуса в прозрачных ручьях. Но ее любовь к лесу не была любовью охотника или хозяина-добытчика. Это сильное, ни разу не выразившееся в словах чувство ближе всего стояло к поэзии. Из всех ее сыновей оно передалось только мне.

Я навсегда запомнил, как мама первый раз взяла меня пятилетнего с собой. Лес встретил нас салютом тетеревиных крыльев. Птицы с шумом взорвали траву чуть ли не у нас под ногами. Тропинка была испещрена следами. «Это – лось», «Это – медведь», – говорила мама. А я опасливо озирался, ожидая, что «лось-медведь» вот-вот обнаружат свое присутствие. Но они не появлялись, хотя были рядом, может быть, смотрели из чащи. С возрастом я научился видеть и выслеживать их. Но к окончанию школы, бродя с ружьем по ворге, все чаще думал не о добыче, а рассеянно мечтал, представляя, что вот сейчас, как в «Олесе», – забелеет за деревьями бок убогой хибары, и я увижу… Кто прячется в чаще моего сна, в самой сердцевине кошмара.

III

Кто прячется в чаще моего сна, в самой сердцевине кошмара? Не надо было себя обманывать, я, в общем-то, всегда знал, что этим кончится. И я останусь один на один со смертью в таких вот бутафорских декорациях. Будет слегка пованивать цирком, и будет тихо. И я буду ждать, когда то, что произойдет, превратит мою жизнь в фигу, в дырку от бублика. Лежа на брюхе. В ночи. В черной траве. В закрывших глаза до утра одуванчиках. Нелепо светясь белой рубашкой в темноте. Светлячок. Пустой после проблева. В руке – «розочка». Слева – шаги и гогот идущих мимо. То ли шпана, то ли наряд ППС. Но хорошо хоть больше не кажется, что я один на цирковой арене, где медленно оседает рыжая пыль и вот-вот понесется по кругу что-то совсем несусветное: курицы в лаптях, раки на хромой собаке, зайчики в трамвайчике, жабы на метле, компьютерные динозавры или, не дай бог, тигры на мотоциклах. Словом, весь гоп-парад сумасшедшего старика Чуковского. Который бредил почище Гойи, вот только выдавал все это за смешные детские сказочки.

Так не пахнет жизнь, так пахнет – картон. Косые декорации пьяного бутафора. Но ведь были же, были и в моей жизни дни, такие трепетные и живые – что хотелось плакать. Они складывались в июль, глубокий до обморока, когда к вечеру медленно остывало небо, серое от зноя. И улицы большого города пахли скошенным сеном. А городские пруды светились ближе к сумеркам так тихо и таинственно, что как-то не думалось уже о лежащих на их дне дохлых котятах, ржавых трубах и строительном мусоре. Думалось о беззубках – озерных моллюсках, под невзрачными створками которых – перламутр и влажная розовая плоть. Гребешки и язычки. Мякоть раздавленного абрикоса. Словом, все то, что особенно волновало меня в эти дни в теле моей Светки. Мы познакомились на вступительных экзаменах и в июле остались одни в ее квартире. Коротали дни на слабом озерце в черте города, где на берег, заросший крапивой, выходили окунуться в обед местные жители. Скучные – как азбука умеющему читать. Я говорил Светке, что у нас в поселке такой беспощадный зной всегда называли «варом», и для здоровья он фантастически опасен. А потом с поспешной жадностью тащил свою Цокотуху домой. За плотно сдвинутые шторы. В темнеющую тайну тени и запах кефира, которым я долго и осторожно смазывал ее обгоревшую кожу.

У обоих это было в первый раз. И поначалу мы по полдня не вылезали из постели. Хотя, как я понял через полтора года, когда Светка стала моей женой и родила мне сына, к сексу она относилась очень спокойно. Вот именно просто – давала и просто – ждала. Собственно, занимаясь этим вместе, мы находились совершенно в разных местах. Я не знаю, какие ландшафты видела она, закрывая глаза во время любви. Иногда, стараясь вообразить ее мир в этот момент, я видел что-то нечленораздельное. То, должно быть, что видит человек, когда стоит на плоту, медленно плывущем вдоль туманного берега.

И несмотря на то, что Светка была мне безусловно и слепо предана, со временем я начал ловить себя на странном раздражении. Мне казалось, что она воспринимает нашу любовь как молот и наковальню, где я – удар за ударом, толчок за толчком – выковываю цепь, с которой уже не сорвусь. А потому по-хозяйски спокойна. И совсем не спешит разделить со мной участие в этой гонке. Я же, стараясь за хвост ухватить наслаждение (а может то, что больше наслаждения, а может, то, чего я совсем не знаю), едва успеваю фиксировать багровые вспышки за влажной полутьмой век. Мимо. Со скоростью трассирующих пуль. Взахлеб. В скрученные хитрым узлом коридоры. Там искажены обрывки голосов и мелькают иногда странные рожи. Оттуда явился, наконец, и этот сон, из-за которого я здесь. В черной траве, в темноте, в слепых до утра одуванчиках.

IV

В черной траве, в темноте, в слепых до утра одуванчиках. В сантиметре от нелепой смерти, такой же летней и пьяной, какой умер мой брат. У братьев, видать, и смерти – сестры. Залетные шалавы: случайно, мимо, просто так. Только ему – ласковая вода, а мне – бутсой в висок или лезвием под дых. Пахнет сырой землей. Звезды в небе, как осыпавшиеся цветы. А во сне была женщина, каких сотни. Я сразу же забыл и лицо, и фигуру. И то, во что она была одета. Только помню – будто помехи в черно-белом телевизоре. Глядя мне в глаза, она просто назвала адрес: Парковая, 36, дробь 1, квартира 47. Дальше кино прекратили, полог задернули. Но адрес в память врезался, будто вытравленный кислотой. Неужели меня услышали? Неужели совсем скоро сбудется то, о чем я смутно мечтал, кружа с ружьем по ворге – болотистой и кустистой лощине?

И ЧТО произойдет? Я встречу настоящую ведьму? Прекрасную и любвеобильную? Испытаю то, что редко улыбается смертным? Эликсиры Сатаны. А как же изнанка всех договоров с нечистым? Вдруг что-то, лишенное собственного существа, просто использует меня, как дверь? Вопьется в мое нутро? Вскочит мне на закорки? Чтобы просто просочиться в наш мир? На манер обычного сквозняка. Вдруг оно просто ищет слабое звено?

В общем, несколько дней я ходил сам не свой. Чувствовал себя шизофреником. Никак не мог решить – ехать мне по адресу из сна или нет? Вконец измучившись, позвонил Севке. Своему единственному приятелю. Когда-то на абитуре нас поселили в одной комнате, и я не на шутку испугал соседа, решив однажды вечером почистить свое ружье. Уж не помню, зачем я тогда привез его из дома. «Ну, ты это… представь, – часто вспоминал потом Севка, – селят тебя с каким-то угрюмым чуваком… Он всю дорогу молчит. А однажды достает из шкафа ружье. Вот так просто… Ага… Ружье из шкафа. А что ли, мало психов на философский поступают? Через одного с приветом вообще-то». После зачисления Севка поехал со мной в лес. И с тех пор не пропускал ни одной весенней охоты. Как-то в Вальпургиеву ночь мы сидели у костра. И я рассказал ему про ведьму. Севке было можно. А потом, распив бутылку, мы долго глядели на звезды, поджидая, когда какая-нибудь хорошенькая пролетит мимо на метле. Но в этот раз мой приятель не смеялся. «Я бы… это… не пошел, – сказал он, подумав, – …ерунда какая-то… не вернешься еще… это… ну его… Или давай, что ли, я с тобой. И вообще… зачем тебе?»

Зачем? Откуда я знаю… Мне всегда казалось, что настоящая человеческая жизнь вовсе не сводится к совокупности внешних событий. Типа женился, родил сына, закончил вуз. Самое важное решается и происходит очень глубоко, в абсолютной темноте. Зачастую неясное даже тебе самому. Я хочу знать. Я хочу видеть. Единственное, что я сделал, отправляясь искать Парковую, позвонил Севке и сказал: «Пошел».

И вот тут началось странное. Я чувствовал, что не принадлежу себе полностью. Вернее, не совпадаю, что ли, сам с собой до конца. Я брел по улице. Серый асфальт, кое-где мягкий от жары. На газонах – чахлая городская трава. Глаз с фотографической точностью фиксирует каждый бычок под ногами. Каждый отблеск слепящего солнца в стекле. Но одновременно я как бы вижу себя со стороны, с высоты. Парня в белой рубашке. В светлых брюках. Он идет – руки в карманах – спальным районом одной из городских окраин. Минует трамвайное кольцо. Углубляется в арку. Проходит один квартал. Второй, неотличимый от первого. Останавливается перед единственным подъездом блочной шестнадцатиэтажки. Внимательно рассматривает эту воплощенную мечту любого террориста. Из подъезда выходит старик с собакой. Пока домофон не щелкнул, парень поспешно протискивается в дверь. Лифт грозит оборваться при каждом лязгающем всхлипе, но все же довозит его до нужного этажа. На секции – черная железная дверь. Пять кнопок. Надпись: «Россию спасут ученики школы № 69, бля…» Кнопка 47. Фашистская свастика. Оставшийся почему-то без тела член-истребитель. Парень поднимает руку к звонку и опускает. Какое-то время прислушивается к тому, что происходит за дверью. Еще раз поднимает руку. Опускает еще раз. Долго стоит. Потом отступает на шаг. Выходит на балкон, соединяющий жилую площадку с черной лестницей. Закуривает. С высоты 14-го этажа рассматривает город. Купола, заводы. Совсем близко горы, поросшие соснами. С левого края видно даже хорошо знакомое ему озерцо, где на дне, в кромешном иле молчат, намертво захлопнув свои пасти, беззубки. А по укромным заводям цветут, источая мерзкий аромат, мелкие восковые соцветия. Белая рубашка расцветает темными пятнами пота. Он ничего не может с этим поделать. Он ни с чем не может ничего поделать. Только чувствует, как одолевает его странное оцепенение, хорошо знакомое по ночным кошмарам. Ни проснуться, ни убежать. Есть что-то тошнотворное в том, как не самые лучшие из твоих снов обретают реальность. Они жадно всасывают ее оттуда, где неизбежно остаются черные дыры. И больные цветы кошмара хорошеют. Дети-вампиры. Только на пухлых губах, в самом углу – улика-предатель – рубиновая капля живой человеческой крови…

Я докурил сигарету, отправил бычок вниз. Проследил его полет. Смертник-парашютист. Нелепый самолетик. Вот так становятся пациентами психбольниц. Что я здесь делаю? Взрослый, вменяемый человек. Абсолютно трезвый. Мучительно захотелось вниз – на слепящий свет дня. Сесть с бутылкой пива где-нибудь в сквере и наблюдать – как воробьи гоняются за мухами пуха. Тут сзади будто прошелестел сквозняк. Стукнула дверь балкона. Я резко обернулся и – готов поклясться – уловил какое-то движение на лестничной клетке. «Что-то нарушилось, точно…» – кольнуло в мозгу. И тут я испытал одновременно два чувства – острой жалости и облегчения. «Что же ты хочешь, кретин несчастный? Сраный охотник на ведьм. Что скажешь? Что спросишь? Ивановы здесь живут?» Сквозняк гонял по площадке комок тополиного пуха, густо перемешанный с мусорной трухой. Ну пришел – так пришел… Я еще раз вернулся к черной железной двери. Опять прислушался. Подумал: «Глухо, как в танке». Позвонил. Ответа не последовало. Я звонил еще и еще. Безрезультатно. В том же странном оцепенении спустился вниз. Не на лифте – а глухой цементной лестницей, трудолюбиво обгаженной кошками и людьми. Будто старался оттянуть то время, когда за мной лязгнет, наконец, замок домофона, и я выйду из зоны своего наваждения. Кого я хотел обмануть? Почему не остался ждать на балконе? Все ближе чувствовал немого соглядатая? Хотел, чтобы дверь открылась? Или боялся этого?

В общем, без ста граммов уже не разобраться. Я добрел до первого попавшегося летнего кафе. Оно называлось «Клубничка». Взял водки и испачканную чем-то рыжим лепешку, которую продавали здесь под видом пиццы. Ко мне немедленно подсел мужичок в футболке «Нескафе» и сообщил, что написал вторую часть «Конька-горбунка». Называется «Лошадь горбатая». Принялся читать. Главный герой и славный конек путешествовали, легко меняя страны и города. Я пил и прислушивался к себе. Душа плакала: волны дурной энергии шли вперехлест. Закручивало до черных воронок. К концу первых 350 граммов внутренний плач сменился воем. Так воет в зимнюю ночь голодный пес. Два голодных пса. Целая стая – оставленная без лап сумасшедшим трамваем. А единственный способ, которым можно было все это утихомирить, оказался для меня безнадежно потерянным. Она – ведьма – женщина – внутренняя женщина во мне – моя внутренняя женщина – тю-тю. Гадом буду: нельзя было медлить у кнопки звонка. Нельзя было сомневаться. «Двери ТУДА открываются только при полной волевой концентрации». Оставалось пить. И я пил. Закусывал уже несвежей сосиской, небрежно замаскированной под хот-дог. Пил снова. Смешивал ерша. Потом куда-то исчез тот, кто досочинил «горбунка». Я выполз из «Клубнички». И, как говорит моя мама про очень пьяных людей, отправился писать вавилоны. Снова искал тот дом и квартиру. Фонари, конечно, не горели. Я заблудился, несколько раз упал. Сбил в кровь руки. Нашел, наконец, 36 дробь один, но почему-то уже не на Парковой, а на Июльской. Плюнул. Решил позвонить домой. Но едва мертвенный свет мобильника осветил мне лицо – я получил хороший удар сзади по голове. И вот я здесь – в траве. Уже не больно и не тошнит, воротничок рубашки слабо пахнет рвотой и сырой кровью, скоро, видимо, начнет светать. И я с безнадежной уверенностью, как-то очень ясно понимаю: с прибытием! Вот они – вылупились – оба два – бритвой вспоров темноту покоя, – немигающие глаза моей тоски. Не соприродной мне твари, с вертикальной постановкой зрачка. Покой и радость просто жизни и просто любви кончились. Я ошибся со Светкой. Она не та… Хотя та… Она любит – пусть будет… Но… Я – один, и внутри – навсегда – беспокойство без имени.

V

Я – один, и внутри – навсегда – беспокойство без имени. А значит, рядом – нелепая смерть, от странного, больного избытка жизни и незнания, что с этой жизнью делать. Мы закончили институт. Специальность экзотическая – философы. Светка поступила в фирму, торгующую бумагой, быстро сделала карьеру менеджера, вот-вот должна была попасть в топы. Денег хватало. Я – раздолбайничал. Менял конторы, не стараясь особо зацепиться за место. Обязательно два раза в год ездил на охоту. Подумывал каким-нибудь макаром завербоваться во Французский легион. Война как образ жизни казалась мне более осмысленной и понятной. Но что-то удерживало. Много пил. На открытии сезона охоты у себя в поселке разбил старенький мотоцикл старшего брата. Вернувшись в город, разбил машину Севки, на которой мы пьяные отправились за полночь в киоск. Машина ремонту не подлежала. Я даже не поцарапался, Севка сломал руку и на год завязал пить. Я не завязал. Иногда жалел, что не пишу стихов.

Часто перечитывал Бунина, «Темные аллеи», и смутно тосковал. О чем? О своей так и не встреченной ведьме? Или просто о любви? Потому что есть люди темно и сильно любящие именно саму любовь. Ее зарождение и начало. Сам процесс протекания. Безобъектно, вернее многообъектно (проклятое философское образование). С каждым человеком заново, но как бы доигрывая до неясной точки совершенства один-единственный многогранный раз. Потребность в любви (или то, что мы под этим понимаем) вообще распределена в людях неравномерно. Моей Светке вполне хватало спокойного существования при одном мужчине. Всю жизнь. Стирать его рубашки. Обихаживать рожденных от него детей. Ходить на работу. Пылесосить и кашеварить. С упоением покупать шарфики-кастрюльки. Заниматься фэншуем и прочей «пластикой быта». Много это или мало? Я считаю, что для женщины вполне достаточно. И глубоко счастлив тот, кому большего не надо. К тому же, если учесть покладистый и невздорный Светкин характер – лучше жены не найдешь.

Но были нюансы. Так, например, ее первый трепет, который я по неопытности принял за страсть, скоро выветрился. И в плане сексуальных экспериментов Светке вполне хватало банального «бутербродика» перед сном. Желательно не больше раза в неделю. Мне же, не дождавшись подчас ответа на свои заигрывания, оставалось только вздыхать, что уж за ее-то верность я могу быть спокоен. «Верность, Севка, – повторял я часто в пылу пьяного откровения, – всего лишь производная от темперамента. Если женщина и мужу-то толком дать не может, зачем ей любовник?» При этом жене, как ни странно, я несколько лет не изменял. Хотя влюблялся. В девчонок на улице. В соседок по офису. В случайных попутчиц по купе. Просто в барышень, перепутавших телефонный номер. Мечты и бреды смущали мой ум. Один раз, весной, я больше часа брел на расстоянии за особенно понравившейся мне незнакомкой. Потягивал пиво, дымил «Голуазом» и думал: «Зачем?»

Список причин получался не то чтобы длинным: солнце, первое тепло, запах сирени, ее короткая юбка, «один особый изгиб», как у Грушеньки в «Карамазовых», выходной день. Опять же вторую неделю со Светкой не спали. И вообще – блуд слишком живого воображения. Не по себе мне стало, когда, раскачиваясь на газельих ножках, барышня зашла в летнее кафе. Подняв голову, я прочитал: «Клубничка». Затылок заныл. Завыли все сразу: тифон и медуза, герион и питон, лукавые демоны всякого рода, лемуры и ларвы, дивасы Аримана. Я почувствовал смутную опасность. Почувствовал себя козлом искупления, нелепой блеющей жертвой, которую хитростью заманивают в пустыню. В кафе я не вошел. В тяжелом настроении вернулся домой. А вечером этого дня к нам приехала жена двоюродного Светкиного брата, студентка-заочница, пожить на время сессии. Тою же ночью мне долго снилось одно лесное озеро в наших краях. Со странным именем – Пустое. Вода в нем была на удивление черной и тихой. Мне кажется, даже сладкой. В общем, ровно такой, как на картине Васнецова, где на камушке сидит, поджав ноги, Аленушка. Картина висела у кого-то из родственников над комодом. И как-то, рассматривая ее, уже взрослым, я понял… Что вот сидит босоногая девочка на бережку – последние минуты. А может – дни. А может – тысячелетия. Что абсолютно то же самое, если она тихо (даже без всплеска) уйдет под воду. Так на банальной школьной прямой «+» и «–» стремятся к нулю, который, собственно, и есть этот проклятый омут. Начало пути в никуда. Бесконечность – вечность. Ванька-встанька. «Трынка, волынка, гудок». Но над этим омутом стою уже я. Стою и точно знаю, что погружение произойдет без всплеска. Более того… Взаимодействие черной воды и меня уже началось. Давно. Через глаза. Потому что я слишком долго стою над ней. Каждый платит за то, на что любит смотреть.

IV

Каждый платит за то, на что любит смотреть.

Я полюбил смотреть на Наталью, ту самую жену Светкиного брата. Поначалу мне даже не хотелось трогать ее руками. Я просто смотрел, как движется она по комнате. Как собирает сумочку и подкрашивает глаза, отправляясь на лекции по искусству. Как разворачивает конфету или отламывает хлеб, когда мы втроем поздно вечером садимся пить чай. Я даже не любовался. Это сложно описать: любовь или влюбленность для меня всегда связана со светом. Иногда ты даже не можешь взглянуть на человека – тебя слепит. Парализует. И в памяти потом – не лицо, не его выражение – а магниевая вспышка. Искры и ломота в глазах, как если бы ты дольше положенного глазел на газосварку. С Натальей – другое. Я смотрел на нее с удовольствием и без напряжения, без всякой задней мысли. Она не смущалась, и будто тихие летние зарницы, вспыхивая раз за разом, освещали какое-то общее для нас с ней внутреннее небо. Горизонт за горизонтом. За пейзажем – пейзаж.

За словами и взглядами, за звяканьем чайных ложечек о фарфор, за желтизной лимонов и паром, легко отлетающим от нарядных чашек, я слышал будто нашу общую историю. Которую я, безродный щенок, по какому-то праву считал своей. «Приметы индоевропейской ностальгии». Отблески и клики. Зонтик «Маркиза» – фиалкового цвета. «Александра» – светло-зеленый. «Императрица» – голубой. «Умбрелки» – летние зонтики от солнца: «городские» для гуляний и путешествий, для деревни – из ситца с оборкой. Для вееров – живопись «гризайль». А еще кружева канзу на чудом сохранившемся уже из позапрошлого века платье, по юбке – аргаманты – накладные узоры из шнурков и сутажа, сотураты – длинные нити жемчуга… То, о чем много лет молчала Наташина бабушка – директор музыкальной школы, когда нужно было объяснить, как занесло ее из Северной столицы в край чумазеньких и мелкоодичавших городков, что прячет она в антикварном ридикюле, отделанном потускневшими бусинами «Же». Бусины «Же» – тоже уголь, между прочим, но антрацит. Он-то помнит свое родство с алмазами и совсем не похож на бурый горюч-камень здешней остеопорозной земли.

А единственная дочь потомственной музыкантши вышла замуж за бойкого выходца из крестьян, который явился однажды в их город с тетрадкой стихов, но в дырявых ботинках. И стал в рекордные сроки главным инженером шахты «Красная горнячка». Он немного испортил породу: дал своим дочкам широкую кость и совсем не хрупкие щиколотки… Зато младшей – Наталье – достались черные густые брови. И… что самое страшное для меня – дремучее и дремотное обаяние тихих лесных озер, спрятанных глубоко в чащах.

Так просто не найдешь. Долго будет за нос водить мелкий бес этого места, пока по тряской тропинке между вертлявых кочек, острой травы и черной грязцы не подберешься к воде. Мостки в три бревна и берег – не берег, а пружинистый матрас, сплетение хлипкое трав и корней, длинной дрожью отвечающий на каждый шаг. И под ним – что? Продолжение черной воды или бурая трясина? Зато вода в этой лесной впадине удивительно мягкая: сладкий настой на умерших травах, листьях, хвое и корешках. Теплая и черная, как чудный камень обсидиан, и такая же, как обсидиан, прозрачная. Вода забвения должна быть такой. Вода полесской ведьмы – Олеси. А в укромных уголках запруд цветут без запаха плебейки-кувшинки и королевы-лилии, среди которых одна крупнее остальных. Это – лилия водяного духа озера. Прочие расступаются перед ней, замирают почетным караулом. Она – в черном ореоле неподвижной воды, и бестрепетные лепестки ее светятся изнутри. Как нежное лицо японской ведьмы-оборотня. И в восковой ее красоте нет-нет да промелькнет тень руки опытного гримера-похоронщика. А скользкий стебель уходит в глубину. И держит его в руках сам дух озера… И не дай бог кому-то сорвать цветок, пусть даже для любимой… Мир полон стра-а-а-а-нных соответствий. И все совсем не то, чем на первый взгляд кажется.

VII

Все совсем не то, чем на первый взгляд кажется. Наталья уехала. Через полгода мы узнали, что от нее ушел муж. Что уж там точно случилось – не знаю. Я никогда не рассказывал Светке, что ездил тогда в маленький шахтерский городок, где Наташа жила со своей дочкой. Протискиваясь в крошечную кухню, я отражался в зеркальной мути бюро ее бабушки-музыкантши. И не узнавал себя в косящем от старости стекле. Мы опять пили чай с жасмином за круглым столом. Бледные цветы, прекрасные, как утопленницы Гоголя, расправляли в кипятке почти прозрачные пальцы. И тихо качались в окутанных паром чашках. Я смотрел на белую крупную кисть Натальи, на вырез ее халата и чувствовал совсем близко черное озеро с тихой и сладкой водой. Что-то врал сперва про командировку. Потом, приговорив почти в одиночку бутылку коньяка, потянулся к ее руке. Но Наталья руку убрала и, развозя по клеенке ложечкой чайную дорожку, не поднимая глаз, попросила меня уйти.

Я спускался по серой цементной лестнице ее подъезда и узнавал, узнавал… Вот сейчас – пьяно скакали мысли – сквозь побелку штукатурки проступит маркером насиняченная надпись: «Россию спасут ученики школы № 69, бля…» Потом будет углем нарисованная свастика и оставшийся почему-то без тела член-истребитель. Ухмылка ускользающей ведьмы. Сраное ее клеймо. Знаки подспудно, но неотступно тлеющего во мне желания. Оно прорывается наружу с каждой рюмкой. И каждый раз убивается похмельным страхом что-либо изменить.

Двоеточие – самый удобный знак для записывания снов, если кто пробовал. Одна реальность заражает собой другую без всякого объявления войны. Сквозь осенний ландшафт железнодорожной насыпи, например, прорастают вдруг мохнатые тени. Они кустились когда-то по углам давно забытых мною комнат. Потом весь этот чудовищный бред может обернуться поездом и перетечь – непонятно как – под луженым эхом гремящую крышу огромного ангара. Вместе с насыпью, керамзитом и прочим дерьмом. А метастазы ползут – множатся дальше. И тебя тошнит именно от паскудной текучести этого мира. От того, что все ситуации, общая сумятица и дурные ландшафты сна, не растворяясь до конца, семафорят о себе одновременно. Подмигивают сотнями глазков из разных плоскостей. Хихикают нестройным хором. Ровно так же, как сейчас Парковая, 36, дробь 1, проступает сквозь реальность Наташкиного подъезда.

В моих кошмарах часто случалось, что один человек перетекал в другого. Или был един в двух лицах, действуя как некая субстанция. Занимал, допустим, позицию «любовница», будучи одновременно Натальей и кем-то (или чем-то) еще. Темным и жарким, жадным и непознанным. Причем, если «верхний», «узнанный» образ мог меняться, то нижний знаменатель всегда оставался постоянным. Темным и постоянным. «Трынка – волынка – гудок и матери их козодойки». Давнее, с детства знакомое мне присутствие в глубине сна женщины без лица. То, что не могло без меня просочиться во внешний мир. Но хотело жить. И то, что я обречен был искать в проходящих мимо женщинах. Женщинах, проезжающих рядом в шикарных и не очень, авто. Женщинах, пользующихся общественным транспортом. Идущих мне навстречу по улицам и разводящих в офисе перед монитором запрещенный этикой корпорации «Доширак». Хранящих на дне сумочек шоколадки в слепящей фольге и презервативы с усиками. Гордящихся своей фигурой, лицом и новыми сапогами. Цедящих, согласно должности, властные приказания. А то и стоящих, как вон та хохлатая птичка, на берегу центрального шоссе города, катящего сквозь ноябрьскую изморозь и выхлопные газы свои огни.

Я сразу все понял про эту девчонку, едва она подняла руку и заискивающе улыбнулась темному лобовому стеклу моей машины. Минус 25, однако. Сегодня с утра, отправляясь к Светке в больницу (она лежала на сохранении беременная вторым ребенком), я еле прогрел наш новенький, взятый в кредит «форд-фокус». А к проституткам, как и ко всем вообще женщинам легкого поведения (сюда могут быть причислены многие вполне замужние дамы), я всегда относился с симпатией и любопытством. Потому как немедленно вспоминал теорию пола Василия Розанова. «Люди лунного света». Откровение второго семестра первого курса. Русская философия, которой нет. Его представления о Вечной женственности, очень далеко отстоящие от бесполой и величественной Софии символистов.

Как говорила одна моя знакомая: «От избытка, а не от недостатка». Эта женщина и в бальзаковском возрасте имела несколько любовников. В том числе довольно молодых. Ласковый характер. Легкий нрав. Редкое умение бескорыстно и с радостью «давать», совмещая чувственную сторону с глубинно-материнским. Не требующим ничего взамен («Я тебя люблю просто потому, что ты есть»). Мне иногда казалось, что она понимает людей так же, как чувствует, сколько именно дрожжей и сахара нужно положить в сусло, чтобы квас вышел забористым и с горчинкой. Как безошибочно вычислить момент, когда тесто начинает свободно дышать, просясь в духовку. И какой силы должен быть огонь, чтобы корочка на жареной картошке получалась особенно хрустящей. Она знала, до какого оттенка золота нужно запечь луковицу, чтобы та за одни сутки вытянула нарыв. И хотя эта моя знакомая уверяла, что была в прошлой жизни костровой на острове Пасхи, мне всегда казалось, что она лукавит. Потому что, кроме прочего, прекрасно помнит, как полуденное солнце горячит каменные плиты древнееврейских храмов, при которых имеется много-много маленьких комнат. Там пахнет сухими цветами. Снуют ящерки. Хранятся щипцы для ритуальных углей. Чаши для омовений. И ковши для жертвенной крови. А еще живут «юницы израильские» – девушки и женщины, «не пошедшие, как прочие, в замужество, потому что имели силу и желание половое большее, чем прочие. И дар этот мудрым государством был не оплеван, а поставлен на службу всему народу и освящен». Ведь существовали же всемирные мудрецы. Всемирные воины. Почему бы кому-то – и вправду редкому, кому дано, – не быть «всемирной матерью»? «Всемирной женой»? Из которой как бы истекают потоки жизни. И которой мерещится, что «будто это она все родила», «всех родила»… «Как вечная податливость на самый слабый зов, как нежное эхо на всякий звук». И «не все вмещают слово сие, но кому дано».

VII

«Не все вмещают слово сие, но кому дано». Я так до конца и не понял, что в точности было дано той маленькой, хохлатой птичке, которую я, конечно, подобрал в минус 25 с обочины шоссе. И привез к себе. Секс с ней меня не поразил. Хотя оказался приятным и волнующим – как всякая первая прогулка по незнакомым местам. Удивило другое – в ней совершенно не чувствовалось принадлежности к профессии. Просто девушка с выступающими ключицами и трогательной линией шеи. Может, фармацевт. Может, продавец духов из «Райского яблока», а может, менеджер… (Сколько их сейчас:Ты кем работаешь? – Менеджером. – А делаешь-то что?) Чистенькая, опрятная, хотя в сумочке, действительно, набор специфический. Ну да и у секретарш, сам видел, такой не редкость. Еще Василина – вот имя вправду экзотическое – не отличалась особой разговорчивостью. Так, что-то вскользь: про театралку, про незаконченный третий курс, про работу, которую шиш найдешь… Она походила на заблудившегося худого котенка. И в первую ночь доверчиво заснула около меня, свернувшись клубочком. А я курил в темноте и привычно ощущал в районе сердца сложную конструкцию из тяжести и пустоты, которая почему-то представлялась мне стальной ажурной арматурой. Лизни на морозе – язык прилипает так, что без слез и крови не отодрать. Сраное мое одиночество. Тюрьма из сквозняков…

Когда я после ухода Василины позвонил Светке в больницу, то не чувствовал даже малейших угрызений совести. Потому что опять ничего не произошло. А Вася вернулась ко мне в тот же вечер («конечно, бесплатно, можно?»). Принесла какие-то продукты, сделала ужин. Мы ели пюре. Ели гуляш. Смотрели мультики. Немного выпили. «Опять игра в семью», – усмехнулся я про себя, но промолчал. И так продолжалось четыре дня. «Вы все такие добрые?» – спросил я Васю как-то между делом. «Да нет, – ответила она, – у меня есть знакомая – та просто мужиков ненавидит, и именно тех, кого обслуживает. Один раз мы вдвоем на вызов ездили. Так она своему клиенту заявила (я из соседней комнаты слышала): „Слабаки вы все, кто нашими услугами пользуетесь, даже бабу нормальную найти не можете“. Он только засмеялся и сказал: „Если такая сильная – найди нормальную работу“. Хороший парень, другой бы и в репу мог дать. Ты тоже хороший – добрый – и мне… как это… почему-то хочется тебя от чего-то все время защищать». «Дожили, – подумал я про себя, – охотник на ведьм под защитой бездомного, заблудившегося котенка».

В ту ночь мы проснулись с Васей очень рано, почти одновременно. Даже не проснулись – всплыли в восемь зимнего утра на круглую поверхность черного омута. Голые, лицом вверх – с открытыми глазами, раскинув руки. Стучали часы. Дрожали искаженные черной водой отражения: светящиеся окна дома напротив, свет фонаря… О наши сплетенные пальцы бился почти круглый лист иудиного дерева – обрывок сна. Под-над-сбоку просыпался дом. Ожил и поплыл вверх лифт, где-то заплакал ребенок. Наконец бледной переводной картинкой начал проступать день, в котором ничего – я точно это знал – не будет реальнее, чем вот этот момент… Тогда я рассказал Васе про жену, про сына, который у бабушки, про дочь, которая вот-вот должна родиться. Василина молчала. Потом мы позавтракали. Потом она ушла. Больше я никогда ее не видел. Сколько бы ни всматривался в девушек, стоящих по обочинам улиц. В слякоть. В снег. Под блеск косо накинутых на деревья новогодних гирлянд. Хотя это я делал больше по инерции. Я не хотел ее встретить…

А сны продолжались. И некоторые оставались такими же реальными, как события внешней жизни, которую почему-то принято считать единственно настоящей. Буквально за несколько дней до рождения Анютки я увидел во сне, как у меня обломился зуб. Осколок лежал на ладони – ноздреватый, как розовая пемза. И из всех пор его сочились черви: черные, белые, красные, с покрытыми жестким хитином телами. Почему-то зрелище не вызывало отвращения. День во сне выдался прохладным и солнечным. А дом, где все это происходило, не мучил, как обычно, дурной бесконечностью. Никаких цементных сот из нежилых помещений. Только большая, уютная комната с книжными шкафами и двумя одинаковыми диванами. Неуместно-нелепыми в этом интерьере. Откуда-то вынырнул хозяин. «Оборотистый пенсионер», – решил я и попросил пить. Тот протянул мне прозрачную стеклянную пиалу, наполненную до краев. Я поднес воду к губам и отчетливо различил на дне двух саламандр. Они походили на толстеньких ящериц. Резвились, играли друг с другом. А вода красиво отливала в цвет переливам их шкурок. Зачем-то (зачем точно – не вспомнить) я отправился на кухню долить в пиалу воды. По ходу отметил две абсолютно одинаковые кухонные плиты. А из отвернутого крана в пиалу хлынул кипяток. И у саламандр начали отскакивать лапы, превращаясь немедленно в самостоятельных животных. Я запаниковал. Но «оборотистый пенсионер», едва скрывая досаду, меня успокоил. Последнее, что я помню: я пил воду, кишащую саламандрами.

Почему исчадия огня из моего сна устроили оргию в воде? О каких противоречиях моей натуры семафорил этот образный ряд? На что лукаво намекал? «Юнг его знает», – как любил повторять студентам профессор Худорожкин. Вот только три года спустя я вспомнил этот сон отчетливо. Будто еще раз прогрезил наяву. Едва увидел на крестце у Мун, на ее неестественно бледной коже эту тварь, вытравленную синей сепией. Так не бывает, блин. Нет, так бывает. Тот же оттенок синего, что и на шершавой штукатурке: «Россию спасут ученики школы № 69, бля…» И мой – МОЙ – оставшийся без тела член-истребитель, который с Мун жил самостоятельной жизнью и летел к ней, и меня тащил за собой – в темную ночь, в мотор, за бешеные деньги нанятый, чтобы гнать лихорадочно по темной трассе, поросшей елками, скорее – скорее – через забор ее закрытого города, с риском нарваться на патруль – в ее постель, ее постель. Ты счастлив? Ты должен быть щаслив… Вот так с хрустом, через «ща». Потому что до этого ты не знал, а теперь знаешь… Реальность и сны никогда так не совпадут – без зазоров и швов, на какое-то очень счастливое время.

VIII

Реальность и сны никогда так не совпадут – без зазоров и швов, на какое-то очень счастливое время. Только короткое. Очень короткое. Анекдот из серии – как можно попасть в судьбу. Увидеть лицо, которое мучило с детства только обещанием. Просто. Создать новое соединение. Указать телефон модемного пула. Имя пользователя и пароль. Шесть часов безудержного Интернета. Но сперва нужно купить карточку. А еще раньше сесть за пиво с Севкой. И закончить водкой. Потому что он вечно задает вопросы. Вроде простые. Например: чего тебе не хватает… э-э-э? Если это… есть дом, ужин там… дети? Если жена… ну вполне… это… не коряга? Да еще любимая дочь? Сам же говоришь… красавица в три года, да… Белокурые волосы и ямочка на подбородке. Сам же утверждал, что она – главнее всех баб в твоей жизни. Никто за язык не тянул. Ты же того… столько раз рассказывал, как первый раз в лес ее поведешь… Как каждый куст покажешь… Каждый след… Ты же ее фотографии и рисунки в сумке таскаешь… Такого что-то с сыном у тебя не припомню… Извини, конечно, но почему?.. Он ведь так… это… на тебя похож?

И для начала ты запутаешься в этом. Объясняя, как можешь, что сын – он вроде как Светкин. Она родила его, чтобы привязать тебя. Что тогда ты не хотел. Не был готов. Совсем не думал об этом. Хотя – неважно. Проехали.

А Севка свое – зачем тебе эта дурацкая работа… а? Обналичивать чьи-то фиктивные банковские векселя? Это… зиц-председатель Фунт, понимаешь… А если того… подставят? А если срок? Из-за денег? Но они вроде… тебе никогда особо не упирались, ведь так?

– Так. – И начать издалека. Как ты еще в 20 лет в своем поселке выводил среди ночи из сарая старенький мотоцикл. И гнал за тридцать километров к вышке, стоящей на краю леса. Забирался на нее и просто курил. Смотрел на звезды, если они были. На кромку леса. На огни на том берегу пруда. И не знал, что с собой делать. Что делать с этим? Потому что – звезды и небо. Звезды и небо, а ты – человек. Всего лишь. Потому что другие – кто умеют – пишут от этого стихи. Рисуют картины. Ты не умел. И что было делать с ЭТИМ – таким пронзительным ощущением жизни, за которым сразу дышит смерть? Ослепительно-прекрасная. Как вспышка молнии. Как промельк бритвенного лезвия за минуту до удара. Иногда ты просто плакал. Иногда, если был пьян, – просто орал песни. Или громко читал стихи. Чужие. Есенин и Бунин. Реже Тютчев. Один. На вышке. Выплевывал их в небо. В звезды. В темень. А теперь… Пусть зиц-председатель Фунт. Пусть подставное физическое лицо. Зато нет ощущения давящей ответственности, и есть – легкое ощущение опасности. Бесцельной и нелепой. Но без нее тяжело почувствовать жизнь. Без нее невозможно. Они сразу тут как тут – оба два – немигающие глаза твоей тоски. С вертикально поставленными зрачками несоприродной тебе твари. Как у тех щук, которые греются в столбах лунного света. Как у чувака на Интернет-карте «Вампир», купленной в тот же вечер. На абсолютно черном фоне – вдалеке – светящийся муравейник города. Узкий серп луны. На переднем – вертикальные зрачки твари. На небритом, ей-богу, чем-то похожим на твое – узком мужском лице.

Шесть часов безудержного Интернета. Потому что ты не просто пьешь. Ты заправляешь бензином свою метлу. Чтобы лететь к звездам. А если сегодня нет звезд? Тогда подойдет и «Лав-майл». Эта свалка человеческих судеб. Все же приключение. 375 человек, которые хотят общаться. 57 в онлайне прямо сейчас. И каждый ищет. Каждый ждет. Для переписки. Любви. Дружбы. Создания семьи и регулярного секса вдвоем. А то и вчетвером. Можно Ж + Ж. Можно М + Ж. Можно М + М. Кто дрочит на ухоженные руки и блестящие волосы. Кто на джинсы. Кто на нижнее белье. Кто на авторскую песню. Кто на фьюжн. Кто ищет рабыню, кто госпожу, кто спонсора, а кто и мужское начало – сочетающее в себе «чувство юмора и серьезность», «ответственность и статность» да еще с присутствием интеллекта. И среди прочих – фотографии Мун. Рыжей Мун. Черной Мун. О себе: «Пишите – поговорим». На вопрос – что ищете: «Пишите – там посмотрим». Увлечение – керамика. 34 года. Разведена. Дочь. Живет в закрытом городе. Энск 72. В итоге 9. При чем здесь нумерология? Хотя… Надо было все проверить. Все. После того как послал ей первое письмо… Например, посмотреть – а не изменились ли линии на твоих ладонях? Потому что они меняются. Проступают вдруг розовыми царапинами под кожей. Может, новые. А может, те, что были всегда и просто ждали своего часа. Когда придет их время обозначить настоящий рисунок судьбы. Твой настоящий портрет. Счастье обретения себя? Себя – оборотня? Рога, копыта, пули из серебра?

А Мун умела читать по руке. Она и мою посмотрела в первую же встречу и промолчала. Мы сидели в кофейне. Мы могли бы сидеть где угодно. А лучше лежать. Потому что с первой же минуты, едва она вошла и села за столик – твари внутри нас зацепились глазами. Выгнули шипастые хребты. Завозили нервно чешуйчатыми хвостами. И двинулись, осторожно принюхиваясь, навстречу. Дрожа от напряжения. Проверяя будто бы в зевке растяжку клыкастых пастей. То ли для укуса, то ли для поцелуя. Если они вообще умеют целовать. Если им вообще понятно слово «нежность». Здесь не будет нежности. Не будет жалости. Не помню, сразу я это понял? Или чуть погодя? Когда с трудом оторвался от ее лица и начал рассеянно собирать взглядом пустяки вокруг. Не кафе – музей моего детства. На полках по стенам все сразу: глупая улыбка мишки. Виниловая пластинка. Футляр от «ФЭДа». Раковина рапана на подставке. Граненый стакан в подстаканнике.

Не хватает мумии пионера в красном галстуке. В синем форменном пиджаке. С авоськой пустых молочных бутылок. Стеклянных, не пластиковых. От которых еще зайчики на асфальте. Дробятся и скачут легко. Как наш с Мун разговор. Он чаще уходит в те времена, когда эти предметы, которые вокруг, еще жили. Как вещи. Не как элементы декора и знаки стиля. Немного про школу. Про ее первого мальчика. Он сжег ее портфель. За то, что она его не любила. Но она никого никогда не любила. Даже отца дочки. Воина-интернационалиста. Чтоб ему. Квартиру до сих пор не поделили. Еще вот – еле видный шрам на щеке. Слава Богу, развелись. Два года назад. Потому что тяжело жить с бандитом младшего звена. Каким бы героем в прошлом он ни был. Хотя и тогда не был. Еще есть Джон – они познакомились через сайт. Джон – канадец. Зовет к себе. Может быть, она и уедет. Когда воин-интернационалист даст добро на вывоз дочери. А может, и не уедет. Институт? Нет, не закончила. Даже не поступала. 8 лет проработала в Магадане. При американцах, которые интересовались тамошним золотом. Потихоньку выучила язык. Вернулась домой в начале 90-х, когда на приисках стало опасно совсем. Куда пойдем? Лучше не в кино. Лучше на квартиру к твоему другу. Лучше поговорить. Узнать друг друга ближе.

Прощай, олимпийский мишка! Прощай и ты, бутылка мартини, выпитая не до конца! На улице совсем темно. И твари внутри нас притаились, близко почуяв родное. Ночь. Скорость. Огни. Совсем чуть-чуть – страха. Твари присмирели. Замерли на изготовке. Василиски. Волыглазые васильки. Редкая порода саламандр-неразлучников. Смежили кожистые веки. И только вскидывались чутко, когда я, будто случайно, касался руки Мун. Пока мы ехали в моторе до Севкиного района. Пока я благодарил его в мыслях за ключи от квартиры. Целовал взасос его жену, убравшуюся с детьми на праздники к теще. Твари внутри урчали от предвкушения. И было уже неважно: что у кого какого размера, формы или диаметра. Узкие язычки злых искрящихся лилий. Скрип кровати – как скрип гирлянды над занесенным снегом и солью прудом. Безглазые рыбьи лица Деда Мороза и Снегурки. Расступившаяся черная вода, вернувшая мне ее лицо. Мое лицо. Лицо ведьмы. Потому что мы с Мун были одно. Где-то глубоко, на самом дне самих себя, где лежат, крепко захлопнув пасти, беззубки, клубятся водоросли и греются в столбах холодного лунного света неведомые твари с вертикально поставленными зрачками. Они не знают сострадания. Не знают боли. Нежности. Любви. И мы честно пытались занырнуть как можно глубже. Уйти от поверхности. Дорваться до нашей похожести. Укусить ее, высосать, вцепиться зубами, если возможно. Доцарапаться и достонаться. Почувствовать в запахе пота, который уже общий. Ухватить жадной пастью чужой чешуйчатый хвост. Замкнуться в кольцо, увидеть общее отражение. «Ты это, того… – сказал мне потом Севка, – у меня… короче, жена под все кровати зеркала сует обычно, ну традиция у них такая… от нечистой силы… Я в эту чушь не верю, понятно, но они треснули все, зеркала-то. Ты бы это…» «Трынка-волынка-гудок». Белый мотылек, который садится спящему на губы. Который приносит болезнь. Который рано или поздно приведет к тебе второго. Чтобы дать тебе зеркало, но захочешь ли ты заглянуть в него?

IX

Чтобы дать тебе зеркало, но захочешь ли ты заглянуть в него… В грустную муть темного серебра. Тронутого кляксами старости. Где слышен между тем хрустальный плач. Стеклянный, пронзительный всхлип. Долгое, постепенное, от тона к тону, угасание чуда. «Трус». «Эгоист». «Сволочь». «Брось их. Будь со мной». «Ты с ними, а я одна». Их около двадцати на мобильном – sms-сообщений от Мун. Ты еще не все открыл. И будет чем заняться, пока поезд идет до Перми. Пока в липкой усталости качается вагон. И качается желтым цветком призрак случайной станции, становясь продолжением сна. «Молчишь? Ответь хоть что-нибудь, подонок».

Сообщения можно убивать, не читая. Каждое «удалить» – как смачный плевок ведьме на хвост. И пусть она крутится волчком, волыглазая церва. В закрытом городе, за длинным цементным забором. Изученным тобой метр за метром. Там, где колючка поверху примята, – народная тропа. И есть все шансы не встретить патруль. А если доплатить таксисту и проехать чуть дальше – забор и вовсе обрывается. Но надо точно знать место. Тогда легко попадешь в атомный заповедник советских времен. Все еще чистый и на редкость зеленый. Где, по словам Мун, тоскливо так, что хочется выть. Как голодному псу. Как стае голодных псов, оставленной без лап сумасшедшим трамваем. А кладбище там – гораздо больше, чем обычно. В городах с таким населением… Еще одна станция. Еще один километр побега. Черные конвертики на дисплее мобильного. «Оставляй себе свободу, но запомни – я такая же». «Брось их». «Никогда не возвращайся». «Люблю тебя». «Ненавижу тебя». Можешь отправлять Мун ответом ее же собственные слова. Если кому-то он поможет – пин-понг черных конвертов. Сто, двести, триста ударов в бешенстве по телефонным кнопкам.

Хорошо, что еще существуют поезда. Где есть стаканы в подстаканниках. Совсем как в том кафе, где мы встретились в первый раз. И нет возможности изменить направление. Поезд не угнать, обвесившись динамитом. Его не поднять в небо, как в каком-то из фильмов Рязанова. Остается, конечно, возможность стоп-крана – но ведь ты этого не сделаешь. И не сойдешь на следующей станции. И не купишь обратный билет. Ты будешь методично – конверт за конвертом – убивать сообщения. А потом так же не спеша чистить свое ружье. В маминой квартире с окнами на пруд. С большим портретом утонувшего брата за стеклом дешевенькой стенки. Изменились разве что обои в большой комнате. Но доски пола по-прежнему выкрашены коричневым. И по-прежнему есть ощущение вселенского сквозняка. Который исключает всякую возможность жить с кем-то рядом. Быть с кем-то рядом, не причиняя ему боли. Светка просто молчала, после того как все узнала. Она не скандалила. Просто стояла, прислонившись к кухонному косяку. И слушала наш телефонный разговор. Потом сказала – со мной ты никогда так не говорил. Потом постелила мне отдельно. Потом, придя с работы, увидела меня на кухне с бутылкой водки. Кажется, у меня по лицу текли слезы. А может, просто таял снег, замешанный на соляной пыли. Потому что окно было открыто. Светка только спросила – из-за нее? Выпила со мной рюмку. Сказала – мы подождем. Ушла спать. Я курил и слышал, как она всю ночь ворочается. Как Анютка бормочет во сне. Как со страшной беззвучностью атомного взрыва раскалывается мой прежний мир. И все ближе подбирается темная вода. Я ничего не мог с этим поделать. Я ни с чем не мог ничего поделать. «Странная у тебя линия жизни, – сказала мне как-то Мун, – будто ее и нет. Она очень слабая, пунктиром. Она обрывается». Но ведь линии жизни могут меняться – не так ли? Светает, и пруд уже видно из окна. Лес на той стороне… Сейчас он возьмет ружье и выйдет из дома. Теперь ему нечего бояться. Некого искать. Он знает – что прячется в чаще сна. В самой сердцевине кошмара. И можно двигаться дальше. Как-то совсем по-новому. Лишь бы не поскользнуться буквально сейчас. На том самом месте, где когда-то стояла горка. Где, не совладав с избытком жизни, утонул его брат. Главное – не навернуться на этом новеньком, два дня как вставшем льду. Снег еще не выпал. И сквозь блестящий панцирь бутылочного стекла, сквозь вмерзшие в него молочные пузыри воздуха – видно, как подо льдом кипит жизнь. Клубятся водоросли. Снуют мальки. Не спеша проплывают тени рыб покрупнее. «Вода тяжелеет. Вода впитывает тени. Смерть для души становится водою». Так иди же, иди – как в сказке – все дальше – к волшебному лесу. Туда, где лед, повторив восход, светится розовым. Фиолетовым. Аквамарином. И трещит под ногой. И вздыхает. И поет всеми своими трещинами…

X

Рваная рана души моей, заноза моего сердца.

Чего нельзя найти – того и нельзя искать.

Кто прячется в чаще моего сна,

в самой сердцевине кошмара?

В черной траве, в темноте, в слепых до утра одуванчиках?

Я – один, и внутри – навсегда – беспокойство без имени.

Каждый платит за то, на что любит смотреть.

Все не то, чем на первый взгляд кажется

И «не все вмещают слово сие, но кому дано».

Реальность и сны никогда так не совпадут – без зазоров и швов, на какое-то очень счастливое время.

Чтобы дать тебе зеркало, но захочешь ли ты заглянуть в него?

Туда, где лед, повторив восход, светится розовым. Фиолетовым. Аквамарином. И трещит под ногой. И вздыхает. И поет всеми своими трещинами…

УЛИТКИ, КАК И ТОГДА

Из жизни фей

Август и неподвижная почти, маслянистая поверхность городского пруда. В черной воде змеятся отражения огней. Синие, желтые, красные. Третий час ночи. Время набирать дурацкие смс и рассказывать друг другу волшебные истории. Мы сидим на гранитном парапете. И двухлитровая бутыль пива идет по кругу. «Респект твоему сыну, – говорит Илья, – то, что я вчера с его подачи посмотрел, оказалось настоящей сказкой». Илья что-то понимает в сказках, но за пять лет нашего знакомства я так и не уловила до конца, что именно он считает «волшебным». А сегодня Илья близко наклоняется к черной воде и спрашивает, почти шепотом, чтобы не слышали остальные: «Вот скажи, ты веришь в то, что феи существуют? По-настоящему существуют? Это как в „Питере Пэне“, каждый раз, когда ребенок говорит, что фей нет, – одна из них непременно умирает».

Что мне остается? Я говорю, что верю в фей, хотя лучше было бы сказать, что никто не знает, как они умирают и как появляются на свет. Но Илюша странный. Он любит Бродского и группу «Тату», зарабатывает на жизнь дизайном, всегда таскает в сумке карты Таро, не признает цифровые фотоаппараты и снимает только на черно-белую пленку. Вечно выуживает где-то забавно-непристойные фразы и подсаживает на них всю компанию. Наша последняя совместная халтура – информационные бюллетени для областного правительства. Вот такие мы сказочники, блин. И – тем не менее…

Там все не то, чем кажется. Скалы – не скалы, а прекрасные девушки, злые монахи, разбойники или кошки, которых боги здешних мест давным-давно обратили в камень. Во времена всемогущих джиннов и беса Иблиса. И город – не город. Застывшая улитка, раскрутившая спирали своих улиц по направлению к морю. Туристы освоили только одну из них, ту, на которой расположен крошечный пятачок автовокзала, где наступают друг другу на пятки автобусы, продавцы сувениров, лепешек и фруктов. А чем выше – тем безлюднее и тише, тем укромнее маленькие домики, затейливее дворы, тем гуще и волшебнее тень от деревьев и ярче на асфальте пятна от раздавленной алычи. Тропинки петляют, разветвляются, вовсе сходят на нет – в заброшенном парке бывшей советской здравницы. В паутине, среди кипарисов. Там же растут и «бесстыдницы» – деревья, которые вечно шелушатся нежной, как шелк, корой. Из-под светло-зеленого – непременно – розовое. На самой границе парка стоит домик. Две комнатушки (перегородка выкрашена белой краской), туалет и душ – во дворе, за непрозрачной полиэтиленовой шторкой. Здесь живут бабушка Зоя, девочка Герби и ее сестра, хотя бабушка говорит, что сестра умерла, но это не так. Никто не видел Лизу мертвой, она просто исчезла год назад, в такой же точно день, когда Герби, как и сегодня, собиралась наблюдать за любовью двух виноградных улиток в саду.

А бабушка Зоя, как и тогда, уже сварила обед и уковыляла вниз, в обитаемую часть парка, где на скамейках, в тени, любили выпить коньяка, вина или пива уставшие от солнца туристы. Они закусывали местным сыром и лепешками, обсыпанными кунжутом. А бабушка Зоя угощала их желтой алычой и веснушчатой падалицей абрикоса. Как правило, ей наливали. И некоторые с удовольствием слушали удивительную историю баб-Зоиной жизни, тем более что начиналась она (маленькая хитрость бывалой рассказчицы) всегда в тех краях, откуда туристы были родом. Старушка хоть и впадала временами в светлый, как прохладное утро, маразм, твердо помнила: «земляка» встретить всегда приятно.

Беспечный день отдыхающих медленно двигался к обеду. С расположенных внизу улиц летели к небу вместе с шашлычным дымом обрывки «музыкального сопровождения». Чадили сразу все 23 кафе городка, а по просторам Сибири, Урала, Казахстана, Краснодарского края (выбирай любой) ехал раздолбанный «уазик» с молоденькой златокудрой медсестрой. Везли в больницу роженицу – то ли цыганку, то ли молдаванку – без паспорта, длинной сельской дорогой. И мотор заглох в чистом поле, и начались роды. Медсестра с матерящимся шофером сделали все, что смогли, приняли младенца-девочку. А мать вдруг совсем тяжело задышала, закатила глаза, вцепилась в руку медсестре – да так крепко, что потом на ней остались почти черные синяки (тут баба Зоя в качестве доказательства обычно оголяла свою худую, с мягкой обвисшей кожей длань, покрытую тем же нежно-коричневым крапом, что и падалица абрикосов). И как могла красноречиво пыталась описать выступившую у роженицы в уголках губ пену и ее предсмертные, хриплые заклинания – «сберечь девочку, а не то…». И свой страх, «потому что я тогда тоже на шестом месяце была, а здесь такая катавасия». После общего зачина рассказ разворачивался в зависимости от пристрастий слушателей и количества поднесенных бабушке Зое чарок, в роли которых чаще всего выступали, конечно, пластиковые стаканчики.

За каждую порцию горячительного старушка аккуратно благодарила, вытирала сухонький рот и продолжала. Некоторым подробно рассказывала, как они с шофером у костра коротали ночь, как прижимала она к груди «несчастного младенчика», другим – какими яркими были звезды и странным ощущение, что вот – совсем рядом – лежит в машине холодное мертвое тело. Кого-то интересовало, когда починили сломавшийся «уазик», и как потом девочку оформляли в приют. И чем ее кормили, пока не добрались до больницы. Здесь бабушка Зоя позволяла себе импровизации, но перед кульминацией своей истории непременно говорила: «А теперь, добрые люди, налейте, потому что тут-то все и начинается»…

И начиналось: ловко смахивая набегавшую слезу, рассказчица описывала, как через два дня после происшествия она, то есть златокудрая медсестричка «двадцати с лишним годков всего», будучи уже на шестом месяце, мыла, напевая, высокое крыльцо сельской своей больнички и – будто кто сзади толкнул – оступилась. И упала. Да как-то очень неудачно – открылось кровотечение. А тот злополучный «уазик» стоял во дворе по брюхо в лопухах и пялился на нее круглыми своими фарами. И опять показалось сестричке, что внутри машины все еще – холодное мертвое тело. «В общем, преждевременные травматичные роды, – горестно подперев щеку рукой, вздыхала баб Зоя, принимая еще одну непременную чарку, – без обезболивания делали. Какое такое для нас тогда обезболивание? Не начальство, чай! А когда операция шла, я как в бреду была – и больно ведь, и кровища – цыганку эту видела, точно рассудок у меня временами мутился, – а она все повторяла: „Говорила я тебе, предупреждала – о дочке моей позаботься, а ты ее в приюте кинула, смотри, как бы хуже чего не вышло“. Ну я тогда все молитвы вспомнила, какие еще от бабушки слышала, и сама-то выкарабкалась, а ребеночек – понятно, мертвенький, и, когда мне потом сказали, что детей я больше иметь не смогу, я уже и не удивилась. Поняла, что судьба для меня приготовила. Выписалась – и сразу в приют. А моя черноглазая там лежит. Пищит, пеленки зассанные, серые, больше на портянки похожи, нянечка пьяная, и у лялечки моей уже от сырости язвочки на попке, я ее схватила, поцеловала – знала бы, дура горемычная, что делаю».

Здесь бабушка Зоя со словами «конец первой серии» всегда заканчивала свое повествование, может быть, потому, что обладала врожденным чувством композиции, а может – имелись другие причины. И, бормоча «к внучкам пора», вставала со скамейки. Топ-топ – только не шатаемся – мимо лавровых кустов, мимо шелушащейся нежной корой бесстыдницы – домой. Хватит нам на сегодня сладкого винца, коньяка «Три мушкетера» или «Червонного пива» – возвращаемся. В домик, выглядывающий из-за черешен, где Герби, проснувшись с утра, решила проверить: найдет ли она в саду двух улиток, занимающихся любовью, – как и год назад – в тот самый день, когда исчезла Лиза.

Сестра говорила, что улитки – удивительные существа, каждая одновременно и мужчина и женщина. К тому же их пузатые домики-спирали никогда не повторяются – у всякой свой цвет и свое расположение полосок. И если стать совсем крошечной, можно путешествовать по этим полоскам – как по скрученным спиралью улицам их городка, и в конце концов попасть в совершенно удивительное место… Пустые раковины улиток Герби собирала вместе с Лизой: у каждой – в Сокровище – по несколько штук. Они печально и пусто стучали, если встряхнуть, но без Лизы Герби их почти не касалась. Без нее – не так… При Лизе все казалось волшебным и не скучным: разноцветные стеклышки и камушки, яркие перья птиц, одно с глазком – павлинье, засушенные крабы, древние глиняные черепки – некоторые с рисунком, сделанным будто спичкой или веточкой, душистые мускатные орехи, похожие на сушеный мозг обезьянки, палочки корицы, рогатый – морда чертиком – водяной орех. Да и само имя «Герби» придумала ей сестра, потому что до этого была просто Галя, которую соседские мальчишки за смуглость и угловатую худобу дразнили «галкой», а воспитательницы в детском саду, сокрушаясь «как на мальчика-то похожа, сирота несчастная», – часто звали «огольцом». И когда приходили в группу фотографы, нянечки, вздохнув, расправляли Герби платьишко, а бантик на голову просто клали сверху, потому что «ну не держался он» на жиденьких волосах. А еще кривые нижние зубки. Но Лиза говорила: «Дураки они все, мы с тобой – феи. Они вообще ничего не понимают, что красиво, а что – нет. Вот у нашей училки по математике – сережки с бриллиантом – какие-то стекляшки, дрянь, а ты посмотри на наши камушки». И выуживала в круглой жестянке из-под конфет, где хранилось Сокровище, три своих самых любимых: один – агатовый, туманный, с нежной слоистостью, словно пепельное утро в тихой заколдованной стране; другой – окатыш горного хрусталя, но не простой, а с секретом – под определенным углом вспыхивала в нем радугой подземного царства – сеточка рутила, и третий – самый страшный – яшмовая галька с «глазком» – «ведьмин взгляд», какой приносит иногда на тыльной стороне своих крыльев ночная бабочка. «Будто кто-то, – счастливо ежилась Лиза, – смотрит на нас из того мира, откуда и смотреть-то некому».

«Уж она-то знала, – подумала Герби, – попробуй столько книжек прочитать!» Лиза иногда целые дни просиживала в библиотеке санатория, куда, кроме нее, никто и не заглядывал, особенно летом. Эту полутемную комнату и не открывали почти, просто вахтером в том корпусе числилась баб-Зоина соседка – вот Лизу и пускали. А еще по выходным сестры отправлялись на автобусе (велосипед был один, старенький, с еле заметными «восьмерками» на обоих колесах) на Маяк – хоронить дельфинят. «Ну ладно, – решила Герби, – прежде чем ехать, нужно все сделать по правилам. Как говорила Лиза – главное, чтобы „след в след“, и тогда – будет нестрашно, тогда все получится. А значит, сперва я должна найти улиток… Улиток – как и тогда».

И дожидаясь, пока допотопные часы, на латунном маятнике которых даже в пасмурную погоду дремал солнечный зайчик, отсчитают «двенадцать», девочка уселась смотреть мультики по маленькому телевизору. Хотя, по правде сказать, он больше сердито трещал, жалуясь на свою черно-белую жизнь, чем показывал. Солнечные тени, негативом повторяя узор гипюровых занавесок, непростительно медленно двигались по стенам и потолку. Когда же часы, наконец, пробили, и баб Зоя уковыляла в парк, Герби вытащила из шкафа с посудой ту же самую плошку с чуть отбитой по правому краю эмалью и, стараясь не спешить (хотя больше всего на свете ей хотелось помчаться вскачь), набрала черешни. Не много, не мало – ровно столько, сколько в прошлом году. Так же не стала ягоды мыть (потому что немытые вкуснее) и улеглась под тем же самым деревом. Легкий ветерок перебирал листву, та пропускала солнечный свет ажурными кружевами, черешня в плошке подходила к концу… и тут… если бы Герби была чуть старше – она бы просто не поверила своим глазам, она бы закричала – «так не бывает» – и так бы не было, – но… порыв ветерка еще раз всколыхнул травинки, дрогнул лист виктории, и на свет божий появилась довольно крупная виноградная улитка. На зеленой раковине ее закручивались в спираль коричневые полоски.

Улитка медленно ползла, будто искала что-то, часто приподнимала верхнюю часть туловища, и та матово светилась, как темно-зеленая виноградина на свету или обсосанная уже от сахара желеобразная сердцевина мармеладки. На земле миллиметр за миллиметром проступал еле видный влажный след. Потом улитка, будто услышав что-то, замерла, напрягла свои усики-антенны, и навстречу ей из травы выползла вторая – с желтым домиком…

У Герби закружилась голова – ей показалось, что внутри нее вдруг появился, делая тело совсем невесомым, наполненный воздухом пузырь на манер тех, которые есть у рыб. Иногда они с Лизой отмывали их от слизи и крови, когда бабушка готовила уху и потрошила бычков или морских окуней, а потом сравнивали радужные отсветы на тонких, эластичных стенках с рутиловой сеточкой в окатыше горного хрусталя, удивляясь – как много внешнего сходства может быть между совершенно разными вещами.

«Еще чуть-чуть – и я улечу или уплыву», – подумала Герби, чувствуя, как учащенно начинает биться ее сердечко, хотя никуда она не бежала, а просто тихонько лежала под черешней в саду. А улитки тем временем, ошарашенно постояв друг против друга, будто не веря в свою удачу, сблизились, наконец, слиплись телами, и сладкие волны пошли по ним одна за другой. Герби подумала, что у людей все это происходит намного быстрее (они с Лизой не раз подглядывали за парочками на пляже) и уж верно – куда болезненнее (как уверяли некоторые девочки из нижнего пансионата).

Улитки между тем ощупывали друг друга усиками, потом упали, плотно прижавшись, – замерли. «Пора!» – решила Герби и, захлопнув дверь домика, вывела за калитку Лизин велосипед. Его нашли спрятанным в кустах на Маяке уже после того, как Лиза пропала, и милиция нехотя, больше для проформы, обыскивала побережье. В принципе, Герби была с милицией согласна – никакого «тела» найти не представлялось возможным, потому что еще до исчезновения сестра рассказывала ей иногда – КАК это произойдет и КАК это уже случалось с другими, например с предком одного поэта, которого забрали в свою страну феи. Кажется, однажды, гуляя по лесу, он заметил белую лошадь удивительной красоты. С тех пор его никто не видел. Но он не умер – просто стал другим – нашел то заколдованное место, попадая в которое любой предмет и любой человек теряют свою тень. Герби же для того, чтобы начать превращение, просто нужно вернуться туда, где Лиза спрятала велосипед и откуда пошла пешком. А значит – вперед – к морю, разматывая на лету спираль городских улочек, пусть бьет в глаза солнце, ветер раздувает волосы, и тело утрачивает постепенно привычные для него ощущения, разучивая первые такты совершенно нового состояния.

Герби почти и не крутила педали, пока спускалась на нижнее шоссе, после которого – только камни, можжевельник и море. Там она повернула налево – два ярких солнца в каждом колесе – и по серому асфальту покатила за город, в сторону Маяка, мимо сидящих на поребрике туристов, мусорных баков на колесиках и заколдованных скал. Туда, где они с Лизой хоронили выброшенных прибоем мертвых дельфинят.

Вернее, не хоронили, а оживляли, потому что Лиза говорила, что, если все сделать правильно – так оно и будет, то есть будет не так, как считают взрослые, а гораздо лучше. За лето сестры обычно находили 3–4 дельфиненка, погибших под винтами кораблей или поранившихся о сети. Они осторожно заворачивали несчастных в пакет и несли с собой… «Бухта радости» – называла Лиза их тайное место, хотя никто из посторонних, заплывающих сюда время от времени в погоне за дивными синими рыбами, с нею бы не согласился. Уж слишком насупленно смотрели замыкающие бухту скалы, а рисунок залегания горных пластов, смятый в причудливый узор, навсегда запечатлел родовую гримасу вулканических схваток, в которых появился на свет божий этот пейзаж. И что-то трудноуловимое настораживало в звуке здешнего эха. Дело было не только в природном резонаторе нависших над песчаной отмелью скал. Глухие, с чавкающим призвуком шлепки волн о камни и гулкое уханье забытого здесь давным-давно ржавого буя-поплавка, лязганье его цепи… Словно существовал – непонятно зачем – единый звуковой тоннель, связавший еще влажные утробы раковин, едва оставленные моллюском, норы ласточек чуть выше по побережью и трюмы затонувших кораблей, которыми, если верить рассказам местных жителей, во все эпохи мореходства были богаты воды вокруг Маяка. Наверное, так могло бы звучать – реши оно оставить в дневном мире хоть какой-то след своего присутствия – другое, слоистое и медленно ползущее время, где вполне реальны и Аониды, о которых Герби даже не подозревала, и Цербер, охраняющий вход в подземный Аид.

Попасть в бухту было не так-то просто. Сначала следовало свернуть у Маяка с шоссе. Спрятать в кустах велосипед и, углубившись в лабиринт дачного поселка, выбраться за санаторий, совсем недавно откупленный каким-то нуворишем. Новый хозяин в кратчайшие сроки заставил бить фонтан, еще десятилетие назад набравший в рот воды, а в холле главного корпуса после ремонта повесил батальную сцену времен Великой Отечественной войны (горящие немецкие танки) и Георгия Победоносца, убивающего копьем змея. Сразу за санаторием млели на солнышке развалины древнего монастыря, который только-только начали приводить в порядок силами близлежащей воинской части. Вот там-то и начиналась лестница, ведущая крутым, обрывистым спуском к морю, – страшно древняя – и Герби стало не по себе, когда она ступила в первый раз сюда без Лизы: дикий терновник сплетал ветви над ее головой в дырчатую крышу, он же перепутал всю траву по обочинам. Со всех сторон надвигались на девочку зеленые колеблющиеся тени и такой сильный аромат разогретого на солнце можжевельника, дубовой коры, неизвестных ей, белых и красных, крупных цветов, что, сливаясь воедино, тени и запахи словно стирали ее, готовя к неведомому Переходу. И кто-то, казалось, тихонько шептался в листве. Герби же боязливо ступала по истонченному веками ракушечнику, с каждой ступенькой становясь все более бесплотной, будто отлепляясь постепенно от худых ручек и ножек, убогого платьишка, стоптанных сандалий, для того чтобы осторожно сложить с себя свое тело и упорхнуть легко вслед за душами несчастных дельфинят, уже без боли глядящих с неба на свои рваные раны. И когда, в конце концов миновав морок теней и запахов, Герби свернула, не доходя до общего выхода на пляж, с лестницы, она внимательно посмотрела на свои руки, удивляясь, что те до сих пор не стали прозрачными – «как у фей», – дрожал в ушах Лизин голос. Но гораздо более странным было другое, то, чего Герби не заметила, – она уже не отбрасывала тени, хотя пик полуденного солнцестояния остался далеко позади. Дальше девочка двинулась еле приметной тропинкой. Здесь дневной свет, лишенный зеленоватого оттенка, струился легче, порхали бабочки, и, судя по кваканью лягушек, где-то совсем близко находился резервуар с пресной водой, может быть старый фонтан или заброшенный колодец. А трава по краям тропинки, отлично усвоив суровые законы выживания на нашей планете, не надеялась на ветер и снабдила все свои семена – булавы и полумесяцы – острыми крючками. Они то и дело цеплялись за подол платьишка Герби, пытаясь добавить ей весу, притормозить шаг, чтобы удержать на лишнее мгновение в радостной кутерьме щебетания и кваканья, предупреждая: не уходи от нас… Наши корни пьют из земли аромат и отраву, мы поцарапаем тебя до крови, но так лучше… Мы расскажем тебе придорожные сказки про смуглых камазистов – наследников беса Иблиса, и юных нимф-москвичек, загорающих топлес, откроем, что видели ласточки в жаркий полдень, и как загоралась ночью мертвым свечением пена у берегов, когда выпускали на задание дельфинов-убийц. Здесь ведь сразу большие глубины, тут готовили афалин-диверсантов и проводили военные испытания – морское дно до сих пор начинено ржавой смертью… Но если хочешь, мы вспомним для тебя предания совсем давние, те, что шелестели под ветром наши далекие предки: о том, как греческие корабли шли мимо этих берегов, точно по серебру, и брызги от их весел мерцали ярче звезд на небе, как зажигал в черных развалинах монастыря светлячок пасхальные огни, и звучали в листве голоса неясною сказкой, сливаясь с церковной песней в легком шелестели волн… А Черное море совсем не черное, улитка – символ сомнения и вечной жизни, а радость и печаль – сестры, только одна стоит впереди и не хочет оглянуться, пока не случится… да – пока не случится… их много – простых историй о жизни с хорошим концом, останься с нами… не уходи… Но Герби не слушала, она уже спускалась на гальку дикой части пляжа и примеривалась – какой точно камень нужно отвернуть, чтобы найти еще один Лизин след. Замерев на мгновение, девочка уверенно направилась к лежащему на отшибе валуну, перекрещенному прожилками кварца, засунула ручонку в глубокую трещину, пошарила там недолго и извлекла на свет тряпичный комок. Серыми бусинами брызнули в стороны встревоженные паучки. Внутри свернутого Лизиного платья лежали старенькие босоножки (сестры часто донашивали вещи, оставленные после сезона беспечными постояльцами), панама с широкими полями и что-то еще – в кармашке… Ну-ка, поглядим: яшмовая галька с «ведьминым глазком» и пустая раковина, расцветкой и формой – Герби готова была поклясться – точь-в-точь повторяющая домик той виноградной улитки, которая сегодня утром первой выползла из-под листа виктории в бабушкином саду. «След в след, – улыбнулась Герби, – отзыв и пароль». Все получилось. И теперь уже точно – они встретятся с Лизой и снова будут вместе играть в хорошие, может быть, совсем другие игры, которых Герби еще не знала, но которым заранее радовалась. Она быстро разделась, оставшись в одних застиранных плавчонках, не стала прятать одежду – потому что какое теперь это имело значение, раз она все равно не вернется? Еще раз посмотрела на солнце, улыбнулась и вошла в воду…

Море только сверху, от монастыря, казалось однородным синим полем с белыми барашками. На самом деле легкий шторм прихотливо перетасовал краски на бликующей поверхности, затеял веселую игру с синим, стальным, голубым, бутылочным. У береговых камней царило бесчинство. Прибой то захлестывал недоступные обычно для брызг крутые лбы валунов, то лихим водоворотом обнажал исподнее: велюровые полоски и бороды всегда скрытых от солнца водорослей – скромных зелено-охровых расцветок; он безжалостно драл из них клочки, которые взбалтывал в воде с лоскутами света, шедшего уже не сверху, как ему положено, а снизу, будто кусочек золотого и горячего солнца загнали по ошибке прямо под скалы, и теперь, обламывая узкие лучи-пальчики, оно пытается оттуда выбраться, ни в коем случае, правда, не хныча, а лукаво подсмеиваясь…

А бабушка Зоя тем временем добралась, пошатываясь, до своей калитки. Слабо позвала «Галя», оглянулась подслеповато, споткнулась о тазик с алычой. В доме включила телевизор и под его бормотание прилегла на не расправленную кровать. Поохала, повозилась немного и затихла, потом совсем по-детски всхлипнула, тихонько застонала: ей снова снился запах дыма – горела степь – и продолжался странный день, переиначивший, точнее, переначинивший ее судьбу, как если бы из куклы-матрешки, которой она себя в этих снах ощущала, кто-то вынул одно содержимое, заменив другим. Снова трясся по дорожным ухабам лупоглазый «уазик», а молодая златокудрая медсестра Зойка-шалава – все кокетливо поправляла полы куцего халатика, на который в зеркало заднего вида пялил бельма рыжий, немолодой шофер. Зойка любила таких вот – крепких, ширококостных, с усами… Ее не смущало даже то, что находилась она на шестом месяце, – с животом-то даже пикантнее (услышала в каком-то кино словцо), если умеючи. Это пусть Петька-сержант, лопух из ближайшей к их районному центру части, думает, что ребенок – его. Вовсе не факт. Да и какая разница – чей, теперь попробуй разберись, главное – захомутать вовремя, а там само пойдет. Зато роженица без паспорта действительно была, и действительно померла она тогда, и ночь коротали в степи. Луна висела низко, как огромный ломоть дыни. Сильно пахло гарью, донником и немного кровью – ведь вода-то на все про все только та, что в железной фляге, в машине, даже младенчика как следует отмыть не смогли. Слава Богу еще, когда Зойка девочку к своей груди приложила – молоко вдруг потекло, так бы, глядишь, и малявку живой не довезли. А шофер, едва ребенок заснул, к Зойке подкатил, напирал жарко, щекотал усами шею, входил сзади – больно, сильно, да и она разошлась не на шутку, может – от близости смерти ее так разобрало. Ведь вот он – наглядный пример, что раз – и в ящик, сами видите, чего уж там. И скинула она потом от неуемности в ту самую ночь, а не поскользнулась, чего ей поскальзываться – с детства шустрая была… А Петька-сержант жениться обещал, если родит она ему, к себе увезти, к морю, на юг, где растет, говорил, земляничное дерево, и цветы – с кулак, и плоды – с кулак, и земляникой пахнут, домик маленький, беленый, и крыша крыта рыжей черепицей. Потому и пошла в приют, едва оклемалась, и договорилась тихонько девчонку чужую взять да за свою выдать. Не потому, что Петьку сильно любила, а чтобы не отперся – уж больно море хотелось посмотреть. Пока же он поймет, что масть не его, – поздно будет. Стерпится – слюбится. Да и с чего он поймет? Не из сообразительных. И все получилось вроде как задумала: Петька на дембель вышел, к морю увез, ребенка на себя записал, женился. Только у судьбы, видать, свои расклады. Не смогла Зойка полюбить – ни Петьку, ни девочку, которую Марией назвала. Та, чем больше подрастала – все странней становилась. И пахла, главное, не тем всегда, не так, как обычные дети. Другие с утра – наспанным теплом и отрыжкой молочной, а эта – будто вынырнула откуда-то – дымом и водорослями, когда их прибой на берег выкинет. Потом взгляд еще – долгий, пристальный, всегда сквозь. Змеиный взгляд. Не зря ведь говорят: если хоть раз змея к коровьему вымени присосется – никогда больше молока не жди. Так и у них с Машкой – две разные породы. И если сама Зойка – теплокровная, то девчонка – чужая, из змеиных, совсем непонятных. Не умела Зойка этого объяснить – только чувствовала. Ну почему ее иногда жуть брала, когда видела, как Машка во дворе возится? Чертит что-то медленно щепкой в пыли, а вокруг камушки цветные разбросаны, стеклышки. И еще – не забыть: дверь подсобки, где Зойка, тогда уже сестра-хозяйка пятого корпуса, с очередным любовником кувыркалась, – настежь, на пороге рука об руку Петька с девчонкой. И первая Зойкина мысль – «привела отца, засранка», а ребенку-то и шести нет. Петька в каморку шагнул, лицо перекошенное, дальше – темнота… А Машка и вправду блажная выросла: молчаливая, угрюмая, и игры какие-то странные вечно, вот и внучкам, особенно Лизе, все это передалось. Так чего удивляться, что и сгинула девчонка с мамашкой одинаково? Как в объявлениях «Пропал человек» пишут: «Ушла из дому и не вернулась»: сперва Машка, потом через пять лет – Лиза… Да, может, оно и к лучшему, положа руку на сердце – кому они нужны в этом мире – такие? Дички безродные, ни кожи ни рожи, да еще с придурью… Петька помер давно, а на ее пенсию всех не вытянешь, а отцов девчонок – никто и не видел никогда, Машка их, как кошка блудливая, тишком нагуливала, слава Богу, двоих еще только успела – куда нищету плодить, траву придорожную ни жнут, ни сеют…

Старушка ворочалась с боку на бок, бормотала что-то. Казалось, она хочет выбраться из своего сна так же, как вялая оса, которая вот уже час монотонно гудела и билась об оконное стекло, силясь попасть из духоты баб-Зоиной хибары в прохладу и запахи вечернего сада. А там, под черешней расползались в разные стороны, закончив любовную игру, две улитки-галициды, которых люди окрестили виноградными. Они давно проткнули друг друга любовными стрелами, но сладкие сокращения все еще проходили по их телам, как волны по морю, на дне которого в шипастых, причудливых раковинах жили ближайшие галицидины родственники. Рассказывают, есть острова, где панцири морских улиток ценятся дороже золота, – но кто видел тот удивительный мир? И так ли уж он удивителен? А здесь – здесь по-другому: пустую раковину поднимет разве что ребенок, и сухопутным моллюскам пора копать в жесткой почве ямку для будущего потомства, чтобы отложить в нее кладку, присыпав сверху листьями для тепла… Кончается день, и скоро, совсем скоро «откроются земле светы ночи».

Анна Кузнецова

МАНИКЮР КАК ЯБЛОКО РАЗДОРА

Однажды с самого утра у меня был невероятный творческий подъем, и я хотела написать историю о чем-нибудь возвышенном. К примеру, о Большой и Чистой Любви, или о Настоящей Дружбе, или о Радостях Материнства. Но вместо этого посмотрела на газон и пошла его полоть. А что делать? Сказать, что наш газон на черта похож, было бы наглой и непростительной ложью, я никогда не слышала, чтобы на чертях росло столько одуванчиков. Я вообще никогда не слышала, что на чертях растут одуванчики. То есть, если быть до конца честной, наш газон даже на черта не похож… Кстати, моя прополка его не сильно облагородила, в процессе выяснилось, что травы-то на нем нет вовсе, а зато есть много одуванчиков, много маргариток, много мха, несколько нарциссов и еще какие-то, не поддающиеся идентификации сорняки. А я ведь перед зимой посеяла озимую траву, а потом, через три недели, точно по инструкции, опрыскала весь газон от сорняков и мха. Похоже, мху и сорнякам все это только на пользу пошло.

По результатам же садово-парковых работ, которыми я занималась так темпераментно, что продрала перчатки, пришлось делать маникюр. Тут уж стало не до возвышенного, потому что о каком возвышенном может идти речь, когда под ногтями два урожая картошки за сезон можно вырастить? Так что я собрала в кучу все необходимое для маникюрного процесса, положила на крылечко подушечку и устроилась на солнышке – заодно еще и позагорать ногами. Сижу, никого, кроме ногтей, не трогаю, вся при деле. На общественном газоне дети в футбол играют, кто-то барбекю жарит – вот уже восьмой год живу в Ирландии и не устаю удивляться тому, что здешний народ всегда наготове что-нибудь затеять, если вдруг делается хорошая погода. Вокруг благодать – где-то коровки мычат, у кого-то музычка играет, лето в деревне, одним словом. Если бы не ветер, можно было бы даже свитер снять, но я решила, что не стоит рисковать по пустякам.

И вспомнилось мне, как я у бабушки на даче исполняла смертельный трюк «маникюр а капелла» (в смысле соло и без музыкального сопровождения) по результатам садово-огородных работ. Причем там была не прополка газона от одуванчиков в режиме необязательной прогулки, там была серьезная пахота по-взрослому, а потом отпуск подошел к концу, и настала пора вернуться к своим производственным обязанностям. И тут я с ужасом осознала, что ногти у меня в таком виде, что даже в салон идти маникюр делать – неловко, и надо это все хоть как-то привести хоть в какое-то подобие порядка. Сначала я, по бабушкиному совету, постирала немножко белья в тазу. Моя малолетняя дочь Крошка, помню, страшно от этого развеселилась и тоже постирала в тазу. Потом я заодно постирала Крошку. Вскорости наш сад напоминал парусную регату на старте – все белое и цветное, в заплатках и плещется на ветру, красота неописуемая, только вот ногтям моим полегчало незначительно. Потом я еще безуспешно мыла ногти в тазу щеткой, мыла посуду, мыла пол, снова мыла Крошку, успевшую поиграть в песочнице, даже пожилую собаку нашу – и ту помыла. После обеда бабушка, измученная моими стенаниями о красе ногтей, прилегла отдохнуть рядом с Крошкой – та была дисциплинированная девушка и не упускала случая поваляться с книжкой после обеда, пока бабушка не уснет, а потом уже – как получится. Отбывая к послеобеденному сну, бабуля сжалилась и выдала мне свой маникюрный набор.

О, этот набор! Он заслуживает отдельного описания, даже рассказа или повести, но я – патологически ленивая личность. Скажу только, что был он выпущен немецкой фирмой «Золинген» в одна тысяча девятьсот лохматом году, но уже после войны, и в его сером кожаном футляре было все, что необходимо для маникюра, и даже кое-что лишнее, типа маленького набора для шитья. Я налила себе в тазик водицы и устроилась точно так же, как сегодня, на крылечке. И занялась делом. Ровно в эту же минуту всем остальным обитателям дачи срочно понадобилось выйти на улицу. Дело в том, что дачу мы делили с еще двумя семьями бабулиных сестер, и народу там вечно клубилось немыслимое количество. И весь этот народ повалил на улицу, причем даже тетя, с веранды у которой был совершенно отдельный выход, решила почему-то выйти из дома именно мимо меня. При этом каждый проходящий спрашивал меня, что это я тут делаю. Я всем спокойно отвечала, что я делаю маникюр, мне послезавтра на работу, а с такими ногтями я в офисе появиться никак не могу. И изо всех сил старалась не раздражаться, маникюр – занятие медитативное, требующее концентрации и погружения. При этом каждый раз, когда кто-то шел мимо, мне приходилось поднимать тазик с водой и ставить его себе на колени, потому как мой массивный зад занимал ровно половину крыльца, таз с водой – вторую, а возраст проживавшей на тот момент на даче публики не располагал к прыжкам через таз и три ступеньки. Только очередной выходящий спускался с крыльца, и я водворяла таз на место, как кому-то из недавно вышедших требовалось вернуться. Одна из моих теток превзошла самое себя: сначала она вышла и внимательно осмотрела погоду. Удовлетворившись результатом осмотра, она вернулась в дом и через пару минут выкатилась оттуда с шезлонгом, после чего долго гуляла по участку в поисках места для шезлонга с видом на меня, как главную на сегодняшний день достопримечательность. Это было крайне затруднительно из-за развешенных повсюду плодов моей дообеденной постирушки. Тетка вдумчиво ощупала белье, сообщила мне, что простыни высохли как раз под утюг, а вот пододеяльники, конечно, еще могут подсохнуть, и предложила быстро снять все простыни и сразу их погладить, чтобы не пересохли, пододеяльники перевесить в дальнюю часть сада, а Крошкины платьица и штанишки из дальней части сада, напротив, переместить поближе. На что я, задушив в зародыше раздражение, любезно ответила, что, как назло, именно сию минуту я страшно занята, но как только освобожусь, так сразу же исполню все ее рекомендации в точности. Тогда тетка не поленилась, сама перевесила парочку особенно нагло летающих простынок и растопырила свой шезлонг на освободившемся пространстве. И немедленно прошествовала в дом, откуда появилась через пару минут с книгой, положила ее в шезлонг и ушла в дом опять (я каждый раз поднимаю таз). Минут через пять тетка появилась с табуреткой, поставила ее справа от шезлонга. Следующим заходом она принесла салфетку. Потом вазочку с печеньем. Салфетку тем временем унесло ветром, а я (мерзавка) не поймала ее, ведь мне никогда не было дела до других людей, и вообще, ничего, кроме моих драгоценных ногтей, меня не интересует. На этом месте я отставила руку в сторону и полюбовалась результатами труда – пара ногтей уже были приведены в товарный вид. Тетка выковыряла свою салфетку из крыжовника, постелила ее на табуретку, придавила вазочкой и книжкой и опять проскакала в дом. Дядя, теткин муж, и вторая тетка тоже время от времени циркулировали туда-сюда, но не так демонстративно. Тетка номер раз между тем прошла еще раз с чашкой кофе, уселась, наконец, в свой шезлонг, открыла книжку и сделала первый глоток. После чего положила книжку, поставила чашку и опять помчалась в дом, как оказалось – за сахаром. У меня к тому времени остыла вода в тазу, так что я вылила ее под крыжовник («А ты не думаешь, что НАШЕМУ крыжовнику не полезна вода из-под ТВОИХ ногтей?»), сходила на веранду, сварила себе кофе, взяла сигареты и вернулась на свой насест, решив, что маникюр буду делать по безводной технологии – уж очень надоело тазом жонглировать. Увидев, что я закуриваю, тетка ехидно поинтересовалась, не стыдно ли мне курить при детях (все дети, находившиеся в пределах участка в тот момент, были моей Крошкой, и они, то есть Крошка, мирно дрыхли у бабушки под боком в дальней комнате, так что от моего курения никак не страдали), после чего сбегала в дом за сигаретами и тоже закурила. Но поскольку таза-то больше не было, и пробегавшие мимо мне уже ничем не мешали, то кайф был безнадежно испорчен. Я тем временем покончила с правой рукой (я всегда начинаю с самого трудного) и перешла к левой. В это время тетка номер два пришла со стороны своего выхода (и как это она решила меня обойти, ума не приложу) и завистливо сказала, что мы тут хорошо устроились, а у нее там тени от елок. И вообще, надо бы одну елку спилить, пока она на дом не упала, и почему бы Ане (мне то есть) вечером этим не заняться, пока она (опять же, я) не уехала. Тетка номер один радостно ее поддержала, и они стали с большим воодушевлением обсуждать, как Аня ловко залезет на крышу веранды, приставит лесенку, заберется на елку и там отпилит макушку, да так, чтобы та не упала ни на дом, ни на соседей, а машину свою Аня вполне может отогнать куда-нибудь в сторонку. Мне подумалось, что, раз уж меня обсуждают в третьем лице, как отсутствующую, я вполне могу сделать вид, что меня тут действительно нет. Однако это оказалось стратегической ошибкой, поскольку со словами: «Она нас игнорирует, совершенно обнаглела, ни до чего дела нет, дача в полном запустении, а у нее, видите ли, ногти грязные!» – обе тетушки отправились в дом на поиски веревки, которую я привяжу к макушке елки. Потом они вышли и проследовали в сарай – видимо, в доме веревки не нашлось.

Я – не поверите – по-прежнему сижу и делаю маникюр. Причем с технической частью вопроса покончено, но хрустального блеска добиться не удалось, и я перешла к закрашиванию ногтей лаком веселого голубого цвета (не потому, что я так люблю голубой лак, просто в косметичке другого не нашлось). Мне подумалось, что с ногтями, накрашенными голубым лаком, я проберусь дворами в салон к моей маникюрше Светику, и она что-нибудь придумает для придания этой части моего облика некоторой завершенности. Кстати сказать, в те благословенные времена после дачи мне надо было только помыться и сделать нормальный маникюр. Почему-то и загорала я там равномерно, и волосы хорошо лежали, и даже виться начинали от тамошней воды. Наверно, я просто была моложе и лучше…

Ну да неважно. Тем временем я докрасила ногти (удивительно, что в процессе их покраски меня никто не толкнул под руку) и решила закурить. Все курящие девушки знают, что лучше всего лак на ногтях сохнет как раз в процессе курения. Тут главное или приготовить сигарету заранее, или доставать и прикуривать ювелирно. Поскольку первого я не сделала, а второе делать опасалась – жидкости для снятия лака в случае чего в хозяйстве не было, я, как сапер, не имела права на ошибку, поэтому попросила как раз пробегавшего мимо в сто второй раз дядю – мужа тетки номер один – достать мне из пачки сигарету и зажечь спичку. Дядя все требуемое исполнил в точности, за что тут же получил пистон от своей жены, возвращавшейся из сарая с веревкой в руках (я так и хотела спросить – «мыльца дать?» – но сдержалась), потому что она (жена) тут вся убивается по общему благополучию, а он, видите ли, в то время, когда Родина (зачеркнуто) дача в опасности, кокетничает с этой пигалицей и всячески ее ублажает. И тут во мне потихоньку начало вскипать. Меня вообще очень трудно достать, у меня психика как у молодого бегемота, да плюс воспитание, да плюс опыт работы – в общем, непрошибаемая конструкция. Но, с одной стороны, именно дядя был моим родственником по крови, а не по закону, в отличие от тети, а во-вторых, я не люблю, когда меня называют пигалицей. Да, я не доросла до метра восьмидесяти. Но не доросла всего 4 сантиметра, а уж весовые мои характеристики и вовсе места для звания пигалицы не оставляют. Поэтому, чтобы избежать кровопролития, я проверила степень высыхания моего лака, затем медленно потушила окурок в пепельнице, медленно собрала маникюрные принадлежности и аккуратно сложила их в футляр, медленно застегнула его, подобрала свою подушечку и тихонько ушла к себе на веранду. Я бы, конечно, дверью бы хлопнула, но к тому времени все двери в доме уже перекосило настолько, что ни одна из них не закрывалась до конца, так что пришлось ограничиться ее прикрыванием, насколько это было возможно.

Тетки же столпились в коридорчике, в который выходили двери всех комнат, и устроили там темпераментное обсуждение моей наглости, разбудившее бабушку с Крошкой. Умный ребенок, с малолетства приученный мной дистанцироваться от взрослых разборок и ни в коем случае в них не встревать, кинулся ко мне с поцелуями и требованием полдника, а бабушка спросонья осталась выяснять, в чем дело. Тетки с удовольствием поведали ей о моем нежелании лезть на ель, добавив от себя мои ответы в нашем, так сказать, диалоге. Вообще, я люблю быть в центре внимания, у меня это всегда хорошо получается. Но вот оказаться в центре внимания персонала травматологического отделения ближайшей больнички или, что еще круче, служащих морга и похоронного бюро по результатам полета с ели в мои планы на тот момент не входило. У меня ребенок маленький, и вообще, послезавтра на работу.

Бабушка пришла ко мне суровая и спросила, правда ли я послала теток по матери, на что я ей честно ответила, что послала, и не только по матери, но исключительно мысленно, а вслух не высказывалась и вообще проявляла истинное христианское смирение – по крайней мере внешне. Бабушка подобрела и лезть на ель запретила. У нее, конечно, три внучки и правнучка, но это не повод разбрасываться ими направо и налево.

К вечеру скандал, раздутый тетками внутри себя, достиг апофигея. Они собрались на веранде у тетки номер один (дверь в дверь с нашей верандой) и обсуждали, какая я все-таки, и вообще, нравы нынче не те, и они-то такими не были, и навоза я им в этом году не купила, хотя очередь – моя. Правда, поскольку моя бабуля приходилась им как раз таки теткой и нравом была крута, от прямых наездов на меня они воздержались – уж не знаю даже, чего им это стоило.

На следующий день я собрала бабулю, Крошку, собаку и шмотки, и мы благополучно отбыли в город. А по пути я заехала к знакомому трактористу в соседний совхоз и договорилась с ним, что завтра он привезет нам на дачу прицеп навоза и выгрузит его на подъездной дорожке так, чтобы эта куча расползлась на все свободное пространство, и выход с участка был перекрыт. Мужик он был обязательный и выполнил мою просьбу в точности…

* * *

Маникюр в этот раз занял у меня почти три часа – а куда торопиться, погода хорошая, дел неотложных нет, елку пилить не надо. Спросила проходящего мимо мужа, не раздражает ли его, что уже третий час я сижу на крыльце и пилю ногти. Он недоуменно пожал плечами и поинтересовался, а почему я его об этом спрашиваю, и как он должен ответить…

ЗАМУЖ ЗА ПОЭТА

Потолок течет,

двери скрипят,

замок заедает,

ни один кран в доме не работает,

а эта дура собралась замуж за поэта!

Бородатый анекдот

Давно это было. Я как раз недавно стала одинокой молодой матерью. То есть, глядя правде в глаза, я была ею с самого начала, но к моменту описываемых событий статус мой определился и уже почти узаконился – в том смысле, что супруг мой торжественно меня покинул, унеся в отчий дом подштанники, магнитофон и весь свой остальной небогатый скарб. Так что я, подав на развод, обдумывала свою дальнейшую биографию. А чтобы у меня была пища для размышлений, я, к вящему бабушкиному возмущению, встречалась с разными молодыми людьми.

Бабушка возмущалась по вполне понятной причине: она где-то с моего шестого класса, когда выяснилась моя решительная неспособность к шитью и кулинарии, завела горестную песню «никто тебя замуж не возьмет», проходившую лейтмотивом через все мое детство, отрочество и юность. Ну не знаю как насчет взять меня замуж – это сложный вопрос, на излете первого замужества я вдруг поняла, что: во-первых, институт брака вовсе не так привлекателен, как мне это казалось раньше; а во-вторых, зачем вообще выходить замуж, когда то, что наиболее привлекало меня в браке в тот момент, можно было совершенно спокойно получить вовсе даже вне оного, не беря на себя никаких обязательств.

Да, вернемся к молодым людям: компания вокруг меня подобралась просто на редкость: поэт, бард, студент факультета режиссуры (из моего же, с позволения сказать, вуза; продолжение названия своей специальности – «массовых праздников» – как и название нашего чудного института, юноша обычно стыдливо пропускал) и еще один юноша с телевидения, какой-то пятый ассистент шестого помощника младшего заместителя режиссера детских программ. Все они были волшебно хороши собой, милы, обаятельны, галантны. Но была еще одна черта, объединявшая этих молодых людей, как братьев-близнецов, – все они, как один, были патологически безруки. То есть, в отличие от меня, они даже не знали, с какой стороны браться за отвертку. Но поскольку меня женскими хозяйственными достоинствами природа на тот момент еще не наделила, то и к отсутствию мужских хозяйственных склонностей я относилась более чем лояльно. Тем более что у меня перед глазами все время был пример моего отца.

Хотя сказать, что мой папенька безрук, было бы наглой, бессовестной и циничной ложью. Мой отец фантастически рукоделен. Он умеет все или почти все. Даже шить на швейной машинке, не говоря уже об игре на всех тех музыкальных инструментах, которыми мы мучительно и безуспешно пытались овладеть в детстве. Но! Если вы думаете, что моя фантастическая лень возникла сама по себе из воздуха, то вы заблуждаетесь. Я ее честно унаследовала от своего отца. Потому что я, равно так же, как мой папенька, могу все или почти все. Но для того, чтобы отковырять меня от дивана/компьютера/телевизора/книжки (нужное подчеркнуть) и заставить что-то делать, нужны какие-то сверхаргументы. Или мое собственное желание, возникающее нечасто. Показательный пример из моего детства: от шкафа отвалилась дверца. Бывает, правда же. Папа посмотрел на нее с тоской и сказал, что сделает в выходные. Потом в следующие выходные. Потом еще когда-нибудь. Дверца постепенно стала именем прилагательным, по Фонвизину, – в том смысле, что к стене приложена. И вот в один прекрасный день маменька схватила дверцу (а дверца, надо сказать, была внушительная, от немецкого послевоенного трехстворчатого шкафа) и поволокла ее куда-то вдаль, недобрым сопением нарушая папенькин безмятежный отдых после трудов праведных по поглощению обеда. Папенька страшно изумился и поинтересовался любезно, куда это его драгоценная супруга тащит дверь? На что маменька без тени доброты в голосе ответила, что в качестве прилагательного ей эта дверь не нужна, ненужная вещь является хламом, а хламу место на помойке, куда она (маменька) ее (дверь) и планирует водворить в ближайшем обозримом будущем. Папенька тяжко вздохнул, встал с дивана, и через пару минут дверь оказалась прочно принайтована к своему законному месту – к шкафу, если кто что не то подумал, – где и пребывает по сию пору.

Вот и я такая же. А еще я с раннего детства усвоила, что «не судите и не судимы будете», поэтому к молодым людям своим особо не придиралась, не давая им тем самым формального права придираться ко мне.

Жили мы с младенцем в то время у моих родителей – в старинном доме на Петроградской. Кто жил в доме дореволюционной постройки без капитального ремонта, тот меня поймет, остальным придется поверить на слово: хозяйство постоянно требовало какого-то участия. То обои отклеятся, то соседи нас зальют, то мы их, то унитаз течет, то не течет – в общем,всегда есть чем заняться. Поэтому семейство мое, попиливая меня (впрочем, без особого энтузиазма) за мой легкомысленный образ жизни, не теряло надежды, что я рано или поздно одумаюсь и приведу-таки в дом рукодельного мужика. Но одно дело – надежды семьи, а другое – суровая реальность. Ну сами посудите, где романтическая барышня, студентка Института (не побоюсь этого слова) культуры, может познакомиться с рукодельным мужиком? Да я в таких местах отродясь не бывала. А на все провокации, типа «а не пойти ли тебе снова замуж», отвечала, что я там уже была и больше никуда не опаздываю. И что меня никто замуж не возьмет – так это наглые инсинуации, потому что желающих – сами считайте, а у меня по математике тройка.

Так мы и жили себе тихонечко, пока у меня не сломалась коляска, в которой полагалось выгуливать мою малолетнюю дочь Крошку. Колесико отвалилось и ни за что не хотело приделываться обратно. Папа, как обычно, сказал, что в субботу все будет. Коляска была для меня предметом первой необходимости, поскольку Крошка, выведенная на улицу, мгновенно погружалась в здоровый и крепкий сон, а гулять с годовалым ребенком на руках (зимой) – это вам не фунт изюму. Это килограммов 12, а то и больше, если считать шубку, валенки и лопатку.

Коляска сломана – мы с Крошкой гулять не идем, а сидим себе дома, смотрим телевизор и вяжем свитер. А бабушка, оставленная за старшего по хозяйству, вызвала сантехника – унитаз в очередной раз то ли тек, то ли, наоборот, не тек.

Пришел сантехник. Красавец, косая сажень, кровь с молоком, лет 25 или чуть побольше. И быстренько починил унитаз – чего тянуть-то, его за этим и позвали. Но бабушке-то неймется. Оценив внешние данные кавалера и скорость починки унитаза, она начала завлекать его супчиком, рюмочкой и так далее. Юноша от рюмочки с супчиком отказался, а вот чайку испить согласился с большим удовольствием и был немедленно водворен бабулей на кухню, где мы с Крошкой как раз и разлагались на диване (размеры родительской кухни озвучивать не буду, чтобы не отягощать публике карму низменным чувством зависти). За чаем юноша выяснил, что мы не гуляем, потому что коляска (ах, какая незадача) сломалась, а жалко, потому что погода, в принципе, располагает. Ремонт коляски занял пару минут. Кстати, сделал он на совесть – колесо это больше не отваливалось. Потом у нас эту коляску украли, а еще через год вернули – и все с тем же колесом. После ремонта коляски молодой человек решил помыть руки, и тут наша газовая колонка исполнила свой любимый трюк – взрыв с выбросом черного дыма и последующим отказом от какой-либо жизнедеятельности. Я уже представила себе вечерний подогрев кастрюльки и полоскание Крошки в тазу, но даже толком расстроиться не успела, потому что этот святой человек вздохнул, разобрал колонку, что-то там поковырял, покрутил, почистил – и она заработала!!! А бабуля вокруг суетится, крылом бьет и взгляды на меня кидает красноречивые. И юношу так аккуратно расспрашивает – за жисть, за семью… Я уж не помню, что там было с семьей, но в процессе повествования он прикрутил ножки к табуреткам и починил розетку в прихожей. А также поменял перегоревший патрон в люстре и прокладку в кране на кухне. И подтянул шайбу у душа, так что вся вода стала течь оттуда, откуда должна, а не пропадать на полпути.

Бабуля уговаривала его подождать ужина и уже кинулась ставить пироги. Мы с Крошкой обреченно замерли и слушали о том, как он любит детей и мечтает о большой семье, и чтобы дети, и много, и собачка, и кошечка… Но тут юноша скромно сообщил, что ему еще в университет надо, поскольку карьера слесаря-сантехника в жилконторе – не предел его мечтаний, а вовсе даже вынужденное мероприятие по причине несходства характеров с родителями и невозможности дальнейшего совместного проживания. И что когда он окончит университет, он в жизни больше этими вещами заниматься не будет. И что учится он не просто где попало, а на филологическом факультете и специализируется по античной поэзии, которой и мечтает посвятить всю свою оставшуюся жизнь…

Занавес.

ХОЗЯЙСТВО

Письмо взрослой дочери (о домашнем хозяйстве)

Дорогая детка!

Почитала я тут твои посты в Живом Журнале, послушала твои разговоры и загрустила.

Что-то я упустила в твоем воспитании, а что именно – сама не пойму.

Может быть, и не стоило учить тебя в три годика стирать трусики и носочки, а в семь – варить суп под диктовку по телефону. Ну да ладно, прожитого, как говорится, не исправить. Однако я хочу дать тебе некоторые рекомендации, которые с высоты прожитых лет кажутся мне здравыми, объективными и небесполезными. Помни, домашнее хозяйство – это болото. Оно действует точно по тому же принципу – чем сильнее барахтаешься, тем глубже засасывает.

Можно, конечно, достичь определенного совершенства – посуда моется сразу после еды, белье гладится по мере высыхания (о том, что стирается по мере загрязнения, я молчу), влажная уборка каждый день. Но надо ли это – вот вопрос. Обрати внимание, за три дня пыли на горизонтальных поверхностях накапливается примерно столько же, сколько за неделю, а где неделя – там и десять дней, так что раз в две недели вытирать пыль – более чем достаточно. То же самое можно сказать о прогулках с пылесосом – не надо злоупотреблять. Небольшие пыльные мышки, иногда выкатывающиеся на середину комнаты, можно собрать и сунуть в помойку или запинать ногами под диван (а оттуда они прекрасно вычистятся при следующей уборке).

Посуду мыть чаще, чем раз в день, просто бессмысленно. Потому что, независимо от того, сколько человек ело и сколько перемен блюд подавали, ее все равно гора. А будет эта гора больше на пару тарелок или меньше – какая разница, времени ты все равно потратишь примерно столько же. Так что не злоупотребляй. Кроме того, ты живешь не одна, так что остальные участники концессии тоже иногда могут поучаствовать.

Белье. Это ужасно – исходя из рекламы стиральных порошков, то, что хочется надеть именно сейчас, всегда или грязное, или неглаженое. Но это не значит, что надо немедленно стирать и гладить – это они передергивают, у них другая задача: продать тебе этот стиральный порошок во что бы то ни стало. Моя задача – облегчить твою жизнь – ничего общего с продажей стирального порошка не имеет. Чтобы проблема «нечего надеть, все грязное» не возникала, надо иметь большой запас чистого. Но чтобы его получить, вовсе не обязательно стирать, как енот. Можно просто иногда покупать себе приятные обновки. По-моему, когда у девушки есть несколько (тут очень индивидуально, тебе придется самой посчитать, сколько чего тебе надо) смен белья, носочков, колготочек, кофточек, пижамок и прочих предметов туалета, проблема стирки стоит не так остро. Рано или поздно стирать, конечно, придется. Но не в корыте, и на том спасибо. Хотя стиральная машина своей обманчивой легкостью процесса вводит нас в заблуждение. Нам кажется, что мы не стираем, – она делает все за нас. Так ли уж и все? А собрать белье по квартире и запихнуть в барабан? Даже если оно уже собрано и лежит в специальной корзине (ящике, пакете), его все равно придется сортировать по цветам и температурному режиму. А вынуть его потом? А развесить? Как ни крути, а час на все это вместе уходит. Скептики могут возразить, что на стирку в корыте ушло бы все три часа, а то и больше. Не слушай этих нехороших людей, сами-то они точно в корыте не стирают. И не вздумай по-быстрому стирать руками. Это я, как мать, строго-настрого тебе запрещаю! Опыт поколений показывает, что, как бы прекрасна ни была вещь, если она испортится от машинной стирки, всегда можно купить новую, такую же или даже лучше. А вот новые руки не отрастают, сколько кальция ни ешь…

Теперь о глажке белья. Поскольку сама я это занятие искренне и яростно ненавижу, то делаю это редко. Очень редко. Почти никогда. Только если все содержимое всех шкафов уже переместилось в кучу неглаженого белья, и муж роется в ней, как фокстерьер, в надежде найти хоть какую-нибудь футболку, чтобы не идти на работу топлесс. Конечно, можно совместить глажение белья и просмотр кино – желательно какого-нибудь веселого, чтобы не очень раздражаться. Или слушать музыку… Я на пятнадцатой минуте уже ненавижу всю музыку в мире. Поэтому после стирки лучше все аккуратно развесить, чтобы гладить потом пришлось как можно меньше. И если уж пришлось браться за утюг, ни в коем случае не гладь белье с двух сторон – это уже барство, непозволительное расточительство времени и сил. А постельное белье надо сразу покупать «non iron», и не один комплект, а три как минимум.

На домашнем хозяйстве ни в коем случае нельзя зацикливаться. Недаром самое большое количество мелких маний и фобий связано именно с чистотой в доме. Дамы совершенно сходят с ума на этой неблагодатной почве. Поэтому заклинаю тебя – не увлекайся. Если ты стоишь перед выбором, заняться домашним хозяйством или сделать что угодно другое, ты должна выбрать что-нибудь другое. «Кому должна?» – спросишь ты. Себе, моя лапочка. Потому что потом, когда ты поймешь, что этот чистый пол был никому не нужен, а лучше бы сходили погулять, тебе уже не захочется пойти гулять, а захочется как раз-таки чистого пола. Так ты сама и не заметишь, как к тебе подкрадется твой диагноз.

В жизни столько прекрасных, удивительных, увлекательных вещей: кино, книги, секс, магазины, путешествия… Неужели надо жертвовать этим во имя чистой плиты и сверкающего кафеля в ванной?

Кстати, о плите. Не помню, кто из великих сказал, что ножом и вилкой мы роем себе могилу, но он был прав. Много есть вредно. Много готовить еще вреднее. Потому что переедание пагубно сказывается на объеме талии и состоянии кожи, но это можно исправить. А вот трата времени на приготовление пищи пагубно сказывается на психике, и этого поправить нельзя. И сто раз была права одна моя подруга, которая как-то патетически воскликнула: «Ну почему я должна жертвовать своей единственной жизнью ради котлет?!» Ведь если вдуматься, то именно так и получается – жертвовать жизнью.

И еще: сколько бы времени ты на это ни потратила, ты никогда не сделаешь всего. Уже многие дамы писали про этот парадокс: ты тратишь на домашнее хозяйство столько времени, сколько у тебя есть; чем больше у тебя времени, тем больше ты его тратишь; чем больше ты делаешь по дому, тем менее заметен результат и тем больше возникает дел, которые еще надо сделать. Надо ли?

Может, попробовать поступить с домашним хозяйством «от противного» – чем меньше времени мы на него тратим, тем меньше оно попадается нам на глаза. И когда ты приползаешь на брюхе с вечеринки, наплясавшись до упада, и видишь, что неплохо бы вытереть пыль, ты падаешь спать с мыслью: «Да пошло оно, я сделаю это в другой раз». А если совсем хорошо навеселиться, то мысль о пыли просто не придет тебе в голову.

Кстати, если ты думаешь, что эта сверкающая чистота нужна твоему мужчине, ты ошибаешься. У них зрение устроено так, что они замечают пыль только тогда, когда под ней уже не видно пульта от телевизора и изображения на экране, не раньше. А мысль о том, что пора стирать, вообще никогда не приходит им в голову. Про назначение утюга знает в лучшем случае один из десяти, остальные полагают, что это такой дамский атрибут для изъятия из них заначки. Посуды же они просто не видят – не знаю, как им это удается, но какой Эверест из тарелок ни воздвигни в раковине, их взгляд никогда на нем не фиксируется. Поверь мне, уж я-то знаю.

Единственное, что может пронять мужчину, – отсутствие еды. Что правда – то правда, еда нужна. Из песни слова не выкинешь. Но поверь, ему совершенно неважно, убила ты два часа на фигурную лепку котлеток, час на их зажаривание, час на мытье плиты и сковородки или же сунула в микроволновку готовые котлеты из пачки. Натощак они едят все. А если чего-то не едят, значит, не голодные, часик погуляют и съедят то, что есть. Конечно, переходить на полуфабрикаты – не очень полезно для здоровья, да и для кошелька. Но можно упростить рецепты, к примеру. Никогда не слушай, если тебе советуют «дважды пропустить фарш через мясорубку», или «снять кожу с курицы целиком», или «сначала обжарить, потом отварить, потом потушить, подавать охлажденным». Это не наш случай. Наш случай – пятнадцать минут от начала процесса приготовления до начала термической обработки, не требующей нашего участия. То есть «варить на маленьком огне, непрерывно помешивая, три часа» – это не для нас. Это для тех, у кого нет фантазии, чтобы придумать, как провести свое время с пользой для себя.

Некоторые психологи считают, что самоубийство на почве домашнего хозяйства нужно женщине для самоутверждения и манипулирования мужчиной (типа: вот я какая, как у меня все чисто-хорошо-вкусно, что же ты меня не ценишь?). Хотелось бы, чтобы ценили за что-нибудь другое. Знаю на эту тему чудесный анекдот, но стесняюсь изложить его публично, уж больно он такой, озорной. Ну ничего, я тебе его приватно расскажу, в личной беседе.

В общем, дорогая моя деточка, не перенапрягайся. Молодость бывает один раз, и поверь, в зрелом возрасте куда как интереснее вспоминать искрометный секс или хорошую тусовку, чем как ты мыла пол, вытирала пыль или гладила простыни…

Нежно любящая тебя,

твоя мама

(которая, как известно, плохого не посоветует)

Заира Абдуллаева и Светлана Анохина

ЛАКСКИЕ СКАЗКИ ПРО ПАТЮ

Ze

Здравствуй, дружок! Как проводишь ты свои труды и дни? Вся, поди, в борьбе за внедрение достижений цивилизации в нашем сумрачном краю, приучаешь своего соседа к своему безответному, но лучезарному: «Добрый день!»?

Ksana

Да. Вчера этот прекрасный человек просто-напросто убег от меня в лифте.

Ze

А ты посмотри на себя глазами сего намусливого человека! Он, может, весь в мыслях о светлом – а тут ты, девушка с татуировкой скорпиона и неприличным приличному дагестанскому уху смехом! Портишь намаз, навеваешь греховное!

А, впрочем, давай-ка я лучше расскажу тебе волнующую сказку из лакской жизни!

Ksana

Ой! Страшную?

Ze

Канешна, дружок. Все лакские сказки – очень страшные!

Ksana

Начинай! Я сяду поудобней и завернусь в одеяло.

Лакская сказка про Патю и интимные отношения

Ze

Жила-была женщина по имени, конечно же, Патимат. Ты ведь знаешь, что в каждой дагестанской семье должны быть своя Патимат и свой Магомед? А у лакцев Патимат обычно бывала дочь номер три, как и случилось в Патиной семье. Она была третья дочка после двух сестер и брата, а после нее в семье родились еще сын и дочь, так что Патя была, как она сама говорила, «посредина».

Замуж Патимат вышла очень рано. То есть, в первоначальной версии, которую Патя потом радикально поменяла, замуж ее благополучно зашвырнули мама с сестрами. Тому свидетели – соседки, которым Патя много раз говорила, что, не понимаю я, мол, свою мать. И как можно было меня в 17 лет так замуж отдать, когда замуж – «это интимные отношения!».

Правда, был потом период в Патиной жизни, когда она решительно придерживалась другой теории – что замуж вышла по большой любви и собственному выбору, но эта теория долго не продержалась, об этом я тебе как-нибудь в другой раз расскажу!

Ksana

Чем хороши теории – так это тем, что их можно менять как платья. Сегодня теория в горошек, завтра – в крупную клеточку, через три дня – в рубчик с оборочками!

Ze

Да, к таковой смене теорий склонна в той или иной степени всякая женщина!

Так вот – вышла наша Патя замуж в 17 лет за малознакомого мужчину, и муж ее, дружочек, конечно же, ее обижал. Бить не бил особо, так, пару раз всего, ерунда какая, но по мелочи обижал все время, так что Патя даже не вспоминала многого. Ну вот отдал Патин приданный платок, который ей старшая сестра Шахсалан привезла аж из самого Баку, своей сестре, а все ткани, что Патина маменька в сундук положила (хорошие были ткани, говорила Патя, их еще с войны собирали!), – своей матушке.

И это в первую неделю брака только!

А потом много еще чего натворил, и – главное – старался как можно меньше работать. Все время говорил Пате: «Я же не могу землю рыть!» – что Патю, которая выросла в ауле Партувалю в окружении мужчин, которые могли и рыли, – несказанно удивляло. Но Патин муж, прекрасный Казибечек, был парень городской – семилетку закончил в школе на окраине Кизляра, а потом его семья переехала на окраину Махачкалы – и потому Патиного удивления не разделял. И все 17 лет брака с нашей Патей всячески придумывал себе оправдания для своего безделья, благо что горячие сторонницы оного – в лице Патиных золовки и свекрови – имелись.

Но Патимат терпела. Потому что ведь – муууж, сама понимаешь. И все бы ничего – мало ли кто так жен обижает, на то и жены, да только живет себе Патя с мужем.

Год, второй, третий. А деток нет!

Стали родственники мужа сначала Патю попрекать, потом лечить, а потом из дома выгонять! То есть все эти три процесса у них прекрасно совмещались – попрекать и выгонять они ее начали почти одновременно. А вот с «лечить» вышла большая загвоздка.

Ksana

Ну дак это ж дагестанская народная забава – «пни невестку» называется!

Ze

Тем более что невестка не выполняет главного своего инкубаторного назначения!

Сначала они ее лечили хорошо опробованными методами, известными еще со времен французской королевы Екатерины Медичи. Только той к животу помимо помета еще и рога оленя подвязывали, а нашей Пате – только помет. И поскольку при царском к себе отношении королевский размах был им не по карману, то и помет был не олений, а коровий. И заматывали всю конструкцию – там помимо помета были еще какие-то травы и бумажки с молитвами – платком одной чрезвычайно многодетной родственницы.

А когда эти опробованные методы успеха не возымели, то свекровь отвела Патю к махачкалинской врачебной, как она говорила, «светиле». И эта «светила» брала в те времена за прием целых 15 рублей и говорила им, что надо пить капустный сок и поехать в Минводы на грязелечение. Ну, соком Патя себя поила потом года два и успела возненавидеть капусту на всю жизнь.

А вот с лечебными грязями не вышло. Потому что Патины свекровь и золовка решили, что дешевле Казибечеку новую жену поискать, чем на такую, как Патя, деньги тратить. Деньги, кстати, формально были всю дорогу Патины – она и санитаркой работала, и соседских детей смотрела, и за шитье одеял бралась, но касса по Закону Наших Обычаев хранилась у Патиной свекрови, потому деньги считались как бы «семейные». А в семье, знаешь ли, расходов масса! Тут и золовкиной дочке надо было приданое собрать, и золовкиному сыну машину «москвич» купить, и Патиной свекрови в Ростов к сестре поехать – ну до Пати ли?

Ksana

Погоди-погоди, я уже плачу! Дай высморкаюсь в одеяло! Скажи мне, Ze, мудрая женщина, Патя их потом немножко потравила мышьяком и дустом?

Ze

Нет, потому что мышьяк и дуст не являются секретным оружием дагестанской женщины, и это была бы уже совсем другая история! Но Патя, с точки зрения мужниной родни, потом все равно поступила плохо: бросила их. Это где-то равноценно ядам, так же?

Но это было потом. А пока родственники мужа решали – стоит ли выделять Патины деньги на Патино же лечение. И пришли к закономерному выводу: нельзя вот так на ветер выбрасывать семейный бюджет – вон сколько за капусту отдали, а где результат? А Патина золовка вообще сказала, что вот, мол, полечим ее, она родит дочь или сына – тоже неплодных! И кто тогда эту небарачатную дочь возьмет замуж? Или свою, хорошую, плодную, – за такого сына отдаст?

Вот в таких разговорах и прошли осьмнадцать золотых лет Патиного брака…

Ksana

Так… кажется, одного пододеяльника мне маловато, сгоняю-ка за вторым. Для сморкания!

Ze

Тут началась, дружок, всяческая перестройка, и стала наша Патя зарабатывать – продавать всем нужную белизну! Дела у нее шли хорошо, и она даже построила на этом маленький домик недалеко от дома свекров.

А детей все нет и нет…

А родственники все ругают и ругают ее.

И начала Патя думать – а что я, в самом деле, с ними живу? То есть в самом начале она думала – порчу жизнь человеку, детей нету. А потом Патя стала на своем рынке общаться с чужими людьми, которые ей совсем не родня, и тем чужим людям она почему-то нравилась больше, чем родственникам. И так потихоньку стали у Пати появляться вредные мысли про развод. Особенно после того, как медсестра Таня, которая рядом продавала конфеты, сказала ей – ты, Патя, золото, и цены себе не знаешь! В общем – так все надоело, что Патя сама себе сказала: «Стану разводиться!»

Ksana

Ну, вовремя, че! Всего-то каких-то семнадцать лет замужем за прекрасным мужчиной Казибечеком и побыла!

Ze

И вот только подумала – муж тут в аварию и попал. Ехал с каких-то гулянок с блондинками (Патя услышала, как он в больнице хвастался) и разбился в племянниковом автомобиле «москвич». И пришлось Пате за ним ухаживать!

И вот что обнаруживает наша Патя в первый же день в больнице?

Ksana

Погоди, дай угадаю! ЭЭЭ… что у Казибечека рудиментарный хвост! Такой, знаешь ли, петушиный, яркий, чтобы на него блондинок ловить и в племянниковом «москвиче» возить!

Ze

Почти что! Стала наша Патя за супругом ухаживать и обнаружила,

ЧТО У ЕЕ МУЖА ОДНО ЯИЧКО!

Ksana

Ze! Я тебе, конечно, безоговорочно во всем верю – но как же такое может быть, если за 17 лет они пытались родить ребенка не раз, Ze!

Ze

А вот так. Потому что в Дагестане живут не только намусливые мужчины типа твоего соседа, но и целомудренные женщины! Как Патя!

А с мужем, когда он поправился, Патя совсем развелась и стала счастливо и богато жить, белизну продавать, денег наживать.

Все!

Лакская сказка про Патю и опасности гостеприимства

Ksana

У нас уже вовсю комары летают и гудят!

Ze

Комары-ы-ы… А у нас чертов снех!

Ksana

Я тоже хочу снех! Не хочу комары!

Ze

А я согласна даже на комаров – так надоела эта слякоть! Хочу, чтобы кругом – пальмы, окиян, баскетбол пляжный… Ибицу хочу, вот!

Ksana

Прекрати ругаться Ибицей! Ты же женщина-мать! Гони лучше историю про Патю!

Ze

А ты одеяло приготовила? Чтоб в него замотаться?

Ksana

Жарко! Можно я под полотенцем посижу, а?

Ze

Ладно уже, сиди! Надеюсь, что полотенце хоть красивое и с вышитыми петухами!

Однажды в нашем дворе появились люди. Их было много – двое взрослых, четверо детей – и они искали Патю. И когда нашли, сразу полезли обниматься и совать ей в руки маленький арбузик. Это к Пате приехали родственники и поселились у нее.

Ksana

Навсегда…

Ze

Весь дом стонал – эти люди пахли. Точнее, нет – запахом это нельзя было назвать. Это была натуральная вонь! Приехали эти люди на целый месяц – привезли детей на каникулы в Махачкалу. Откуда-то сильно сверху.

Ksana

Скатились с горы с арбузиком.

Ze

Когда они проходили мимо беседки, все наши женщины задерживали дыхание и жаловались, что нельзя проветрить двор. А Патя стала молчаливая и напряженная, совсем перестала следить за порядком и участвовать в общественной жизни. Обычно, когда сосед Абдулкадыр мыл свою машину прямо под ее окнами, она кричала на всех дагестанских языках и проклинала его семиэтажно. А тут – проходила мимо, даже не видя.

Или когда соседка Хурият надевала слишком короткое платье, Патя старалась как можно громче предосудительно поцокать ей вслед. А в этот раз даже не заметила, что девица в прозрачном и стрингах! В общем, совсем была замотанная и нервная.

Таскала продукты огромными сумками – маленький арбузик, по мысли дарителей, вполне искупал все последующие Патины траты.

Ksana

Это был волшебный лакский арбузик! В нем умещалось все, как в самобранке!

Ze

Ели родственники с аппетитом крестьян во время уборки урожая – одного хлеба Патя покупала пять буханок в день! Дети, четыре мальчика, прыгали на Патиной кровати, писали во двор и плевались из окна – Пате приходилось извиняться перед соседями. Каждый день семья куда-то уходила – двор удивлялся такой напряженной экскурсионной жизни, – а Патя в это время открывала все окна настежь и перемывала еще не разбитую мелкими фашистами утварь.

Ksana

Да она святая! Просто святая Патимат!

Ze

Так прошел месяц. Наконец семья взвалила на плечи свои баулы и отбыла, неся под мышкой Патин сумах, а в ящичке – Патин любимый заварочный чайник типа Гжель. Сумахом каждый день громко восторгалась мать семейства, а отец семейства просто влюбился «в этот Гжель», так что бедной Пате ничего не оставалось, как завернуть все это в подарочную бумагу и чуть ли не бантиком сверху украсить.

Ksana

Сувенирчеги на память?

Ze

Ага. Старинный обычай – отдай гостю все, что он похвалил.

Так вот – родичи отбыли, волоча подарки и ужасных детей, но улыбка на Патино лицо все не возвращалась – она ходила хмурая и озадаченная. Соседка Инна, которая работала на почте, сказала, что Патя весь этот месяц почти каждый день звонила матери в район и что-то долго говорила ей по-лакски. Наконец, Хадя, самая любопытная из соседок, остановила Патю во дворе и громко спросила: «Патя! Что это за люди у тебя жили?»

Лицо у Пати сделалось совсем несчастное.

Она посмотрела на соседок и сказала: «НЕ ЗНАЮ!»

Выяснилось, что Патя понятия не имеет, кто эти люди и откуда. И что целый месяц Патя и ее мама решали эту шараду, да так и не решили. Но мать, которой Патя побаивалась, сказала: «Раз приехали и говорят, что родня, – делай как надо!»

Соседки даже смеяться не могли: запах загадочных высокогорных родственников все еще витал во дворе, а у Пати был совершенно несчастный вид – ее маленькая квартира была в убитом состоянии. Поэтому женщины помогли ей сделать косметический ремонт и подарили новый чайник. И строго-настрого велели ей гнать этих проходимцев в шею, если еще раз появятся. Но те больше не появились.

Может, каждый год отдыхали у разных людей, а может, накопили достаточное количество сумахов и чайников.

Все!

Лакская сказка про Патю и полезность червяков

Ksana

Але, гараж?

Ze

Тута. С папой беседовала. Вот ты знаешь ли, каково это – беседовать с моим папой?

Ksana

Ну я тут давно живу, так что имею приблизительные мысли насчет, а что?

Ze

А то! Что у меня дети все время болеют, потому что я их не за-ка-ля-юююю! Не обтираю снегом, не обливаю холодной водой и не делаю с ними зарядку каждое утро перед школой, ясно? А мой папа, который в жизни ничем подобным не увлекался, без конца мне об том напоминааааает!!

Ksana

Теоретически папа, безусловно, прав! Начни уже, наконец, снеговые обтирания и пробежки!

Ze

Теоретически – да! Мой папа большой теоретик в области здорового образа жизни! Кстати! Вспомнила уместную историю про Патю! Про Патю и здоровый образ жизни.

Однажды ранней весной из Патиного окна раздался жуткий крик и вылетела подшивка любимой газеты дагестанцев. Вот ты, Светочка, знаешь ли – какая у дагестанцев любимая газета всегда была?

Ksana

ЭЭЭ… дай подумать! Думаю, что не «Дагестанская правда»!

Ze

Нет. Совсем даже не она! И даже не «Ас-салам» или «Нур», как ты могла бы предположить. Потому что еще до образования этих прекрасных изданий духовный голод дагестанцев утоляла газета ЗОЖ, вот!

Следом за прессой из подъезда вылетела Патина племянница Назирка, старшая дочка Патиной сестры Сафинат. Назирка была цвета «отчаянный бордо» и на ходу застегивала одновременно пуговицы на пальто и чемодан.

Из окна за ней озадаченно наблюдала Патя.

А надо сказать, Назирка, с точки зрения своей родни, совсем не удалась.

Начать с того, что у нее не было мужа!

Ksana

Вуя-вуя, стыд какой!

Ze

К 38 годам у нее было уже две диссертации, работа в Сеченовской медакадемии и чертова уйма публикаций, а вот мужа – не было. Она вообще была чудаковата, на Патин вкус, – уехала в 17 лет в Москву, сама поступила в медицинский, много работала – сначала санитаркой, потом медсестрой и, наконец, доктором.

И все время посылала родителям деньги на младших братьев-сестер, но жила одна и ездила на конференции. Зачем девушке конференции??? Вот ты понимаешь – зачем??

Ksana

Категорически – нет! Хотя зачем им некоторые мужья – тоже не понимаю!!

Ze

Вот и Патя все вздыхала над неудавшейся Назиркиной судьбой. А та была, между прочим, засватана еще в 9 классе! Такой парень был – не боялся жениться на девушке 174 см росту. А какой чемодан принес!

Там были панталончики!

Ksana

Нужная вещь!

Ze

Еще бы! Шелковые гэдээровские, желтенькие, с оборкой – интимная жизнь обеспечена лет на пять! Но Назирка не хотела замуж, а хотела быть доктором. И докторская диссертация в 36 лет – это, по меркам любого общества, достойно всяческого уважения, но…

У Назирки не было мужа. Поэтому в глазах своей родни она так и осталась Назиркой!

В общем, навещала Назирка родню редко. А когда приезжала, то сидела в кухне и не хотела разговаривать с родственниками про медицину. Такая странная, сокрушалась Патя, приехала и не говорит ничего. Ну я так понимаю, все рвались поговорить про врачей-убийц, а она решительно отказывалась это обсуждать и пресекала все Патины попытки зачитать ей страницы любимой Патиной газеты ЗОЖ.

В тот вечер Назирка вернулась к Пате от какой-то дальней родственницы очень не вовремя. По Патиной кухне плыл некий странный запах. Назирка заглянула в духовку – там, прижатые друг к дружке плотно-плотно, лежали дождевые червяки.

Ksana

Неееет!!

Ze

Вот и Назирка заорала приблизительно так же громко, как и ты.

– Патя! Что это? – закричала глупая Назирка.

И получила ответ:

– Это такое лекарство. Для глаз.

Назирка, которая, к несчастью, была офтальмологом, стала цвета вареной свеклы и зловеще переспросила: «Для чего???» Для глаз, подтвердила невозмутимая родственница. Их надо собрать поутру, вымыть в марганцовке, поджарить в духовке, а потом ВЫДАВИТЬ ИЗ НИХ ВСЕ ПОЛЕЗНОЕ!

Ksana

А в червяках полезно все!!

Ze

Вот Патя в этом не сомневалась – и потому спокойно протянула злосчастной племяннице обведенную синим статью в ЗОЖ.

Что было дальше – все видели и слышали.

А Патя еще долго сокрушалась, что Назирка оказалась такой дурой – отказалась от жениха и панталончиков.

И такую полезную газету не любит!

Все!

Лакская сказка про Патю и ответный удар

Ze

Быстро давай расскажу тебе про Патю и Соню, а то все время забываю!

Ksana

Боюсь, мне нужно будет бежать! Сижу, жду звонка, успеем?

Ze

Смотря куда ты хочешь бежать! Если замуж – то нет!

Ksana

Замуж я обычно бегу медленно! Так что – давай! Вот пододеяльник готов уже!

Ze

В прошлый раз ты там дырочку прожгла от волнения, я помню! Надеюсь – она заштопана? А то я не могу про Патю, если весч дырявая!

Ksana

Наоборот! Я прожгла еще новые дырочки, я курю в постели! Прости-прости! Но дырочки – красивые!

Ze

Тогда ладно.

Когда лакские девочки растут, их сильно не хвалят – а то мало ли что может случиться? Начнет нос задирать – кто ее замуж возьмет? И так у лачек репутация «сильно хитрых». И в профилактических целях их угнетают все кому не лень. А не лень – всем. Поэтому Патя «урбеч варила вязкий» (Патина мама), тесто делает твердое (сестра Сафинат), рубашки гладит плохо (брат Магомед) – весь список оглашать не будем, потому что у Пати родня обильная.

А еще есть такой хитрый лакский прием: найти родственницу такого же возраста и всячески подчеркивать красоту, ум и хозяйственность оной по методу «сравнительный анализ».

Ksana

Но это не только лакский хитрый прием!

Ze

Ты умаляешь сермяжный ум народа моего?

Ksana

Что ты, что ты! Не рискнула бы, как можно?

Ze

Смотри мне! В общем – такой демон был и у Пати. Звали его Соня. И была она троюродная Патина сестра. При рождении ее нарекли Султанат, но она была такой ангел, никогда не кричала в люльке, всем улыбалась и много спала, не мешая маме заниматься сельскохозяйственными работами. Поэтому она была Соня. И родилась она в один год с Патей.

Патя ее ненавидела просто. Этой Соне все давалось так. Даром. За голубые глаза и светлые кудряшки. И кукол у нее был полон дом, и, когда ей было 4 года, ее семья переехала из Партувалю в Махачкалу, так что Соня стала совсем городская. И ее отдали в музыкальную школу и позвали для нее учителя французского, что, впрочем, было глупой тратой денег.

Ksana

Отчего? Соня была туповата?

Ze

Видимо, раз так ничему и не выучилась – ни играть, ни прононсу.

Ksana

Это неважно! Не для того детям рояли и учителя, чтоб выучились! А для того, чтоб сказки про рояли и учителей родне сказывать – мы, мол, для своего ничего не жалеем!

Это даже не-лачки знают, так что нечего тут козырять!

Ze

Опять умаляешь! Но я не сержуся – женщино ты темное, в истории лакцев не сведущее!

Мы, лакцы, к чужим несовершенствам – великодушные!

Но я про Соню. Когда она приезжала на свадьбы в Партувалю, все дружно восхищались ее красотой и жалели Патю. Замуж она вышла за доцента из университета, у которого была своя квартира и машина «москвич». А в чемодане ей принесли не желтые кружевные панталончики и отрезы, пахнущие нафталином, как всем приличным дагестанским невестам, а югославские сапоги, финское платье и набор польской косметики. И в приданое ей папа-мама дали не голубые штаны с начесом, а сшили по спецзаказу кроличью шубку и подарили гэдээровский сервиз «Мадонна» на 15 персон и стиральную машинку «Сибирь»!

В общем, Соня была баловень судьбы. Но при этом – страшная зануда. Вечно ее все глазили, и от этого она сильно болела. Об историях Сониного сглаживания в Партувалю ходили легенды. Однажды у Сони выскочил на лбу чирей – в этом, конечно, была виновата Сонина незамужняя золовка, которая не хотела, чтобы на свадьбе общей родственницы Соня была красивее! Патина младшая сестра Маржанат, которая тоже Соню не любила (они всю жизнь выдирали друг у дружки звание «Краса Партувалю – 20 век»), – злилась и перебивала Сонин неторопливый рассказ словами: замажь свой прыщ и иди на свадьбу, все равно смотреть не на тебя будут, а на невесту! Соня надувала губы и приходила со свадьбы еще более «сглаженная»: все смотрели на нее, а не на какую-то невесту!

В другой раз бабка на рынке на нее как-то зло посмотрела, и у бедной Сони «сразу все распухло внутри». Снаружи этого не было заметно, но Соня настаивала на своих ощущениях.

Ksana

Как же везет некоторым людям! Вокруг них всегда мистические бури и зловещие тетки!

Ze

Да! Все ее проблемы со здоровьем были результаты злой воли завистников, и Патю это ужасно раздражало. Стоило Соне появиться на пороге, все окружали ее с сочувственными возгласами: «Как ты, дорогая?» – вслед за чем немедленно выплескивались новые ужасные подробности Сониного хрупкого здоровья.

Но сказать ничего ей Патя не могла – все бы решили, что Патя от зависти глазит бедную прекрасную Соню. Это только Маржанка могла шипеть и называть кузину «недобитый лебедь», потому что Маржанка считалась красавицей, а Патя – вовсе нет!

Но в общем, несмотря на ужасные и почти смертельные болячки, Соня-Султанат родила пятерых сыновей своему доценту и не померла при этом.

А потом случились две вещи: Патя стала белизна-вумен, и Соню бросил ее муж-доцент.

Ksana

Сглазили небось… Красивых же таких не бросают! Так что не иначе – сглазили!

Ze

Ну то есть он не бросил. А выяснилось, что у него в Башкирии давно уже есть другая жена и даже дети. И все еще больше стали жалеть Соню, говорить, вот, не родись красивой! И незаметно Соня стала говорить только о двух вещах: о своих болячках и о своей красоте. Других тем она не признавала, и, о чем бы ни шла речь – разговор обязательно сворачивал на Сонины красоту и болячки.

Ksana

Последнее очень полезно для сочувствия родни, но бесперспективно в плане обольщения и поисков нового мужа!

Ze

Как мало ты знаешь лакскую душу, Светочка! Нам, лачкам, обычно одного мужа хватает за глаза, чтобы жаловаться на жизнь всю жизнь!!

Но мы отвлеклись. Итак, Соня ныла, Патя сердилась по обыкновению.

Но Патя теперь была вовсе не та Патя, которую родная мать вечно ругала в присутствии всей родни, сравнивая Патину смуглую кожу с Сониной белой, Патин нос крючком – с Сониной аккуратной пимпочкой и Патины куркиме с Сониной игрой на пианино.

Ха! Патя теперь была деловая женщина с оборотом товара в несколько тысяч долларов в год!

У Пати была своя квартира, в которой стоял золотой шкаф.

А в шкафу висел не какой-то драный кролик, а цельная норка.

Ksana

Погодь! Куркиме – кто такое??

Ze

Здрась! Куркиме – это наша лакская колбаса! Как ваша аварская сохта, только в сто раз красивее, в тыщщу раз элегантнее и в мильен раз вкуснее!

Ksana

Так… опять националистические наезды??? Разжигаем-с??? Зато наша аварская колбаса звучит как солнце! А ваша – как я не знаю что! Как курлыканье беспонтовое и куркуль!

Ze

Наша – звучит гордо и этнично! А ваша – притворяется не пойми чем!

Ksana

Ладно-ладно, я сейчас не в форме, чтобы отстаивать честь нашей аварской колбасы, я опосля! Продолжай!

Ze

В очередной раз, когда все сидели на похоронах седьмого мужа Патиной старшей сестры Шахсалан, Соня начала было предложение со слов: «Я болею!» – Патя громко сказала: «ВСЕ БОЛЕЮТ, СОНЯ!» – и все сразу как-то замолчали. Соня переменилась в лице и поджала губы. Но ненадолго. Уже через пять минут она принялась рассказывать, какая она была красивая в молодости, – она белье вешает, а мимо автобус проезжает и в столб врезается. Или – она идет по улице под руку с доцентом, а их цветочница останавливает и говорит: «Возьми цветок так, ты такая красивая!»

И тут Патя совсем не выдержала.

Махнула в сторону Сони рукой и сказала:

– ВСЕ БЫЛИ КРАСИВЫЕ, СОНЯ!

Все!

Лакская сказка про Патю и подменную невесту

Ze

Ну че – попатим? Пока у меня тесто поднимается?

Ksana

Тесто у нее… постыдилась бы!!

Ze

Ага. На пиццу!

Ksana

Ты мыслящая женщина или кухонный тростник, прости господи??

Ze

Я – мыслящая! Но – с тестом!

Ksana

Богомерзкая пицца, ненавижу! Думаю, Патя ее тоже не любила – как происки капиталистских мафиози!

Ze

Не знаю про пиццу. Лучше расскажу тебе про Патю и подменную невесту. Одеяло где?

Ksana (бурчит)

Тут-тут, на мне! Я сама себе сплошное одеяло!

Ze

Ну так вот. Для чего нужны родственники, раздраженно вопрошал какой-то литературный герой? У меня есть версия, которая часто находит свое подтверждение: родственники даются в наказание! Вот Патя с этим почти никогда не соглашалась – к своей родне она относилась трепетно, хотя даже самые близкие считали ее дурочкой и недотепой.

Правда, однажды Патя ужасно рассердилась на свою сестру Сафинат и даже почти поссорилась с ней навсегда.

В ту осень Патины мать и сестра приехали из Партувалю на свадьбу родственников.

Патя, естественно, провела предсвадебную ночь на кухне, заворачивая пахучие дурма, вылепливая люля-кебаб и отмывая взятые напрокат стаканы и тарелки от прилипших к ним продуктов с прошлой свадьбы. Сафинат все это время делала укладку-маникюр, гуляла по Восточному рынку и навещала родственников. Но Патя считала, что ничего предосудительного в том нет, – у сестры много детей, пусть отдохнет, погуляет!

А вот чего она сестре не простила – так это вечерней болтовни с ее, Патиными, соседками.

Ksana

Ревновала, что ли? Или боялась, что выдаст семейные тайны?

Ze

И то и другое. Небезосновательно. Потому что Сафинат явила… ну если не скелет в Патином шкафу, то малую берцовую кость оного – точно.

Ksana

Ты из ненависти к Дагестану жрешь нелакское блюдо – пиццу, наверняка не любишь хинкал и очерняешь светлый Патин образ! Признайся – вот за что ты нас, дагестанцев, так ненавидишь?

Ze

Вагарай, Света! Пицца – это почти лакское блюдо, хинкал я чту, как и все сакральное, а Патин образ не очерняю, а детализирую правдоподобно! И вообще – не отвлекай меня, а то я поссорюсь с тобой, как Патя с Сафинаткой!

Тридцать лет назад в семье затевалось большое торжество – Патиного двоюродного брата Надира собирались женить. Надир был сыном Патиной тети Зувейрижат и к тому времени закончил приборостроительный институт, защитил диссертацию и преспокойно жил в своем Ленинграде с любимой женой Аллой. Догадываешься, куда клоню?

Ksana

Ох, кажется, да! Ему нашли хорошую порядочную девушку, невзирая на Аллу?

Ze

Ага. Патина родня упорно делала вид, что никакой Аллы в природе не существует, и подыскивала своему мальчику нормальную жену. Как ни странно, Шахсалан и Сафинат считали, что надо оставить брата в покое, потому что он уже женат. Но Пате эта Алла вообще не нравилась – когда она приехала знакомиться с родственниками, то привезла подарки почти всем, и Пате досталась югославская комбинация в тигриную полоску. И когда сестры увидели на Пате эту тигриную полоску, то стали сильно хохотать – очень уж смешно она выглядела. И Патя сразу занелюбила бедную Аллу. А тут еще Алла стала незаметно курить на заднем дворе, а Патя углядела…

В общем, родственники довели бедного Надира до того, что он поругался с Аллой и вернулся домой, готовый жениться на ком угодно.

Ksana

Я б этих «послушных мальчиков», скажу тебе прямо, – вешала б на березах!

Ze

И все очень обрадовались и сказали, что вот есть одна девушка в Хосрехе, которая ему очень подойдет: окончила институт в Махачкале с отличием и умеет играть на аккордеоне. Был назначен день так называемых смотрин – большая делегация, которую должны были возглавлять Патин дядя и другая Патина тетка Зумрижат.

Но рано утром в день отъезда случились две неприятности – Патина мама сломала ногу, и умер муж Зумрижат. Началась суматоха, все забегали, стали высаживаться из автобуса, но решили такое важное дело не отменять – нога заживет, а муж Зумрижат… ну господи боже мой, он не такой близкий родственник жениху, чтобы из-за него прям вот сейчас все испортить! В результате Патя обнаружила себя главой «женской» части делегации.

В тот день был дождь, и в Хосрех партувальцы приехали с большим опозданием и почти затемно. Встретили их как-то непонятно – на столах стояли бутылки с водкой, а закусок не было почти никаких; мы пока вас ждали, объяснили потенциальные родственники, то почти все съели! Перед мужчинами, однако, поставили одну баранью ногу, в которую те немедленно вгрызлись, а Патя стала выглядывать будущую невестку. Но это было затруднительно – у стола все время мелькали какие-то девушки, и потому Патя спросила сидевшую рядом с ней немолодую тетку в толстых очках и с платком на голове – где, собственно, девушка, из-за которой они здесь? Та в ответ что-то промямлила и покачала головой. И Патя почему-то решила, что невеста вон та – хорошенькая, с ямочками на щеках и в косичках, которая искоса поглядывала на Надира и улыбалась.

Надир же, который всю дорогу был мрачен и неразговорчив, сразу выпил водки и на девушку с ямочками, отрекомендованную Патей как будущую жену, отреагировал очень благосклонно – дядьке за тридцать такой интерес молоденькой особы всегда льстит. Поэтому все быстро сладилось. Решили, что нет нужды ездить сто раз, и свадьбу вполне можно совместить с обручением – ровно через месяц.

Ksana

Удивительно, что его вообще с собой взяли, Надира твоего!

Ze

Мы, лакцы, народ демократичный! Жених имеет право голоса! Совещательное!

За этот предсвадебный месяц Надир сильно похудел – каждый день бегал на почту звонить в Ленинград, после чего становился еще мрачнее. В какой-то момент даже собрался уезжать, но тетя Зувейрижат легла на пороге с воплями: «Переступи через меня, если сможешь!» – и бедолага сразу сдался.

Ksana

Надо ж было в окно, в окно! Или ночью тикать, пока мамо дрыхнет! Она ж не могла там, на пороге, лежать цельными днями!

Ze

Нежный мамин сынуля так бы не поступил!

Ksana (мрачно)

убивать!

Ze

Тебе б все убивать – так никаких дядек в Дагестане вообще не останется!

В день свадьбы выехали пораньше, но все время что-то происходило – то колесо у «пазика» спускало, то ишак остановился посреди дороги. В общем, приехали опять затемно, усталые. На сей раз, правда, всех накормили досыта, и жениха повели в комнату невесты для надевания кольца – причем Патя и ее сестры, которые тоже пытались зайти в эту комнату, были оттеснены невообразимым количеством молодых девиц и поэтому из-за спин ничего не увидели.

Вернулся жених оттуда бледный, как мертвец, и что-то пытался объяснить родственникам, но его никто не слушал. Молодые вообще самый бесправный народ на наших свадьбах, ими командуют все кому не лень. Пока грузились в «пазик», зарядил дождь, в автобусе было темно, и закутанную невесту никто не разглядывал. Жених к тому времени был мертвецки пьян и почти без чувств, так что в Партувалю его выгружали вручную.

Ksana

Какая-то библейская история! Про Лию и Рахиль!

Ze

Мы, лакцы, народ античнейший, в курсе? И даже лучше, потому что твой Иаков Лию не раскусил, пока 7 раз не…

А наш – сразу все понял!

Невесту провели в комнату, где она скинула плащ, и… Патя ахнула! Перед ней в нелепом, слишком узком свадебном платье стояла та самая немолодая тетка в толстых очках! Патя бросилась к Надиру с криком: «Обманули! Подменили!» – но он был уже в той стадии опьянения, когда можно женить хоть на сельской козе, хоть на бычке Патиной мамы по имени Космос…

Ksana

На бычке нельзя, ле! Он не той нации!

Ze

А меня другое возмущает! Мало того что на аккордеоне и диплом с отличием – так она еще и красавица, и молоденькая должна быть, штоле?

Ksana

Между прочим – да! Что за нелепые запросы такие!

Ze

Ну у нас, древних народов, такое бывает! Вряд ли ты поймешь, конечно, но попытайся!

Ksana

А вот скажи мне, Ze, как археолог археологу, – невесты обмену и возврату подлежат?

Ze

А вот слушай дальше! Утром устроили разбор полетов, и все улики привели к Пате. Кто показал Надиру девушку в ямочках? Кто всех убедил, что она и есть невеста? Патю ругали две недели каждый день. Уже Надир успел развестись и уехать назад к Алле. Уже та сторона приезжала забрать свою некачественную невесту и грозилась судом, анафемой и морду всем набить. А Патю все ругали, ругали и ругали…

А Надир с Аллой так и живут – родили двух сыновей, построили домик в Партувалю и приезжают туда на лето. Всякий раз, когда вспоминают историю Надировой женитьбы, хохочут и подшучивают над Патей!

Ksana

Погоди… этот му… нехороший человек – редиска – еще и шутит?

Ze

Ну да! Типа он ни при чем! Его царицей соблазняли, а он не поддался!

А Патя ужасно не любит о том вспоминать, а тут зловредная Сафина всем во дворе об этом рассказала! И Патя на нее так обиделась, что две недели не разговаривала. Но потом увидела комбайн Браун и купила его своей многодетной сестрице.

И та ее быстро простила!

Все!

Тинатин Мжаванадзе

МОЙ ТБИЛИСИ

Первое наше обиталище в этом надменном городе было выбрано по принципу дешевизны: мы тогда совсем не понимали, какая разница – где именно поселиться в столице. Мы молоды, здоровы, полны любопытства к жизни – так начнем же строить свое маленькое королевство, пусть даже в крошечной квартирке в «итальянском дворе»!

Муж уходил на работу, я и годовалый сын оставались одни на целый день и осваивали территорию.

Оказывается, попали мы в один из бандитских кварталов города.

Целый день с ребенком в четырех стенах, одна радость – сесть у окна и наблюдать очередную новеллу из нескончаемого сериала «Бандерлоги и Каа: воспитание чувств». Бандерлогами были пятеро детей-курдов из семейства Майи и Валеры, живущих под нами в подвале, а в роли удава выступала грозная старуха в черном тетя Лили со второго этажа (социальный статус человека в «итальянском» дворе определялся удаленностью его жилища от земли), похожая на сицилийскую вдову, идущую мстить за пристреленного мужа.

Курдские отпрыски (зимой и летом босые, и никаких бронхитов, черти) вели себя разнузданно и буквально лезли в окна, выклянчивая то денег, то еды, но стоило черной фигуре замаячить на балконе, и они замирали в смертельном ужасе, пока Лили окидывала их немигающим взглядом.

Мы только переехали из провинции в столицу, и даже самая распоследняя курдская дворничиха смотрела на нас свысока, ибо она – коренная, а мы – пришлые.

ЗИНЭ

– Сандрос дэда! Сандрос дэда! (Мама Сандро!) – Эта чумазая паразитка Зинэ даже и не пытается запомнить мое имя. Она похожа на шимпанзенка, отставшего от бродячей цирковой труппы, – переминается с одной босой ноги на другую, мятое платьишко просит стирки.

– Ну чего тебе? Сойди с подоконника, живо! – Вначале я с ней разговаривала как сотрудник международной гуманитарной миссии, но после того, как ее резкий голос стал звучать за окном через каждые 15 минут, человеколюбие сошло на нет.

– Дай одну картошку, есть хотим! – кривляется Зинэ.

Интересно, как она собирается есть одну картошину?!

Я выглядываю в окно и вижу привычную картину: сапожник Лева собирает свои инструменты, его невестка купает в тазу новорожденного сына – прямо во дворе, мать Геракла! – хромая Тамара уже поддала с утра и ковыляет, матерясь вполголоса в пространство, Кристинэ стирает на корточках одежду всех своих недоделанных сестер и единственного драгоценного брата.

– Не давай им ничего, – вмешивается грозная тетя Лили, мрачно наблюдавшая картину курдского лохотрона. – Эти дети врут, как дышат!

– Она говорит – голодные дома сидят, картошку хотят пожарить, – неуверенно оправдываюсь я, передавая через подоконник пакет с продуктами.

– Зинэ, сколько тебе лет? – не предвещающим ничего хорошего голосом спрашивает Лили.

Зинэ скукоживается, как инжир на летнем солнце, и бормочет:

– Пять!

– Не пять, а восемь! Ты как раз в тот год родилась, когда моему покойному мужу юбилей отмечали, шестьдесят лет, царствие ему небесное, какой был человек, и как рано…

Шимпанзенок пытается незаметно скрыться с добычей, пользуясь переменой темы.

– Зинэ. – Металлический голос пригвождает к месту пронырливую вымогательницу. Та съеживается до размеров сушеной хурмы, боком сползает по деревянным перилам вниз. – Где твоя мать?! – На вопрос Лили попробуй не ответь, тут тебе и крышка; Зинэ замирает на месте.

– Она пошла квартиру убирать, – заискивающе глядит из-под нечесаных лохм девчонка на удава Каа.

– Какую еще квартиру, кто эту лахудру к себе в дом пустит, – начинает было расследование Лили.

– Что ты врешь! – влезает хромая Тамара. – На кофе пошла гадать к Мзие-кахело.

– Кто тебя за язык дергает! – визжит средняя сестра Зинэ – упрямая и дерзкая Иринэ, хватает ком земли из-под виноградного саженца и швыряет в спину хромой: если будет утрачено доверие великой Лили, то прекратится и субсидирование их жизненных потребностей.

– Чтоб ты сгорела, зараза, со всей блохастой семейкой! – Тамара обрушивает вслед убегающей Иринэ поток брани, так обильно сдобренный виртуозным матом, что даже привычные к ее фоновому лексикону уши свернулись рулетом.

Я захлопываю окно: сил нет слушать однообразный ежедневный концерт. Раз вредная хромоножка не может догнать Иринэ, орать будет час, не меньше.

Пока я управилась с домашними делами, как раз час и прошел. Сажаю сытого, довольного Сандрика на колени, и мы устраиваемся в королевской ложе у окна с тарелкой фруктов.

У маленького мальчика свои приоритеты: он влюблен в массажистку Сусанну с третьего этажа, точную копию Шерилин Саркисян, только моложе и красивее. Он задирает кудрявую башку и зовет басом:

– Ту-та-наааааа!!!!

Но его прелестницы нет дома, только полощется на веревках стирка – ровный ряд белоснежных спортивных носков Сусанниного сына.

Приходится снова наблюдать за дворовым представлением, на сцене поменялись персонажи и сюжет. На этот раз на арене – зеленый, кислый, как уксус, виноград, накрывающий тенистым шатром весь двор, его нельзя трогать под угрозой расстрела и отсекновения обеих рук, однако изобретательные и вечно голодные курдские дети умудряются сорвать пару-тройку гроздьев, торопливо их уминают, корчась в судорогах, и возмездие настигает их неотвратимо.

– О, чертовы отродья, нет на вас погибели, как вам кишки не скрутит от такой кислятины, дайте ему созреть и потом жрите! – уперев руки в толстенькие бока, разоряется Левина жена Рая.

Дети веером прыскают в стороны – кто в подвал, кто на балкон. Рая раскручивает свою сольную партию – она мастерица на проклятия. Перечисляя все напасти, которыми ей хотелось бы отомстить воришкам за украденный виноград, она с блеском берет завершающий аккорд:

– …И пусть тот, кто украл мой виноград, не доживет до следующей Пасхи!!

Все, прилетели, она перегнула палку. Дело в том, что среди воришек были и дети с «чистого» второго этажа – сын моей хозяйки Наны и внук тети Лили. Обе дамы появляются в оконных проемах одновременно и, хотя враждуют уже много лет, начинают орать синхронно:

– Да кому сдался твой червивый виноград!

– Проклятие да падет на голову проклинающего!

Два пронзительных женских голоса только мешают друг другу, создавая какофонию и диссонанс.

Нана молодая и глупая, но даже она понимает, что теперь время уступить сцену сильнейшему. Бандерлоги замерли в ожидании мести – тетка Лили хоть и строга, но справедлива. Я быстренько сводила Сандро на горшок и успела к началу монолога. Руки чешутся стенографировать мощнейший монолог под стать Антигоне – публика внимает с трепетом.

Лили в черном, с гладко зачесанными волосами, возвышается с балкона второго этажа, двор вслушивается с разных мест амфитеатра, не смея пикнуть: для начала прямо в голову осужденной брошены основные христианские добродетели – смирение, прощение, раскаяние. Несчастные обездоленные дети и кислый виноград свиваются в новый библейский сюжет, напряжение сгущается, воздух звенит.

Финал взвинтил эмоции на точку кипения:

– …И если ты женщина, если ты мать, то как твой язык поворачивается проклясть детей – да, ДЕТЕЙ!!! – такими страшными богохульными словами. Да если хоть волосок упадет с головы любого из них, ты не сможешь спокойно спать до конца своих дней, потому что слово – это страшная сила. Рая, чтобы никогда я не слышала больше от тебя таких слов, иначе проклятия вернутся к тебе и твоим детям!!!

И картинно воздевает перст к небесам. Тронутые за живое бандерлоги на всякий случай смотрят в указанном направлении.

Бедная Рая, раздавленная обвинениями, роет носом землю, чтобы лечь туда заживо и поставить себе надгробие, она что-то попискивает в свое оправдание, но зрители не принимают ее раскаяния – их потрясенные души требуют возмездия.

– Да пусть хоть подавятся этим виноградом, – вдруг в сердцах выпаливает Рая. – У них же язва случится от кислоты! – И предательски уходит со сцены, хлопнув дверью.

Публика разочарованно разбредается до вечера.

Вечером греческая трагедия превращается в триллер: отец бесчисленных курдских детей Валера, красавец и пропойца, работающий носильщиком на вокзале, приходит традиционно на бровях и смертным боем избивает жену Майю, требуя ответить, почему она детей нарожала, а смотреть за ними не хочет. У Майи зубов уже почти не осталось, и для меня загадка, что ухитряется громить Валера ежедневно, если в их подвальчике нет никакой мебели, кроме топчана и раковины.

Однако наутро Майя провожает Валеру на работу так нежно, как будто они только вчера поженились. В этой семейке мне понятны только двое: старшая дочь, чистюля Кристинэ, и малыш Исако, которого все балуют, как и положено баловать долгожданного мальчика после четырех девок.

Иногда сцепляются языками хромая Тамара, злая на весь мир оттого, что на нее не позарился ни один мужчина, и запойный доктор Заза, муж моей хозяйки. Она обязательно отпускает шпильки по его адресу – на предмет того, что он живет в доме тещи, нищеброд, а он не лезет за словом в карман и нежно спрашивает, скольким женихам она отказала вчера. Затем он стремительно садится в машину и успевает укатить прочь, пока взбешенная Тамара ловит воздух в поисках достойного ответа.

– Господи, куда мы попали, – ошеломленно делюсь я с мужем иногда. – Ты когда-нибудь видел такое?

Он приходит поздно, уставший до полной атрофии говорильного аппарата, и внимает моей трескотне с сочувствием варана. Кажется, он не очень мне верит и думает, что я привираю в силу своей буйной фантазии и от скуки.

Как-то раз муж решил сделать доброе дело и купил курдским детям бадминтон – две ракетки и воланы. Он не слышал, во что вылилась его доброта, – снизу доносились звуки смертоубийства, шакалий вой, смех гиены, лай койота: сестры дрались за бадминтон.

Когда шум стих, во двор вышла Иринэ с окровавленным носом, стоящими вверх волосами и гнутой ракеткой и стала сосредоточенно выпрямлять добычу, хмуро костеря вторую по счету сестру Алинэ – которая победно махала другой ракеткой с выдранными нитками.

– Делать твоему супругу нечего, – снисходительно бросила Лили. – В следующий раз пусть подарит им крысиного яду!

Декорации нашего дворового театра поменялись, когда что-то необратимое стряслось с канализацией и прямо посреди двора вырыли огромную зловонную яму, полную фекальной жижи. Весь двор с утра до ночи, забыв о междоусобных войнах, ругал на чем свет стоит муниципальные службы.

Мы с Сандриком окон уже не открывали, к тому же хозяйкам, в том числе и мне, прибавилось работы: поскольку воду отключили, приходилось таскать ее в ведрах из соседнего двора. Правда, самое интересное, что в подвальчике у курдов вода шла самотеком.

– Нет в мире справедливости, – сказала Лилина невестка Ия, каждый божий день мывшая деревянную лестницу. – Она им совершенно ни к чему…

Посреди этой скуки в один прекрасный день тишину вдруг рассек дикий вопль. Весь квартал побросал свои дела и сломя голову примчался повеселиться. Я тоже рванула к окну.

Вопль раздавался из ямы.

– А-а-а-а, помо… буль… помогите!! Тону!!

– Быстро!! Лестницу! Зинэ свалилась в яму!!!

Такого знаменательного события не было с того дня, когда милиция замела почти всю уличную шпану, и всех пришлось выкупать по одному.

Все эти люди – убогие, хромые, нищие, пьяницы, жулики, наркоманы и проститутки, грызшие друг друга целыми днями и гонявшие бедную Зинэ, как сидорову козу, бросились ее спасать, а дело это было нелегкое и почти героическое; каково напуганной до смерти, не умеющей плавать тщедушной вертлявой девчонке в трехметровой яме?!

О, какой многослойный хор составили все эти голоса, оравшие вразнобой одновременно! Я вам клянусь, похолодевшая душа требовала саундтреком только Бетховена:

– …Руку дай, дурища!! Руку протяни!

– Ой, пропала моя девочка!

– Заткнись, Майя, нашла когда вспомнить о дочери!

– Лестница! Спустите лестницу вниз, только башку ей не прищемите!

– А-а-а! Помо…гите!!

– Стань на ступеньку, Зинэ! Ты какой язык понимаешь, чучело?! Хватит нырять, нашла тоже бассейн!

– Принесите полотенце и мыло! Да не простое, а самое черное!!

– Какое полотенце – простыню старую, чтобы сразу и выбросить!

– Заза!! Заза, помоги, ты же доктор!!

– Вы даже прививку от туберкулеза ей не сделали, а сейчас на помощь зовете! Иду-иду, антибиотики если ей дать – не окочурится с непривычки?

– Майя, прекрати орать – есть у тебя одежда запасная для нее?

– Откуда, откуда у меня одежда лишняя?! А-а-а-а, замерзнет моя бедная Зинэ-э-э-э-э…

– О-о-о, это невозможно – Нана, бросай штаны старые какие-нибудь Никушины!!

– Тетя Лили, она говна наглоталась, умрет ведь, да?!

– Замолчи, кретинка, скорее банку с водой и марганцовку!

Вскоре мокрая и смердящая, дрожащая, как собачий хвост, «утопленница» стояла на твердой земле и орала уже от ледяной струи воды из шланга, которой ее поливали соседи. Майя по ходу причитала по-своему и все норовила достать девчонку кулаком по голове, но не могла выбрать чистого места.

– Так, успокойся, ненормальная, – осадила ее Лили. – Дай ребенку выпить марганцовки.

После шести вод с хозяйственным мылом и средством для мытья посуды до Зинэ уже можно было дотронуться мочалкой. Отдраили ее до блеска в первый и, думаю, последний раз в жизни. Кто-то не пожалел простыни, кто-то нес горячий чай, хромая Тамара притащила булки…

Когда я уезжала, двор дал прощальный концерт – блистательный, с кантатами, речитативами, с мордобоем и третейским судом. Посреди драки участники уличного театра повернулись к моей «ложе» и азартно пообещали:

– Вот посмотришь, как скучно тебе будет в твоем Ваке!!!

И что вы думаете?! Эта лохматая сволочь даже не чихнула ни разу. Я же действительно скучаю иногда в респектабельном районе по своему итальянскому двору…

СУСАННА

Когда я впервые увидела Сусанну, то решила, что у меня глюки: по маргинальному пейзажу, населенному персонажами из Двора Чудес, вышагивала Шерилин Саркисян в молодые годы, только с зелеными лисьими глазами и в сапогах-«казачках».

«Заблудилась, наверно» – только это и пришло мне в голову.

Однако почтительная реакция бандерлогов заставила думать, что эта сногсшибательная фемина – местный житель: ведь была же во Дворе Чудес Эсмеральда, лелеемый цветок на куче мусора.

Полная информация о здешней достопримечательности была получена за утренней чашкой кофе от Наны, моей домовладелицы. Бывшая пловчиха Сусанна работала спортивным врачом – ну это если бы Дженнифер Лопес после актерской карьеры определилась в ткачихи-стахановки. Формально замужем, но находится с супругом в статусе раздельного проживания – почти совсем как в случае с Квазимодо.

Оказалось, что она делает массажи на дому.

В принципе, моему мальчику массажи ни за каким чертом не надобны, но мне требовалась видимость светской жизни, поэтому Сусанна была приглашена на десять массажей.

Мой сын, с рождения большой ценитель красоты, сразу очаровался массажисткой, одновременно напоминавшей и Белоснежку, и ее мачеху. Длинными холеными пальцами она мастерски растирала упругого Сандрика и ворковала над ним вполне искренне. Оказалось, что у нее самой двое сыновей.

«Хулиганы, наверное», – подумала я – и опять промазала. Стройный и невероятно интеллигентный подросток вежливо поздоровался со мной во дворе.

– Это младший, – польщенно пояснила Сусанна-Шушик в ответ на мои восторги. – Аликуша!

– А старший где? – не сдавалась я.

– Степа? На юрфаке учится. А сейчас в Турции работает…

Представить себе, что какой-нибудь обитатель этого квартала работает где-нибудь, кроме чужих квартир и «зоны», а тем более учится на юрфаке, было невозможно. Я не верила своим ушам.

– Как ты их здесь вырастила? – потрясенно спросила я у женщины, при взгляде на которую материнская функция вспоминалась в последнюю очередь.

– Это у моей мамы надо спросить…

Мама Сусанны оказалась строгой медсестрой с внешностью драматической актрисы. Судя по всему, тетя Сиран была единственным человеком, кого Сусанна боялась просто панически.

– С детми нада вазиться, вазиться, – наставительно произнесла тетя Сируша. – И чтоб каждый минут вы зналь, что они делали. Школа, кружок, бассэйн и – впериот, дамой! Эта разве же матерь, кто в дывянаццать ночью не знала, где иво син…

– А ты знаешь, как Степа на юрфак поступил? – хитро замерцала вздернутыми к вискам рысьими глазками Шушик.

…Долгие годы местные блюстители воровских кодексов чести спускали Степе то, что он спортсмен и отличник (для них человек, который ходит в школу с портфелем, однозначно был отличником). Они сквозь пальцы смотрели на то, что он лишь изредка спускался погонять с ними в футбол и потрепаться за жизнь. Они лишь покачивали головами, когда Степа вел мимо них под руку свою прямую, как каланча, бабушку, в то время как его интеллект, физические данные и честнейшая физиономия сильно бы пригодились при разработке различных виртуозных комбинаций по отъему денег у простофиль. Но когда по кварталу пронеслась весть о его возможном поступлении на юрфак – подумать страшно! – Степу вызвали на разговор.

– Что же ты, Степик, ментом решил заделаться?! Легавым станешь и на нас охотиться начнешь, так, что ли?

В общем, обрисовали Степе картину вселенской обструкции и порекомендовали поменять призвание. Или тогда уж место жительства…

Степа был мрачен, Сусанна рвала и метала, бабушка Сиран трагически шептала что-то под нос. И вдруг изворотливый Сусаннин мозг выдал гениальное решение…

…Степа спустился на «биржу» и созвал совет.

– Вы же все рано или поздно загремите в тюрьму, правильно? – бесстрашно сверкая длинными материнскими глазами, риторически спросил он.

– Ну, – с холодным интересом подтвердили будущие постояльцы тюрем.

– А кто вас там крышевать, несчастных, будет? На какие шиши адвокатов будете брать? Кто вас оттуда вытаскивать станет?

Абитуриенты воровского института сначала распахнули рты и ошеломленно уставились на подсудимого, затем напрягли свои затуманенные «травкой» умишки и наконец выдали блестящее логическое заключение:

– Ты, Степа… что ли?!

– Да, я, – скромно кивнул будущий адвокат, защитник сирых и убогих, заступник безвинно осужденных карманников и домушников, мошенников и аферистов, благородный Робин Гуд – Степа.

– Ну тогда совсем другое дело! – возликовали народные обвинители, которым по жизни предстояло стать подзащитными. Их собственный статус по сравнению с остальными блатными города повышался недосягаемо: теперь у них есть свой собственный личный адвокат…

Сусанна, наблюдавшая за переговорами с третьего этажа, сделала знак «виктория, победа». Бабушка облегченно вздохнула.

Я была в полном восторге от Шушик и ее метода воспитания детей, чем и делилась вечерами с утомленным до звона в ушах мужем. Он воспринимал информацию только в цифрах.

– Сколько на массажи надо? – спрашивал он. Я отвечала и получала кучку денег. Но, слегка поразмыслив, обижалась: ведь у меня была светская жизнь, которой мне хотелось с ним поделиться.

…Однажды Давид забежал домой в полдень, как раз во время массажа.

– Познакомься с Сусанной, – сияя, сказала я.

Давид ожидал увидеть уютную старушку-армянку, похожую на медсестру из его детства, и… остолбенел.

– Ты смотри, какая… Сусанна, – восхищенно произнес он. Это выражение вошло в сборник семейных анекдотов.

Сусанна из-за этого долго думала, что мы либо придурки, либо святые, – и под конец наклеила на нас язвительно-уважительный ярлычок: «культурные»…

Блистательная массажистка, Эсмеральда «Золотого» квартала, вполне могла бы сделать оглушительную карьеру в Голливуде, будь она не такой хорошей дочерью.

– Шушик, – с презрением говорила ей теть Сируша, – ти сначала роди детей красивее, чем моих, потом учи меня. Посмотри на Степика и Аликушию – и что за коротышки…

Сусанна покорно соглашалась: и в самом деле, ее бесподобные мальчики все-таки не шли ни в какое сравнение с ней самой и ее братьями.

Она всегда шла в готовности встретить настоящую любовь и часто ошибалась.

– Ты похожа на Шер, – сказала я ей как-то, думая, что делаю комплимент.

– Что ты говоришь?! Терпеть ее не могу, – надменно ответила великолепная Сусанна и отправилась искать капитана Феба…

БЛАГОСЛОВЕННЫЕ ЖУЛИКИ

– Ну что у нас за жизнь, – ныла я вечерами над ухом у бедного мужа.

Он валялся на диване полумертвый от усталости после своей нескончаемой работы и даже не имел сил швырнуть в меня тапками.

А и в самом деле, что у меня была за жизнь?!

«Вот парадокс, – мучилась я мыслями, – деньги появились, и никакой от них радости нету». Ибо что нам, женщинам, нужно от денег? Одеться и покрасоваться, все остальное – патриархальная скучища. А мне даже интереса не было одеваться, потому что ходить просто некуда и не с кем – муж пахал почти круглосуточно.

– Ну пойдем хоть куда-нибудь, – ныла я.

– Это же не навсегда, – бормотал, засыпая, муж.

– Ага, когда мне будет 90, в коляске покачу на дискотеку, – хлопала я дверью и уходила укладывать Сандрика.

В один прекрасный день муж пришел домой какой-то загадочный и небрежно вручил мне длинный навороченный конверт с тиснениями.

– Это сегодня в офис принесли, – сказал он мимоходом. – Крутая тусовка предвидится, надо пойти в смокинге и с сюпрюгой в атласном чехле, а более респектабельных шлангов, чем мы, во всем бизнес-центре не сыщешь.

Не веря своим ушам, я вскрыла конверт и на выуженном оттуда еще более навороченном листке с монограммами, эполетами, бантами и аксельбантами прочла, что какой-то-там рекламный холдинг проводит рекламную акцию с участием всех мыслимых местных и зарубежных ТВ, заинтересованных в присутствии бизнеса в Заказказье, с руководителями местных компаний и представителями деловых кругов.

– Правда, пришлось внести за участие 150 долларов… – слегка пококетничал Давид.

– ВАУ!!! – заорала я, изучив письмо до дырок. – Остался всего один день!

Сандрик бросил надевать папины туфли и с интересом воззрился на скачущую мать – обычно он видел меня сосредоточенной и хмурой.

Вся накопленная в бездействии энергия была брошена на решение одной колоссальной задачи: прийти на прием самой потрясающей парой! Эта колоссальная задача делилась на множество маленьких, но не менее трудоемких и жизненно важных: прическа. Одежда. Обувь.

А поскольку муж должен был служить мне выигрышым фоном, то задача удваивалась, превратившись в шесть разных проектов. Ну, скажем, над его прической думать нечего – набриолинится, и все дела. Значит, остается пять пунктов. И всего 24 часа.

От перевозбуждения я вертелась в постели, как ужаленная, и лишь под утро мой измученный феерическими картинами мозг отключился.

…Во сне меня истязали вспышки фотокамер, нацеленных на нас с Давидом, официанты с подносами пузырящегося шампанского и какой-то важный продюсер, которого должна была развлекать именно я, стоявшая на немыслимых шпильках в таком декольте, что полиция нравов уже была на подходе…

Адская скачка по магазинам, бутикам и толкучкам увенчалась приобретением Давиду сногсшибательного костюма Ди Стефано (серый буклированный твид, френч) и черного элегантнейшего наряда (отделка бархатом, Вадим). Честно говоря, ни одного ни другого я не знала и знать не желала, но – впервые за долгое время мы позволили себе шикануть, и это было упоительно.

Давид вдруг почувствовал вкус к мотовству и позволил коварным продавщицам соблазнить его на покупку часов себе и серо-голубого плаща неземной красоты мне. Я же только бешено вращала глазами, пытаясь его урезонить, но потом вспомнила, что деньги могут кончиться, а одежка останется навсегда со мной, да и плюнула на скромность.

Последним пунктом была парикмахерская.

Надо сказать, шла я туда с опаской. Ибо моя проверенная батумская Галя была далеко, а здешняя Цицо месяц назад вместо мелирования спалила мне волосы в патологический блондин, который я кусками закрасила каштановым цветом, оказавшимся с бордовым отливом.

Знаменитый на весь Тбилиси Гарик был поддат, лыс и очень весел.

– Гого-джан, ты трехцветный флаг на голове делала? – изрек он после ревизии материала.

Я было насупилась, но отступать было некуда.

– Я сегодня иду в очень, очень хорошее место, – пролепетала я. – Сделайте мне просто очень, очень красиво.

Гарик понял, несмотря на поддатость и общее разгильдяйство. Он летал вокруг меня битых два часа, напевая «А я сяду в кабриолет…» в армянской аранжировке, но, когда я встала с кресла, вся эта снобистская вакинская шатия в салоне проводила меня стоя овациями. Я шла, не отрываясь смотрела на себя в витрины и то и дело натыкалась на прохожих: неужели эта чудесная, стильная женщина с потрясающими волосами, так изящно падающими ей на лоб, и есть я?!

Давид вообще потерял дар речи и чуть было не затащил меня в ванную, но времени просто не оставалось: в предвкушении праздника я носилась по квартире, как коза, которой под хвост плеснули нашатырного спирту. Сандрик был сдан под расписку соседской бабуле. Он зачарованно посмотрел на незнакомую маму, присел, потрогал бликующие туфли и сказал задумчиво:

– Замазиа (типа «квасива»)…

На улице, где тусовалась местная шпана, случился фурор. Стоявшие на рабочем месте проститутки, увидев хрустящую, как новенький доллар, парочку лохов, забыли о своих приоритетах.

Гостиница «Метехи» не стала пятизвездочной только потому, что расположена не в центре города, но выглядела она как Голливуд для начинающей старлетки. Поругавшись из-за раздолбанного такси (я требовала непременно лимузин. А что продюсеры скажут?!), мы прочапали через стеклянные двери и, волнуясь, стали озираться.

– Боже мой, – перепугалась я, – опоздали!

Никого, кроме одинокого пианиста, воркующего блюз на черном рояле, и клюющего носом администратора, в холле видно не было. Не было ни роскошных пар в вечерних туалетах, не было толп журналистов, не было гибких ужей-официантов с подносами. Мы в тревоге обратились за помощью к администратору, который обязан был из-под земли достать наш светский прием со всеми причиндалами.

Он сонно повертел приглашение, проверил число, дату и место («Все верно»), потом послал нас проверить рестораны: один на первом этаже, второй на 22. Мне страшно понравилось кататься в прозрачном лифте, но, тем не менее, оба рестораны были пусты.

Еще немного, и от обиды я готова была удушить администратора, потому что больше душить было некого. Он подумал и вдруг заорал так, что мы вздрогнули:

– Важа! Важа!

Вышел Важа с беджиком «какой-то-там-менеджер». Мы втроем уставились на него. Он едва глянул на конверт с аксельбантами и сказал:

– А-а-а, это жулики, они были тут месяц назад. Сколько они с вас денег содрали?

…Ни один ни другой не могли понять, отчего два респектабельно одетых шланга расхохотались дуэтом, скрючившись, повизгивая и стукаясь лбами. В лучших традициях О’Генри на лбу у них ясно читалось: пара молодых идиотов.

– Давай поужинаем, я денежку с собой взял, – вытирая слезы, прохрипел Додик.

Я расцвела, выпрямилась, взяла его под руку и, хоть зрителей было всего двое – остолбеневшие админ и менеджер, прошла такой великолепной походкой оскаровской номинантки, что даже толпы репортеров не могли бы к ней ничего добавить.

Вечер удался: мы поужинали в лучшем отеле страны под блюз одинокого пианиста (интересно, как он играл без передышки два часа?), потом отправились на Перовскую в модную пивнушку и с друзьями догуляли там под банджо и саксофон. Плюс у нас осталась шикарная одежка и Гарик.

– Слушай, – следующее утро было полно вчерашних авантюрных огоньков, – дай Бог здоровья этим жуликам, а? Даже денег не жалко.

– Точно, – с довольным видом Давид поглядел на новенькие часы и поправил мою растрепавшуюся роскошную прическу.

ПОКУПКА КВАРТИРЫ

– …Конечно, за такие деньги разумнее покупать не квартиру, а островок в Карибском море, – подвела я итог нашим с Дато поискам приличного семейного гнездышка.

Выбирать было практически не из чего: все капитальное строительство на любимой родине выглядело как заброшенный марсианский пейзаж после войны миров, а ношеные квартирки хозяева продавали за такие суммы, как будто немедля после оплаты намеревались снимать блокбастер «Клеопатра и Антоний: мумия возвращается».

– Нам не островок нужен, – внушительно выбил из моей мечтательной непрактичной головы лазурные галлюцинации супруг, – а дом. Стандартный бюргерский дом.

Голова притормозила и, развернувшись, принялась мечтать в направлении английского двухэтажного особняка с лужайкой, качалкой на веранде, беседкой во дворе и со мной в перчатках у японского садика на переднем плане.

Давид, покосившись, уловил знакомое невменяемое выражение и постучал по столу с разложенной газетой объявлений.

– Квар-ти-ра, – как логопед заике, уточнил он нашу заветную цель.

Квартира появилась стремительно и в мо¸ отсутствие.

– Тебе понравится, – витиевато расписав краснокирпичный фасад дома с плющом, обрадовал меня Дато по телефону. Покричав в трубку от радости, я все-таки уловила в душе смутное чувство недоговоренности.

…Цена была божеская, а район престижный.

– Н-ну, сильно ремонта требует, – попробовал развеять мои сомнения в возможном подвохе любезный супруг.

– А посмотреть хотя бы можно? – рискнула я пойти ва-банк.

– Не-е, – поставил точку кормилец. – Они еще должны себе подыскать жилье, переехать, то-се…

То-се продолжалось два месяца.

– Я не понимаю, у них что, филиал художественного музея?! За два месяца переехала бы целая Третьяковка! – выплатив квартирной хозяйке за еще один месяц, вконец озверела я.

Давид как-то странно на меня посмотрел.

– Ну вот что, мы переедем, а они пусть убираются, – я проявила крутой норов.

…Представшая моему взору картина без комментариев объяснила чудесное несоответствие цены и престижа.

Квартировладелец был эстет. Он поклонялся готике и декадансу с уклоном в бомжатник.

– Вы знаете, я философ, – с воодушевлением распинался он передо мной уже битый час, и в глазах проходившей мимо супруги философа я увидела явственное желание его прирезать.

Квартира представляла собой нечто среднее между избушкой сибирского охотника и хранилищем уездного краеведческого музея.

По всему дому в стены были вколочены полуметровые дюбеля с устрашающими шляпками, служившие для демонстрации висящих на шпагатах рыбьих пузырей.

– Это все поймано мною, – блестя глазами, гордился квартировладелец, и я в тоске отпрянула, решив, что он помешанный.

Не буду заострять внимание на бесчисленных вязанках сухих листьев, причудливых деревяшках и побитых молью шкурах на закопченных стенах.

Кроме того, хозяин перегородил комнаты собственноручно изготовленными фрагментами деревенских плетней из ивовых прутьев. Последователь Диогена начал даже плести что-то вроде бочки – отсиживаться без жены, но тут как раз мы и подоспели.

В первую ночь в как бы уже моей квартире я узнала о ней много нового.

Унитаз совершенно очевидно принадлежал еще Александру Македонскому, потому что больше ни за каким хреном держать его в доме резона не было.

После употребления и нажатия рычажка он вздрогнул, затравленно оглянулся, потом начал вибрировать, злобно надуваться и выпучивать глаза и с утробным воем выплюнул содержимое фонтаном обратно. Отбежать я не успела.

– Мы же все равно ремонт будем делать! – прикрываясь годовалым Сандриком, пытался увильнуть от моего леденящего взгляда супруг.

Отложив разборки на потом, я пошла отмываться от последствий истерики унитаза Македонского.

Ванная оказалась размером с детский пенал. Возможно, именно в таком месте Раскольникова и посетили мысли о старухе-процентщице.

Лично я, как тварь дрожащая, поседела пучками, ибо ремонт предстояло сделать еще не скоро, а как здесь жить – это вопрос к школе экстремалов.

Самое ужасное все-таки было в зале.

Там висела копия знаменитой картины «Юдифь и Олоферн», на которой славная дочь иудейского народа попирает изящной ножкой отрубленную голову болвана-римлянина. Размер точь-в-точь как у оригинала – почти на всю стену. Там кровищи полно, и голова эта прямо на уровне глаз в натуральный размер… в первую ночь спал только Сандрик.

– То-то у них дети такие затравленные, – колотясь в ужасе, бормотала я.

– Сегодня мы забираем картину, – суетился наутро хозяин-философ, вызвав во мне проблеск признательности.

С «Юдифи» соскользнуло и мягко упало на пол толстое серое одеяло пыли, конгруэнтное шедевру.

– Лет сорок собирали небось, – восхитился Дато.

Следующие два дня развинчивали керамическую люстру: я чуть не помешалась, пока они заворачивали каждую бирюльку в отдельную бумажку и уносили, как родезийские алмазы, в специальных коробочках.

При дневном свете я увидела еще кое-что, и радости мне увиденное не добавило: стена в спальне была косая и образовывала острый угол, так что при входе в комнату у меня начиналось пространственное смещение в черепушке.

Если бы мне попался архитектор этого дома, я бы взяла его ледяными пальцами за шею и тюкала бы головой об эту косую стену до тех пор, пока бы он не начал наизусть цитировать труды Ле Корбюзье. Но скорее всего, он не мне одной так насолил, и его отправили в лучший мир заблаговременно.

– Понимаете, тут рядом стоял частный дом. И архитектору не разрешили сделать ровную стену, – жизнерадостно объяснил хозяин.

Я посмотрела на Давида, он посмотрел в пол.

– А зато у нас есть чудесный закуточек, – позвал меня хозяин, безумно блестя глазами, и, прихватив нож, я пошла за его манящими пальцами куда-то на балкон.

Закуточек представлял собой коридор между стенами нашего и соседнего домов.

– Мы можем стену передвинуть и выровнять, – заискивающе пискнул сзади Дато.

– Это же брандмауэр, – мягко блеснула я эрудицией, воображая супруга на месте архитектора-недоучки. Он на всякий случай отодвинулся и кивком предложил послушать безумные речи домовладельца.

– …у меня тут и собаки были, и куры, и индюшки, – мечтательно глядя в бетонный коридор, заливался тот. – А один раз и корову поднял на пятый этаж – как я люблю природу!

Икнув, я оглянулась в поисках путей к отступлению и увидела в балконной двери жену философа.

– Машина ждет, – лаконично бросила она, и философ засеменил выгружать свой скарб.

– Между прочим, ты от него не многим отличаешься, – заметил Давид, провожая взглядом домовладельца. – Тоже… философ. И природу любишь.

Поразмышляв над сказанным, я решила, что не буду превращать квартиру в филиал национального парка: в конце концов, любая страсть к природе меркнет перед необходимостью сохранить мужа в добром здравии…

Домовладелец ходил к нам еще полгода. Каждый раз он забирал еще один гвоздь или палку, унося их с причитаниями, словно реликвии племени майя.

– Детка, признайтесь, вы точно купили эту квартиру? – остановила меня престарелая соседка с первого этажа.

– А что?! – напугалась я.

– Мы так рады, что избавились от этой чумы! Он воровал из подвала компоты!!! Умоляю вас, не пускайте его в дом – это страшный человек…

Она не соврала: в один прекрасный день бывший хозяин чуть не сделал меня заикой, возникнув в доме волшебным образом прямо с балкона: он проник в квартиру с чердака, под предлогом, что там лежат дорогие его сердцу доски.

– Придется его побить, – рассвирепел Давид, представив, как его жену, выходящую из душа в одном полотенце, пугает жуликоватый философ.

Я поступила разумнее: наглухо задраив все подступы к дому, собрала все его шпунтики и заклепочки в одну сумку и выставила на лестницу.

– Еще один визит, и я позвоню вашей жене, – сказала я и захлопнула дверь.

ГРУЗИНСКАЯ СВЕКРОВЬ

Семейный эпизод: разделываю холодную курицу.

Кормилец наблюдает, комментирует:

– Как это ты красиво режешь, куски почти одинаковые по размеру!

– Это мама научила – резать по суставам, мышцам и правилам анатомии.

– А потом ты невесток научишь!

Молчу, обдумываю и очень ядовито заявляю:

– Если их мать не научила, то мне там делать нечего!

Кормилец, осуждающе:

– Такая маленькая, а уже свекровь!

Не беру на себя смелость утверждать, что грузинская свекровь такое уж эксклюзивное явление, но кое-какие наблюдения позволяют сказать со всей уверенностью – таковое явление существует в природе. Грузинская свекровь – особенная.

Общие видовые черты для всех представителей этого вида можно вынести за скобки.

Грузинская свекровь рождается в то же мгновение, когда женщина узнает, что у нее – мальчик.

Сын!

Неважно, случилось это в момент УЗИ, или уже непосредственно в родовом блоке, или после выхода из наркоза сюрпризом – весть о том, что она родила мальчика, волшебным образом преображает мир навсегда.

Конечно, дело не в степени радости. Может быть, радость от рождения дочери даже больше и нежнее, но – грузинские матери дочерей всегда немного жалеют, а сыновьями начинают гордиться в момент – см. выше.

Во-первых, статус внутри семьи и в окрестностях теперь утвержден железобетонно, и рожать придется максимум еще раз – да и уже все равно, дальше пусть родится хоть три девочки разом.

Во-вторых – она теперь не просто женщина, а мать завидного жениха.

Этот момент не обсуждается вообще: если у грузинской женщины родился сын, значит, родился Александр Македонский, Альберт Эйнштейн и Джонни Депп в одном флаконе; отсюда следует, что – все женщины мира нацелились, стервы, чтобы его прибрать к рукам.

Кстати, всех знаменитых я перечислила, адаптировав к мировым стандартам, а грузинская мать может видеть в своем божественном сыне – Давида Агмашенебели, Гию Двали и – все-таки Джонни Деппа. У нас красавцев пруд пруди, а надо, чтобы был еще и всемирный суперлюбимчик.

Таким образом, грузинской матери дается шанс отомстить всему миру шантажом – у нее теперь есть ценность, на которую все будут покушаться. А она – его единоличная владелица. Вот так-то.

Дальше все более-менее как у людей: любая девочка в радиусе видимости рассматривается как возможная претендентка на сердце монаршего отпрыска.

Современные девицы для грузинской матери становятся архетипом навроде Елены Троянской: дура дурой, и красота очень сомнительная, если уж начистоту. А проблем от нее – на десять лет войны!!

Я знаю одну такую свекровь, которая браковала будущих невесток по самым причудливым признакам:

– У нее волосы крашеные.

– У нее отец – таксист.

– У нее ноги кривые.

– Она без диплома.

– У ее матери зубов нет!

В итоге она получила такую невестку, у которой все перечисленное имелось в комплекте, и заработала гипертонический криз.

Вообще, по моим наблюдениям, чем более высокие и конкретные требования у матери мальчика, тем более ехидно смеется над ней судьба: не хотела гурийку – получай иностранку, не хотела балерину – получай пышку, не хотела карьеристку – получай деревенщину.

Матерям угодить трудно, поэтому мальчики рано или поздно выпрастывают ручонки и любыми путями бегут к свободе, а что остается матери?

Либо пустынь и обет молчания, либо – смирение и тихая война.

Теперь можно устроить небольшой инструктаж для желающих получить грузинскую свекровь: улыбайтесь!

Хороший характер искупает все ваши неправильности и несоответствия.

Конечно, она может проворчать – чего это невестка все время зубы скалит, стукнутая, что ли, но в душе будет рада тому, что в доме станет одним источником радости больше.

Все написанное не догма, а самобичевание.

Кто спорит – свекрови бывают разные.

Но даже самая лучшая грузинская мама уверена, что никто не будет любить ее мальчика так, как она.

ОФИС

– Стаканчик опять стоит! – истерически восклицает Нико. – Тут что-то происходит!

Это наша офисная мистика: уже много дней кто-то ставит перевернутый пластиковый стаканчик на блок сигнализации, и никто, никто не может отследить, в какой момент это происходит!

Каждый вечер Нико самолично убирает стаканчик, утром приходит первым (стаканчика еще нет), потом следит за уборщицей Жужуной (стаканчика опять нет), потом подваливают остальные сотрудники – все чисто, но к середине дня стаканчик стоит!

Стоит, зараза, и никто не признается, что поставил его туда!

Боюсь чтобы Нико не двинулся умом на почве барабашек.

На звонки отвечаю я, потому что иначе никто не пошевелится.

– Дэдико, у меня только стопийсят лари, у вас есть гитара в эту цену?

– Нет, минимальная цена – 180.

– Дэдико, я тебя умоляю, не отправляй меня сейчас телепаться по базробе, скиньте тридцать лари, ну!

– Вы понимаете, в комплект входит чехол, ремень, три медиатора и тюнер, к тому же это уже после скидки, это очень хорошая цена за отличную гитару.

– Дэдико, что вам эти тридцать лари, одна курица столько стоит, ну не хочу я идти на базробу, будьте людьми!

– Гурийка? – спрашивает менеджер Резико.

– Ага, – киваю я, параллельно слушая трескотню в трубке. – Я вас передам менеджеру, он все лучше объяснит, – я медовым голосом перевожу стрелки, Резико на этом собаку съел.

В два счета он расправляется с рачительной клиенткой.

– Ну что, пойдет на базробу?

– Не-а, сюда придет, – надевает наушники Резико: у него пять дней назад дочь родилась, и никаких скидок он делать не намерен.

– Стаканчик опять стоит! – Нико близок к истерике.

– Это я ставлю, Нико, дорогой, – откликается перепуганная Жужуна. – Мне жалко стаканчик выкидывать, я воду выпью – а его туда ставлю, чтобы назавтра новый не портить, и каждый день вы мне его выбрасываете!

Мистика растаяла, рабочий день продолжается – но уже заметно поскучневший.

ДЖУЛЬЕТТА И ВОРЫ

В старые добрые времена, когда еще по городу Тбилиси ходили трамваи, тюремный врач, старая дева по имени Джульетта, ехала с работы и дремала.

Очнувшись, она увидела, что ее обворовали.

– Сумку вашу вытащили, – виновато сообщили попутчики. – Вы уж извините, но они были такие страшные, не дай Бог, никакой возможности не было вам помочь!

Джульетта зевнула и пошла домой.

– Вот недотепа, – отругала ее мать, – потому и замуж не вышла! Тютя! Рохля! Ротозейка! Заснуть в трамвае – да как тебя там не раздели!

Джульетта варила кофе и молча наблюдала, как поднимается бурая шапка пены.

– Что ты молчишь?! Там же все было – и документы, и ключи, о деньгах я не говорю! И сумка была новенькая совсем!

Джульетта пошла на балкон, прихватив по дороге пачку сигарет.

– И я прекрасно знаю, что ты там куришь! Конечно, потому и замуж не берут! Дура! – возвысила голос мать, швырнув полотенце.

Вечером раздался звонок.

На пороге стоял незнакомый парень.

– Вам кого? – спросила Джульетта.

– Вы ведь Джульетта, тюремный врач? – почтительно спросил парень.

– Ну, – кивнула Джульетта.

– Наше братство приносит вам свои глубочайшие извинения, – вытащил парень руку из-за спины. – Случаются накладки иногда. Виновные понесут наказание. Будьте уверены, все на месте.

В руках его была украденная давеча сумка Джульетты.

– Что-то вы припозднились, – сурово сказала Джульетта.

Мать в немом ужасе выглядывала из-за плеча, тараща глаза.

– Еще раз простите, больше не повторится.

– Ну-ну, – хмуро кивнула Джульетта и захлопнула дверь.

– А чего было волноваться? – зевнула за чаем Джульетта. – Я же знала, что принесут.

Мать в потрясении мелко крестилась и сидела на стуле, не решаясь прислониться к спинке.

– Ты… точно врачом работаешь? – робко спросила она.

– В тюрьме, мама, в тюрьме, – уточнила Джульетта, хлебнула чая и еще раз длинно зевнула.

ЖЕНЩИНА КИНГ-КОНГ

– Детей Бог не дал, так у нас Леопольд вместо ребенка был, – всхлипывает огромная, как Годзилла, Алена.

Рядом тоскует маленький, но симпатичный муж Вовик.

Смерть их кота уже третий день бурно обсуждается соседями на всех шестнадцати этажах.

– Ты почему к Алене не зашла, вы же вроде дружите? – укоризненно спрашивает молодую Аленину подругу Машу соседка тетя Нази.

– Побойтесь Бога, люди, это же кот! – поражается Маша.

– Они его в холодильнике хранят? – иронически интересуется Машин сын, получив в ответ яростный молчаливый взгляд матери.

Тетя Нази спохватывается:

– Ой, в самом деле, надо же похоронить, а то ж лето, нехорошо…

Алена идет по базару – все взгляды на ней: два метра с лишком высоты и почти столько же вширь. Мужичок с помидорами завистливо спрашивает:

– Чем тебя кормили, душа-девица?

Алена смотрит на мужичка, как ученый в микроскоп на прилипшую к препарату травинку:

– А тебя, видно, совсем ничем не кормили!

Вовик семенит рядом. После сокращения с работы он затосковал и стал при Алене как ридикюль – стремится спрятаться под мышку.

Он собирает горелые спички.

– Вова-джан, – спрашивает Маша неделикатно, – вот горелые тебе зачем?

– Как «зачем», – удивляется Вовик, – допустим, надо что-то запалить, а там еще полспички целые, берешь зажигалку, поджигаешь – экономия!

– А зажигалка же горит! Газ расходуется! Где ж твоя экономия?

Вовик судорожно вздыхает и уходит в свою комнату. За долю секунды Маша успевает уловить в дверном проеме три штуки древнейших телевизоров палеозойской эры – еще на ножках и с линзой.

– Алена, с ума я сошла или глаза подводят – телевизоры эти ему зачем?!

– Да что телевизоры, – смахивает слезу Алена, рядом с ней Маша как пятилетняя девочка, – он и пакеты от майонеза не выбрасывает.

– И чем он целыми днями занимается?

– Журналы старые читает. – Алена в два взмаха протирает стол. – У него подписки аж с какого года. Все подчеркивает, а потом мне читает.

– Меня бы к вам на неделю, – мечтательно говорит Маша, – ты бы квартиру не узнала! Видал бы твой Вовик свои пакетики в гробу!

Алена вздыхает, понурясь, и все ее холмы и сугробы делают плавную волну.

После Леопольда взяли попугая.

Вовик долго учил его говорить, но тот оказался не слишком одаренным и только хохотал человеческим голосом.

Однако и попугай заболел и издох.

Алена опять лила слезы.

– Привыкли мы к нему, – всхлипывала она. – Так жалко – лапки кверху и глаза закатил!

Маша допивает кофе и смотрит непонятно.

– Возьмете нового, – говорит она и рьяно чешет нос.

Алена машет рукой.

– Вовик не хочет, – трубит она, как слон, в бумажную салфетку.

– Вот ты смешная, – поднимает брови Маша, – одна работаешь, все его коники выносишь, и он же тебе что-то не разрешает?!

– Ну ты не понимаешь, что ли? – разводит огромные руки Алена. – Женщина – Кинг-Конг. А он симпатичный. Нет разве?

Вовик высовывает из своей комнаты нос.

– Аленчик, – строго говорит он, – когда чай будешь заваривать, старый не выливай: от него цветы лучше растут.

Женщина Кинг-Конг кивает и улыбается.

БАБУШКА НОРА

Нора сидит в ожидании клиентки в позе абрага над ручьем, поглядывая на мир сквозь дым тонкой пахитоски и прищуренные ярко-бирюзовые тени.

– Кто тут вор в законе, теть Нор? – льстиво здоровается сын товарки, наклоняясь к патриархине салона красоты.

– Жанна, хорошо положи полотенце на шею и очень крепко застегни зажим, – командует она ассистентке.

– Ой, Нора, сколько лет ты мне говоришь одно и то же!

– Да, и еще буду говорить, потому что, если краска попадет, одежду испорчу!

– А некоторые не хотят сидеть полузадушенными.

– Жанна, много не говори – у меня тут у клиенток кофточки в такую цену, что они предпочтут быть целиком задушенными, а не полу!

Нора сует расческу клиентке, оробевшей от харизмы мастера:

– На, волос распутай.

Хлопает ящиками, ищет шапочку, ищет специальную безвредную щетку, ищет свои сигареты.

– Кто опять взял мои сигареты?!

– Вот они упали, – показывает клиентка.

Нора величаво поднимает коробку с пола.

Смотрит немигающим взглядом минуту на клиентку, та уменьшается на глазах.

– Что хотим?

Переговоры идут чисто символически – Нора лучше знает, что надо.

– Варианта нет, поверь мне – тебе будет так хорошо, и не просто хорошо, а отлично! Ты же еще сюда придешь? – и смотрит в упор.

Клиентка ежится и быстро кивает, чтобы не получить люлей.

– Смотрела сегодня рекламу про эпилятор – там все довольные были, как тракторы, – вытаскивая прядки через дырочки, говорит Нора. – Это все правда, интересно, или опять для идиотов?

– Страшное фуфло, – стараясь не замечать уколов крючком в голову, клиентка старается угодить Норе всеми доступными средствами.

– Так я и думала, – хмыкает Нора.

– Жанна! Свари девочке кофе.

– Я не буду, – попискивает девочка. – Я сигареты не взяла.

– Покуришь мои, подумаешь, – Нора даже не слушает фразы, в которых есть частица «не».

… – Ну так если ты так над своими волосами трясешься, возьми эту маску – люди по две банки берут. Бамбук! Я сначала тоже подумала – нам еще в этой жизни бамбука не хватало, а ты смотри – народ доволен. Берешь?

Попробуй не возьми тут.

– Чем ты недовольна? «Семь-один» для тебя темновато, говорю, я же знаю.

– Я всегда…

– Вот одна помывка – цвет сядет на место! Варианта нет! Ты сама сюда придешь и мне спасибо скажешь!

– А я причесать не хочу, только посуш…

– Нет, я уложу, мне самой интересно, что получилось! Шикарно, говорю тебе, куда ты смотришь. И ничего не темновато!

Клиентка отдувает челку и уходит, вся в пятнах.

– Оххх, – грузно садится Нора на свой табурет и закуривает.

Внучка с креативным наследием бабушки на голове (иссиня-черный «боб» с косой челкой) ищет в тумбочке чего-нибудь пожевать.

– Иди, купи себе поесть и кофе заодно.

Бабушка управляет всем миром, глядя на него сквозь дым пахитоски.

ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ

Магазинчик стареньких супругов Важи и Сулико, вовсю задувает вентилятор, пухлощекая девочка-продавщица взвешивает мои фрукты-овощи, я одним ухом слушаю элегантную даму средних лет:

– …завтра сама туда пойду, пора уже. В этом парке одни пенсионеры бегают – знаешь, как его называют?

– Ну, – спрашивает Мзия, которая в жизни не побежит просто так, потому что она из Дедоплисцкаро[3], понимает все эти столичные штучки, не одобряет, но делает вид, что ей все равно.

– «Никто не хотел умирать», – говорит по-русски элегантная дама и под взрыв хохота осанисто проходит к Сулико. – Дорогая, я по сравнению с тобой – старая плесень, набери-ка мне помидоры подешевле – для обеда.

Сулико иронически смотрит на шикарную длинноногую тетку, и ей лестно, что та считает ее моложе, но вздыхает и роняет:

– Как я боялась цифры 60, казалось – все, – смерть пришла.

– Ой, и я возраста боялась, – подхватывает дама, – когда мне было 27 лет, лежу – извините за подробности, – читаю Стендаля, а там фраза – «ей было двадцать четыре, и она сидела одинокая и всеми покинутая, как и положено старой деве». Я упала с кровати!!! А сейчас – в тридцать еле замуж выгонишь.

– Не знаю, – недоверчиво отвечает Сулико, – шестьдесят все равно много, как ни крути. А что это у тебя – юбка порвалась?

– Нет! Это такой разрез! И мне плевать, что все думают! – победно восклицает дама, хватает свои помидоры и уносит длинные ноги с порванной юбкой прочь.

НЕПРИЛИЧНАЯ ЖЕНЩИНА

Вечер в тбилисском дворе.

Во дворе многоквартирного корпуса стоит небольшой частный дом, чудом спасшийся от инвесторов благодаря кризису.

Чудовищный зной распахнул все окна и двери, раздел приличных горожан до трусов, выгнал на балконы и подоконники, и несчастные обезвоженные страдальцы чутко ловят малейшее движение воздуха.

На первом этаже маленького дома живут три женщины – мать и дочь и с ними молоденькая деревенская родственница с ребенком, принесенным в подоле, – ее не то чтобы выгнали из родительского дома, а вроде как отослали подальше от языков.

Жители большого дома вяло наблюдают происходящее на кухне нижней квартиры, как реалити-шоу.

Дочь сидит за столом, раскинув ноги в латексных сапогах, мать возится с тарелками, родственница мельтешит где-то на заднем плане.

– Этери, – хрипло зовет дочь мамашу, – помоги снять эти чертовы сапоги, сил нет никаких.

Она – кормилица, все безропотно выполняют ее капризы. Этери стаскивает разогретые, как гудрон, сапоги, дочь-кормилица Снежана, черная, как положено по имени, отклеивает ресницы и жалуется на все разом.

Звонит мобильный телефон.

– Да, слушаю. Да, привет. Хорошо. Жарко, да. Что надо? Троих? Найду, конечно. Во сколько? Заметано.

– Так, – оживляется Снежана и рассуждает вслух: – Заказали троих. Я – одна штука, вторая – Нинуца из Кутаиси приехала, дай ей Бог здоровья, а третья – где мне взять третью?

Безмолвные зрители тоже навостряют ушки – происходящее приобретает манящий вкус приключения.

Минут пять идут поиски и рассуждения, но безрезультатно.

– Этери! – странным тоном говорит внезапно Снежана.

Этери роняет крышку и молча машет руками.

– Этееери!!! – угрожающе повторяет Снежана. – Ну где же мне третью взять тогда?!

Этери так же молча кивает на родственницу.

– Мать, ты чокнулась? Ну куда эту скелетину Гулико, кто на нее позарится – тридцать кило весу, наш новогодний индюк и то был упитаннее, вся как рыболовный крючок, нет-нет-нет. Этери – спасай!

– Наклей на нее свои ресницы, сапоги натяни, парик надень – и за пятьдесят лари употребится на «ура»! – выдает наконец вечномолчащая Этери, и публика разом взрывается петардами дружного рогота – обессиленные мужчины почти выпадают с подоконников, за ноги их держат визжащие жены.

Снежана в недоумении подходит к окну и смотрит на соседей.

Респектабельная широкомыслящая докторша Манана машет ей рукой и кричит:

– Снежанчик, солнышко, как дела? Почему ты со мной на улице не здороваешься?

Снежана делает большие глаза:

– Женщина, ты совсем дура? На людях не хочу тебя осрамить, неужели непонятно! – Затем возвращается на место за столом и кричит: – Гулико, отдай свою козявку Этери и иди сюда, краситься будем!

Согнутая от кахексии Гулико прижимает к себе младенца, качает его и молчит.

У НОТАРИУСА

– Граждане!!! Выйдите вон, я вас умоляю, вы люди или нет?! Здесь дышать негде, постойте за дверью. Господи! Мечта всей жизни – уйти с работы ровно в шесть!! И вы – да-да, тоже, – выйдите. Нет, сегодня не могу – я маковой росинки в рот не положила за весь день, видите бумаги? А что делать?! А что делать?! Мне знаете куда ехать – в Мухиани!! Это конец мира, дальше жизни нет, дорога – два часа, пожалейте меня – я тоже человек. Тут все чьи-то родственники, соседи и одноклассники. Нет! И спасибо никто не скажет, выйдите вон.

Нотариальная контора с плохо промытыми окнами, грудами мультяшно-толстых папок и стенами в обоях еще с советских времен пахнет ладаном и воском – скорбные сотрудницы во всех углах устроили иконостасы с лампадками.

Единственный источник энергии – помощник нотариуса Иамзе, перпетуум мобиле, чей темперамент просит большой сцены.

Стена возле нее увешана коллекцией денежных знаков всего мира – штук двести, прикнопленные наискось, они создают концептуальное помещение.

Иамзе маленькая, круглая, краснощекая и со стальными глазами, из которых льется свет, как у ангела Апокалипсиса – я ни разу не видела ее в статичном положении: она кричит пионерским голосом, отчитывает вялых сотрудниц, которые подпитывают собой ее моторчик, она хохочет, как диавол, на все шесть комнат конторы, пугая посетителей, или стремительно печатает, диктуя себе вслух, одновременно треща по телефону.

– Простите, – встреваю я. – Мне всего-навсего сделать копию метрики, сюда вперед меня батальон зашел, а я что, негр, что ли?!

В ответ на мгновение – ужасная тишина, жду, что в меня ударит молния и испепелит на месте, но внезапно Иамзе взрывается хохотом:

– Да я в жизни никого белее не видела, заходи!!

Уфф, угодила.

Жду, пока томная ассистентка внесет информацию в базу данных.

Отвергнутая на сегодня посетительница поджимает губы и удаляется.

– Пошла жаловаться Лауре, – заключает Иамзе. – Сейчас та придет и всучит мне это дело, за что, за что?! И никакой благодарности!!!

В самом деле – в комнату вплывает местная правительница, Великая Мама Маркеса – Лаура, огромная, медлительная, с удивительной красоты глазами на жабьем лице.

– Иамзе, что ты дурака валяешь? Это знаешь кто? Сегодня до двух света не было, не ври, что устала.

– Знаю-знаю!! – вспыхивает Иамзе, и упавший из-за облаков луч грозно зажигает ее красные волосы. – Это беспонтовая тетка выдумала, что она, конечно же, крестная двоюродного брата твоего мужа!!! Ставь печать!

Лаура застывает, утробно дыша, поворачивается всем телом:

– Она дело знает, просто шумит много.

– Боже мой! – остервенело стучит по клавишам Иамзе. – Какая я была в двадцать лет – нежная! Тихая! Розовая! А сейчас – кто я сейчас?!

Возле Иамзе на стене прикноплены разномастные листочки бумаги с текстами. Напрягаю зрение:

«Одной сумасшедшей – от другого сумасшедшего. Целую ручки. Роин».

Самый большой и свежий лист гласит:

«Иамзе, или ты мне сделаешь, наконец, доверенность, или уезжай прочь из Грузии!!» (Подписано неразборчиво.)

Пока она печатает мой документ, причитая о способах воспитания своих детей, читаю самый маленький листочек:

«Когда же Моцарт ноты подбирал,

Время устыдилось и временно замерло.

Нико Гомелаури»[4].

Мы с Иамзе мельком смотрим друг на друга и понимающе улыбаемся.

Грустно и понимающе.

Какой маленький город Тбилиси.

ПЕНЬЮАР

Эсма, капитальная старая дева лет сорока, мелет кофе в не менее капитальной кофемолке, оставшейся от приданого покойной матери.

Стоит пояснить, что такое капитальность старой девы: она настоящая, чистопородная беспримесная старая дева без единого пятнышка на репутации, но из категории добрых старых дев – есть старые девы с грифом «злые», это бубонная чума, а не женщины, они тиранят весь белый свет, и в особенности своих семейных братьев, которые обязаны их содержать до конца света.

Эти мегеры фактически ухитряются стать правителями в доме, оттесняют невесток от воспитания детей; впоследствии именно их голос на семейном совете становится решающим.

Эсма – добрейший божий одуванчик, но у нее есть принципы, и это тяжело.

Когда-то к Эсме сватался разведенный Нугзар, который ей очень даже нравился, но уступить хоть миллиметр священной территории принципов было равносильно утрате собственного «я» – разведенный мужчина никак не может посягать на сердце Эсмы, поэтому она хранит память о нем в глубине своего негибкого сердца, понимает, что по-другому быть просто не могло, и вовсе не обижена на мир, что делает существование с ней чрезвычайно комфортным.

На кухню выходит невестка Эсмы – Натела. Несмотря на то что она вышла замуж за Эсминого брата сто лет тому назад и успела родить троих детей, ее невинная золовка по-прежнему умнее ее и остается ее наставницей и наперсницей.

Эсма все-таки девица не домашняя, она работает – в лаборатории среди пробирок, видела жизнь и вообще – остренькая.

Продолжая хрустеть зернами кофе – спинка прямая, на затылке пучочек, носик покраснел, – Эсма обращает внимание на унылую физиономию Нателы.

– Душа моя, ты не заболела?

– Лучше бы я заболела, – машет рукой в отчаянии Натела и вдруг, как царевна Несмеяна из старого советского мультика, брызжет слезами из обоих глаз: – Эсма, он не обращает на меня никакого внимания! Вчера с кошкой возился весь вечер, а я – как табуретка! Или домашний робот! Вуэээ…

– Почему, душа моя, Амиран очень, очень тебя любит и ценит, ты прекрасная жена и мать, и…

– Ага, ага! Мать! – Натела взвывает, но спохватывается и зажимает рот рукой.

Эсма даже прекращает молоть кофе и присаживается поближе.

– Знаешь что? Я тебе вот что скажу: ты слишком мало времени уделяешь себе как женщине. Я, конечно, мало что об этом знаю, но кино видела – там жена перед сном надевает пеньюар – у тебя же есть пеньюар? Тебе на свадьбу дарила Сурие-мамида, помнишь? Почему ты его не носишь?

– Да у меня дети маленькие были все время, какой еще пеньюар?

Эсма возмущенно выпрямляется и пускает залпы из глаз:

– Ты что думаешь, твои голубые поханы[5] и ватный балахон кому-то могут понравиться?! Я, конечно, девушка, но столько понимаю: жена-снеговик – это не предел мужских мечтаний! Застегнется до ушей на пуговки и храпит всю ночь, вот уж все на свете перехочешь!

Натела густо краснеет и с сомнением смотрит на золовку: так ли она невинна, как принято считать? Но, впрочем, главное сейчас – сдвинуть дело с мертвой точки и привлечь внимание охладевшего мужа.

– Так ты говоришь – пеньюар…

– И не только, – в запале продолжает курс молодой куртизанки Эсма. – Распусти волосы, духи попшикай, пройдись перед ним в спальне – а?

Натела, обнадеженная, шмыгает носом и идет искать по шкафам белый кружевной пеньюар производства ГДР, подаренный еще при советской власти.

На следующее утро картина повторяется.

Эсма мелет кофе, Натела вываливается с красными глазами и готова брызнуть еще раз струями горьких слез.

– Ну что? – неловкость забыта, потому что нужны итоги эксперимента. – Надела?

– Надела!

– Волосы?..

– Распустила!

– Трусы поменяла на маленькие?

– Ну конечно, есть у меня такие, в розовый мелкий…

– Так что было не так?!

Натела собирается с силами и выговаривает:

– Он сначала не обращал на меня внимания, как обычно, а когда я прошлась прямо перед его носом – чуть не сбила рукавом вазу, заботливо так сказал: «Натела, чего ты раздетая ходишь, простудишься!» Вуээээ…

И залилась-таки потоками горьких слез двоечницы.

Эсма, как и положено капитальной старой деве, сохранила спокойствие и продолжила вертеть рукоятку. В ее остренькой голове зрели новые соблазнительные идеи.

КРАСАВИЦА НАНА

– Вы мама Наны? Здравствуйте, вы нас не помните? Мы ее одноклассники – Зура и Шалико. Ну помните – мы во дворе у вас костер жгли в форме сердца? Помните нас?Мы в нее влюблены были. Хотя откуда нас помнить – все были в Нану влюблены. Все! Ха-ха, просто все поголовно, и до сих пор Нану обожаем! Передайте ей приветы от нас, ладно, теть Джуля? Давно не видели. В одном городе живем – странно, да? И ни разу не встречали! Как она, теть Джуль – замужем, конечно? Муж не козел? Да подожди ты, не толкайся – теть Джуль, хороший муж? Точно? Да знаю я мам – что ни спроси, все хорошо у детей. Передавайте приветы, ладно? Она красавица была в школе – да что в школе, я в жизни никого красивее не видел! До свидания, тетя Джуля!

Нана выходит из поликлиники с детьми – на улице ветер, голова замотана шарфом, нос красный, руки в цыпках. Дети дерутся, Нана шипит на них, между бровями – две вертикальные складки.

Они садятся в такси; ей звонит мама и что-то взволнованно жужжит. Нана смотрит в окно – там деревья гнутся, дети рядом возятся и снова начинают драться.

Нана невнятно мычит в ответ, потом случайно видит себя в зеркальце и начинает хохотать.

Таксист косится на нее, дети замолкают. Нана хохочет все громче и громче – до слез. Мамин голос делает в трубке стаккато.

– Мам, ты чего? Джуля тебе что рассказала – анекдот?

– Ох, – вздыхает Нана и вытирает слезы. – Ох. Видели бы они меня сейчас!

Потом обнимает детей и начинает звонить подруге.

Лицо ее сияет, и складок больше нет.

Анна Даллали

НЕ ЕШЬТЕ ГОЛУБОГЛАЗОГО ВЕРБЛЮДА!

– Доброе утро, Мимуна!

– Привет, Мария! Тебя Кейс искал, срочно. Что-то у него случилось, волосы дыбом, очки набекрень.

– Хорошо, сейчас пальто повешу и зайду к нему.

– Кейс, привет, ты меня искал?

– Доброе утро, Мария! Да, звонил господин Хуйман и очень ругался, что не получил пенсию в этом месяце. Что ты смеешься?

– Да так, его фамилия на голландском означает «хороший человек», а на русском – совсем даже наоборот. Лингвистический шок. Ну неважно, давай я посмотрю, что у него там. Вот, посмотри. Он бывшим женам алименты долго не платил, вот у него долги и накопились. А теперь по решению суда его пенсию заморозили в пользу алиментов. Так что в данном случае ругать можно только себя, четыре развода – это никаких денег не хватит. Только как получилось, что он об этом не знал, не получил письмо из суда?

– У него почтовый ящик в Голландии, а живет он постоянно в Таиланде.

– Тут он прав, – заржал Мартин, – с такими жалкими остатками пенсии этому старому пердуну теперь только тайки дадут.

– Жестко! Кейс, знаешь что? Позвони господину Хуйману, скажи, что мы можем выплатить ему аванс, а потом удержим по частям из его пенсии, спроси, какая минимальная сумма его устроит. Просто чтобы он совсем без денег не сидел. А я сделаю срочный банковский перевод.

– Спасибо, ты просто чудо!

– Что это у тебя? Стиг Ларссон?

– Да, «Мужчины, которые ненавидят женщин». Читала?

– Пока нет, так и думала, что ты уже купил и первым прочитаешь, а потом расскажешь, стоит ли читать. А то, как у нас говорят, слишком букв много.

– Ха-ха-ха! Я пока только начал, еще не понял, нравится или нет. Кстати, я прочитал другую книжку, называется «Только приличные люди», мне очень понравилось. Можно задать личный вопрос?

– Да, конечно!

– Ты ведь не феминистка?

– Нет, а что?

– Да просто, если ты вдруг феминистка, то роман тебе не понравится, там чувство юмора нужно. Там такой юмор, ну как тебе сказать. Короче, там про богатого еврейского юношу из дорогого амстердамского района, где «только приличные люди». И у него есть девушка ему под стать, красавица и умница из хорошей еврейской семьи. Но их отношения его не удовлетворяют, потому что ему нравятся только негритянки. Причем не просто негритянки, а тот самый карикатурный образ «королевы гетто», чтобы подчеркнуто сексуально одевалась и чтобы фигура соответствующая.

– Короче, чтобы задница, как физиотерапевтический мяч, и сиськи, как баскетбольные, да? – пришел на помощь Мартин.

– Ну да, вроде того. И еще у него черные кудрявые волосы, как у многих евреев, поэтому его без друзей не пускают в клубы и бары для золотой молодежи, потому что он похож на марокканца. Очень смешно написано, и читается легко.

– Да? Тогда я его буду читать, когда «Паравион» Хафидa Буаззы дочитаю. Или бросить и начать читать уже сейчас? Это мучение какое-то, а не книжка.

– Не нравится?

– Нет, нравится, но дело не в этом. Язык автора настолько хорош, что я буквально физически ощущаю жару, и пыль, и песок, и слепящее солнце. От его языка мне хочется спать, как там, от полудня и до заката. А потом долго-долго, бесконечно, как все марокканские блюда, готовить пряные яства на тлеющих углях. А потом пить чай полночи. И так каждый день. Вот прямо сонное царство марокканской деревни перед глазами встает, и все. Я читала в рецензии, что герои в конце концов оказываются в Амстердаме, который они называют Паравион, что по-французски всего-навсего par avion, то есть авиапочта. Но деревенские жители французского не знают, поэтому думают, что это какой-то таинственный город Паравион. Возможно, в Амстердаме в книге прибавится динамики, сюжет будет быстрее развиваться, только до этого места еще дочитать надо.

– А напиши сама!

– То есть?

– Напиши о Марокко, как ты его видишь. Своими словами. Я читал твой голландский блог. У тебя очень классный язык, незатертый и образный. То, что он тебе неродной, это даже плюс, а не минус. Как у Кадера Абдолы, у которого прямота голландского пронизана поэтичностью фарси. Я бы написал, если бы мог.

– Кейс, ты делаешь такие фотографии, в том числе и Марокко, что тебе и не нужно ничего писать.

– Эй, интеллектуалы, вы работать сегодня собираетесь? Работа не творческая, но уж какая есть.... Оп-па! Извините, беру свои слова назад. Сервер лежит, болтайте дальше.

– Ну дела! И что теперь?

– Ничего, сидеть в Интернете. Или в бумагах порядок навести.

– Вот садись и пиши. Делать все равно нечего.

Маша открыла текстовый редактор и задумалась.

* * *

Мужчины Западной Сахары называются сахрави, а женщины, соответственно, сахравии.

Мужчины-сахрави артистичны и брутальны. Над арабами Ближнего Востока и особенно Египта они смеются, потому что считают, что те со своей чрезмерной услужливостью и болтливостью похожи на геев. У большинства мужчин-сахрави есть характерные шрамы на головах. Если молодой человек осмелится посмотреть на красивую девушку, а тем паче заговорить с ней, то ее братья просто обязаны кинуть в наглеца камнем. Поэтому по марокканской голове, как по кольцам пня, можно определить, как часто мужчина в молодости флиртовал с девушками. А если шрамов вообще не обнаружится, то он ботаник и маменькин сынок.

Женщин в Западной Сахаре очень много. Даже если женщина всего одна, ее все равно очень много. Ее яркие разноцветные головные покрывала достигают семи метров в длину, чтобы при желании завернуться в них по самые густо подведенные сурьмой глаза. Если она пользуется духами, то не только себя щедро обрызгает, но и гостью. Массивные золотые кольца, серьги и браслеты, а по праздникам еще и золотой пояс, и головной убор с золотыми монетами. К врачу они ходят небольшими группами по десять – пятнадцать человек, чтобы поддержать захворавшую родственницу или подругу, даже если у той банальный насморк. Не удивляйтесь, если ваша новая знакомая горько разрыдается у вас на груди, узнав, что вы здесь проездом и завтра уедете, ведь ей будет вас очень не хватать.

Мужчина-сахрави – хозяин в доме. В его компетенции важные, глобальные вопросы. Например, мировой финансовый кризис. Или ситуация на Ближнем Востоке. Или конфликт с Алжиром. Женщины, в свою очередь, решают сущие мелочи. Например, что будет сегодня на ужин, какую покупать мебель, на что тратить деньги, где будут учиться дети и кого им выбирать в супруги, когда они вырастут.

Полковник Заффати выбрал себе жену сам уже будучи зрелым мужчиной за тридцать – во-первых, его родители умерли рано, а во-вторых, он очень долго прожил вдалеке от семьи. В шестнадцать лет он сбежал от своего отца, с которым с детства перевозил соль из Тимбукту, – работа очень тяжелая и низкооплачиваемая. Сбежал в армию, назвав другую фамилию и дату рождения. И до сих пор служит.

Женился полковник на совсем юной девушке шестнадцати лет. На вопросы о здоровье он всегда отвечает, что у него все прекрасно, слава Богу, а вот Аиша, мискина, развалина. Аиша и правда все время жалуется на повышенный сахар в крови, запивая многочисленные лекарства сладким, как сироп, марокканским чаем и заедая печеньем с марципаном.

Мискина, а в мужском роде мискин, по-арабски означает «бедный, несчастный». Применяется в любой ситуации. Нет детей – мискина, Бог в помощь, есть дети – мискина, крутишься как белка в колесе, не хочешь есть – мискин больной, хочешь есть – мискин голодный. Улавливаете логику? Короче, если вас зовут мискином, вы им симпатичны. Марокканцы, если не пожалеют, не полюбят.

Лето в Марокко – пора свадеб. Поэтому каждое лето Аише нужны деньги. Много. Потому что негоже пойти на свадьбу в наряде, который уже видели. Праздничное платье шьется заранее, к нему покупаются шаль, туфли и сумка в тон. Руки и ноги искусно разрисовываются хной. Поэтому летом она никогда не укладывается в ту сумму, которую ежемесячно получает от полковника. Каждое лето она вздыхает, что, не сглазить бы, столько свадеб, что придется продать кое-что из драгоценностей. Полковник крякает и лезет за кошельком. Потому что нет большего оскорбления чести мужчины-сахрави, чем жена, продающая свои драгоценности. Поэтому драгоценности нужны даже тогда, когда женщина предпочитает им устройства с изображением надкусанного яблочка или с автоматической коробкой передач. Чтобы, если что, грозиться их продать. Муж-сахрави ни в коем случае такого не допустит, он же не какой-нибудь сусси.

Сусси – это южные берберы Марокко. Про них часто рассказывают анекдоты. Например, что медную проволоку изобрели два сусси, одновременно нашедшие медную монетку. Или о том, что сусси не ставит дверь на туалет, потому что там красть нечего. Или о том, как отец-сусси побрил наголо своего сына, который попросил у него денег на расческу, на что его мать сказала, мол, скажи спасибо, что ты на зубную пасту не попросил.

Северные берберы называются риффи, и о них рассказывают другие анекдоты. Например, как риффи приехал в Европу и увидел на земле монетку в одно евро. Прошел, махнув рукой, потому что, раз тут деньги на улице валяются, зачем нагибаться из-за евро. Или как риффи приехал в Европу и присел в кустах по нужде. Подошедший полицейский выписал ему штраф, а риффи потом долго удивлялся европейскому сервису – сразу бумажку дали. А когда риффи пошел покупать телевизор, продавец ему ответил, что риффи они телевизоры не продают. Потому что только риффи может телевизор с микроволновой печью перепутать. Кстати, Самир долго был убежден, что чукчи – это такие русские берберы, только ездят они не на осликах, а на собаках.

Машина коллега Мимуна – тоже риффская берберка. Мимуна – старшая из девяти сестер. Замуж вышла первой, причем родители были очень недовольны, потому что выбрала она в мужья араба из Касабланки. К тому же муж ее еще более упертый, чем сами берберы, а все, что связано с Марокко и традициями, его всю жизнь бесит. Откровенно заявил будущему тестю, что против женитьбы вообще и махра в частности, но что делать, раз у его избранницы такой старомодный папаша. Кстати, махр (подарок невесте) Мимуна потратила на мебель в их с мужем доме вместо традиционного золотого пояса, отчего ее мама чуть не напилась из моря. Напиться из моря – это марокканский эквивалент нашего «убиться об стену».

У самой Мимуны синдром «свободной женщины Востока». То есть она такая вся из себя «железная леди». Откровенно презирает женщин, которых содержат мужья, и тех, кто остается дома, когда болеет. Мол, если тебе доктор не прописал постельный режим, то ты здоровый. Ну и как-то муж поехал на велосипеде отвозить старшего в школу, а она младших собирала на втором этаже к бабушке и сама собиралась на работу. Вдруг слышит, муж снизу кричит, что ему нужна помощь, он упал с велосипеда. Она ему крикнула, чтобы не маялся дурью и ехал на работу, надоело его нытье из-за каждого насморка. Вышла из дома, гордо виляя шикарной марокканской задницей, посадила детей в машину и уехала. Муж, который, как оказалось, сломал ногу, потом с удовольствием рассказал теще и всем друзьям, какая у него жена стерва.

Про отвратительный характер своего мужа Мимуна с юмором рассказывает на работе. Например, как к ним пришел сосед и сказал, что у него в саду валяется чья-то спутниковая антенна, мол, не их ли. Ответили ему вопросом на вопрос – как ему могло прийти в голову, что у них в принципе может быть спутниковая антенна. Спутниковая антенна в Голландии признак того, что ты: а) иностранец, б) из страны третьего мира, в) плохо владеешь голландским.

Время шло, а младшие сестры Мимуны так и не выходили замуж, к большому родительскому огорчению и беспокойству. Теща постепенно полюбила зятя по принципу «на бесптичье и жопа соловей».

И вдруг гром среди ясного неба – сестра Мимуны Дунья объявила, что выходит замуж. На этом месте звучит отрывок из Пятой, если не ошибаюсь, симфонии Бетховена. Тот самый, что таа-таа-таа-таммм! Таа-таа-таа-таммм! За суринамского индуса. Маман рвала и метала, но отец невесты хадж Али сказал, что если дочь приводит домой индуса, то, кроме родителей, никто не виноват, ибо сами так воспитали, так что поздно пить боржоми.

Жених, будучи адвокатом, основательно подготовился, к тому же язык у него был подвешен отлично. Во-первых, он посетил курсы марокканской культуры. (Надо же, есть и такие курсы?!) Во-вторых, он привел, помимо своих родителей, братьев и сестер, еще и барана. В-третьих, он выучил «салам алейкум», «бисмилля» и «иншаалла». В-четвертых, по поводу махра и свадьбы сказал, что, конечно, какой разговор, не вопрос, дядя хадж.

– Фатима, тебе не кажется, что наши новые родственники немного на пакистанцев похожи? – сказал хадж.

– Абдельваххаб, ты, конечно, хороший зять, машаалла, – сказал хадж Али, – но с индусом таки приятнее иметь дело, прости господи.

– Ну раз такое дело, то, может, и мой жених сгодится, – сказала третья дочь, Хайят.

– О, господи ты боже мой! У тебя-то кто?!

– Да все нормально, он наш родственник. Только он на три года меня моложе.

– И все?! Чего ж ты так отца пугаешь?

Прошлым летом в Мелилье сыграли обе свадьбы.

* * *

Средний сын полковника Самир положил глаз на Машу у выхода из амстердамской мечети, однако как честный человек сделал ей предложение только после того, как сообщил матери о более чем экзотическом происхождении своей избранницы, ведь Маша приехала из далекой и таинственной России, где зимой идет белый и твердый дождь. Однако не успел он открыть рот, как на него обрушился поток жалоб.

Жаловалась Аиша вот на что. Полковник за 45 лет безупречной службы в доблестной марокканской армии всем порядком надоел. Судите сами – солдат он гоняет так, как будто они служат, по крайней мере, в иранской или сирийской армии. Марокко пока что, слава Богу, ничего не грозит. Более того, он сам не ворует и другим не дает, представляете, как коллег напрягает этот борец с коррупцией? В связи с этим генерал его постоянно отправляет в отпуск, мол, тяжело пожилому человеку служить отечеству в таком режиме – три месяца в пустыне, пара недель дома.

Так что полковник дает всем прикурить дома. Его третий сын Рашид, который обычно днем спит, а ночью гуляет, рано утром получает тапком по чему последний попадет. За тапком следует текст, мол, хватит дрыхнуть, иди к своей шармуте (женщине не очень тяжелого поведения) и там спи. Его братья и сестра – Нуреддин, Салима и Мунир – к тому времени уже успевают попрятаться.

Но больше всего достается Карменсите. Карменситу на самом деле тоже зовут Аишей, но ее переименовали в честь какой-то красавицы из мексиканского сериала. В риторике и стилистике такая фигура речи называется иронией, потому что у этой старой служанки всего один глаз, зато целых три зуба, соображала она и в молодости туго, например, включать телевизор и открывать дверь ключом она так и не научилась, а сейчас и вовсе впала в маразм. Карменсита всю жизнь ходит за Аишей, как вагон за паровозом, причем рядом с ней ходить отказывается, сколько ее ни упрашивай.

Хозяина дома Карменсита побаивается, поэтому, когда он в отпуске, она старается шуршать по хозяйству, но у нее с непривычки плохо получается. Обычно ей ничего делать не дают, потому что мискина как всегда что-нибудь напортачит. Но из-за подлого генерала, отправившего полковника в отпуск, привычный уклад жизни почтенного семейства накрылся тажином на двенадцать персон. Карменсита теперь чувствует себя виноватой, и, стоит Аише отвернуться, она принимается за деструкцию дома Заффати. Например, она может вылить на пол ведро воды и отправиться на кухню за тряпкой, а по дороге выглянуть в окно и увлечься заинтересовавшей ее сценой. Аиша, прибежавшая на шум падающего полковника, начинает возмущаться, что ей не пристало слушать подобные выражения.

В выражениях Карменсита и полковник не стесняются. Так, Карменсита как-то молилась о том, чтобы полковник попал под танк, на что полковник ей ответил, что она разъелась на его харчах и хна до колен. И что ему, как герою войны, сам покойный король Хассан Второй позволил пристрелить на выбор двух человек, которые его особенно сильно раздражают. И он нисколько не сомневается, кто будет первым. Но пусть она не переживает, похороны он ей оплатит достойные, как своей родственнице. На самом деле такой неформальной беседы с королем не было, полковник то ли шутил, то ли пугал мискину. Хотя с королем ему довелось встретиться.

Когда-то давно полковнику дали какой-то очень престижный орден. Получив письмо с приказом о награждении, полковник очень обрадовался, мол, наконец родина вспомнила, как он ее сначала от французов, потом от испанцев освобождал.

В назначенный день, надев парадный мундир и начистив сапоги, он отправился на церемонию награждения. Собравшиеся солдаты и офицеры, стоя по стойке «смирно», не смея прикрыть глаза ладонью от слепящего африканского солнца, смотрели, как приземляется правительственный вертолет, и откуда выходит ныне покойный король Хассан II в сопровождении министра обороны.

Через некоторое время полковник вернулся домой, где его с нетерпением ждали домочадцы с поздравлениями.

– Всем молчать! – громовым голосом сказал полковник.

Все разбежались по углам.

– Аиша, таз!

Аиша пожала плечами, но просьбу выполнила.

– Аиша, воды холодной!

Жена принесла кувшин воды.

– Аиша, полотенце!

Умывшись и переодевшись в домашнюю абаю, полковник снова позвал жену:

– Аиша, чай! Полдня на жаре простоял, тьфу! Денег не дали, только цацку какую-то. И что мне с ней делать?

Поскольку женщин дома Заффати на церемонии не было, полковник решил интерпретировать речь короля как-нибудь пострашнее для Карменситы. В конце концов он велел ей не ругаться шайтаном и джинном, а также не желать ему попасть под танк, а убираться подобру-поздорову с глаз долой. Еще и денег пообещал, если не будет глаза ему мозолить. Аиша, как настоящая забитая женщина Востока, немедленно заявила, что в таком случае ноги ее не будет в доме этого солдафона, который по совместительству является отцом ее семерых детей.

На этом месте Самиру удалось прервать рассказ матери и попросить ее благословения. Аиша, до этого упорно отметавшая всех кандидаток в невестки, потому что ей по какой-то причине не нравились их матери, на удивление легко согласилась, ведь вряд ли невесткина мама приедет в пустыню оттуда, где идет белый и твердый дождь, поэтому пусть будет иностранка, тем более наверняка сразу видно, что не берберка. Как тот родившийся в украинской семье негритенок, по которому сразу видно, что не москаль.

Первое знакомство с родителями произошло по скайпу. Обычно в таких случаях мать жениха передает новость его отцу, однако Аиша, обидевшись на полковника из-за мискины Карменситы, оставила его в неведении. Далее в лицах:

Отец: А это кто?

Мать: Что, не видишь, девушка чай принесла…

Отец: И что она тут делает?

Рашид (брат): По-моему, чай пьет.

Самир (в эфир): Я как раз собирался сказать…

Cтавит чашку на стол и трясущейся рукой достает сигарету. Обращается к Маше:

Уфффффф, меня отец еще никогда с женщиной не видел.... Oй, и с сигаретой тоже.

Кидает сигарету в пепельницу. Опять хватает чашку.

Мать: Я так рада! Приезжайте к нам скорее!

Отец: Что здесь происходит?

Нуреддин: А она хорошенькая!

Самир: Спасибо!

Мунир: Дааа, неожиданно! Поздравляю!

Появляется сестра Амира с детьми.

Амира: Поздравляю! Очень рада познакомиться…

Аиша: Вот посмотри, я специально руки хной разрисовала, приезжай, я тебе тоже сделаю…

Фарид (племянник): Bonsoir, тетя!

Отец: Тьфу на вас! Даже этот цыпленок уже все знает, а я нет! Почему я всегда все последний узнаю?

Встал и вышел строевым шагом, величественно пыля желлябой[6]. Самир нервно курил сигарету за сигаретой. К половине пачки полковник позвонил сам. Говорили они долго, но все закончилось хорошо.

* * *

Озабоченный Самир вошел в дом, держа белый конверт с гербом.

– Что это?

– Я не хотел тебе говорить, но моя рабочая виза закончилась.

– Как закончилась? Ты же работаешь!

– Я же говорю, я не хотел тебя расстраивать. Работаю в другом месте уже какое-то время. Не в том, где мне сделали визу.

– Так. В каком месте?

– Ну неважно.

– Как это неважно? Не охранником же в борделе?

– Нет, что ты! В строймаркете на складе.

– Понятно. Так что произошло?

– Помнишь моего шефа? Мы на его свадьбе были. Правда, они прямо на свадьбе разругались, а потом он сразу и развелся.

– Помню, конечно.

На свадьбе и правда произошел межэтнический конфликт, потому что жених был арабом, а невеста – берберкой. Во-первых, хаджа, то есть мать жениха, была очень недовольна выбором сына, так как она терпеть не может берберов. Сказала, что через ее труп она с берберами сидеть будет, поэтому не заходила в зал без русской, то есть Маши, чтобы, по ее словам, посадить ее на почетное место рядом с собой, а на самом деле забаррикадироваться от сватьи и прочих родственниц невестки. Машу она представила как свою гостью из России и родственницу самого Путина. Вот Путин бы обрадовался родственнице в хиджабе.

– Я не понял, Путин еврей, что ли? – спросил жених.

– В смысле?

– Ну если он родственник твоей жены.

– Сам ты еврей. И родственник. Это у твоей мамы такой оригинальный способ пустить пыль в глаза, – ответил Самир.

Потом жениха с невестой усадили в специальные кресла и подняли в воздух, невеста бросала в толпу лепестки роз, а жених улыбался, как Хулио Иглесиас после круговой подтяжки – морда вот-вот треснет, а глаза такие грустные-грустные. Видимо, знал, что маяться придется.

Когда принесли еду и фрукты, Мариам получила смс от Самира: выйди на улицу. Друзья жениха садились в машины. Оказалось, что на мужской половине все переругались, потому что Самир хотел сфотографироваться с Мариам, женихом и невестой, но его отец невесты не пустил, мол, негоже мужику туда ходить. Ему вежливо указали на наличие мужчин-музыкантов на женской половине, а также других родственников невесты, которые ходили туда-сюда, то есть сегрегация была чисто номинальной. Жених тоже возмутился, почему именно его гостям туда нельзя. Папаша сказал: «Так, твои гости поели? Пускай идут домой». Гости зашумели, что они не собаки и не жрать сюда пришли. Жених заявил невесте, что отец ее – осел. Гости со стороны жениха предпочли культурно, без драки удалиться. Хаджа рвала и метала, что ее не взяли с собой, а оставили с новоиспеченными родственниками, которых она на дух не переносит. В итоге заказанный в отеле номер для молодоженов той ночью пустовал – жених решил, что лучше не связываться.

– Ну так что с твоим шефом?

– У этого придурка новая девушка, причем молодая совсем, лет шестнадцать. И опять риффская берберка.

– О, господи! И правда придурок.

– И, с одной стороны, она ему нравится, а с другой – с первой женой был неудачный опыт, поэтому жениться он не хочет.

– Да уж. И что?

– Пока он с ней на пляже в Гааге прохлаждался, к нам на работу зашли ее братья выяснить отношения. С ножами, между прочим. И приняли меня за него.

– ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НИЧЕГО НЕ РАССКАЗЫВАЛ?!!!

– Я же говорю, не хотел расстраивать.

Я им несколько раз повторил, что я – это не он. И коллеги тоже это подтвердили, но эти берберы утверждали, что все арабы на одно лицо. Тогда я им сказал, что если мы все на одно лицо, то они вполне могут замочить не того, оно им надо?

– А они сказали, что ничего, все равно одним меньше будет?

– Слушай, какая ты умная! Не перестаю тобой восхищаться! Тогда я догадался показать им паспорт, и они удалились, но велели передать шефу, что они его предупредили. Так вот, когда этот придурок явился, наконец, оказалось, что отцу его подружки позвонили из школы справиться о здоровье его дочери, а то так долго уже болеет, мискина. А отец говорит: «Как же так, с утра в добром здравии пошла в школу!» Оказывается, она уже давно в школу не ходит, а целыми днями торчит дома у этого придурка.

– Ну дела!

– Вот тебе и дела. Я поэтому жестко сказал ему, чтобы он вел себя как мужчина, а не как засранец. Что если ему так приспичило просто повстречаться, то для этого есть взрослые женщины, самостоятельные. А теперь ему ничего не остается, как пойти к ее отцу и посвататься, как положено.

– И что?

– А он обиделся. Сказал, что он ко мне как к другу, а я его не поддержал. И уволил меня. Я думал, что остынет и одумается, а он вот что сделал. Читай.

– «Покинуть страну в течение месяца…» Ничего, мы что-нибудь придумаем.

– Если только поженимся официально. Но ты же не хотела, тебе было достаточно сделать это в мечети. Ты же сама говорила, что тебе бумажка не нужна.

– Мне она и сейчас не нужна, но она нужна тебе. А если тебе, то и мне, получается, нужна.

Секретарша адвоката провела их в кабинет.

– Добрый день, я Малика Амрани, специалист по иммиграционному праву. Я уже изучила все бумаги, которые вы отправили по факсу. К сожалению, правила изменились, и вы не можете начать процедуры смены визы находясь в Нидерландах. Поэтому херу Заффати придется вернуться в Марокко и обратиться в консульство. Вы, как я понимаю, официально не женаты?

– Только в мечети.

– Это не имеет юридической силы.

– Мы в курсе. Но мы готовы зарегистрироваться официально.

– Вот список документов, которые вам понадобятся. Эти придется запросить либо в Марокко, либо в марокканском консульстве, а эти в муниципалитете Амстердама. А справку об отсутствии инфекционных заболеваний – в городской службе здравоохранения.

– Скажите, пожалуйста, а вот тут указано, что копия свидетельства о рождении действительна полгода. У меня есть нотариально заверенная копия еще из России, но где мне брать новую, в консульстве Российской Федерации? Или сделать новый перевод оригинального свидетельства о рождении?

– Ммм, насколько я знаю, консульство Марокко работает только с голландскими и марокканскими документами. Придется и вам в Марокко съездить.

– А тебя на работе отпустят? – озабоченно спросил Самир.

– Если не летом и не в лыжный сезон, а осенью, то почему бы и нет. Вот прямо завтра попрошу отпуск. А ты поезжай сейчас и займись сбором бумаг, чтобы мы с тобой за пару недель обернулись.

– Вот и хорошо, – сказала адвокат. – А когда вернетесь, мы с вами заполним запрос на визу, и не забудьте захватить справку о зарплате и копии рабочего контракта и договора об аренде жилья. А вам, хер Заффати, придется сдать экзамен в консульстве Нидерландов в Рабате.

– Экзамен? Какой такой экзамен?

– Да там ничего сложного, голландский язык и знание местных традиций. Например, вы сидите в кафе, а за ваш столик подсела парочка целующихся геев. Ваша реакция?

– Э-э-э? Пересесть за другой столик?

– Неправильно. Улыбнуться и поздороваться. На сайте министерства иностранных дел можно заказать учебник и записаться на экзамен. Удачи!

* * *

Вскоре полковник и Мариам познакомились не только через Интернет. В аэропорту Марракеша приветливый офицер взял у нее паспорт.

– Вы молитесь?

– Да, конечнo!

– Фатиху сказать можете?

– Естественно!

– Добро пожаловать в Марокко!

Встретил ее заранее приехавший туда Самир. Его братья Азиз и Мунир ждали в машине. Выйдя из здания аэропорта, Мариам сразу задохнулась от жары. В раскалившемся Фиате Али ей вручили теплую бутылку минералки.

– К тебе никто не приставал в аэропорту? – строго спросил Самир.

– Нет, только попросили сказать Фатиху.

– Зачем?

– Ну я откуда знаю? Это, в конце концов, твоя страна.

Пейзаж за окном напоминал египетский, не хватало только исторических памятников. Вдруг вдалеке замаячило какое-то сооружение с колоннами. Мариам сразу раскатала губу, что сфотографирует какие-нибудь древние развалины, и стала просить Азиза поехать туда и сделать фото вон того строения с колоннами, похожего на римский театр. Азиз спорить с гостьей не стал и послушно порулил к развалинам. К чести этих марокканских морд, надо сказать, что ржать они стали, только когда Мариам заметила, что из «колонн» идет дым. «Внимание! Перед тобой местный исторический памятник – фосфатный завод. А гораздо более эффектный римский театр ты сможешь увидеть в Риме. Колизей называется».

Переночевав у Амиры, путешественники двинулись в Рабат в голландское консульство. В утреннем выпуске новостей как раз рассказывали о визите Путина в Марокко; визит вызвал всеобщее беспокойство, что перекроют все дороги, как это было в Каире. Вот уж обрадовались туристы, которые ехали за тридевять земель, чтобы взглянуть на пирамиды! Однако марокканцы оказались не такими уж фанатами безопасности, и они без приключений доехали до Рабата. В кафе им удалось умыться и переодеться в менее мятое. У консульства они сразу нашли пузатого мужика в грязной майке, заправленной в треники, и в накинутом на это великолепие драном банном халате – замерз, наверное, мискин. Мужик обладал нешуточной властью среди страждущих сделать свои дела в посольстве: назначить встречу в удобное тебе время, а не через несколько недель или месяцев можно было только через него за 30 евро – приличные для Марокко деньги. Получив причитающуюся ему мзду, он полез в карман своих растянутых на коленках штанов, битком набитых мятыми бумажками, и вручил им заветную бумажку с их фамилией и порядковым номером.

В консульстве недосчитались то ли справки, то ли печати и отправили их в министерство юстиции. В этом роскошном мраморном здании с цветущим парком было так прохладно, что хотелось попросить политического убежища. Там работали девушки в желлябах, которые выглядели как офисная одежда. Желлябы оказались очень разными, затрапезными и нарядными, будничными и праздничными, деловыми и домашними и даже закрытыми и довольно откровенными. Марокканки, в отличие от египтянок, часто демонстрирующих линию волос, ходят в тщательно завязанных платках, зато щедро показывают ноги в разрезах желляб. Обошлись с ними очень дружелюбно, нужную справку выдали сразу и отпустили восвояси. Азиз, как гонщик «Формулы 1», рванул в консульство, чтобы успеть до закрытия.

По дороге в Агадир открывается потрясающий вид на сверкающий серебром на солнце океан. Портовые коты там привередливы настолько, что кальмары уже не едят, предпочитают сардины.

В Агадире их приютила теща Азиза. Старушка постоянно разговаривала с Мариам, ей было все равно, что та две трети не понимает. «Что ж ты дома так замоталась-то, мискина? Никто же не видит!» – «Как не видит? А как же Азиз и Мунир?»«Машаалла! Какая хорошая девушка, а то молодые сейчас все оторви и выбрось! Вот я из-за Мунира и Самира специально лицо закрыла!» – сказала бабулька и поправила короткое платье без рукавов.

Центр Агадира похож на большую праздничную ярмарку с музыкой изо всех динамиков, разноцветными огнями, колесом обозрения и прочими аттракционами. Такое впечатление, что весь город высыпал туда на людей посмотреть и себя показать, празднично одетые, они медленно прогуливаются туда-обратно. Первый раз по-настоящему свежо – дует бриз с океана.

Дядя по материнской линии, то есть брат Аиши – то ли сенатор, то ли еще какая-то шишка. Одного его слова достаточно, чтобы полицейское досье на Самира, необходимое для женитьбы на иностранке, сделали не за 2 недели, а за сутки. Поэтому Мариам надо обязательно понравиться дяде. Дядя оказался очень симпатичным и веселым, а тетя принесла свою шкатулку с драгоценностями и велела выбрать любую в подарок. Поскольку золото Мариам в отличие от серебра совсем не любила, они решили, что она мискина очень скромная.

Дядя ткнул пальцем в физиономию Буша на экране телевизора: «Это кто?»«Шайтан!» – уверенно ответила Мариам. Вытирая выступившие от смеха слезы, дядя схватился за телефон. Он звонил в министерство внутренних дел, чтобы договориться о досье. Экзамен она выдержала.

От дяди они выехали уже в полной темноте, поэтому смотреть в окно Мариам было скучно. Самир растолкал ее уже возле родительского дома. До сих пор не спал только Рашид, который стал так шумно их приветствовать, что перебудил весь квартал – в окнах соседних домов одновременно зажегся свет. На шум прибежала Карменсита и сразу начала причитать, вытирая единственный глаз, как они отощали с дороги, мискины, потом сдала их с рук на руки проснувшейся Аише, а сама побежала обсуждать новость с соседями, улыбаясь на все три зуба. Аиша облобызала их по несколько раз, постелила им в парадном салоне и ретировалась.

– Самир, – прошептала Мариам, – а где твой папа? Он мне что, не рад?

– С чего ты взяла?

– Ну все пришли, а он нет.

– Так он же глухой, вот и не проснулся. А мама с ним небось, как всегда не разговаривает.

Вдруг блик света из окна упал на стену, и Мариам подавилась смехом, стараясь опять не разбудить весь дом. На стене висел портрет покойного Хассана Второго. Вообще, Египет победил по количеству портретов практически всухую – она насчитала всего 14 портретов Мухаммеда Шестого против сотен тысяч изображений вечно молодого Хосни Мубарака.

Утром Мариам проснулась раньше всех из-за бьющего в глаза солнца. А ведь ее предупреждали, чтобы закрыла ставни, но уж очень было душно. «Если едешь на Кавказ, солнце светит прямо в глаз, если едешь ты в Европу, солнце светит тоже в глаз», – вспомнила она стишок из своего детства.

В доме стояла тишина, только на кухне полковник пил чай.

– Это ты, что ли, невестка? Машаалла, сама встала в 7 утра! – заорал он. – Ну добро пожаловать!

Интересно, а других он будит криком «Подъем!» в природный матюгальник?

– Дядя, а можно коврик?

– Почему нельзя? Можно! РАШИИИИИИИИИИИИИД!

Из всех дверей показались заспанные физиономии Аиши и сыновей.

– Ты что орешь, псих старый? – сказала Аиша вполголоса.

– Отец, в чем дело? – громко спросил Рашид.

– Коврик принеси, осел! Безобразие, тут невестка не молившись, а вы тут дрыхнете полдня! И не ори мне в ухо, не глухой!

После молитвы полковник сообщил Мариам, что купил специально для нее голубоглазого верблюда в качестве свадебного подарка.

– А где же верблюд?

– В пустыне, где ему еще быть, не в городе же. Но если хочешь, приведем его сюда и съедим.

– Ой, не надо есть верблюда. Жалко его, тем более он голубоглазый. К тому же я думала, что, за неимением белого коня, выхожу за принца на сером осле. А он оказался на голубоглазом верблюде, так гораздо романтичнее. Правда, верблюд виртуальный, в смысле в пустыне, и его никто не видел, но зато от души. Спасибо большое!

После завтрака они направились к врачу, так как справка об отсутствии у Маши инфекционных заболеваний, выданная ей голландской службой здравоохранения, в Марокко была недействительна. И в самом деле, она бы им еще справку из Содома и Гоморры принесла. Рашид отодвинул всех ожидавших в очереди пациентов и толкнул дверь кабинета.

Рашид вообще пробивной молодой человек. Легализовать свидетельство о рождении Самира и справку о его холостом положении в голландское посольство заранее отправили его. Он явился в жовто-блакитной сахарской абайе и шлепанцах и стал зычным голосом требовать голландского консула, мол, он ему должен печать поставить. Предложенный ему стул с испугом отодвинул в сторону и уселся на землю, скрестив ноги, ни на секунду не переставая причитать, что он ничего в этом ужасном Рабате не понимает, что вместо осликов и верблюдов тут какие-то страшные железяки ездят, и что он ехал сюда из Западной Сахары впервые в жизни на автобусе, и сейчас его прямо тут стошнит, и вообще, что тут в консульстве за люди, ни чая не предложили, ни печенья, хотя он бы и от хорошего куска верблюжатины не отказался. Узнав, что сразу печать ему никто не поставит, и нужно назначить встречу, он сказал, что не возражает, только где ему спать, прямо тут или можно у окна, где свежий воздух. Печать была поставлена немедленно.

Доктор с отсутствующим видом разрисовывал муляж берцовой кости зеленым фломастером. Выслушав, в чем проблема, он попросил паспорт Мариам.

– Кто написал «Тихий Дон»? – по-русски спросил он.

– Шолохов, – ответила она, оторопев.

– Земляк твой, – срывающимся голосом сказал врач. И слезы брызнули у него из глаз.

Шмыгая носом, он поведал, что закончил медицинский институт в Питере. И что русские – самые лучшие люди на свете. Как и русский язык – самый красивый язык. Не говоря уже о литературе. Потом он переключился на Самира:

– Послушай, мальчик. Запомни раз и навсегда – если девушку обидишь, я тебе пасть порву, моргала выколю и далее по тексту.

– Чего-чего? – спросил Самир.

– Доктор, он по-русски не понимает.

– Тем более, – насупился доктор.

В местной мэрии – типично африканском здании, низком, с окнами, выходящими в прохладный и зеленый двор, у них забрали толстую пачку бумаг и вместо нее выдали запечатанный конверт, с которым надо было ехать в Агадир в суд.

По дороге в Агадир полковник просвистел мимо жандармского поста, как пуля. Две машины сразу рванули за ним, догнали и заставили остановиться. Увидев форму, жандарм смутился:

– Простите меня, мон колонель, но я вам дал знак остановиться, а вы проехали мимо.

– Скажи спасибо тому ослу, которому взбрело в голову вас в серую форму нарядить. Вы же с асфальтом сливаетесь, и я вас не вижу! Слава Богу, что я мимо тебя проехал, а мог бы и задавить!

Полицейский посерел весь и отдал честь.

В суде важно расхаживали юристы в мантиях, полицейские в формах и преступники в наручниках. На почетном месте стоял автомат с чаем и кофе, который был щедро сдобрен муравьями.

Имя дяди и грозный вид полковника действительно подействовали волшебным образом – запечатанный конверт сразу заменили на другой, тоже запечатанный. Вскрыть его полагалось в полицейском участке Гульмима.

Полковник по такому случаю переоделся в мундир и начищенные сапоги, невзирая на страшную жару. Его «рено» цвета хаки, неповоротливый, монументальный, как танк, был уже выведен из гаража и припаркован у дверей дома. Соседи ради такого дела тоже все вышли из дома и ждали, когда семейство наконец уедет и начнется утренний выпуск новостей с Карменситой.

При виде их все полицейские вытянулись в струнку. За полковником, ослепительно сверкающим на солнце лысиной, сапогами и медалями, они легко дошли прямо до кабинета начальника полиции. Глухота полковника еще больше усилила эффект от его появления – полицейские подумали, что, раз он орет, значит, недоволен, и старались услужить всеми известными им способами.

– Очень приятно познакомиться, мадам! Вот они какие, оказывается, русские! Извините, можно задать вам личный вопрос? – обратился к Мариам начальник полиции.

– Пожалуйста.

– Вы Фатиху сказать можете?

– Легко!

– Очень хорошо! И скажите вашему папе, чтобы не волновался так, все будет нормально.

– Обязательно, спасибо.

Выдавать секрет полковника раньше времени было совсем не в ее интересах.

Мариам знала, почему они спрашивают именно Фатиху. В размещенной на голландском сайте для смешанных пар подробной инструкции, что именно надо говорить марокканским властям, написано, что надо заранее выучить Шахаду, а это очень легко. И только тот, кто на самом деле молится, знает Фатиху.

– Пожалуйста, не гоняй мух, – сказал Самир.

– Почему? Они мне мешают.

– А полицейским это обидно. Со стороны это выглядит, как будто ты демонстрируешь, что из Европы приехала и слишком хороша для их задрипанного полицейского участка.

– Я читала что-то похожее в путевых заметках по какой-то латиноамериканской стране, мол, местным неприятно, если их спросить, где тут урна. Они воспринимают это как наезд. Хотя мухи тут не такие агрессивные, как в Египте, те если усядутся, то их уже не согнать. Однажды я пыталась согнать муху из уголка глазика годовалого египетского малыша, она сначала не хотела улетать, сколько бы я ни махала руками, потом я вынула ее пальцем, а она стала кружить над ребенком. Уходя, я увидела, что муха вернулась и уселась точно на прежнее место. Ребенку она, по-видимому, не мешала, он не плакал и не пытался ее согнать. Я как-то совершенно не запомнила ничего из экскурсии в Долину Царей в Луксоре. Причем гид был настоящий египтолог, а не экскурсовод с заученной лекцией типа: «И тагда брекрасная каралэва Хатшепсут сказала: „Кашмаррр!“» Дело в том, что во время лекции к нему в рот залетела муха и пристроилась на переднем зубе. А он ее не заметил и продолжал вещать. Возможно, зуб был с коронкой или вставной и не имел чувствительности. Причем он был по виду довольно опрятный, ничего плохого я о нем сказать не могу. Но всю лекцию я смотрела на муху на зубе. Плакали мои денежки, с тем же успехом можно было бы пойти туда без гида-египтолога.

– Фу, гадость какая!

Наконец явился молодой полицейский с досье Самира. Мариам сразу отметила, что полицейский участок в Гельмиме выгодно отличается от асуанского наличием компьютеров, более или менее целой мебелью и отсутствием толстого слоя пыли. Оказалось, она рано обрадовалась – в беспроводной клавиатуре и мышке сели батарейки. Полицейский, видимо, хорошо учил в школе физику, потому что стал стучать батарейками об стену, чтобы заставить их работать. Но в отличие от него, мужчины Заффати и Мариам торопились. «Послушайте, а вы не можете взять клавиатуру с мышкой у кого-нибудь из ваших коллег?» – «Сейчас, подождите, сейчас все заработает!»«Делай как тебе говорят!» – рявкнул полковник.

Новая клавиатура, к счастью, работала, зато мышь жила своей жизнью. «Ее надо почистить…» – подсказала Мариам. Полицейский послушно взял тряпку и стал протирать мышку. «Да не так! Шарик из нее достань и ножиком почисть!»

«Хватит! – не выдержал Самир. – Он же сейчас заплачет, довела парня!»«Молчи, осел, когда умная женщина разговаривает! – рявкнул полковник. – Всех тут уволить надо! Пусть моя невестка тут работает, порядка больше будет!»

Полицейский вытер пот со лба той же тряпкой, который чистил мышку, но тут же вспотел снова. Самир принял мудрое решение отправить отца домой: полковник внушал мискину такой ужас, что тот не мог попасть пальцами по нужным клавишам. Наконец полицейский приступил к досье. По-видимому, он проникся к парочке симпатией, поскольку Самир спас его от гнева полковника, поэтому подошел к заданию не абы как, а творчески. Выглядело это примерно так:

– Как и где вы познакомились? Ужас какой, ты просто увидел ее на улице и сделал ей предложение? Судья подумает, что ты псих. Давай я лучше напишу, что ты пошел на свадьбу к родственникам, увидел ее среди девушек и навел о ней справки, как приличный молодой человек.

В смысле, как ты попала на свадьбу в дом его родственников? Просто услышала, что в том доме будет свадьба, и пошла, делов-то!

Нет, это просто невозможно, я не могу написать, что родители невесты – атеисты, что судья подумает о Европе? Я лучше напишу, что они религиозные евреи, так лучше. Ну вот видите, что бы вы без меня делали? Теперь ваше досье судье показать не стыдно.

Досье надо было отнести на подпись какому-то важному начальнику, который куда-то свалил по своим важным начальниковским делам. Шеф полиции то бледнел, мечтая слиться со стеной, то, наоборот, краснел под цвет марокканского флага и только разводил руками, как Рабинович с арбузом. Еще предстояло ехать с досье в Агадир за последней печатью. Самир вызвал Азиза и Мунира по мобильному телефону, первого для компании, а второго, чтобы увести Мариам, потому что она нещадно действовала ему своей ловлей мух на и без того издерганные нервы. Через час стало ясно, что в Агадир ехать уже было поздно; оставалось только отправиться туда в 5 утра, приехать на место к восьми и быть первыми в очереди.

Еще через два часа они забрали из Интернет-кафе Мунира и Машу, уставших, голодных и совершенно счастливых, – в самом деле, пускай Самир и Азиз выбивают бумаги и печати из злобных бюрократов, а им и в виртуале хорошо. Самир начал было ворчать по этому поводу, мол, она все еще хочет за него замуж или ей попросить политического убежища в Интернет-кафе, и будет всем счастье? Мариам в ответ стала помахивать пальчиком перед его носом, мол, как ты мог, муж мой и отец моих детей, ты забыл, что тебе доктор сказал? И вообще, куда ты меня такую культурную и образованную привез? Где достопримечательности? Где экзотика, наконец? Самир огляделся по сторонам и гордо показал на маленького белого козленка, бегущего за маленькой черной девочкой. Он уже успел забыть, с каким количеством козлов ей приходилось иметь дело на работе.

«Экзотика будет сегодня обязательно! – пообещал Самир. – Моя мама пригласила двух женщин, чтобы они разрисовали тебе руки и ноги хной – наш уникальный сахарский дизайн!»

В доме кишмя кишели тетки в разноцветных покрывалах, но Аиша на всякий случай, чтобы никто не сглазил, провела сына с невесткой наверх незамеченными. Марокканцы действительно очень боятся черной магии. Все знают, что это страшный грех, но, тем не менее, многие пользуются услугами колдунов и ведьм. Особенно подвержены воздействию этой напасти женихи и невесты – ведь к ним подходит столько народа, что заметить, не срезал ли кто кисточку с желлябы или не снял ли с плеча упавший волос, практически невозможно.

Среди теток, как орел в курятнике, сидел второй брат Аиши, дядя Абдулла по прозвищу Шайтан. Почему Шайтан? Да характер у него такой. Как-то Абдулле кто-то подарил бутылку шотландского виски. Хадис о том, что запрещенный продукт надо вылить на землю, а емкость пригодится в хозяйстве, он или не знал, или посчитал недостаточно креативным решением, поэтому передарил бутылку Аише, сказав, что это аргановое масло из Европы.

Надо сказать, что аргановое масло – продукт уникальный. Аргановое дерево растет только на юге Марокко, а получаемое из его плодов масло богато антиоксидантами и используется в косметической промышленности для изготовления кремов либо в чистом виде как средство для укрепления и роста волос. Те, кто может это себе позволить, едят это масло просто с хлебом либо добавляют его в кускус.

Короче, Аиша налила на башку скотч, замотала сверху шалью и стала ждать, когда волосы похорошеют. Вошел полковник.

– Аиша, чем это от тебя так воняет?

– Это не воняет, это аргановое масло из Европы.

– Какое аргановое масло из Европы, его в Агадире производят.

– Может, в Агадире производят, а в Европе красиво упаковывают?

– А почему оно так воняет?

– Потому что, – сказала Аиша с умным видом – в Европу они экспортируют чистое масло, а для нас разбавляют!

– Аааа, вот в чем дело!

Рашид, как более опытный, сразу понял, откуда ветер дует.

– О, мать моя, почему от тебя алкоголем несет?

– Какой такой павлин-мавлин? Это мне Абдулла масло аргановое из Европы подарил.

– Дай посмотрю. Вот смотри, написано же: «Скотч виски».

– Фуууууууууууууу! Вот шайтан! А я эту гадость еще в кускус собиралась налить!

Абдулла всегда имел виды на Самира для своей красавицы-дочери. Самир рассудил, что красота – веская причина для выбора суженой, и у девушки действительно, не сглазить бы, самая большая задница во всем городе, но, поскольку он любит поговорить, а с задницей разговаривать хоть и возможно, но очень однообразно, вежливо отказал за отсутствием у нее диплома о высшем образовании. Дядька страшно обиделся и не разговаривал с Самиром пять лет, но в тот день усмирил гордыню и явился посмотреть, кого он все-таки выбрал. А вот жена его с ним не явилась. Практически в каждой семье есть родственница, которую никто терпеть не может. В семье Самира это жена дяди Абдуллы.

Аиша ее не любит за снобизм. Как женщина очень верующая, она считает высокомерие грехом не на словах, а на деле, поэтому трапезничает за одним столом с прислугой, а данная особа, зайдя в гости, выгоняет всех недостойных сидеть с мадам, то есть с ней, за одним столом, на кухню, чем доводит женщин, привыкших в доме Аиши к égalité и fraternité[7], до слез.

Полковник вообще никого не любит просто так. Чтобы ему понравиться, нужна причина, часто экзотическая. Мариам он полюбил за автомат Калашникова и за то, что русские Наполеону и Гитлеру задницы надрали, а ту тетку полюбить было не за что.

Самир на нее обиделся, потому что она не пришла на церемонию росписи его невесты хной, потому что это было устроено спонтанно и негламурно. За него впоследствии отыгрался полковник, явившись на свадьбу ее старшей дочери без подарка. Когда его спросили, мол, не затерялся ли где конвертик, а может, он забыл его отдать, полковник ответил: «Ты не поздравила моего сына, поэтому я к вам пришел не поздравить, а пожрать».

Но вернемся к церемонии росписи невесты. На полу были разложены одеяла и подушки, а две женшины-рисовальщицы уже смешивали хну. Одна села у ног Мариам, а другая сбоку от нее, а еще две тетки играли роль биовентиляторов, встав по бокам с опахалами. Вскоре у Мариам затекли даже те мышцы, о существовании которых она и не подозревала. Но самое страшное ждало ее впереди. Представьте себе, что вам водят то-оненькой кисточкой по подошве ноги? Представили? Добавьте к этому невозможность двигаться и позвоночник, изогнутый синусоидой, сдвинутой неизвестно на сколько пи.

Через десять минут тетка не выдержала и пошла за Самиром, чтобы он подержал невесту и не давал ей дергаться, но тот, как назло, вспомнил, что он – жених, и отправился с отцом в баню. Тогда на помощь пришел Рашид, как наиболее подходящий по весу. Он просто уселся позади Маши, скрестив ноги, и уперся медвежьими лапами ей в плечи. За ноги ее крепко держала художница, а колени придерживала сестра Аиши, чтобы Мариам не заехала свежеразрисованной пяткой художнице в зубы. Все испортил Рашид, который со смехом, переходящим в стон, опрокинулся на бок, чуть не завалив по закону рычага всю конструкцию, состоящую из Мариам, тети Хадижи и обеих художниц:

– Ой, не могу, щекотно!

– Тебе-то что щекотно, тебя же никто не трогает!

– Это я из сочувствия! – жалобно сказал он, моргая круглыми глазками плюшевого медведя.

Процесс росписи невесты хной длится 3–4 часа, чуть-чуть подсохшие узоры заливаются свежевыжатым лимонным соком, а как только подсохнут снова, обработка соком повторяется. От усталости и напряжения Мариам заснула, и женщины смогли спокойно закончить работу.

Проснулась она, когда гости уже разошлись, а Самир с братьями сидели на крыше и разговаривали. Мариам присоединилась к ним. Вдруг Нуреддин обратил внимание на ее тень, четко обозначившуюся на стене в свете луны.

– Слушай, а что у тебя с носом?

– Ну как тебе не стыдно – обиделся Самир. – Она же не спрашивает, почему у тебя башка круглая.

– Башка у всех людей круглая, а таких носов я в жизни не видел.

– Не у всех людей, а в Африке. А у русских всегда носы длинные, я уже привык. У всех моих новых родственников носы длинные. У коллег тоже: и у Сусанны нос длинный, и у Ашота, и Рамзана. У Светы только короткий, но она не настоящая русская – у нее мама украинка.

Самир уже успел узнать кое-что о России, в основном через российское телевидение, только интерпретировал все в свойственной ему манере. Например, увидев по телевизору самогонный аппарат, очень удивился, что дедушка без зубов, зато сам парфюм делает. Или песню в исполнении Иосифа Кобзона «Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет, а я все гляжу, глаз не отвожу» переделал на свой лад: «Лалалалала, я думал, что тебя любил, а на самом деле мне сделала черную магию, вот такая ты шармута, все, оставь меня в покое, ты меня больше не увидишь иншааллааааа!!!» Или, вспомнив русское выражение «шустрый, как понос», заявил невежливо толкающемуся пассажиру в голландском поезде: «Майн хер, вы нетерпеливы, как диарея!»

Самое смешное было при просмотре Самиром «Джентльменов удачи»:

– Мне кажется, эти трое (Доцент, Хмырь и Косой) – русские, а этот (Василий Алибабаевич) – нерусский.

– Правильно! Неужели ты услышал акцент?

– Акцент? Нет, просто он один убирает, стирает, готовит.

На следующее утро Мариам с полковником, Рашидом и Муниром предстояло занять очередь к судье и ждать в мэрии Гульмима Самира и Азиза, которые уехали в Агадир ставить печать. Благодаря разнице во времени Мариам снова встала рано и спустилась вниз по первому зову свекра. Он уже сидел в полной боевой готовности: отглаженный мундир, начищенные сапоги и зеленый берет. Пару раз позвав сыновей, он плюнул и потащил ее за руку к машине, вымытой, отполированной до блеска и припаркованной возле дверей. Соседи уже заняли свой пост у дверей и окон.

Машина тронулась. Через пару кварталов Мариам заметила бегущих за ними пахнущих бензином Рашида и Мунира и крикнула полковнику в ухо, чтобы он остановил машину. Полковник увидел сыновей и прибавил газу, потому что опоздавших никогда не ждет. Как известно, одевается солдат, пока горит спичка. Взмыленные и пыльные, братья добежали до мэрии за 20 минут. Там же к ним присоединились приехавшие из Агадира Азиз и Самир.

Судья, похоже, тоже изнывал от жары. Его мантия висела в офисе на вешалке, но напялить ее в такую жару было невозможно, поэтому он просто оторвал жабо и прицепил его на желлябу. Гламурно так получилось.

Зарывшись носом в досье, судья сразу обнаружил криминал – в свидетельстве о разводе Мариам не было написано, что развод окончательный и обжалованию не подлежит. Самир побежал искать факс, чтобы связаться с адвокатом в Амстердаме, вдруг тот сможет прислать судье какое-нибудь письмо. Адвокат откликнулся мейлом, что может запросить подобную бумагу в суде, поэтому придется подождать пару недель. Азиз нервно курил в углу, полковник, позабыв о приличиях, ловил мух.

Судья решил развлечь себя светской беседой с Мариам.

– Мадам, вот тут у вас в досье написано, что вы из религиозной еврейской семьи. (Ну спасибо, полицейский, удружил!) Как же вы пришли к исламу?

– Как же вы могли, вы, представитель шариата в этой дыре посреди пустыни Сахара, то есть я хочу сказать, в этом прекрасном городе, можно сказать, ум, честь и совесть без страха и упрека, задать мне такой вопрос! Вам ли не знать, что если есть воля Аллаха направить человека на путь истинный, то Он направляет!

«Чай принесите!» – велел судья. Секретарь немедленно побежал за чаем.

– Ну все-таки, это же долгий процесс, расскажите, что именно вас в иудаизме не устраивало?

– Ваша честь (судье явно нравилось, когда Мариам обращалась к нему «ваша честь», каждый раз он все больше задирал нос и расправлял жабо), ну это же совсем просто! В иудаизме существует идея избранного народа. Вам представляется логичным, что у одного народа есть какая-то особая роль по праву рождения? Люди же все одинаковые, важны только их деяния, ведь так?

Тут Мариам понесло, как Остапа. Она все говорила и говорила, и, чем дальше она разглагольствовала, тем больше становились глаза судьи. Она даже не подозревала, что у нее в памяти умещаются такие куски текста. Если бы впоследствии кто-то попросил ее повторить свою речь, она бы не вспомнила и десятой доли того, что тогда наговорила. Прямо как студентка, которая немедленно забывает все подчистую после заветной подписи в зачетке.

– Мадам, я под очень-очень-очень большим впечатлением, я бы с радостью вам помог, но вы понимаете, порядок есть порядок, мне нужно документальное подтверждение, что у вас тройной окончательный развод.

– Ваша честь, да, если на то пошло, гранд-имам из Аль-Азхара сам дал мне фатву, что мой предыдущий брак недействителен.

– Как это? Что же послужило причиной?

– Я не могу вам сказать, поскольку не хочу злословить.

– Для выяснения истины я должен знать причину, поэтому это не будет злословием, говорите.

– Мне очень неудобно об этом говорить, но мой бывший супруг заявил, что он состоял в интимных отношениях с матерью пророка, его женами и самим пророком, мир ему, посредством, извините, анальной пенетрации. Однако он выразился не так, а гораздо грубее, вы понимаете?

– ЧТОООООООО??!!!!

Судья вскочил, опрокинув чай на свидетельство о разводе. Несколько секунд он смотрел на испорченный документ, а потом королевским жестом сбросил его в урну.

– Значит, так! Я вам пишу, что вы девственница, ибо ваш бывший муж – не мужчина, а, извините мой испанский, настоящий maricèn[8]. Сиди Самир, вам очень-очень-очень повезло, мусульманин в любом случае должен хорошо обращаться с женой, но вас я считаю себя обязанным предупредить об этом отдельно.

На этом месте Мариам разобрал истерический смех. Oнa уже открыла рот, чтобы предложить судье, если что, скооперироваться с доктором, чтобы бить Самиру морду вместе, но Самир вовремя вытолкал ее в сад. За две минуты до закрытия мэрии судья подписал свидетельство о браке. Так Мариам окончательно породнилась с полковником Заффати.

Дома их ждала Аиша за накрытым столом, точнее, за двумя столами. В доме Заффати было два стола, большой и поменьше. Когда полковник отсутствовал, все сидели за большим столом, а когда он был дома, то за большой стол садился он сам и те, кто занят делом, т. е. работает или учится. А за маленьким обедали все остальные. Потому что полковник тунеядцев хоть и кормит, но за одним столом с ними не сидит.

– Теперь твоя очередь, – сказал Самир младшей сестре Салиме.

– Заткнись! – обиделась Салима.

Самир давно уже положил глаз на костюм Hugo Boss, а повода его надеть, кроме как на свадьбу Салимы, у него нет.

Каждый год Салима опять собирается замуж. Не в смысле опять замуж, а опять собирается. В отличие от старшей сестры Амиры и их матери Аиши, в свое время последующих правилу «молчание девственницы – знак согласия», Салима не молчит. Она разговаривает, причем громко.

Из семерых детей Аиши и полковника самой успешной считается Амира. Кузен, которому она еще в детстве запала в душу, вдруг оказался вундеркиндом и по результатам конкурса был объявлен лучшим математиком в стране. С тех пор его учили в лучших учебных заведениях Франции за счет короля. Парень сделал блестящую карьеру и вернулся в родной городок просить руки дочери своего дяди. Так что повышенным сахаром в крови родители обязаны уж точно не ей, правильной девушке из городка, который поэтично называется Воротами Сахары.

Предложения руки и сердца марокканские мужчины делают весной и летом. Летом жители, по выражению министра иностранных дел Марокко, внешних марокканских провинций, а именно Европы и французской Канады, приезжают на родину, тогда и возможностей познакомиться больше, и помолвку праздновать веселее.

С тех пор как Салиме исполнилось шестнадцать, каждое лето ей кто-то делает предложение, и каждый раз она находит причину отказать. С каждой из этих причин по отдельности все готовы согласиться, но в совокупности получается комический эффект вроде того, как в комедиях, когда с одним и тем же персонажем происходят одинаковые или похожие инциденты. Другими словами, ничего смешного, если человек поскользнется на банановой кожуре, пока его же не обольют с балкона водой, а уж если он войдет в стекло, то это, как говорит чукча, однако, тенденция.

Один жених был на двадцать лет старше. «Зачем мне нужен старый пердун?» – вполне справедливо рассудила девушка. Полковник обиделся, Аиша, вышедшая в свое время замуж за такого же, расхохоталась.

Второй уже был женат и имел двоих детей. «С какого перепугу мне становиться второй женой, мне что, жрать нечего или я безнадежная страхолюдина?» – мудро рассудила Салима.

Третий ездил на шибко дорогой машине. «Все на себя, гад, тратить будет, зачем мне такой?» – решила практичная марокканка.

Четвертый был на самом деле вторым, но он к тому времени уже развелся. «Чудак ты на другую букву, ради молодой и красивой жену с детишками обидел, потом со мной так же поступишь!» – разгневалась Салима.

Пятый был лейтенантом. «Тебе я нужна или с полковником породниться хочешь?»

Шестой был приятным во всех отношениях молодым человеком, но у него был один существенный недостаток – он был единственным сыном пожилой вдовы. Хоть она и оказалась женщиной весьма доброжелательной, избежать тесного с ней общения в будущем вряд ли удалось бы.

Седьмой был из Амстердама, и, как оказалось, Самир его знал. Выяснилось это, когда полковник позвонил сыну посоветоваться по поводу кандидата. У полковника до сих пор стальные мышцы, прямая спина, свои зубы, да и очков он никогда не носил, однако возраст все-таки даeт о себе знать следующим образом – последние пару лет он стал по секрету от всей семьи советоваться со средним сыном. Услышав имя и фамилию несостоявшегося жениха, Самир сразу вспомнил, кто это, и что он курит гашиш.

Восьмой явился свататься один. Объяснил это тем, что маман евойная уже присмотрела ему другую невесту и с ним идти отказалась. Салима заявила, что она себя не на помойке нашла, пусть или в следующий раз приходит с мамой, или идет в жопу.

Девятый уж больно худенький оказался. Салима, как заправская дева-богатырша Брунгильда, его толкнула, и он упал.

Костюм так и висит в магазине.

После праздничного ужина Мариам направилась было на крышу охладиться, но Самир ее не пустил:

– Ты что?! Вся улица ждет, когда мы с тобой уединимся, а тебя на крышу понесло!

– А может, я Хасана Второго стесняюсь? Я вообще девушка скромная и стеснительная. Мне по статусу положено, сам судья подтвердил. И вообще, у меня, между прочим, отпуск, а я только и делаю, что выхожу за тебя замуж. Ни отдыха, ни достопримечательностей, кроме полицейского участка. Давай хоть на крыше посидим, на звезды посмотрим. Когда я еще в Голландии звезды увижу.

– Ну хорошо, давай. Садись! Расскажи какой-нибудь русский анекдот!

– Мммм. Ну вот, например: «Бабушка, это у вас черная смородина?» – «Нет, красная». – «А почему она белая?» – «Потому что зеленая».

– Ха-ха-ха-ха!

– Ты понял?

– Нет!

– А что смеешься?

– Ну ведь смешно, сама красная, а белая, потому что зеленая.

– А почему так, знаешь?

– Нет, а почему она белая?

– Потому что зеленая.

– Аааа, это абстрактный анекдот?

– Нет!

– Значит, бабушка сумасшедшая?

– Нет, зеленая, значит, незрелая. Вот она и белая, потому что зеленая.

– А почему она белая, а не зеленая?

– Потому что она уже не зеленая, но еще не красная.

– А почему она не коричневая?

– ???

– Переход цвета между зеленым и красным дает коричневый.

– Потому что она растет не в фотошопе.

– Логично!

– Теперь понял?

– Понял, а когда она будет черной? Когда перезреет?

– Нет, она не будет черной, потому что она красная.

– Так она же белая!

– ПОТОМУ ЧТО ЗЕЛЕНАЯ! А называется красная.

– Я понял. Но без объяснения смешнее было.

На следующее утро Самир и Мариам уехали к себе в Голландию, а полковник – на военную базу. Из дома он, по обыкновению, выехал перед рассветом. В свете фар увидел на дороге несколько больших камней и сразу сообразил, зачем они: водитель в темноте выходит из машины, наклоняется убрать камень, злоумышленник бьет его по голове и скрывается с деньгами. Полковник, наоборот, прибавил газу и поехал прямо по камням. И так ехал еще 100 километров до ближайшего автосервиса.

– Отец, у тебя же пистолет, напугал бы их! – сказал Рашид, которому он позвонил, добравшись до базы.

– Мне 75 лет, мог бы и промахнуться. А жаль!

* * *

Как и о помолвках своих детей, так и о появлениях внуков полковник узнает последним. Сыновья к нему не по уставу почем зря не обращаются, а, что люди говорят, он не слышит, потому что когда-то оглох из-за взрыва. Поэтому узнает он что-то тогда, когда ему жена сочтет нужным сообщить.

– Самир, а что же ты сам отцу не сказал? – спросила Мариам.

– С ума сошла? Он тогда узнает, что я занимаюсь сексом.

– А то он и так не знает.

– Теоретически он знает, а практически он об этом не думает. Вообще, если мужчина с другим мужчиной свою жену в сексуальный контекст помещает, то он тьфу, а не мужик.

– Поняла, это и называется экзистенциализм. Когда чего-то нет, но на самом деле оно есть. А как тогда он узнал?

– Ты сказала мне, я сказал маме, мама сказала Амире, Амира сказала своему мужу и братьям. А отцу, кроме мамы, сказать некому, а она, видимо, опять на него обиделась, потому что он опять грозится отвезти Карменситу к ее детям. Вот только недавно и сказала. Он спросил, правда ли, что Мариам чуть-чуть болеет. Я ответил, что правда, слава Богу. Он очень обрадовался, сказал, что очень давно этого ждал.

– Даааа. Непосвященный в тайный код подумает небось, если услышит, что два каких-то садиста разговаривают. Сначала болеет, потом совсем разболеется, а потом будет кризис и резкое выздоровление. А на седьмой день барашку сделают эвтаназию.

Праздник в честь рождения внука прошел в Марокко, потому что так дешевле и аутентичнее. Дешевле? Мариам смеялась в гордом одиночестве, потому что ее тапочки тоже марокканские.

На самом деле Самир попросил отца купить двух хороших баранов и пригласить пять чтецов Корана, а он ему деньги потом отдаст, когда приедет. Полковник сказал, что он бы с удовольствием, но приехать домой никак не может, так как генерал с проверкой пожаловал, поэтому он выписал для Аиши чек с пропущенной суммой, пускай она все организует. Зная свою маму, Самир подумал, что двумя баранами тут не обойдется, и был прав.

Аиша позвонила в тот же вечер, сказав, что уже купила двух баранов с самыми крутыми рогами, но поскольку среди гостей будут пожилые люди, для которых баранина – слишком тяжелая пища, то она еще заказала тридцать кур.

На следующий день она позвонила снова, мол, народу будет немного больше, чем она рассчитывала, поэтому баранов будет три, а кур пятьдесят.

Еще через сутки баранов стало четверо, а кур шестьдесят. Еще откуда ни возьмись, появились блюда с фруктами и сладостями, количество которых тоже постоянно росло, флаконы парфюма для гостей, официанты во фраках и тент на крышу.

– А зачем тент? – давясь смехом, спросил отец Мариам и тесть Самира.

– А там женщины будут сидеть. Просто на крышу неприлично гостей сажать, а тент будет красивый, там столы поставят, стулья, украсят все. Мужчин в салоне посадим, они же все свои, заранее известно, кто придет, сколько надо продуктов, да и все приличные люди. А женщины – другое дело, для них нужно много продуктов про запас, потому что никогда не знаешь, сколько их будет, кроме того, они еще с собой в пакеты еды наберут, да еще и вдруг сопрут что, вот пусть под тентом и сидят, там ничего ценного.

– А почему у вас женщины такие дикие, а мужчины нормальные?

– Это же так просто! Например, я зову тебя в гости, ты пришел. Понятно?

– Ну да, естественно.

– А вот смотри, зову я в гости тещу. А у нее в это время ее сестра гостит с детьми.

Теща:

– У меня нет никакой сестры.

– Ну не сестра, вот выходишь ты из дома нарядная, а тут соседка спрашивает, куда ты направилась. Ну и придется тебе ее с собой взять, а то неудобно. Вот так женщин много и получается, причем непонятно каких.

– Когда это я к тебе в дом приводила кого попало?

– Ну хорошо, я пригласил в гости не тещу.

– А тебе бы кого попало позвать, лишь бы не тещу!

– Да поезжай в Марокко на здоровье, моя мама тебя встретит как родную.

– ....и посадит на крыше.

– Там есть тент, его украсят!

Поругаться они не успели, потому что позвонила Аиша и сказала, что тех, кто будет готовить, тоже надо чем-то кормить, поэтому к баранам присоединился еще и козел.

Эпилог

Недавно Самиру звонил один из его братьев. Говорит, полковник на здоровье жаловался. А именно схватился за сердце и заорал на весь дом: «Помогите, умираю! Поверните меня к Кибле, быстро! Ох, умираю! Laa illaha illah Allah, Mohammed rasoul Allah!» Семейство уселось вокруг, Коран читает, все как положено. Потом Аиша пошла ужин готовить, возвращается, говорит сыновьям: «Пойдите поешьте, а я с отцом посижу». Полковник: «Я не понял, на меня ты уже не готовишь? Обрадовалась небось! Не дождетесь, масхоты!»[9] Встал и пошел ужинать. И все обрадовались. Даже Карменсита, потому что привыкла уже к нему за без малого тридцать лет.

Римма Осипенко

СЕКРЕТАРШИ ПО ИМЕНИ ЮЛЯ

В далекие 90-е, которые многие называют ужасными, а на самом деле время было золотое, о расцвете фирмы узнавали просто. Если появлялась секретарша – дела идут.

Причем нанимали секретаря не сразу, а когда деньги появлялись. Речь не идет о конторах, где первым делом в приемной сажали раскрашенное существо с ногами, которое и не думали использовать по указанной в штатном расписании должности. Существа были одной из ярких примет эпохи, наравне с малиновыми пиджаками и барсетками, ставшими частью фо́льклора.

В нормальных фирмах в один прекрасный день всем, во главе с руководством, надоедало бегать к телефону, набирать и печатать не имеющие отношения к непосредственной работе бумажки, варить себе кофе.

– Женечка, давай возьмем секретаршу, – подкатилась однажды в хорошую минуту директор консалтинговой фирмы Мякишева к большому начальству. Фамильярность директора объяснялась совместным обучением Мякишевой и босса в школе. Они сидели за одной партой, и в свое время Мякишева частенько поколачивала будущего руководителя деревянным пеналом. Но он оказался не злопамятным.

– Э-э-э… – невнятно промычал босс.

– Нам хватит, – находчиво ответила Мякишева на невысказанное сомнение, – сколько там нужно на одну маленькую девочку…

– Денег на зарплату больше не дам, – пробовал угрожать босс Женя, но Мякишева уже посчитала, что если отщипнуть от каждого по чуть-чуть, то они, почти не ущемляя своих финансовых интересов, как раз наскребут еще на одну ставку.

Мякишева уже несколько дней интриговала. Мальчикам-юристам она рассказывала, что в фирме появится новая красавица. Теткам-аудиторам сулила избавление от компьютерного набора, что для них, еще не до конца доверявших калькуляторам, считавших бухгалтерские программы сатанинской придумкой и тоскующих по счетам с костяшками, было просто даром небес.

Так в небольшой фирме, где Мякишева процветала директором, появилась Юля Первая.

Это теперь есть всякие рекрутинговые агентства. А тогда секретарей брали с улицы. Юля была дочерью знакомой оценщика Паши. Мякишева подозревала, что больше, чем просто знакомой, так как Паша долго мялся и блеял, когда предлагал Юлину кандидатуру.

– У нее такая мама, такая мама, – закатывал глаза лысоватый Паша, большой спец не только в оценке нежилого фонда, но и по бабам (что они в нем находили, в конторе понять не могли – урод уродом), – вы не пожалеете, если возьмете эту девочку.

Утром пришла кругленькая страшненькая блондиночка, одетая так, будто собралась в поход по родному краю, – потертые ботинки, ветровка, мешковатые штаны. Мякишева как-то по-иному видела своего секретаря, но решила не вредничать. Тогда она была доброй и покладистой, и слова «ты совсем уже как Мякишева» почти никого не обижали. Хуже было другое – Юля ничего не умела. Ни по телефону разговаривать, ни кофе варить. Компьютера не боялась, и то хорошо. У нее получалось с первого раза набрать письмо заказчику не теряя текст безвозвратно в самом конце, что для многих в конторе было высшим пилотажем.

И еще Юля была очень обидчивой. Она обижалась, когда ее поторапливали, просили отвезти документы в банк не на машине с водителем, а троллейбусом, не садиться на столы юристов в присутствии клиентов и перестать болтать по телефону с мамой и подружками.

Когда Юля обижалась, она уходила плакать. Вот это она делала профессионально – рыдала в туалете долго и обстоятельно, возвращаясь в приемную с красным носом и распухшими глазами. Ни о какой работе до конца дня речь, разумеется, не шла.

Но больше всего Юля злилась, когда аудиторы, добрые женщины, мягко, по их мнению, советовали ей надеть юбку и туфли на каблучках. Насчет мягкости можно поспорить, но обидеть ее они точно не хотели.

Однажды любимый клиент фирмы Витенька, успешный хозяин пяти ресторанов, поднаторевший в сложных бизнес-схемах, хитро посмотрел на Мякишеву и сказал:

– Зая, я понял, почему ты эту чучундру на работу взяла. Чтобы Женькина жена не возникала. Мудро поступила. Такую я, даже сильно нажравшись, не трахну. Но ходить к вам теперь неприятно, зая, говорю тебе честно. Глупая девчонка и противная.

Проглотив «заю», Мякишева поняла, какое лицо приобрела контора. Если уж Витенька, будучи крепко выпивши, не польстится, значит, дело совсем плохо. Раньше Мякишева этого не понимала – в женской привлекательности она разбиралась плохо.

Заручившись поддержкой главного аудитора Татьяны Модестовны, которая долго не могла оправиться после потери Юлей всех экземпляров годового отчета конторы, Мякишева вызвала в кабинет Пашу.

– За что ты нас ненавидишь? – вкрадчиво спросила Модестовна, и грудь ее могучая вздыбилась. – Ты это специально?

Паша не стал делать вид, будто не понимает, о чем речь. Он повинно склонил голову с остатками кудрей, красиво развел руками и попытался оправдаться:

– У нее такая классная мама, девочки… И вообще, с лица не воду пить. Страшненькая – не отрицаю, но мы же интеллигентные люди, правда? Мы же не судим о человеке по его внешнему виду?

– Если бы судили, ты бы здесь три дня не проработал, – не удержалась Мякишева.

– Мой годовой отчет – это, по-твоему, придирки к внешности?! – простонала эмоциональная Модестовна. – А когда она заказчику сказала, что клиентов много, а она одна, и нечего ее торопить?

– А когда оставила входную дверь открытой на все майские праздники? – шепотом добавила Мякишева. – А трех котят принесла и поселила в приемной? И теперь эти коты облизывают посуду…

– Сволочь ты, Паша, – резюмировала нечуткая Модестовна.

На том и порешили. Первый опыт с наймом секретарши был признан неудачным. Что Мякишева выслушала от босса Жени, пересказывать не будем. Долго он ждал этого момента, и тут Мякишева наконец попалась и получила за все сразу, но без оптовой скидки.

Она покаялась, в отличие от Юли, которая, уходя, хлопнула дверью так, что с потолка вся штукатурка осыпалась, и приемная стала похожа на бомбоубежище. Котов раздавали несколько недель, страшные были коты и злые.

Мякишева больше не доверяла посторонним и решила подыскивать секретаря своими силами. Прослышав о вакансии, к ней пришла Большая Элла, дальняя знакомая. НИИ, где она работала, безжалостно разогнали, обнаружив, что без этого скопища бездельников народное хозяйство вполне может обойтись. Элле, которая много лет опрометчиво считала себя конструктором горных машин и оборудования, пришлось искать счастья в других местах.

– Секретарша вам, говорят, нужна, – басом сказала Большая Элла, нависая над Мякишевой угрожающим утесом, пропахшим «Клима».

Сидеть под Эллой было неудобно и немного страшно. Совсем не хрупкая Мякишева поежилась и заискивающе ответила:

– Ну-у-у… как бы да… Может, ты сядешь?

Большая Элла мощно плюхнулась в кресло и по-хозяйски оглядела кабинет. Мякишева мысленно прокляла новую мебель и голубые жалюзи – гонорар по бартеру.

– Нормально тут у вас. Бери меня секретаршей, я как раз без работы. Телефон-шмелефон, на машинке я печатаю, будете довольны.

– У нас вообще-то компьютер, – пыталась отбиться Мякишева, – рабочий день ненормированный, по выходным работаем, если нужно.

– Глупости, – рубанула Элла, – власть поменялась, а КЗоТ остался. Не имеете права эксплуатировать трудящихся. А компьютер ваш – панская хвороба, на машинке вернее.

Про эксплуатацию трудящихся Мякишевой понравилось, и она чуть не отправила Большую Эллу к боссу, чтобы та ему это повторила. Но вовремя опомнилась.

Каким-то чудом удалось убедить Эллу, что работа в фирме ей совершенно не подходит. Она конторе – да, а контора ей – вот нисколечко. Кровососы мерзкие, а зарплата копеечная.

Кстати, Мякишева сделала Элле доброе дело, не взяв ее на работу. Не найдя себя на секретарской ниве, Большая Элла в компании таких же конструкторов начала яростно челночить и начелночила себе два магазина, где стала неплохо зарабатывать на хлеб насущный.

И вот, обессилев в бою с бывшей создательницей горного оборудования, Мякишева совершила опрометчивый поступок. Дочка соседки, ласково щебеча, рассказала о подружке, замечательной девочке, которой не повезло в жизни, – муж оказался негодяем и оставил ее с ребенком. Но ребенок живет у мамы в городе Харькове, и подружке ничто не мешает стать отличным секретарем. Мякишеву подкупили слова о покладистом характере, что в свете Юли Первой было немаловажно.

Так в контору пришла Юля Вторая.

Эта Юля желала замуж. Отчаянно, не скрывая своих матримониальных намерений ни от кого.

– Жалко, конечно, что у нас директор женщина, – доверчиво делилась она с аудиторшами, – но я вижу, что среди клиентов очень перспективные люди попадаются. Посмотрим, как сложится…

Юля была мила, не хамила заказчикам, варила сносный кофе, не забывала подавать салфетки, блистала лакированными туфельками и придавала конторе определенный шарм.

Но она парализовала работу юридического отдела. Вместо того чтобы корпеть над договорами и протоколами, юристы толпились в приемной, оттирая друг друга от секретарского стола и пытаясь ненароком заглянуть в бездонные глубины Юлиного декольте. Директор Мякишева нанимала только молодых юристов, потому что старые, по ее мнению, были порченые.

Шансов завоевать сердце прекрасной секретарши у юристов не было – Юля сразу поняла, что вчерашние выпускники университета, не облагороженные родительским благосостоянием, это не вариант. А на пошлую офисную интрижку целеустремленная Юля была не согласна. Вот объясните, откуда появились такие девушки – Мякишева в ее возрасте ни за что бы не пропустила очаровательного Олежку, специалиста по договорному праву.

Однако Юля держала юристов на коротком поводке, и те начали цапаться между собой, что не способствовало повышению производительности труда. После того как юрист Дима напортачил в приложении к большому Олежкиному договору, что угрожало серьезными проблемами серьезному клиенту, Мякишева забеспокоилось.

– Таня, мне эта невеста фирму развалит, – пожаловалась она Модестовне, – хорошо, что босс договор просмотрел перед подписанием. Страшно подумать, что бы было…

– Постреляли бы нас, – меланхолично предположила Модестовна.

Времена стояли отнюдь не вегетарианские, и ее предположение не было невероятным преувеличением. Гипотетически могли и пострелять, если бы сильно рассердились. Не в суд же подавать, в самом деле…

Диму выгнали, а Мякишева стала думать, как обезвредить Юлю. Увольнять ее просто так было нечестно – в конце концов, она не виновата, что у юных юристов любая телепрограмма – «Играй, гормон». И тут судьба пошла навстречу, на Юлю положил глаз заместитель Витеньки-ресторатора. Юля с ним отчаянно флиртовала, но Мякишевой не хотелось искушать судьбу, и она решила ускорить процесс.

– Витя, он женат? – в лоб спросила Мякишева.

– На работе мы все холостые, – ухмыльнулся Витенька, – а в чем проблема, зая?

– Я хочу выдать Юлю за него замуж.

– Ух ты! Оказывается, вы и такие услуги оказываете. Что ж ты раньше не сказала?

– Мне не до шуток, – рассердилась Мякишева, – рассказывай про своего зама, быстро.

– Понимаю, что проблема имеет место быть. Ладно, считай, что тебе повезло, нет у него жены. Бросила его, уехала с каким-то немцем, который у нас месяц обедал, а она того немца приметила, лахудра поганая. Сказала мужу: «Прости, но с тобой я в Европу не попаду, а хочется». Зря, парень он нормальный, небедный, доля у него в моем деле хорошая. Против немца, конечно, не попрет – тот трубами торгует. А для секретарши в самый раз будет. Женим, зая, если надо.

Так Мякишева с Витенькой, объединив усилия, выступили в роли купидонов, а фирма снова осталась без секретаря. Юля Третья (все уже поняли, что следующую секретаршу звали так же?) появилась, когда Мякишева была в отпуске. Первом за пять лет. Босс с супругой тоже отбыли в комфортные теплые края, а на хозяйстве осталась Модестовна.

Первая мысль, которая посетила Мякишеву, когда она пришла в контору после двух недель отсутствия, была: без гипноза не обошлось. Потому что ничем иным наличие в приемной худого лохматого существа в длинной ситцевой юбке, увешенного шнурочками, цветочками и фенечками, Мякишева объяснить не могла. Увидев существо, Мякишева застыла. Правда, перед полным остолбенением успела заглянуть под стол – слава богу, оно было не босое, а в плетеных стоптанных босоножках.

– Вы, собственно, кто? – с ленивым интересом спросили шнурочки и фенечки.

– Я, собственно, директор этого предприятия, – не выходя из ступора, ответила загоревшая начальница.

– Директор – Татьяна Модестовна, – последовал строгий ответ. Возразить было нечего, не доказывать же руководящее положение в собственной приемной.

– Вот, кстати, и позови мне ее…

Наболтав себе огромную чашку кофе, чтоб попустило, Мякишева с нетерпением ждала Татьяну. В общем, история была простой. У Татьяны была подруга, а у подруги – дочь двадцати лет. Любимый ребенок, которого таскали на музыку и художественную гимнастику, воспитывали по умным книжкам и кормили правильной едой. А ребенок, отучившись год на факультете романо-германской филологии, взял и подался в хиппи, повергнув семью в глубокий траур.

Где девочка Юля подцепила этот отживающий тренд, неведомо; Мякишева думала, что дети цветов остались далеко в прошлом. Пересекалась она в свои семнадцать-восемнадцать с тогдашними осколкоми славного движения, доморощенными и оттого абсолютно нелепыми, которые бубнили о таинственной Системе, носили тесемочки на лбу и плохо пахли. Даже во времена юности Мякишевой они вызывали недоумение, а уж через поколение – и подавно.

Юля неделями пропадала неизвестно где, вернувшись, приводила домой обкуренных мальчишек и девчонок, однако попадались и довольно взрослые особи, что пугало особенно. Гости вповалку спали на полу в Юлиной комнате и по ночам опустошали холодильник. Семья перешла на осадное положение и вздрагивала при звуках бубна и колокольчиков, раздававшихся в пять утра. Соседи нервничали и угрожали милицией – длинноволосые друзья Юли, кому не хватало места в квартире, дремали между этажами, и по всему подъезду стелился характерный дымок.

– Встретила Олю, она плачет навзрыд, прямо на улице ревела, – повествовала Модестовна, – говорит, что если бы не была врачом, то потащила бы Юльку по всяким бабкам, порчу снимать и сглаз. Представляешь, до чего дошла? Честное слово, не знаю, как у меня вырвалось, что возьму ее на работу. Неделю здесь сидит, а я уже поседела. Ходят к ней какие-то, по межгороду назвонили столько, что страшно в счет смотреть. Но не волнуйся, я заплачу. Дураков нужно наказывать деньгами. Я дурак – меня и наказывать.

– Тань, мы не солнце, всех не обогреем, – пригорюнилась Мякишева. – Я ее сейчас выгоню, и ты на всю жизнь рассоришься с подругой, будь готова. Но если это чудо посреди конторы увидит босс, то без выходного пособия оторвет головы нам обеим. Так что выбор небольшой. Скажешь Оле, что вернулась ваша стерва и выгнала бедного ребенка. Вали на меня, как на мертвую.

– Неудобно, – пыталась извиняться Модестовна, – ты же ни в чем не виновата.

А Мякишева считала, что виновата. В том, что у нее сотрудники такие сердобольные, виновата. Делать добро за чужой счет – это просто. Особенно когда ощущаешь маленькую власть в своих руках. Мякишева этим переболела, но быстро, как ветрянкой. Зато знала многих, которые превращали свои фирмы в богадельни, пригревая знакомых и особенно родственников. Но когда больше двух работников в конторе связаны родственными узами, на бизнесе можно ставить жирный крест.

Если кто-то считает Мякишеву злобным крокодилом, пусть. Когда тебе исполняется определенное количество лет, перестаешь воспринимать работу как неприятное дополнение к жизни, она тебя кормит, одевает и дает определенную степень свободы. Сострадание к несчастным родителям хиппующей девицы – это нормально. Работа, которую ты можешь потерять, – это отдельно.

Вспомним, что на дворе были 90-е, и Мякишева видела, в какой мрак погружались многие ее знакомые. Она не хотела торговать в подземном переходе газетами, очень не хотела. Ей было жаль мягкую, добрую Олю и ее интеллигентного мужа, которые не могли выставить из собственной квартиры кочующий табор и предпочитали жаловаться встреченным на улице подругам. Ей было их жаль. Но не больше, уж извините. Да, натуральный крокодил…

Но оказалось, что угрызения совести Мякишевой и Модестовны были напрасными. Когда они скрепя сердца вышли в приемную, там никого не оказалось. К Юле закатились очередные веселые друзья, и она, никому ничего не сказав, упорхнула вместе с ними. В коридоре витал сладковатый запах травы.

На спинке стула осталась висеть большая холщовая сумка, расшитая бусинами, за которой Юля так и не вернулась. Сумка долго валялась в кладовке, а потом куда-то исчезла. И Юлю Третью никто больше никогда не видел.

Юлю Четвертую в контору привела мама. Пришла симпатичная, просто одетая женщина и спросила пробегающую по коридору Модестовну:

– Вам, говорят, секретарша нужна?

На этот раз Татьяна не стала брать грех на душу и привела женщину к Мякишевой. Посетительница сбивчиво рассказала, что есть у нее дочка (разумеется, Юля), которая сейчас секретарствует в какой-то фирме, но тамошний хозяин стал ее задерживать по вечерам и говорить слова, далекие от работы. Руки пока не распускает, но это, скорее всего, дело времени. А девочке домой надо, потому что у нее там сынишка четырех лет, да и вообще не хотелось бы скандала.

– Папка у нас горячий, – смущенно поделилась женщина, – муж у Юлечки спокойный, смеется только, а папка в получку может начальнику по голове настучать. Наш папка такой…

– Ну приводите, – вздохнула Мякишева, подумав, что доброе дело по спасению головы неизвестного бизнесмена ей когда-нибудь зачтется.

И получилось, что фирма приобрела настоящее сокровище. Юля Четвертая оказалась идеальным секретарем. Расторопным, внимательным и памятливым. Перестали теряться нужные бумажки и отменяться назначенные встречи. А больше всего лично Мякишевой грел душу появившийся ритуал – утром, пока она снимала пальто, на столе появлялась дымящаяся чашка кофе на белоснежной льняной салфетке. Салфетки Юля стирала и крахмалила дома, хотя никто ее об этом не просил, не такие уж баре были.

А еще Юля была красавицей. Настоящей, без дураков. Высокая, тоненькая, с длинными каштановыми волосами. В ней всего было в меру – юбка той длины, чтобы не делать девушке сомнительные предложения, блузка расстегнута на столько пуговиц, чтобы горячие юристы и остальные проходящие мужчины не пялились, походка без призывного виляния и все остальное со знаком плюс.

Почему-то раньше никто не видел, насколько Юля красива и умна. Жизнь ее была обычной – после школы поступила в педучилище, встречалась с мальчиком, который закончил техникум промышленной автоматики и ушел в армию. А через два месяца Юля узнала, что проводы любимого сделали ей личный подарок.

Папа проорался, взял отпуск и повез Юлю в воинскую часть, где их с новобранцем и расписали, а через положенное время родился сынишка. Юля бросила училище и ждала мужа, который вопреки предсказаниям подружек вернулся к ней, и стали они жить.

– Он хороший, но еще маленький, – сказала однажды Юля, – ведет себя как Андрюшка. Хохочет, когда мультики смотрит, может всю зарплату потратить на свой мотоцикл. Потом разводит руками и говорит, что посчитал – мы весь месяц будем питаться у его мамы. А комбинезон Андрюшке мои могут купить, так он решил. И опять смеется…

Но Юля ко всем достоинствам была еще и мудрой. Она подумала, что любящий мультики, но работающий и почти не пьющий муж, что встречается не так уж сплошь и рядом, – не самый плохой вариант. Юля решила дождаться, пока он повзрослеет. Как из армии ждала, спокойно и без напряга, так и теперь. Мякишевой бы такую мудрость в ее годы… Да и сейчас не отказалась бы, если честно.

Юлина красота не осталась незамеченной уважаемыми клиентами. Один из них, владелец многого интересного, известный любитель и любимец юных дам, вообще голову потерял. Он стал приезжать в фирму почти ежедневно и, выходя из лифта, вначале краснел, нервно поправлял дорогую оправу очков, потом брал себя в руки, откашливался и решительным шагом подходил к Юлиному постаменту (посадить секретаря на возвышении придумал босс – это сразу заставляло заказчика понять, куда ему посчастливилось попасть, и заоблачные цены, которые выкатывала контора, казались вполне разумными).

Возле Юли влюбленный клиент проводил ровно столько времени, сколько считалось приличным, а потом бродил между кабинетами Мякишевой и Модестовны, задавая дурацкие вопросы. Когда спрашивать было уже нечего, он призывно смотрел на Юлю и с сожалением нажимал кнопку лифта.

Юристы шептались и устроили тотализатор. Уведет – не уведет. Несмотря на молодость, они были мальчишками реалистичной формации, и на Юлину добродетель поставил один Олежка. Неизвестно, каковы были ставки, но Олежка выиграл.

Однажды вечером Юля принесла Мякишевой последнюю чашку кофе и вдруг рассмеялась.

– Представляете, меня Игорь Константинович пригласил в Венецию на карнавал…

Ну вот, свершилось, с тоской подумала Мякишева. Конечно, на сюжет «красавица и чудовище» история не тянула – Игорь Константинович не был ужасным, напротив, очень даже ничего. Правда, удачно женат на чьей-то ответственной дочери, такими женами не разбрасываются. Но выгулять красивую девушку по Италии все равно приятно.

– Поедешь? – пытаясь казаться равнодушной, спросила Мякишева.

– Ой, что вы! – всплеснула руками Юля. – Нет, конечно! Как я Андрюшку оставлю? Да и вообще – я замужем… Я Игорю Константиновичу так и сказала.

Бедный Игорь Константинович, наверное, давно ему женщина не отказывала под таким предлогом. И кто? Маленькая секретарша, живущая в двухкомнатной «хрущевке» с мужем, сыном и родителями. Умылся новый русский, и начинающая капиталистка Мякишева была довольна. Из чисто женской солидарности.

Вот так. Это была последняя Юля – потом директор Мякишева неожиданно для всех и даже для себя уехала в дальние страны. Жизнь ее в краю палящего солнца и синих морей сложилась неплохо, грех жаловаться. Ритм другой – рваный, жесткий, Мякишева напряглась и встроилась. Но иногда она с удовольствием вспоминает неспешное течение времени в конторе, вздыхает и очень надеется, что муж Юли Четвертой за эти годы разлюбил мультики.

Ксения Голуб

БОРЩ

Вот, например, он и говорит:

«Ходил в булочную. Встретил бывшую. Постояли, покурили. Хлебушка подай?»

Вот. Он это сказал. И дальше ест борщ. А тебе теперь с этим жить. То есть вроде ничего страшного не произошло. Ну, встретил, ну, покурили… Но оно уже в тебе! Вот он сидит и ест твой борщ как ни в чем не бывало. Да, с капусткой молоденькой, перчиком сладким, помидорками – сама все с рынка тащила. Отличный борщ, чего уж! С ребрышками, между прочим. Сидит и ест. Вкусно ему. Вон и хлеба еще подай. Который он купил в булочной этой…

Вот и зачем он тебе сейчас это сказал?

Ел бы и ел. Со сметаной даже. И всем – хорошо. И что он вообще имел в виду? И хлеб такой свежий купил… Нет, и не думай, никакого хлеба! Ты и так поправилась за последний год. Но эти три-четыре килограмма вполне можно сбросить, при желании. Вот в эти же выходные и пойдешь в тренажерку. А еще в бассейн. Ведь давно же хотела, так чего тянуть? Спорт – это вообще хорошо. Такая легкость потом – сразу молодеешь вся. И в джинсы свои наконец влезешь. Только с чем их носить?..

Ну пусть не идет тебе это пальто, что на рынке впопыхах схватила. Так ведь скидки какие там были! И ему еще свитер тот, турецкий, серый, с косами – и тепло, и нарядно. А он сидит и ест свой борщ. Ну и черт с ним, с пальто! Купишь себе плащ. Такой приталенный, с широким поясом, бежевый, к примеру. А что? Беж – это классика. Никогда из моды не выходит. И всегда освежает. А еще перчатки к нему, замшевые. Сумочку и сапоги! Точно, с ближайшего же аванса. Ну хоть плащ, для начала. А то ведь у него туфли совсем заношенные уже. А чуть дождь какой – моментально промокают. А он как походит в мокрых носках, сразу насморк. А там и кашель. Иммунитет ни к черту: все сигареты эти, чтоб их. Вот говоришь, говоришь ему: «Бросай! Ну сколько можно-то?» А что толку? Да, плащ, с ближайшего же аванса!

Нет, ну, может, он, конечно, не специально! В конце концов, откуда он мог знать, что его бывшая там окажется? Он про нее вообще ведь не вспоминал ни разу. Ну практически. Да и ты не спрашивала. Тебе-то это знать зачем? Ты даже в лицо ее не видела. Красивая, наверно. Конечно, красивая, а как иначе! А у тебя вон морщинки возле глаз. Не то чтобы сильно заметно, но ты-то о них знаешь! Как бы уже разориться на крем этот, что Ленка по каталогу себе заказывает. Говорит: «Пару применений – и лицо как у младенца!» Надо же за собой следить, правильно?

Нет, ты следишь, конечно. Даже ногти вчера накрасила розовым – так по-летнему получилось, здорово: самой радостно! И к парикмахеру ходишь раз в два месяца. Очень удобно: прямо через дорогу. Кстати, корни можно бы уже и подкрасить. Депиляцию вот, правда, не делаешь. Как-то все с духом не соберешься. Ой, как представить: горячим воском, а потом отдирать – жуть! Аж мурашки по коже… Но можно и попробовать. Женщина ведь, да? Вот и потерпишь. А то бритвы эти – вчерашний день. И раздражение потом от них бывает. Особенно в области бикини: прямо прыщики такие. Конечно, воском лучше: один раз потерпела – и ходи красивая, и ничего из купальника не торчит. Надо у Алки телефон взять. Она там хвалила какую-то. Машу. Или Наташу…

Вот интересно, а она ему готовила борщи? Вот он сейчас сидит и ест. Твой борщ. А ведь он, может, сравнивает! Вот ты привыкла на ребрышках. В крайнем случае, с куриной грудкой. Как-то привыкла и не задумываешься. А если ему больше с телятиной нравится, или чтобы свинина, но большим таким куском и без сала? Как она готовила. И еще, к примеру, фасоль добавляла. Или приправу какую особенную. Такую, вкус которой не забывается даже спустя годы. И он понимает: твой борщ – так себе борщ. Но ведь он об этом никогда-никогда тебе не скажет. А просто подумает. Хлебом свежим зажует – и вроде ничего так. Но ведь НЕ ТО! А ты об этом не знаешь! Он даже добавки еще попросит. Из жалости. Кошмар какой-то…

А если она вообще готовить не умеет? И все хорошо. Он сидит и ест. И ему так нравится. Что это ты, своими руками, для него. Душу всю вложила. Приправу добавить каждый может, а чтобы вот так, с любовью… Конечно, он не может этого не чувствовать! Но ведь они о чем-то там разговаривали…

Нет, конечно, они могли просто покурить. Как это у них там происходит? Он достает пачку, протягивает: мол, будешь? Она угрюмо кивает: давай. Берет двумя пальцами, чтоб не вывалилась. А то грязно. Да и вообще, поднимать, наверно, сигареты не принято. Он зажигалкой чиркает, подносит тихонечко. Она затягивается. Тьфу. Как этим можно затягиваться? В общем, стоят и курят. Обычно так. И ни о чем вообще не говорят. Разве что о погоде. Ну о чем им говорить? «Вот я купил хлеб домой свежий. А ты?» Бред какой-то… Ну зачем он тебе это сказал?

И тут ты каааак не выдержишь и спросишь его: «Ну?!» Он от неожиданности даже чуть не поперхнется. «И как она?» – скажешь так вроде спокойно, но руки уже немного трясутся. И непонятно отчего. Ведь ничего не произошло. Он сидит здесь, рядом. Ест твой борщ. ТВОЙ, понимаешь? А ты тут ни с того ни с сего вскакиваешь, как дура. И руки еще трясутся. Господи, да что ж это? «И как она?» – спросишь. А он сейчас должен наконец все-все про нее рассказать. Потому что даже имени ее не знаешь. Не говоря уже о борщах. Пусть все расскажет. И как они сегодня встретились, и вообще. Какие у нее волосы, глаза там эти. Ты не хотела, не хотела, не хотела знать. Но ты УЖЕ знаешь. И никуда теперь от этого не деться.«Кто?..» – спросит он, глядя непонимающим взглядом. А потом вытрет губы салфеткой. И добавит: «Кстати, изумительный борщ. Что ты туда сегодня такого добавила?» И ты просто расплачешься. Он обнимет тебя: «Ты чего? Что с тобой, моя хорошая?» И будет гладить теплой рукой по спине. А ты будешь плакать. Но уже от счастья. Ведь дура-то какая, а! А борщ, к слову, правда неплохой получился. И чего распереживалась-то?

Ольга Савенкова

ДЕВЯТЬ ДНЕЙ В ИЮЛЕ

Тридцатого июля Мара Кротова вышла из сумасшедшего дома города Подкомары. Постояла на выщербленном крыльце, глядя на оплывающее от жары солнце. Правая рука ее висела на перевязи, а в левой она держала большую птичью клетку с котом. Он был толстый и выпирал из ячеек клетки, как колбаса, перевязанная веревочкой. Хотелось курить, но рук больше не было.

«Надо решать вопрос с котом», – подумала Мара и поняла, что лучше бы она все-таки осталась в дурдоме. Помимо кота надо было немедленно что-то делать с работой, мужчиной, здоровьем и обратной дорогой. Кот был дело пятое.

– Кому бы его отдать? – спросила Мара в пространство.

– Мнеее, – ответил кот.

– Ах, так? Вылазь! – Мара отцепила дно клетки, кот плюхнулся на асфальт мягким тестом, встряхнулся. Поднял хвост трубой и приглашающе боднул Мару под коленку. Мара повесила клетку на ветку березы и побрела вниз по улице. Кот вальяжно пошел следом. Через пару часов их видели на вокзале. Они брали билеты – один взрослый, один собачий. Говорят, что кот был брезглив, но доволен.

Уезжая домой – в Москву, в Москву, – Мара бормотала:

– А все-таки они были – Ляля и младенец Петр… И я была!

Кот кивал и ухмылялся в пшеничные усы. По документам он был собакой и страшно этим гордился.

«Однако теперь ни в чем нельзя быть уверенным, – думал кот, косясь на пакет, в котором лежала еда с шокирующим названием „Мяу – мясо“. – И был ли мальчик?»

Первого июля Мара стояла в московском супермаркете с бутылкой кетчупа в одной руке и телефоном в другой.

– Что за идиотизм! – Мара изо всех сил сжимала трубку. – Ты же не бомжа убил, в самом-то деле, а учительницу, заслуженного педагога! Расчленяй теперь. Значит, так, тащишь в ванну, режешь болгаркой на мелкие кусочки, а потом, уж не поленись, пожалуйста, поезди по городу и в очень разных местах оставь мусорные пакеты с частями тела. Сверху засыпь всякой дрянью, чтобы никто рыться не стал. Ну не знаю, прокладками, сильно тухлой селедкой. Что значит – нету? Купи селедку, положи у плиты, зажги на ночь горелки и – вуаля! А прокладки поищи в мусорных баках или просто купи и залей акварелью. Или кетчупом. С богом, давай.

Мара злобно запихнула телефон в сумку и стала бросать в тележку продукты. Преобладал кофе. Внезапно она обратила внимание на то, что вокруг стоят женщины со странными лицами, прижимая ее к стене тележками, а за локоть держит полицейский.

– Марианна Сергеевна. – Худенький участковый ощутимо клонился набок под тяжестью кобуры. – Вы поймите, нельзя кричать в магазине про трупы. Народ у нас бдительный. Вот я пришел вас задержать, а где-то, может, кого и впрямь убили. Я отвлекаюсь, мне это вредно.

Мара положила тощую руку, унизанную тяжелыми перстнями, на грудь милиционеру:

– Александр, но хоть вы меня поймите. Ну вот вы, например, смотрите телевизор?

– Я – нет. Жена и теща смотрят. А меня бесит, что все про бандитов и мили… полицию. И все врут! – вскричал милиционер с интонацией доктора Хауза.

– Это не вранье, а художественная интерпретация, – снисходительно сказала Мара. – Но женщины ваши каждый вечер смотрят. А лиши их сериалов, они вспомнят о том, что у вас зарплата маленькая, и с собакой вы гулять не хотите. Мы работаем для вас! А темпы этой работы столь велики, что меня авторы достают везде: в ванной, в постели, в магазине. И если я в течение получаса не разберусь с каждым, завтра нам нечего будет снимать, а вам – смотреть. И тогда вы посмотрите вокруг. И то, что вы увидите, вам не понравится.

Участковый Александр солгал. Он смотрел телевизор, и смотрел страстно.

– Нет, что он делает, что делает??? Куда попер, козел, у него же пистолет! Нет, ты глянь, как так можно? А эта баба – она же ему изменяет, зараза! Вон тот хрен с горы вообщееее, ему же сказали – не лезь!

Участковый Александр ведет себя как ребенок на елочном представлении, который кричит из зала актерам: «Лисичка, не ходи туда, там Баба-яга!» Лексикон, правда, немного другой, а смысл тот же. Он нервничает, уходит, возвращается, грозится принять успокоительное, если герои не станут вести себя прилично.

– Кто так пишет! Кто пишет эти идиотские сценарии, – возмущенно сопит он, лихорадочно грызя семечки.

– Да кто пишет, – успокоительно отзывается жена, – домохозяйки, врачи, милиционеры, зубные техники… иногда писатели, реже – сценаристы.

– Они денег кучу получают, а я весь на нервах. И популярных актеров я бы истребил. Запутался потому что. Смотри: по первой эта толстая рожа, забыл как зовут, играет героя-любовника, а его враг – Ларин, по второй – Ларин – убийца, а толстая рожа – милицанер, по третьей они все милицанеры, а по СТС обратно бандиты. Я уже не знаю, что смотрю. Слушай, откуда у них такие шикарные квартиры?

– У кого? – теряет жена нить разговора.

– Да вот, например, у этой сиротки. Ну которая по ТВЦ. У нас соседи всю жизнь в Москве – вчетвером на девяти метрах! А она только из деревни – хоооллл! Джакузи!

– Ну, может, снимает… Или камеру в маленькой квартире поворачивать неудобно, – зевает жена. – Пусть хоть в телевизоре люди красиво поживут. Ты что переживаешь, ведь все равно всегда знаешь, чем кончится и кто убийца.

– Знаю, – печально говорит Александр. – Так чего разводить историю на тысячу серий. Так бы и сказали: гражданка И., сойдя с ума, подсунула младенца гражданину Д., а потом десять лет переживала по этому поводу. Все кончилось хорошо. Следующие тыщу серий про переживания ты смотришь, а я – нет, потому что мне уже все ясно и можно протокол писать. – И участковый насупился.

Мара была редактором на телевидении и работала запойно. По-другому было нельзя. Триста двадцатая серия «Отпечатка», сто первая «Убийства по неосторожности», двести третья «Полицейский Барсик»…

Начинала она, впрочем, с жалостных женских историй, но вскоре окружающие начали замечать, что, вместо того чтобы понимать и прощать, Марины героини все чаще расправляются со своими оппонентами довольно жестко. Тогда ее перевели на детективы. В Москве не было человека, который лучше Мары мог убить, спрятать тело и навести на ложный след. Если бы ее интересовали большие деньги или страстная любовь, она бы легко добыла все это способами, далекими от легальных. Но ей нужна была только работа.

Мара вставала утром, включала компьютер, разбирала почту, отвечала на звонки, решала вопросы, писала ответы, и незаметно оказывалось, что уже вечер, а она все еще в ночной рубашке. Тогда, понимая, что день уже не вернешь, она снова делала кофе, закуривала очередную сигарету и посвящала ночь издевательствам над авторами. О еде она вспоминала только тогда, когда кофе и сигареты заканчивались. Тогда она шла в ближайший супермаркет и закупала то, что быстро можно было съесть. Там же она, как правило, и общалась с народом в лице участкового.

– Вы, Марианна Сергевна, женщина, конечно, удивительная, но я все же попросил бы вас разговаривать об убийствах в более подходящих местах. Вот, например, вышли, сели в машину и расчленяйте в свое удовольствие, я вам слова не скажу! – кипятился участковый Александр.

– Машина… господи, машина! – Мара сообразила, что в ее «опеле» вторую неделю страдает торт, еще какая-то еда и подарки. Кому и от кого, она прочно забыла. Помнила только, что там была чудовищных размеров клетка для импортного попугая.

Кроме того, а это было еще хуже, она вспомнила обещание приехать на дурацкий фестиваль в город N, куда ее пригласил любимый иногда мужчина, оператор Макс. Макс грозился, что это его последняя просьба, потому что ему надоело заставать Мару в любое время суток нервно стучащей по клавишам и не реагирующей на внешние раздражители.

Максу хотелось романтики, водки и котлет. Или, по крайней мере, купания ночью после фестиваля голышом и с бутылкой сухого.

– Как бы чего не вышло! – подумала Мара, помчалась домой, покидала в чемодан какие-то тряпки и кинулась за машиной.

Елене Антоновне, Ляле, давно перевалило за шестьдесят, но по отчеству ее звал только зять. У остальных язык не поворачивался утяжелить это воздушное существо ярмом полного имени. Ляля была человеком однозначным: безропотна, бессловесна, бестолкова.

Первого июля она проснулась поздно, сердясь на себя, и вдруг поняла, что ничего не изменится от того, проснется она раньше, позже или не проснется совсем. Завтрак готовить было некому, сама она есть не хотела, и даже крепкого чаю, с которого она раньше начинала каждый день, ей теперь не полагалось. Идти некуда, делать ничего не надо. Каждое движение, каждый шаг в маленькой квартире был выучен, как театральная роль в сто двадцатый сезон. Еще одно пыльное тоскливое лето в городе, когда от жары, кажется, останавливается сердце. Ляля потянулась за валидолом, но неожиданно ей стало легче.

На дачу она давно перестала ездить. Когда Машка, внучка, была маленькая, ее звали, даже привозили на машине, Ляля сидела, нянчилась. Зять, внезапно возлюбивший съедобное сельское хозяйство, как-то исподволь извел все Лялины цветы.

– Здоровое питание, Елена Антоновна, – говорил он, поправляя модные очки, – никаких пестицидов, навоз-батюшка! Как полопаешь, так и потопаешь. Все свое, свежее. Кушайте. Сто лет жить будете!

Ляля была не уверена, что хочет жить сто лет. Ей, если честно, уже поднадоело.

Машка подросла, заневестилась, на даче по вечерам возникали шумные скандалы из-за ее поздних возвращений. Ляля тихо принимала сторону внучки, ей тоже немножко хотелось на свободу. Дочь неизменно поддакивала зятю.

– Какая скучная женщина, – как-то подумала Ляля и, поняв, что говорит так о своей дочери, дернулась. Ей хотелось быть такой, как хулиганская Машка, но она понимала, что живет так же бездарно, долго и непонятно зачем, как и ее дочь.

На дачу ее звать перестали. Дочь звонила и отговаривалась то ремонтом, то постройкой парников, то занятостью. Потихоньку общение сошло на «нет». Только Машка, рано выскочившая замуж, прибегала к бабке и теребила ее рассказами.

– Ба! – кричала она на прошлой неделе. – Прикольно! Я полечу на воздушном шаре! Пашка решил сделать мне сюрприз ко дню рождения.

– Но это же опасно, деточка, – шептала Ляля.

– Ба, когда и жить, если не сейчас. Станешь старенькой – ничего и не захочется, как тебе… Ой, прости, ба. Ну брякнула, не подумав…

– Да нет, Машунь, так и есть… Ничего и не хочется. Все уже было тысячу раз. Проснулась, умылась, позавтракала… триста шестьдесят пять завтраков умножь на шестьдесят три года…

– Ужас! – жизнерадостно вопила Машка и уносилась то кататься на мотоцикле, то махать мечами в Нескучном саду, то летать на парапланах.«Экстремалка» – так она о себе говорила. Машка рано выскочила замуж за обожаемого Пашку, одно ее огорчало – врачи говорили, что детей у нее быть не может. Вместо того чтобы лечиться, Машка ударилась в веселое безумство, жила на полную катушку – ведь ей не для кого было себя беречь, и это расстраивало Лялю.

Она подумала, что через много лет, когда не станет Машки, род их окончательно прекратится. Не то чтобы это было важно для существования вселенной, но все-таки неправильно, что их кровь, которая зачем-то тонкой струйкой бежала сквозь века, исчезнет. Уйдет в песок. Всегда думаешь, что если не дети, то внуки, правнуки сделают что-то важное, изобретут машину времени, напишут стих, полетят к инопланетянам. А теперь уже некому, не будет внуков, а значит, и правнуков, и стихов, и ракет.

Тряхнув головой и не получив, к своему удивлению, привычного головокружения, она отправилась на кухню и заварила крепкого чаю. Принесла на кухонный стол многочисленные коробочки и занялась любимым делом – стала разбираться.

В коробочках из-под заграничного печенья, конфет и духов были побрякушки. Так неуважительно, свалив все в одну кучу, Ляля именовала дешевые серебряные кольца и старинные драгоценности.

Со стены на нее укоризненно смотрел портрет покойного мужа. Муж был не похож, потому что портрет себе устроил, увеличив карточку с паспорта. Ляля по нему совсем не скучала. Как муж выглядел на самом деле, она уже забыла, а по паспортному скучать было бы как-то странно.

Муж давно был недоволен Лялей. Вернее – был недоволен всегда. Она не так одевалась, неуместно хихикала, неумело готовила, а главное – транжирила кровью и потом нажитые деньги на мороженое. Кровь и пот были, правда, символические, при их упоминании Ляле почему-то всегда вспоминались анализы, которые он трепетно и регулярно сдавал. Бедный муж с самой свадьбы считал себя смертельно больным, а в результате ему на голову упала сосулька.

Сейчас ему хотелось, чтобы она продала побрякушки и поставила ему хороший мраморный памятник, а еще лучше – бюст. Чтобы все как у людей, и даже лучше. Но Ляля жадничала, ограничившись небольшой доской, да и на кладбище она не ходила, чего ходить – там нет никого.

Кольца стали Ляле велики уже давно, пальцы утончались, стачивались временем. Стыдно сказать, обручальное соскользнуло и исчезло с тихим бульканьем, когда она мыла унитаз.

– Боюсь даже подумать, какая рыба принесет мне это кольцо обратно, – сказала сама себе Ляля и захихикала.

Да, носить их было уже нельзя. Оставить в наследство Машке? Она продаст, купит страшнейший мотоцикл и немедленно свернет себе шею. А еще хуже – на деньги наложит лапу зять, потратит на что-нибудь скучное, но экологически чистое. Зять давно уже не ел, а питался. Он внимательно читал все, что написано на продуктах, и, если какой-нибудь усилитель вкуса, идентичный натуральному, его не радовал, продукт отправлялся в помойку. Иногда Ляле до дрожи хотелось изобрести машину времени и отправить зятя в блокадный Ленинград.

– А меж тем, – задумчиво пробормотала она, – были б деньги…

Она смутно припомнила соленую морскую воду, суровое лицо капитана какого-то маленького судна, вкус вина и противных рапанов, которых кто-то жарил на листе раскаленного железа.

– …Были б деньги, я бы немножко попутешествовала.

И Ляля придвинула к себе газету бесплатных объявлений.

– Вот, Нохем Самуилович. – Ляля протянула кольцо.

Бледный чернобород бережно взял его и внимательно поднес к носу.

– Зовите меня просто пан Нохем, – любезно сказал он. – Так что побудило вас продать эту драгоценность? Болезнь? Нет, у такой очаровательной женщины не может быть никаких болезней. Долги – тоже нет, их мы победили бы тем же очарованием. Наверное, немного свободы. Да, конечно, купить свободу – что может быть лучше. Выйти из дому далеко и надолго с одной зубной щеткой в кармане, потому что все остальное можно приобрести в любом киоске. Были б деньги.

– А зубную щетку я разве не могу купить в любом киоске? – засмеялась Ляля.

– Ну должно же хоть что-то привязывать вас к дому, – заметил черный Нохем. – А иначе вы просто улетите, как воздушный шарик. И сами не заметите как. Итак, я дам вам достаточно денег за это кольцо.

– Достаточно – это сколько? – забеспокоилась Ляля.

– Вам хватит, поверьте. Вы ни в чем не будете нуждаться.

Сделка состоялась мгновенно, денег действительно было столько, что даже предположить, что когда-нибудь они закончатся, было невозможно.

– На воды едете? – печально сказал чернобородый Нохем. – На водах сейчас хорошо, тихо…

– В июле? Тихо? – Ляля язвительно захлопнула за собой тяжелую дверь ювелира. Наследственного кольца было почему-то совсем не жалко. Теперь на вокзал!

Поезд уходил ночью, на вокзале было светло и страшно. Помахивая неумытыми телами, прохаживались синеватые женщины. Вокруг них роились мужчины сходной цветовой гаммы. Цыганки продавали морских жителей в аптечных пузырьках, затянутых тонкой резиной. Если нажать на резинку, житель опускался на дно, если отпустить – всплывал. Цыганки выдавали этот факт за чудо, но сонные вокзальные дети, которым были известны основы физики, смотрели на жителя скептически.

Ляля удивилась. Это была вещь из детства, так же как восковые утки (был и лебедь, но стоил он целый рубль, и ей так никогда его не купили), пляшущие глиняные обезьянки на резиночке, пирожки с повидлом. Цыганки подходили и к ней на предмет погадать, но, не доходя, разворачивались, показывая пальцами то ли козу, то ли рога.

Ляля обошла вокзал, разглядывая витрины. Купила журнал «Учись вязать» с крючком и мотком розовых ниток.

«Самое время, поучусь в поезде, – подумала она. – Что же я всю жизнь-то просидела, сколько интересного еще не сделано. Не вязала, не шила, даже фотографировать не умею. И за границу не съездила. А может, врут все про заграницу… Не может быть, чтобы Африка на самом деле была. Хотя – слона-то я видела в зоопарке».

Хотела купить еды. Но наборы путешественника с крутыми яйцами и слезливым сыром ей не глянулись, а все остальное уже разобрали. Наконец объявили посадку. Ляля вдохнула сложносочиненный запах поезда дальнего следования, и он ей неожиданно понравился. Она пристроилась в углу, поезд дернулся, Москва поплыла.

«Еду! Сама! – счастливо подумала Елена Антоновна, заслуженный работник, ветеран труда. – Жизнь начинается!»

Мара ехала под сотку, открыв окна. Кондиционер не помогал – в машине чудовищно воняло. Торт прокис, в пакете с нарезкой самозародилась новая жизнь, там уже велись мировые войны, некрасивые микробы пытались выкрасть очень красивый микроб и жениться на нем, строили здоровенного коня и изобретали средства массового уничтожения. Последнее им почти удалось. И хотя пакета давно в машине не было, Мара до сих пор отплевывалась и морщила нос. Она выкинула все, кроме клетки. Клетка не желала вылезать из машины. Оставалось загадкой, как ее туда впихнули.

– Никогда, никогда не буду праздновать юбилеи. Надо же было столько выпить… Да и ладно бы – восемнадцать, так ведь пятьдесят! Какая радость, какой повод для веселья! А может, я с горя нажралась? Ничего не помню… Интересно, клетка есть, а где же попугай? Ведь две недели прошло… Может, это он так воняет?

Мысль эта осенила добросердечную Мару, когда она уехала довольно далеко от Москвы. Уже темнело. Сдерживая тошноту, она зарулила на бензоколонку рядом с вокзалом города Кувшинкина и начала методично обследовать машину. Странно, но ей не пришло в голову, что попугай вряд ли мог слабыми пальчиками самостоятельно отпереть клетку, чтобы уйти умирать под сиденье.

Обшарив машину и так и не найдя причины неприятного амбре, Мара решила, что пора бы и заправиться, да и снять деньги в банкомате. Выезжала она в истерике и о наличных не позаботилась. Банкомат при вокзале был. Но на нем висела монументальная, выгоревшая на солнце вывеска «Не работает по техническим причинам».

– По техническим! Нет бы написать по морально-этическим… Или по причинам, недоступным твоему пониманию, смерд! – разозлилась Мара.

Денег было катастрофически мало. Именно в этот момент удачно раздался тоненький голос:

– Простите, девушка, не могли бы вы меня подвезти?

Из темноты шагнула маленькая пушистая старушка.

– Стоп! – скажете вы. – Еще одна старушка? Или это Ляля? Но Ляля же едет в поезде!

Как же, едет. Самостоятельная Елена Антоновна давно уже топчется на вокзале города Кувшинкина, грустная и совершенно пьяная.

Поезд мчался, колеса стучали. На верхних полках спали заранее небритые мужики. Ляля ворочалась и не могла заснуть. Она волновалась и очень хотела есть. Почему-то ей казалось, что в поезде обязательно будет вагон-ресторан с крахмальными скатертями или, в крайнем случае, милая проводница развезет по вагону всякие вкусные вещи на тележке. Но проводница только спросила в пространство: «Белье брать будете?» – сумрачно кивнула и удалилась.

Ляля побила подушку. Легла налево, легла направо. Уткнулась носом в стенку. За спиной что-то соблазнительно зашуршало. Обладательница второго нижнего места, древняя, на взгляд Ляли, сельская дама разворачивала кульки. Запахло чесноком. Раздался хруст и чавканье. Ляля вздохнула.

– Женщина, вы спитя? – спросила дружелюбно дама. – А то присоединяйтеся! Я одна ни есть, ни пить не могу. Раз люди рядом, все вместе наливают да кушают!

– Ой, неудобно. – Ляля повернулась и оглядела великолепный стол. Курочка, холодец в железной коробке, соль в спичечном коробке, огурцы – нет – огурчики, помидорчики, зеленый лучок, колбаска, горчичка, сальце и – дама набулькала в дорожный стаканчик – очевидно – водочка.

Ляля уже совсем собралась сдаться и от души накушаться, но, как оказалось, звали вовсе не ее. С верхней полки спрыгнула спелая девица.

Завязался душевный разговор.

– И знаешь, что я тебе скажу, подруга. – Пожилая дама хлопнула девицу по коленке. – В Москве народ в соболях катается и на золоте ест. Я еще по телевизору поняла. У нас в Угре тоже квартиры есть, не думай! Только сортир на улице и отопление – если двести ведер воды в бак на чердак зимой не зальешь, да угля не купишь – ложись да помирай. А у вас квартиры – тепло да простор! Машины кожаные, магазины – светятся! Поняла я: хочешь жить – езжай в Москву. Да не вышло…

– Простите, а кем вы в Москве хотели устроиться? Просто в вашем возрасте… – неделикатно спросила девица.

– А что, сорок лет – это старость уже? И нянькой могу, и домработницей. Что, кура плохая была, невкусная? – угрожающе спросила дама. – Не понимают москвичи ваши во вкусной и здоровой пище! Устроилась, наварила, наготовила, а они давай в сортир бегать! Нам надо на парууу, да вы не ко дворууу… Рыбу хотят сырую, в какую-то дрянь завернутую. Ну, думаю, если вы с моей еды обосрались, то с рыбы завернутой точно сдохнете. Ну да и рванула домой. От добра добра не ищут. А ты кушай, кушай, москвичка, поправляйся! Ничего, что жирное, от сала еще никто не умер!

Дама опрокинула еще рюмочку, хрустко закусила куриной ножкой и почти сразу захрапела. Девица исчезла на верхней полке. Ляле не спалось. Сначала от храпа, а потом… потом ей ужасно, нестерпимо захотелось есть. Еда со столика исчезла, но запахи остались и не давали ей покоя.

«И не позвали, – грустно подумала она. – Будто меня и нету. Чем я им не понравилась?»

Ляля вышла в тамбур.

– Кувшинкин, стоянка семь минут! – прокричала проводница кукушкой в часах и исчезла в своем купе.

Ляля приготовилась к выходу, прижав деньги к животу. Она боялась оставлять их без присмотра, поэтому вокруг талии у нее имелась небольшая припухлость.

В тамбуре радостный мужик учил своего молодого и, видимо, новоприобретенного друга:

– Нет такой болезни, от которой бы водка не вылечила! Еще мама моя говорила – все болезни от водки. А Аристотель что сказал? Лечите подобное подобным. Следовательно, что? То, что от водки, – лечи водкой же!

Давление понизилось – стопочку! Повысилось – выпей, сосуды расширятся – читал про сообщающиеся сосуды? Воот! Они сообщатся, давление и понизится.

Простуда – водку с медом и перцем, понос – с перцем и солью! От анорексии, говорят, хорошо, от косоглазия… От облысения отлично, если с чесноком настоять. От радикулита – с червями дождевыми, на месяц в землю закопай – цимес!

Какие еще болезни бывают? Перечисляй, все вылечу. Водку даже рак не выносит, он от нее морщится. Единственно – стригущий лишай нужно йодом лечить, тут – да, тут ты меня поймал, водка не поможет. Хотя непонятно, если по Аристотелю – нужно было бы лишай здоровой кошкой натереть.

Друг кивал и морщился. Видимо, его тошнило.

«Надо бы попробовать, – подумала Ляля. – Интересный способ, никогда не слышала».

Поезд затормозил, она не без труда спрыгнула с крутой лесенки и кинулась в здание вокзала. Увы – магазин был прочно закрыт. Но из соседней двери вывалились жизнеутверждающие люди. Они пели хорошие песни и выглядели счастливыми.

– Только самолетом можно долететь! – пели они. – А перекаты, да перекаты, послать бы их по адресу! – заводили люди.

«Почтальоны, наверное», – поняла Ляля и спросила:

– Простите, а вы не знаете, где можно купить калорийную булочку? А то очень есть хочется…

Последнее, что она запомнила, – щекотные поцелуи бородатых людей, смятый цветочек в кулаке, очевидно сорванный с привокзальной клумбы, и песню – «Моряк, покрепче вяжи узлы, беда идет по пятам». Потом небольшой провал в памяти, кто-то хлопал ее по плечу, прощаясь.

Когда она очухалась, есть уже не хотелось. Осталось твердое убеждение, что ни одна болезнь ей уже не грозит. Однако окружающее пространство как-то странно извивалось.

Не зная, что делать, Ляля вышла на перрон.

– Поезд ушел, – сказал ей какой-то угольно-черный парнишка. – Будь осторожна.

Она отправилась на привокзальную площадь и увидела приятную, правда, очень худую брюнетку, которая в гневе пинала колесо красивого автомобиля. И она сказала:

– Простите, девушка, не могли бы вы меня подвезти?

Мара ненавидела посторонних в машине. Однако пришлось согласиться, уповая на то, что полный бак и скромный завтрак она отработает, а дальше подкинет старушонку к подходящему поезду километров через двести – триста. Она усадила Лялю на заднем сиденье бок о бок с клеткой и рванула с места. Часть ночи они провели в молчании. Ляля задремала, а Мара внезапно решила пересмотреть свою жизнь, раз все равно компьютера под рукой не было.

Итак, что она имеет к пятидесяти? Квартиру, машину, работу, деньги. Отлично, у некоторых таких богатств нет и никогда не будет. Из развлечений… ну подруг не было, мужей тоже, были какие-то… Мара даже из хулиганства составила донжуанский список, поморщилась и выбросила, очень уж жалким он получился, причем грешил записями «Неизвестный № 6».

Одно время Мара увлеклась эзотерикой и даже таскала с собой колоду Таро, но разочаровалась, когда карта, обещавшая ослепительное счастье и исполнение всех желаний, привела ее к опечатанному офису граждан, которые были должны ей нехилую сумму денег. Может, конечно, это был намек на то, что следует бросить все и пойти по дорогам, но момент был совсем не подходящий.

Кроме того, слишком часто выпадала карта «Шут». Дурак с узелком на палке и лохматой собакой, бегущей по пятам, вызывал смутное раздражение. Мара предпочла бы что-то более романтичное, «Папессу» там, или «Дьявола» на худой конец. Ей совершенно не хотелось падать в пропасть, да еще быть пришлепнутой сверху блохастым противным псом.

Редкие спиритические сеансы тоже были нерадостны. Духи ругались нехорошими словами, обещали всяческие несчастья, а потом не желали уходить, долго хлопая дверьми и форточками.

Маре стало грустно. Возлюбленный, к которому она ехала, внушал большие сомнения, а больше у нее никого и не было. Как вредно, оказывается, делать перерыв в работе – начинаешь задумываться…

«Может, все-таки завести попугая? – подумала она. – Хоть будет живая душа в доме».

Но, обдумав идею хорошенько, Мара от нее отказалась. Живая душа обещала в скором времени стать неживой, потому что вряд ли ее станут регулярно кормить. А потом, если вдуматься, чем попугай так уж отличается от духа? Так же матерится и говорит глупости. Только мусору от него больше.

«Может, взять да и выйти замуж?» – Мара даже рассмеялась от нелепости этой идеи. Ей представились истощенные тела попугая и мужа, дружно вцепившиеся в дверцу пустого холодильника.

«Зря поехала. Как будто нашептал кто… Милиционер этот просто гипнотизер: „В машине расчленяйте, в машине“… Вот зараза!»

Под утро на пути явился щит, перекрывающий дорогу. «Объезд – пять километров, ремонтные работы», – гласил он.

Мара, сжав зубы, вывела свою Ласточку на кочковатый и несимпатичный объездной путь. Дорога была проселочной, ветки норовили поцарапать потные бока машины, в салон моментально налетела всякая кусючая дрянь, банкоматов на горизонте также не ожидалось. На повороте раздался неприятный звук, и машина пошла боком. «Прокол», – поняла Мара и злобно стукнула кулаком по рулю. Руль взвыл, Ляля подскочила на сиденье.

– Приехали?

– Приехали. Сиди здесь, пойду посмотрю, что там, за поворотом. – Маре совершенно не улыбалось самой менять колесо. Она предпочла бы найти смышленого крестьянина. Хлопнув дверью и скинув босоножки на шпильке, Мара отправилась по пыльной дороге и скрылась из виду.

Ляля, поскучав сзади, пересела на переднее сиденье, воровато попыталась крутить руль. Близоруко нагнувшись, рассмотрела неведомые приборы и кнопочки.

«И водить не научилась! А сейчас бы ехала сама – красотища! Полную машину зверей бы напихала и Машку с Пашкой взяла. Останавливайся где хочешь, гуляй, кузнечиков корми, кротов в норках выглядывай! Нет, никого бы не взяла, одна бы ехала – сама себе королева!»

Ляля нажала что-то, с хрустом открылся бардачок. Она одним пальцем деликатно пошевелила содержимое. Карта, солнечные очки (быстро заглянув в зеркальце, примерила), какая-то яркая упаковка, конфеты наверное. Пригляделась, покраснела и скорей сунула обратно:

– Как красиво сейчас делают… Интересно, а вкус клубники зачем?

Еще сильнее покраснела, нашарила под картой пачку сигарет, вытащила одну, зажала губами.

«Курить, наверное, очень приятно… Вот сейчас и попробую!»

Вылезла из машины, устроилась на обочине, свесив ноги в канаву, и выпустила дым паровозной струей. Оказалось противно, тошнило.

«Ну одним запретом меньше, – подумала отчаянная Ляля и мысленно поставила галочку в списке безумств. – Курила! И водку пила!»

Она гордо посмотрела в поле. По полю пробирался кто-то маленький. Над маленьким взлетала всякая мошкара и шевелилась высокая трава. Вскоре стало ясно, кто это.

– Миу! – сказал унылый серый котенок, пробуя объяснить свою проблему. – Миссури! Миссисипи! Мячик! Мяяясоооо!

– Киса! – радостно сказала Ляля.

Кошек у нее тоже еще не было. И собак. И морских свинок. В их доме не привечали животных.

– Мясоооо! – с более уверенной интонацией поправил ее котенок. – Микоян! Млеко!

Ляля стиснула котенка в объятиях.

– Миска! – придушенно пискнул он, растопырился и, уцепившись когтями, прилип к животу, как перцовый пластырь.

А тем временем из-за пыльного поворота неотвратимо приближалась Мара. На ее лице было написано отвращение. Она вела за собой заскорузлого, но веселого мужика в бейсболке с надписью: «Valley of the shadow of death». Надпись от частых стирок почти стерлась, а череп и кости, дополняющие жизнерадостный мужицкий облик, стали похожи на рекламу собачьей еды.

– Значит, так! – Мара была резка. – Колесо мне сейчас поменяют, кота выкинь, дальше на дороге паром, паромщик то ли умер, то ли просто дурака валяет, советую найти такси до ближайшего вокзала!

– Марочка, ну пожалуйста, пожалуйста! – У Ляли на глазах были слезы. – Можно я возьму котенка? Я денег дам! И с паромщиком договорюсь, правда!

– Какая я вам Марочка! Почтальонов своих вспомнили? – Тут Мара, очевидно, тоже припомнила, что нала у нее так и нет, а колесо менять надо, и смягчилась: – Хорошо. На ваше счастье, у меня есть уникальная перевозка для домашних животных. Я их тоже очень люблю. – Она криво улыбнулась. – У этой замечательной клетки отстегивается дно. Сажайте котенка туда и идите искать паромщика, будь он неладен.

– Я пойду, пойду! – Ляля уже пихала кота, орущего «Морожено!», в клетку. – Только надо молочка ему купить, хорошо?

– Если он хоть раз обоссыт салон, я его выкину на ходу! – Любительница домашних животных была в своем праве. – А теперь идите, ищите этого дерьмового Харона, обратной дороги нет!

Теперь уже Ляля, скинув тапки, отправилась по пыльной дороге.

За поворотом стояла симпатичная будочка, вроде тех, что бывают на железнодорожных переездах. Вокруг будочки расцветали все цветы, которые Ляля когда-либо видела. Она уже ожидала встретить толстую женщину с полосатым флажком, однако толстая женщина оказалась без флажка и с лейкой.

– Перевозчик? Харитон? Да спит где-нибудь, пьяный. Вы по кустам около парома поищите. Да, тут у нас шлагбаум, чтобы пройти, нужно в автомат кинуть сто рублей монетами. Вы не стесняйтеся, здесь у нас всякие ходят, мы привычные.

Ляля, недоумевая, что ее записали во всякие, пошарила в карманах и опустила в автомат десять десятирублевиков. Автомат крякнул и выдал билет. На билете было написано «В один конец». Шлагбаум поднялся, дергаясь и сомневаясь.

Перевозчика Ляля нашла, действительно, в кустах. Он был пьян, грязен и совершенно отвратителен.

– Билет купила? – спросил он сквозь слюни и отсутствие зубов.

– Купила.

– Одна едешь?

– С котом… ну и водитель.

– Водителя не возьму, с котом разберемся…

– Дяденька, – заюлила Ляля, – водитель тоже в один конец, не вернется, век воли не видать!

Все-таки телевизор делает многое для просвещения масс.

– Ладно. – Паромщик оттер слюни ладонью. – Сажайте своих. Но обратно перевоза нету! Разве договоримся…

Итак, машина Ласточка перевалила через непроходимый барьер и устремилась в далекий путь.

Путь закончился через несколько километров на опушке смешанного леса. Внутри машины что-то страшно заскрежетало, и повалил дым. Мара открыла капот и задумалась. На робкое предложение Ляли поискать пока грибы Мара снова заехала босой ногой по колесу и сморщилась.

– Идите, только учтите – я не буду вашего кота из пипетки кормить, когда он орать начнет. Пусть хоть белкой по колесу ходит в этой клетке дурацкой. Все, у вас есть полчаса. Но не исключено, что здесь мы и заночуем. Так хоть супчику грибного поедим.

– А вы не находите, Мара, что тут пищит кто-то? – спросила Ляля, смущаясь.

– Так грибы пищат, вас ждут! Вперед, не мешайте, может, я сама неисправность выявлю! – И Мара уткнулась в машинные кишочки.

Дед Савелий жил в лесу всегда. И отец его, и дед тоже были лесниками. На зверей Савелий не охотился, но любил побаловать себя ягодами, грибами и травками. Дрова, опять же. За остальным ездил на мотоцикле в сельпо, километров за много. Работа – не работа, а прогуляться по лесу дед любил, с народом местным общался с удовольствием. Болтал с сутулым стариком, который под видом экскурсии все время заводил Савелия в бурелом, да и терялся где-то. Сначала Савелий пытался его искать, но потом понял – балуется старик, хулиганит. Хочет, чтобы лесник заплутал, ха! Посмеялся Савелий, теперь старик с ним частенько у костра посиживает, гулять больше не зовет, а историй интересных знает – тьму-тьмущую.

Еще красотка молодая Савелия, когда он еще и не дедом вовсе был, купаться приглашала в черном торфяном озере. Плечико голое из-за сосны высовывала, манила. Но Савелий, как честный человек, всегда отказывался. Он был женат, и женат надежно. О супруге его мы в этой истории говорить не будем, хотя она, супруга, в общем и целом, без историй не может и во всех обязательно показывается, даже вопреки воле автора. Так что вполне может эта вредная баба высунуться между строк или заглянуть с предыдущей странички. Ежели что, не обессудьте.

Так вот, шел дед Савелий по лесу и углядел в чащобе что-то маленькое беленькое. Подошел – младенец тихий, в газетку завернут. А возрасту этому младенцу дней несколько. Только хотел дед что-нибудь предпринять, да хоть руками всплеснуть, вылетает вдруг со стороны шоссе старушка-одуванчик, кидается к младенцу, нянчит его всячески и спрашивает деда: «Молодой человек, у вас в сумке молока нету?»

Дед только руками развел. Тогда старушка весело говорит: «Вот кошачье-то и пригодится!» – хватает младенца – и бежать.

Дед ей кричит:

– Мамаша, куда, положьте ребеночка, он, может, чей-то! И какие еще кошки, прости господи?

А она посмотрела странно и говорит:

– Он уже минут двадцать как ничей. А младенцам, которых в газетке бросают, очень трудно бывает в жизни сориентироваться. Так вот, я ему помогу.

Только хотел дед Савелий пригрозить вредной бабке милицией, как вдруг вылезла между строк супруга, да как заорет ему в ухо:

– Савелий! Домой! Два раза греть не буду!

Так и пошел он домой, а в суматохе домашней про младенца газетного странно забыл, как и не было ничего.

Мара была вне себя.

– Вы безумная старуха! Сначала кот, потом младенец этот синюшный… Что будет завтра? Клоуны? Бомжи? И как вы собираетесь развлекаться в N. с такой компанией?

– Да нет, клоунов не будет, – тихо сказала Ляля. – Все, что нужно, я уже получила. Как мы хорошо едем… – Она, не отрываясь, смотрела в окно и машинально покачивала младенца, которому грубая Мара выдала шерстяную цыганскую шаль вместо газеты. – Цветы разные, трава… Только я не знаю, как они называются. Клевер знаю и еще подорожник. Лопух.

– Выучите еще, какие ваши годы, – усмехнулась Мара.

– Это вряд ли. Я, наверное, ухожу. Спасибо вам.

Тут Маре показалось, что дорога круто уходит куда-то вверх, вверх…

А потом на пути оказалось дерево.

Машка сидела у костра в лесу и, жмурясь, жадно поедала из жестяной миски слегка подгоревшую гречневую кашу. У реки загорелые молодые люди, деликатно матерясь, налаживали плоты. Никто не заметил, как, появившись из ниоткуда, маленькая пушистая старушонка кинула Машке на колени бесплотный сверток, завернутый в цыганскую шаль.

Полицейские города Подкомары были людьми на диво спокойными.

– Не было в машине бабки с младенцем, не было! Вы, Марианна Сергевна, просто сценарист, да еще головой ударились, – в сотый раз повторял усталый капитан, навещая Мару в больнице.

– Кот был, не спорю, он сейчас возле кухни проживает, выпишетесь – вернем кота. А бабку вернуть не можем, потому что она вам, верно, приснилась. Так что лечитесь, кушайте хорошенько, поправляйтесь.

Уезжая домой – в Москву, в Москву, – Мара бормотала:

– А все-таки они были… И я была! Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла…

Ляля все-таки забыла зубную щетку, поэтому домой уже не вернулась. Она умерла первого июля, а похоронили ее дней через десять. Пока заметили, что она не звонит, пока поняли, что и на звонки не отвечает, пока нашли Машку, которая сплавлялась на плотах где-то на Урале… Неаппетитное зрелище.

На похоронах Машка плакала и говорила: «Ба, я так и не успела тебе сказать, я беременна, ба! Ты слышишь меня?»

Ляля уже не слышала, да ей и не нужно было. Она знала.

Вот и закончилось безумное путешествие двух старушек. А где мораль, спросите вы? Морали здесь нет. Ведь в жизни ее не бывает. Как заметил классик, редко кому удается закончить жизнь красивой фразой типа: «Дайте мне шампанского!» Обычно говорят «Ой!», или «Чей-то?», или «Пошли все вон, дайте умереть спокойно».

Мара наконец начнет завтракать, обедать и ужинать за компанию с котом по имени Сукин Сын, который, лежа на клавиатуре, бормочет: «Миноги! Мидии! Миксер! Мойва! Минтааай!»

Она поправится, похорошеет, и дай ей Бог жениха хорошего. Не имея возможности выдать Мару за участкового Александра, автор с удовольствием вспоминает, что папа участкового – приятный вдовец и очень уважает котов. Так что, может, все как-то и наладится без авторова участия.

Макс прекрасно накупается в море с какой-то голой дамочкой, вина будет досыта, а более утомительных приключений ему совершенно и не хотелось.

Ляля обретет свободу и поймет, что жить было весело, даже если самое интересное и случилось уже после смерти.

Младенец Петр вовремя определится в выборе нужного направления и забудет непутевую мать, бросившую его в лесу. Он очень занят – готовится к новому появлению на свет.

А после Петра у Машки через год родится еще и девочка.

Мы не знаем, кто пил крепкий чай и продавал кольцо, кто нашел в лесу мертвого младенца Петра, и куда они делись после аварии. Мы также не знаем, куда пропал чернобородый Нохем и почему Ляля забыла дома зубную щетку.

Но зато мы знаем вот что: никогда не угадаешь, кто смотрит на тебя с облаков. Может, никто, а может, целая куча людей, собак, кошек и даже морских свинок глядит сверху, открыв от любопытства рты.

Поэтому у нас всегда должны быть чистая шея, горячая голова и спокойная совесть.

И никогда, никогда не забывайте мыть за ушами.

ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ

А у той внук в тюрьме, а у другой – сын в армии, а дочка в городе продавщицей, и волосы у ей короткие – ничьи ноги не оботрешь, даже если захочешь.

Пойду свечку ставить – на канун, да к Неупиваемой чаше. Святых много, всех не поздравствуешь. А Христос что – сидел себе на горке с друзьями, тут-то солдаты и подоспели. Навроде спецназа. Пострадал, бедняга, то ли от дедовщины, то ли за самоволку. Терпел и нам велел. А Толик, сынок, не стерпел, взял автомат, да и всех положил. Царствие ему небесное. А забор-то покосился, и крышу перекрыть некому. Да и картошка.

А Матушка наша, Пресвятая Богородица, тоже сына-то… Тяжело, ага. Ну там, может, друзья помогли, Петр да Павел.

Домовой шалит – очки не найду, а без очков куда – только на ощупь. И грибов, ягод не собрать, и жука проклятого с картошки. Очки денег стоят, да и в город не доеду – хоть ложись и помирай.

Прошлый год ходила по грибы – Леший водил-водил, насилу выползла да корзину принесла, посолила. А что ж, Матушка Пресвятая Богородица, может, Толик приедет, покушает под самогоночку. Да крыльцо поправит, боюсь оступиться. Да нет же Толика, царствие ему небесное. Забыла.

А вот Андропов водку-то запретил, царствие ему небесное. Или Горбач это был? Тогда муж-то, Федор, синенького и напился. А и правильно, хоть драться перестал, царствие ему…

Господи Иисусе Христе, может, хоть Лешка пить бросит да к бабке заглянет. Скажи ему, Господи, нету сил уже, а смертное у меня готово, если что.

Матушка Пресвятая Богородица, у меня хоть внук есть, а как же ты, бедная…

Примечания

1

Весело и легко (ит.).

2

Медленно, благоговейно (ит.).

3

Дедоплисцкаро – деревня в Восточной Грузии (прим. авт.).

4

Нико Гомелаури – актер, поэт, умер молодым (прим. авт.).

5

Поханы (жарг.) – ватные панталоны (прим. авт.).

6

Желляба (джелляба) – традиционная североафриканская одежда, длинный халат с широкими рукавами и остроконечным капюшоном (прим. авт.).

7

Равенство и братство (фр.).

8

Педик (исп.).

9

Масхот – человек, за которого не молятся его родители. А если даже родители за тебя не молятся, добра не жди (прим. авт.).

Content

Наринэ Абгарян
Девять дней в июле

От составителя

Лариса Бау

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ, СМЕРТИ И ВОСКРЕСЕНИЯ КОТА МОТОЦИКЛА. ИЗМЫШЛЕНИЯ

Кира Стерлин

АЗБУКА ДЛЯ ОДНОГО

Наталья Волнистая

О ПРОЯВЛЕНИИ ТОЛЕРАНТНОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К ИНОЗЕМЦАМ

О ПУТЯХ НЕИСПОВЕДИМЫХ

О ВЗГЛЯДАХ

О СКЕЛЕТЕ В ШКАФУ

ОБ ОПТИМИЗМЕ

О ДЕДЛАЙНЕ

О НАУКЕ И ЖИЗНИ

О НИКОЛАЯХ

ОБ ОКТЯБРЬСКОМ

О СТАРИЧКАХ И СТАРУШКАХ

ОБ АНГЕЛАХ

Анна Антоновская

ДВЕ ПРЕЛЮДИИ, или Что сказал Лехин

УВЕЗУ ТЕБЯ Я В ТУНДРУ

ЛОЖКАРИ ЦАРЯ СОЛОМОНА

СТАРАЯ ХОХМА С ТОРТОМ

ОДА «К РАДОСТИ»

МОЯ ЖИЗНЬ В КИНО

ВИДАЛА МЫШКУ НА КОВРЕ!

Елена Соловьева

И ТВАРИ ВНУТРИ НАС

УЛИТКИ, КАК И ТОГДА

Анна Кузнецова

МАНИКЮР КАК ЯБЛОКО РАЗДОРА

ЗАМУЖ ЗА ПОЭТА

ХОЗЯЙСТВО

Заира Абдуллаева и Светлана Анохина

ЛАКСКИЕ СКАЗКИ ПРО ПАТЮ

Тинатин Мжаванадзе

МОЙ ТБИЛИСИ

ЗИНЭ

СУСАННА

БЛАГОСЛОВЕННЫЕ ЖУЛИКИ

ПОКУПКА КВАРТИРЫ

ГРУЗИНСКАЯ СВЕКРОВЬ

ОФИС

ДЖУЛЬЕТТА И ВОРЫ

ЖЕНЩИНА КИНГ-КОНГ

БАБУШКА НОРА

ВЕЧНАЯ МОЛОДОСТЬ

НЕПРИЛИЧНАЯ ЖЕНЩИНА

У НОТАРИУСА

ПЕНЬЮАР

КРАСАВИЦА НАНА

Анна Даллали

НЕ ЕШЬТЕ ГОЛУБОГЛАЗОГО ВЕРБЛЮДА!

Римма Осипенко

СЕКРЕТАРШИ ПО ИМЕНИ ЮЛЯ

Ксения Голуб

БОРЩ

Ольга Савенкова

ДЕВЯТЬ ДНЕЙ В ИЮЛЕ

ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ

Примечания