Билли Грин

Идущий по звездам

Посвящается Ч. Д. и Марку — моим героям.

И Аманде. Дочке. Помощнице. Другу.

Приемная была выполнена в ультрасовременном стиле. Стулья представляли собой несколько кожаных полосок, натянутых между деревянными опорами. Вместо картин по белоснежным стенам разбрызганы какие-то огромные пятна. Стройные и изящные растения милостиво выпустили один-два глянцевых листочка. А окно, хотя и занимало всю стену, слегка подкрасили, так что даже солнечный свет был приглушен.

Все тщательно рассчитали, обезличили и подобрали так, чтобы производить определенное впечатление.

Лэйкен Мерфи не вписывалась в эту комнату. Она прекрасно отдавала себе в этом отчет, и секретарше вовсе не нужно было бросать на нее испытующие взгляды через всю комнату.

На Лэйкен был темно-синий костюм, в котором лучше всего являться в суд и препираться с судьей насчет глупой системы штрафов за нарушение правил дорожного движения. Ее золотистые волосы были собраны в более-менее аккуратный узел и слегка блестели. Она надела свои лучшие золотые сережки и самые любимые золотые браслеты, а на коленях держала сумочку, сшитую по индивидуальному заказу и подаренную ей на Рождество подругой Розмэри.

Дома Лэйкен казалась бы разодетой в пух и прах, но в Чикаго, в этом фантастическом окружении, она походила на менеджера по продаже запчастей для автомобилей — которым на самом деле и была — и чувствовала себя не в своей тарелке, подобно жаворонку, затесавшемуся в стаю фламинго.

Правда, ее это не слишком беспокоило. Если бы представилась такая возможность, она не задумываясь выбежала бы поглазеть на английскую королеву, не надев на себя ничего, кроме пляжных тапочек. У нее были весьма серьезные причины, чтобы находиться здесь.

Лэйкен Мерфи была женщиной, имеющей особое предназначение.

Путь, приведший ее в эту точку земного шара, был весьма извилистым. Он начался в горах западного Техаса, ненадолго задержался в кабинете психиатра в Далласе, смущенно вернулся назад в западную часть штата и наконец уткнулся в маленький пыльный городок Пан-хандл на северо-западе Техаса.

Де Уитт. Два квартала в стороне от дороги, которая вела в голую, открытую степь.

Лэйкен оказалась здесь в надежде отыскать человека, которого звали Джозефом Два Дерева. Но обнаружила только плоское надгробие на маленьком забытом кладбище. Мистер Два Дерева умер почти двадцать лет тому назад.

Повинуясь одному только инстинкту, она в последнем порыве отчаяния разыскала пожилую женщину, которая была соседкой Джозефа Два Дерева и его ближайшим другом.

Тогда-то ей и открылось, что Де Уитт был вовсе не тупиком, а еще одним поворотом в пути. От этой женщины Лэйкен впервые услышала имя Марка Аврелия Рида.

Анабел Куртис — маленькая женщина, довольно розовощекая и энергичная для ее возраста — очень обрадовалась посещению Лэйкен и не торопясь повела свой рассказ.

— Джозеф Два Дерева был лучшим человеком, которого я знала, — сказала она Лэйкен и голос ее дрожал от полноты воспоминаний. — Он помогал всем. Питеру, Полю, кому угодно. И неважно, как он себя чувствовал, и было ли у него время. Он, не задумываясь, бросил бы мешок с золотом, чтобы поднять зашибленного пса. Такой уж это был человек.

Она со вздохом откинула со лба прядь белоснежных волос.

— Не могу передать, как мне его не хватает. Двадцать лет я ощущаю, что его нет рядом со мной — думаю, так будет продолжаться до того самого дня, когда я встречу его уже по ту сторону.

— Судя по всему, это был необыкновенный человек, — пробормотала Лэйкен. — Но правда ли, что перед смертью он обучил своего внука тому, что знал сам? — Когда Анабел кивнула, Лэйкен подалась вперед и спросила: — Что это за человек? Я имею в виду внука?

— Марк, — женщина слегка нахмурилась, словно вглядываясь в даль. — Это особый мальчик. Странный, высокий путь выпал ему. Марк с самого начала был совсем другой. Иногда это случается. Некоторые люди рождаются, чтобы быть не такими, как все. Я пыталась помочь ему. Быть ему вместо матери, надеясь хотя бы отчасти возместить ему отсутствие материнского тепла. Но все было напрасно. — Она покачала головой. — Он никогда не подпускал меня достаточно близко. Он, конечно, был очень вежлив, никогда не забывал сказать: «спасибо, мэм» и все такое, но я уверена, что он стоял в стороне от остального мира, и тот мальчик, что сидел внутри него, истинный Марк, был недоступен для чужого глаза.

— Материнское тепло, — повторила Лэйкен. — А что произошло с его матерью?

Ответ последовал не сразу. Как это вообще свойственно людям, выросшим вдали от городов, старосветская любезность была неотделима-от Анабел. Поэтому Лэйкен позволила ей усадить себя в одно из старомодных кресел и терпеливо дожидаться, пока хозяйка принесет холодный чай и тарелку с имбирным печеньем. А потом они еще немного поговорили об изменчивости погоды и современной жизни.

— Элисия, — сказала наконец миссис Куртис, — была дочерью Джозефа и матерью Марка. Не знаю, какое имя дали ей команчи. Все звали ее Элисией. — Старая женщина немного помолчала. — Нелегко было воспитывать ее одному — жена Джозефа умерла во время родов. Он жил в поселке команчей километров в пятнадцати к западу отсюда и, конечно, не мог равнодушно смотреть на то, что делалось вокруг него. Его народ был беден и немощен, молодежь спивалась и погибала от пристрастия к наркотикам. Но никому не было до этого дела. Кому были нужны эти люди? Разумеется, Джозеф желал для Элисий лучшей доли, поэтому он поселился на старой ферме недалеко отсюда и позволил девочке смешаться с местными детьми. Она одевалась, как они, разговаривала, как они. Он даже отправил ее на север учиться в колледже.

Миссис Куртис отхлебнула чаю и промакнула губы бумажной салфеткой.

— Там-то она и встретила Александра Рида. Тот был богат и совершенно не похож на ее прежних знакомых, но они полюбили друг друга, поженились и казались счастливой парой. Потом появился ребенок. Как видно, его рождение что-то перевернуло в Элисии. Кровь команчей взыграла в ней, и она потеряла покой. Подробностей я не знаю, но в один прекрасный день Элисия поднялась с места и оставила все, что у нее было. Мужа, модный дом, наряды. Машины и слуг. И сказала, что не может воспитывать сына в том мире, в котором живет ее муж. А потом привезла Марка сюда, поселившись в поселке вместе с родственниками.

Александр последовал за ней, умоляя вернуться. Не знаю, что именно произошло между ними, но, в конце концов, он сдался и вернулся на север один. Однако, — и она пристально посмотрела на Лэйкен, — тут-то и начались страдания Джозефа. Потому что едва муж Элисии уехал, ей стало его не хватать. Она томилась и чахла, казалось, что жить с родственниками ей тоже невмоготу.

— Бедняжка, — сказала Лэйкен. — Она не находила себе места.

— Вот-вот, — кивнула Анабел Куртис, — Джозеф думал, что он сделал, как лучше, но в итоге она оказалась между двух миров. В ней текла кровь команчей, но выросла она среди белых. Ни рыба, ни мясо. И он во всем обвинял себя, не мог простить себе, что загубил жизнь дочери.

Через год Элисия умерла от воспаления легких. Александр был в отчаянии, но не сказал ни слова против того, чтобы Джозеф взял на себя заботу о Марке. Думаю, мальчику тогда исполнилось два года. И Джозеф, да благословит его Господь, не повторил той ошибки, которую сделал с Элисией. Внука он воспитал совершенно иначе.

— Он воспитывал его как команча? Старая женщина кивнула:

— Каждый день он внушал мальчику, кто он — по крайней мере, кем он должен быть в представлении Джозефа. Они не вернулись в индейский поселок, но большую часть времени проводили вдвоем в открытой степи, а не в стенах дома. Джозеф учил его наблюдать различные приметы, объяснял вековые секреты команчей. Приучил быть выносливым и крепким, как его предки. Он был уверен, что Марк должен быть команчем до мозга костей. Лэйкен подалась вперед:

— И что стало с ним дальше? С Марком? Куда он отправился после смерти деда?

— О, Марк покинул ДеУитт до того, как это произошло. Ему было лет десять, когда Александр Рид погиб в результате какого-то несчастного случая. Кажется, он увлекся горными лыжами. А потом в городе объявилась эта женщина.

Анабел покачала головой:

— Я таких еще не встречала — взор ее был полон презрения. Она сказала, что Александр — ее брат, поэтому мальчик принадлежит ей. И она приехала, чтобы забрать его с собой. Что она и сделала. Два года судебных разбирательств ничего не изменили — она добилась того, что ее признали опекуншей над мальчиком.

Анабел тяжело вздохнула, и ее глаза подернулись печалью.

— Этот мальчик не проронил ни слезинки. Ему было двенадцать лет, когда они вырвали его из того, что он знал и любил, но он и глазом не моргнул. Его лицо было твердым, словно выточенным из камня. Тут же сказалось его индейское воспитание, Джозеф мог гордиться им. Но все же история выглядела довольно странно.

— А что мистер Два Дерева? Он тоже отнесся к расставанию столь же бесстрастно?

Миссис Куртис издала короткий резкий смешок:

— Неужели вы в это верите? Утрата мальчика убила Джозефа. Он начал медленно умирать день за днем. Он как-то протянул пять лет, а потом тихо угас. Просто отказался от борьбы.

Теперь в ее голосе слышалось сожаление:

— Марк даже не приехал на его похороны. И я всегда молюсь, чтобы Джозеф не узнал об этом, не увидел с небес, что его единственный внук не проводил его в последний путь, и его сердце не раскололось от горя.

Миссис Куртис снова замолчала и Лэйкен последовала ее примеру, не желая вторгаться в чужую печаль. Через несколько минут Анабел взглянула на Лэйкен и улыбнулась, как бы стряхнув с себя грустные воспоминания.

— Вы сказали, что Александр Рид жил на севере, — начала Лэйкен, протягивая руку за печеньем. — Вы не помните, где именно?

Миссис Куртис нахмурилась.

— Кажется, я и тогда-то точно не знала… Кажется, я слышала об этом от своей дочери. Или она писала об этом… Подождите, я посмотрю среди писем…

Она вышла и скоро вернулась с картонной коробочкой.

— Мне кажется, моя Сара упоминала о Марке в одном из своих писем.

Анабел села и принялась перебирать содержимое коробочки.

— Взгляните, — сказала она спустя несколько минут. — Это фотография Джозефа. Она была сделана до того, как на него свалились все эти беды.

На черно-белом снимке был изображен мужчина крепкого сложения со смуглым лицом и густыми черными волосами. Несмотря на то, что он носил ковбойскую шляпу, джинсы и сапоги, а также клетчатую рубаху с длинными рукавами, в нем безошибочно узнавался коренной житель американского континента. Лэйкен сразу поняла, почему миссис Куртис любила его. Блеск его темных глаз заставил ее губы сложиться в невольной улыбке.

Она еще продолжала изучать фотографию, когда хозяйка обнаружила то письмо, которое искала.

— Сара живет в Канзас-Сити. В этом письме она пишет, что фирма, в которой она работает, переезжает в новое здание — небоскреб в пятьдесят этажей. — Анабел скептически взглянула на Лэйкен. — Я не доверяю таким высоким домам. Без неприятностей тут не обойтись. — Возвращаясь к письму, Анабел продолжала: — И вот Сара пишет: «И знаешь, мама, кто проектировал это здание? «Хенли, Нобль и Рид» из Чикаго. Я понимаю, что тебе это ничего не говорит, но имей в виду, что «Рид» — это в какой-то степени и наш Марк». Сара и Марк часто играли вместе, когда были маленькими… Она пишет о том, как потрясло ее имя Марка Аврелия Рида, напечатанное на конверте… Да, вот и дальше: «Насколько я знаю, Риды считаются в Чикаго большими людьми».

Она отложила письмо и встретилась взглядом с Лэйкен:

— Чикаго. Письму шесть лет, но, поскольку его семья обосновалась там достаточно прочно, я думаю, там он сейчас и живет.

Чикаго. Лэйкен слегка вздохнула. Извилистый путь поворачивал в новом направлении.

Нужно молить Бога, чтобы этот поворот оказался последним.

Подняв глаза, она увидела, что миссис Куртис держит еще одну фотографию.

— А вот Марк — незадолго до того, как его увезли, — объяснила старая женщина.

Мальчик, запечатленный на снимке, не был одет на западный манер, как его дед. Он был обнажен до пояса и носил джинсы, подвернутые снизу, и мягкие кожаные мокасины, крепко пригнанные к его ногам. Черные волосы спадали на плечи, а вдоль лба шла узкая лента, прижимавшая их к голове. По всему облику и одежде он был настоящий команч.

Однако Лэйкен поразил не столько внешний вид мальчика, сколько он сам. Его плечи была развернуты в каком-то неистребимом высокомерии, а крепкий подбородок храбро выдавался вперед. Это был бесстрашный, неукротимый воин.

Но и не только это взволновало Лэйкен, пока она рассматривала фотографию. Она немного разбиралась в двенадцатилетних мальчиках и была уверена, что двенадцатилетние мальчики так не глядят.

Его темные, глубоко посаженные глаза, глаза мальчика-мужчины, смотрели взглядом раненого зверя. И Лэйкен знала, что эти же глаза вспыхнут яростью, если кто-то попытается подойти к раненому зверю слишком близко.

Странные чувства владели ею, пока она рассматривала снимок. Какой-то холодок пробежал по ее телу.

Она еще не знала, как это объяснить, но внезапно почувствовала уверенность, что Марк Аврелий Рид, который когда-то заносчиво и вместе с тем умоляюще смотрел на фотографа, будет той точкой, где закончится ее извилистый путь.

Итак, Лэйкен оказалась в Чикаго. Она сидела в манерной приемной, надеясь на помощь человека, не знающего о ее существовании.

Она прилетела накануне, сняла номер в одном из скромных районов города и сразу же связалась со строительной фирмой «Хенли, Нобль и Рид».

Однако увидеться с Марком Аврелием Ридом было не так-то просто. Его секретарша, полнеющая молодая особа, сидящая по другую сторону приемной, потратила немало времени, пытаясь выяснить у Лэйкен, что у нее за дело, на что, естественно, не могла получить сколько-нибудь вразумительного ответа. Только не по телефону и только не женщине, которая бросает трубку, не дослушав вас до конца.

Но, в конце концов, подобно Али-Бабе, стоящему перед пещерой разбойников, Лэйкен нашла магическое слово, который заставило все двери открыться: Джозеф Два Дерева.

— Мистер Рид ждет вас.

Сдерживая волнение, Лэйкен поднялась с места, расправила платье и прошествовала по направлению к дубовой двери, которую созерцала в течение часа.

По ту сторону двери оказалось просторное помещение, в котором все было выдержано в том же новомодном стиле, что и в приемной, только мебель стояла более основательная, более мужская.

В центре возвышался стол черного дерева, отполированный до такого блеска, что Лэйкен едва не пришлось прикрыть глаза ладонью. Черное кожаное кресло было повернуто спиной к двери.

Преодолев неуверенность, она села на один из стульев и замерла в ожидании.

Время от времени она слышала шелест бумаг со стороны черного кресла. Единственным звуком, кроме этого, был стук ее собственного сердца, отдававшийся у нее в ушах и отсчитывавший медленные секунды ожидания.

Наконец кресло медленно повернулось.

Марк Аврелий Рид, если это и в самом деле был он, крепкий, хотя и худощавый мужчина, поразил ее своими полуприкрытыми глазами. Глубоко посаженными и черными, как сам ад. Бездонным колодцем в неведомой пещере.

То высокомерие, которое она видела на его детской фотографии, по-прежнему оставалось при нем. Разумеется, оно было при нем — в развороте плеч и линии подбородка. Однако, кроме этого, да еще смуглого цвета лица от прежнего подростка, поразившего воображение Лэйкен несколько дней назад, не осталось ни следа.

Не наследный принц и не отважный воин — всего лишь современный бизнесмен — вот кто такой был теперь Марк Рид. И вместо дикой и мучительной боли в его глазах читалось усталое безразличие.

— Боюсь, я забыл ваше имя, — сказал он вместо приветствия.

— Мерфи, — ответила она. — Лэйкен Мерфи.

Он слегка улыбнулся. Откинувшись в кресле и подпирая подбородок острыми пальцами, он произнес:

— К сожалению, не смогу уделить вам много времени, мисс Мерфи. Почему бы вам не сказать мне, какое отношение вы имеете к моему деду?

— Ровно никакого, — ответила она без колебаний. — Его имя я впервые услышала неделю назад. И упомянула о мистере Два Дерева только потому, что у меня не было другого способа, чтобы заставить вас принять меня.

Ее признание не произвело на него никакого впечатления. Он только посмотрел на часы и спросил:

— И почему вам так важно было меня увидеть? Секретарша сказала, что вы не нуждаетесь в услугах фирмы «Хенли, Нобль и Рид».

— Да, я не собираюсь заниматься строительством небоскребов. — Подражая ему, она тоже откинулась на спинку стула. Избегая взгляда его темных глаз, Лэйкен сосредоточилась на линии его лица, пытаясь проникнуть дальше поверхности. — Это скорее личное дело, — добавила она после небольшой паузы.

Это заявление, казалось, произвело на него некоторое впечатление. Одна из его бровей взмыла вверх, и он смерил ее взглядом, в котором, как и в ее взгляде, сквозила попытка оценки. Однако в отличие от нее, его оценка ограничивалась сексуальной областью.

— Неужели? — пробормотал он.

Его очевидная попытка придать ей какую-то значимость развеселила Лэйкен, так что она едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Она почувствовала некоторое облегчение — все же этот человек подарил ей хоть крупицу своего внимания. Она понимала, что если бы ему хотелось обескуражить ее, он мог бы это сделать без малейших усилий.

— Да, сказала она, стараясь поддерживать деловой тон. — Но, я чувствую, что это не так легко объяснить… Мне нужно… я хотела бы…

Она замолчала и почесала подбородок ногтем, обдумывая, что сказать дальше. Она много раз повторяла про себя то, что собиралась сказать ему, проигрывая даже разные варианты его реакции, однако в ее голове все происходило гораздо глаже, чем в действительности.

— Может быть, мне следует рассказать вам о моем младшем брате.

— Если вы считаете это абсолютно необходимым.

В его голосе слышалась сухая нотка намеренной иронии, но хотя она и заставила Лэйкен слегка нахмуриться, это не могло остановить ее. Лэйкен была упряма. Ей случалось оставлять без внимания и более прозрачные намеки.

Сосредоточившись на определенной точке чуть в стороне от его левого плеча, она начала с самого начала: с того, как семь лет назад отказали тормоза у цементовоза, и на перекрестке он налетел на легковую машину.

В то время Лэйкен было восемнадцать, и она только что поступила в колледж, а в той незадачливой машине на перекрестке ехали остальные члены ее семьи.

Родители скончались на месте, но пятилетний мальчик, находившийся на заднем сидении, каким-то чудом остался жив, отделавшись незначительными синяками и порезами. И на Лэйкен легла обязанность по воспитанию ее младшего брата.

— Теперь Ч. Д. двенадцать, — сказала она, по-прежнему обращаясь к книжным полкам Марка Рида. — Его полное имя Чарлз Джонсон Мерфи, но мы привыкли называть его Ч. Д. Он не совсем обычный ребенок. Он…

Чтобы лучше объяснить, насколько необычен ее брат, Лэйкен стала рыться в сумочке — при этом ее золотые браслеты зазвенели, как колокольчики.

— Вот его фотография, — сказала она наконец наткнувшись на снимок, на котором ее брат был сфотографирован рядом с проектом, заслужившим высшую оценку на научном конкурсе.

Хотя Марк Рид и взял карточку, он только для вида глянул на нее и вернул обратно, сказав:

— Я уверен, что вы можете им гордиться.

— Больше, чем вы думаете, — сказала она, смущенная его безразличием. Ей никогда не приходилось сталкиваться со столь холодным и бесчувственным человеком.

Кивнув, она продолжала свой рассказ. Она поведала ему о том, как воспитывала Ч. Д., о том, каково быть в ответе за двенадцатилетнего подростка с живым воображением и высоким коэффициентом умственного развития. Рассказала и о том, как три месяца назад взяла его с собой в небольшую поездку по горам западного Техаса.

Четырехдневное путешествие подходило к концу, когда ее брат сделал небольшое открытие.

— Ч. Д. знает толк во многих вещах, — сказала она, переводя взгляд с книжных полок на человека с каменным лицом, сидящего за столом. — В самых разных вещах. Вы не представляете, что укупорено в мозгу этого двенадцатилетнего мальчика. Поэтому когда он сказал, что окаменевшие куски глины искусственного происхождения, я не сомневалась в этом ни одной минуты.

Лэйкен сообщала об этом открытии лесничему по парку, а тот в свою очередь связался с авторитетными инстанциями.

— Мы встретились с археологом-антропологом, который занимается изучением стоянок древнего человека — его зовут Энсон Матиас, очень милый человек — и он сказал, что, по всей видимости, это место имеет отношение к отправлению религиозных обрядов команчей. Что-то он знает из старых легенд — во всяком случае, Энсон надеется, что это поселение подтвердит его любимую теорию — нечто вроде той, что Шлиман сформулировал относительно Трои. Слияние мифологии и истории.

— В самом деле?

Она передернула плечами:

— Вопрос пока открыт. Когда Энсон прибыл на место, наши каникулы подошли к концу. Нам нужно было возвращаться обратно в Аллен. — Лэйкен улыбнулась. — Мы там живем. Это к северу от Далласа — самое лучшее место для того, чтобы растить Детей. Не знаю, как это объяснить, но люди…

— Мисс Мерфи.

— Простите. Но, так или иначе, спустя пару недель после окончания каникул Ч. Д. играл в баскетбол с товарищами и неожиданно упал. Я понимаю, что как таковой этот факт не является чем-то необычным. Двенадцатилетние мальчики в высшей степени неуклюжи. Но… — Она остановилась и тяжело сглотнула. — Падения продолжались. И однажды… однажды утром он встал с постели, а его ноги тряслись.

Спазмы сдавили горло Лэйкен, когда она вспомнила ужас, охвативший ее в тот день, и все дикие мысли, пронесшиеся тогда у нее в голове. Ведь на свете столько ужасных недугов, обрушивающихся на детей. Может быть, это один из них?

Когда ее собеседник пошевелился, ее внимание снова вернулось к нему, она откашлялась и продолжала:

— Его врач был в шоке. Расстройство мышечной деятельности было налицо, но он затруднялся назвать причину — даже после того, как поместил Ч. Д. в больницу для основательного обследования. Его проверили на все заболевания, известные человечеству. Обычные болезни. Экзотические болезни. Болезни, которые овладевают человеком только в третью пятницу после дождичка в четверг во второй половине июня.

Почувствовав, что в горле снова собираются хрипы, она остановилась, перевела дыхание и отбросила прядь со лба.

— Один психиатр выдвинул мысль, что заболевание Ч. Д. имеет психосоматическое происхождение. — Лэйкен негодующе нахмурилась. — Конечно, эти люди никогда не говорят чего-то определенного. Может быть. Весьма вероятно. Он сказал, что болезнь моего брата может быть своеобразной реализацией чувства вины за то, что он выжил после аварии, в которой погибли его родители. И хотя сначала казалось, что Ч. Д. благополучно перенес эту травму, наступление половой зрелости могло вынести на поверхность то, что раньше не проявлялось. Он советовал провести несколько сеансов психотерапии.

— Но вы не были с ним согласны?

— Мое мнение не имеет значения. Важно, что не был согласен Ч. Д.

Насмешливая улыбка Лэйкен предупредила скептический взгляд Марка Рида.

— Вы все еще не понимаете, как обстоят дела с моим братом. Вас удивляет, почему я не могла сказать ему, что он всего лишь ребенок, что я, как взрослая, лучше разбираюсь, что к чему, и поэтому он должен молча повиноваться. Просто в случае Ч. Д. все это не годится. Он понимает больше, чем большинство взрослых, которых я знаю. И если он что-то говорит, то мне остается только слушать.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что врачи ошибаются. Он понимает, почему они пришли к тому или другому выводу, но в этом особом случае их вывод неверен. Однако он не винит их в этом. Дело в том, что они не располагают всей полнотой информации. Но даже если бы и располагали, «высокомерие людей двадцатого века в сочетании с образом мыслей, свойственным американским медицинским кругам», закрыло бы от них истину, — произнесла она, имитируя возвышенную манеру брата.

Марк Рид поднял одну из своих темных бровей:

— Интересный мальчик.

— Я говорила вам, — подхватила она с нескрываемой гордостью, — что он необыкновенный ребенок.

— Я думаю, он не сказал вам, каков истинный диагноз?

Ни его тон, ни выражение его лица не изменились, но что-то в его глазах убедило Лэйкен, что ей наконец удалось овладеть частицей его внимания.

— Представьте себе — сказал. И сокрушался от того, что был слишком глуп, чтобы не додуматься до этого сразу. Если верить Ч. Д., то, собрав все факты вместе и внимательно проследив последовательность событий, нельзя не увидеть истины, которая никуда и не прячется.

— И эта истина состоит в том, что…

Она пожала плечами.

— Истина состоит в том, что он одержим бесами.

Воцарилось продолжительное молчание.

Лэйкен сжалась на своем месте. Она смотрела на стену поверх его правого плеча, потом перевела взгляд налево, на книжные полки, размышляя над тем — вынимаются ли книги для того, чтобы протереть пыль, или же человек, отвечающий за это, просто проводит тряпкой по видимым их частям. Она развела ноги и переложила левую ногу поверх правой. Она даже стала подумывать о том, не достать ли ей пилочку для ногтей — казалось, у нее есть время, чтобы заняться маникюром.

— Одержимость бесами, — произнес он задумчиво, а потом повторил еще раз: — Одержимость бесами. — После паузы он прочистил горло и продолжал: — Да, конечно, я должен был об этом подумать. Дело в том… Видите ли, мы живем в век специализации, поэтому обычно я направляю всех, кто обращается по вопросам, связанным с бесами, к одному из моих коллег в старой части города. Я попрошу секретаршу дать вам его номер.

Она откинулась на спинку стула. Все-таки, он правильно ее понял, убеждала она себя.

— Это втягивает в петлю и меня, — сказала она с улыбкой.

— Вовсе нет. Такие вещи случаются, время от времени.

Она подавила неуместный позыв к смеху и сказала:

— Уверяю вас, мой брат говорил совершенно серьезно. Он уверен, что внутри него сидит бес, который делает его больным.

Марк посмотрел на нее в упор:

— У вас в Аллене водятся ведьмы — так, мисс Мерфи? Отправляется сатанинский культ? Или может быть, местное отделение международного общества друидов несет ответственность за то…

Он остановился, его глаза сузились:

— Ваш брат говорил, что необходимо собрать вместе все факты. Поселение, которое он обнаружил в западном Техасе…

Этот человек отличался проницательностью. Она должна сказать ему все. Ему потребовалось не так много времени, чтобы понять, в чем дело.

Лэйкен кивнула:

— Он уверен, что стал жертвой злых чар. Обнаружив старое поселение команчей, он сделал его доступным для непосвященных, и в отместку местные духи навели на него порчу… в виде маленького беса — и современная медицина бессильна что-либо для него сделать.

— Понимаю. — Он снова наклонился вперед: — А кто-нибудь из археологов, ведущих раскопки в том месте, жаловался на непонятное недомогание?

— Нет, но…

— Тогда не кажется ли вам, что врачи могли быть правы?

— Конечно, нельзя начисто отметать такую возможность. Тем более, что это единственное разумное объяснение.

В голосе Лэйкен явственно чувствовалось раздражение. Она боялась за брата. То, что его мучило, было объективной реальностью. Ч. Д. в самом деле был болен.

Подняв голову выше, она снова вздохнула и продолжала:

— Но разум говорит мне также, что если болезнь существует только в голове моего брата, то там же должно быть и лекарство. Если он действительно уверен, что причина кроется в древних духах… если его мозг достаточно силен, чтобы сделать его больным, то этот же мозг с равным успехом должен выработать и противоядие.

— Может быть, того же результата предполагалось добиться при помощи психотерапии?

— Я верю в психиатрию, — сказала она, понизив голос и глядя в окно за его спиной. — У меня есть подруга, которая трет себе руки металлической мочалкой для чистки кастрюль, и сейчас…

Она осеклась и повернула голову, чтобы видеть его глаза.

— У меня нет времени. Ч. Д. становится слабее день ото дня.

Она с трудом выдавила из себя эту фразу, с силой вдавив ногти в мякоть ладоней.

— Я говорила с ним, просила согласиться пойти навстречу прихоти неразумных врачей и пройти курс терапии. Но разве вы не понимаете? — Она подалась вперед и голос ее зазвенел: — Я не могу сидеть сложа руки и отдать все на усмотрение других людей, независимо от того, что они знают и чего не знают. Для них — для всех этих экспертов — это медицинская проблема и ничего более, но для меня — вопрос жизни или смерти. Вопрос глубоко личный. Я отвечаю за Ч. Д. И обязана следить за тем, чтобы с ним все было в порядке. Чего бы мне это ни стоило.

Она растерянно покачала головой:

— Я переговорила с десятками экспертов по детской психологии. Побывала у всех психиатров, чьи телефоны нашла в справочнике. Я даже упросила одного своего приятеля, актера по профессии, переодеться индейцем в голливудском духе и исполнить танец вокруг кровати Ч. Д. И, хотя, Ч. Д. искренне посмеялся, других результатов эта акция не имела. — Она слегка передернула плечами. — Поэтому я и решила, что нужно действовать иначе.

Именно здесь, не отдав себе отчета, как это произошло, Лэйкен его потеряла. Было очевидно, что против своей воли он заинтересовался ее рассказом. Но теперь нетерпение снова ожесточило его черты, и он опять посмотрел на часы.

— Мисс Мерфи, я понимаю, что вы беспокоитесь о своем брате, и мне не хотелось бы показаться вам бесчувственным, но боюсь, что сегодня у меня слишком жесткий график работы. Не могли бы вы объяснить, почему вы решили приехать в Чикаго и обратиться именно ко мне?

Она посмотрела прямо в его темные, как сама преисподняя, глаза:

— Энсон Матиас знал вашего деда. Он сказал, что Джозеф Два Дерева был шаманом у команчей. Знающем толк во врачевании.

Он и бровью не повел:

— И что же?

— Он сказал, что мистер Два Дерева выучился своему искусству у отца и тот получил свои знания тем же способом. И так далее. Он также сказал, что каждый раз, когда он расспрашивал вашего деда о легендарных мистических обрядах, тот только смеялся в ответ и утверждал, что все это сказки, но глаза его убедили Энсона, что Джозеф Два Дерева знал больше, чем говорил. Он уверен, что ваш дед знал вековые секреты. — Она помедлила. — И я думаю, что он передал их вам.

Его голос сделался чуть жестче, когда он сказал:

— Я повторяю: и что же?

Увидев выражение ее лица, он нахмурился и продолжал:

— Не говорите мне, что явились сюда за медицинской помощью. Неужели вы действительно думаете, что я могу выписать вам рецепт для отправления небольшого магического действа в индейском духе?

— Я приехала сюда не за медицинской помощью, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы вы отправились вместе со мной обратно в Техас. Надели набедренную повязку, тряхнули сухими костями и изгнали злых бесов из моего брата.

Это наконец вывело его из унылого состояния. Он открыто рассмеялся:

— Вы шутите?

Однако в следующий момент его веселость испарилась под ее испытующим взглядом:

— Нет, вы не шутите.

Она покачала головой:

— Вы — моя последняя надежда. Вы или никто.

— В таком случае, пусть будет никто. Она посмотрела на свои руки, а потом снова

на него:

— Когда я ездила в Де Уитт, я многое узнала о Джозефе Два Дерева. Если бы он был жив, он бы не отказался помочь мне.

Марк долго и мучительно молчал, а потом ответил:

— Но я не Джозеф Два Дерева.

— Нет, — покорно согласилась она. — И очень жаль. — Она перевела дух и добавила: — Но кроме вас у меня ничего нет, поэтому вы должны мне помочь.

Она с трудом поверила этому, но его полночные глаза стали еще темнее, чем прежде, когда им овладел гнев. То было первое сильное чувство, которое он ей продемонстрировал. И от этого его черты стали еще более живыми, властными и упрямо мужскими.

— Очевидно, вы меня не понимаете, — сказал он резко, почти грубо. — Я вам совершенно ничего не «должен».

Он перестал сдерживать гнев и, когда снова откинулся в кресле, в его темных глазах вновь царило усталое безразличие.

— Вы же не станете утверждать, будто всерьез полагали, что мне придутся по душе ваши планы. — Его губы презрительно изогнулись. — Мисс Мерфи, вернитесь в реальный мир. Ну при чем здесь я?

— Вы хотите сказать, что вам нет до этого дела? — Она пожала плечами. — Видите ли, я надеялась, что вы сочтете это забавным.

— Вы надеялись, что я сочту это забавным? — повторил он недоверчиво.

— Если бы кто-то явился ко мне с таким предложением, я приняла бы его из чистого озорства. — Видя, что выражение его лица слегка изменилось, она добавила: — Я, конечно, понимаю, что между мной и вами огромная разница, чему мы оба несказанно рады. Но дело в том, что вчера мне нужно было убить немного времени, и я отправилась в библиотеку. Я просмотрела местные газеты, ища что-нибудь касающееся вас. Мистер Рид, я не хочу вас обидеть, но из того, что попалось мне на глаза, я сделала вывод, что вы живете слишком серьезно.

С минуту он молча взирал на нее, а потом медленно произнес:

— Я ценю вашу попытку внести оживление в мое существование, но если мне и наскучит быть серьезным, я не вижу необходимости уезжать из города. Все, что нужно для того, чтобы развлечься, я найду и в Чикаго.

Он осторожно встал со своего места:

— И теперь, я полагаю, наша встреча…

— Каким было ваше индейское имя? — перебила она его. Миссис Куртис не смогла ответить ей на этот вопрос, который волновал Лэйкен с того момента, как она увидела фотографию Марка.

Выходя из-за стола, он без задержки ответил:

— Тот Кто Плохо Переносит Навязчивых Блондинок Из Аллена, Техас, Которые Надоедают Телефонными Звонками И Задают Чудовищные Вопросы.

— Из этого довольно трудно составить подходящее прозвище, — пробормотала она.

— Был рад встретиться с вами, мисс Мерфи, — сказал он, открывая перед ней дверь.

Проследив за его движениями, она сказала:

— Мне кажется, вы снова язвите.

— Доверяйте своей интуиции. И передавайте привет добрым обитателям Аллена.

Она поднялась на ноги и повернулась, чтобы видеть его глаза. С того момента, как она вошла, Марк Рид смотрел на нее поверх своего орлиного носа с таким высокомерием, как будто она относилась к хотя и неизвестной ему, но безусловно низшей форме жизни.

Но она не сердилась на него за это. Мало что могло рассердить Лэйкен. Причуды и слабости ее собратьев только возбуждали ее любопытство.

Но теперь он выпроваживал ее, полагая, что на этом их отношения и закончатся.

— Я пока не тороплюсь домой, — сказала она и золотые браслеты зазвенели, когда она наклонилась, чтобы взять сумочку. — Чикаго такой знаменитый город. Я не могу уехать, не осмотрев его хотя бы частично.

— Я уверен, вы найдете немало замечательных кегельбанов.

Ее рассмешила эта попытка указать ей ее подлинное место.

— Вы за словом в карман не лезете, — сказала она, покачав головой. — Я люблю это качество в полубоге. Возможно, мы еще увидимся.

— Вряд ли.

Она посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась, выходя из комнаты:

— Поживем-увидим, — бросила она мягко. — Поживем-увидим.

— Что он из себя представляет? — спросила Розмэри.

Поставив телефон на колени, Лэйкен откинула голову на спинку кресла и после минутного раздумья ответила:

— Помнишь миссис Уоткинс?

— Ту учительницу из воскресной школы? С лиловыми волосами и носом величиной с маленькую собачонку? Помню — помню. Раз в месяц она приглашала нас к себе на чаепитие. Чай отдавал лимонным концентратом и корицей и к нему подавались черствые пирожки. Мерзкая была старушенция.

— Помнишь, какие нотации она читала нам, если мы случайно трогали что-то у нее в доме?

Марк Рид был еще более щепетилен, чем миссис Уот. Он милостиво снисходит до разговора. Но выглядел он получше, чем миссис Уоткинс. Можно сказать, он довольно сексуален. Мало того…

— Лэйк!

— Прости, пожалуйста. — Она вздохнула. — Хуже всего то, что он упрям, как баран.

— Я говорила тебе, что он не станет этого делать, — протянула Розмэри равнодушным, ленивым голосом человека, не желающего забивать себе голову всякой заумью. — И его трудно за это винить. Идея была совершенно безумная. Ты не только потеряла время и поставила под угрозу свою работу, но и истратила все свои сбережения.

Собственно говоря, деньги не были ее сбережениями — это была страховка, которую Лэйкен получила после смерти родителей.

— Эти деньги предназначались для Ч. Д., — сообщила она Розмэри. — Для платы за обучение в колледже. Но это еще когда будет. И вообще неизвестно — будет ли. Ты меня понимаешь? Ведь мертвым мальчикам колледжи ни к чему.

— О, Боже, ты совсем спятила. Он не собирается умирать. Все врачи, включая мистера Джеркинса, твердят тебе, что все это исключительно фантазии Ч. Д. Твой мальчик шизоид.

Лэйкен улыбнулась, представив себе женщину, которая была ее лучшей подругой с первого класса. Сейчас она, скорее всего, развалилась на кушетке, водрузив ноги на кофейный столик, а под боком поставила тарелку с картофельными чипсами. Светлые волосы без сомнения взъерошены, очки сдвинуты на кончик носа. Очки Розмэри меняла в зависимости от настроения. То это были искусственные бриллианты Элтона Джона, то армированное стекло Бенджамена Франклина. Но чаще всего она носила круглые и слегка окрашенные стекла, в них она походила на огромного клопа, который кусается из чистого удовольствия. Розмэри была довольно стройная и легко могла бы сделаться фотомоделью. Но она этого не желала. Пять лет она успешно занималась организацией домашних обедов и скромных свадеб у себя на дому.

Однако в последнее время она стала устраивать эти мероприятия дома у Лэйкен и могла заботиться о Ч. Д., пока Лэйкен следовала по своему извилистому пути. Розмэри Лаваль была из тех незаменимых подруг, которые выручают в беде.

— Ты говоришь, что он не в своем уме, только когда побеждает тебя в споре, — сказала Лэйкен.

— А это случается не так часто, как ему кажется. Ты должна его видеть, Лэйк. Он сидит там, у себя в комнате, скрестив руки на груди, бормочет что-то низким, таинственным голосом и спокойно готовится к смерти. Мало того — заставил меня записать указания по поводу его похорон.

Лэйкен издала звук, в равной мере походивший на смех и сдерживаемые рыдания.

— И как же он хочет, чтобы его похоронили?

— Окончательно он еще не решил. Пока он только рассматривает разные варианты. Сначала он хотел, чтобы его тело, на индейский манер, было выставлено на деревянных опорах, так чтобы стервятники могли клевать его. Но потом он стал сомневаться, не будет ли это кощунством — ведь он никакой не индеец. — Розмэри помолчала и Лэйкен услышала хруст картофельных чипсов. — Но, конечно, если ты ему веришь, то в нем есть что-то индейское — я имею в виду того маленького команчского беса.

— Как он сегодня?

— Кажется, ничего, но ты ведь его знаешь. Каждый раз, когда я спрашиваю, как он себя чувствует, он дает мне обстоятельный ответ, в котором не было бы ничего плохого, если бы он потрудился использовать известные мне слова. Мне всегда кажется, что за его словами таится скрытая обида.

— Я хочу поговорить с ним.

Она слышала, как Розмэри крикнула Ч. Д., чтобы он взял трубку у себя в комнате, и через секунду раздался его голос:

— Привет. Как там в Чикаго?

— Ветер, — ответила она со смешком. — А как в Аллене?

— После твоего отъезда ветер утих. Она притворилась обиженной:

— Я ничего особенного не сказала. Хотя кто знает? Но я много размышляла о жизни, а поскольку большинство людей были этого лишены, я считаю своим долгом открыть им то, что узнала.

— Поэтому-то те, кто больше всего в тебе нуждаются, прячутся за дверью, видя, что ты идешь?

Она усмехнулась. Сухость в его голосе напомнила ей о человеке, с которым она встретилась в этот день. Неудивительно, что язвительность Марка Рида не обидела ее — она привыкла к этому.

— Как ты себя чувствуешь, маленький заносчивый поросенок?

— Половое созревание продолжается. Сегодня утром я обнаружил два волоска у себя на груди. И не верь Роз, которая говорит, что это от пижамы — моя пижама зеленая.

— Должна огорчить тебя, но волосатые мужчины в этом году не в моде. Теперь принято натирать грудь воском. — Она помедлила, царапая ногтем подбородок. — Сегодня ты видел пурпурных ласточек возле кормушки?

Хотя Лэйкен умышленно говорила безразличным тоном, они оба понимали, о чем она спрашивает. Ей нужно было знать, вставал ли ее брат сегодня с постели. Ей нужно было знать, способен Ч. Д. передвигаться или нет.

— Ноги по-прежнему, дрожат, — ответил он напрямик. — Но меня это не беспокоит. Так что статус, определенно, кво.

— Хорошо… Может быть, это и добрый знак. Если ухудшение прекратилось, возможно…

— Не болтай, Лэйк. Мы уже через это проходили. Так будет продолжаться с неделю, а потом станет хуже. Иного и ожидать нечего.

Только не на этот раз, сказала она себе, повесив трубку через пару минут. На этот раз все должно быть иначе. Она уверена в этом.

Подойдя к окну, Лэйкен уперлась лбом в холодное стекло.

Никто, даже Розмэри, не может понять ее.

«Лэйкен ничего не принимает всерьез, — звучал у нее в ушах голос Роз. — Она не понимает, что жизнь — это борьба. Ей бы только развлекаться».

Такой видели ее друзья и подруги! Считали, что ее ничто не тревожит и не волнует. И, в общем-то, они были правы. Мало что стоит беспокойства. Плыть по течению — ее правило. Всегда можно положиться на Лэйкен Мерфи — в самые несчастные или опасные моменты она остается спокойной и сосредоточенной в себе, уверенной, что все разрешится к общему благу.

Но, то было раньше. На этот раз в опасности оказался ее брат.

Внезапно она почувствовала, что ей не хватает воздуха, гостиничный номер обернулся живым существом, начавшим терзать ее, высасывая из нее все мужество. Ей захотелось кричать. Или побежать и спрятаться под кроватью. Но бежать было некуда, и спрятаться было негде.

Милосердный Боже, она не должна потерять Ч. Д.

— Он не может тоже умереть, — прошептала она.

Лэйкен тяжело задышала, и руки ее непроизвольно задрожали. Прислонившись к стене, она попыталась снова овладеть собой.

Ч. Д. не умрет, поклялась она себе, сжав кулаки. Лэйкен не допустит этого. Она опустится на четвереньки и проползет по лабиринтам ада, если это поможет ее брату сделаться таким, как прежде.

Отойдя от стены, она стала мерить шагами узкую комнату, обдумывая план дальнейших боевых действий.

Марк Рид полагает, что сегодня, у себя в офисе он поставил Лэйкен на место. Он полагает, что больше не встретится с женщиной, у которой оказались столь необыкновенные притязания.

Но Марк Рид не знает, с кем связался. Пока еще не знает.

Марк закрыл дверь своего особняка и со стаканом в руке медленно прошел на веранду.

В темноте — там, куда не проникал его взгляд, — все находилось в гармонии друг с другом. Далекие ночные звуки. Мягкие ночные запахи. Прохладный ветерок, ласкающий его лицо.

Дойдя до центра веранды, Марк остановился. Он откинул голову назад и размял упругие мускулы шеи и плеч, пытаясь стряхнуть с себя напряжение.

Но ему это не удалось, и спустя минуту он почувствовал непреодолимое желание грохнуть стакан о каменные плиты, только бы услышать, как тот разлетится на мелкие куски.

Ему было неспокойно. Он весь был как натянутая струна. В чем же дело? Работа, которая когда-то бесконечно очаровывала его, стала повседневной рутиной. Он уже не помнил, когда в последний раз участвовал в интересном проекте. Все, что проходило через его руки, казалось повторением предыдущего.

Черт побери — но ведь это все были его собственные проекты. Если они были скучными, значит такими сделал их он. Хороший архитектор может сделать интересной работу над планом бензоколонки.

Но разве он не был хорошим архитектором? Без сомнения, когда-то он им был.

Сделав еще один глоток виски, он снова стал кружить по веранде. Каждый шаг по периметру увеличивал его возбуждение. Он чувствовал себя тигром, измеряющим размеры своей клетки.

Но дело не ограничивалось одной лишь работой. Его не удовлетворяла буквально каждая статья его существования. Он стал резче с друзьями и сослуживцами. И даже в личной жизни все стало как-то шатко.

Личной? Он криво усмехнулся. Его личная жизнь была личной только по названию. Женщины были всего лишь одним из пунктов повестки дня. В понедельник пообедать с Джоанной. Во вторник с кем-то еще.

Новая связь, потом еще и еще. И подобно его проектам, женщины становились неотличимы одна от другой.

Он задержал дыхание, подумав о той связи, которая закончилась только что. Битей Ван Митер Постен. Что за глупое имя — Битей. Оно не имело ни малейшего отношения к ее физическим данным.

Сделав несколько кругов, Марк беззвучно выругался, полный отвращения к самому себе.

Битей была совершенно ни при чем. Даже мысленно он не мог винить ее за свое нынешнее состояние. Все это началось еще до того, как он стал с ней встречаться, и продолжается после прекращения отношений.

Два дня назад Марк посетил Битей, чтобы сказать ей — так вежливо, как он только мог — что пришло время расстаться.

Плохо было бы сказать, что она не приняла этого как должное.

В глазах блондинки вспыхнула неприкрытая ненависть. Но Битей достаточно владела собой, чтобы поддаться ярости. Вместо этого она начала плакать. Ее голос дрожал, когда она говорила, что он был единственной любовью в ее жизни, обвиняя его в том, что он разбил ее нежное сердце.

Нежное невинное сердце бедняжки Битей. Марк громко рассмеялся и в темноте его смех прозвучал особенно резко.

Битей не любила его — не питала к нему и намека на нежные чувства. С самого начала у каждого из них был свой особенный интерес. Физическая потребность с его стороны, корысть— с ее. Если сердце Битей и было разбито, то лишь из-за того, что теперь она лишится тех денег, которые Марк на нее тратил.

В праздном полете воображения он попытался представить, какая семейная пара могла получиться из них с Битей. При этом он почувствовал, как холод распространился по его жилам. Никакой любви. Никакого тепла. Даже намека на искренность не было в их отношениях.

Они могли бы прожить вместе года два, попрекая друг друга за связи на стороне, а затем неизбежно последовал бы неприятный развод и раздел имущества.

Что касается Марка, то он сделал все возможное для предупреждения возможных конфликтов. Он упростил процедуру и обошелся без адвокатов.

Блондинка притворилась оскорбленной при упоминании о деньгах, но приняла чек без малейшего колебания.

Еще совсем недавно Марк нуждался в Битси, хотя никогда не любил ее. Но был момент, когда ему хотелось, чтобы она отвергла чек, швырнула его ему в лицо или разорвала на мелкие кусочки — дала понять, что он значил для нее нечто большее, чем счет в банке.

Эта мысль снова заставила его рассмеяться. До чего же он все-таки глуп. Почему он надеялся получить от женщины больше, чем мог дать ей сам?

Он снова начал кружить по веранде, вспоминая различные этапы своей взрослой жизни — неужели не было ни одного человека, который был ему действительно дорог?

Он уважал своих дядю и тетю и был благодарен им за все, что они для него сделали. Но это была не семья. Дядя Филипп, казалось, побаивался Марка, а тетя Мириам не принадлежала к тем женщинам, которые способны пробудить в ком-то теплые чувства. Он подозревал, что они заботились о нем, на свой манер — по обязанности, потому что он носил семейное имя.

Друзья? Конечно, у Марка были друзья — преуспевающие и высококвалифицированные, то и дело сменявшие друг друга. Их появление ничего не прибавляло к его жизни, а уход не оставлял чувства утраты.

Ну и, конечно, женщины. Длинная вереница женщин. Прекрасных. Замечательных. С которыми приходилось расставаться.

Они не были виноваты в том, что их присутствие в его жизни было столь мимолетным. Дело было в самом Марке. Он давно понял, что страсть — самое сильное из доступных ему переживаний, но страсть без любви не может продолжаться долго. Это он тоже выучил наизусть.

Выпрямившись, он еще раз отхлебнул из стакана. Он был именно таким, и приходилось с этим мириться. Бессмысленно пытаться изменить его. Надо работать теми руками, которые у тебя есть.

Все это так. Очень верно и очень разумно. Но неуютно. И по-прежнему, одиноко.

Запрокинув голову, он поглядел на небо, усеянное звездами. И в следующую секунду непроизвольно подумал о женщине, которая приходила к нему сегодня.

Лэйкен Мерфи.

Он опять рассмеялся, но теперь смех звучал немного иначе. Он был мягче, и в нем слышалось некоторое удивление.

Лэйкен Мерфи. Весьма неординарная особа. Он пересек веранду и сел в шезлонг. Откинувшись на спинку, он припомнил подробности своего разговора с отчаянной блондинкой. На губах его играла улыбка. Он вспомнил ее хрипловатый голос. Маленькую родинку чуть выше правого уголка рта. Упорство, с которым она заставляла себя держаться перед ним бодро и смело. Искренность, сквозившую в ее глазах. В высшей степени необычных глазах. Менявших цвет всякий раз, когда он встречался с ними. То голубыми, то зелеными, то серыми. А потом, когда она отдалась порыву своих чувств, они приобрели оттенок штормового моря.

Знала ли она, сколь вызывающим, соблазнительным был не только ее взгляд, но и каждое движение?

Его удивило, что слушать, как она говорит, смотреть на нее было ему до такой степени приятно и интересно. Он чувствовал, что загорелся больше, чем в обществе обнаженной женщины в его постели.

И хотя в офисе он отказался поддаться ее напору и вспомнить то, что не хотел вспоминать, теперь он не мог подавить беспокойства, которое она в нем пробудила.

Он встречал женщин более красивых, чем она. Более чувственных. Но ни одна из них не шла в сравнение с Лэйкен Мерфи.

Он задумался — что было бы, если бы она жила в Чикаго и принадлежала к тому же кругу, что и он?

Увлекшись игрой воображения — благо впереди была целая ночь — он представил себе, как явился бы на вечер, ведя ее под руку. Представил, как она смотрела бы людям прямо в глаза и говорила то, что думает. Никакого притворства. Никаких условностей. Все как есть.

Эта картина заставила его злорадно ухмыльнуться. Тетя Мириам лишилась бы дара речи.

Продвинувшись еще на один шаг, он представил, как входит в воображаемую спальню — ее спальню. Она лежит в постели — золотистые волосы ярким пятном выделяются на белых подушках. На ней…

Тут его мысли спутались. Что могло быть на ней надето? Ничего особенно вызывающего. Никаких кружев или оборок.

Изумрудная атласная пижама, решил он наконец. Несколько пуговиц расстегнуто, так что в V-образном разрезе видны упругие приятные груди. А ее глаза — эти потрясающие глаза — в которых отражается зеленый атлас, полны нескрываемой радости, что он пришел. Именно он и никто другой.

Между ними не будет никакой игры, никакого стремления повелевать. Это видно по ее глазам. Она хочет его и не пытается этого скрыть. Ее не волнует его банковский счет или его положение в обществе. Ей нужен только он сам.

В следующую минуту презрение свело его горло. Детские сказки. Он, вполне взрослый и трезвый человек, сидит в темноте, сочиняя сказки.

Правда была в том, что если бы Лэйкен Мерфи жила в Чикаго и принадлежала к его кругу, она была бы совсем другой. В ней не было бы тех качеств, которые столь поразили его. Неустрашимости. Искренности и открытости. Честности, лившейся из ее чудных изменчивых глаз.

Кроме того, она, скорее всего, надоела бы ему, если бы их отношения продолжались достаточно долго. Да, скорее всего.

Сокрушенно покачав головой, он встал и направился к выходу.

Однако он был немало удивлен тем, что за те несколько минут, что он думал о Лэйкен Мерфи, напряжение и беспокойство полностью рассеялись.

Лэйкен сидела на белом диване в приемной Марка Рида и в ожидании листала строительный журнал.

Накануне она легла спать после полуночи. Она была слишком взвинчена, чтобы спать. Но ужас, наполнивший комнату, не обезоружил ее, а, напротив, вдохнул в нее новые силы. Линия фронта определилась вполне отчетливо. На одной стороне страх, на другой — она, Лэйкен. Ей уже приходилось участвовать в такой войне, когда погибли ее родители. И тогда — так же, как и сейчас, — она оценила имеющиеся факты и аккуратно распланировала, что и когда делать.

Поскольку Марк Рид не принадлежал к типу, отзывчивому на слезоточивые мольбы, а Лэйкен не умела просить, она сразу же отбросила эту идею. Она знала, что он скорее уделит внимание художественному оформлению своего офиса, чем ее объяснениям. Она подумала, не написать ли ей о своей истории в местную газету и использовать общественное мнение для того, чтобы он отправился вместе с ней в Техас, но беда в том, что современный мир утратил способность верить в проклятия и древних духов, так что едва ли она была бы правильно понята.

Поэтому Лэйкен выбрала последнее, что ей оставалось. Она отправилась к нему, чтобы сломить его сопротивление.

И вот она здесь. Ждет.

Он появился в десять часов. Увидев ее, Марк замедлил шаг и уставился на нее. Лэйкен, наблюдавшая за ним исподлобья, выждала несколько секунд, потом подняла голову, слегка кивнула и снова перевела взгляд на журнал.

В следующее мгновение дверь в его кабинет со стуком закрылась.

Она перевела дыхание и почувствовала некоторое удовлетворение. Он не заметил.

Раздался звонок, и Тесс, его секретарша, подняла трубку. Лэйкен повернула голову, не скрывая, что собирается слушать.

— Да, мистер Рид, — сказала Тесс мягким голосом и ее короткие темные локоны слегка дрогнули, когда она кивнула. — Да, мистер Рид… Да… Нет, мистер Рид. Да. Хорошо, я скажу ей.

Аккуратно положив трубку, секретарша участливо посмотрела на Лэйкен.

— Мне очень жаль, Лэйк, — сказала она. — Но сегодня он не сможет принять тебя.

Лэйкен улыбнулась:

— Не беспокойся об этом, Тесс. Я знала, что он не захочет говорить со мной. Я хотела, чтобы он знал, что я здесь.

Бросив осторожный взгляд на его дверь, Тесс сказала:

— Он знает.

Поболтав в течение часа, предшествовавшего появлению Марка, с Терезой Дефэзио — для друзей просто Тесс — о множестве проблем, занимавших современную женщину, а также о скверных боссах вообще и боссе Тесс, в частности, две женщины установили между собой контакт. Лэйкен знала, что брюнетка поможет ей в том, что окажется ей по силам. Необходимо было повлиять на Марка Аврелия Рида.

В час дня он вышел из кабинета и отправился на встречу, которая должна была состояться в час тридцать — во время ленча. Он пересек приемную, даже не взглянув на Лэйкен, распространяя вокруг себя волны холодной деловитости.

Лэйкен поднялась на ноги и, намеренно дрожа всем телом, сказала:

— Пойду, перекушу. Тебе что-нибудь принести?

Тесс покачала головой:

— Спасибо, я принесла из дома рыбный салат.

Лэйкен вышла, но когда в три часа Марк вернулся обратно, она уже снова сидела на диване, на этот раз, уткнув нос в детективный роман, который купила после ленча. Полностью захваченная интригой, она даже не повела головой, когда он проходил мимо.

В шесть тридцать он закончил работу и вышел из кабинета — Лэйкен по-прежнему сидела на белом диване. Рядом с ней лежал кулек с чипсами, которые она машинально грызла во время чтения. Она не подняла головы, когда Марк проходил мимо, но как только дверь за ним затворилась, она быстро захлопнула книгу и поднялась на ноги.

Собрав вещички, она бросила через плечо:

— Увидимся завтра, Тесс, — и вышла.

Когда серебряный «Ягуар» Марка Рида выехал из гаража, взятый напрокат малолитражный автомобиль Лэйкен последовал за ним.

Пока он ехал по улицам Чикаго, она следовала за ним по пятам, не пытаясь скрывать своего присутствия. Она хотела, чтобы Марк видел ее маленький автомобиль в нескольких метрах от него. Она хотела, чтобы он знал — она не собирается отступать.

В среду Марк сидел за своим столом. Он хмуро откинулся на спинку высокого кожаного кресла и прикрыл глаза.

Луи Бужье, богатый наследник состояния семейства Бужье средних лет, ждал в приемной. Сегодня они должны были обсудить предполагаемые изменения в плане, касающемся торгового пассажа Бужье.

Но в приемной он был не один. Там сидел все тот же посетитель, который появлялся уже три дня. Марк больше не удивлялся, когда, входя в приемную, видел там Лэйкен. Он не удивлялся, но его это раздражало.

Три дня она ждала у него в приемной, грызла чипсы или орешки, читая книжки в мягких обложках или разгадывая кроссворд.

И каждый вечер, когда он выезжал из гаража, он видел ее машину в зеркале.

Одному Богу известно, чего она хочет добиться. Она больше не пыталась переговорить с ним о своем деле. Даже не пыталась связаться с ним по телефону. Она просто была рядом, бесцеремонно вмешиваясь в его рабочий график, вторгаясь в его мысли.

Лэйкен Мерфи начинала действовать ему на нервы.

Он с трудом верил, что мог фантазировать о том, чтобы вступить с нею в связь. Да он бы убил ее прежде, чем прошла первая ночь. Мысль о том, чтобы задушить ее, была не менее приятной, чем мысль заняться с ней любовью.

Его губы сложились в насмешливой улыбке, и он повторил про себя: не менее приятной.

Выпрямившись в кресле, он покачал головой и позвонил секретарше, чтобы она пригласила к нему Бужье.

Когда дверь отворилась, Марк встал и наклонился над столом, протягивая руку человеку, старшему по возрасту.

— Прошу прощения, Луи, что заставил вас ждать. Мне нужно было собрать кое-какие данные, прежде чем мы начнем обсуждать подробности.

— Не стоит. Я пришел слишком рано.

Луи Бужье был видный мужчина, в прошлом повеса и бездельник, а теперь самозванный воротила. Его самоуверенность совершенно не пострадала оттого, что большинство его предприятий провалилось. За ним стояло состояние семейства Бужье и он мог позволить себе сколько угодно самых отчаянных авантюр. Торговый пассаж был его последней идеей, и на бумаге все выглядело очень мило. Но судя по отчету Бужье, он собирался все испортить.

— Почему бы нам сразу не перейти к делу, — сказал Марк, усаживаясь в кресло после того, как Бужье занял место по другую сторону стола.

— Что касается скульптурного оформления торгового зала, — начал Бужье, потирая нос, — то я подумал, почему бы нам не внести кое-какие изменения.

Марк нахмурился:

— По-моему, вы сами одобрили план Невилла. Мне казалось, вы с большим энтузиазмом отнеслись к его работе.

— Да, так и было. Так оно есть и сейчас.

— Если я правильно понял, вы сами хотели предложить публике нечто большее, нежели обширное замкнутое пространство, отведенное для совершения покупок. Вы считаете, что застекленные крыши и комнатные деревья ушли в прошлое. Вам хочется, чтобы это был своего рода культурный центр. Или вы переменили свои взгляды?

— Вовсе нет, — он подался вперед и глаза его зажглись воодушевлением. — Но то, что сказала Лэйкен, заставило меня задуматься о скульптурном оформлении зала.

— Лэйкен? — медленно повторил Марк. В установившейся тишине Марк попытался

успокоить участившееся биение своего пульса. Наконец, овладев собой, он произнес:

— И что же такого умного сказала вам мисс Мерфи, что поколебало вашу оценку работы специалистов, подтвержденную лучшими экспертами в этой области?

Напряжение в голосе, которое Марк не смог сдержать, заставило Бужье улыбнуться.

— Пока я ждал в приемной, мы разговорились. Я рассказал ей о пассаже, о том, что он будет расположен в таком месте, где его будут посещать самые широкие слои населения. Молодые матери с маленькими детьми, например. И я объяснил ей, что хочу, чтобы в центре зала находилось небольшое углубление, подобное оркестровой яме в театре, где люди могли бы остановиться и передохнуть, одновременно наслаждаясь красотой бронзовых скульптур Невилла.

— Ну и? — сказал Марк.

— Ну и Лэйкен заметила, что, хотя ей и может доставить удовольствие созерцание металлических фигур, если бы она была матерью, имеющей на руках несколько детей мал мала меньше, она была бы рада, если бы ей помогли занять их хотя бы на короткое время.

— Понятно. — Марк потратил еще несколько секунд, чтобы не дать волю эмоциям. — И чем же мисс Мерфи советует нам заменить эти скульптуры? Птичьими клетками? Игровыми автоматами?

Бужье понимающе рассмеялся. И покачал головой:

— Она вовсе не предлагает убирать скульптуры. Просто им нужно придать иной вид. Это не должно быть особенно трудно. — Его голос был полон воодушевления, как всегда, когда он увлекался новым планом. — Мы можем использовать их более функционально. — Улыбаясь, он беззаботно развел руками. — Ведь это так просто. Невиллу придется всего лишь приспособить статуи к тому, чтобы дети могли играть с ними. Лэйкен видела что-то похожее в каком-то журнале. Прекрасно и полезно.

Бужье откинулся на стуле, удовлетворенно улыбаясь.

— Что вы на это скажете? И как вы думаете — сколько времени понадобиться Невиллу, чтобы разработать для меня то, о чем я говорю?

Марк отвел взгляд в сторону, не беспокоясь о том, чтобы убрать со стола сжатые в кулаки руки. Его собеседник был слишком возбужден, чтобы что-нибудь заметить.

Как, черт побери, он предполагает объяснить темпераментному художнику, работающему над проектом, что тот должен все переделать и создать нечто такое, что дети смогут беспрепятственно терзать и царапать? Да Невилл будет вне себя.

Посмотрев на клиента, Марк сказал:

— Думаю, мы найдем выход, — и натянуто улыбнулся.

И столь же натужным голосом вернулся к теме, которой была посвящена их встреча.

Через полчаса, проводив Бужье до двери, Марк подождал, пока он покинет приемную, а затем, не поворачивая головы, сказал:

— Мисс Мерфи, будьте добры, зайдите ко мне в кабинет. Побыстрее.

Он не обратил внимания на то, что она несколько раз вопросительно повторила: «Побыстрее?»

Только когда она оказалась у него в кабинете и он закрыл дверь, Марк медленно повернулся к ней лицом.

— Во имя всего святого — вы понимаете, что делаете?

— Делаю? — повторила она смущенно. — Вы имеете в виду там? Я вяжу. Я понимаю, это мало походит на вязание, но я впервые взялась за это дело. Думаю, оно подходит мне по характеру.

— Вы прекрасно понимаете, что я говорю не о вязании. Я говорю о том, что вы вмешиваетесь в мои дела. О том, как вы объяснили моему клиенту, что я предложил ему вовсе не то, что ему на самом деле нужно.

— Ах, это, — сказала она и ее глаза понимающе расширились. — Бедный Бужи. Он слишком богат, чтобы разбираться в том, что нужно простым людям. Я не думала, что мое мнение может кого-то оскорбить.

— Вы вообще не думали. Эта игра слишком затянулась. Я хочу, чтобы вы покинули мой офис.

Наклонив голову, она изучающе посмотрела ему в глаза:

— Может быть, вы собираетесь вызвать службу охраны? — В ее голосе не было и намека на страх, одно только любопытство.

— А вы полагаете, я на это неспособен? — спросил он, понизив голос и прищурившись.

— Полагаю, что да. Если вы наделаете шуму, люди обратят на меня внимание, возможно, станут задавать вопросы. И хотя я не люблю лгать, мне придется пойти на это из лучших побуждений. Это не нанесет вам большого ущерба, но на время выведет вас из равновесия. Не думаю, чтобы вам этого хотелось.

Он сжал кулаки, глядя на нее сверху вниз:

— Я плохо переношу угрозы. Она пожала плечами:

— Я тоже. Но мне приходится делать то, что я должна делать.

Марку потребовались немалые усилия, чтобы не потерять власть над собой. Когда ему удалось взять себя в руки, он внезапно обратил внимание на выражение ее лица.

— Что с вами? — спросил он, нахмурившись. — Почему вы на меня так смотрите?

Она покачала головой:

— Когда вы сердитесь, ваши глаза становятся темнее, и вы каменеете, но продолжается это считанные секунды. Как это вам удается? — Любопытство изменило цвет ее глаз — теперь они стали совсем голубыми. — Мне не приходилось сталкиваться с людьми, которые до такой степени умели бы управлять собой. Это не может быть особенно полезно — буквально проглатывать свой гнев. Так не долго и язву заработать.

Он недоверчиво откинул голову.

— Вы меня поражаете. За тридцать семь лет я не встречал женщины, подобной вам.

— Слава Богу, — сказала она с усмешкой. — Вы не говорили этого, но я все равно знала, что это так.

— Если вы так хорошо угадываете мои мысли, то для вас не составит труда понять: сейчас я думаю о том, что если вы действительно хотите избавить меня от язвы, то вам следует уйти из моей жизни.

С минуту она постояла, уверенно глядя ему в лицо, затем передернула плечами и подошла к двери.

— Я уйду из вашего офиса, — сказала она тихо. — Я даже покину вашу приемную. Но я не могу уйти из вашей жизни. Пока еще не могу. — Она встретилась с ним взглядом. — Это от меня не зависит.

И вышла.

Вышла, но осталась в памяти, подумал он раздраженно, садясь на свое место.

Хотя Марк и не признавался в этом даже самому себе, но его чрезвычайно волновали ее глаза, когда они принимали оттенок штормового моря. Его тревожила ее настойчивость и непоколебимое чувство цели.

Ему было искренне жаль, что ее брат так болен, независимо от того, что это за болезнь. Но Марк ничего не мог с этим поделать. Если бы она просила денег, просила употребить его связи на то, чтобы найти нужных специалистов, он, не колеблясь, пошел бы ей навстречу. Но Лэйкен Мерфи просила о невозможном.

Марка Рида, в помощи которого она нуждалась, больше не существовало.

В субботу движение автомобилей на улицах Чикаго было не таким, как в будние дни. Хотя машин было не меньше, они больше не походили на муравьев, послушно следующих установленным курсом. Каждая машина двигалась сама по себе.

Район, в который направилась Лэйкен, был ей теперь хорошо знаком. В это место отдыха верхушки общества она приезжала каждый день всю неделю. Все поддерживаемые в образцовом порядке особняки имели свою историю. Она принадлежали богачам с незапамятных времен.

Пристроив свою машину между черным «Фиатом» и серебристым «Мерседесом», Лэйкен надеялась, что бедная малолитражка не будет страдать комплексом неполноценности. Минуту спустя она стояла на тротуаре, глядя на входную дверь. Дверь заслуживала внимания — она была массивная, почти величественная, именно такая дверь и должна была вести в дом Марка Аврелия Рида.

Хотя ей и хотелось воспользоваться тяжелым дверным молотком, чтобы услышать, какой при этом раздастся звук, она все же заставила себя прозаически позвонить. В ожидании она повторила слова, заготовленные для слуги, который должен был открыть дверь.

Однако на звонок ответил не слуга — перед ней стоял сам хозяин.

— О, — сказала она. Идиотское восклицание не было частью заготовленной речи. Оно просто вырвалось у нее — так же, как и следующие слова:

— Я думала, что это дворецкий. — В руках у нее был фотоаппарат. — Я хотела сделать пару снимков, чтобы показать Роз и Ч. Д.

Стоя в центре дверного проема, он не произнес ни слова. И не поздоровался с ней. Не начал ругаться. Не сказал: «Убирайтесь». Просто молчал и все.

— Чудная погодка, не правда ли? — начала она снова.

Никакого ответа.

— Я случайно оказалась в вашей части города и подумала — почему бы мне не остановиться, чтобы повидать старину Марка? Вы не против, если я буду вас так называть? — Она помолчала. — Американские индейцы были правы. Я где-то читала, что имя определяется событием, имеющим отношение только к данному человеку — это должно быть чем-то, случившимся в ту минуту, когда он появился на свет, или же пережитым им. Только это делает имя неотъемлемым от человека. — Она посмотрела на него. — Теперь вы можете сделать краткое замечание, которое подтвердит или опровергнет мое убеждение.

Никаких замечаний — ни кратких, ни прочих.

Она осмотрела его с головы до ног:

— Крепкий, как гранит. Наверное, такое имя вам и дали команчи.

Лэйкен была готова, если потребуется, простоять перед его дверью до исхода дня, говоря все, что взбредет в голову, пока не охрипнет и не доведет его до белого каления. Но до этого не дошло. Она увидела, что к дому приближается пожилой человек.

— Я все время думаю об этой ревизии, — пробормотал вновь прибывший, нахмурив брови. — Почему, после стольких лет, им вдруг вздумалось устроить мне проверку? Не проверку деятельности всей компании, но меня лично. Может быть… Прошу прощения… Он наконец заметил Лэйкен и его извинение казалось вполне искренним. — Я не хотел мешать вашей беседе.

— Это нельзя назвать беседой. — Лэйкен криво усмехнулась. — Я хочу сказать, что это не было обменом идеями. Скорее это был монолог. — Краем глаза она следила за выражением лица Марка и решила не продолжать. — Но это неважно, — сказала она, переминаясь с ноги на ногу.

После того, как она провела время, просматривая чикагские газеты, Лэйкен знала, что пожилой человек был дядя Марка, Филипп Дикенсон, владелец и президент «Дикенсонс клокворкс».

Ей понравилось выражение его приятного, рассеянного лица и чуть тлеющий огонек в глубине голубых глаз. Выражение его глаз было обманчивым, но его руки нервно дрожали, словно он хотел казаться веселым, но не мог избавиться от навязчивых и неприятных сомнений.

Отойдя от Марка, она подала руку его дяде:

— Меня зовут Лэйкен Мерфи, и мне очень жаль, что вам причиняют столько волнений.

Пожилой человек нахмурился:

— Не знаю, как мне удалось дожить до такого возраста и до сих пор не привлечь к себе внимания финансового управления. — Он доверчиво улыбнулся. — Я не могу скрыть своей тревоги, мисс Мерфи.

— Зовите меня просто Лэйкен, — сказала она, возвращая ему улыбку. — Я знаю, что вы должны теперь чувствовать. Я много раз подвергалась проверке. Главное — не поддаваться страху. Со стороны это выглядит так, как будто вы уже признали себя виноватым. И, кроме того, нужно держаться до конца.

Он усмехнулся.

— Вы нашли эти средства сами?

— Конечно. И мне всегда это помогало.

Судите сами. Как только показатель надежности вашей работы падает, они обязательно начинают приставать к вам. Если, конечно, вы не сделаете решительный шаг, чтобы разорвать эту цепь.

Марк тяжело вздохнул, что было первым звуком, который он издал после того, как отворил дверь.

— Я уверен, мой дядя оценит ваше участие, — сказал он. — Но у него имеется целый штат хорошо обученных бухгалтеров и адвокатов по налоговым проблемам, способных позаботиться о нем.

И снова он пытается поставить ее на место. Когда же он наконец поймет, что свое место она подбирает себе сама?

— Мне интересно, что скажет Лэйкен, — вдруг произнес Филипп, переводя взгляд с Марка на нее. — Я бы не хотел в следующем году столкнуться с этим опять. Так как же мне следует разорвать ту цепь, о которой вы говорите?

— Очень просто, — сказала она, пожав плечами. — Нужно смертельно надоесть им.

Марк закатил глаза. Но его более сдержанный дядя, кашлянул и осторожно спросил: — Простите?

— Будьте абсолютно честными — во всем и до конца, — пояснила она. — Конечно, если вам нечего скрывать. Соберите все, что только сможете скрепить вместе. Квитанции, приходно-расходные книги, фотоснимки, сделанные во время командировок. Подробно и исчерпывающе объясняйте каждую мелочь. Растолкуйте им, почему именно приют для престарелых ветеранов авиации является излюбленным объектом вашей благотворительности.

— И вы, в самом деле, так поступали? — спросил он.

Она усмехнулась.

— Последний раз это было два года назад. Я собрала четыре коробки всяких документов, включая расписки, сделанные на обертке жевательной резинки, и письменные подтверждения каждого из тридцати семи клиентов нашей шашлычной.

Филипп весело рассмеялся.

— Мне это нравится. В самом деле. Честное слово, я попробую. Даже если это и не сработает, мне будет приятно сказать главному бухгалтеру, чего я от него хочу. — Он помолчал, улыбаясь и глядя на нее. — Моя милая, вы просто глоток чистой воды. Вы останетесь на ленч?

Она посмотрела на Марка, но его лицо, как всегда, было непроницаемо. Она не знала, о чем он думает, но едва ли это могло быть выражено словами: «Браво» или же «Молодец, Лэйкен».

— Вряд ли, — ответила она Филиппу. — Я зашла просто так — не думаю, что будет вежливо оставаться на ленч.

— Ерунда. Еды хватит на всех. Надо только сказать Бидди, чтобы она поставила еще одну тарелку. Правда, Марк?

За его вопросом последовала одна из тех многозначительных пауз, о которых она так часто читала.

— Почему бы вам не присоединиться к нам, мисс Мерфи? — спросил наконец Марк.

Лэйкен еще не приходилось получать приглашений, в которых было бы столько насмешки.

Филипп, казалось, не делал поправок на тон, которым что-либо говорилось. Он удовлетворенно улыбнулся и сказал своему племяннику:

— Зови ее просто Лэйкен. — А потом, обратившись к ней, объяснил: — Сегодня мы едим на веранде. Но мне бы так хотелось показать вам заднюю часть дома. Она полна садоводческих неожиданностей. Вы занимаетесь садом, моя дорогая?

Не глядя в насмешливые глаза Марка, Лэйкен ответила:

— Я пользуюсь газонокосилкой, а мои азалии достаточно хороши, чтобы вызвать презрение соседки.

— Азалии, — повторил он со вздохом. — Это что-то нежное и южное.

— Я из Техаса, но по какой-то причине это еще не считается югом. Не знаю уж почему, ведь если взглянуть на карту, то окажется, что южнее уже ничего нет. Однако вы натолкнетесь на непонимание, если не будете называть наш район юго-западом.

— Я это запомню, — сказал Филипп. Взяв Лэйкен под руку, он провел ее через холл, в просторную гостиную, лишенную какого-либо намека на ультрасовременный антураж. Напротив, комната была переполнена антиквариатом. Однако и здесь все было строго рассчитано, как и у Марка в офисе. Каждая вещь на своем месте.

Отсюда они через застекленные двери прошли на веранду.

До сих пор задний двор в представлении Лэйкен был квадратным пространством, занятым деревьями и цветочными клумбами, разбросанными здесь и там. Иногда добавлялись бассейны и беседки, а также углубления для приготовления шашлыка.

Но здесь все оказалось по-другому. Это вообще нельзя было назвать двором. Каменная веранда раскинулась над небольшим пространством, со всех сторон ограниченным стенами. А мощеные дорожки вились вокруг ухоженных группок растений.

Все было так же, как и в самом доме. Нигде ни одной сухой веточки или опавшего листика, ни одного цветочка, обронившего лепесток, ни одного стебелька, проросшего не там, где ему не следовало.

На другом конце веранды высокая женщина с прекрасно уложенными серебристыми волосами перекладывала фрукты в хрустальную вазу, стоявшую посреди небольшого столика, покрытого льняной скатертью.

Лэйкен безмолвно присвистнула. Ее единственная скатерть была ярко-красной и являлась на свет Божий только по случаю Рождества, в центре всегда ставилось четыре подсвечника, украшенных разными безделушками.

Приезжай в город, сельская мышка.

— Мириам, дорогая, — произнес Филипп, обращаясь к женщине с серебристыми волосами. — Я рад представить тебе Лэйкен Мерфи, подругу Марка. Лэйкен, это моя жена Мириам.

Лэйкен никогда никому не представляли, поэтому она почувствовала, что должна сделать реверанс или что-то в этом роде. Но она подавила в себе этот порыв и просто протянула руку, которую женщина пожала после заметной паузы.

Жену Филиппа, Мириам, трудно было назвать приятной женщиной. Плотно сжатые губы и строгие голубые глаза, казалось, специально предназначались для запугивания.

Пробормотав невнятное, но, по всей видимости, вежливое приветствие, она перевела взгляд на своего мужа, мгновенно задув радостный огонек в его глазах.

Лэйкен нахмурилась, вспомнив, как высказалась о тете Марка Анабел Куртис. «Я таких еще не встречала — ее взор был полон презрения». Понятно, почему Филипп Дикенсон разом утратил всю свою веселость.

— Мне казалось, я знаю всех друзей Марка, — сказала Мириам. — Давно вы с ним знакомы?

— Нет, не очень.

— Судя по выговору, — продолжала она задумчиво, — вы не из Чикаго.

— Нет, мэм. Я из Аллена, Техас.

Мириам застыла на месте. То ли ей действовал на нервы выговор Лэйкен, то ли она что-то имела против Аллена.

— Вы в городе по делу?

— По личному делу, — Лэйкен посмотрела на Марка. — Я приехала сюда, чтобы увидеться с вашим племянником.

Судя по выражению ее лица, это объяснение понравилось Мириам не больше, чем выговор Лэйкен. Но у Лэйкен было такое ощущение, что мало вещей вызывают одобрение Мириам.

— И чем же вы занимаетесь в Аллене, мисс Мерфи?

Оба мужчины, казалось, не находили ничего странного в допросе, учиненном Мириам. Может быть, в Чикаго такая процедура всегда предваряет приятную беседу?

— Я работаю в магазине по продаже запчастей для автомобилей, — сказала она после некоторого молчания. — Самом большом в Аллене.

— Очень хорошо. — Хотя внешне Мириам оставалась бесстрастной, в тоне ее сквозило презрение.

Встретившись с ней глазами, Лэйкен спросила:

— А чем занимаетесь в Чикаго вы, миссис Дикенсон?

Мириам остолбенела. Очевидно, вопросы могла задавать только одна сторона.

— Дикенсоны занимаются производством часов со времен войны за независимость, — ответила она холодно. — Филипп не только является владельцем компании, но и руководит ее деятельностью, а также входит в совет директоров ряда крупнейших корпораций.

Лэйкен посмотрела на Филиппа и улыбнулась, а затем снова обратилась к его жене:

— Простите, видимо, я не так выразилась. Чем занимаетесь вы, миссис Дикенсон?

Марк и Филипп прочистили себе горло — каждый на свой манер, а изящные ноздри Мириам гневно раздулись:

— Ленч готов уже пятнадцать минут, — сказала она. — Почему бы нам не сесть за стол и не пригласить миссис Бидуэлл?

Пока продолжалась беседа, кто-то тихо и деловито двигался на заднем плане. Теперь стол был накрыт на четверых.

Как хозяйка, Мириам первая подняла ложку, подавая пример остальным.

— Помнится, я знала одних Мерфи из Техаса, — сказала она после небольшой паузы. — У них было поместье недалеко от Хьюстона. Чарлз и Эвелин. Может быть, вы состоите с ними в родстве, мисс Мерфи? В девичестве она носила фамилию Хэмптон — Эвелин Радли Хэмптон из Коннектикута. А Чарлз — старший внук Кларенса Кейнса, того самого, что основал Институт Кейнса. У них есть еще дома в Венеции и во Франции. Недавно они были распорядителями на артистическом балу.

Она помолчала, с сожалением покачав головой:

— Бедная Эвелин. Она терпеть не могла фамилию своего мужа и одно время писала ее через дефис со своей: Хэмптон-Мерфи. Но ей пришлось отказаться от этого, чтобы не выглядеть претенциозной. Конечно, я уверяла ее, что там, где дело будет касаться ее с Чарлзом, люди не станут обращать внимания на такие мелочи.

Она выжидающе посмотрела на Лэйкен, которая несколько оторопела от избытка обрушившихся на нее сведений. Не зная, какого ответа от нее ждут, она покосилась в сторону Марка.

Он не произнес ни слова, но ей этого и не требовалось. По удовлетворенному выражению его глаз она поняла, что ему приятно видеть ее в затруднительном положении.

Когда молчание стало затягиваться, Лэйкен улыбнулась и в отчаянии произнесла:

— Какой славный суп.

В голосе пожилой женщины послышалось раздражение:

— Продолжайте же, мисс Мерфи. Родственница вы Чарлза и Эвелин или нет?

— Нет, — сказала Лэйкен. — Мою мать звали Кэри Луиза Мерфи. Отца — Джон Томас Мерфи. Он приходился двоюродным братом тому Сину Мерфи, который занял первое место на сельскохозяйственной выставке. У нас был только один дом, если не считать хижины, которую мы снимали на лето на озере Тексома. Единственным мероприятием, на котором мои родители являлись распорядителями, можно считать пикники и семейные обеды. Если моя мать и писала свою фамилию через дефис, то звучало это так: Биг-Мерфи, поскольку отец был метр девяносто три сантиметра росту. Но не думаю, чтобы в этом была особая необходимость, потому что среди их знакомых не было таких, которые находили что-то низменное в фамилии Мерфи. И я рада, что мне никогда не приходилось встречаться с такими людьми.

— Да, конечно, — выдохнула Мириам, слегка покраснев. — Не знаю, каким манерам учат в Аллене, Техас, но…

— Мои родители научили меня быть доброй и гостеприимной даже с неожиданными гостями, — сказала она тихо.

Филипп издал короткий смешок, который быстро перешел в кашель.

Но, видимо, не слишком быстро, потому что Мириам повернулась к нему и сказала:

— Филипп, ради Бога. Ты ведь знаешь, как меня раздражает твой кашель. Кроме того — и так достаточно шума из-за постоянного позванивания мисс Мерфи.

Бросив тоскливый взгляд на чудесный суп, который ей, очевидно, не хотели позволить доесть, Лэйкен отложила свою ложку.

— Мои браслеты доставляют вам неудобство? — спросила она у хозяйки. — Я так привыкла к ним, что даже не замечаю. Я не всегда ношу их. Только когда мне нужна удача.

Которая сейчас мне нужна позарез, добавила она про себя.

— Почему они приносят вам удачу? — вмешался Филипп.

— По разным причинам. — Она вытянула руку в его сторону и спустила широкий золотой браслет на запястье. — Этот — потому что он явился сюрпризом. Я купила старый чемодан и обнаружила его под обшивкой. Интуитивная прозорливость. — Она обратилась к другому. — А этот подарила мне учительница — за то, что в одно лето я помогала ей следить за ее сыном. И в следующем году я училась у нее на отлично. А эти два — браслет с брелоками и другой— с маленькими колокольчиками — родители подарили мне просто так. — Ее голос дрогнул. — Они пришли от любви, а любовь — это всегда удача.

После минутного молчания Марк спросил:

— А кто дал вам последний?

— Никто. Я сама купила его.

— Почему он тоже приносит удачу?

— Я носила его, и он помогал мне не пасть духом, — ответила она рассеянно.

Если прежде он намеренно игнорировал ее, то теперь неожиданно направил на нее все свое внимание. Она должна была себя поздравить, но что-то в его взгляде заставило ее еще больше занервничать.

Но все-таки ей удалось благополучно справиться с остатками ленча, а затем она покинула трио и, взяв с собой чашку кофе, отправилась осматривать садик. Когда Марк приблизился к ней, она смотрела вниз на маленький, выложенный плитками бассейн.

— Я уверен, что здесь ничто не может соперничать с тем, что есть у вас в Аллене.

Она повернулась к нему.

— У меня во дворике растут два дерева. Зеленеет травка. И больше ничего, — сказала она. — И мне нравится. Здесь мне тоже нравится — ваш дом, по крайней мере, та его часть, которую я видела, тоже очень славный.

— Славный, — повторил он с улыбкой сожаления. — Не слишком высокая оценка. Что вы имеете против моего дома?

— Дома? — Она нахмурилась. — Вот именно то, что он мало похож на дом. В нем нет ни частички вас лично.

После такого объяснения одна из его черных бровей взмыла вверх.

— Вы ничего не знаете про меня. Но все равно, вам следует учесть, что украшению этого дома я отдал душу и сердце.

Она покачала головой:

— Не думаю.

— Почему же?

— Если бы этот дом в какой-то степени являлся отражением вашей души, то мне было бы жаль вас. — Она улыбнулась. — Но когда я вижу вас, ничто не вызывает жалости.

Хотя Лэйкен не считала, что говорит нечто из ряда вон выходящее, но атмосфера вокруг них накалилась. Что-то в его манере смотреть на нее стало иным.

Подойдя на шаг ближе, он слегка наклонил голову и их глаза встретились. И пока они молчали, накал увеличивался. Ей казалось, что она слышит звук своего дыхания и биение пульса, и она думала, что он тоже может это слышать.

— Что… — начал он хрипловатым голосом и осекся.

И хотя она выжидающе смотрела на него, он не закончил вопроса. Он просто дал ему умереть.

— Что «что»? — Она облизала губы, потом кашлянула. — Что вы хотели сказать?

— Ничего особенного, — ответил он, слегка покачав головой.

Накал пропал столь же внезапно, как и появился. Голос его снова зазвучал ровно и отстраненно.

— Думаю, вы заметили, что совершенно очаровали моего дядю, — произнес он беззлобно. — Но его очаровать очень легко. Если вы пришли сюда, чтобы произвести то же действие на меня, то должен предупредить вас, что вам это едва ли удастся.

Лэйкен укоризненно покачала головой:

— Вы не угадали. Я вовсе не собиралась очаровывать вас. Мой план состоял в том, чтобы вызвать раздражение адских сил внутри вас. — Она усмехнулась, глядя на него снизу вверх. — И мне кажется, я своего добилась.

В первый момент он никак не прореагировал на ее признание, затем кивнул головой и рассмеялся.

Лэйкен не стала скрывать своего изумления. Он и в самом деле смеялся. Звук увлек ее — так же, как и выражение его глаз. Она подумала, что он не знает, как надо смеяться.

— Вы стали раздражать меня с той минуты, как появились в офисе, — сказал он, покрякивая. — И к чему же это может привести нас?

Она пожала плечами.

— Я думаю, можно считать установленным, что вы не хотите помочь мне по доброте сердца. Поэтому я надеюсь, что, возможно, вы сделаете это, чтобы избавиться от меня.

Он вздохнул:

— Боюсь, ваш план обречен на провал. Я умею игнорировать не хуже, чем вы — надоедать. — Он помолчал, хмуря брови. — Так значит, вы каждый вечер следили за мной до самого дома, чтобы «вызвать раздражение адских сил» внутри меня?

— В первые три дня мне хотелось вызвать раздражение в вас. А в последний раз я хотела сказать, что в дверную щель вашего «Ягуара» попала обертка от гамбургера. — Ее голос звучал мягко и вкрадчиво.

На этот раз смех последовал быстрее и легче, как будто он уже начал привыкать к тому, что она его забавляла.

В следующую минуту рядом с ними возникла Мириам. Ее лицо было жестким, глаза смотрели враждебно, как будто смех ее племянника был чем-то в высшей степени неприличным.

— Твой дядя хочет поговорить с тобой, — сказала она Марку, глядя на Лэйкен.

Вопросительно подняв бровь — очевидно, тон Мириам покоробил его — Марк извинился и пошел прочь.

Подождав несколько секунд, чтобы он вышел за пределы досягаемости ее голоса, Мириам подошла ближе и спросила, отбросив всякие церемонии:

— Зачем вы здесь? Вы сказали, что приехали в Чикаго, чтобы увидеться с Марком. Затем вы являетесь сюда без всякого приглашения, хотя ясно, что вас не хотят видеть. Для чего? Что вам нужно?

Лэйкен спокойно выдержала враждебный взгляд ее голубых глаз.

— Собственно, вас это не касается, но если вам так хочется, я скажу. У меня возникли некоторые затруднения, и я надеюсь, что Марк поможет мне их разрешить. Мне нужно, чтобы он поехал со мной в Техас и применил тайные приемы Джозефа Два Дерева, который научил…

— Вы с ума сошли. — Голос пожилой женщины задрожал от гнева. — Неужели вы всерьез полагаете, что мой племянник станет нарушать течение своей жизни, чтобы тащиться Бог знает куда, и помогать людям, подобным вам? Ничтожным людям, устраивающим семейные обеды и продающим свечи зажигания фермерам?

В этот момент она непроизвольно посмотрела в сторону и увидела, что Марк вовсе не ушел. Хотя листва и скрывала его от взора тети, он стоял метрах в двух от них и мог слышать каждое слово.

Он никак не прореагировал на атаку тети. Его лицо было еще одной закрытой книгой.

Лэйкен подняла голову выше. Ей было все равно, что он думает. Хотя бы он даже про себя и одобрял действия тети. Ей было все равно даже если бы весь штат Иллинойс счел ее нахальной и невоспитанной. Она не собиралась сдаваться до того, как сделает то, что наметила.

Марк стоял в холле и задумчивая улыбка играла на его лице. Несколько минут назад Лэйкен ушла, и дьявольские огоньки прыгали в ее невероятных глазах, когда она благодарила его за ленч и уверяла, что они еще встретятся. Она подшучивала над ним, смеялась и даже не пыталась скрыть своей насмешки.

— Мы еще придем, — сказала тетя, когда они с Филиппом присоединились к Марку в холле.

Филипп помедлил:

— Я был рад познакомиться с твоей подругой. Она мне очень понравилась. В ней есть что-то такое…

— Филипп! Иди и подожди в машине. Дядя слегка покачал головой, грустно вздохнул и последовал приказу жены.

Когда дверь за ним затворилась, Мириам повернулась к Марку.

— Твой дядя просто не в своем уме. Не понимаю, как он мог сказать, что ему понравилась эта женщина. Ты знаешь, я никогда не поощряла снобизм, но иногда, когда различие между людьми столь очевидно, было бы просто безответственно не замечать этого. Я знаю, ты не можешь упрекать людей за то, что они воспитывались в той семье, а не в другой, но если в них есть какой-то внутренний стержень, они должны возвыситься над своим воспитанием. И этого совершенно нельзя сказать о мисс Мерфи. Она не делает ни малейших попыток, чтобы быть лучше. Она распространяет вокруг себя дурной запах, свойственный низшим слоям общества. Как она говорит, как одевается?! С какой дерзостью смотрит прямо в глаза, делая свои идиотские заявления!

Марк провел рукой по лицу, пряча улыбку, вызванную диатрибой тетушки.

— Не знаю, что и сказать, тетя Мириам. Мне кажется, если уж делаешь идиотские заявления, нужно делать это прямо. Ведь вы не станете спорить, что ее, по крайней мере, нельзя упрекнуть в коварстве и уклончивости?

— Ты говоришь таким тоном, как будто ты от нее без ума. — Глаза тети Мириам недоверчиво расширились. — Только не надо убеждать меня, что ты и в самом деле собираешься помогать этой… этому человеку.

Слабый оттенок страха в ее голосе заставил Марка нахмуриться. Она действительно была не на шутку обеспокоена.

— Нет, конечно, нет, — успокоил он ее. — Я просто не вижу причин, чтобы относиться ко всему этому слишком серьезно.

— Обещай мне, что не поедешь в Техас, — сказала Мириам сердитым и требовательным тоном. — Это вызвало бы слишком много воспоминаний. Когда я думаю о том, с каким трудом мне удалось вытравить из тебя те годы, что ты провел со своим дедом… — она положила руку на сердце и посмотрела ему в глаза. — Ты помнишь, Марк? Помнишь, каким ты был, когда только поселился у нас? Маленьким дикарем. Прошли годы, пока ты не сделался нормальным мальчиком.

Зная тетю большую часть своей жизни, Марк расценил ее речь как эмоциональный шантаж. Чтобы сделать из него «нормального мальчика», его отдали под надзор частных наставников, обязывали следовать длинному перечню строгих правил и изгоняли в заднюю часть особняка Дикенсонов. Но надо отдать ей должное — она поступала так, как считала лучше.

— Не надо напоминать мне, чем я тебе обязан. Достаточно того, что благодаря тебе я смог действовать в реальном мире.

Она хмыкнула:

— Я рада, что ты это понимаешь. — Мириам прищурилась и продолжала: — Я хочу, чтобы ты дал мне слово, избавиться от этой скверной девицы как можно скорее. Мы оба знаем, что ты в состоянии сделать это.

Марк засопел:

— Но ты должна знать, что я никому не позволю указывать мне. Ни тебе, ни Лэйкен Мерфи. Ты просто должна верить, что я улажу это дело так, как сочту нужным.

Его тетя потратила еще минут десять на увещевания и ворчание, прежде чем поняла, что Марк останется при своем мнении.

Закрыв за ней дверь, Марк еще немного постоял в холле. И вдруг расхохотался. Он вспомнил, как исказилось лицо тети, когда его непрошенная гостья спросила: «Чем занимаетесь вы?»

Лэйкен Мерфи могла быть ноющей занозой у него в боку, но он должен признать, что ему давно не было так весело в обществе его дяди и тети.

— Он такой упрямый, — сказала Тесс.

Был понедельник. Марк находился на утренней встрече, и в течение ближайшего часа его не ждали.

Лэйкен, присевшая на край стола секретарши, подалась вперед, чтобы отломить еще один кусочек шоколадки, лежавшей посередине.

— Конечно, он мой шеф, и я должна быть к нему снисходительнее, — продолжала Тесс. —

И когда дело касается работы, нет никого более снисходительного, чем я.

— Ну-ну-ну. Тебе не нужно убеждать меня. С первой минуты нашего знакомства я знала, что ты преданная секретарша.

— Но он такой холодный, Лэйк. — Она помолчала, глядя ей через плечо, чтобы убедиться, что шеф по-прежнему не появился. — Знаешь, как его чаще всего называют? Не батраки вроде меня, а другие архитекторы? Они зовут его: Ледяной. Он только что порвал отношения с очередной подружкой, и бедная женщина звонит сюда по несколько раз в день, упрашивая меня соединить ее с ним. Но ты думаешь, Его Величество соблаговоляет говорить с ней? Ни в коем случае. Мне приходится отвечать ей, что его нет или у него совещание. Но, честное слово, боли в ее голосе достаточно, чтобы надорвать душу.

Нахмурившись, она отломила кусок шоколадки.

— Хотелось бы мне иметь достаточно мужества, чтобы сказать ей, что она напрасно тратит свое время. Если уж он решил завязать, значит все. Конец. Чао-какао.

Лэйкен слизала шоколад со своих пальцев.

— И много у него связей?

Ее собеседница закатила глаза:

— Ты не поверишь, сколько так называемых здравомыслящих женщин вешается на него. Но ни одной не удалось продержаться дольше трех-четырех месяцев.

Это сообщение не удивило Лэйкен. Она слишком хорошо изучила циничный блеск этих темных глаз. Нужно быть исключительной женщиной, чтобы остановить его внимание.

Глядя на брюнетку, она спросила:

— Ас тобой он никогда не заигрывал?

— Лэйкен? — Тесс взвизгнула и у нее на щеках выступили красные пятна. — Конечно, нет. Он даже не смотрит на меня в этом смысле. — Она нахмурилась. — Я не уверена, понимает ли он, что я — женщина.

Слегка присвистнув, Лэйкен покосилась в сторону, а потом снова посмотрела на Тесс, подняв одну бровь.

— В чем дело? — спросила Тесс со смешком. — Почему ты так на меня смотришь?

— О, пустяки. Просто мне послышалось раздражение в твоем голосе, когда ты сказала, что он не видит в тебе женщины. И, кроме того, ты не ответила просто: нет, у меня с ним ничего не было, но сказала, что он никогда не обращал на тебя внимания.

Брюнетка покраснела еще больше и отрицательно затрясла головой.

Сжав ей руку, Лэйкен улыбнулась:

— Напрасно смущаешься. Я ведь тоже не слепая. В нем определенно что-то есть. Конечно, его не назовешь эталоном мужской красоты, но что-то такое есть в четких линиях его лица и этих темных, как сама преисподняя, глазах. Это один из тех угрюмых породистых типов, на которые особенно падки женщины.

— Только не ты? — насмешливо спросила Тесс.

Лэйкен усмехнулась:

— Похоже на то. По крайней мере, я никогда не считала что Хитклиф такой уж герой. На протяжении всей книги мне хотелось хлопнуть его по плечу.

Она слезла со стола.

— Кроме того, нахожу я твоего шефа привлекательным или нет, совершенно праздный вопрос. Мы с тобой в одной весовой категории. Он не видит, что я женщина. — Она улыбнулась. — Скорее раздражающий камешек в его ботинке. Но даже если б и видел, ему не трудно было бы устоять против моих чар. Что касается Ледяного, то я едва ли достойна касаться края его одежды.

— Кто знает, — сказала Тесс. — Когда он смотрел на тебя, в его глазах что-то промелькнуло. Что-то такое, чего раньше мне не приходилось замечать в них.

— Может быть, — согласилась Лэйкен. — Может быть, это видение моей медленной, мучительной смерти.

— Лэйк, — начала Тесс серьезно. — Не думай, что я хочу отделаться от тебя. В последнюю неделю работа стала интереснее, чем она была те шесть лет, что я здесь. Но я не знаю, что будет дальше. Не хочу тебя разочаровывать, но я все же не уверена, что он будет помогать тебе.

Лэйкен изучающе посмотрела на озабоченное лицо брюнетки, а затем довольно резко сказала:

— Не понимаю, почему это так сложно? Это заняло бы один день. Двадцать четыре часа. После чего он бы вернулся сюда и забыл о моем существовании.

Она отошла от стола, приблизилась к окну и посмотрела вниз на чикагские улицы. Потерла виски кончиками пальцев, словно стараясь не поддаться пессимизму Тесс. Ей было невыносимо думать о возможной неудаче. Ч. Д. рассчитывает на нее. Она должна убедить Марка помочь ей. Все остальное не имеет значения.

— Может быть, попробовать пройти курс терапии, — сказала Тесс, нарушая молчание.

— Я не могу рассчитывать на нее, раз Ч. Д. не верит в ее эффективность. — Лэйкен посмотрела на Тесс поверх плеча. — Если ты считаешь упрямым своего шефа, тебе следовало бы увидеть моего брата. Беседа с психоаналитиком не даст результата, если он не одобрит ее. Может быть, со временем кому-то и удалось бы убедить его, что это психическая проблема, но у нас нет времени. У Ч. Д. нет времени.

Она резко повернулась на пятках.

— Вечером я опять поеду туда. И не отстану от него, пока он не согласится помочь. — Лэйкен подняла голову выше. — За эту неделю он привык, что я действую подобно головной боли, но он не видел ничего, кроме этого.

— Вряд ли тебе удастся увидеть его вечером, если, конечно, ты не собираешься ждать допоздна. У него встреча во время обеда.

— Свидание? — удивилась она. — У него уже появилась новая женщина?

Тесс покачала головой.

— Нет, деловая встреча. С предполагаемыми клиентами. Видела бы ты эту парочку, с которой он будет сегодня обедать. Гэйлорд и Регина Джеймсон. Они как будто сошли с «Американской Готики».

— Очень чопорны?

— Больше пуритане, чем сами пуритане. Считают, что цветные фотографии — это разврат. — Она потрясла головой. — Ты что-то задумала? — Тесс нахмурилась. — Мне не нравятся твои глаза. Что ты замышляешь?

— Сама не знаю. Надо подумать. — Она покосилась на брюнетку. — Твоя помада слишком бледная.

Тесс провела языком по губам:

— Я не красила их.

— Значит, нос слишком блестит.

Тесс скосила глаза и недоверчиво отвела назад голову:

— Мой нос…

— Тесс, тебе надо выйти в туалет, — сказала Лэйкен, подчеркивая каждое слово. — И если в этом случае посторонний взглянет в ежедневник, лежащий у тебя на столе, это не будет твоей оплошностью. Так?

Рот брюнетки раскрылся в немом восклицании. Она поднялась с места и пошла к двери, но по пути обернулась и сказала:

— Ты задумала что-то отчаянное? Лэйкен улыбнулась:

— Я должна попробовать.

— Я хочу, чтобы вы правильно поняли мои намерения. Мне не нужна еще одна гротескная башня из стекла и бетона, которых полно повсюду. Мой билдинг должен быть продолжением истории. Джеймсоны занимаются банковским делом более ста лет, и я хочу, чтобы эта традиция была отражена в этом сооружении. Традиция — вот точное слово. Я хочу, чтобы штаб-квартира Джеймсонов была чем-то таким, на что мой дед смотрел бы с гордостью. Мне нужно, чтобы вы восприняли это предприятие как священный долг. Вы, как мой архитектор, должны…

Голос гудел дальше, а Марк слушал и кивал там, где это было необходимо. Большей частью он молчал, беря еду из тарелки и не чувствуя ее вкуса, озабоченный только тем, чтобы вечер прошел как можно быстрее.

Это была самая неприятная сторона деятельности архитектора. Делать вид, что каждый клиент понимает в архитектуре больше тебя. Притворяться, что мнение каждого клиента, — каким бы вздорным оно ни было — оригинально и в высшей степени важно. А на самом деле беззвучно проклинать все на свете.

Когда официант наконец появился с десертом и кофе, а Джеймсон закончил свою речь, которую он произнес над пудингом, Марк облегченно вздохнул и посмотрел по сторонам.

Полутемная зала, приятные столики, хорошо одетые посетители.

Кивнув паре знакомых из яхт-клуба, он нахмурился и отхлебнул кофе. Ресторан и люди выглядели так же, как всегда, но вид их почему-то раздражал его.

В такие минуты Марк почти жалел о том, что пошел по стопам отца и связался с «Хенли, Нобль и Рид». Какой смысл в том, чтобы вести дела со всеми этими людьми, мужчинами и женщинами, подобными ему самому, боровшимися за место под солнцем?

Или может быть, в этом-то все дело — в том, что своим успехом он не обязан самому себе? Он просто унаследовал его от отца вместе со всем остальным.

Но размышлять об этом не было никакого смысла. Он не мог ничего изменить, даже если бы захотел. Он не мог быть другим человеком. Имя Ридов не только гарантия, но и обязательство.

Его внимание привлекла женщина на другом конце залы. Что-то в ней было такое… Волосы. Хотя и короткие и прилизанные, но их цвет напомнил цвет волос Лэйкен.

Марк заерзал на стуле, снова недоумевая, почему ее сегодня не было у него в приемной. Или она все-таки сдалась и улетела домой?

Внезапно на его губах появилась улыбка. Нет, она не улетела домой. Хотя он был знаком с ней чуть больше недели, он достаточно ее изучил. Лэйкен Мерфи так быстро не сдастся.

Тогда почему ее там не оказалось?

В Чикаго у нее никого нет. Что, если она заболела?

Затем он подумал еще об одной возможности. Вдруг она забралась в опасную часть города? Теперь она уже могла быть в больнице. Или, того хуже…

Марк отогнал в сторону эту мысль и заставил себя сесть ровнее. К черту ее. Даже не стоя у его входной двери, она умудряется нарушать его спокойствие. Глупо волноваться из-за этой женщины. И если она нарвалась на грабителя, Марк ему симпатизирует.

Пока он предавался этим мыслям, по столикам пробежал шепоток, заставивший его поднять голову. И он увидел, что взгляды всех присутствующих обращены по направлению к входу.

Повернувшись на своем месте, он увидел рядом с метрдотелем женщину. Но не просто женщину.

Это была Лэйкен.

Его глаза округлились, когда он узнал ее. На ней было платье, способное остановить движение автотранспорта. Черное и немыслимо короткое, оно шло к ее телу, как второй слой кожи. Глубокий вырез открывал верх гладких, округлых грудей. Платье было вызывающим, но самым вызывающим был сердцевидный вырез, опоясывавший ее талию.

Издав горловой звук, который выражал не то возмущение, не то смех, он перевел взгляд на ее волосы, неистовым золотым водопадом спускавшиемя по плечам и казавшиеся бронзовыми при слабом освещении.

Он вперные видел ее волосы распущенными. Неужели она всегда выглядит так… дико, когда не убирает их?

Лицо ее тоже было не таким, как прежде. Обычно она использовала коричневато-розовую помаду, но в этот вечер губы ее были красными. Совершенно красными. Яростно и чувственно красными.

Пока Марк наблюдал за ней, она тоже его заметила. И приветственно помахала ему рукой, благодаря чему взоры всех в зале обратились на него.

Марк стиснул зубы и прищурился, игнорируя вопросительные взгляды присутствующих. Лэйкен наклонилась совсем близко к метрдотелю, опираясь на его руку, и что-то прошептала ему на ухо. Когда она отошла, прекрасно владеющий собой человек выглядел так, как будто его только что сбила машина.

Марк встал, намереваясь выпроводить ее вон, и преградил ей дорогу, когда она была уже в метре от их столика. Он вцепился ей в плечо и прошипел:

— Что вы себе, черт побери, позволяете?

— Марк! — восхищенно завопила она. Он еще крепче стиснул ее плечо, готовясь

к тому, что придется тащить ее через всю залу, но она без промедления обвила руками его шею и прижалась к нему своим полуобнаженным телом.

Все еще думая о том, как бы вытолкать ее, он переместил свои руки к ней на талию. Она издала резкий смешок, а в следующую секунду ее губы прижались к его губам в поцелуе, который был столь же неистов, как и ее появление.

Лэйкен пришлось проглотить еще один смешок, когда она почувствовала его твердые сердитые губы под своими. Другой, менее воспитанный мужчина оттолкнул бы ее от себя, и предал проклятию, призвав в свидетели весь ресторан. Но Марк не был другим мужчиной. Он мог считаться королем выдержки.

В следующий момент ей не хватило дыхания и она с удивлением почувствовала, что его руки скользнули к ней на бедра и прижали ее к нему. Его губы — по-прежнему твердые и сердитые — двигались по ее губам в поцелуе, который неожиданно сделался полноценным.

Лэйкен почувствовала, что высвободиться из его объятий достаточно трудно. Она не могла продолжать так же, как начала. Она планировала, что все будет иначе. Она думала, что сама будет руководить представлением. Фарсом. В котором не предполагалось участие языков.

Наконец, поцелуй закончился — не потому, что она вырвалась, а потому что он решил, что хватит. Едва переведя дыхание, она села за стол, не глядя на него.

— Сожалею, что опоздала, — сказала она, обращаясь ко всему столу. — Соседка по комнате взяла мои любимые румяна — я отдала за них двадцать пять баксов — и куда-то засунула.

Лэйкен привела себя в порядок, сосредоточившись на той роли, которую собиралась играть.

— Но, в конце концов, мы нашли их под кроватью. — Она обвела взглядом тех, кто сидел за столом, остановившись на бледном мужчине слева от нее. — Ну вы и хитрец. — Она повернула голову и подмигнула его жене. — Уверена, что вам пришлось не сладко. Впрочем, не надо было говорить ему. Мужчины так много о себе воображают. Особенно, если знают, что вы к ним неравнодушны.

Первой реакцией мистера Джеймсона было раздуться от гордости, но он вспомнил, что его считают обиженным, поэтому окаменел и бросил негодующий взгляд в сторону Марка.

— Послушайте, братцы, — продолжала Лэйкен, облокотясь о стол, — поскольку вы уже поели, и я по дороге перехватила чили-дог, почему бы нам не покинуть эту нору и не отправиться в более веселое местечко?

За ее предложением последовало долгое молчание. Она воспользовалась им, чтобы достать пачку жевательной резинки, предложить ее всем присутствующим и сунуть подушечку себе в рот. Делая вид, что не замечает трех пар негодующих глаз, она выдула небольшой пузырь, а затем втянула его обратно в рот, и он лопнул.

Когда неловкое молчание затянулось, она посмотрела на миссис Джеймсон:

— Вы слишком бледны, милочка. И в такое время? Правда, со мной это тоже случается. Хотите, вызовем такси? Я договорюсь с этими ребятами. — Она бросила озорной взгляд сначала на одного мужчину, потом на другого. — Как я всегда говорю, лучше всего веселиться вдвоем или втроем.

Казалось, никто не понял шутки, поэтому она посмеялась над ней в одиночестве, а затем подалась вперед и положила руку на предплечье мистера Джеймсона:

— Вам случалось бывать в «Золотом утенке»? Там всегда полно народу, но одна из танцовщиц — моя хорошая-прехорошая подруга, и я уверена, она поможет найти нам столик. Мы с Ру делили одного и того же дружка в течение целого года. — Она покачала головой. — Ру была без ума от него. Я говорила ей сотни раз— бери деньги, делай свое дело и радуйся. Но никогда, никогда не относись к ним серьезно.

Она приняла более удобную позу.

— Надо сказать, что денег он не жалел. Но, конечно, до моего Марка ему далеко. Когда деньги и удовольствие идут рука об руку, тогда я говорю, что вам повезло.

Она послала Марку нежный взгляд, не обращая внимания на злобное выражение его глаз:

— Ты помнишь Ру, милый? Я еще просила, чтобы ты пригласил ее на твой костюмированный бал. Она оделась как Мэрилин Монро.

Лэйкен снова посмотрела на мужа с женой и хихикнула:

— Видели бы вы этого парня. Он изображал из себя «Мыслителя». Очень удачный выбор, правда? Во всяком случае, он едва не учинил беспорядка, когда вышел на улицу и попытался руководить движением транспорта. — Она опять хихикнула. — Его голый зад забавно блестел при свете уличных огней. И было не так-то просто забрать его оттуда, честное слово.

Эти последние слова ее тщательно составленных воспоминаний заставили Джеймсонов дружно подняться со своих мест с красными лицами и плотно сжатыми губами.

— Я думаю, на этом мы закончим, — сказал мистер Джеймсон. — Вам придется отправиться в «Золотого гусенка» без нас.

— «Утенка», — поправила Лэйкен, — «Золотой утенок».

Не обращая на нее внимания, Джеймсон посмотрел в сторону Марка:

— Завтра утром я дам вам о себе знать. А также мой старший партнер.

Затем он и его жена повернулись и чопорно зашагали прочь.

Лэйкен помедлила, пока они скрылись, и посмотрела на Марка. Он не произнес ни слова, но по выражению его лица можно было подумать, что он замышляет убийство.

Лэйкен поставила локти на стол и, подперев голову, хихикнула:

— Это мне нравится. — И улыбнулась ему обворожительной улыбкой.

Несколько напряженных секунд он изучающе смотрел на нее, а затем встал. Крепко стиснув ей руку, он заставил ее тоже встать и молча повел вон из ресторана.

— Ты не хочешь заплатить по счету? — спросила она, когда они проходили мимо метрдотеля. — А, понимаю. Неплохо быть Марком Аврелием Ридом из Чикаго. Если бы я попыталась уйти из обеденного зала, мне бы поставили подножку до того, как я пробралась к выходу.

Он ничего не ответил. Только крепче сжал ее руку и кивнул швейцару, который открыл перед ними дверь без тени удивления на лице.

И ни слова не было сказано между ними, пока они садились в его машину.

И выводя ее из машины спустя четверть часа, чтобы ввести в дом, он по-прежнему продолжал молчать. Он повел ее вверх по лестнице в просторную спальню и захлопнул дверь.

Очевидно, это была хозяйская спальня. Его спальня. И, как и весь дом, носила мужественный характер и была полна антиквариата. Но главную роль играла массивная кровать со спинкой красного дерева, казалось, закрывавшая большую часть стены.

Когда он выпустил ее руку, Лэйкен пробормотала: «О, Боже» и осторожно отступила в сторону, глядя, как он запирает дверь и прячет ключ в карман.

В следующий момент она отчаянно закашлялась.

Марк, словно только что обнаружив ее присутствие, недовольно нахмурился.

— Я проглотила жвачку, — объяснила она. — Это вы виноваты, что я разнервничалась.

Вытянув руку, он несколько раз стукнул ей по спине.

— Я подозревал, что под этими волосами скрываются хоть какие-то мозги. Вы имеете все основания, чтобы разнервничаться.

— Вы заговорили, — пробормотала она, изучающе глядя на него исподлобья. — Вы хотите убить меня?

— Это я еще успею обдумать позже. А сейчас… — Он полез во внутренний карман пиджака и достал бумажник. — Сколько я должен заплатить за ваши услуги?

В комнате было две двери. Одна выходила в холл и ее он запер. Другая вела в ванную или в туалет — в обоих случаях дальше пути не было. Тем не менее Лэйкен захотелось быть поближе к этому выходу. Она почувствовала необходимость держаться как можно дальше от этого невообразимого ложа.

— Вам угодно шутить? — спросила она, робко улыбаясь.

— Сколько?

— Послушайте, я не думаю… Он достал несколько бумажек.

— У меня в наличии всего пара сотен. У вас есть кредит в «Америкэн экспресс»?

Положив деньги и карточку на маленький столик, он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Проделав то же самое с галстуком, Марк двинулся к ней, растегивая на ходу пуговицы рубашки.

— Помогите, — беззвучно произнесла Лэйкен, глядя, как он стягивает с себя рубашку.

Она прижалась спиной к двери. Не в силах отвести от него взгляд, она вытянула вперед одну руку:

— Выслушайте меня…

Его пальцы легли теперь на ремень и начали растегивать его:

— Вы сможете высказаться позже. Сейчас у меня другие планы.

Он снял ремень и бросил его в сторону стула.

— На одном из нас слишком много одежды, — сказал он спокойно. — Теперь ваша очередь, мисс Мерфи. Тем более, что вас покрывают всего лишь несколько полосок шелковой ткани…

— Полиэфирной, — поправила она машинально. Голос ее дрожал, пульс участился.

— Полиэфирной, — согласился он с улыбкой. — Но поскольку, как я сказал, ее на вас не слишком много, вам не должно быть трудно избавиться от нее. Хотя я могу помочь вам, если желаете.

Лэйкен поняла, что дело принимает дурной оборот. Видимо, она переоценила его терпение и зашла слишком далеко. Фарс больше не подчинялся ей, теперь спектаклем руководил он.

Облизав губы, она попыталась сообразить, что делать дальше. Где-то должен быть выход. Она не из таких. Ей нужно просто…

Когда она почувствовала у себя на плечах его руки, мысли спутались и ее охватила паника.

— Подождите… Господи… Подождите… Марк, послушайте… Не надо… Подождите секунду, дайте мне…

Его рот остановил беспорядочный поток слов. Поцелуй ошеломил ее, как и его руки, забродившие по ее телу, оскорбительно поглаживая и пощипывая его. И хотя она знала, что он всего лишь мстит ей, на миг Лэйкен стало страшно.

А потом все изменилось. Его губы больше не были такими жесткими. Они стали податливыми и горячими, просящими и соблазняющими.

Она была в растерянности. Она больше не боролась с ним. Она отвечала. Боже, она подалась к нему.

Когда на этот раз его руки коснулись ее груди, прикосновение не было оскорбительным и непристойным. Он мягко поласкал их ладонями, проведя большими пальцами по соскам, которые стали жесткими.

Она издала слабый стон и почувствовала, что ему приятен этот звук. Она поняла это как по его телу, так и по резкому смешку, который пробежал по чувствительным стенкам ее горла.

Но ее обескуражило не только то, что он делал, но и ее собственная реакция. Она не предполагала, что такое может случиться. Даже те мужчины, с которыми она встречалась в течение месяцев, не осмеливались касаться ее таким образом. Лэйкен знавала страсть, но никогда она не уносила ее прочь. Ей нравились мужчины, и она любила быть с ними, но Лэйкен могла высвободиться из самых нежных объятий, если внутренний голос говорил ей, что нужно остановиться.

Но теперь внутренний голос — или мозг — не укорял ее. Тело взяло верх. Этот мужчина — холодный и сдержанный, загадочный и неприступный — открыл в ней такую сторону, о которой она даже не догадывалась.

Каким образом ее руки оказались на его груди? Ощущение теплого крепкого тела загипнотизировало ее, увело в иллюзорный мир, она чувствовала себя так, как будто ее поцеловали впервые, впервые в жизни сжали в объятиях.

Что могло произойти дальше, она так и не узнала, потому что в тот момент, когда ее руки начали соскальзывать ниже и ее большие пальцы коснулись пояса его брюк, ясная мысль пробилась сквозь дымку страсти, обволакивавшей ее: если она не остановится немедленно, потом будет уже поздно.

Со стоном, который вырвался из самой глубины ее существа, она высвободилась из его объятий и отпрянула в сторону. Прикрыв глаза, она вытерла губы тыльной стороной дрожащей ладони, чувствуя неистовое биение своего пульса.

Когда она снова открыла глаза, ей пришлось заставить себя встретиться со спокойным взором его темных глаз.

— Вы ведь не собираетесь насиловать меня? — спросила она невероятно хриплым голосом.

Подавшись вперед, он провел рукой по ее шее и ниже до грудей, поглаживая пальцами обнаженные части.

— Вы в этом уверены?

Она коротко и решительно кивнула:

— Да. — Теперь ее голос звучал тверже. — Потому что это невежливо. Вы хотели наказать меня и сделали это. — Переведя дух, она слегка передернула плечами. — Я не виню вас за это. Я сделала выстрел, вы ответили тем же. Война есть война. Но… теперь мы можем поговорить?

Когда его руки опустились вдоль тела, она вздохнула с облегчением. Хотя он и не проявил интерес к тому, что она собиралась сказать, но, по крайней мере, оставил ее в покое.

Он прошелся по комнате и опустился на кровать. Откинувшись на спинку, он смотрел, как она расправляет платье и приводит в порядок волосы.

Лэйкен покосилась в его сторону и сказала:

— Мне очень жаль, что из-за меня вы потеряли клиента.

Он не ответил. Просто смотрел на нее, не меняя выражения, и черты его лица были тверды, как гранит.

— Я хочу сказать… — Она вздохнула. — Я пыталась доставить вам неприятности, и мне это удалось, но я не думала…

— Опять.

Скривившись от этого краткого упрека, она подошла ближе к кровати:

— Вы составили обо мне хорошее мнение, правда?

В ответ он только вопросительно поднял одну из бровей, тогда она прикусила губу и села на кровать с другой стороны спиной к нему. С минуту она просто рассматривала картину, висевшую на стене.

— Вы правы… Да, вы правы, — произнесла она наконец. — Я сама виновата. Я не продумала все до конца. Я полагала, что это всего лишь еще один способ заставить вас принять меня, поэтому я могла…

Ее речь оборвалась пронзительным визгом, когда она почувствовала, что ее опрокинули на спину. И в следующий миг она оказалась под ним.

— Вы в моей постели, Лэйкен, — сказал он хриплым шепотом.

Он ни разу не называл ее по имени и этот звук, сошедший с его губ, прозвучал более возбуждающе, чем все то, что она пережила этим вечером.

— Значит, это было стратегической ошибкой? — продолжал он. — Или вы решили перейти от терроризма к подкупу?

Глядя в ее широко раскрытые глаза, он одной рукой гладил ее напряженное тело.

— Меня можно купить, — добавил он со смешком, слегка прикусив ее нижнюю губу.

Лэйкен попробовала покачать головой, проклиная тело, которое уже ответило на его прикосновения.

— Марк?

Это было сказано шепотом, но что-то в ее тоне или выражении лица заставило его отклониться и посмотреть на нее сверху вниз.

Встретившись с его глазами, она сказала:

— Марк, можем мы поговорить? Пожалуйста! Можем мы забыть все, что произошло между нами за эту неделю, и поговорить как равные?

Задержав на ней взгляд чуть дольше, он отстранился от нее и опять облокотился на спинку кровати.

Она вернулась в исходное положение еще быстрее. Села и разгладила на бедрах черное платье.

Не глядя на него, она начала говорить:

— Знаю, что иногда я делаю глупости, но это трудно изменить. Такой уж я уродилась. В одно и то же время я могу думать о дюжине разных вещей и переживать дюжину разнообразных эмоций. Но это не значит, что я шутила, когда говорила, что мне нужна ваша помощь.

Помедлив, она почесала ногтем кончик носа.

— Вы человек логики, а в том, что произошло с Ч. Д. логики нет, поэтому вы машинально отстранились. И все дело в том, что приехав в Чикаго, я не знала, что вы из себя представляете. Наверное, я надеялась, что у шаманов тоже есть своя клятва Гиппократа, поэтому вы поможете моему брату просто потому, что ему нужна помощь. Потом, встретившись с вами и увидев, что вы повернулись спиной к своему прошлому, мне пришлось на ходу менять план действий.

Она пожала плечами:

— Я этого и не отрицаю. Да, я просчиталась и все пошло прахом. Но я не могу отказаться от намеченного из-за того, что начала не с того, с чего следовало.

Лэйкен немного подвинулась в сторону, чтобы видеть его лицо:

— Мне нужна ваша помощь. Вы моя единственная надежда. — Она извиняюще улыбнулась. — Я не могу уступить. Представьте себя на моем месте — что если бы человек, которого вы любите и который зависит только от вас, нуждался бы в помощи, вы бы уступили?

Посмотрев на нее, он встал и подошел к окну. Раздвинул тяжелые шторы и уставился в темноту.

Молчание затянулось, и Лэйкен стала бояться, что он не ответит, но он сказал, не поворачивая головы:

— Нет, думаю, я бы не уступил.

Она почувствовала облегчение. Нет, это еще не победа. Она это знает. Он все еще не согласился помочь ей, но по крайней мере он стал воспринимать ее всерьез. Он слушал, что она говорит.

В следующую секунду он повернулся и облокотился о стену возле окна.

— Вы говорите очень разумно, но если я вас правильно понял, то вы будете продолжать преследовать меня, пока я не соглашусь помочь вам. Так?

Она посмотрела вниз на свои скрещенные руки, а затем снова подняла голову и беспомощно посмотрела на него:

— Мне действительно жаль отравлять вам жизнь, но…

— Но у вас особое предназначение. — Он натянуто улыбнулся. — Кажется, я начинаю это понимать.

Он замолчал, и Лэйкен затаила дыхание. Его взгляд прошелся по ее лицу, потом он нахмурился. Хотела бы она знать, о чем он думает. Она убеждала себя, что во всех случаях — это добрый знак, но ей хотелось знать наверняка.

— Ну, хорошо, вы победили.

Она не сразу поняла, что он сказал. Поднявшись на ноги, она обошла вокруг кровати и приблизилась к нему.

— Вы хотите сказать… Он кивнул:

— Я поеду с вами. И разыграю представление, которое убедит вашего брата, что я настоящий шаман, способный разрушать древние заклятия. Нацеплю набедренную повязку, и так далее.

Восторг пробежал по ее жилам. Свершилось. Ч. Д. поверит в него и выздоровеет. Снова станет маленьким мальчиком, у которого все впереди.

Она провела по лицу трясущейся рукой, а потом улыбнулась:

— Не знаю, что и сказать. Как мне благодарить вас?

— Пока что я ничего не сделал. Оставьте свою благодарность на потом, когда мы увидим, что это сработало.

Лэйкен едва слышала, что он говорит. Она уже строила планы.

— Сколько времени понадобится вам, чтобы уладить дела? — Потирая в задумчивости подбородок, она смотрела на него. — Я закажу билет на Даллас завтра же. Машину я оставила дома, поэтому нам придется взять такси, чтобы добраться до Аллена. — У нее вырвался легкий смешок. — Я не могу дождаться, чтобы позвонить домой и сказать Роз и Ч. Д., что все…

— Лэйкен.

Когда она вопросительно посмотрела на него, он сказал:

— Боюсь, вы меня не поняли. Это будет не в Аллене. Я должен отправиться к тем горам на западе Техаса.

Переварив эту информацию, она кивнула:

— Ну да. Тогда я позвоню Розмэри и велю ей привезти Ч. Д. в ту маленькую гостиницу на краю парка. Роз может оставаться в мотеле, пока мы втроем…

Она замолчала, увидев, что он опять качает головой.

— Нет? Почему?

— Вашему брату не нужно пока быть там.

Все не так просто и не так быстро. Вначале должен осуществиться некий процесс очищения. Чтобы слиться с землей, понадобится несколько дней.

— Понятно. — В ее голосе послышалась некоторая рассеянность, потому что ей снова пришлось пересматривать свои планы. — Тогда Розмэри, Ч. Д. и я будем ждать в мотеле, а потом присоединимся к вам, когда…

Но он снова покачал головой. И хотя она плотно сжала губы, у нее вырвалось:

— Что же еще?

Он поднял одну бровь:

— Вы хотите, чтобы я сделал это?

— Простите. — Она отбросила со лба прядку волос. — По-моему, я ничего такого не сказала. Разумеется, вы будете поступать так, как считаете нужным. Скажите только, что делать мне.

— Ну и прекрасно, — сказал он. — Ч. Д. останется в Аллене с вашей подругой до тех пор, пока он нам не понадобится. Что касается вас, то вы должны быть со мной — там, в горах.

— Я? — В ее голосе прозвучала неуверенность. — Но зачем?

— Пациент должен пройти через процедуру очищения. К счастью для нас, есть некая лазейка. Если пациент не в состоянии совершить то, что нужно, ответственность падает на его ближайшего родственника. То есть на вас.

Она кивнула, кусая губы.

Он с минуту изучал ее лицо.

— У вас есть какие-то возражения? — спросил он тихо.

— Нет… нет. Слиться с землей. А этот процесс очищения — он может оказаться мучительным? Я имею в виду, вам не придется проливать кровь или что-нибудь в этом роде?

Он слегка улыбнулся:

— Обещаю вам, это будет не страшнее того, что вы заставили меня пережить за последние полторы недели.

Она облизала губы. В конце концов, она все же не была уверена, можно ли доверять взгляду его темных глаз, но у нее не было выбора, и она сказала:

— Хорошо.

Сделав шаг вперед, он медленно провел пальцем по ее щеке.

— Есть старая пословица. Наверное, вам приходилось ее слышать. Она предостерегает об осторожности, когда вы обращаетесь с просьбой к богам. Дело в том, что вас могут услышать.

Теперь Лэйкен не сомневалась — она определенно не доверяла его глазам. Но она ничего не могла с этим поделать. Марк уже принял вызов.

И они вместе отправятся в горы западного Техаса.

Лэйкен посмотрела на часы и переступила с ноги на ногу.

Она стояла на тротуаре перед небольшой сельской лавочкой, бывшей чем-то средним между факторией и магазином «чай-кофе». Позади лавки находился мотель. А к западу от него в ясное голубое небо поднимались каменистые безлесые горы. На восток простиралась бесконечная равнина. Все носило характер суровости и превосходило размерами многие страны Западной Европы.

Лэйкен оделась так, как наказал Марк. Потертые хлопчатобумажные шорты и зеленая футболка на два размера больше, а также спортивные тапочки, хорошо сидевшие на ноге. Солнечные очки и кепка. Ее золотистые волосы были собраны в хвост. На тротуаре рядом с ней стоял ее парусиновый саквояж.

Ей не хватало только поездки.

Переминаясь с ноги на ногу, она посмотрела на часы и выяснила, что прошло ровно три минуты с тех пор, как она делала это в последний раз. Было без четверти восемь. Он сказал, что будет здесь в восемь.

Почесав нос и проверив, остались ли у нее в кармане вафли, она снова переменила свое положение. Однако на этот раз она не стала сразу же справляться с часами. Вместо этого она просвистела несколько куплетов из песенки «Как поживаешь, Элфи?» и только после этого взглянула на часы.

Ведь разнообразие — соль жизни.

Покинув Чикаго три дня назад, Лэйкен отправилась домой в Аллен. Она встретилась со своим шефом и позаботилась обо всем, что требовало ее участия. Большую часть времени она провела с Ч. Д., развлекая его рассказами о ее приключениях в Чикаго и, размышляя о своей предполагаемой поездке в западный Техас, к подножью гор Биг-Бенда.

Хотя для ритуального лечения они и собирались использовать место древней стоянки, но Марк объяснил ей, что для предварительной процедуры необходимо более уединенное место, недоступное для паркового персонала и любопытных туристов.

Теперь Лэйкен решила, что ей не слишком нравятся слова «уединенное место». Культурные женщины стараются избегать такого рода слов.

Во время своего предыдущего приезда сюда Лэйкен и Ч. Д. останавливались в рекреационном фургоне, принадлежащем парку. В их распоряжении было все необходимое плюс небольная компания. На этот раз все должно быть иначе.

Хотя Марк должен был лучше знать, что им понадобится для путешествия, Лэйкен тревожило, что он будет тратить свои деньги, поэтому прежде чем покинуть Чикаго, она убедила его, что хочет иметь полное представление обо всех расходах.

Когда она в очередной раз собиралась взглянуть на часы, послышался шум приближающегося автомобиля. И в следующее мгновенье новенький красный джип затормозил рядом с ней.

Вскрикнув от радости, Лэйкен подхватила свой саквояж и взгромоздилась на пассажирское сиденье.

Спустив очки на нос, она посмотрела на него.

— Пожалуйста, скажите, что не покупали машину. Когда я просила вас держать меня в курсе всех расходов…

— Успокойтесь, — сказал Марк, изучая ее своими темными глазами. — Я одолжил ее у приятеля.

Лэйкен облегченно вздохнула и захлопнула за собой дверцу.

Откинувшись на спинку сиденья, она обвела взглядом три маленькие коробочки, находившиеся в задней части джипа, а затем снова посмотрела на мужчину, сидевшего за рулем.

— Интересно, как это палатки поместились в таких маленьких коробочках? — спросила она.

— Мои предки не пользовались палатками. В хорошую погоду они спали под открытым небом, впитывая ночь своей кожей, чувствуя землю под собой и вокруг себя.

— И ползая по ней, — пробормотала она. О, да, сказала она себе, эта поездка будет

совсем не такой, как предыдущая.

Когда джип съехал с асфальтированного шоссе на маленькую дорогу, напоминавшую просеку, она стала исподтишка наблюдать за человеком, сидевшим рядом с ней. Она впервые видела его не в костюме, но тот, кто считает, что одежда делает мужчину мужчиной, очевидно, никогда не встречал Марка Аврелия Рида. В джинсах и рубашке «шамбре» он был столь же сдержан и неприступен, как и в костюмах от братьев Брукс.

— А я? — спросил он, не отрывая взгляда от пыльной дороги.

— Вы пока не похожи на целителя.

— Я решил приберечь воинственную краску и косы на потом.

Сухие нотки в его голосе заставили Лэйкен нахмуриться.

— Я сказала глупость? — Она вздохнула. — Догадываюсь. Когда не имеешь никакого представления о культуре, не думал о ней сотни раз и не прошел многих километров в их башмаках, слишком легко впасть в ошибку.

Все еще хмурясь и пытаясь сосредоточиться, она заерзала на месте и подсунула под себя одну ногу.

— Мне кажется, что ярлыки, — сказала она, — независимо от того, правильны ли они с политической точки зрения, проводят границы, отделяющие одни группы людей от других. Я знаю, что для ярлыков есть веские, разумные причины — этническая гордость, культурное самосознание и т. д. — но я не понимаю, почему нельзя сочетать это с привязанностью к более широкой группе. Всему человечеству. Мы должны сосредоточить свое внимание не на том, что разделяет нас, а на тех вещах, которые могут связать, нас вместе. И самое большое препятствие к этому — наличие групп, унижаемых другими, более могущественными группами. Пока мы все не станем просто людьми, забывшими про старые стены, воздвигнутые между нами, дело не пойдет на лад. Но многие люди не хотят…

Неожиданно слова замерли у нее на губах. Увлекшись, она как всегда позабыла о том, что происходит вокруг, и была удивлена, обнаружив, что джип остановился, а Марк повернувшись на своем месте и держа одну руку на руле, смотрел на нее.

Заерзав от неудовольствия, она пробормотала:

— Это всего лишь теория.

— Ну и хорошо, — сказал он и открыл дверь, чтобы выйти.

Она тоже вышла и огляделась по сторонам. Правда, смотреть было особенно не на что. Они находились на возвышенности, казавшейся верхней частью валуна, если скала размером с торговый пассаж могла быть названа валуном. Единственной растительностью была пыльная трава и чахлые цветочки, торчащие из трещин в скале.

К западу, каменные поверхности поднимались, пока хватало глаз. На востоке ей были видны верхушки деревьев.

— Мы не очень далеко от фактории? — спросила она.

— В восьми-десяти километрах, — ответил он, двинувшись по направлению к деревьям.

Сунув руки в карманы, она последовала за ним. Менее чем в пятидесяти метрах от джипа скала резко оборвалась. Внизу, в узком ущелье, делая причудливые повороты между ив и тополей, бежал быстрый поток.

Она посмотрела на него:

— Вы хотите разбить лагерь здесь, на берегу ручья?

— Нет.

Лэйкен помедлила, ожидая, что за этим последуют и другие слова, но ошиблась.

— Понятно, — выдохнула она.

Стало быть, он не расположен к беседе. Тем лучше для нее. Она здесь ради одного — ради того, чтобы Ч. Д. выздоровел. И теперь постарается помалкивать.

Решение было принято, но следовать ему, учитывая ее характер, было невозможно. В следующую минуту, когда ее воображение поразила таинственность и величие этого разорванного ландшафта, она опять спросила:

— Они действительно жили в этих горах? Я имею в виду тех колдунов.

Марк слегка передернул плечами и повернул обратно к машине:

— Ради вашего брата мы должны делать вид, что жили.

— Вы ведь знаете, — сказала она, следуя за ним. — Знаете, кем они были, где проводили свои дни? — Он не ответил, и она добавила: — Но вы сохраните это знание про себя — так же, как Джозеф Два Дерева.

Не обращая на нее внимание, он полез в заднюю часть машины.

— Мы можем начать.

— Вы имеете в виду очищение? Безусловно. — Лэйкен одобрительно кивнула, затем повторила: — Безусловно. — Пауза. — Как мы будем это делать?

Вместо ответа он наклонился, достал из одной коробки два топорика и протянул один из них Лэйкен.

— Ты, старый томагавк, — сказала она, разглядывая его. — Мы собираемся с кем-то воевать? С бой-скаутами, которые давно вам надоели?

— Нам нужны ивовые ветки. От двух сантиметров до трех в диаметре. — Он двинулся по направлению к спуску, который должен был привести их к ручью. — И длиной в три-четыре метра.

— Вы говорите об этих сухих ветках? Нам нужно только порубить их топориками, чтобы сделать того размера, какой требуется?

— Древесина должна быть гибкой. Поэтому нам придется взять ее с живых деревьев.

Нахмурившись, она почесала икру ноги тупой частью топорика.

— А это не запрещено? Может быть, это будет покушением на правительственную собственность или что-то в этом роде?

— Деревья не принадлежат правительству.

— Я не уверена, что таково официальное мнение, — сказала она.

— Это мое мнение и, что гораздо важнее, это мнение деревьев. Деревья принадлежат самим себе, и они не будут против, если я возьму то, что мне нужно.

Она недоверчиво подняла одну бровь, но он этого не заметил, потому что снова шел впереди нее.

— Они сами вам об этом сказали? Вы обсудили с ними эту проблему, и они сказали: «Давай, Марк, избавь нас от некоторой части наших конечностей».

Издав звук, выдающий раздражение, он остановился так резко, что она едва не налетела на него. Повернув к ней лицо, он сказал:

— У меня есть на это право коренного жителя Америки. — Когда она открыла рот, чтобы снова что-то возразить ему, он добавил: — Я получил разрешение. Все в порядке.

Не дожидаясь ее ответа, он продолжил спуск по каменистой тропе.

Хотя он и казался не слишком раздраженным, она из осторожности решила собирать ветки с деревьев по другую сторону ручья. Лэйкен понимала, что не следует раздражать человека с топором в руке.

Поскольку ей никогда прежде не случалось, пользоваться топориком, она принялась за дело неуверенно, но быстро поняла, что так от нее будет мало пользы, поэтому, помолившись о том, чтобы ее пальцы не пострадали, она взялась левой рукой за ветку и принялась лихо размахивать топором.

Через полчаса у нее было четыре ветки нужной толщины и длины и, когда Марк окликнул ее, она была весьма довольна собой.

— Давайте отнесем то, что у нас есть, наверх, — сказал он, когда она подошла к нему. — Тогда я смогу… — Он осекся. — Что случилось?

Она молча уставилась на груду веток в стороне, от него. Их было, наверное, три-четыре десятка.

Что-то не так. Его дыхание даже не участилось. А у нее на руках вздулись волдыри, и пот выступил на лоб. И только четыре ветки.

— Ничего, — сказала она. — Идите вперед, а я возьму свои и догоню вас.

Когда спустя несколько минут она взяла несколько веток из его кучи и присоединила к своим, она сказала себе, что это никакое не воровство. Ничего особенного.

Ей понадобилось еще минут пять, чтобы втащить охапку веток наверх. Оглядевшись, она нашла его в семи метрах от джипа у того места, где скала резко обрывалась.

Взгромоздив ветки поверх тех, что принес он, она потерла покрытые царапинами руки.

— Что теперь?

— Идите вниз и принесите еще ветки, пока я буду строить.

Подавив стон при мысли, что придется снова работать топором, она спросила:

— А что вы собираетесь строить?

— Уютное убежище, которое укроет меня от нечистоты мира. Идите за ветками.

Сделав неприличное движение, которое он не мог видеть, она пошла назад. И каждый раз, возвращаясь с ветками, она видела, что постройка становится все крепче.

Когда день разошелся, и хижина приобрела устойчивые очертания, Марк остановил работу и внимательно посмотрел вдаль, словно прислушиваясь к шуму ветра или ловя какие-то отдаленные звуки. Через минуту он слегка кивнул и продолжил работу. Если он что-то и слышал, это не улучшило его настроения.

Около полудня Лэйкен опустилась на камень рядом с хижиной и вытерла пот, струившийся по ее лицу.

— Не хотите поменяться? — спросила она, оттягивая мокрую рубашку. — Я буду связывать уютную лачугу…

— Уютное убежище.

— … а вы займете мое место и будете таскать эти кучи.

Он ответил не сразу. Он продолжал работу и, не глядя на нее, сказал:

— В те дни, когда старики были живы, женщины работали. Они готовили и чистили. Прислуживали и растили детей. Скребли бычьи шкуры, пока те не становились мягкими. Но главное — они не мешались под ногами и помалкивали. — Он посмотрел на нее поверх плеча. — Как вы думаете, почему эти дни называли старыми и добрыми?

Лэйкен, конечно, знала, что можно ответить на это, но она была слишком утомлена, чтобы сделать нечто большее, чем просто бросить в него маленькой веточкой и, поднявшись на ноги, снова спуститься к ручью.

К тому времени, когда они прервались для ленча — консервированные сосиски с крекерами — костяк уютного убежища был закончен. В нем было около двух метров в диаметре и изнутри по периметру было выложено ивовыми листьями. В центре, на каменном полу он устроил небольшой очаг, рядом с которым находилось место для запаса воды.

После ленча, когда сушняк в основном прогорел, Марк уложил несколько плоских каменных плит поверх дымящихся углей, а затем натянул на деревянную раму голубую просмоленную парусину.

Марк не обратил никакого внимания на ее похвалу, когда она подивилась, как быстро он со всем этим справился. И он ничего не ответил, когда она попыталась поддеть его, сказав, что его миленькая хижина напоминает иглу для смурфов.

Марк находился здесь против своей воли. И она это знала. Они не были друзьями. И он имел полное право точить на нее зуб.

Она еще раз спустилась в ущелье — к роднику, который недавно обнаружила. Погрузила голову в ледяную воду, а затем основательно напилась.

Встав на ноги, Лэйкен пожурила себя за то, что чуть было не расклеилась. В Чикаго она была готова на все, чтобы помочь брату. Парочка дней в пустыне со старым Каменным Лицом — не столь уж великое испытание.

Поднимаясь обратно, она напевала «Любишь ты меня, я буду танцевать?» и закончила несколькими танцевальными движениями.

Поднявшись наверх, она разом замолкла, увидев, что Марка нигде нет. И почувствовала, что волосы на ее шее встали дыбом. Оглянувшись вокруг, она позвала:

— Марк?

— Что?

Пораженная, она снова оглянулась. Марк был в метре позади нее и направлялся к убежищу. Кроме белого полотенца, обмотанного вокруг бедер, на нем ничего не было.

В его теле она не нашла и унции лишнего веса. Грудь была смуглая, крепкая и безволосая. Хотя мускулы играли в лучах полуденного солнца, они не казались узловатыми придатками тела, как это бывает у «качков». Гладкие и твердые, они были неотделимы от него.

— Вам что-нибудь нужно?

Отведя глаза от полотенца, Лэйкен слегка покачала головой:

— Нет. Ничего. Я просто… просто не знала, где вы.

Он на секунду задержал на ней взгляд, потом обошел ее и отвел в сторону парусину, нагнувшись, чтобы войти в хижину.

Лэйкен стояла на том же месте. Прошло несколько секунд прежде, чем она перевела дыхание и вытерла мокрые ладони.

— Ладно, — сказала она хрипло, повышая голос. — Я думаю, вы собираетесь немного поработать. — Она потерла нос, а потом подбородок. — Думаю, я могу прогуляться, пока вы там… поработаете. Ладно, Марк? — Она помедлила. — Ладно, — сказала она самой себе, как будто он действительно ответил ей.

Марк сидел на ивовых листьях, скрестив под собой ноги. Подавшись вперед, он лил воду на горячие камни. Вода шипела, и пар наполнял его ноздри, увлажнял лицо.

Он закрыл глаза и опустил руки на колени. Когда он услышал, что Лэйкен пошла прочь, бормоча что-то про себя, он откинул голову назад и слабо рассмеялся.

Лэйкен стояла возле костра, копаясь в нем палкой и глядя на Марка, который в полном облачении нагнулся над коробкой.

— Я была бы рада помочь, — сказала она. — Я знаю, что вам не хватает женщины, которая делала бы всю работу, скоблила бычью шкуру и прочее. Но я действительно хочу помочь. — Она помолчала. — Правда, я не умею готовить.

Он посмотрел на нее:

— Я полагаю, Ч. Д. не отличается упитанностью.

Она засмеялась:

— Нет, но подростки едят что угодно.

— Я умею готовить.

— Это хорошо, — кивнула она. — Вы будете готовить, а я убирать.

На обед было тушеное мясо, опять же крекеры и дымящийся кофе. Пока Лэйкен мыла посуду, воспользовавшись случаем, чтобы вымыться и переодеться в тренировочный костюм, стало темно. Вернувшись к костру, она заняла место по другую сторону от Марка, который молча пил следующую чашку кофе.

— Я не могу на ночь выпить больше одной чашки кофе, — сказала она, пытаясь завязать нормальный разговор. — Кофеин слишком возбуждает меня.

Как она и ожидала, ответа не последовало. Но она упрямо попробовала еще раз.

— Здесь так хорошо. Спокойно. Не спеть ли нам «Кум Ба Йа»?

Хотя он глянул на нее, подняв одну бровь, другой реакции по-прежнему не последовало.

Выдохнув воздух, Лэйкен подняла свою палку, которая играла роль кочерги, и решила уделить большее внимание огню. Она заерзала, чтобы усесться поудобнее, а затем замурлыкала «Кум Ба Йа», чтобы досадить ему.

Постепенно отблески пламени, ночной ветерок и небо, полное звезд, стали оказывать магическое действие. Было действительно очень спокойно. И когда Лэйкен позволила покою достичь ее, она поняла, что смертельно устала.

— Я думаю, вам лучше лечь спать, прежде чем вы упадете лицом в костер.

Лэйкен открыла глаза и сонно заморгала на человека по другую сторону костра. Улыбнувшись, она сказала:

— Мне не хотелось бы нарушать компанейской атмосферы, установившейся здесь, но, возможно, вы правы.

Он легко вскочил на ноги и подошел к джипу.

— Марк, — позвала она. — Как ваше индейское имя?

— Ночь Трех Собак, — ответил он сухо и бросил ей свернутый спальный мешок. — Сможете раскрыть его сами или мне помочь вам?

— Я не такая уж беспомощная. Думаю, мне удастся развязать пару веревок. — Она бросила взгляд в его сторону. — Ваши предки пользовались спальными мешками?

— Нет. И они не ели тушеного мяса, но мелочи не имеют значения. Что бы они ни ели и на чем бы ни спали, они делали это здесь, под этими же самыми звездами. Суть не изменилась.

Встряхивая мешок, она сказала себе, что это уже похоже на беседу. Беседу, достаточную для того, чтобы, влезая в мешок, она чувствовала, что одержала небольшую победу.

Немного погодя Лэйкен встала, поправила несколько камней под мешком и залезла обратно.

В нескольких метрах от нее послышался шелест нейлона, когда Марк заворочался в своем мешке. Это повторилось несколько раз, и она спросила:

— Почему вы не встанете и не поправите камни, как я?

— Камней нет. Это тишина. Она слишком громкая. Слишком населенная, — сказал он, и в его голосе слышалось раздражение. Затем он повернулся к ней спиной и сказал:

— Давайте спать.

Слишком населенная. Не ее ли он слушал весь день, ловя отголоски прошлого? Она не знала. Могло ли такое случиться, что с тех пор, как Марк покинул своего деда, он впервые оказался на лоне природы? Может быть, он вспомнил те дни, думая о том, как отрезал себя от своих корней?

Во всяком случае, в этом не было ничего забавного. В его голосе было что-то такое, чего раньше ей слышать не приходилось. Это было почти не заметно, но в таком человеке, как Марк, разница значила слишком много. Казалось, он был чем-то удивлен.

В этот момент он напомнил ей Ч. Д. У ее брата сложный мозг. Поскольку он понимал слишком много, было много вещей, заставлявших его беспокоиться. Слишком много для двенадцатилетнего парнишки. Когда Лэйкен видела, что какая-то забота омрачает его чело, она садилась к нему на кровать и развлекала глупыми анекдотами, пока он не успокаивался настолько, что мог заснуть.

— Я рассказывала вам про моего кота?

Слабый, но резкий смешок со стороны другого спального мешка заставил ее приподнять голову.

— Чему вы смеетесь? — спросила она.

— Я как раз думал обо всем, что произошло с тех пор, как я встретился с вами — начиная от уловки, при помощи которой вы проникли ко мне, и кончая поступком, лишившего меня чертовски выгодного клиента.

— Какое отношение имеет это к моему коту?

— Принимая во внимание обстоятельства, вопрос «Я рассказывала вам про моего кота?» кажется несколько странным — напоминая сюрреалистическое полотно, на котором соседствуют несовместимые предметы.

— Именно это мне и нужно, — сухо сказала она. — Так значит, вы не хотите слушать про Цербера?

После небольшой паузы он сказал:

— Меня, похоже, не должно удивлять, что у вас есть кот, названный в честь трехголового пса, который сторожит вход в преисподнюю?

— Несколько лет назад Ч. Д. дал ему новое имя. Я думаю, дело в том, что глупое животное имело обыкновение слоняться по кустам около крыльца и выпрыгивать из темноты, пугая тех, кто к нам приходил. Но, главное, это его вид. Он лыс. Конечно, не полностью. Если бы он был совершенно лысым, то его можно было бы выдать за одного из тех гротескных и дорогих цирковых котов, но на нем сохранилось несколько клочков шерсти. Ровно столько, чтобы придать ему воистину зловещий вид.

— Представляю, как это мешало вашей светской жизни.

Хотя она по-прежнему слышала недовольство в его голосе, он определенно смягчился.

— Светской жизни? — повторила она, улыбаясь своей скромной победе. — Мне кажется, люди с такими доходами, как у меня, не имеют светской жизни. У нас просто есть друзья. И все они терпеть не могут Цербера. К счастью, это не мешает им по-прежнему приходить к нам.

Они чертят в воздухе крест и проскальзывают мимо него.

— А как со свиданиями? Или люди с вашими доходами не встречаются с новыми мужчинами? Может быть, вы довольствуетесь только моделями, бывшими в употреблении?

Она рассмеялась:

— Один-ноль в вашу пользу. В тех редких случаях, когда появляется кто-то новый, он первым делом проходит испытание Цербером. И это удается только тем, у кого верное сердце и низкое кровяное давление. — Она улыбнулась. — Он был маминым котом. И потерял свою шерсть, когда родители погибли. Думаю, для него это было большое горе. — Она немного помолчала, затем покачала головой: — Конечно, ветеринар не подтвердил моей теории. Он сказал, что это либо аллергия, либо нервы.

— Он живет с вами. Я за то, что это нервы.

— Прекрасно.

После паузы он сказал:

— Вам по-прежнему не хватает родителей. Я слышу это по вашему голосу.

— Конечно, мне не хватает их. А у вас не так с вашим дедом?

Молчание, последовавшее за этим вопросом, показало ей, что она несколько промахнулась. Он немного расслабился, но теперь напряжение вернулось. Она чувствовала это по воздуху между ними.

— Мои родители были чудесными людьми, — сказала она быстро, пытаясь поправить положение. — Папа был большой человек. Я говорю не о росте. Большой. С ирландским темпераментом. Я говорила вам, что он был полицейским? Большего он не хотел и ему этого вполне хватало. Он мог сам остановить драку — голыми руками. Но я никогда не видела, чтобы он замахнулся на слабого или беспомощного.

А мама была совсем другая. Всегда немного рассеянная. Папа называл ее фея. Он говорил, что она живет в уютном мире, в котором нет тех из нас, кто слишком прочно стоит на земле. Папа был практичен. Он хотел, чтобы все было ясно и четко, тогда ему будет легко справиться с заданием. А у мамы все держалось на чувствах. Не нужно было говорить ей, если что-то было не так. Она всегда знала об этом и всегда оказывалась там, где требовалась ее помощь.

Хотя он и не отвечал ей, она чувствовала, что напряжение отпустило его. Было удивительно, как она могла читать его настроение, будучи знакома с ним столь короткое время.

— Мои родители были образцовой парой, — продолжала она. — Они были женаты всего год, когда появилась я. Они решили начать сразу, чтобы со временем у них был дом, полный детворы, но им это не удалось. Мама забеременела снова только когда мне было почти тринадцать — тогда и появился Ч. Д. И я была для него как третий родитель, мы все любили и баловали его.

Она улыбнулась, вспоминая те далекие дни.

— В то время — и это показывает, как сильно прелестное дитя подействовало на меня — я хотела стать адвокатом и специализироваться на детских вопросах.

— Что же заставило вас переменить свое решение?

Она облегченно прикрыла глаза. Было безумием считать этот его вопрос маленькой победой, как будто отвлечь его от своих забот было так важно. Действительно важно.

— Я не меняла своего решения, — сказала она. — Я по-прежнему хочу этого. Я была на первом курсе в колледже, когда мои родители погибли.

— А вы не могли продолжать, платя за обучение из страховки? Я думаю, ваши родители застраховали свою жизнь?

— Да, страховка была, а также полицейский фонд, но этого не хватало на то, чтобы оплачивать уход за ребенком, колледж и домашние расходы. Если бы я осталась в школе и стала работать, чтобы покрыть остальное, у меня бы не осталось времени, чтобы быть рядом с Ч. Д. Ему было пять лет, и он только что потерял мать и отца. Он нуждался во мне. И я была рада, когда подвернулась та работа, которой я занимаюсь и теперь. Бад, хозяин, разрешает мне приводить с собой Ч. Д. Это хорошая работа. Хорошие люди. Я могу подождать, пока Ч. Д. подрастет, и тогда вернусь в колледж. Даже если получится, что я окажусь самой старшей американкой, решившей сдавать экзамен.

— Забавно. Вас даже не раздражает, что вам пришлось пожертвовать собой ради брата, — сказал он удивленно.

— Что же должно меня раздражать? Ч. Д.? — спросила она столь же удивленным голосом. — Он вовсе не просил меня что-то для него делать. Я делала то, что необходимо. Я всегда верила, что каждый взрослый отвечает за каждого ребенка.

Он помолчал, как бы переваривая информацию, а потом проговорил:

— Вы сказали, что у вас только изредка бывают свидания. А между тем, вы привлекательны. Похоже, что свою личную жизнь вы тоже ограничиваете ради брата.

Хотя Лэйкен и понравилось его замечание насчет привлекательности, остальное заставило ее нахмуриться.

— Вы представляете дело так, как будто мне нравится сидеть на крыльце с сумасшедшим котом и ждать, пока Ч. Д. вырастет. Все обстоит совершенно иначе. Мы встречаемся с другими людьми, у которых есть дети, иногда Ч. Д. ночует у кого-то из друзей, и тогда я могу пойти, куда мне хочется.

Кроме того, если бы вы видели трех моих последних мужчин, то поняли бы, что одинокая жизнь не так уж плоха. Боб, Гарри и Тед. То еще трио. Боб отказывался от одной работы за другой, потому что они мешали ему сосредоточиться на угадывании будущего по расположению волосков у него на руках. Милый человек с тремя лишними мозговыми ячейками против банки «Спэма». Затем Гарри. Бедняжка Гарри, не понимавший, почему его бросили последние две жены. От первой он ушел сам. Потому что так ему велела мама. — Лэйкен помедлила. — И наконец, Тед. Он испытывал затруднения, узнавая, что другие люди имеют какие-то чувства. Он был готов признать, что у людей могут быть свои чувства, но не понимал, при чем здесь он.

— Неудачники, — был краткий ответ из темноты.

Губы Лэйкен изогнулись в полуулыбке:

— Мне кажется, между нами есть что-то общее. Ваши женщины — тоже неудачницы. Они тоже теряли вас довольно быстро.

— Откуда вы знаете?

— Из своих источников. — Она переменила позицию и оперлась на руку. — В тот вечер, когда я появилась в ресторане, я заранее знала, что это деловая встреча. Если бы вы были с женщиной, я никогда бы этого не сделала.

— Почему? — спросил он сердито. — Я думаю, для такого откровения должны быть свои причины?

— Должны. Если бы вы были с женщиной, мой план не сработал бы. Вам было бы все равно, что она о вас подумает. Вы не стали бы беспокоиться, если бы она встала и вышла, чтобы никогда больше не возвратиться.

Нейлон зашуршал, когда он изменил свое положение.

— Весьма резкое суждение для женщины, которая связывается с разными болванами.

— Возможно. Но если бы они не были болванами, я не выбрала бы их. Все дело в том, что у меня комплекс спасения. И двоим из этих мужчин я и в самом деле помогла.

— Дайте мне отгадать. Тед исключается.

— Это не так трудно вычислить, — засмеялась она. — Тед был слишком запущен, когда я с ним познакомилась. Я могла сидеть и дожидаться, что он станет лучше, до самой старости, но я решила, что есть занятия и поинтереснее.

Услышав его покряхтывание, она улыбнулась от удовольствия:

— Это на время отдалило меня от мужчин.

— Понятное дело.

Лэйкен подняла голову и уставилась в темноту. Она снова потеряла его. Что-то в его голосе — какая-то жесткость — убедило ее, что его мысли снова вернулись к неизвестному вопросу, которым он промучился весь день.

После того, как все это началось с Ч. Д., Лэйкен каждый раз добавляла к истории что-то новое. Она могла присочинить какие-то детали, чтобы снова овладеть его интересом. Это могло иметь отношение к эксцентричному старику, жившему неподалеку от них. Она могла поклясться своему брату, что видела чудовищное лицо в окне подвального этажа мистера Леггита или же слышала нечеловеческие вопли, доносившиеся из дома, когда она ночью проходила мимо. Хотя Ч. Д. хорошо знал, что она все это выдумывает, он увлекался против воли и слушал ее с интересом.

Лэйкен была уверена, что монстры не подействуют в случае Марка, но без воображения она мало чего стоила. Она могла просто импровизировать.

— Я даже подумывала, не переключиться ли мне на женщин, — произнесла она деловитым тоном.

Он резко перевернулся в ее сторону и спросил прерывающимся голосом:

— Вы считаете себя физически привлекательной для других женщин?

Лэйкен едва не рассмеялась. Ей удалось его провести.

— Нет, — сказала она. — И это было второй причиной, почему я решила, что мне это не подходит.

— Второй? А в чем состояла первая?

— Сучий фактор.

— Прошу прощения.

— Женщины соперничают друг с другом. И с этим ничего нельзя поделать. Я не могу представить, чтобы другая женщина посмотрела на меня без одежды и не подумала: «У меня больше, чем у нее, ха-ха». Или: «Если она пользуется успехом, то я просто Белоснежка».

На этот раз его смех был более живым и раскрепощенным, так что она почувствовала, как тепло разлилось по ее телу.

— И никакой таинственности, — продолжала она. — Женщины знают, что думают другие. И нам известно, как работает женское тело. Вот для мужчин мы чудесное, загадочное «иное». Тайна выводит их из равновесия. Они не могут быть уверенными в себе, потому что никогда не знают, с кем имеют дело. Конечно, и женщины не знают, что в голове у мужчин. И хотя иногда мужское тело оскорбляет, оно может быть и прекрасным.

Когда она произнесла эти слова, перед ней возникло видение, и она снова увидела его таким, каким он предстал перед ней совсем недавно: когда его тело было покрыто только полотенцем.

— Прекрасным, — повторила она шепотом. Они помолчали несколько минут, а потом

Марк сказал:

— Спокойной ночи, Лэйкен.

Когда она глубже зарылась в спальный мешок, Лэйкен сказала себе, что ей только послышались благодарственные нотки в этих словах.

Марк лежал на спине, подложив под голову руку, и смотрел на звезды. По дыханию Лэйкен он мог судить, что она спит.

Удивительная женщина, говорил он себе, улыбаясь. Рассказывала ему успокоительные истории перед сном. Возможно, это тот самый комплекс спасения, о котором она упоминала.

Эта мысль заставила его недовольно нахмуриться. Его не нужно спасать. И он не хочет быть ей благодарным. И не хочет ей нравиться.

Он не хотел сюда ехать.

Когда в его памяти возникло лицо Старого Джо, Марк нетерпеливо отогнал от себя это воспоминание.

Именно поэтому он не хотел помогать ей. Воспоминания.

Две ночи подряд Марк видел сон, который не приходил к нему многие годы. Во сне ему было двенадцать, и он бежал так быстро, что сердце едва не выскакивало из его груди. Он пытался догнать…

Ему не хотелось вспоминать этот сон, не хотелось возиться с другими воспоминаниями, которые весь день пытались овладеть им. Воспоминания, которые поднимались из окружающего пейзажа.

Тогда почему он здесь?

Лэйкен не правильно представляла себе это.

Она вовсе не заставила его. Он мог избавиться от нее почти без проблем. Но ему было легче притвориться — даже перед самим собой — что она шантажировала его, чем взглянуть в глаза правде. Что-то в нем было такое — он не мог этого понять и не хотел исследовать — что заставило его приехать сюда.

Может быть, все дело в женщине, спящей в метре от него? А может быть, прошлое взялось за него? А может быть, тут сочетание первого и второго?

Во всяком случае, пока он здесь, он должен в этом разобраться.

Лэйкен сидела на камне, уперев локти в колени, и держала в руках пластиковый кувшин с кофе. Было еще очень рано, и в воздухе чувствовался холод, но она по опыту знала, что скоро станет жарко.

Марк был в уютном убежище. Снова. Последние два дня он проводил там половину того времени, которое бодрствовал. Другую половину он тратил на то, чтобы не замечать Лэйкен.

Услышав шелест парусины, она повернула голову. Ей следовало привыкнуть к его полуобнаженному телу, но вид его голой плоти, смуглой и крепкой, блестящей от пота, всегда доставлял ей странное удовольствие.

— Я буду отсутствовать большую часть дня, — сказал он, приблизившись к ней. На нем были джинсы и футболка. Думаю, мне пора вступить в связь с землей.

— В добрый час, — сказала она. А затем, когда он повернулся, чтобы идти, спросила: — Как ваше индейское имя?

— Орел С Распростертыми Крыльями, — ответил он, не оглядываясь.

Посмеявшись, она переменила положение, чтобы видеть, как он взбирается на скалу позади лагеря. В следующую минуту он исчез.

Марк дышал ровно. К своему удивлению он обнаружил, что взбирается так же легко, как и дышит. Очевидно, когда тренировал Джозеф Два Дерева, закалка оставалась навсегда.

Подъем продолжался уже около двух часов, когда он наконец обнаружил место, отвечавшее его цели. Скала резко выдавалась вперед, образуя подобие узкого балкончика, нависавшего над унылой местностью.

Оглядев равнину, расстилавшуюся подобно грязноватому одеялу, он почувствовал неуверенность.

Какого черта ему здесь надо? Что он надеется совершить?

Он проснулся еще до восхода солнца, чувствуя беспокойство и возбуждение, как будто что-то невидимое влекло его. Горы, сказал голос на периферии его сознания. Горы звали его.

Но теперь, при свете дня, эта мысль казалась более чем смешной. Эти горы, предварявшие горную цепь на западе, представляли собой не что иное как нагромождение каменных глыб, смотревших вниз на песок и пыльные перекати-поле.

Почесав мокрые от пота волосы, он прикрыл глаза и попытался отогнать от себя всевозможные мысли. Его грудь вздымалась и опускалась, когда он глубоко вдыхал и выдыхал воздух. Снова и снова он пытался освободить свое сознание от ограничений, наложенных на него тем миром, в котором он жил последние двадцать пять лет.

Наконец, он открыл глаза и, не отводя взгляда от горизонта, наклонился, чтобы снять башмаки и носки. Затем он снял через голову футболку и бросил ее на камень. И пошел вперед.

На каждом повороте он останавливался и подставлял лицо солнцу. Приближался полдень, и жара становилась все ощутимее. Он слышал далекий крик птиц и чувствовал запах креозота, которым был пропитан воздух. Земля говорила с ним.

Он еще долго стоял там, прислушиваясь.

День был уже в самом разгаре, когда Лэйкен увидела Марка, движущегося по направлению к лагерю.

Она сразу поняла, что в нем что-то изменилось. Это проявлялось в том, как он шел, как держал тело, как будто в течение дня он пережил нечто, позволившее ему чувствовать себя более удобно в пределах собственной кожи.

Подойдя к ней, он встретился с ней глазами и сказал:

— Началось.

Лэйкен наклонила голову, прислушиваясь к драматической модуляции, сопровождавшей его речь. Она поднялась на ноги, сунула руки в задние карманы и встретила его взгляд.

В глазах тоже все было иначе. Она даже готова была подумать, что его коричнево-черные глаза блестят от удовольствия. Во всяком случае, ей стало не по себе.

— Началось, — повторила она медленно. — Вы хотите сказать, что есть дело и для меня? — Когда он кивнул, она продолжала: — Прекрасно. Я готова. Ведите меня.

Одна из его темных бровей взмыла вверх:

— Вы еще не готовы. Вы больше походите на Жанну д'Арк перед пламенем.

Она сощурилась и спросила:

— Почему вы ее вспомнили? Разве мое дело как-то связано с огнем? — Переминаясь с ноги на ногу, она попыталась заискивающе улыбнуться: — Мало кто знает об этом — то есть, мне удавалось это скрывать, но суть в том, что отношение к боли у меня, как у ребенка. Темная бровь поползла выше:

— Вы хотите пойти на попятный?

— Нет… конечно, нет. Я здесь вовсе не для этого. — Она помедлила и кашлянула. — Что я должна делать?

— Перестать беспокоиться. Огонь здесь ни при чем. — Он потер подбородок, задумчиво смотря на нее. — Вы видели фильм «Человек-лошадь»?

— «Человек…» — Лэйкен осеклась, почувствовав тревогу. — Там, где вонзают стрелы в его грудь и подвешивают к потолку? — Она скрестила руки на груди. — Я даже не прокалывала себе уши. Может быть, это немного…

Она снова осеклась, наклонив голову, чтобы удобнее было смотреть на него. Он смеялся. Марк Аврелий Рид смеялся. И это не было слабым хихиканьем. Он облокотился о корпус машины, и его тело сотрясалось от беспомощного смеха.

Ответная улыбка показалась у нее на губах, когда она похлопала его по плечу и сказала:

— Нет, в самом деле. Это так и есть.

Он отпрянул от джипа, вытирая глаза кончиками пальцев.

— Простите, я не мог удержаться.

— В следующий раз постарайтесь, — сказала она сухо. — Так что же я должна делать?

Обойдя джип сзади, он порылся в одном из мешков, что-то вытащил и протянул ей. Лэйкен не верила своим глазам:

— Купальный костюм? Следующая часть ритуала — купание? А ручей не слишком мелковат для этого?

— Мы не станем спускаться к ручью. — Он кивнул в противоположном направлении. — Мы пойдем вверх.

Они карабкались по камням часа полтора и хотя путь был нелегким, он не пытался помочь ей. Перелезая через огромные валуны, она часто теряла его из виду. А выбираясь на открытое пространство, обнаруживала его, терпеливо ждущего, чтобы тут же продолжить путь дальше.

Она едва не падала с ног, когда услышала, как он позвал ее:

— Здесь.

Поравнявшись с ним, Лэйкен увидела, что он стоит на каменной террасе пятнадцати метров в длину и шести в ширину. Хотя поверхность казалась ровной, ее ногам не было особенно устойчиво. В течение столетий дожди и ветры шлифовали каменный пол, сделав его хотя и гладким, но изобилующим выемками. Некоторые лунки были не более пяти сантиметров в глубину, другие углубления достигали полуметра.

Проследив за тем, куда смотрел Марк, ей бросилось в глаза серебристое свечение. Это была вода, блестевшая в лучах солнца.

Подойдя ближе, она увидела, что три соседние котловины оказались соединены вместе, образовав подобие бассейна шириной метра полтора.

— Естественная ванна, — сказала она восхищенно. — Откуда в ней столько воды? Или здесь есть родник?

Он покачал головой:

— Нет, прошлой ночью шел дождь. Когда я увидел его, поднимаясь наверх, то подумал, что это прекрасное место для того, чтобы вы помыли меня.

Почувствовав комок в горле, Лэйкен старательно прокашлялась. Может быть, она ослышалась?

— Прекрасное место для чего? — начала она. — Мы забрались чуть не на небо, чтобы я могла устроить вам ванну?

Его упругие губы сложились в довольную улыбку:

— Именно так.

— Это тоже часть ритуала? — Она не пыталась скрыть своего скептицизма. — Я имею в виду, что это тоже входит в список правил?

— Вы признаете мою значимость. Это не только покажет, что вы знаете, откуда должна прийти помощь, но и подтвердит, что вы готовы выполнять мои приказания. Вы смиритесь перед Отцом Земли.

Он одним махом стянул через голову свою рубашку.

— Я разденусь здесь. А вы можете уйти за тот выступ или остаться здесь же, если хотите.

Когда его пальцы начали расстегивать штаны, Лэйкен отпрянула за выступ скалы и стала переодеваться в черный купальник, который он ей дал. Закончив, она помедлила еще несколько минут на тот случай, если он окажется не таким расторопным.

Когда она наконец вышла из-за своего укрытия, Марк был уже в воде. Он откинулся на спину и закрыл глаза. В стороне лежало белое полотенце.

Лэйкен немного постояла, почесывая подбородок. Каждый раз, когда она видела это полотенце в течение последних трех дней, оно опоясывало его обнаженные бедра. Обнаженные. Это было фактом номер один. Фактом номер два было то, что он ничего не сказал о том, что переменит свое одеяние. Он сказал, что разденется. Но до какой степени?

Она осторожно подошла ближе. Бросила быстрый взгляд через край бассейна и тут же отвела глаза в сторону. Издав чуть слышный вздох облегчения, она посмотрела на него. Сквозь прозрачную воду были видны черные плавки.

— Вот мыло.

Сбросив с себя мечтательную задумчивость, она сделала шаг в сторону. Его глаза были по-прежнему закрыты, но он поднял одну руку, чтобы взять кусок мыла.

Она вернулась к краю бассейна. Наклонившись, взяла у него мыло.

— А что вы скажете о загрязнении? Ящерицы и… и прочие чешуйчатые создания, которые привыкли останавливаться здесь, чтобы пропустить по маленькой прежде, чем возвратиться домой к жене и детям — что скажут они?

— Я уверен, что все чешуйчатые создания оценят вашу заботу, — сказал он сухо. — Но мыло сделано из тех же растительных образований, которые использовались моими предками, когда они мылись. Это никому не повредит. Не увиливайте.

— Хорошо, — сказала она, опуская одну ногу в нагретую солнцем воду. — Время принимать ванну.

Когда он изменил свое положение, она испуганно отпрянула, но он всего лишь подставил ей свою спину, указывая, как она поняла, место, с которого ей следовало начать.

— Если вы хотите, чтобы я играл роль врачевателя, — сказал он спокойно, — вам придется следовать определенным правилам.

Она слегка передернула плечами, а затем опустилась на колени за его спиной. Смочив мыло, она потерла его о ладонь. Хотя пены образовалось и не очень много, гладкая, бархатистая поверхность была приятна на ощупь.

Когда тянуть дальше стало невозможно, она наклонилась и начала осторожно водить руками по широкому пространству его спины, вспоминая, как она делала то же самое для Ч. Д., когда тот был маленьким.

— Согласно легенде…

Лэйкен выронила мыло и прикусила язык, чтобы не закричать, когда ее достиг его голос.

— … старики — те, которых мы называли Отцами Земли, принадлежали разным племенам. Каждый родился со знанием, что он — другой, что у него особая связь с землей. И каждый знал, что он не один. Так что, когда пришло время, они отправились на поиски друг друга. И только собравшись вместе, они поняли, для чего рождены. Они поняли, что им нужно изолировать себя от остального мира, чтобы слышать, как говорят боги.

Его голос гипнотизировал ее, держа ее в плену. Это была весьма разветвленная легенда, в которой один рассказ наслаивался на другой. Рассказ о чудесных приключениях, борьбе и достижении цели, триумфах и поражениях.

— Это продолжалось более тридцати лет, — говорил он. — Они потеряли более половины своей численности и те, кто остались, стали глубокими стариками. Но, в конце концов, это случилось. Они предстали перед богами. Привыкнув к лишениям, они выдержали, и истина, которая им открылась, не заставила их съежиться от страха. Каждый знал, что его проверили и нашли достойным. Они стояли на вершине холма, обратив лица к небесам. И, в конце концов, познали волю богов.

Только когда он закончил, Лэйкен поняла, что произошло. Он использовал свой прием.

Он рассказал историю Отцов Земли, чтобы помочь ей снять нервное напряжение.

— Думаю, там уже достаточно, — сказал он. — Есть и другие места.

Бормоча извинения, она передвинулась вокруг него, пока не оказалась между его ног.

Несколько секунд она не шевелилась, чувствуя, что необходимо восстановить равновесие.

Когда она снова нашла в себе мужество встретиться с ним взглядом, Лэйкен обнаружила, что он смотрит на нее, изучая ее лицо, задержавшись на родинке возле рта, прежде чем снова посмотреть ей в глаза.

— Они снова изменили свой цвет, — сказал он громким шепотом.

Лэйкен не ответила. У нее не было сил. Закусив нижнюю губу, она стала тереть мылом его грудь, а затем осторожно проделала то же правой рукой.

Знал ли он? Понимал ли, что она совсем не моет его? Она пропитывалась им, похищая частички его энергии кончиками пальцев и пропуская ее через себя. Положив ладони ему на плечи, она стала медленно опускать свои руки. Ее дыхание стало столь же неупорядоченным, как и биение ее сердца. Что-то должно было произойти. Она не знала, что именно, но предчувствие неизвестного события неожиданно нахлынуло на нее и она совсем потерялась в темной глубине его глаз, ожидая, что же произойдет.

Но ничего не произошло.

Губы Лэйкен скривились, когда она почувствовала, что невероятное напряжение рассеялось столь же внезапно, как и возникло. Она не знала, куда это делось, но неожиданно то, что было здесь секунду назад, исчезло.

Подавшись в сторону, она взяла кусок мыла и снова принялась за работу.

— Это было неплохо, — сказал он несколько минут спустя.

— Больше не надо?

После небольшой паузы он ответил:

— Этот шаг сделан.

Когда они возвращались в лагерь. Лэйкен оставалась позади него. Она упорно думала о том, что вот-вот должно было произойти, но так и не произошло.

Она пыталась убедить себя, что это не произошло потому, что она была достаточно сильной и взрослой, чтобы понимать, что Марк Рид — циник, способный использовать женщин, способный использовать ее в качестве временного развлечения.

Но, конечно, это было ложью. То, что она пережила, затерявшись в бездонном колодце его взгляда, было сильнее всего, что ей приходилось чувствовать до сих пор. Если бы то, что едва не произошло, все-таки случилось, она бы ушла под воду, не успев осознать этого.

Ничего не случилось, потому что Марк не допустил этого.

В эту ночь, сидя по разные стороны костра, они молчали. Спальные мешки были расстелены позади них, но ни он, ни она не сделали движения по направлению к ним. Случайно их глаза встретились, и почти видимая волна напряжения пробежала между ними.

Когда терпеть стало невмоготу, Лэйкен кашлянула и выпрямилась на своем месте.

— Почему ваш дед не женился на миссис Куртис?

Он опустил глаза в свою чашку кофе.

— По двум причинам. Во-первых, из предубеждения. Люди в городе ополчились бы против нее. А во-вторых, из другого предубеждения — он не был уверен, что белая женщина способна принять его образ жизни.

— Это грустно… — она нахмурилась. — Мало того, это просто глупо. Он должен был, по крайней мере, спросить ее. Судя по тому, что я видела, Анабел Куртис была способна на многое. — Лэйкен презрительно фыркнула. — Что за шовинизм. Неудивительно, что вы… — Остановившись, она прочистила горло и переменила тему. — Когда вы были с ним, как обстояли дела с религией?

Он улыбнулся.

— Если вы имеете в виду что, будучи команчем, я должен был повернуться спиной к традиционной иудейско-христианской вере, то ответ отрицателен.

— Вы верите и в то, ив другое?

Он отвел взгляд от огня и посмотрел в темноту.

— Я ни во что не верю, — произнес он медленно. — Но когда это было, я не сталкивался ни с какими противоречиями. Бог есть Бог. Религия команчей тесно связана с землей, она уважает все формы жизни, существующие на планете, которую мы населяем. — Он помедлил. — Иисус Христос пришел, чтобы передать сообщение, которое было весьма просто. Все касалось любви и уважения. И объектом, которому предназначалось это сообщение, было все человечество. Люби и уважай ближнего. Если бы сегодня Он пришел опять, я думаю, все было бы немного по-другому. Мне кажется, Он сказал бы: «Люди, вот вам ключ. Посмотрите вокруг себя. Посмотрите, что вы делаете с этой странной планетой. Что вы делаете для своих детей?»

Не отводя глаз от его резких черт, Лэйкен слегка присвистнула.

— В вашем голосе тоже есть что-то похожее. Вы тоже чем-то обеспокоены.

— Нет, — сказал он раздраженно. — Ничем я не обеспокоен.

И хотя Лэйкен знала, что лучше оставить это так, что-то заставило ее продолжать.

— Но когда-то ведь вы беспокоились? Какой была тогда ваша жизнь? Был ли Джозеф Два Дерева столь же выдержан, столь же… скуп на эмоции, как вы?

— Скуп на эмоции? — повторил он медленно.

Когда он повернул к ней голову и поднял вверх одну бровь, она поняла, что он напоминает ей о том, что едва не произошло между ними наверху.

Но Лэйкен не собиралась отступать. Спокойно выдержав его взгляд, она кивнула:

— Да-да, я не оговорилась. Скуп на эмоции.

Он криво усмехнулся и сказал:

— Вы правы. Я скуп на эмоции — не то, что мой дед. Он был добрым, открытым человеком. Некоторое время я думал, что он достаточно силен, чтобы справиться со всем, чем угодно. Я видел, как он выживал в пустыне, когда ему было не на что рассчитывать, кроме своей головы и своих рук. Он был вынослив и организован. Но современный мир играет в свои игры. И адвокаты победили его.

Его голос был спокоен — ни тени страдания или сожаления. Никакой грусти. Ничего. Лэйкен никогда не приходилось слышать столь одинокой пустоты.

Осторожный человек посчитал бы лучшим помолчать и незаметно уйти, но, к счастью, Лэйкен никогда не считала осторожность особой добродетелью.

— Я немного читала о способности предвидения. — Лэйкен взяла кофейник и наполнила себе чашку. — Дед обучал вас этому?

Он бросил в ее сторону сердитый взгляд:

— Дед ничему не учил меня. Он просто говорил, что я должен делать для того, чтобы стать мужчиной. А послушаюсь я его или нет — мое дело.

— Значит, вы учились предвидению?

— Да.

Воцарилось молчание, тогда она наклонилась вперед, глядя на него сквозь костер.

— И вы что-то видели? — спросила она. — Вам было видение.

Недовольство постепенно уступило место открытому раздражению, но он опять ответил на ее вопрос:

— Тогда я в это верил. Я думал, что у меня было видение, что боги открыли мне, каким будет мой путь. Но теперь я понимаю, что это было результатом моего физического состояния. Обезвоживания организма, голода и отсутствия сна. Это была галлюцинация. Страшный сон наяву. — Он покачал головой. — Не более того.

— Что же вы видели?

— Я стоял на плато в семидесяти километрах от человеческого жилья. — Говоря, он смотрел в огонь, как будто вспышки пламени открывали ему прошлое. — Было жарко. Середина ясного дня. Затем неожиданно — в мгновение ока — настала ночь. Я был нагой. И я был в небе. Я вовсе не парил, не левитировал. Я шел. Небо у меня под ногами было таким же твердым, как земля. Оно было темно-синим и усеянным звездами. Когда я двигался, звезды тоже двигались. Светящиеся точки собирались вокруг меня и усаживались на мои распростертые руки. Звезды говорили со мной. Они обучили меня песне. И когда я пел, их лучи распространялись от моих рук и освещали все племя команчей. Прошлое, настоящее и будущее.

Я пел для людей в поселке рядом с Де Уиттом и для команчей из резервации в Оклахоме, а также для всех остальных, рассеянных по миру. Их предки и потомки — мои предки и потомки — стояли среди них и слушали мою песню.

Он перевел дыхание.

— Это были мои люди, но в этом видении я стоял в стороне от них. Я был один из них, но я был не с ними. — Он нахмурился. — И это беспокоило меня. Это беспокоило меня очень сильно. Я хотел присоединиться к ним. Я хотел слушать песню вместо того, чтобы петь ее. Я не хотел идти среди звезд, я хотел стоять на земле и чувствовать, как звездный свет освещает меня.

Он издал короткий смешок и покачал головой.

— Но никто не властен изменить видение. Оно такое, какое есть. Я стал Тем, Кто Идет Со Звездами. Идущим По Звездам.

Он резко поднялся на ноги и вылил кофе в костер.

— Вы должны помнить, что мне было одиннадцать лет. Это имя мне не понравилось. Мне хотелось чего-то более мужественного. Ревущий Медведь или Кровавый Кулак. — Его губы скривились в самоуничижительной улыбке. — Марк Идущий По Звездам должен был обитать в иных местах.

Он встретился с ее глазами:

— Теперь вы знаете мое индейское имя. Он поставил свою кофейную чашку и пошел

прочь от костра в темноту ночи.

Лэйкен долго смотрела на то место, где он только что был. Марк Аврелий Рид Идущий По Звездам.

Он думал, что владеет собой и недоступен человеческим эмоциям. Лэйкен знала лучше.

Несколько минут назад, когда он рассказывал ей свое прошлое, она видела в его глазах огонек той же муки, который был там, когда ему исполнилось двенадцать.

Она боролась с желанием последовать за ним. Последовать за ним в темноту и сжать его в объятиях, чтобы мука о прошлом покинула его.

И в этот миг она поняла, что любит его. Она любит его.

Издав легкий смешок, Лэйкен провела по лицу рукой. Боже правый, она любит его.

За последние две недели Лэйкен узнала, что это за человек, но где же страх? Куда девалось предчувствие мучений?

Их не было. Была только радость. Радость настолько невероятная, настолько самодовлеющая, что слезы выступили у нее на глазах.

Он был человеком, сделавшим себя столь же холодным и твердым, как горы позади нее. И она любит его.

Марк стоял в темноте, чувствуя, что каждый его мускул негодующе напряжен. Черт побери, она крепко взялась за него. Это было не просто вторжение в его прошлое. Именно она, тот факт, что она здесь, рядом с ним, заставил его почувствовать нечто такое, с чем он не знал, как ему быть.

Еще в Чикаго он понял, что Лэйкен не похожа на тех, кого он знал раньше, но он и не предполагал, что она способна поколебать его самые устойчивые представления.

Теперь, стоя в темноте, он вспомнил те ощущения, которые испытывал, когда ее руки двигались по его телу. Вспомнил, насколько близок он был к тому, чтобы притянуть ее к себе и сделать любовь прямо там, в горах. Очень близок. Даже слишком близок.

Много лет назад Марк открыл, какова его природа. Это было написано раз и навсегда. Выбито в камне. И он не мог допустить, чтобы женщина, чья роль в его жизни должна быть незначительна и непродолжительна, снова вернула его в те дни, когда все было неясно и неотчетливо.

Этим же днем, чуть раньше, когда он стоял на естественном балкончике и смотрел вниз, ему казалось, что он обрел известный покой. Теперь он понял, что тот покой был обманчивым, только подразнившим его мечтами о невозможном. И это было как-то связано с Лэйкен. Что-то связывало его с Лэйкен.

Он должен остановить это прежде, чем все зайдет слишком далеко. Должен достичь внутреннего успокоения и убедить себя, что Лэйкен Мерфи всего лишь женщина.

Потому что одним из неоспоримых и неизменных факторов его жизни был тот, что Марк не должен быть связан ни с кем.

На следующее утро, едва Лэйкен успела помыть посуду после завтрака, как Марк уже переодел плавки и сказал:

— Теперь ваша очередь.

— Моя очередь? Он кивнул:

— Сегодня я буду мыть вас. Она нахмурилась:

— Я думала, что значение имеете только вы. Я всего лишь служанка. Помощница по хозяйству и всякое такое.

— Это правильно, — сказал он медленно, оглядывая ее лицо. — Но эта часть ритуала показывает, что шаман — земной человек. Смертный. Иллюстрирует мою связь с человеком.

Взяв черный купальник с камня, на который она повесила его сушиться, он протянул его ей, а затем повернулся и пошел прочь из лагеря.

Неохотно последовав за ним, она позвала его:

— Эй, подождите. Послушайте, Марк… Вот я что думаю. Поскольку это все символические вещи, может быть, мы можем… ну, скажем, поплевать на руки и потрясти ими, договорившись, что вы смертны. Что-нибудь в этом роде, — сказала она с надеждой.

Когда он оглянулся, в его темных глазах блеснул лукавый огонек:

— Я так не думаю. Как участники, мы должны пройти через все этапы, чтобы подготовиться к заключительной стадии. Представьте себе, что вы наняли кого-то для того, чтобы пристроить еще одну комнату к своему дому. Плотнику недостаточно просто поплевать на руки, потрясти ими и договориться, что он отпилил доски нужной длины. Ему на самом деле нужно пилить их. Если он не завершит каждый шаг, общий результат будет ни на что не годен.

— Да-да, я понимаю, — пробормотала она. Лэйкен знала, что он хочет сказать. Но

думая о том, что он будет мыть ее, она заметалась между разнообразными видениями. И каждое делало ее щеки все краснее. Одно дело было любить его. И совсем другое — дать ему понять, сколь чувствительна она к его прикосновениям.

— Да, я понимаю, — повторила она медленно.

Оглядевшись вокруг, она увидела, что они не столько поднимаются вверх, сколько спускаются по крутому склону к устью ручья.

— Зачем мы сюда идем? — спросила она. — Разве я не должна принять небольшую каменную ванну?

— Нет, — сказал он, — Вы — нет.

Они пошли вдоль ручья и миновали то место, где она мыла посуду, и то, где он рубил ивовые прутья. Местами проход был загроможден валунами, обходить которые было столь же тяжело, как и те, что встречались вчера во время подъема.

Наконец он остановился и так же, как накануне, произнес:

— Здесь.

Лэйкен огляделась вокруг. Немного ниже того места, где они стояли, ущелье делало резкий поворот влево. На другой стороне потока — прямо против них — над водой нависал тополь, образуя естественный мост через ручей.

Посмотрев в воду, Лэйкен увидела свое отражение столь же отчетливо, как и отражение тополя. Ниже были видны гладкие камни и гравий.

Повернув голову, Лэйкен осмотрела пространство непосредственно вокруг них. Одно время поток был шире и, когда вода ушла, на повороте остался слой грязи, теперь отделенный от ручья цепью камней.

Нахмурившись, Лэйкен поглядела через плечо на Марка:

— Хорошо, я готова. Только не понимаю, чем это место отличается от остальных.

— Не понимаете? — Он сделал пару шагов вперед.

— Осторожно, — предупредила она. — А то угодите в грязь.

— Я знаю. Это здесь.

— Что — это?

— Следующий шаг. — Он кивнул в сторону лагуны грязи.

Она тоже посмотрела туда в течение нескольких секунд, затем повернулась к нему:

— Что мы будем делать? Кирпичи?

— Мои предки не пользовались кирпичами. — Он помедлил, и на губах его появилась улыбка: — Вы лучше переоденьтесь.

— Погодите. Мне нужно знать немного больше. Почему…

— Следующая часть ритуала начинается здесь, — оборвал он ее и снова кивнул в сторону грязи.

Лэйкен это не понравилось. Не понравились и его глаза.

— Следующая часть ритуала начинается в грязной луже, — задумчиво повторила она.

— Чтобы подчеркнуть разницу между подчиненным лицом, помощницей по хозяйству, если использовать ваши же слова, и Отцом Земли, перед тем, как я начну мыть вас, на вас должен образоваться слой грязи.

Она быстро отступила назад — подальше от него и подальше от поблескивающей грязи.

— Вы хотите сказать, что дабы подчеркнуть разницу между никем — то есть мной — и кем-то — хо есть вами — я должна вываляться в грязи?

Он пожал плечами:

— Это не я придумал. Вы хотели, чтобы я следовал старинным обычаям. Это всего лишь составная часть общего процесса. — Он помедлил, и выражение его лица было самым невинным, почти удовлетворенным. — Если у вас есть какие-то возражения, мы можем вообще от всего отказаться. Но если мы хотим продолжать, вам надо перестать сомневаться в том, что делают Отцы Земли.

Лэйкен длинно посмотрела на него, затем развернулась и удалилась за купу низкорастущих ив. Она переоделась в купальник, сбросив одежду и проклиная его вместе со всеми предками.

Когда она вышла из-под деревьев, губы ее

все еще шевелились. Она остановилась возле него и подняла голову.

— Я согласна на все, но я хочу сказать вам, что если бы я была одним из тех старых ребят, которые ждали многие годы, потеряли половину своих друзей, не говоря уже о некоторых важных частях тела, и вот, наконец, боги появились и доложили мне, что истина как-то связана с грязью… я бы, черт возьми, призадумалась, что мне делать.

Когда она изучала его лицо, ее ноздри раздувались.

— И не надо больше кивать на эту грязную лужу. Я прекрасно поняла, что я должна делать.

Он рассмеялся. Не громко, но Лэйкен точно знала, что внутри он смеется от всей души.

Сдерживая дыхание, она шагнула в самую грязь и сразу погрузилась до лодыжек. Сделав еще несколько хлюпающих шагов, она глубоко вздохнула, закрыла глаза и села.

Через секунду слабый стон вырвался из нее — она погрузилась в тепловатую жижу.

Теперь он смеялся, не таясь. Услышав его смех, Лэйкен открыла один глаз и посмотрела в его сторону.

— Имеете ли вы хоть отдаленное представление, на что это похоже? Приходилось вам когда-нибудь делать то же самое?

— Я — шаман, — ответил он, смеясь. — Врачеватели не валяются в грязи.

— Понимаю. — Голос Лэйкен звучал спокойно. И ее движения были столь же спокойны, когда она зачерпнула пригоршню грязи и бросила в его сторону.

Он перестал смеяться. Он просто стоял на краю трясины и смотрел, как комок вязкой массы медленно стекает по его голой груди.

Теперь настала ее очередь смеяться.

— Господин Отец Земли, — произнесла она поддразнивающим тоном. — Господин воин-ко-манч. Господин высокомогущественный шаман. Тот, кто…

Она осеклась, поймав взгляд его темных глаз. Пока она смотрела, он нагнулся и зачерпнул полную горсть грязи.

Хотя она и не могла сразу перестать смеяться, когда он поднял руку, она стала отступать назад.

— Нет… послушайте… подождите, Марк — нет… нет…

Она еще продолжала выкрикивать протестующие слова, когда теплая и скользкая лепешка шмякнулась ей на лицо.

— Я думаю, вы понимаете, что это означает войну, — сказала она спокойно. В один миг Лэйкен переместилась на четвереньки и зачерпнула грязь обеими руками.

Он вступил в трясину, уворачиваясь от ее бросков и отвечая ей по мере возможности.

Отклонившись в сторону, чтобы поймать посланный ею снаряд, он потерял равновесие. Лэйкен ответила взрывом хохота, который не прекратился даже тогда, когда ее колени разъехались в разные стороны и она оказалась в грязи рядом с ним. Они стали цепляться друг за друга, катаясь из стороны в сторону и хохоча, как безумные.

— Господин архитектор высшего разряда. Король выдержки.

Ее голова покоилась у него на плече и оба они были покрыты грязью с головы до пят.

— Мисс Автозапчасти, — ответил он. — Проблемы с большой буквы. Из нас получается та еще парочка.

Подняв ее правую руку, он стал медленно водить по ней своими пальцами.

Лэйкен меньше удивилась бы, если бы он вдруг встал на голову. Он сосредоточил все свое внимание на их сцепленных руках, исследуя каждый палец, смакуя их, как будто ему никогда не встречалась рука, подобная этой.

Лэйкен глядела на него, чувствуя бешеное сердцебиение, а он гладил ее руки, плечи, шею и начало груди.

А затем, не давая ей привыкнуть к перемене, он встал и помог подняться ей.

Бросив на него косой взгляд, она сказала с улыбкой:

— Я забыла, как чешется грязь, когда она начнет засыхать у вас на теле.

Хотя он и улыбнулся в ответ, но ничего не сказал. Все еще держа ее за руку, он повел ее на другую сторону трясины вокруг изгиба, делаемого ручьем.

— Это похоже на страницу из сказки, — сказала Лэйкен, увидев небольшой водопад, низвергающийся в каменный бассейн.

— Нет, все вполне реально, — сказал он, когда они вошли в поток.

Когда Лэйкен все эти дни мыла в этом ручье посуду, она успела привыкнуть, что вода в нем ледяная. Но теперь — даже учитывая, каким горячим было ее тело — вода не казалась даже просто холодной.

Достигнув бассейна, они поплыли, погружаясь под воду, чтобы смыть с себя грязь. Затем, взяв ее за руку, он вскарабкался на каменную площадку, и они постояли рядом около водопада.

— Теперь моя очередь, — сказал он ей. И сразу же начал гладить ее тело, не отводя глаз от ее лица.

Что-то странное было в его темных глазах, сказала себе Лэйкен. Что-то странное… и отчасти пугающее. Как будто он проверял ее реакцию, анализируя, какое действие он на нее оказывает.

Лэйкен сопротивлялась действию его прикосновений. Она знала его. Она окажется больше чем в дурах, если позволит этому случиться.

В следующее мгновение, когда она почувствовала, что его пальцы гладят ее волосы и волна наслаждения постепенно распространяется по ее телу, она должна была смириться с тем фактом, что оказалась больше чем в дурах.

Закрыв глаза, она позволила чувству полностью захлестнуть ее. Она не только уступила ему, она наслаждалась.

— Я не смогу довести дело до конца, пока на вас одежда.

Звук его голоса заставила ее приоткрыть глаза. Он не ждал разрешения. Его руки уже скользили по ее плечам, спуская вниз узкие черные бретельки ее купальника.

И он, по-прежнему, не отрывал от нее взгляда своих темных глаз, пока его пальцы добрались до начала ее груди и медленно спустили купальник ниже.

Только теперь он перестал изучать ее лицо. Он наклонил голову и осмотрел белую кожу ее грудей и темные соски, столь же твердые, как галька на дне ручья.

Глухой звух одобрения поднялся из его груди, и он снова посмотрел ей в глаза. Глубокое замешательство распространилось вдоль его бровей, и он коротко качнул головой.

— Все должно быть иначе, — сказал он громким шепотом. — Черт возьми, все должно быть совсем по-другому.

Он со стоном наклонился и взял в рот ее темный сосок, сжав его губами с такой силой, как будто отчаянно нуждался в нем, но не мог получить всего, что хотел.

Слабый стон вырвался у Лэйкен, а затем она подалась к нему, прижимая к себе его голову.

Пока он переходил от одной груди к другой, ее руки соскользнули с его шеи ему на плечи. Теперь она знала это тело. Вчера, когда она мыла его, его требовали ее руки, а ночью его требовало ее сердце. Она знала каждый изгиб, каждый упругий мускул. И в этот миг они принадлежали ей.

Когда он спустил купальник ниже, его рот тоже двинулся ниже. Опустившись на колени, он провел руками по тыльной стороне ее ног.

В следующее мгновенье, когда она почувствовала, что его рот коснулся ее там, в самом центре, она запрокинула голову, и ее захлестнуло блаженство, равного которому она еще не знала.

Ее пальцы вцепились в его плечи, и в течение нескольких следующих минут для нее в мире не существовало ничего, кроме его рта и холодной воды.

Когда наслаждение достигло апогея, из нее вырвался глубокий стон и если бы он не встал, чтобы поддержать ее, она непременно потеряла бы равновесие.

Когда силы вернулись к ней, она с удивлением отметила, что воспоминание о любви Марка столь же действенно, как и само событие.

Она прильнула к его сильному телу — она еще не хотела заканчивать. Она покрывала настойчивыми поцелуями его плечи, шею, грудь. Ее губы бродили по его телу, этому изумительному телу, которое временно принадлежало ей.

Когда он взял в руки ее лицо и потянул вверх, чтобы она встала, вздох разочарования вырвался из нее. Она взяла его за руку, пытаясь пресечь мягкие поцелуи, которые он запечатлевал на ее губах.

— Не мешай мне, — прошептала она. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствую я. Я хочу, чтобы ты почувствовал удовольствие от моих пальцев и моих губ.

Он покачал головой.

— Нет, не сейчас, — пробормотал он. — На сегодня достаточно.

Выпрямившись, он убрал мокрые волосы с ее лица. Хотя жест был ласковый и нежный, что-то переменилось. Какой-то холод, никак не связанный с ледяной водой, пробежал по ее коже.

Он отстранил ее. И осторожно отошел на безопасное расстояние.

Она почувствовала острую боль и наклонила голову, чтобы не видеть его лица. Подобрав купальник, она вышла из воды и натянула его как следует.

Она потрясла головой, чтобы просушить волосы и почувствовала, что он снова смотрит на нее. Повернув голову, она встретилась с его взглядом.

И теперь она знала. Снова, не отдавая себе отчет, откуда идет это знание, она понимала, что происходит в его голове. Она знала, почему он отстранил ее.

Несколькими минутами раньше, когда он доставил ей столь сильное удовольствие, она была полностью в его власти. А он полностью владел собой. И он ни в коем случае не желал, чтобы они поменялись ролями.

Таков был Марк Аврелий Рид Идущий По Звездам. Который всю жизнь боролся за то, чтобы не оказаться в чьей-нибудь власти.

Прополоскав кофейник, Лэйкен опустилась на камень у самого ручья. Хотя жары еще не было, солнце светило ярко, и бесчисленные зайчики плясали на гладких камешках.

Можно сказать, что она бездельничала. Ей не хотелось возвращаться в лагерь прежде, чем она основательно все обдумает.

Судя по тому напряжению, которое установилось между ней и Марком прошедшей ночью и не ослабело наутро, ей нужно было более трезво взглянуть на положение дел.

Во-первых, дела обстояли так, что она любила его. Что-то в этом человеке, поставившим перед собой целью замкнуться от мира, коснулось той части ее души, которой прежде не касался никто. Она была всепоглощающе, окончательно и бесповоротно влюблена в Марка.

Во-вторых, несомненно, было то, что он не отвечал ей взаимностью. Эта несомненная истина доставляла ей боль, которая грозила сделаться продолжительной, однако от этого истина не становилась менее непреложной.

И наконец, третье. То, что чувствовала она, а Марк не чувствовал, играло второстепенную роль, пока Ч. Д. не поправится. Лэйкен не могла позволить кому-то из них уйти в сторону. Они должны сделать то, ради чего они сюда приехали.

Ситуация была достаточно щекотливая. Если бы не сцена у водопада, она могла делать вид, что все обстоит так же, как и раньше. Она могла скрывать тот факт, что любит его, а он — продолжать пренебрегать ею и окружающей жизнью в целом. Но то, что произошло, нельзя было сбросить со счета, оно стояло между ними подобно кирпичной стене.

Лэйкен принадлежала к людям того типа, который сам нарывается на трудности — гоняется за ними, чтобы схватить их за воротник и сказать: «Ну вот — теперь все в порядке».

Но у Марка все иначе. В его обычае было смотреть на высокие горы, в то время, как мысленно он добавлял новые кирпичи к этой стене.

Услышав его шаги по прибрежной гальке, Лэйкен, образно говоря, подпоясала чресла и посмотрела на него.

— Нам нужен перерыв, — сказал он, не глядя на нее.

Подняв одну бровь, она встала на ноги и спросила:

— Как это?

— Попробую сказать иначе. — Он помедлил, проведя ладонью по волосам. м Мне нужен перерыв. У моего друга — того, что одолжил мне джип, есть ранчо в двухстах пятидесяти километрах отсюда. Его зовут Леон Гай-дучек. Возможно, вы о нем слышали. — Он перевел глаза в ее сторону и поймал ее выжидающий взгляд. — А возможно и нет. Раза два в году он приглашает на уик-энд две-три сотни гостей. Лучших из лучших. — В его голосе слышалось презрение.

Кирпичная стена была закончена, но они неожиданно оказались в самом начале. Марк смотрел и говорил, как усталый циник, которого она встретила в первый день в его офисе.

Слегка вздохнув, Лэйкен почесала кончик носа.

— Неплохо звучит… Правда, я не большая любительница вечеринок, на которых собираются люди, считающие себя «лучшими из лучших». Это не предрассудок, просто я предпочитаю…

— Семейные обеды?

Нескрываемая насмешка в его голосе заставила ее губы сжаться, но, тем не менее, она кивнула ему.

— Да-да. Только почему вы не оставили меня в том маленьком мотеле возле фактории, где я могла спокойно дожидаться вас?

— Я не считал это возможным. — Хотя он старался говорить ровно, подавленный гнев блестел в его глубоко посаженных глазах. — Должен ли я напомнить вам, что вы нуждаетесь во мне? Врачеватель командует парадом.

— Мне кажется, что эта отговорка немного устарела, — сказала она уже в его удаляющуюся спину.

Когда она подошла к джипу, вещи уже были уложены. Мотор работал, и Марк сидел за рулем. Бросив то, что относилось к завтраку, в заднюю часть машины, она забралась на сиденье позади него и захлопнула дверцу.

Когда он нажал на газ, и машина резко рванулась, отбросив голову Лэйкен назад, она решила, что если отнестись к этому со всей серьезностью, она сможет вырвать из себя эту любовь.

Первая сотня километров прошла в молчании — он сердился и использовал свой гнев, чтобы держаться от нее на расстоянии.

Так и должно быть, говорила она себе. Открытое, искреннее изъявление чувств было слишком низкопробным для Мистера Всемогущего Господа Рида.

— Послушайте, — сказала она наконец. — Если мне предстоит в этом участвовать, не следует ли посвятить меня в кое-какие детали? Какого рода увеселения предпочитает ваш друг? Мы будем говорить об охоте или мне надо позвонить Роз и попросить ее привезти мою диадему?

Не отрывая глаз от пыльной дороги, он сказал:

— Леон — художник. В пятидесятые годы его работы пользовались большой популярностью. Он уже давно не пишет, но в его доме всегда может найти помощь многообещающий новичок, а также тот, кому нужно укрыться от мира. Раз в году он приглашает нескольких своих друзей и большое количество преуспевающих в искусстве людей на уик-энд. Первый вечер обычно отдается просмотру работ его протеже. Едят, пьют, общаются, заводят новые знакомства. Обычно на веранде играет небольшой оркестр для желающих потанцевать. В таком вот духе.

Она несколько минут изучала его лицо, а потом сказала:

— Это похоже на вечеринку, для которой у меня в данный момент нет подходящего платья.

Он пожал плечами.

— Ближайший городок, Брэди, очень мал, но ввиду приезда большого количества гостей его магазины приспосабливаются к потребностям избранного общества.

Он сказал, что Брэди — маленький городок. Однако каждое здание, каждый дом могли быть названы произведением искусства. Это был выдуманный город для выдуманных людей.

Они покружили по городу и остановились перед гостиницей величественного вида, построенной в начале века. Заказав две комнаты, Марк оставил ее одну разбираться со взглядами любопытных в холле и человека, который доставил ее грязный саквояж в комнату.

Лэйкен только мельком взглянула на роскошную спальню. Она прямиком направилась в ванную и включила воду.

К черту Марка Аврелия Рида Идущего По Звездам, сказала она себе, погружаясь в теплую воду, смягченную ароматной пеной из бутылки, заботливо приготовленной отелем. Если он думает, что его идиотское поведение заставит ее дрожать, он глубоко заблуждается.

Ванна постепенно успокоила ее и около часа спустя, услышав стук в дверь, Лэйкен чувствовала себя почти умиротворенной.

Она завернулась в просторный банный халат, также приготовленный отелем, и, продолжая вытирать волосы, подошла к двери.

Едва отворив ее, она почувствовала, что у нее в руках оказалась пара коробок.

— Вот, — сказал Марк. — Теперь вы перестанете жаловаться.

Она посмотрела на коробки, а потом опять на него.

— Что это?

Он не ответил. Он смотрел на ее волосы, на влажные, блестящие локоны, спускавшиеся по ее плечам.

Потом он кашлянул и кивнул на коробки:

— Откройте их.

Поставив коробки на кровать, она развязала тесемки на большей из них. Внутри, под слоем розовой бумаги было атласное платье цвета морской волны. Перебирая складки, Лэйкен наткнулась на чек и дыхание у нее прервалось.

Он подошел к ней ближе. Наклонившись вперед, он взял платье у нее из рук и приложил к ней, откинув прядь золотистых волос, так что они рассыпались по изумрудному атласу.

— Осторожно, — сказала она отстраняя от себя платье. — Если на него попадет капля воды, они не возьмут его обратно.

Он непонимающе уставился на нее.

— Почему они должны брать его обратно? Разве размер не тот?

— Нет, размер тот, и я уверена, что это говорит о вашей опытности в отношении женщин, — произнесла она сухо. — Однако вам придется отнести его назад. Я не могу принять его.

Взяв платье из его рук, она начала складывать его, когда он резко вырвал платье у нее из рук.

— Это подарок, — сказал он твердо и бросил его на кровать.

Она с улыбкой покачала головой:

— К сожалению, я не могу принять такой подарок. Если хотите, можете оставить платье у себя. Оно не вашего размера и я не уверена, что зеленое вам к лицу, но это ваш собственный выбор. О своей одежде я позабочусь сама.

Он провел рукой по лицу и отвел взгляд в сторону.

— Это глупо, — произнес он медленно. — Эти расходы не имеют отношения к основному предприятию. Мы приехали сюда из-за меня, поэтому ваше плебейское нравственное чувство не должно пострадать. Будьте готовы к семи часам и, ради Бога… — он повысил голос, и в его темных глазах снова блеснула ярость, — лучше бы вы надели это чертово платье.

Когда он развернулся и вышел, хлопнув дверью, Лэйкен изумленно вскинула брови.

Может быть, это плод ее фантазии, но ей показалось, что старое Каменное Сердце слегка дрогнуло.

Ровно в семь часов, когда она красила губы, он вернулся. Сняв со спинки стула шарф, она подошла к двери и открыла ее.

Он переоделся в темный выходной костюм и выглядел весьма привлекательно. Подтянутый и слегка аристократичный, бесконечно далекий от того человека, в обществе которого она провела последние несколько дней.

И снова его взгляд первым делом скользнул по ее волосам. Хотя она и зачесала их наверх, она не сделала ни малейшей попытки пригладить локоны. Вместо этого она позволила им свободно виться, где угодно, образуя рамку, в котором помещалось ее лицо.

Потом он оглядел ее лицо, задержавшись на родинке над верхней губой.

Когда она почувствовала, что ее губы задрожали в попытке невольно что-то ответить, она сказала:

— Я готова.

Только тогда он, наконец, заметил, что на ней надето.

Ей посчастливилось найти белое шифоновое платье. Ткань была добротная, покрой превосходный, а цена значительно снижена по случаю окончания сезона. Но даже в разгар сезона это платье не стоило столько, сколько зеленый атлас. Это было платье, которое Лэйкен могла позволить себе купить.

Хотя она ожидала новой вспышки гнева, ничего подобного не произошло. Никакого гнева, никакой сдерживаемой ярости. Напротив — бросив сначала быстрый взгляд на глубокий V-образный вырез, он заметил золотые браслеты у нее на запястье.

Непроизвольная улыбка появилась у него на губах:

— Вы думаете, вам нужна удача сегодня вечером?

— А вам?

Ей показалось, он хотел что-то ответить, но улыбка быстро исчезла, он взял ее под руку, и они вышли из комнаты.

Было еще светло, когда они въехали под белую арку, ведущую на ранчо его друга. Проехав с километр или около того, джип поднялся на пригорок, и она увидела красную черепичную крышу центрального здания. Дом был квадратным по форме и в центре него был бассейн, окруженный пальмами. В стороне от дома виднелось строение, напоминавшее амбар. Оно состояло главным образом из стекла, имело в высоту три этажа и в лучах заходящего солнца отливало золотом.

Миновав дом, они подъехали к стеклянному сооружению. Машины были припаркованы впритык друг к другу на покрытой щебнем стоянке и прилегающем к ней пространстве. Когда он остановился перед двойной дверью, один слуга, одетый в униформу, распахнул пассажирскую дверь, а другой взял у Марка ключи.

Когда возле дверей он догнал ее, она прошептала:

— Мне нужно было взять фотоаппарат. Кажется, он хихикнул в ответ, но она не

была в этом уверена.

Войдя внутрь, Лэйкен остановилась и несколько раз закрыла и снова открыла глаза, чтобы сосредоточиться. Внутри находилось несколько сот человек, державших бокалы с шампанским; они разговаривали и смеялись.

Чуть раньше, одеваясь к этому вечеру, Лэйкен пыталась представить себе, как все будет, поэтому она не удивилась, когда Марк обернулся к ней и сказал:

— Я вижу друзей. Сможете побыть без меня несколько минут?

— Конечно. Я прекрасно себя чувствую. Он прищурился, глядя на нее. Затем повернулся и отошел прочь.

Он ожидал, что ее обескуражит или оскорбит его отсутствие. Ее покорность смутила его. Вот и славно. Ему будет, о чем подумать.

Взяв бокал у проходившего официанта, она стала продвигаться к центру огромного помещения, где были установлены перегородки. Там висели картины.

Остановившись возле одной из них, она отхлебнула из бокала и сосредоточила свое внимание на картине. На заднем плане был приятный, хотя и искаженный пейзаж. А передний план занимали уродливые фигуры, чьи тела и волосы были написаны красками, не существующими в действительности. Большинство лиц были искажены смехом, но внимание Лэйкен привлекла одна из фигур. Маленькая, почти незаметная в хохочущей толпе. Она не была подвержена смеху. Ее темные, чрезмерно большие глаза таили в себе что-то такое, что заставило ее отступить на шаг дальше.

— Вы никак не можете оторваться от картины?

Повернув голову, Лэйкен обнаружила рядом с собой какого-то мужчину. Он был высокого роста, худощавый с серо-стальными волосами, которые он заплел в хвост. Хотя все остальные гости были одеты очень строго, на этом человеке была черная футболка и черные джинсы. В его острых чертах было что-то декадентское, что-то такое, что напомнило ей тех людей, что отправились в Германию в те страшные дни накануне Второй Мировой войны.

Хотя он смотрел на нее с приятной улыбкой, у Лэйкен было такое чувство, что этот человек может быть довольно злонамеренным, когда захочет.

С ответной улыбкой она повернулась обратно к картине.

— Да, вы правы. Я хочу отойти от нее, но не могу. В ней есть что-то притягательное, принудительное и раздражающее.

— Она вам нравится?

— Дело не в этом. Нравиться может маленькая девочка с розовыми щечками, которая висит на стене в моей спальне, или же группа катающихся на коньках по замерзшему пруду, висящая у меня в гостиной. Но это нечто иное.

Вместо того, чтобы вызывать улыбку, когда вы смотрите на нее, она вызывает легкую боль вот здесь. — Лэйкен приложила руку к груди. — Я бы не хотела иметь ее у себя в доме.

— Вы выражаетесь столь определенно. — Он помедлил. — Значит, вы не хотите иметь ее в своем доме из-за этой легкой боли?

Почесав кончик носа, она собралась с мыслями и сказала:

— Да, но это не единственная причина. Первое время, когда вы будете проходить мимо нее, она будет давать вам некоторую встряску. Но потом вы привыкнете. Она станет частью обстановки подобно уродливой керамической статуэтке, которую вы держите, потому что жена вашего босса дала ее вам и вы не знаете, когда она ей снова понадобиться. — Лэйкен посмотрела на него. — И это уже никуда не годится. Я имею в виду, что она утратит свое влияние на вас. Вы должны что-то чувствовать, глядя на нее. Это очень важно, чтобы вы что-то чувствовали. — Она улыбнулась и слегка повела плечами. — Есть в этом какой-то смысл?

— Очень интересно, — пробормотал он, по-прежнему изучая ее лицо. — Вы не первая, кого я спрашиваю об этой картине, но первый раз я получаю ответ, лишенный дежурных фраз.

— Значит, мой ответ не так уж плох? Он кивнул.

— Это очень хороший ответ.

— Что же я выиграла?

Похихикав, он взял ее под руку и подвел к следующей картине:

— Вы выиграли возможность рассказать мне об этом произведении.

Лэйкен повернулась, чтобы посмотреть на картину. Она была огромных размеров и занимала почти всю стену. На ярко-желтом фоне была изображена тарелка с едой. Вареные яйца, ломтики ветчины и два золотисто-коричневых бисквита. Пока она смотрела на это, ее желудок протестующе заурчал.

Мужчина посмотрел на нее, подняв одну из бровей:

— Весьма проницательное наблюдение, моя дорогая. Тут все весьма реалистично. И если ваш желудок отвечает таким образом, значит вам немедленно необходима еда.

— Настоящая еда? — спросила она с надеждой. — Я мельком видела, что находится на тех серебряных подносах, но мне нужно не менее полудюжины, чтобы удовлетворить аппетит.

— Настоящая, — сказал он, снова беря ее под руку и ведя на другую сторону залы.

Спустя полчаса они были в маленькой кухне вне основного помещения. Ее странствующий рыцарь с конским хвостом сидел на краешке небольшого деревянного стола, глядя как она приканчивает яйца, бекон и тосты.

С удовлетворением выдохнув воздух, Лэйкен подняла на него глаза:

— Я думаю, вы понимаете, что если бы вы дали мне земляничный джем вместо виноградного желе, я продала бы свое тело за это угощение.

Он ухмыльнулся:

— А я думаю, вы понимаете, что если бы я не был геем, я бы отдал все силы на поиски земляничного джема.

Рассмеявшись, она вытерла рот салфеткой и откинулась на спинку стула.

— Таким образом — вот что я о вас знаю. Я знаю, что вы образованны и умеете хорошо обходиться с женщинами, даже если не хотите переспать с ними. Чего я не знаю, так это вашего имени. Я подозреваю, что вы можете оказаться хозяином всего этого заведения. Леон Какой-то, оканчивающийся на «чек».

— Леон Гайдучек. Это — я. А вы — милая леди, прибывшая с великолепным Марком Аврелием и тут же брошенная им.

— Лэйкен Мерфи. Это — я. — Она окинула его пытливым взором. — Вы не его ищете? Надеюсь, что нет, потому что должна вам сказать, что никогда не встречала мужчину до такой степени гетеросексуального.

Он покачал головой.

— Он прекрасный мужчина, но слишком волевой для меня.

— Вот-вот. Он хихикнул.

— А вы, я думаю, та редкая вещь, которая зовется честной женщиной.

— Судя по всему, мы оба оказались в дураках, — сказала она сухо. — Я не думала, что вы женофоб.

— Вы отрицаете, что женщины по природе своей лживы?

— Естественно. Природа здесь ни при чем. — Улыбнувшись его понимающему взрыву смеха, она продолжала: — На протяжении человеческой истории все пишут о лживости женщин. Однако поэты и историки редко говорят о том, что, поскольку эти женщины жили в таких обществах, которые отказывали им в значимости, им приходилось использовать ложь, чтобы выжить.

— Я вас понял, — сказал он, кивнув. — Однако вы должны признать, что были и такие, которые использовали ложь, чтобы завоевать власть.

— Конечно, они это делали. Но сколько мужчин делали то же самое? Разница лишь в том, что когда женщина лжет, она делает это сознательно. А мужчины не отдают себе в том отчета. Они лгут не только женщинам, они обманывают самих себя.

— Занятно, — проговорил он. — А не хотите ли вы рассказать мне… что произошло между вами и Ледяным? Почему он взял вас сюда?

Она пожала плечами:

— Кто знает…

— Я думаю, вы знаете. Я также думаю, что вы знаете — какой бы ни оказалась причина, она не может быть особенно приятной.

Лэйкен рассмеялась.

— Нет, приятность не то слово, которое я использовала бы для описания Марка. Но мужчине не обязательно быть приятным, чтобы сходить по нему с ума.

Он вздохнул.

— Это неправда.

Когда она засмеялась, он сделал то же и слез со стола.

— Пора возвращаться. Послушайте, милая, я счел бы за честь, если бы вы позволили мне представить вас кое-кому из моих друзей и знакомых.

Хотя Леон был по-прежнему вежлив, Лэйкен нельзя было обмануть. Он был в высшей степени учтивым сотником, приглашающим бедного христианина узнать львов немного лучше.

Марк раздраженно поставил на стол свой бокал. Черт возьми, как он мог потерять ее? Уже почти час он повсюду разыскивал Лэйкен, но ее нигде не было.

Хотя он нарочно оставил ее одну, он предполагал, что она будет находиться там, где он сможет ее видеть. Сначала она рассматривала картины, а потом исчезла. Он даже пошел на стоянку и проверил, на месте ли джип.

И когда он уже решил, что пора прибегнуть к помощи Леона, чтобы найти Лэйкен, он ее увидел. Она была на другом конце залы, в центре группы гостей. Ее глаза — в данный момент ярко-голубые — искрились смехом. Леон стоял рядом, внимательно смотря на нее. Слишком внимательно. Он почувствовал укол ревности, особенно когда заметил, что Леон не единственный человек, кто смотрит на нее.

И другие мужчины не были голубыми.

Джеф Дэвис, высокий блондин справа от Лэйкен, владевший несколькими известными картинными галереями, имел обыкновение спать со всеми женщинами в зале, которым было менее шестидесяти и которые достигли брачного возраста.

Губы Марка злобно сжались, и он начал двигаться по направлению к ней. Но прежде чем он сделал два шага, Дэвис наклонился к Лэйкен и что-то сказал ей. С обворожительной улыбкой она протянула свой стакан Леону и пошла прочь с Дэвисом.

Обходя зал по краю, Марк игнорировал людей, пытавшихся заговорить с ним, и настойчиво пробирался к веранде. Когда он добрался до нее, оркестр заиграл танго. Другие пары расступились, чтобы посмотреть на Лэйкен и Дэвиса.

Марк сжал кулаки, стоя вместе с остальными. Никогда танго не казалось ему столь бесстыдно-эротическим танцем, как сейчас. Белое шифоновое платье обмоталось вокруг ее ног, а бедра Дэвиса крепко прижимались к ее бедрам, их тела терлись одно о другое, потом расходились и снова сливались вместе.

И все это время ее синие глаза горели воодушевлением, она была само удовлетворение.

Чтоб она провалилась.

В тот момент, когда смолкла последняя нота, а она продолжала улыбаться Дэвису, Марк оказался рядом с ними и крепко взял ее за руку.

— Следующий танец мой. — Он слышал, как резко прозвучал его голос, в котором чувствовался неприкрытый гнев, но он ничего не мог с собой поделать.

Лэйкен, очевидно, слышала то же самое. На ее лице появилось задумчивое выражение, пока Дэвис благодарил ее за танец. Потом она повернулась к Марку.

Несколько секунд они стояли друг перед другом, не двигаясь с места.

— Вы хорошо танцуете, — сказал он.

— В этом нет ничего удивительного, — сказала она с улыбкой. — Обыкновенный танец низшего класса. Когда умерли родители, я немного работала учительницей танцев.

— Я хочу, чтобы вы танцевали танго со мной.

Она кивнула в сторону оркестра:

— Но они играют вальс. Он притянул ее к себе:

— Хорошо, пусть будет вальс. Когда-нибудь мы станцуем и танго.

Она бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц:

— Это похоже на угрозу.

— Очень может быть.

Было почти два часа ночи, когда они остановились перед дверью гостиничного номера Лэйкен. Открыв замок, она помедлила, а потом подняла глаза на него:

— Все было не так, как вы ожидали?

— Не так, — произнес он отрывисто. Наконец-то он не пытался этого отрицать.

— Вы хотели, чтобы я опростоволосилась перед вашими великосветскими друзьями, — сказала она, вздыхая.

— Да, верно.

Она окинула взглядом его сердитые, напряженные черты:

— Почему?

— Я приехал сюда, потому что хотел вернуться к реальности. И увидеть вас такой, какая вы есть.

Она покачала головой:

— Не понимаю.

Он издал резкий смешок:

— Я и не надеюсь на это.

В следующее мгновение она оказалась распростертой по поверхности двери. Немного раньше она мечтала о том, чтобы он вышел из-под своего крепко подбитого фасада. И теперь неожиданно ее желание осуществилось.

Его руки дрожали, когда он обхватил ее шею и она почувствовала на своих губах поцелуй, который перевернул в ней все.

— Я хочу тебя, — прошептал он ей прямо в губы. — Ты это понимаешь? Черт побери, это не просто желание, это наваждение. Я не предполагал, что так может быть. Не предполагал, что такое возможно, пока оно не захватило меня целиком, так что я не могу думать ни о чем другом. Я привез тебя сюда, чтобы убедиться, что ты — самая обычная женщина. Просто женщина. Но это было ложью. — Слова звучали крепко и четко. Он протянул руку и толкнул дверь. — Презренной ложью. Посреди тысячной толпы ты была той же, что и там, в горах. Я хочу тебя. Иногда мне кажется, что иначе я умру.

Она не успела ничего ответить, как они оказались на кровати. И когда его обнаженное тело легло поверх ее тела, Лэйкен сказала себе, что не должна допускать этого. Не будет ничего, кроме боли. Ради собственного благополучия она должна остановить его, пока не стало слишком поздно.

Но было уже слишком поздно. С того момента, когда он коснулся ее, она не могла думать ни о чем другом, кроме его прикосновений. Ничто не могло остановить этого. Это было неизбежно и неотвратимо, как вращение Земли вокруг Солнца.

Когда он раздвинул ее ноги, она была готова к этому, как будто ждала такого мгновенья всю жизнь. Теперь они были единым целым. Частью друг друга. И что бы ни случилось в будущем, ничто не могло изменить того, что происходило сейчас.

Он больше не сохранял дистанции. Его самообладание ушло, и он оказался беспомощным перед своим влечением к ней — так же, как она, была беспомощна перед своим влечением к нему. Ей еще не приходилось видеть его таким свободным. Он больше не задумывался над теми движениями, которые производил, и резкими звуками, которые издавал, когда она касалась его.

Достигнув высшего возбуждения и почувствовав, как волны наслаждения разлились по ее телу, она сделала над собой усилие и приоткрыла глаза, чтобы видеть, как этот момент переживает он. Его голова была откинута назад, вены на шее вздулись.

Необузданность его оргазма взволновала ее и еще одна волна наслаждения прокатилась по ее телу.

Она сделала это для него. На краткий миг она сделала его свободным.

Когда Лэйкен очнулась, она была в постели одна. Она осмотрелась вокруг, почувствовав, что его отсутствие автоматически ввергает ее в панику.

В следующую секунду она увидела его стоящего у окна. Когда биение ее пульса замедлилось, Лэйкен стала пытливо смотреть на его лицо, освещенное лунным светом. Он не знал об этом и не контролировал себя. Это походило на рассматривание его фотографии, где он был снят в возрасте двенадцати лет. Ранимый. Беспомощный в своем одиночестве.

— Почему ты не приехал на похороны своего деда?

Она не знала, почему задала этот вопрос. Она не думала об этом — вопрос просто вырвался из нее в готовом виде.

Когда он не обернулся, она подумала, что он не слышал ее, однако в следующий момент он переменил положение, проведя рукой по лицу.

— Я узнал о его смерти случайно. — Он говорил тихо и медленно. — Я слышал, как об этом говорили мои дядя и тетя. Разумеется, я воевал с ними. Тогда я жил с ними уже пять лет. Мне было семнадцать, и я выучил их правила, но какая-то непокорность еще оставалась, и я был готов убить их за то, что они пытались отнять у меня. Я требовал, чтобы они отпустили меня на похороны. Но тетя Мириам и слышать об этом не хотела. Когда я сказал ей — когда я дал ей понять, что отправлюсь и без ее согласия, она заперла меня в моей спальне. — Он помедлил. — Не так-то просто было это сделать.

— Еще бы, — пробормотала она. — Прости меня, но неужели она была столь глупа, чтобы думать, что такой пустяк как запертая дверь может остановить тебя?

— Нет, конечно, это не могло меня остановить. Я вылез в окно. Моя спальня находилась на четвертом этаже, но ведь меня тренировал Джозеф Два Дерева. Я брал и не такие высоты.

Часть пути я проделал на попутных машинах, часть пешком. Я оказался в Де Уитте через три дня после похорон.

Хотя голос его звучал довольно ровно, она знала, что стоит за этим спокойствием. Она буквально чувствовала, как старые раны заныли в нем.

— Я поговорил с моими родственниками в поселке и убедился, что на церемонии воздали ему должное, как подобало шаману. Я провел там пару дней, а потом сдался частному сыщику, который наблюдал за кладбищем с того дня, как я исчез из Чикаго.

Лэйкен выбралась из постели и подошла к нему сзади, обхватила его руками, прижавшись к нему всем телом и пытаясь согреть его.

На миг он напрягся, затем медленно повернул к ней лицо. Глядя ему в глаза, она взяла в руки его лицо и провела по нему полуоткрытым ртом. Один, два, три раза.

— Пойдем в постель, любовь моя, — прошептала она. — Я хочу тебя.

Резкий звук прокатился у него в горле, а затем он взял ее на руки и отнес обратно в постель.

Первые холодные лучи света пробились сквозь занавески. Марк лежал рядом с Лэйкен, смотря на ее спящее лицо. Приподнявшись на локте, он отвел золотистый локон с ее виска.

Пойдем в постель. Я хочу тебя.

Слова эхом отдавались в его мозгу. Ночью, когда он услышал их, что-то сломалось у него внутри. Он пережил то, что было ему недоступно многие годы. Прилив теплоты и томления, любви и сожаления.

Теперь он сказал себе, что это слишком много. Он знал это и ночью, однако ночью он был слишком оплетен ее чувствительностью, чтобы мыслить трезво.

Теперь, при первых проблесках дня, он знал, что должен делать.

Когда Лэйкен проснулась, Марк натягивал голубую рубашку «шамбре». Словно почувствовав ее взгляд, он слегка повернул голову и посмотрел на нее.

Что-то в его лице, в этих бездонных темных глазах заставило ее задержать дыхание.

— Что случилось? — спросила она невольно.

— Прости меня, Лэйкен, — сказал он тихо. Она села, натянув простыню себе на грудь.

— Не понимаю, — сказала она со смешком. — За что ты извиняешься?

— За все. За то, что притащил тебя сюда. За фарс в горах.

— Что…

— Это была месть. — Он помедлил, пытаясь дышать ровнее. — Все это была ложь. Сказка, которую я выдумал, чтобы наказать тебя.

В первый момент она почувствовала облегчение, что ничего серьезного не произошло. Затем, когда до нее дошел смысл сказанного, она рассердилась.

Выскользнув из постели, Лэйкен не обратила внимания на то, что была голой. Подойдя ближе, она посмотрела ему в глаза.

— Ты все это выдумал? — спросила она необыкновенно мягким голосом. — Купание. Вымазывание в грязи. В этой паршивой грязи! Ты выдумал это?

Он коротко кивнул.

— Все. Но я не только хотел отплатить тебе за… — Он осекся и прижался головой к стеклу. — После того, как умер Джо, я хотел забыть.

Это было очень трудно. На это ушли годы. Но я добился своего. Все это ушло. Все, чему он учил меня, ушло.

— Идущий По Звездам?

Он покачал головой.

— Нет, это было правдой. Но все остальное — нет. Я не твой шаман. Я не могу помочь Ч. Д. Это была жестокая шутка. Но только теперь, сблизившись с тобой, я понял, насколько она жестока. Если бы дело не дошло до того, что… ты понравилась мне, я, может быть, и смог бы сыграть все до конца. Но теперь я не могу.

— Я понравилась тебе, — повторила она медленно.

— Это не должно удивлять тебя. Ты исключительно привлекательная особа. Спроси Леона. Или кого-нибудь другого, с кем ты познакомилась ночью на вечеринке.

— И то, что произошло ночью здесь… Он нетерпеливо оборвал ее:

— В этом нет ничего таинственного. Когда я вижу привлекательную женщину, я, как и любой другой мужчина, хочу спать с ней. Что в этом такого?

Она облизала губы, смущенно отводя глаза в сторону.

— Ты хочешь сказать… тебя нужно понимать так, что любовь для тебя подобна подсчету выигрышных очков. Это поднимает тебя над другими бойцами.

— Ты не можешь презирать меня больше, чем я сам себя презираю. — Его голос стал резче, когда он встретился с ней глазами. — Но я хочу сделать для тебя все, что только в моих силах. Если ты дашь мне немного времени, я уверен, что смогу найти кого-нибудь, кто поможет Ч. Д. Кого-нибудь, кто сможет убедить его в пользе психотерапии… И, разумеется, я беру на себя все расходы.

Она хотела отмахнуться от его слов, от того выражения, которое застыло на его лице. Она пыталась осмыслить то, что обрушилось на нее. Она знала, что он не верит ни во что — не то, что в любовь. Она снова и снова говорила себе, что ему нет до нее никакого дела, и никогда не будет. Однако прошлой ночью…

Она стиснула зубы. Значит, она ошиблась в отношении прошлой ночи. Может быть, со временем она и сумеет принять этот факт, не чувствуя, что ее сердце вырвали из тела.

Теперь она должна подумать о Ч. Д.

Она отбросила волосы со лба, пытаясь дышать ровнее.

— Хорошо… Все в порядке. Я поняла тебя. Но ты не о том говоришь. Все должно быть иначе.

Ярость, благословенная ярость уняла боль и укрепила ее губы, сделала ее голос более резким.

— Иначе. Ты обещал помочь. Не деньгами и не специалистами. Ты обещал сыграть роль шамана команчей. — Она выдохнула лишний воздух. — И ты должен сдержать обещание.

— Но я же объяснил тебе…

— Да. Все это обман. Ничего страшного. Оставайся таким же, каким был. — Она говорила ясно и твердо. — Ты сумел убедить меня. Теперь сделай то же самое с Ч. Д. Это не должно быть особенно трудно. Он достаточно доверчив. Он знает твое прошлое. Знает, что дед обучил тебя всему, что знал сам, чему выучился у стариков.

Лэйкен кивнула.

— Он поверит. Так же, как поверила я. — Она подняла голову. — Я пойду, позвоню Роз

и скажу, чтобы она привезла его сюда. Сегодня же.

Когда она повернулась, чтобы идти в ванную, он взял ее за руку.

— Послушай меня. Мальчику нужна настоящая помощь. А не фарс, разыгранный из мщения.

Она освободилась и отошла от него.

— Я уже говорила тебе, что кроме тебя у меня ничего и никого нет. Ты должен это сделать.

Лэйкен стояла на маленьком аэродроме неподалеку от национального парка. Самолет, на котором должны были прилететь из Аллена Розмэри и Ч. Д., ожидался с минуты на минуту.

Марк стоял в метре от нее. Она чувствовала на себе его взгляд, но старательно игнорировала его, как с успехом делал раньше он сам.

— Ты нервничаешь, — сказал он. Она помолчала, а потом ответила:

— Ч. Д. никогда не летал. Я не знала, что это заставит меня так волноваться. Я хотела бы быть рядом с ним. Я знаю, что ничего не случится. Это линия с хорошей репутацией, я сама ею пользовалась. Но если он чего-то испугается… — Она замолчала, кусая губы. — Я должна быть с ним.

— С ним твоя подруга.

Лэйкен кивнула и, приложив руку к глазам, посмотрела вдаль.

— Роз прекрасно ладит с Ч. Д. Она поднимет какой-нибудь спор или заденет его, или сделает еще что-нибудь, чтобы отвлечь его…

— Мне кажется, Ч. Д. знает, как получить удовольствие от путешествия.

Лэйкен улыбнулась.

— Он знает. Он любит все новое. Скорее всего, он доведет пилота бесконечными вопросами. Будет отвлекать его. Так что тот забудет, куда надо смотреть…

Она осеклась, заметив в отдалении маленький самолет. За те полчаса, что они провели здесь, она видела с полдюжины маленьких самолетов в отдалении, однако теперь она точно знала, что именно на этом летит ее брат.

Когда он остановился метрах в пятнадцать от них, из него выпрыгнул человек и приставил лестницу для выхода пассажиров. Лэйкен, уже двинувшаяся к ней, улыбнулась, услышав, как Ч. Д. и Розмэри спорят между собой.

— Ты должен разрешить ему вынести тебя. Понимаешь? Этот человек вынесет тебя. Твои ноги слишком дрожат. Ты потеряешь равновесие и первое, что увидит твоя сестра, будут твои мозги, разбрызганные по земле.

Лэйкен рассмеялась и прибавила шагу. Но Марк обогнал ее, прокладывая себе путь среди людей и отпихивая их с дороги.

— Чарлз Джонсон Мерфи. Я полагаю. — Он взял Ч. Д. в охапку и уже был готов спуститься вниз по лестнице.

Ч. Д. уставился ему в лицо.

— Йо, — произнес он благоговейно. — А вы мой верный индейский товарищ?

— Единственный и неповторимый. Когда они поровнялись с ней, Лэйкен не сделала никакого движения, чтобы поприветствовать брата. Она просто стояла и смотрела на них, чувствуя боль в груди. Почему было так тяжело смотреть на Марка, держащего ее брата, которого она так любила?

Розмэри забродила пальцами по ее руке.

— Господи, почему ты не предупредила меня? Так это и есть Ледяной? Кусок гранита?

Тот несговорчивый шельмец, за которым ты гонялась по всему Чикаго?

— Да-да-да, — сказала, улыбаясь, Лэйкен. — Отвечаю сразу на три вопроса. Что касается первого, то я сразу сказала тебе, что он больший женофоб, чем миссис Уоткинс.

— Но… но…

Роз еще продолжала что-то верещать, когда Лэйкен покинула ее и направилась к джипу.

Марк забронировал два номера в небольшом мотеле около фактории. Лэйкен и Розмэри должны были занять один, Ч. Д. и Марк — другой, чтобы лучше узнать друг друга перед церемонией врачевания, которая должна была состояться завтра вечером.

Марк также поговорил с Энсоном Матиасом. Без малейших возражений бригада, работавшая на раскопках, согласилась на время удалиться и предоставить им полную свободу.

Во время обеда Лэйкен заставила Ч. Д. и Роз рассказывать о том, что они делали в последние несколько дней, но когда все покончили с едой, Ч. Д. поставил локти на стол и стал поглядывать то на сестру, то на мужчину, с которым он только что встретился.

— Почему не сделать этого сейчас? — спросил он. — Зачем нам здесь околачиваться?

Марк откинулся на спинку стула.

— Ты должен отдохнуть после полета и дать Матиасу время освободить территорию.

— Я так и знал, — губы Ч. Д. скривились в насмешливой улыбке. — Почему вам не рассказать мне, как моя сестра провела время в этом диком месте? Я первый раз вижу, чтобы она полдня обходилась без фена.

Лэйкен протянула руку и дала ему небольшой подзатыльник.

— Я хочу, чтобы ты знал, как мне было страшно. Духи пионеров собрались вокруг меня, когда я терла палочки, чтобы добыть огонь, строила шалаш голыми руками, готовя соус для дичи, которую только что убила и освежевала.

Когда Ч. Д. и Роз пронзительно расхохотались, Лэйкен повернула голову и встретилась глазами с Марком. Она выдержала его взгляд, притворяясь, что между ними не существует ни малейшего напряжения.

Во время обеда она стала свидетельницей того, как ее брат подпал под очарование этого человека. Она видела, что он доверяет каждому слову, которое произносит Марк.

Какой вид магии использовал он для того, чтобы превратить Мерфи в своих рабов?

— Что случилось?

Лэйкен подняла глаза и увидела, что Розмэри смотрит в ее сторону.

— Ты бледна. С тобой все в порядке?

— Я в норме. Может быть, немного устала. — Она попыталась улыбнуться. — Чтобы слиться с землей, нужно изрядно потрудиться.

Она не сказала Розмэри, что все это большая шутка, что вся церемония не более, чем розыгрыш. Весь день она пыталась забыть об этом. Ч. Д. легко мог раскусить ее.

Лэйкен как-то удалось продержаться остаток вечера, но когда спустилась темнота и движение вокруг мотеля прекратилось, а Розмэри наконец заснула, Лэйкен легла в постель, следя за игрой теней на потолке.

После полуночи она встала, надела халат подруги и вышла из комнаты. Она направилась во двор, находившийся в центре мотеля. Там были деревянные скамейки и небольшой садик.

Она хотела немного посидеть и подышать воздухом, чтобы успокоиться и заснуть.

Лэйкен увидела Марка, когда было слишком поздно. Она уже появилась в полосе лунного света. Он смотрел на нее. Если бы она теперь повернула обратно, это выглядело бы так, как будто она его боится. Что было весьма недалеко от истины.

Когда она подошла ближе, то заметила, что его не удивило ее появление — казалось, он даже ждал ее.

Когда она приблизилась к скамейке, на которой он сидел, их глаза встретились.

— Он доверяет мне, — произнес он тихо.

— Похоже, тебя это не слишком радует.

— Если это должно произойти, мне понадобится его доверие. Но ты права, я не испытываю радости. Он хороший ребенок. Мне не хочется обманывать его.

Понимающе кивнув, Лэйкен села с ним рядом.

— Не волнуйся. Когда ему станет лучше, когда он будет знать, что болезнь оставила его, я расскажу ему все как есть.

Некоторое время они молчали, затем, не глядя на нее, он спросил:

— Я причинил тебе боль?

Лэйкен бросила на него недоверчивый взгляд.

— Действительно ли я слышу отголосок человеческого участия в твоем вопросе? Может быть, это сожаление? — Она резко подняла голову. — Черт возьми, если это жалость…

— Нет, это не жалость.

Она помедлила, а потом рассмеялась.

— Понимаешь ли, все дело в близости. Я слишком неопытна в сексуальных вопросах и приняла вожделение за что-то другое. Но ты знаешь меня. Я не умею притворяться. — Она откинулась назад и отвела взгляд от него, почесывая кончик носа. — Я не хочу притворяться и говорить, что ничего особенного не произошло. Я влюбилась в тебя. Не больше, не меньше.

Запрокинув голову, она посмотрела на небо.

— Когда я тебя встретила, — продолжала она медленно, — когда я поняла, что добиться от тебя помощи будет очень трудно, я испугалась, испугалась так, как была испугана только раз в жизни — когда умерли мама и папа. Я должна была бороться с этим страхом и, поверь мне, это была упорная борьба. Но я победила. Я вышла из нее более сильной, более решительной, чем была раньше. В ту ночь я дала самой себе клятву. Я должна сделать так, чтобы ты помог моему брату. Чего бы мне это ни стоило. Я была готова ползти по самому аду, лишь бы добиться своего.

Она сжала руки, чтобы они не так дрожали.

— Поэтому, — сказала она после паузы, — я там. На четвереньках в аду.

— Лэйкен…

— Нет, молчи. — Она встала на ноги и посмотрела на него сверху вниз. — Ты не должен упрекать себя за то, что произошло. Я одна отвечаю за это. В ту ночь в Чикаго я согласилась заплатить эту цену. И веришь ты или нет, но я считаю, что дело того стоило.

Не дав ему ответить, она повернулась и пошла прочь.

Лэйкен облокотилась на джип рядом с Розмэри и оглядела район раскопок. Здесь основательно поработали. Заградительная сетка аккуратно окружала место древней стоянки со всех сторон. Но люди, оборудование и палатки исчезли, оставив после себя мрачноватую, призрачную картину.

В нескольких метрах от джипа был небольшой склад дров. Можно было зажигать костер, необходимый для церемонии.

— Я не могу взять их, — сказала Розмэри.

— Тебе и не надо, — ответила Лэйкен. — Он знает, что делает.

— Это потогонная система — я видела в кино. Только потом ему придется нести Ч. Д. больше километра, в основном вверх, только ради того, чтобы скрепить договор? Почему они не могут действовать так же, как все нормальные мужчины: сидеть перед телевизором, рыгая и почесываясь, и наблюдая за ходом пяти или шести футбольных матчей?

Лэйкен не ответила, и Розмэри посмотрела на нее:

— Ты совсем не беспокоишься?

— Он не допустит, чтобы что-то случилось с Ч. Д.

Розмэри сделала несколько шагов в сторону и, не глядя на подругу, сказала:

— Что-то случилось, не так ли? Пока вы были в горах вместе с ним?

— Мне сейчас не хотелось бы говорить об этом. — Лэйкен слегка улыбнулась. — Ты ведь меня знаешь, я всегда прихожу в норму. Дай мне пару месяцев, и я стану той же, что прежде. Я посвящу тебя во все детали, и мы вдоволь позубоскалим насчет него и мужчин вообще. — Она закусила губу. — Но сейчас я…

— Не надо ничего объяснять, — сказала Розмэри. — Я все поняла. Боже, я все понимаю. Мужчины — свиньи.

Уже почти стемнело, когда женщины увидели их на холме. Они были в джинсах, босые и голые по пояс. Марк нес ее брата на руках, проделав босиком километра два по каменистой дороге. Было ли это результатом воспитания в школе Джозефа Два Дерева? У него Марк научился терпеть что угодно?

Когда они достигли кучи дров, Марк опустил Ч. Д. на землю и направился к джипу.

Ч. Д. посмотрел на Лэйкен.

— Он даже дышал ровно, — проговорил он благоговейно.

Марк вернулся с флягой и протянул ее мальчику.

— Вот тебе вода, о которой ты так хныкал.

— Я хныкал? — спросил Ч. Д. удивленно. — Мне так не кажется. Я спросил о воде, потому что беспокоился о вас. Я боялся, что это маленькое упражнение вызовет у вас сердечный приступ.

Марк хихикнул.

— Если бы ты за обедом съел еще одно пирожное, это могло бы произойти. Для такого худенького на вид мальчика ты весишь не слишком мало.

Лэйкен перевела взгляд с одного на другого.

— Вы проспорили все то время, что были вместе?

— Это не было спором, — возразил ее брат. — Скорее дружеским обсуждением. Правда, Марк?

— Правда. — Марк посмотрел по сторонам. Стало совсем темно, и небо засыпали звезды. — Мне кажется, пора. Лэйкен, сядь слева от Ч. Д. А вы, Роз, — с другой стороны. Это должно заменить нам компас.

Когда они заняли свои места, Марк чиркнул спичкой и поднес ее к заготовленной куче хвороста. Пламя занялось мгновенно и через секунду горело ровно и ярко.

Ч. Д. посмотрел на огонь, потом оглянулся вокруг.

— Мы будем петь «Кум Ба Йа»? Когда Марк повернул голову в сторону Лэйкен, та пожала плечами:

— Что я могу сказать — те же гены. Хотя он и улыбнулся, она чувствовала, что его внутреннее напряжение нарастает. Она отчаянно хотела сделать хоть что-то, чтобы помочь. Не только Ч. Д. Но и Марку.

Но пока ей оставалось только ждать. Теперь слово было за ним.

Марк сделал движение плечами, пытаясь ослабить напряжение мускулов. Черт возьми, он должен избавиться от этого.

Просто удивительно, насколько он привязался к этому худенькому мальчику с первой минуты. Он не знал, то ли это чувственная интуиция или защитный инстинкт, а может быть, просто все дело в том, что Ч. Д. мог считаться продолжением Лэйкен. Но он знал, что в его жизни не было задания важнее этого.

Мальчик ждал чуда, а все, что у него было — это подделка.

В тот миг, когда эта мысль оформилась в его мозгу, Марк резко одернул себя. Он не мог позволить себе так думать. Он должен притвориться — даже перед самим собой — что все это совершенно реально.

И тут он вдруг вспомнил какие-то слова. Совсем немного, но может быть, их окажется достаточно?

Лэйкен смотрела, как отблески пламени играют на четком лице Марка и его обнаженной груди.

Сунув руку в кожаный мешочек, он извлек из него горсть какого-то порошка и развеял по ветру. Когда порошок попал в огонь, яркие искры взвились вверх, сделав обстановку еще таинственнее.

— Эйн ма-ри э а-вит-ту ней ки-ма.

Его голос был низким и ровным, он был спокоен. Хотя Лэйкен и не могла расшифровать значение слов, она поняла, что он объявляет о своем присутствии земле, призывая ее помочь ему.

Через некоторое время, когда он повторил те же слова еще несколько раз, Лэйкен почувствовала: что-то не так. В его глазах появилось нечто такое, чего она никогда раньше не видела. Нечто, весьма сильно смахивавшее на страх.

Обернувшись, она посмотрела на тени, лежавшие вокруг костра, но ничего не обнаружила. И тогда она поняла. Страх объяснялся не тем, что было вокруг, а тем, что Марк чувствовал внутри себя. Той частью его существа, которой он не признавал, и которая неожиданно вырвалась на поверхность.

Безмолвный поединок, в котором он участвовал, заставил его вспотеть, и, прикрыв глаза, он бормотал:

— Ней ма-вун-эт эйн. Ней ма-на-ич-ка эйн.

Потом Марк глубоко задышал, его тело откинулось назад и, когда он снова открыл глаза, это был уже другой человек. Это был наследный принц, жесткая, взрослая версия того неукротимого мальчика, которого она видела на снимке.

Когда он начал петь, в его голосе была непоколебимая уверенность в себе. Он больше не был просителем. Он командовал и бросал вызов воображаемым противникам.

В его глазах больше не было страха. Победив что-то, невидимое для Лэйкен, он сделался надменным властелином, отдающим приказания непокорным вассалам.

Затем возникло некоторое замешательство. Нахмурившись, он повернул голову и уставился на Лэйкен.

— Ней ма-оку-а? — Затем громче: — Ка! Потом он отвел от нее взгляд и поднял

вверх руки, сжатые в кулаки. Кивнув в сторону Ч. Д., он произнес:

— Ней нер-та-мар. Тоси-тао-йо. Он снова посмотрел на Лэйкен и вот — она больше не сидела на земле, поджав под себя ноги. Она не помнила, как встала, но костер больше не был перед ней. Он был под ней.

Было безветренно и не раздавалось никакого треска от горевшего дерева, не было ни дыма, ни какого-либо постороннего запаха, носившегося в воздухе. Было такое ощущение, что она движется в вакууме, а окружающий мир отгорожен от нее непроницаемым экраном.

Марк был теперь рядом с ней, он смотрел ей в глаза, поднимая вверх руки ладонями наружу. Ее руки тоже поднялись. Когда ее ладони соприкоснулись с его, она почувствовала ткань его кожи и ощутила, насколько она тверда. Это было совершенно реальное ощущение.

Она радостно рассмеялась, когда вспышка пламени осветила их скрещенные руки. Это была радость, сделавшаяся видимой и распространившаяся от их рук.

Лэйкен заморгала, а в следующее мгновение уже снова сидела на прежнем месте.

Она смущенно оглянулась вокруг, но все было таким же, как и раньше. Как будто ничего не произошло.

Марк сидел, скрестив ноги, по другую сторону костра и, раскачиваясь, напевал.

Прежде чем Лэйкен успела сделать протестующий жест, Ч. Д. оцепенел.

— Что-то произошло, — сказал он. Ее брат говорил не так, как обычно. В его голосе не было дерзости, не было спокойной логики. Он не анализировал событие, как это бывало обычно, а был полностью поглощен им.

Его голова странно и, резко дернулась в сторону, и он опрокинулся на спину. И тут же его тело стало сотрясаться в мощных конвульсиях.

Ужас охватил ее, и Лэйкен попыталась подняться на ноги.

— Сиди на месте, — приказал Марк. — Никто не должен двигаться.

Песнопение возобновилось. По лицу Лэйкен струился пот, в ожидании она сжала кулаки.

А затем судороги, охватившие тело ее брата, прекратились столь же внезапно, как и возникли. Он совершенно затих.

— Ту-кует, — сказал Марк. — Все кончено. Лэйкен уже бросилась к брату. Она встала

на колени и прижала его голову к своей груди.

— Ч. Д., Ч. Д. — Она бросила возмущенный взгляд в сторону Марка. — Что с ним? Почему он…

Она осеклась, почувствовав, что брат хочет вырваться из ее рук. Он открыл глаза и вздохнул.

— Все кончено, — сказал он, повторяя слова Марка.

Отстранившись от нее, Ч. Д. медленно поднялся на ноги. Лэйкен почувствовала, что Роз крепко сжала ее руку. Он двигался спокойно. Никакого дрожания, никакой трясучки.

Лэйкен и Роз завопили в одно и то же время и бросились обнимать Ч. Д.

Посмотрев в сторону, Лэйкен увидела Марка, стоявшего возле костра и молча наблюдавшего за ними.

Поймав на себе ее взгляд, он резко повернулся и ушел в темноту.

Марк ходил взад и вперед перед деревянной скамейкой. Было два часа ночи, но он знал, что не уснет. Когда гостиничный номер стал надвигаться на него, он вышел на улицу, чтобы бороться против того, что пыталось взять его под контроль.

Знал ли он, с чем ему бороться? Улыбка заиграла на его губах. Он, по крайней мере, мог назвать это по имени. Это не любовь. Способность любить была вытравлена из него много лет назад. Желание? Да, он хочет ее. Она нужна ему, как воздух, которым он дышит.

Однажды он сказал ей, что нужно соблюдать осторожность, когда обращаешься с просьбой к богам. Ему самому следовало прислушаться к своему совету. Недовольный холодностью своих связей, он хотел чего-то большего. Боже правый, он получил это.

Он вздрогнул, вспомнив лицо, которое было у нее, когда он все закончил. Она была потрясена, но это потрясение не шло ни в какое сравнение с тем, что могло произойти потом. Если бы он не оттолкнул ее, поддался своему влечению к ней, она увидела бы, что он из себя представляет. Она бы поняла, что он может только брать и ему нечего предложить взамен.

Прошлой ночью он опять видел сон. Ему снова было двенадцать, и он бежал по пыльной дороге, преследуя черную машину. Но сколько бы он ни напрягал свои силы, он не мог догнать ее. Страх сковывал его, а машина удалялась все дальше и дальше.

В окно он мог видеть их всех. Мать и отца. Старого Джо. Они уезжали прочь, оставляя его одного. Они видели его. Слышали, как он кричит им, чтобы они его подождали. Но один за другим отворачивались от него.

Всякий раз, когда Марку приходилось видеть этот сон, видеть, как машина скрывается из виду, оставляя его одного на пыльной дороге, его сердце переполнял страх.

Но на этот раз случилось иначе. Неожиданно машина остановилась. Дверь открылась и из машины вышла Лэйкен. Она подняла руку и улыбнулась:

— Не бойся, Марк, — крикнула она. — Я подожду тебя.

Боже правый, он не может избавиться от нее даже во сне.

Сжав кулаки, он решительно отбросил от себя этот сон. Он мысленно вернулся в прошлое, к тем урокам, которые преподал ему дед. Старый Джо учил его защищать уязвимые места. Не позволять миру знать об их существовании. Это единственный способ противостоять разложению. Единственный способ выжить.

И снова Лэйкен обнаружила его во дворе. Но на этот раз он не сидел на скамейке. Он стоял позади нее, запрокинув голову так, словно читал по звездам.

Когда она подошла ближе, он услышал ее шаги и посмотрел в ее сторону.

— Раньше у меня не было возможности поблагодарить тебя, — начала она осторожно. — Ты сделал это. Ты… в самом деле…

Она замолчала, увидев выражение его лица.

— Почему ты так смотришь? Он покачал головой.

— Ты так говоришь, как будто я прошел по воде или сотворил какое-то другое чудо. Я надул его так, как мы с тобой и задумали. Его фиктивный демон был изгнан фиктивным шаманом во время фиктивной церемонии. Это происходит изо дня в день по всей стране. Верь, что ты вылечишься, и все будет в порядке.

Лэйкен отступила на шаг. Презрительные слова была для нее как пощечина.

— Нет, — прошептала она, не желая признавать ни слов, ни цинизма, игравшего в его глазах. — Ты ошибаешься. Все произошло на самом деле. И излечение — далеко не единственное, что случилось во время этой церемонии.

— Что-то… — Она помедлила, вытирая ладони о джинсы. — Какая-то часть меня освободилась от тела. И то же самое произошло с тобой. Чем бы это ни было — та часть меня, которая освободилась от тленной оболочки, переместилась к тебе. И что-то в тебе откликнулось на это. Это не слияние. Они… мы просто вступили в контакт. — Она посмотрела на него. — И перестань качать головой. Я говорю тебе, что так было.

— Ты поддалась настроению, — сказал он холодно. — То же самое бывает, когда толпа народа видит, как разговаривает статуя.

— Иллюзия? Массовый психоз? Нет… нет, это не то…

— Это был розыгрыш — разве ты не помнишь? — Он усмехнулся. — Мы договорились, что я разыграю спектакль, и я это сделал. Наверное, я хорошо справился с заданием, раз ты видела, что наши души вступили в контакт.

Она резко дернула головой:

— Почему ты это так называешь? Я ничего не говорила про души. Я сказала, что не знаю, что это было.

Он нахмурился, затем беспомощно пожал плечами:

— Я просто немного преувеличил, чтобы показать тебе, насколько все это смешно. Я не хочу оскорблять твое воображение, но не произошло ровным счетом ничего.

Пытливо глядя ему в лицо, она хотела обнаружить хоть какие-то признаки того, что он чувствует. Но на лице не отражалось ничего. Он все скрывал в себе.

— Я думаю, ты с радостью вернешься к прежней жизни, — сказал он мягко.

— Продавать свечи зажигания фермерам… Посещать распродажи с Роз… Смотреть, как Ч. Д. играет в баскетбол со своими товарищами. — Она улыбнулась. — Конечно, я буду счастлива снова заниматься этим.

Он отвернулся в сторону, и после продолжительной паузы Лэйкен кашлянула.

— Так ты обычно и прощаешься с женщинами? Учтиво и сухо, как с посторонним человеком, с которым случилось застрять в лифте?

Он издал короткий смешок.

— Нет, совсем не так. С тобой все было не похоже на то, что бывало со мной раньше. В этот момент я всегда доставал чековую книжку.

— Даже если это продолжалось всего пару дней?

— Да.

Она почесала кончик носа.

— Теперь ты ее не достаешь?

— Нет.

— Потому что я этого не заслуживаю?

— Не говори глупости. На этот раз все было иначе. Ты совсем другая.

И вовсе не другая, сказала она себе с грустной улыбкой. Он отфутболивает ее, как отфутболивал всех предыдущих женщин.

— И что же происходит потом? Мы пожимаем друг другу руки, как культурные люди, и желаем всяческого благополучия?

— Нет, — он смотрел на нее, сосредоточив взгляд на ее губах. — Мы обмениваемся прощальным поцелуем… чтобы помянуть прошлое.

— Чтобы помянуть прошлое, — прошептала она.

Поцелуй был горячий и отчаянный, и она почти убедила себя, что ему будет не доставать ее, когда они расстанутся.

Все кончилось слишком быстро. Он отстранился и, не выпуская ее, сказал:

— Тебе лучше пойти спать. Денек был не из легких.

Когда она сделала движение, чтобы идти прочь, то заметила, что край ее рубашки все еще скользит у него между пальцами. Потом он выпустил его — медленно, как будто ему было трудно заставить пальцы повиноваться.

И когда она отвернулась, он прошептал:

— Будь счастлива, Лэйкен.

Лэйкен стояла на крыльце, обхватив одной рукой деревянную колонну. Слабый ветерок заставлял ее слегка дрожать. Хотя ноябрь был довольно теплый, к вечеру все же становилось прохладнее.

Когда Цербер неожиданно выпрыгнул из темноты и уселся возле нее, она беззвучно чертыхнулась.

— Ты, безволосое чудище, — пробормотала она. — Позор животного царства.

— Весьма слабое оскорбление, — заметил Ч. Д. — Не помню, когда ты последний раз грозилась сделать из него половичок.

Он прикрыл за собой дверь и облокотился о поручень рядом с ней.

Даже теперь, два месяца спустя, она чувствовала облегчение, видя, что он может ходить, как все нормальные двенадцатилетние дети.

— Я пытаюсь быть снисходительнее к состоянию его волосяного покрова, — сказала она. — Обидно видеть, как все кошки хихикают за его спиной. — Она обошла колонну. — Ты покончил с уроками?

Он не ответил, тогда она повернула голову и обнаружила, что он в упор смотрит на нее.

— В чем дело? — Она усмехнулась и отбросила со лба прядь волос. — Почему ты на меня так смотришь?

— Когда у вас с Марком что-нибудь сдвинется?

Лэйкен почувствовала комок в горле и быстро отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лица.

— Интересно, что же я, по-твоему, должна делать? — спросила она, пытаясь говорить как можно спокойнее.

— Не знаю. — Когда она посмотрела на него, он пожал плечами. — Ты всегда думаешь, как преодолеть трудности. А тут ты почему-то сдалась.

В первый момент ей хотелось пуститься в пространные рассуждения на тему отношений между мужчиной и женщиной. Но потом она вспомнила, кто стоит перед ней.

Лэйкен слегка улыбнулась и сказала:

— Может быть, это произошло потому, что наш благородный рыцарь очень учтиво дал мне отставку. Я ведь тебе рассказывала.

— Ты говорила, он ответил тебе, что все это было надувательством, которое он устроил только потому, что ты настояла. Что ты мало его волновала, и он хотел только отомстить тебе за то, что ты попортила ему нервы в Чикаго. Но я не купился на это.

Он зашел к ней с другой стороны, чтобы видеть ее лицо.

— И знаешь, что я подумал? Я подумал, что он выкинул один из тех фокусов, которые так нравятся взрослым. Ну, когда остается только один кусок торта и они говорят: «Нет-нет, мне совсем не нравится этот торт», а на самом деле готовы проглотить его одним махом.

Она издала неопределенный горловой звук.

— Я не думаю, что укладываюсь в твою аналогию.

— Может быть, поэтому ты и покраснела? Очень интересно. Я и не знал, что ты все еще умеешь краснеть.

— Оставь меня одну, маленький нахал. Тебя ведь там не было. Ты не слышал…

— Я слышал его в ту ночь, когда происходил ритуал. Я видел, как он смотрел на тебя. — Ч. Д. помолчал. — Я кое-что выяснил насчет языка команчей. Он называл меня своим маленьким бледнолицым братом. Хочешь знать, как он называл тебя?

— Он говорил обо мне? Ты хочешь сказать, это было тогда, когда он боролся там, в горах? — Она посмотрела на него. — Ты все выдумываешь. Ты не можешь знать, что он говорил. Слов было слишком много.

— Ты прекрасно знаешь, какая у меня память. А язык не настолько сложен, когда поймешь, что означают все эти звуки.

Она нахмурилась.

— Почему он вдруг говорил обо мне? Он пожал плечами.

— Я могу судить только об одной стороне разговора. Я не знаю, с чего все началось. Я могу судить только о той части, когда он стал смотреть взором скандинавского божества, мечущего громы и молнии.

— Наследный принц, — поправила она. — Да, я помню. — Ну, и как же он меня называл?

— Он называл тебя своей женой. Не просто женщиной. Он сказал: «Моя жена».

При этих слов ее нижняя губа задрожала, но она постаралась держаться, как прежде.

— Это ничего не значит. Он мог просто пытаться разыграть тех… невидимых врагов.

— Это не было временем для розыгрышей. — Ч. Д. положил руку ей на плечо. — Лэйк, я знаю, это звучит чудовищно, но дело в том, что в ту ночь я что-то почувствовал. Прошло два месяца, но чувство остается. Марк принадлежит нам. И мы принадлежим ему.

Лэйкен не стала просить у него разъяснений и говорить, что он все выдумал. Ведь она сама чувствовала то же самое.

Она вздохнула и прислонилась щекой к холодной колонне.

— Он сказал, что ничего не произошло, понимаешь? Что, если прав он, а мы ошибаемся?

— Мы не ошибаемся. Не знаю, зачем ему понадобилось врать. Но я знаю одно — ничего не случится, если ты перестанешь бояться и отправишься к нему.

— Я совсем не боюсь. Я…

— Ты боишься.

Она потерла кончик носа.

— Да, я боюсь. Боюсь до смерти. Мне кажется, я не выдержу, если…

— Если ты будешь продолжать разбирать все «если», ничего так и не сдвинется с мертвой точки. Ты должна заставить все завертеться. Как тогда, в Чикаго. Ты можешь это, Лэйк.

Она вздохнула.

— Если ты так думаешь, значит так и есть. — Она отпрянула он колонны. — Хорошо, я поеду за ним.

Поселок команчей находился в пятнадцати километрах к востоку от Де Уитта. День, когда Лэйкен впервые увидела его, выдался холодным. Ветер обдувал пустоши и пыльные улицы.

Но холод не действовал на местных жителей— она заметила, что люди работают без шапок и пальто.

Когда она свернула к одной из площадок, ей вспомнился разговор, который состоялся у нее два дня назад с Тесс Дефэзио.

— Все очень странно, — сказала ей брюнетка. — Внешне он кажется таким же, как всегда, но что-то определенно происходит.

— Что? Выглядит не так, как обычно?

— Я не могу точно… понимаешь, когда он

говорит со мной… Слова те же, но, кажется, что он говорит с живым человеком, а не с машиной, которая отмечает время его деловых свиданий. Честно говоря, меня это немного огорчило. Как будто статуя вдруг ожила и стала учиться быть похожей на существо из плоти и крови. Через неделю он остановился возле моего стола и сказал, что собирается взять длительный отпуск и… — Она остановилась и прочистила горло. — Лэйкен, он поблагодарил меня за верную службу. Боже, я чуть не разревелась прямо у него на глазах.

— Но он не сказал, куда он едет?

— Мне — нет. Он только сказал, что не знает, когда вернется назад.

И, если верить тете Мириам, его родственники тоже остались в неведении.

— Я не знаю, где он и чем занят, — сказала пожилая женщина кисло. — Но я хочу, чтобы вы знали — я возлагаю всю ответственность на вас. С тех пор, как появились вы, мы не знали ни минуты покоя.

Через пять минут после их разговора Лэйкен позвонил Филипп.

— Мириам не знает, что я звоню, — сказал он. — Поэтому я буду краток. Я посчитал своим долгом сказать вам, что она не была вполне откровенна с вами, моя дорогая. Дело в том, что Марк был у нас и сказал, куда он направляется. Он также сказал, что почти уверен в том, что назад он не вернется. — Он помедлил. — Пожалуйста, не думайте слишком плохо о моей жене. Она любит Марка. Но, к сожалению, она так и не научилась любить.

— Я не виню ее. — Пальцы Лэйкен вцепились в трубку. — Где он, Филипп?

— Он отправился в поселок команчей неподалеку от Де Уитта.

И теперь Лэйкен тоже была там.

Как только она вышла из машины, к ней подошел крепкий мужчина, похожий на Джозефа Два дерева.

— Могу я помочь вам? Она улыбнулась.

— Надеюсь, что да. Я ищу Марка Рида. Когда он поднял голову, глядя мимо нее,

она резко повернулась. Марк, одетый в джинсы и фланелевую рубашку, как другие мужчины, двигался по направлению к ней.

Он изменился. Немного похудел, а черты лица сделались более резкими.

— Ральф, — сказал он, подходя к ним. — Рад познакомить тебя с Лэйкен Мерфи. Лэйкен, это мой двоюродный брат, Ральф Белый Олень.

Ответив на приветствие другого мужчины, она посмотрела на Марка:

— Мне нужно поговорить с тобой. Ральф глянул на Марка, который согласно

кивнул, и сказал:

— Наверное, мне лучше вернуться до того, как Гектор решит снова включить эту электропилу. Был рад познакомиться с вами.

Когда он отошел, Лэйкен сказала:

— Есть здесь более безлюдное место? — Она посмотрела на домики по другую сторону улицы. — Я не хочу показаться нервнобольной, но мне кажется, что на нас смотрят.

— Они хорошие люди, но они чрезвычайно осторожны.

Она подняла одну бровь:

— Они думают, что тебя нужно защищать от меня?

Он пожал плечами.

— Ты посторонний человек. Они не знают, что у тебя в сердце.

— А ты?

Вместо ответа он пошел вперед и повел ее мимо двух домов на открытую местность.

— Это подойдет? — спросил он, когда они отошли на сто метров от ближайшего жилья.

Лэйкен кивнула. Теперь, когда она была здесь, когда она наконец нашла его, она не знала, что делать дальше. Поэтому она не могла просто сказать: «Собирай вещи, и поедем домой вместе со мной».

Она откашлялась.

— Ты можешь… Я очень удивилась, что ты уехал из Чикаго. Конечно, ты можешь не говорить мне. Если это что-то личное и прочее.

Он устремил глаза вдаль, и на некоторое время между ними установилась тишина.

— Когда тетя Мириам взяла меня в Чикаго, — сказал он наконец, — они с Филиппом сделали все, чтобы я чувствовал себя в их мире, как дома. Они помогали мне забыть первые двенадцать лет моей жизни. И спустя какое-то время им это удалось. Я забыл. По крайней мере, я так думал. — Он помолчал, по-прежнему не глядя на нее. — Потом появилась ты. Ты заставила меня вспомнить. И воскресив прошлое, я понял, насколько бессмысленна моя жизнь в Чикаго.

— И вернулся сюда.

— Да, я вернулся сюда. Я не мог быть тем человеком, которого хотела сделать из меня тетя Мириам, поэтому я вернулся, чтобы быть тем, кем хотел видеть меня Джозеф Два Дерева. — Марк усмехнулся. — И обнаружил, что и это тоже невозможно.

В его голосе было что-то незнакомое ей. Но прежде, чем она смогла в этом разобраться, он заговорил снова и теперь его голос звучал, как обычно.

— И хотя я не собираюсь оставаться здесь, я разработал план не слишком дорогостоящего строительства, которое должно сохранить традиции команчей и дать им приемлемое место для жилья. Как ты видишь, они сами строят себе дома. — Он помолчал. — Они чрезвычайно гордятся этим. Им было бы легче жить в резервации, но они хотят другого. Они хотят независимости. И поскольку я все же один из них, по крайней мере, формально, они позволили мне обеспечить их материалами.

Формально. Он пытался скрыть свое разочарование так же, как он пытался скрыть все, но Лэйкен знала его, как никто.

— Странно, — сказала она спокойно. — Это твое видение?

Он посмотрел на нее:

— Мое видение?

— То, что происходит там. — Она махнула рукой в сторону поселка. — Исполнилось твое предназначение. Ты команч, но ты не с ними. Ты трудишься, чтобы связать прошлое с настоящим и вернуть народ к свету.

Она помолчала, вытирая ладони о джинсы.

— Я думала об этом и мне показалось, что твое видение сказало тебе также, что ты прежде всего человек. Ты — Марк Аврелий Рид Идущий По Звездам, человек, принадлежащий самому себе.

Она собралась с духом и закончила:

— И мне.

Его лицо сделалось тверже, и он посмотрел в сторону.

— Ты можешь отрицать это до самой смерти, но это ничего не изменит, — уверенно добавила она. — Ты это знаешь. И я знаю. Даже Ч. Д. знает. Марк, наши души вступили в контакт. Это что-нибудь да значит.

Марк хотел остановить ее и пойти прочь. Он со всем этим покончил еще до того, как она появилась. Но она все время все портила.

Он нарочно изгонял из своего сознания то, как сильно нуждался в ней. Он должен отправить ее прочь до того, как эта потребность снова поработит его.

— Может быть, ты и права, — сказал он наконец. — Я согласен, что в ту ночь что-то произошло.

Он увидел надежду в ее глазах и решительно вознамерился стереть ее.

— Но ты не хочешь принять во внимание одно обстоятельство, — продолжил он медленно. — А именно то, что у меня есть свободная воля. Я не связан мистическими представлениями. Я могу принимать их или отказываться по собственному желанию. — Он помедлил. — И я отказался.

После этого он повернулся и пошел прочь.

Однако прежде чем он превратился в автомат с каменным лицом, Лэйкен увидела то, что пряталось в его темных, глубоко посаженных глазах. То же, что она видела на его детской фотографии. Дикую, невыносимую боль. Он был раненым зверем, ощерившимся на нее, потому что она посмела подойти к нему слишком близко.

Но у Лэйкен тоже была свободная воля. И она не собиралась позволять ему этого.

— Ты одинок, Марк, — окликнула она его. — Признай это. Ты одинокий человек.

Он пожал плечами:

— Ну и что?

— Почему ты так упорно за это держишься? Одиночество было твоим верным товарищем тридцать семь лет. Тебе не нужно беспокоиться о том, что оно тебя покинет. Оно всегда будет с тобой.

Он отходил от нее все дальше. Ей нужно было остановить его.

— У меня есть предложение, — крикнула она, повышая голос.

Он остановился. Он ничего не ответил, даже не взглянул на нее, но, по крайней мере, остановился.

— Позволь мне остаться здесь на какое-то время. — Слова катились одно за другим. Она знала, что ей нужно говорить быстро, что он должен выслушать ее до того, как снова начнет уходить. — Это будет испытательным пробегом. Ты сам посмотришь, как это сработает.

Он нахмурился:

— О чем ты?

— Все очень просто. Следующие тридцать семь лет твоим верным товарищем будет не одиночество, а я.

Его черты снова затвердели.

— Я не расположен шутить. Она подошла ближе.

— Это не шутка. Это серьезное предложение. Подумай о нем, Марк. Ты можешь оставить все тайное при себе, выставив на поверхность только то, что тебе удобно. Немного дружбы. Немного секса. Иногда танго. Что в этом плохого? Понимаешь, о чем я? — Она улыбнулась. — Я не представляю для тебя никакой опасности. Просто обыкновенная рабочая девушка. Человек вроде тебя — состоятельный, сильный, образованный — сможет взять надо мной верх в чем угодно.

Он коротко усмехнулся.

— Все это полная чушь, как ты понимаешь. Посмотри на меня и ты…

Он резко осекся, как будто внезапно осознал, что его бдительность начинает сдавать, и снова пошел прочь.

Лэйкен бросилась за ним.

— Не смей уходить от меня! — крикнула она ему в спину. — Ты просто трус! Ты… ты…

Поднявшись на небольшой холмик, он остановился и повернулся вполоборота, так что она увидела его в профиль. Перед ней снова был воин. Которому не нужен никто. И что бы она ни сказала, это нельзя изменить.

Она проиграла. Боль пронзила ее, как будто на нее обрушилась страшная тяжесть.

Марк смотрел прямо вперед на бесконечную равнину. Странно, что оказалось так легко вырваться от нее. Просто отбросить все в сторону и пойти прочь. Он снова на обжитой территории. Где ничего не имеет значения и не принимается в расчет. И ничто не причиняет боль.

Услышав, что она кричит, он обернулся и посмотрел на нее.

— Иди-иди, — кричала она. — Будь выше этого. У тебя не будет никаких проблем. У тебя ничего не будет! Ты слышишь?

Она сделала еще один шаг.

— И не важно, что ты говоришь, что тебе внушает твоя цивилизованная часть, в душе ты знаешь, что вылечил Ч. Д. Это факт. Проклятие было подлинным, и такой же подлинной была церемония. И у меня есть для тебя еще одно проклятие. У меня нет для этого тайных трав или духов, которых я могла бы вызвать, но я гарантирую, что оно сработает.

Она замолчала, чтобы перевести дух, а потом продолжала:

— В этот день, десятого ноября, я, Лэйкен Пиджен Мерфи, будучи в здравом уме, налагаю на Марка Аврелия Рида Идущего По Звездам проклятие вечной холодности.

В твоем сердце будет царить вечный ноябрь. Ты будешь один всю оставшуюся жизнь. Никакого тепла тебе, Марк. Никаких детей и внуков, чтобы покачать их на коленях и согреться в последние годы. Никого, чтобы взять тебя за руку, когда ты будешь умирать.

Ее голос прервался, лицо исказилось. Увидев, до чего он ее довел, Марк сделал шаг по направлению к ней, но удержал себя. Никто не может любить его так. Все это в прошлом. Она быстро оправится от этого.

Когда она заговорила снова, ее голос был едва слышен.

— Когда я поняла, что люблю тебя, радость была просто невыносимой. Никогда со мной такого не было. А с тобой? Чувствовал ли ты когда-нибудь такую радость, что она была мукой? И тогда мне было не важно, любишь ты меня или нет. Жизнь была в том, чтобы любить. И я любила. Ты понимаешь? Я любила.

Она дрожащими руками вытерла слезы.

— И с тех пор я перенесла многое. — Она усмехнулась. — Но эта мука уже не была вдохновлена радостью. Меня убивала твоя холодность. И неспособность ответить тебе. И особенно мучительно было знать, что ты не пережил той нечеловеческой радости, какую пережила тогда я. Я желала тебе этого. И теперь я снова уношусь на волнах боли, потому что неспособна остановить тебя. Но знаешь что? Вся мука, которую я перенесла с тех пор, не может перевесить того первого мига счастья.

Она рыдала, и ее слова едва можно было разобрать.

— И теперь я рада, что ты так и не узнал этой радости. И никогда не узнаешь, потому что я наложила на тебя проклятие. Упрямый, тупоголовый трус. Ненавистный, холодный негодяй. Ты не заслуживаешь… ты не заслуживаешь, чтобы…

Она замолчала и наклонилась, чтобы схватить комок засохшей грязи и бросить в него. Когда комок ударился ему в плечо, Марк начал двигаться навстречу ей, уклоняясь от новых и новых ее бросков.

Подойдя к ней, он схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

— Остановись, Лэйкен… Лэйкен, остановись.

Когда она подняла голову, чтобы взглянуть на него, обнаженное страдание и сильная любовь вырвали глубокий стон из его груди и он крепко прижал ее к себе.

— Ты чертовски упряма. — Он вынул из кармана платок и сунул его ей в руку. — Возьми, вытри нос.

Она послушно вытерла себе глаза и высморкалась.

— Какой род воинов носит льняные платки? — пробормотала она.

Взяв руками ее лицо, он заглянул ей в глаза.

— Это невозможно. Разве ты не видишь?

— Многое кажется невозможным, пока оно не осуществиться.

Он снова издал слабый стон.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Ты нарисовала идиллическую картину, как мы будем после всего этого счастливо жить вместе. Если бы ты знала… Понимаешь, Лэйкен, дело не в том, что я не могу жить в Чикаго или здесь. Мне нигде нет места: вся моя жизнь — сплошной обман. Раскройте обман и ничего не останется. Черная дыра. В которой я и нахожусь. Понимаешь? Я заглянул в себя — трезво, честно — и ничего не нашел. Господи, да женщина, подобная тебе… — Он осекся и проглотил слюну. — Ты стоишь на земле двумя ногами. Ты заслуживаешь гораздо большего.

— Ты опять шутишь, — сказала она, искренне удивленная. — Ты не можешь в это верить. Что ты — не более чем собрание поддельных черт. Знаешь ли ты, сколько людей беспокоятся за тебя? В эту неделю я говорила со многими. И беспокоятся они не о Марке Риде, известном архитекторе. Или Марке Идущем По Звездам. Именно о тебе. — Она стукнула ему в грудь для большей убедительности. — Хорошие, приличные люди. Тесс. Мириам и Филипп. Леон. Миссис Куртис. И Ч. Д. И не говори мне, что ты одурачил Ч. Д., потому что я все равно не поверю в это. Этот ребенок чует подделку за милю. И это он велел мне поехать и привезти тебя домой.

На какое-то мгновенье Марк почти позволил себе поверить.

— Ты здесь, но ты не в своем уме. И я не в своем уме, что слушаю тебя. Почему, черт возьми, ты не хочешь отпустить меня? И почему я не могу смотреть на это лицо и не хотеть поцеловать его?

— Потому что я чертовски люблю тебя, и ты не можешь противиться. Потому что ты снова хочешь спать вместе со мной. Потому что ты знаешь, что умрешь, если оставишь меня, — выдала она громким шепотом. — Выбирай что хочешь.

— Я хочу все, — простонал он, и его губы нашли ее.

Спустя какое-то время он сказал:

— Сними проклятие.

— Это не так просто. Мне недостаточно щелкнуть пальцами, чтобы его не стало. Сначала кое-что должно произойти. Ты должен обещать, что никогда… — Она остановилась, облизав дрожащие губы. — Обещай, что никогда не уйдешь от меня снова.

— Никогда, — прошептал он.

— Ты сказал это слишком быстро. Сперва подумай. Ты должен понимать, какое даешь обещание. Когда ты клянешься не уходить от меня, это значит, что ты будешь со мной всю оставшуюся жизнь.

Он помедлил и ответил:

— До тех пор, пока я буду тебе нужен.

— Это будет продолжаться всю жизнь, — прошептала она. — Властью, данной мне, снимаю проклятие с Марка Аврелия Рида Идущего По Звездам.

Она помолчала, пытливо глядя на его лицо. В ее глазах была любовь и снисходительность, как будто перед ней был упрямый ребенок.

— Ты все еще не веришь? Думаешь, что тебя ждет боль?

Он не верил. Но это больше не имело никакого значения. Он мог мучить себя, но он больше не мог мучить ее. Он останется с ней до тех пор, пока она ему это позволит.

— Я хочу быть с тобой, Лэйкен. Чего бы это ни стоило и что бы ни значило, но я хочу быть с тобой. Ты нужна мне, Лэйкен.

Когда она улыбнулась, глядя на него снизу вверх, он понял, что это было слишком слабым признанием. Если у них был хоть малейший шанс, если между ними действительно что-то было… Но, Боже мой, она заслуживает гораздо большего.

— Я бы хотел сказать… Я бы хотел верить…

Улыбнувшись, она закрыла пальцем его губы.

— Не волнуйся. Нам некуда торопиться. Я подожду, пока ты соберешься с мыслями.

Марк почувствовал, как ее слова, словно отголоски его снов, обволакивают его, и он становится все слабее. И когда он крепко прижал ее к себе, что-то теплое и яркое вошло в его замкнутый мир.

И если бы он знал это лучше, он поклялся бы, что это любовь.

Content

Билли Грин
Идущий по звездам