Татьяна Дубровина, Елена Ласкарева

Высший пилотаж

Говорят, женщины «любят ушами». Но если вы шепнете вашей Деве в самый интимный момент какую-нибудь глупость или пошлость, она моментально оттолкнет вас, и вы навсегда упадете в ее глазах.

Конечно, критичный ум и природная скромность — не лучшие помощники в любовных делах. Только не надо считать Деву синим чулком! Она придирчиво отбирает для себя достойнейшего из достойных.

А выбрав однажды, навеки сохранит верность! И для своего единственного раскроется с совершенно неожиданной стороны — как трепетная и страстная возлюбленная. Ведь знак Девы — это щедрость и плодородие.

Гороскоп. Дева

Жизнь без полетов не стоит того, чтобы ее продолжать. Пусть не удивляет вас количество летчиков, исповедующих это: может быть, через год вы будете одним из них.

Ричард Бах

Пролог

Но нет, я не падал. Оказалось, весь я с головы до пят привязан к земле… Сила тяготения показалась мне всемогущей, как любовь.

Антуан де Сент-Экзюпери

— Клянусь, о безумец, ты умрешь не от старости!

Пожалуй, именно эту фразу отец говорил мне чаще всего. Он всегда был склонен к патетике.

Мама же только горестно поджимала губы, когда узнавала, что я, тогда еще трехлетний карапуз, наравне с подростками прыгал в реку с «тарзанки». Или как меня, четвероклассника, пожарные снимали с верхушки трубы котельной.

Бедная мама: ей пришлось смириться. Я был неисправимым. Что поделать, если высоту и риск я люблю больше всего на свете!

«Умрешь не от старости!»

А ведь, похоже, отец был прав.

Мне всего тридцать — а я, возможно, через считанные секунды погибну. Странно, что думаю об этом так спокойно.

Вижу, как черно-зеленая земля стремительно надвигается на меня снизу, хотя ветровое стекло моего допотопного летательного аппаратика «детройт-паркс» сплошь заляпано маслом.

«О безумец!»

Действительно, только псих может в век компьютеров и реактивных двигателей наслаждаться воздушными прогулками на открытом самолете 1929 года выпуска. Пусть псих. Пусть даже разобьюсь. Зато я знаю радость свиданий с настоящим ветром — ветром небес, а не тем, что воровато крадется вдоль земли.

Но все же зря я вошел в эту грозовую тучу. Ведь заметил ее издали. Мог бы пройти выше, над ней. Ан нет, потянуло на очередное приключение. Нырнул прямо в серую мокрую гущу.

А мой старичок «паркс», оказывается, влаги не переносит. Почти тотчас отсырело левое магнето. Пятицилиндровый двигатель «вирлвинд», простудившись, зачихал и закашлял.

Я переключился на правое — и вновь мотор заревел ровно. Но ненадолго.

И вот мы, вдвоем с «Детройт-парксом», падаем. Самолету, наверное, умирать не страшно. Он стар.

А я молод. Мне ничуть не страшно, однако жалко. Я еще не все успел.

И главное — не довелось мне испытать одной захватывающей штуки под названием «любовь». Все отмахивался. Откладывал на потом. «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девочки…»

Девочки-то были, конечно, да еще какие, а ют любви не встречалось. Да теперь уж, видно, не судьба!

Но надо собраться. Ишь ударился в лирику, а ведь по правую руку — дома. Там дачный поселок.

Сегодня тридцатое мая — самое время для весенних посадок. Суббота к тому же, выходной. Садовые участки наверняка кишат дачниками.

Если уж суждено грохнуться, то сделать это надо не над жильем, а прямо тут, на безлюдных просторных лугах. Вряд ли кто-то разгуливает здесь в грозу.

Ограничимся двумя смертями — моей и самолета. Ну, «детройтик», миленький, не подведи! Я направляю тебя к земле. Прости, что приближаю твою гибель.

Вот мотор заглох совсем: перебой зажигания, обратная вспышка. Падаем в тишине.

Черный юмор! Про меня можно будет сказать: «Он умер тихо».

Конец близок. Совсем рядом. Как она искрится, эта мокрая трава!

Что за странный хруст? А, понятно. Это сломалась твоя правая опора шасси, мой бедняжка «Детройт». Больно, старичок?

Вот оно! Земля соприкоснулась с нами как раз в момент громового раската.

Толчок! Разлетелось на куски правое колесо, а нижнее крыло расщепилось, как негодный веник.

Прости меня, добрый мой биплан. Перед смертью принято просить прощения и прощать. Я виноват перед тобой, но мне тоже очень больно. Так больно, что я теряю сознание.

Мерещится, что кто-то вытаскивает меня из кабины. Не вижу кто: весь мир, еще недавно такой красочный, теперь словно забрызган маслом, как ветровое стекло самолета.

И вдруг сквозь тьму, точно золотистое чудо, перед глазами начинает покачиваться огромный, спелый, налитой пшеничный колос.

Откуда этот колос-колосище? Ведь еще не сезон созревания злаков. Всего лишь тридцатое мая.

Но кажется, это и не пшеница вовсе.

А туго заплетенная девичья коса.

Коса…

Краса…

Как все-таки обидно, что я умираю, так и не изведав той штуки… захватывающей, как полет… которая зовется «лю…».

Часть первая

Тамара: О! кто ты? речь твоя опасна!

Тебя послал мне ад иль рай?

Чего ты хочешь?..

Демон: Ты прекрасна!

Тамара: Но молви, кто ты? отвечай…

М.Ю. Лермонтов

Глава 1

Портрет в стиле Пикассо

Тридцатое мая, суббота.

Этот день стал для Марии Колосовой поистине роковым. Прервал плавное и размеренное течение ее жизни, доселе не отмеченной ни яркостью, ни разнообразием.

Тихо и строго жила она день за днем, месяц за месяцем. И так уже целых двадцать шесть лет.

Но то грозовое майское утро перевернуло все вверх тормашками. Случилось невиданное: на люпиновом лугу, невдалеке от Машиной дачи, потерпел крушение самолет.

Правда, это был не трансатлантический лайнер, а крошечный старый одноместный бипланчик с фанерными крыльями. Но все равно, согласитесь: в наше мирное время не многим приходится стать свидетелями подобного события.

Тем более что оно явилось лишь прелюдией к большим переменам…

Вчера после работы Маша, нагруженная коробками с рассадой, отправилась на вокзал, откуда электричка должна была доставить ее в поселок «Солнечный».

— Девушка, гороскопчик не желаете?

Усталая, отягощенная громоздкой ношей, она не сразу поняла, что обращаются именно к ней.

— Эй, красивая, с косичкой! — повторил зазывала. — Вас-то я и ждал!

— Меня?! — Маша не любила выделяться из толпы. Ее никогда не тянуло оказаться в центре всеобщего внимания. Девушке казалось: если что-то в ней и может быть замечено, так это лишь ее недостатки.

А тут вдруг красивой называют. Издеваются, что ли? Похоже, хулиган какой-то. Обернулась.

Ей улыбался вовсе не хулиган, а весьма приличный молодой человек, пристроившийся с компьютером у стены зала ожидания, между коммерческих палаток. Экран монитора загадочно блистал разноцветными линиями, пересекающими окружность с крошечными знаками зодиака по периметру.

Гороскоп — и вдруг компьютер. Это не укладывалось в Машиной голове. Она никогда не интересовалась всерьез подобными вещами, астрологов же представляла себе в виде сказочных бородатых старцев-звездочетов в длинных балахонах и остроконечных колпаках, усеянных серебряными звездами. А тут вдруг — интеллигентный парень в джинсовом костюме с современной техникой. И он вовсе не смотрит в небо сквозь окуляр допотопной подзорной трубы, а нажимает на кнопки. Неужели этот старинный предрассудок — астрология — может уживаться с прогрессом? Любопытно.

До отправления электрички еще оставалось время, и Маша нерешительно приблизилась.

— Посмотрите, — кивнул на экран астролог-компьютерщик. — Вот мой звездный портрет. Можно составить и ваш.

— Это — портрет? — недоверчиво спросила девушка. — Треугольнички, квадратики, линейки? В стиле кубизма, что ли?

— Ага, ранний Пикассо, — хмыкнул парень. — Ну как, рискнете? Назовите дату и час своего рождения — и я мигом вам изображу.

— А… дорого будет стоить? — До зарплаты оставалась почти неделя, и Маша подсчитывала в уме, сколько денег она может потратить, не подорвав свой скромный бюджет. Ведь гороскоп — отнюдь не предмет первой необходимости.

Парень сочувственно наблюдал за ней. Видимо, обуревавшие Машу сомнения слишком явственно отразились на ее лице, потому что он вдруг понимающе тряхнул головой и широко, по-доброму улыбнулся:

— Для вас — бесплатно.

Девушка покосилась на него с подозрением:

— Почему это? Я не инвалид и не многодетная мать. И не ветеран труда. Что за скидки?

Парень откровенно рассмеялся:

— Да уж явно не инвалид и не ветеран. Зато вы — красавица. А это дает право на льготы.

Маша нахмурилась:

— Повод познакомиться? Тогда я пойду. В мои планы флирт не входит.

— Что вы, что вы! — Непонятно было, подтрунивает он или говорит серьезно. — У меня к вам чисто научный интерес. Любопытно поглядеть: какое расположение планет дает внешность, подобную вашей?

— И что же это за внешность такая особенная? — Мария сжала губы в ниточку, готовая съязвить в ответ на неожиданное ухаживание.

— Гм… я бы сказал… классическая! — Парень был явно доволен, что подобрал точное слово.

И не успела Маша ответить, как он огорошил ее догадкой:

— Осмелюсь предположить, что вы — Дева.

— Откуда вы знаете?! — вырвалось у нее.

Компьютерщик пожал плечами:

— Опыт.

Маша прищурилась:

— М-м! У вас обширный донжуанский список?

— Да нет же, Господи! Опыт астролога. Ваша манера одеваться… Черты лица… Рассада… Дева — знак земной, вас должно тянуть к саду и огороду. Короче, все это вместе. Ведь я угадал, правда?

— Положим.

— Вот видите! — гордо воскликнул парень. — Теперь верите, что я не шарлатан какой-нибудь?

— Пожалуй. — Маше уже неловко было, что зря обидела человека. — А если я скажу, когда родилась, вы сможете предсказать мне будущее?

Он ответил пылко, с энтузиазмом мастера, влюбленного в свое дело:

— И будущее, и прошлое, все что угодно! И расскажу о вашем характере такое, чего даже вы о себе не знаете! Потому что это спрятано глубоко в подсознании. Для астрологии не существует тайн!

— Тайн? — с неприязнью пробормотала Маша. — Каких тайн?

— Никаких!

Что это она разболталась с незнакомым человеком! Парень, прежде вызывавший симпатию, вдруг показался ей отвратительным. Какой у него нахальный, беззастенчивый взгляд! Как хитро он пытается втереться в доверие… Хочет выведать Машины сокровенные секреты. Ишь ты, тайн для него не существует, каков наглец! Дудки, она не позволит заглядывать к ней в душу. То, что там спрятано, — не для посторонних.

— Ладно, поговорили — и будет. Мне пора.

— А как же ваш звездный портрет? — опешил астролог. — Неужели не любопытно?

— Ненавижу портреты в стиле кубизма, — ответила она. — Предпочитаю реалистическую манеру. Тем более вы сами сказали: внешность у меня классическая. Счастливо оставаться, Пикассо! Желаю выгодной клиентуры, чтоб платили побольше, без скидок!

Она подхватила свои коробки и заторопилась к выходу на платформу. Скоро подойдет электричка и отвезет ее на дачу. Там Маша спокойно проведет выходные, одна-одинешенька, сама себе хозяйка, и никто не станет копаться в ее прошлом и будущем. И в настоящем тоже.

Никто не извлечет на свет Божий ее тайну. Постыдную, мучительную тайну… И Мария Колосова сможет заняться грядками и не думать о ней. По крайней мере, постарается не думать.

Но как быть, если непрошеные мысли упрямо лезут в голову и терзают, терзают, терзают? И от назойливых воспоминаний никак не удается отделаться.

А мерный перестук колес электрички, вместо того чтобы нести успокоение, издевательски, как испорченная пластинка, твердит: «Тай-на, тай-на…»

Попробуй отвлекись!

Незабываемый день рождения — двадцатидвухлетие.

Незабываемый последний год учебы в библиотечном институте — выпускной курс.

Незабываемые однокурсники, пропади они пропадом.

Незабываемые — потому что никакими усилиями воли не удается вычеркнуть их из памяти. А так хотелось бы!

Но та отвратительная сцена в миллионный раз прокручивается перед внутренним взором, и Машу вновь начинает трясти от стыда и унижения. Хотя с тех пор прошло больше четырех лет…

10 сентября. Их студенческая группа в сборе. После лекций все остались в аудитории — предвкушали удовольствие от готовящегося спектакля. Тем более что режиссером предстоящего зрелища был Илья Иванов, мастер уморительных капустников. Он оповестил всех, что готовит сюрприз для именинницы — Маши Колосовой, однако держал в секрете подробности.

Маша доверчиво ждала поздравлений. Ведь так приятно, что о тебе не забывают! Даже, с маминого разрешения, потратила почти половину стипендии на пирожные для однокурсников. Не хотела остаться в долгу: знала, что ребята скидываются ей на подарок.

Илья начал с длинного, цветистого панегирика в честь виновницы торжества. Он перечислил Машины достоинства: ее надежность и ответственность, постоянную готовность прийти на помощь, а главное — ее глубокий аналитический ум.

— Все это в полной мере соответствует знаку Девы, под которым тебе, Мария, посчастливилось родиться. Завидую белой завистью: у тебя, можно сказать, переизбыток серого вещества! — Илья постучал пальцем себе по лбу и перешел к следующей части своего выступления. — Но кое-чего, подружка, тебе все-таки не хватает. Согласна?

— Наверное, — улыбаясь, кивнула Маша. — Я же не святая!

— О нет! Святости в тебе предостаточно. Я имел в виду как раз противоположное.

Он хлопнул в ладоши:

— Вручить подарки!

Студенты хором затянули «Хеппи бездэй ту ю», и три ассистента Ильи Иванова вышли со свертками к преподавательской кафедре, за которой сидела раскрасневшаяся именинница.

— Дар номер один! — провозгласил режиссер.

Маше вручили тоненький пакетик, украшенный ярким фото длинноногой полуобнаженной девицы.

— Колготки? — пробормотала шокированная Маша. — Но это… Зачем вы?.. Такое дарить при всех как-то… не совсем удобно.

В ней боролись два противоположных чувства. С одной стороны — стыдливость: предмет ведь довольно интимный, почти что нижнее белье. Да еще картинка на нем такая откровенная. С другой стороны… Колготки, конечно, вещь нужная. Рвутся едва ли не каждый день, запас не помешает. Тем более что Маша никогда не могла себе позволить купить вот такие, фирменные, а носила дешевые изделия Тушинской фабрики.

Принять или отказаться? Но ведь откажешься — обидишь Илью. Он наверняка хотел как лучше. Видимо, просто не понимал, что в подобном подарке есть что-то щекотливое… Он мужчина, и от него могли ускользнуть деликатные девичьи нюансы.

Иванов молча ждал.

Группа тоже затаила дыхание.

Но едва Маша кивнула, собираясь вежливо поблагодарить и все же отвергнуть подарок, режиссер воскликнул:

— Это не колготки! Это гораздо лучше!

— А… что же?

— Разверни и посмотри.

Именинница вскрыла запечатанный пакетик. Пальцы ощутили скользящую фактуру тонкого капрона. Девушка извлекла содержимое на свет Божий.

Зрители дружно ахнули: перед Машиным лицом прозрачной змеей извивался роскошный французский чулок с ажурной каймой выше колена. И был он изумительного, необычного цвета — индиго.

Маша вновь запустила пальцы в пакетик, однако… там было пусто.

— Он же непарный, — растерянно пробормотала она.

— Вот именно! — Провозгласил Илья. — Один чулок! Специально для тебя, несравненная наша святоша!

Зрители раньше нее поняли, что это значит.

— Синий чулок! — выкрикнул кто-то. И тут же это непроизвольное восклицание было подхвачено в разных концах аудитории:

— Недотрога! Мимоза!

Кто-то возмущался злой шуткой, кто-то восхищался, но все оставались на своих местах. В глазах однокурсников зажглось какое-то нездоровое любопытство: они жадно ожидали продолжения.

— Тише вы! — призвал к порядку Илья. — Дар номер два! Не пугайся, Машенька, на этот раз — парный. Полный комплект!

На кафедру водрузили обувную коробку. Крышку Мария снять не решалась: у нее дрожали руки. Уже поняла, что ее выставили на посмешище. С опозданием, правда.

Тогда второй ассистент решил помочь: извлек из коробки пару фетровых ботинок с резиновой окантовкой и грубой железной молнией.

Илья громко прокомментировал:

— Модель «прощай, молодость»! Ты ведь у нас не просто Дева, а… — Тут он артистично выдержал паузу.

Из аудитории сразу же с садистским злорадством подсказали:

— Старая дева!

Маша закрыла глаза и зажала уши ладонями. Как будто благодаря этому могли исчезнуть и однокурсники, и подлец Илья, и ужасные подарки, и вся аудитория, превратившаяся для нее в камеру пыток!

Они правы, правы! Дева. Старая. Ей уже двадцать два, а она все еще…

Но им-то какое дело до этого? Отчего они так злы? И за что Иванов так ее ненавидит?

Неужели только за то, что уже четыре года, начиная с первого курса, Маша упорно отвергает его настойчивые притязания?

Впрочем, не только его, но и, например, Виталия, который выступает сейчас в роли ассистента… И Мишки Волгина, что так восторженно аплодирует с галерки…

Убогие, мелочные, мстительные!

«Хотите, чтобы я публично расплакалась? Не дождетесь! — решила она. — Вся эта пакость унижает прежде всего не меня, а вас!»

И она гордо выпрямилась, что стоило ей неимоверных усилий.

А спектакль продолжался. Актеры и зрители вошли во вкус.

— Но что за день рождения без живых цветов? — вещал Иванов. — Прими, Мария!

Вперед выступил третий ассистент, тот самый Виталий, что не раз пытался запустить ладонь под Машину строгую прямую юбочку, один раз даже прямо во время лекции.

Развернув шуршащий целлофан, он поставил на кафедру глиняный горшок с крупным кактусом.

— Кактус — цветок одиночества! — объявил Илья. — Но…

Он таинственно примолк, затем добавил загадочным громким шепотом:

— Обратите внимание на его форму!

И все, естественно, обратили внимание. Маша тоже.

Публика завыла от восторга. Маша похолодела от отвращения.

Форма растения была фаллической. Зеленый длинный вертикальный столбик-стебель завершался круглой шишечкой ярко-красного цвета. Иголки, покрывающие кактус, топорщились, точно белесые волосинки.

«Илья, видимо, долго искал. Тщательно готовился к сегодняшнему дню. Это действительно очень похоже на… Фу, гадость какая!»

— Сей подарок, Машенька, тоже непарный, — пояснил режиссер, — зато многоцелевой. Можно использовать его как комнатное растение, а можно как…

Всеобщее улюлюканье заглушило его последние слова. Однако Маша прекрасно поняла, что он хотел сказать.

Это было уже слишком. Ее растерянность и обида превратились вдруг в холодную ярость.

— Великолепный цветок, — сказала она и с ледяной, бесстрастной улыбкой поднесла кактус к лицу. — И что самое удивительное — он ведь пахнет!

Она с наслаждением вдохнула воображаемый аромат.

Теперь уже опешил Илья:

— Пахнет?! Чем?

— Понюхай сам, Илюша.

Не чувствуя подвоха, режиссер склонился к цветку.

Молниеносное Машино движение — и в тот же миг красная верхушка-шишечка с силой ударила его в нос, точно маленький сжатый кулачок.

Иванов взвыл и отшатнулся. Глиняный горшок упал на паркет и разбился на мелкие черепки, комочки земли разлетелись по аудитории.

Зато сам цветок одиночества оказался цепким. Он так и повис на носу у Машиного обидчика, глубоко запустив в кожу свои белесые иглы.

Илья попытался отодрать его, тогда зеленая часть растения впилась ему в ладонь, а багровая шишечка, отломившись, осталась висеть на прежнем месте.

Наконец Иванов оторвал и ее, изранив вторую руку, но колючки продолжали торчать из кончика носа. Режиссер стал похож на испуганного ежа из забавного детского мультфильма.

Зрелище было столь комичным, что публика тут же переметнулась на Машину сторону. Теперь студенты аплодировали ей.

Девушка брезгливо сжала губы: не противно ли им всегда быть болельщиками только выигрывающей стороны?

— Угощайтесь пирожными, дорогие друзья. Верные друзья! Добрые друзья!

Она положила на первую парту коробки с заготовленными эклерами и спокойно вышла, стараясь держаться прямо и ни в коем случае не ускорить шага.

На следующий же день дипломница Колосова перевелась на заочное отделение и больше с однокурсниками не встречалась.

Глава 2

Страх высоты

Проклятые воспоминания!

Они ничуть не поблекли даже сейчас, четыре с лишним года спустя, когда подмосковная электричка, тихо покачиваясь, везла Машу Колосову навстречу беспечному дачному уик-энду.

Да и как они могут поблекнуть, если болезненная проблема, породившая те унизительные события, не решена до сих пор?

В свои двадцать шесть Маша все еще оставалась девственницей. Это раньше, в незапамятные патриархальные времена, считалось достоинством, если девушка сохраняла чистоту до бракосочетания. Теперь это чуть ли не позор. Узнает кто — засмеет. Видно, опоздала она родиться столетия, эдак, на два.

Или — на два тысячелетия. Тогда, на подступах к христианской вере, в Древнем Риме еще жив был культ Весты, покровительницы домашнего очага, домовитости и целомудрия. В храмах этой могущественной богини горел вечный огонь, который поддерживался жрицами-весталками.

Маша, работавшая после окончания института в районной библиотеке и вечно окруженная книгами, много читала об этом. Она знала: для служения Весте отбирались девочки, которые в течение тридцати лет служения богине обязаны были блюсти строгий обет целомудрия.

Повезло же древним весталкам! Они пользовались исключительными почестями и привилегиями. Даже осужденные преступники, если они случайно встречали одну из этих непорочных дев, подлежали освобождению.

В развращенном Древнем Риме, с его дикими вакханалиями и разнузданными оргиями, целомудрие все же считалось добродетелью. Если же весталка нарушала обет и сходилась с мужчиной, ее живьем закапывали в землю.

А сейчас — наоборот. Вроде бы цивилизованные люди кругом, а ведь могут закидать тебя грязью как раз за непорочность!

Чтобы немного успокоиться, Маша решила почитать газету. Достала свои очки с толстыми стеклами. Но и они, как назло, напоминали все о том же. Она страдала дальнозоркостью, а ведь это, согласно общепринятому мнению, старческая болезнь.

Выходит, она, Мария Колосова, — старая.

Старая дева.

И возможно, виновато в этом то самое созвездие Девы, под которым ее угораздило родиться.

— Девушка, извините, что это у вас за сорт помидоров? — По-дачному одетый мужчина присел рядом с ней на скамью электрички.

— «Миссисипи», — сухо ответила Маша, заметив, что он с большим любопытством разглядывает ее ноги, нежели рассаду.

— Это, наверное, для открытого грунта?

— Для любого, — буркнула она и отвернулась к окну, давая понять, что к беседе не расположена. Юбку натянула пониже на колени, да еще положила сверху развернутую газету.

— Извините, — пробормотал разочарованный попутчик и удалился в конец вагона.

Вот и хорошо. Все они, мужчины, одинаковы. Все хотят от девушки только одного… того самого, чего Маша так панически боится.

А почему боится — и сама не поймет.

Мужчинам она, бесспорно, нравится. На них производит впечатление ее тоненькая пропорциональная фигурка, необычное сочетание длинных пшеничных волос, заплетенных в толстую косу, и ярких карих глаз. И они принимаются ухаживать.

Пока отношения остаются возвышенно-платоническими, Маше это может нравиться, особенно если кавалер умен. Но едва доходит до интима — все обрывается у нее внутри, точно она вот-вот сорвется с головокружительной высоты и рухнет в бездну. Ее охватывают стыд, брезгливость… Нет, все эти слова неточны, то жуткое чувство просто не поддается описанию.

И она обрывает контакт.

А так как сильный пол по преимуществу нетерпелив, то все ее знакомства с мужчинами оказываются кратковременными. А жаль. Ей так хотелось бы иметь настоящего друга!

Уже много лет Маша пытается разобраться, в чем же причина, и никак это у нее не получается.

Однажды она взяла лист бумаги, чтобы письменно изложить свои сомнения и соображения по этому поводу. Может быть, так окажется нагляднее? Разделила листок пополам. Слева написала: «Вывод первый. Все мужчины — скоты». Справа — «Вывод второй. Мужчины ведут себя естественно. Это я неполноценная».

Первый вывод напрочь перечеркивался вторым, и наоборот. Который из них верен? Может, оба? Словом, никакой ясности.

Ее даже посещала мысль, не обратиться ли к психиатру или сексопатологу. Конечно, это позор: все рассказать как на духу постороннему человеку, вывернуться перед ним наизнанку. Однако не большему ли позору она постоянно рискует подвергнуться, продолжая жить по-прежнему? А тут все-таки есть надежда, что медики помогут.

Останавливало то, что врачи этих специальностей в большинстве своем… тоже мужчины. Вдруг и они на нее положат глаз и захотят от Маши… все того же?

Замкнутый круг, из которого нет выхода. И бродит по этому кругу Мария Колосова день за днем, месяц за месяцем. Уже целых двадцать шесть лет.

Даже рельсы пригородной электрички, в которой Маша едет нынче вечером в поселок «Солнечный», словно проложены вдоль той же самой нескончаемой окружности.

Невдомек Марии, что не далее как завтра одно неожиданное событие разорвет эту утомительную цикличность.

Принесет оно облегчение или катастрофу? Посмотрим.

Завтра наступит тридцатое мая, суббота.

Дачный поселок «Солнечный» принадлежал Академии наук. Нет, Маша не имела отношения ни к академии, ни к большой науке. Зато крупным ученым был ее покойный отец: имя Николая Константиновича Колосова даже оказалось внесено в университетские учебники физики.

Веселый теремок с резной верандой и разноцветными стеклами, окруженный шестью сотками плодородной земли, был отцовским наследством.

Отца девушка почти не знала: он ушел из семьи, когда она была еще совсем крошкой. И поэтому, когда два года назад сообщили о его смерти, она практически не испытала горечи от потери близкого человека. Ведь близкий — это тот, кто близко, или тот, кто тебе близок.

Мама тогда, помнится, сощурилась мстительно:

— Вот! Я его предупреждала, что наш развод добром не кончится! Не послушал. Хлопнул дверью, испарился. Свободолюбец. За что боролся, на то и напоролся: «безвременная кончина».

— Мамочка, ну что ты, — обняла ее Маша. — К чему теперь прошлые обиды вспоминать? Расстались-то вы давным-давно.

— Давно, и что из этого? А, тебе не понять! — Наталья Петровна тряхнула стриженой седеющей головой и ушла к себе в комнату. Просидела там весь вечер одна, не выходя к ужину и не зажигая света.

Отзвучала торжественная панихида, отшумели устроенные коллегами отца поминки, а на девятый день их тесную хрущевку посетил бородатый доктор наук, друг покойного.

Гость сообщил, что отныне Маша — владелица дачи, которую Николай Константинович несколько лет строил собственными руками специально для дочери.

— Он очень любил вас, маленькая Мария.

— Меня? Но мы даже не виделись.

— Любил, представьте себе. Я-то знаю.

Только увидев домик воочию, девушка поверила, что это действительно правда. Такая красота просто не могла быть выстроена без любви, причем любви именно к дочурке.

Сразу бросалось в глаза, что в этом архитектурном сооружении нет ничего мужского. Оно было рассчитано либо на женщину, либо на ребенка. Игрушечный теремок. Пряничный домик. Сказочная избушка.

Дачка выглядела аккуратненькой, маленькой и компактной, несмотря на то что имела два этажа.

Резные наличники и ставенки с объемными изображениями чудных фольклорных существ вроде птицы сирин с женским лицом или широко улыбающегося доброго Серого Волка. Как потом выяснилось, Николай Константинович не нанимал мастеров, а делал все это своими руками, по собственным эскизам.

В рамы с мелким переплетением вставлены стекла всех цветов радуги. Солнце движется, делая игру света живой и переменчивой. Опять же детская игрушка, калейдоскоп.

В горенке — иначе эту комнату не назовешь — большая печь, украшенная узорчатыми изразцами. Скоро в поселок обещают провести газовое отопление, но Маша решила, что все равно будет всегда разжигать этот веселый очаг.

Особенно девушку порадовало наличие погребка. Как всякая Дева, она была запаслива: здесь она сможет хранить выращенный урожай, законсервированные овощи, варенье. Но погреб представлял собою нечто большее, нежели просто утилитарный подвал: это было маленькое произведение искусства, загадочная пещера Аладдина. Лишенный окон, подпол освещался замысловатыми светильниками, и даже столбы, поддерживающие строение, оказались выполнены в виде забавных человечков — эдаких подземных гномов. Гномов-атлантов.

Освоившись на даче, Маша испытала особенное чувство: как будто она не потеряла, а, наоборот, обрела отца. Защитника, заступника.

Дом, стоящий на самой окраине поселка, на границе с люпиновыми лугами, стал для нее убежищем и утешением. В нем ей было тепло: как ее телу благодаря печке, так и душе благодаря вложенной в каждую мелочь нежности.

Здесь Маша впервые с младенческого возраста произнесла вслух слово «папа». Правда, этого никто не слышал. Такое не предназначено для чужих ушей.

Наталья Петровна принципиально не приезжала сюда ни разу, и Маша никогда не делилась с матерью своими ощущениями. Знала, что та всю жизнь хранит обиду на бросившего ее мужа…

Итак, вечером в пятницу Маша поднялась по ступенькам резного крылечка и, отпирая навесной замок, произнесла фразу, ставшую для нее привычной:

— Здравствуй, папа!

Это означало: здравствуй, душистый весенний воздух; приветствую тебя, мой милый дом; добрый вечер, уединение, покой и уют!

Было ясно и тихо. Ничто не предвещало бурного дня.

В темноте, когда печная заслонка открыта, а дрова еще не прогорели, когда пламя поет свою азартную песню и по стенам горенки скачут красноватые блики, не так бросается в глаза, сколь скромно, даже скудно внутреннее убранство дома.

Николай Константинович не успел завезти сюда новую, в стиле всего строения, мебель, а у Маши не было средств для ее покупки. Собственно говоря, никакой обстановки тут и не имелось, кроме перекошенного шкафчика, да старенького диванчика, обитого выцветшим шелком, да большой шахматной доски, покоящейся на стопках пожелтевших рукописей и выполняющей роль кухонного стола.

Вместо стульев и табуретов — перевязанные бечевками книги. Читать их Маша не могла — они содержали исключительно вопросы теоретической физики и длинные непонятные формулы да замысловатые схемы. Но и выбросить эти научные труды рука не поднялась: наверное, отцу они были дороги. Вот и нашла им «маленькая Мария» другое применение.

В углу — огромный примус. Когда созреют ягоды, Маша вынесет его в сад и будет варить варенье прямо на свежем воздухе. И тогда над поселком «Солнечный» повиснут аппетитные запахи.

Утварь и одежда развешаны на вбитые в стены гвоздики. Пусто и просторно. И все же — по-домашнему уютно. Быть может, это оттого, что за печью вдохновенно заливается сверчок?

Маша заснула, убаюканная колыбельным дуэтом сверчка и пламени. Сегодня не приснился ей часто повторяющийся кошмар: как она падает с высоты и вот-вот разобьется. Пригрезилось совсем противоположное.

Она стоит на земле, а с неба падает кто-то другой. Непонятно, человек это или метеорит. Он падает медленно, как бы не подчиняясь законам гравитации, и Мария впервые в жизни хочет оторваться от надежной почвы и устремиться ему навстречу. Это не получается, ведь она не бабочка.

Маша пытается расправить руки, точно крылья, и вдруг обнаруживает, что они примотаны к телу шелковыми нитями. Она — в коконе. Она куколка.

А у куколки есть надежда стать однажды прекрасной бабочкой. Просто нужно немного потерпеть, и страх высоты навсегда уйдет из ее жизни.

Чудесное ощущение. Как жаль, что это только сон…

Глава 3

Гибель дракона

— Эй, куколка! Вот он я! — раздался за спиной такой знакомый и такой неприятный голос с характерными визгливыми нотками.

Не оборачиваясь, Маша ускорила шаг. Менее всего хотелось ей столкнуться в это прозрачное солнечное утро с соседом по даче, Антоном Белецким, и вот ведь, как назло, он заметил ее. Раскачивается небось опять в своем гамаке, как худющий голодный паук. Маша прошлым летом чуть не попалась в его паутину. Едва вырвалась.

Скорее свернуть с аллеи, исчезнуть из его поля зрения! Преследовать ее Антон, конечно, не станет: слишком ленив для этого. Но какую-нибудь сальность вслед наверняка крикнет.

И точно:

— Весна, весна, пора любви! Мои гениталии жаждут разрядки. А ваши, Мария Николаевна? Мери, прильни же ко мне! Сольемся в страстном порыве!

Пошляк. Отвратительный белобрысый дурак. Подумать только: ведь было время, когда Маша считала его интеллектуалом! А выяснилось, что можно быть кандидатом наук и в то же время полнейшим нулем!

Был бы жив отец, он бы приструнил наглеца Белецкого. Но отца нет, и приходится спасаться бегством, пока этот чертов биолог еще что-нибудь не проорал и не испортил настроение окончательно.

Но вот живая изгородь из пышно разросшегося шиповника укрыла ее. С каким удовольствием Маша отстегала бы этими колючими сучьями Антона, как когда-то воткнула кактус в нос Ильи Иванова. Белецкий — из той же когорты отвергнутых ею мужчин.

Все повторяется. Замкнутый круг. Грязь.

И лишь природа девственно чиста.

Весна в этом году выдалась поздняя, и травы только-только начали цвести. Зато солнце припекает совсем по-летнему. Оно уже просушило землю, и шагать по ней — одно удовольствие. Самое время для сбора лекарственных растений.

Осталось пересечь раздольное люпиновое поле, несколько лет назад засеянное этой кормовой культурой, а ныне превратившееся в гигантскую стихийную клумбу, которая летом заполыхает разноцветьем не хуже африканской саванны. И дальше — сразу опушка леса. Первым делом Маша отведает кисленькой «заячьей капусты», а потом уже примется собирать всего понемножку: травки от простуды, от переутомления, от болей в суставах, которые все чаще мучат маму.

Молодые лапки люпиновых побегов щекотали ей ноги, и девушка сняла босоножки, чтобы полнее ощутить эту невинную ласку. Зашагала дальше, блаженно зажмурившись: тут, на ровном месте, споткнуться было не обо что.

А вновь открыла глаза оттого, что внезапный порыв ветра едва не свалил ее с ног. Изумленно огляделась…

Маша будто перенеслась в другой мир. Кругом резко потемнело, и стало до дурноты душно. Откуда она взялась, плотная грозовая туча? Ведь только что небо было синим и прозрачным.

Не успела наша дачница освоиться с этой переменой, как сверху хлынуло. Да так сильно, что дождь даже не показался неприятным. Это если тебе потихоньку что-то струится за шиворот — тогда противно. А вот так, сразу, омыться с головы до ног теплым весенним потоком — хорошо!

И тут же в небесах загрохотало, засверкало. Грянула запоздалая, первая в этом году гроза.

«Ох, — огорченно вспомнила Маша. — Жаль, не успела я помидоры высадить на грядки. Вот уж была бы им поливка так поливка! Сразу принялись бы».

Ну да ладно, ничего не поделаешь.

Говорят, полезно мыть волосы дождевой водой. Раньше русские девушки специально собирали ее для этой цели в кадушки. Так надо воспользоваться выпавшей удачей и погулять под ливнем, тем более что возвращаться совсем не хочется.

Еще, чего доброго, нагрянет на огонек Антон, и отказать ему в чашке горячего чая будет невежливо и негостеприимно, а он уж наверняка не сможет удержаться от приставаний. Придется снова обороняться…

А здесь она одна. И она — частица этого великолепия, этой небесной светомузыки.

Гром задавал ритм, ливень выводил мелодию сложную, полифоническую, как фуга. Сполохи высвечивали то тут, то там лоскутки юной зелени из общего серо-фиолетового фона.

Маша стояла как завороженная, выпрямившись свечечкой, непроизвольно раскачиваясь взад-вперед. Она чувствовала себя скрипичным ключом в грозовой партитуре: этот изящный знак остается неподвижным в начале нотной строки, а симфония кружится и льется как будто специально для него, в его вкусе, подчиняясь его желаниям.

Свето-запахо-музыка. Трава и земля не умеют петь, но не могут и остаться безучастными к творению весеннего грозового шедевра. Вот и вплетают в него вместо голосов — ароматы. Столь яркие, столь ощутимые, что, кажется, даже обретают плотность. Все это, вместе взятое, — гармонический мажор.

Такой лад для Маши — редкость. Ее обычная жизнь больше тяготеет к минорной гамме. И девушка, счастливая, растворяется в концерте, подаренном ей природой.

Пусть скрипичный ключ всегда молчалив, но без его немого присутствия музыка распадется. Так и здесь. Укройся Маша под крышей своего теремка — и гроза из произведения искусства превратится просто в атмосферное явление: электрические разряды, выпадение сконденсированных осадков и тому подобную прозу.

Но что это? Гармонию нарушило какое-то чуждое вмешательство. Будто один из слушателей концертного зала в самый разгар романтического скерцо вдруг взревел от боли, а потом начал отчаянно чихать и кашлять. Причем этот больной слушатель гигант: столь оглушителен его рык.

Маше стало страшно. Сердце сжалось от непонятного предчувствия. Музыка переродилась во что-то иное, неведомое. В небе словно хрипел и задыхался раненый дракон, однако сквозь тяжелую завесу туч ничего не было видно. А неизвестное всегда пугает вдвойне.

А потом зверь внезапно смолк. Девушку вовсе охватила жуть: несмотря на то что гром гремел как прежде, ей отчего-то показалось, что наступила полная тишина.

Мертвая тишина. Тишина смерти.

Тогда-то оно и появилось — крылатое чудовище, падающее на землю. Оно было с четырьмя крыльями — по два с каждой стороны. Снижалось оно судорожными рывками, будто в агонии, и… направлялось прямо в Машину сторону.

«Что делать? Наверно, лучше всего рухнуть ничком и прикрыть голову руками… Господи, это ничего не даст, я по сравнению с ним просто жалкий мышонок». Маша с ужасом почувствовала, что она бессильна что-либо предпринять. И сдвинуться с места не может: руки и ноги не слушаются, словно в каталепсии.

Но тут раздался очередной раскат грома, и в тот же миг дракон соприкоснулся с землей. Девушка услыхала хруст, треск и лязг, и крылья с правой стороны обломились, точно фанерные.

Он не долетел до нее, слава Богу! Не добрался, не уничтожил!

Схлынул заполнивший сердце страх, и появилась возможность мыслить трезво. Да ведь это самолет! Небольшой, одноместный. А она-то нафантазировала…

Еще одна вспышка молнии в небе — и точно такою же молнией ожгла новая тревожная мысль: «Летчик!»

В кабине должен находиться человек. А что, если упавший самолет сейчас взорвется, как это всегда происходит в фильмах о войне?

— Надо успеть, — выкрикнула она вслух, сама себя подбадривая, и кинулась к месту аварии.

Намокший подол платья мешал бежать, толстая коса била по спине, как кнут, а в голове звучали возбужденные голоса, которые спорили между собой: «Дура! Взорвется — ты тоже погибнешь. Поворачивай назад!» — «Бросить человека на произвол судьбы? Никогда». — «Ты его даже не знаешь. Может, он не стоит твоих усилий». — «Наплевать! В любом случае я обязана его спасти». — «А если он самоубийца? Если ему жизнь не мила? Если он нарочно?» — «А если нет?» — «Остановись, не рискуй!» — «Замолчи!»

Маша отмахнулась от этой болтовни, будто не имела к ней никакого отношения.

Вот она уже коснулась обломков крыла. Они торчали, острые, искалеченные, действительно напоминая сломанные ребра ископаемого дракона. Но по ним, как по перекладинам шведской стенки, можно было вскарабкаться наверх, к пилоту.

Кабина оказалась открытой: ни потолка, ни окон. Это хорошо: не придется высаживать стекло или вскрывать дверцы.

Летчик, в кожаной куртке, прилегающем шлеме и защитных очках, был неподвижен. Он неестественно изогнулся, привалившись плечом к спинке сиденья, а рука его крепко сжимала рычаг управления.

Жив или мертв?

Сейчас нет времени выяснять это. Главное — разжать его мертвую хватку. Наконец это получилось, хотя и стоило Маше немалого труда.

Скорей, скорей! Возможно, до взрыва остались считанные мгновения. А человек оказался большим и тяжелым, на себе его отсюда, с верхотуры, не вытащить.

Девушка, напрягшись, перевалила тело пилота через дверцу, и оно безжизненно плюхнулось на мокрую землю, точно куль с мукой. Некогда было размышлять о том, больно ему или нет. Пора было спасаться самой.

Пару секунд все же помедлила. Уговаривала себя: «Тут не так уж высоко. Совсем не высоко. Ну же!»

Зажмурившись, прыгнула. Больно ударилась крестцом.

Ухватив летчика под мышки, поволокла его прочь. Настойчиво, метр за метром. Его обмякшее тело оставляло в вязкой почве широкую колею.

Трудно. И спина болит. Но разогнуться нельзя. Нет у нее на это времени. Нет у нее на это права.

Она уже дотащила потерпевшего до конца поля, когда взрыв все-таки раздался. Похоже, он был не таким уж сильным. Или это шум дождя, мощный, как аплодисменты, заглушил его? А может, так громко стучало Машино сердце?..

Глава 4

Ребро Адама

Он лежал перед Марией, незнакомый и загадочный, неведомо откуда прилетевший мистер Икс. В защитных летных очках, точно в карнавальной маске. Кто он? Каков он?

А главное — жив ли он?

Дождь струился по его щекам и подбородку, создавая иллюзию мимики. Но кажется, лишь иллюзию.

Маша содрогнулась: а что, если она возится с трупом?

Непослушными руками расстегнула летный шлем, отщелкнула верхние кнопки на куртке. Открылся ворот кипенно-белой футболки, неестественно чистой на фоне глины, по которой они ползли.

«Хорошая, наверно, у него жена, — с горестным одобрением подумала Маша. — Заботится. Стирает, следит. Как же она будет горевать, если он…»

— Эй! Эй! Вы живы или нет? — Понимала, конечно, что вопрос глупейший, однако прикоснуться к телу было страшновато: вдруг оно окажется холодным?

В свои двадцать шесть Маша никогда не видела смерть вблизи. Правда, в детстве ей пришлось однажды похоронить голубя, попавшегося в когти их кошке. Даже это было шоком для нее. А тут — человек.

Но делать нечего. Затаив дыхание, приложила ладонь к основанию его жилистой шеи. Рука окоченела и почти потеряла чувствительность. Хоть и не сразу, но сосредоточиться все же удалось.

Кажется, пульс есть! Есть или кажется?

Есть на самом деле, совершенно точно! Под ладонью теперь уже явственно ощущалось биение. И человеческое тепло. Даже — жар.

Жив!

Маша засмеялась вслух. Обошлось!

Страха как не бывало. Вместо него проснулось любопытство. Девушка сняла стягивавший голову пилота обруч очков, и спасенный преобразился. До этой секунды она возилась просто с «неким человеком». Теперь мистер Икс обрел индивидуальность.

Крупные и в то же время правильные черты лица. Брови вразлет. Немного впалые, идеально выбритые щеки. Бронзовая кожа, но это не природная смуглость, а загар. Наверное, там, на высоте, где он путешествовал на своем погибшем драконе, солнце светит ярче и загореть можно даже до наступления жары. Как на горном курорте.

Впрочем, хорошенький курорт: рискуешь упасть и сломать себе шею.

Маша сдвинула с высокого ровного лба толстый шлем: волосы у незнакомца оказались темными, блестящими и слегка вьющимися. Короткая стрижка, видимо совсем недавняя, открывала уши с ярко выраженной крупной мочкой. Маша почему-то всегда обращала внимание на форму ушной раковины у разных людей. У Антона Белецкого, к примеру, ухо заострялось кверху, как у рыси. Кисточку бы ему еще туда…

Поддавшись внезапному необъяснимому побуждению, она зачем-то тронула ухо незнакомца мизинцем. И сразу же отдернула руку, будто совершила нечто постыдное.

— Потерпи, симпатичный, — сорвалось у нее. Никогда не решилась бы Маша на подобную фамильярность, если б ее могли слышать. — Скоро доберемся с тобой… домой.

Дрова отсырели под дождем, и печку не растопить. Воду приходится греть на примусе. Страшно, что из-за случайной искры в деревянном доме может вспыхнуть пожар.

Но еще страшнее Маше оттого, что она осталась в доме наедине с незнакомым мужчиной, и что этот мужчина лежит на ее диване, и что он, видимо, в критическом состоянии, и еще — что он… так привлекателен.

Девушка сидела на краешке диванчика и держала руки над грудью пострадавшего, не решаясь до него дотронуться. Прямо как какой-нибудь глупый экстрасенс, делающий над пациентом пассы. А тут не пассы нужны, тут требуется оказать реальную первую помощь. Осмотреть, нет ли на теле ран, и по необходимости обработать их.

«Ну почему, почему я не могу себя заставить сделать это? — недоумевала она. — Ведь только что добиралась с ним до дома в обнимку, тащила на себе… Да что же я за недотепа такая, надо решиться наконец…»

Она заставила себя приподнять незнакомца за плечи и снять вымазанную глиной кожаную куртку. Футболка, такая идеально чистая спереди, на боку оказалась насквозь пропитанной кровью. Маша взрезала ее первым, что попалось под руку, — кургузыми садовыми ножницами.

Ожидала увидеть большую открытую рану, а на коже летчика оказалась лишь обширная ссадина посреди лилового кровоподтека. Видимо, пилот ударился при падении о низенькую дверцу или о рычаги своей ненадежной машины.

Зрелище чужого страдания заставило ее позабыть о своих девичьих комплексах. Стала ощупывать, не сломаны ли ребра. Мужское тело было таким поджарым и мускулистым, что ей сложно было понять, натыкаются ли пальцы на упругие мышцы или на кость, тем более что она имела весьма смутное понятие об анатомии.

Вот, кажется, какой-то непорядок. Провела ладонью по другой стороне тела. Да, так и есть, симметрия нарушена. Перелом? Похоже.

Больной приоткрыл глаза и застонал. Маша испуганно отпрянула.

Успела заметить: он черноглазый. В голове всплыло слышанное в детстве от детсадовской няньки: «Упаси меня от недоброго сказа да от черного глаза». Бабка была настолько суеверна, что над нею все смеялись. Тряслась от вида черных кошек, а осколки разбитого зеркала подметала зажмурившись, чтобы случайно не посмотреться в них.

Машенька никогда не была особо трусливой. Чего теперь-то, спрашивается, испугалась? Радоваться надо: человек пришел в сознание.

Но летчик уже снова впал в забытье. И Маша стала промывать ссадину.

Делала она это долго и тщательно, потому что… потому что затем предстояло осмотреть нижнюю половину тела. А для этого — снять с мужчины брюки.

Боже, как это трудно, как это стыдно! Да это же попросту невозможно.

Однако — надо.

«Он не мужчина, он больной. Не мужчина, а больной, — повторяла она как заклинание. — Больной, а вовсе не мужчина».

Пряжка ремня капризничала, не поддавалась. И металлическая пуговка казалась слишком крупной, не хотела пролезать в петлю. И застежку «молнию» заклинивало. Или движения Машиных пальцев были неверными?

Ну вот. Теперь потянуть штаны книзу — не за пояс, а за брючины. Для этого тут же придумалось оправдание: «Вдруг повреждены тазобедренные кости?» Хотя с такой же долей вероятности могла, к примеру, оказаться сломанной лодыжка.

Впалый живот подергивался от неровного дыхания. Узкие бедра прикрыты темно-синими плавками.

Девушка поспешно перевела взгляд ниже, к коленям, к накачанным икрам. Она даже балет ненавидела из-за того, что там танцовщики выступают в таких откровенно обтягивающих трико: подобный наряд казался ей верхом бесстыдства. А тут все «это» — рядом, и можно прикоснуться… Более того, надо бы приспустить плавки и осмотреть, не скрывают ли они еще какой-либо травмы. А самое ужасное то, что возникает низменное, вызывающее тошноту желание проделать это… пока незнакомец без сознания, пока никто не видит…

Хватит! Позорище-то какое!

Маша резко поднялась с дивана, прикрутила пламя примуса, поставила на водяную баню снимающий воспаление травяной отвар: календула, бессмертник, ромашка. Тщательно отмеряла дозы, долго перемешивала все ложечкой, чтобы перестать думать о запретном, постыдном.

Раненый, точно почувствовав, что она отошла, заметался, забормотал что-то невнятное, принялся шарить рукой по краю постели.

Пришлось опять склониться над ним, и Мария с испугом увидала, что его загорелое лицо резко побледнело до безжизненного серого оттенка, внезапно выступили капли пота.

Вспомнились описания смерти из прочитанных книг. Почему-то там часто подчеркивался именно этот момент: как человек в агонии делает судорожные хватательные движения.

— Нет, нет! Ну пожалуйста, нет, — умоляюще произнесла она, как будто больной мог ее услышать.

Надо было срочно вызвать врача. Доморощенное лечение могло оказаться для раненого смертельным. Кто знает, что у него пострадало от удара помимо сломанного ребра?

Почта и телефонный узел находились только возле станции — это через весь поселок, да еще пару остановок на местном автобусе, который и в нормальную-то погоду ходит изредка, нарушая расписание… Сколько времени займет у нее дорога туда и обратно? Часа полтора? Два?

Нет, надолго оставлять пострадавшего в одиночестве нельзя.

Тогда… Антон? У него есть телефон с московским номером. Сосед хвастался в прошлом году, как хорошо сработали его связи в верхах Академии наук: ему по блату проложили кабель.

Неприятно обращаться к Белецкому за помощью, однако другого выхода нет.

Еще раз глянула на больного: теперь тот весь пылал. «Да, надо», — подумала она. Вспомнила, что босоножки остались возле рухнувшего самолета: обратно она добиралась босиком, совсем забыв о них. Сунула ноги в старые резиновые сапоги. Что ж, как раз по погоде. Завернулась с головой в полиэтиленовую пленку для парника, шагнула к порогу. Распахнула дверь.

И тут ей почудилось, что кто-то тихо позвал ее по фамилии: «Колосова!» Такой еле слышный шепот…

Но нет, это просто шумят дождевые струи…

…«И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию…»

Откуда это? Ах да, из Библии. Странно, что я помню это. Никогда не был книжным червем и уж тем более не заучивал священные тексты наизусть. Мои стремительные самолеты я люблю куда больше, нежели тихое шуршание книжных страниц.

Но как болит ребро! «Одно из ребр его»? О Боже… Да, помню, помню, кто-то водил рукой по этому месту, и прикосновения были божественны… ласка, смешанная с болью…

Похоже, схожу с ума. Или уже сошел.

И опять наплывает, вспоминается.

«И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей: она будет называться женою, ибо взята от мужа».

И была она белокура, с длинной светлой косой и карими глазами. Маленького роста и с нежными розовыми пальцами. А на щеках у нее — ямочки. Она выглядела такой напуганной, но я точно знаю, что это она спасла меня…

Это — тоже из Ветхого завета? Нет, я что-то путаю, там было иначе. Да, иначе: «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились».

Да, я видел ее обнаженной. Она сбросила халатик, перепачканный глиной.

Неужели той самою глиной, из которой Бог создал меня, человека? Но мое имя не Адам, а Иоанн. Тоже, впрочем, библейское. Отец постарался, он у меня склонен к патетике… Я — Иоанн Алексеевич Соколов.

Я живу в конце двадцатого века, и мне тридцать лет.

Или я — первый на Земле человек и создан через семь дней после сотворения мира? Потому что если это не так, то кто же та девушка, которая была рядом со мной?

Почему-то я раздет. А, ну это естественно. Сказано же: оба были наги.

А потом она накинула цветастый сарафан с пышными оборками. Но ее хрупкие плечики остались неприкрытыми. Она склонялась надо мной, и кожу мою щекотал кончик золотистой косы, похожей на спелый пшеничный колос.

Какое странное тут освещение. Откуда-то проникают лучи всех цветов радуги. Так это действительно рай? Вот уж не считал себя столь безгрешным, чтобы после смерти попасть сюда.

Какой такой смерти? Меня ведь только что сотворили. И ее — тоже. Доказательство — мое сломанное ребро: вот же, я ощупываю это место и убеждаюсь, что прав.

Так кто же я?

И кто она?

И где она?

— Где ты? Вернись, ты нужна мне!

Неужели опять провалюсь в темноту, так и не дождавшись ее? Да, проваливаюсь…

Глава 5

Медосмотр

— Ба, Мери собственной персоной! Милости просим, всегда рады!

Антон Белецкий, потирая от удовольствия костлявые руки, поднялся ей навстречу.

— Извини, — сказала Маша, — я стучалась, но, наверное, из-за грома не было слышно.

— Ничего-ничего, так даже интереснее. Раздевайся скорее, в этой клеенке ты напоминаешь трупик из морга. Там их, холодненьких, таким вот целлофанчиком укрывают. А я, признаться, отнюдь не некрофил. Предпочитаю, знаешь ли, живое женское тело.

— Ой, Антон, перестань, — поморщилась она. — Я по делу.

— Дело — тело. Стихи, а? Рифма. Мери, ты моя муза. Вдохновляешь.

— Мне нужно срочно позвонить.

— Надеюсь, мамочке? Не любовнику?

— В «скорую».

— Мы заболели? У нас сопельки?

Антон преграждал ей путь к телефонному аппарату, облаченный в роскошный махровый халат, который еще сильнее подчеркивал его неестественную худобу.

Маша разозлилась: она теряла драгоценное время. Сухо произнесла:

— Нет, у нас не сопельки. У нас СПИДик. Так что не прикасайся ко мне, пожалуйста, ради твоей же безопасности. И трубку после меня продезинфицируй.

— Ах какой пассаж! Мери у нас вирусоноситель! Мери имела дело с африканцами! Ну и как впечатление?

— Экстаз, — отрезала она и, поскольку Белецкий так и не посторонился, пронырнула у него под локтем.

Схватила телефонную трубку. Гудка не было. Она несколько раз наудачу набирала «03», потом била по рычажкам, потом снова набирала — безуспешно.

Белецкий скептически наблюдал за ее бесплодными усилиями, явно получая от этого удовольствие. Наконец хмыкнул:

— Да линия с утра не работает. Видно, грозой повредило кабель.

— Что ж ты сразу не сказал?

— А ты спрашивала?

Что теперь делать? Маша была в отчаянии. А впрочем, Антон… он хоть и не врач, но биолог все же. Должен знать, как устроен человеческий организм. Может, осмотрев больного, поймет, где и что у него не в порядке.

— Антон. — Изо всех сил она старалась подавить в себе враждебность к этому человеку. — Помоги мне, пожалуйста.

— Скоротать часы одиночества? — тут же с готовностью отозвался он. — Буду счастлив, даже несмотря на вирус иммунодефицита.

— Я вполне серьезно. Прошу тебя, хоть на время оставь свои шуточки. Это очень важно, правда. У меня там лежит человек, и ему совсем плохо.

Белецкий присвистнул:

— Человек мужского пола?

— Ну мужского. Какая разница? Он болен.

— Заразился?!

— Ранен.

Маша с трудом сдерживалась. Антон же изгалялся: безошибочно почувствовал, что сейчас имеет полную власть над ней.

— Я вижу, тебя всю трясет, Мери. Неравнодушна к нему, да? Признайся.

— Мы с ним не знакомы.

— Ха-ха-ха, рассказывай! Мария Николаевна Колосова — и чтоб с незнакомцем, с первым встречным? Это на вас не похоже. Вы же у нас тургеневская девушка, вас не тронь!

— Идем же скорее!

— А что мне за это обломится? Я человек корыстный. Иными словами — деловой. Только, чур, сразу оговорюсь: деньги меня не интересуют.

«Подлец, подонок, тварь, задушила бы его собственными руками! — Как жаль, что сейчас нельзя было высказать эти мысли вслух. — Желает унизить меня. Никогда бы не стерпела этого, но… человеческая жизнь дороже».

— Хочешь, на колени перед тобой встану?

— На колени… Гм, это мысль. Только не встанешь, а сядешь. Усядешься ко мне на коленки прямо при этом твоем… с которым, как ты уверяешь, не знакома.

«Досчитать до десяти, чтобы не вцепиться в него. Раз… Нет, некогда. И так сдержусь».

— Хорошо, согласна. Одевайся.

— Э нет. Идти, так уж прямо в халате. Весь смак в том, чтоб ты, недотрога, села мне на голые колени. Го-лы-е. А теперь — пусти меня под свой мертвецкий целлофанчик. Мокнуть под дождем не в кайф.

Бегом, не разбирая дороги, пересекли они два неосвоенных участка, разделявшие их дачи. Ввалились в горницу обнявшись. Со стороны могли бы показаться влюбленными. Сбросили на пол мокрый целлофан.

Их встретил направленный в упор пронзительный взгляд жгучих черных глаз.

Маша даже вскрикнула от неожиданности: незнакомец, приподнявшись на локте, прихлебывал травяной отвар, который она оставила на примусе, на водяной бане. Сам достал кружку с напитком! Вот тебе и агония…

Антон ухмыльнулся:

— Уверяю тебя, Мери, он вовсе не африканец. Просто очень загорелый. Так что, может, насчет вируса ты и ошиблась. Но все же советую пользоваться контрацептивами.

— Не смей! — вспыхнула было Мария, но вовремя закусила губу. — Так ты его осмотришь?

— Простите, — тихо сказал раненый. — Я тут похозяйничал без спросу. Взял попить. Ничего?

— Замечательно, — ответила Маша. — Для вас и варила.

— Антон, — представился Белецкий, протягивая гостю свою костлявую кисть с узловатыми пальцами.

— Иоанн. — Летчик попытался ответить на рукопожатие, но, едва приподняв крупную сильную руку, застонал и вынужден был вернуться в прежнее положение.

Маша успела метнуться к нему и придержать кружку, чтобы он ее не уронил.

— Иоанн, говорите, — прищурился Белецкий. — А фамилия случайно не Грозный?

— Нет, — через силу улыбнулся тот. — Соколов. Не беспокойтесь, я скоро поднимусь и уйду.

— Посмотрим еще, можно ли вам вставать. — Антон подсел к нему и начал осмотр.

— Все равно поднимусь, — упрямо повторил Соколов. — Не люблю залеживаться. И так достаточно хлопот доставил вашей жене.

— Да я не… — возразила было Мария, но в этот самый момент Антон с силой нажал на место перелома. Больной застонал и вновь потерял сознание.

— Осторожней! — вскрикнула Маша.

— Ты тоже осторожней, — язвительно парировал Антон. — Меня вполне устраивает, что нас считают супругами. Так что попридержи язычок.

— Не много ли себе позволяешь?

— О! Осмелела! Думаешь, он самостоятельно кружечку в руки взял, — значит, и опасности никакой? И я, выходит, больше тут не требуюсь? Ошибаешься, Мери. Еще очень даже возможен летальный исход.

— Ох…

— Ты ведь знаешь, что значит «летальный»? Живет человек, а потом — тю-тю! — улетает. В миры иные.

— Это правда или… шантаж?

— Не веришь? Зря. Я, конечно, привык иметь дело больше с крысками да кроликами, но одно могу утверждать наверняка: сотрясение мозга он получил неплохое. Чем это ты его так? Поленом небось?

— Нет, он сам, — сказала вконец растерявшаяся Маша.

— Да не пугайся ты, Мери, я тебя не выдам. Если, конечно, не выведешь меня из терпения.

— Это уж точно шантаж.

— Скажешь, он с крыши свалился?

— Нет. С неба.

— М-м-м. Остроумно. Пришелец? Может, падший ангел?

— Летчик.

— А, понял. «Мама, я летчика люблю». Отгадай загадку: почему в поезде стоп-кран красный, а в самолете голубой?

— Антон, хватит, как тебе не надоест! Что делать-то? Ведь его надо в больницу.

— Да, не помешало бы.

— А у тебя есть машина.

— Ну и?

— Давай его отвезем, Антон, милый, пожалуйста! Сам же говоришь, возможен этот… ну…

— Летальный исход. Вполне возможен.

— Вот видишь!

— Ах как мы взволнованы. Понимаю. Он и вправду ничего: этакий бычок-производитель. А ты у нас девушка впечатлительная… Нет, дорогуша, не повезу.

— Ну Антон!

— Категорически. Дороги размыты. Не собираюсь гробить свой скромный автомобильчик ради твоего хахаля.

— Да говорю же: он не хахаль мне!

Больной опять дернулся, бессвязно забормотал что-то. Маша, прервав спор, склонилась над ним. Пыталась разобрать слова: может, назовет свой адрес или даст еще какую-то зацепку — кто он, откуда? А вдруг его жена живет где-то неподалеку, и тогда Маша оставит Антона подежурить, а сама свяжется с ней.

Скорее всего, он летчик сельскохозяйственной авиации, а его разбитый самолет был «кукурузником», опыляющим поля. Значит, их служба должна быть расположена поблизости, в этом же районе.

Но он шептал что-то отрывочное, непонятное. Про какой-то седьмой день и какое-то творение, а потом сразу про свое больное ребро. Вот вроде бы упомянул женское имя — Ева. Маша наклонилась ниже, к самому его лицу:

— Кто это — Ева? Ваша жена? Дочка? Ну же!

Она нетерпеливо тряхнула головой, тяжелая коса упала ему на щеку, и летчик вздрогнул, будто был в сознании и мог почувствовать это. Губы его расслабились, исчезла напряженная морщинка между бровями, и он отчетливо произнес с улыбкой:

— Ко-лос…

И затих.

Антон, закинув ногу на ногу, хихикал:

— Ага, так вы с ним не знакомы? Однако фамилию твою, Мери, он знает: Колосова. Телепат, что ли?

— Наверно, — вздохнула Маша. Она очень устала, и не было у нее больше сил на пререкания. А также и на расследование — кто он, откуда и что именно о ней узнал.

Сколько сейчас времени? Небо целый день черное, и не понять: зашло солнце или еще нет. Редко случается такая долгая гроза.

Наручные часики остановились от влаги во время ее необычного утреннего путешествия. Пожалуй, сейчас около пяти часов пополудни. А клонит ко сну так, будто уже ночь.

— Ну, я пошел, — неожиданно сказал Антон. — Не маленький, понимаю: третий лишний.

— Как?! Уйдешь? — испугалась Мария. — А вдруг он тут без тебя…

— Загнется? Да нет, вряд ли. Если честно — преувеличил я насчет летального-то. Хотел увидеть твою реакцию: насколько этот пришелец дорог твоему сердцу… и другим твоим жизненно важным органам. Убедился: сердечко трепещет. Успокойся: жить будет. И даже сможет тебя удовлетворять…

— Господи, Антон, сколько можно!

— Но не сразу, Мери, не сразу. Единственное, что ему сейчас нужно, — это покой. Так что не соблазняй его пока своими голыми плечиками.

Белецкий, хихикнув напоследок, вышел.

У Маши хватило сил накачать насосом-«лягушкой» пляжный надувной матрас. Однако прежде чем плюхнуться на него и погрузиться в сон, она искоса глянула на неподвижного летчика и… на всякий случай натянула на голые плечи старую брезентовую ветровку.

Во сне она летала. Впервые в жизни. Не падала, а взмывала ввысь. Наверное, это по созвучию со словом «летальный», которое так часто сегодня повторялось…

Глава 6

Диалог без слов и со словами

…Нет, определенно я не в раю. Но там, где я нахожусь, тоже замечательно.

Это чья-то дача. Шикарная дача. Значит, владельцы богаты.

Так-так. Остается припомнить, кто же они, эти владельцы. Ведь я их видел и даже, кажется, говорил с ними в короткие просветы между глюками. Теперь я должен отделить галлюцинации от реальности. Мне чудились сады Эдема… и я видел худого мужчину в домашнем халате, примерно моего ровесника. Белобрысый скелетище, напрочь лишенный мышц. Такое чучело вряд ли может иметь отношение к райским кущам. Значит, это была реальность. Выходит, он здесь хозяин. По-моему, он даже представился. Да, точно: Антон.

А та сказочная девушка с обнаженными плечами и с застенчивыми ямочками на щеках не иначе как померещилась. Таких в жизни не бывает. Даже жаль, что я пришел в себя. Изумительный был бред…

Мне грезилось, что она сварила для меня ароматный эликсир жизни в большой эмалированной кружке. Благодаря этой волшебной жидкости я теперь жив и могу осмотреться.

Сколько тут книг! Протяну-ка руку и возьму одну из стопки. Надо же, научные труды по физике. О, да здесь формулы по аэродинамике. Мне они знакомы. Они для меня — как любимые стихи. Жаль, что в сумерках так плохо видно…

Огромный примус, а рядом… Что такое?! Та самая эмалированная кружка? Она вполне материальна, она существует? А следовательно, девушка существует тоже?

Какое счастье! Или, наоборот, разочарование? Ведь в таком случае, по логике, она — жена этого безобразного Антона?

Да, что-то подобное я припоминаю, об этом здесь говорилось. Ладно. Переживем.

Если она вновь появится, притворюсь совершенно равнодушным. Негоже вторгаться в чужую семейную жизнь, тем более что я в неоплатном долгу перед этой супружеской парой.

А что это чернеет в дальнем углу, возле печки? Куча тряпья? Старые одеяла? Не разглядеть.

Там какое-то движение. Это не тряпки, а живое существо. Причем существо человеческое.

Кто мог лежать прямо на полу? Уж наверняка не хозяева. Те-то небось забавляются наверху, в супружеской спальне: видимо, резная лесенка ведет именно туда.

Человек в углу поднялся на ноги. Он неуклюжий, маленького роста, коренастый и широкоплечий. Идет сюда. А шаги-то у него легкие, невесомые. Протягивает руку к выключателю.

Вспышка. Зажмуриваюсь. Глаза должны привыкнуть к свету.

Привыкли, и… быть того не может: неуклюжий карлик оказался той самой девушкой из сказки. Вернее — женой хозяина. Непонятно, почему она спала на полу, обряженная в уродливую брезентовую куртку, пригодную разве что для дорожных рабочих. Как ей неудобно двигаться в этом видавшем виды скафандре!

Она оборачивается ко мне. Становится так больно от взгляда ее карих глаз!

Больно оттого, что она принадлежит другому…

…Мой гость посмотрел на меня, едва я включила свет, и почему-то мне стало почти физически больно от взгляда его черных глаз. Стыдно за мой внешний вид, за эту заскорузлую ветровку. Захотелось сбросить ее, но не выходило из головы язвительное замечание Антона:

— Не соблазняй его пока своими голыми плечиками.

Неужели мужчины не могут думать ни о чем другом, кроме… Неужели мой пациент тоже озабочен только «этим»? И если я сниму куртку, решит, что моя цель — соблазнение? Не может быть, на вид он такой благородный!

А я? В чем-то обвиняю мужчин, а сама? Вместо того чтобы справиться о его самочувствии, рассуждаю о каких-то глупостях.

Да и какая разница, во что я одета. Все равно такой, как он, никогда в жизни не обратит внимания на серую мышку вроде меня. Я слишком заурядна для него. Слишком невзрачна. И… слишком стара.

Старая дева. Синий чулок.

Решено. Снимаю эту рухлядь. Тем более что твердые брезентовые рукава сковывают свободу движений и мешают обработать рану…

Не забыть выяснить, откуда ему известна моя фамилия. Может, был знаком с отцом и посещал этот дом раньше?..

— Ну, как вы?

— Спасибо. Голова немного кружится. Да бок побаливает. А так — вполне бодр. Я ваш должник.

— Бросьте!

— Что это за прихоть — спать на полу? Можно простудиться.

— А что это за прихоть — падать с неба? Можно разбиться.

— Скажите, мой «детройт-паркс», наверное, приказал долго жить?

— Кто это? Вы были не один?

— Мы падали вдвоем.

Маша испугалась:

— Выходит, я не заметила второго человека? Наверное, его при аварии отбросило в сторону? Господи, надо бежать искать!

Летчик улыбнулся:

— Вы спасатель по профессии или по призванию? Успокойтесь, речь идет о моем биплане. Его звали «детройт-паркс» П-2А модификации «спидстер». Мой старый надежный товарищ.

— Ничего себе надежный!

— Так он погиб?

— Боюсь, что так.

— Бедняга. Ну что ж… зато он познакомил нас с вами. Кстати, меня зовут Иоанн.

— Серьезно? Я думала, вы так бредите. Что-то вроде мании величия: Иоанн Креститель, Иоанн Грозный и тому подобное. Странное имя. Извините, не хотела вас обидеть.

— Обижаться — на вас?! Шутите. Уж обижаться — так на собственного папашку, который так окрестил сыночка. Если вам больше нравится — зовите меня Ионой, как мои друзья. Тоже, правда, имечко то еще. Скорее — кличка.

— А можно называть вас Иваном? Проще и привычнее.

— Угу. А еще лучше — Ванечкой!

— Мы не настолько близко знакомы.

— Правильно, леди. Наглецов надо ставить на место. Извините за фамильярность. Это так… сорвалось. Впредь не повторится.

— Надеюсь.

— Но… все же хотелось бы узнать и ваше имя. Это ведь не слишком большая наглость?

— Разве вы не знаете?

— Знаю? Откуда?

— Вы мою фамилию называли.

— Быть не может! Вам показалось.

— Ну, я-то, кажется, не бредила. Вы четко произнесли: Колосова.

— Колосова… Колос… — летчик на минуту задумался, а потом засмеялся. Смех отдавался болью в боку, однако он не мог остановиться. — Значит, у вас и фамилия такая же пшеничная!

— Что тут смешного — не понимаю.

— Да ничего смешного. Простите. Очень хорошая фамилия. Земная такая, спокойная, урожайная. Не то что моя — птичья: Соколов. Может, из-за нее мне и нравится порхать под облаками.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Откуда я ее знаю, вашу фамилию? — Летчик не стал распространяться насчет своих видений. Понял: это может быть истолковано как заигрывание. Женщина-то, видимо, строгих правил. Или просто боится мужа, который может в любую минуту войти. Надо было как-то выкрутиться. — Сам не пойму. Вспомнилось что-то в бреду, из прошлого. Например, в институте мы изучали труды Николая Колосова, был такой физик.

— В институте? — подозрительно переспросила Маша.

— А что, я не похож на человека с высшим образованием? Рожа глуповатая, да? Иоаннушка-дурачок?

Теперь уже Маше стало неловко.

— Да я не то хотела сказать.

— Чего уж там! Сам знаю: на интеллектуала не тяну. Не по нутру мне сидеть на одном месте и обдумывать разные серьезные проблемы.

— Ой, перестаньте! Просто Николай Константинович Колосов — мой отец.

— Правда?!

— Да. Физик.

— Так, полдела сделано. Теперь я знаю, что вы Николаевна. Но имя?

— Маша.

— Мария Николаевна. Очень приятно. Вы так и остались Колосовой или сменили фамилию?

— Почему я должна ее менять?!

Маша вдруг встревожилась: «Темнит. Он все про меня знает. Он в курсе, что отец оставил нас, считает, что мама могла вернуть мне свою девичью фамилию. Или что я сама в обиде на то, что росла безотцовщиной…»

И она, поджав губы, сухо сказала:

— Я и не думала отрекаться от отца!

Он был изумлен ее болезненной реакцией:

— Разве выйти замуж — значит отречься?

— То есть… как это — замуж?

— Опять я ляпнул что-то не то. Наверное, у вас — гражданский брак?

— С кем?!

— С Антоном.

— С Антоном? У меня? Брак? Боже упаси! — Она по-детски замахала руками, словно отгоняя кошмарное видение. — Что вы тут нафантазировали! Антон? Да он просто сосед!

— А, сосед.

— Ну да, а что?

— Ничего. Абсолютно ничего.

Летчик нахмурился и отвернулся к стене.

Кровь прилила к Машиному лицу.

— Я отлично поняла, что вы имели в виду! Он расхаживал тут в домашнем халате! Да? Вы из этого сделали соответствующие выводы, не правда ли?

— Ни из чего я никаких выводов не делал, — бесцветным голосом отрицал Иоанн Соколов, не оборачиваясь. — Это меня вообще не касается.

— А вот и нет, именно вас как раз и касается! Потому что человек бежал сломя голову под дождем, чтобы оказать вам медицинскую помощь, даже одеться не успел! Да вы должны ему в ножки поклониться, а вы… А вы занимаетесь тут низкими измышлениями! Стыдно!

«Неспроста она так его выгораживает, — думал Соколов, уныло уставясь в стенку. — Пусть она говорит правду и они вовсе не муж и жена, однако тут что-то есть, иначе бы она не стала так нервничать!»

Маша и сама удивилась своей вспышке: «С чего бы мне так рьяно вступаться за Белецкого? Стоит ли он того? Вовсе он не рвался помочь пострадавшему, наоборот, еле его уговорила. Или… я защищаю совсем не его, а себя? Защищаю — от чего? Неужели мне не все равно, что обо мне подумает этот незнакомый человек? Почему я должна оправдываться, если кто-то бродит по моим комнатам в халате? Нет, не должна! Но… мне хочется оправдаться. Как это глупо, глупо, глупо!»

«Как это глупо с моей стороны. — Иоанн словно подхватывал ее мысль, продолжая безмолвный диалог. — Глупо и нетактично. Почему она должна передо мной оправдываться? Какое мое собачье дело, какие и с кем у нее отношения? Девчонка мне жизнь спасла, а я… похоже, я закатываю ей сцену ревности? Я, Иона Соколов, который никогда никого не ревновал? Идиот. Неблагодарный кретин. Но все равно, к тому белесому тощему типу не могу я испытывать симпатии! Больно уж он противен!»

Вслух же произнес обратное:

— У вас очень симпатичный сосед. Вы совершенно правы: когда он придет, я обязательно поклонюсь ему в ножки.

— Ни в коем случае, — улыбнулась Маша. Она уже вполне взяла себя в руки.

— Почему? — Он наконец обернулся.

— Потому что вам пока нельзя вставать. Иначе, боюсь, разделите участь своего товарища-самолета.

— Вы сказали «боюсь»?

— Я сказала «боюсь».

— Так вы за меня боитесь?

Маша промолчала. Потому что не смогла сразу решить, отшутиться ей или сказать правду. Ведь правда-то состояла в том, что она действительно боялась за своего гостя. Но в этом не смела признаться даже самой себе.

«Краснеет, — подметил Иоанн. — Даже ямочки на щеках и те краснеют. Чудесная, милая. Как это несправедливо, что она досталась такому убоищу, как этот иссохший Антон. У них нет ничего общего. Хотя, говорят, противоположности притягиваются…»

«Кажется, краснею, — с ужасом подумала Маша. — Какой кошмар: красный синий чулок!»

Глава 7

Дуэль с Кощеем Бессмертным

Как это там писал Толстой? «Все смешалось в доме Облонских». Так же все смешалось и здесь, в маленьком домике на окраине дачного поселка «Солнечный».

Мария Колосова совершенно не понимала, что с нею происходит.

В такой же растерянности пребывал и Иоанн Соколов.

Случайно столкнулись два человека — спасенный и спасительница. До этого жизнь каждого из них была подчинена собственным закономерностям. У Маши — земным, строгим, упорядоченным и ненарушимым, как сила земного притяжения. У Иоанна это были скорее законы аэродинамики: воздушные, стремительные, презирающие гравитацию, опасные для жизни — и именно вследствие этого тоже жесткие и незыблемые.

Но вот грянула поздняя майская гроза и познакомила двух столь несхожих людей. Поэт, возможно, определил бы это так: оба оказались на линии горизонта — там, где земля и небо соприкасаются.

Все законы нарушились, поломались: до сих пор ни одному из смертных не дано было узнать, что происходит в месте соприкосновения. Ведь, сколько ни шагай по земле и сколько ни лети под облаками, горизонт всегда убегает от тебя. Он неизменно остается вдалеке…

Смятение. Его можно преодолеть, лишь занявшись делом.

Маша нацепила на нос свои круглые плюсовые очки с толстенными стеклами и склонилась над раной пациента, чтобы в очередной раз продезинфицировать ее.

«Как лягушка, — подумал Иоанн. — Смешная в этих тяжелых очках, глазастая. Но не простая болотная квакушка. Сказочная. Царевна-лягушка, которая находится во власти Кощея, костлявого и отвратительного. Разница в том, что она подчинилась этому чудищу по собственной воле. Наверное, любит его. И с этим я обязан смириться, если есть во мне хоть капля порядочности. А с каким удовольствием сжег бы я лягушачью шкурку и похитил эту девицу-красу. Краса… коса…»

— Ой, щиплет!

— Потерпите, так надо. Вы же не маленький.

— Я потерплю.

«Я потерплю, — думал он, морщась от боли. — Потерплю и… не стану заглядываться на нее. Заставлю себя не думать об этих застенчивых ямочках… и об этих розовых миниатюрных пальчиках… об этих губах, которые она так строго и неприступно сжимает в ниточку… «Она другому отдана и будет век ему верна»… Татьяна Ларина… Мария Колосова… Я потерплю».

Маша же в этот момент мысленно ругала себя: «Куда я смотрю? Вот, плеснула слишком сильно спиртом на рану. А все оттого, что уставилась совсем не туда… на этот мысик негустых светлых волос у него на груди… странно для брюнета. Какое счастье, что толстые стекла очков скрывают направление моего взгляда. Ведь он счел бы меня испорченной… А я, честно говоря, уж и не знаю, что хуже: считаться испорченной или закоренелой старой девой…»

Их лица почти соприкасались. Волны горячего дыхания смешивались. Казалось, загадочная линия горизонта вот-вот раскроет им свою сокровенную тайну.

Но оба оттягивали желанный миг. Обоим было боязно переступить черту. Каждый придумывал для этого собственные причины.

И пока они медлили, входная дверь распахнулась без стука.

— Очень, очень трогательно, — язвительно проскрипел Антон. — Прямо в жанре мелодрамы! Я вижу, страждущий вполне оправился?

Маша так стремительно вскочила на ноги, что очки слетели и она едва успела их подхватить.

Горизонт мигом отодвинулся на свое законное место: в недостижимую даль.

Девушка сама не понимала, почему глядит на Белецкого, как провинившаяся школьница. Или как неверная жена, застигнутая на месте преступления. Ведь она ничего такого не сделала… даже в мыслях не держала.

Разве? Может, попросту не успела?..

— Да вы не стесняйтесь, продолжайте, — ехидно подбодрил Антон. — Я не хотел вклиниться в процесс.

— В какой процесс? — пролепетала Мария. — Я промывала ссадину.

— Вот я и говорю: в процесс промывания ссадин. Теперь, значит, в народе это так называется?

Бедная Маша чуть не плакала. Было ужасно стыдно, а с другой стороны… досадно, что «процесс» прервался.

Соколов же отметил: прошло столько времени, а Кощей наряжен по-прежнему, в тот же мохнатый халат, небрежно запахнутый поверх голого тщедушного тела.

Это значит, что хозяйка солгала. Вовсе не спешка помешала Антону одеться поприличнее во время его первого визита. Для него, по всей вероятности, было привычным расхаживать по Машиным комнатам неглиже.

Подозрения Иоанна по поводу близости этих двоих переросли в твердую уверенность: уж очень убедительны были доказательства!

Летчик принял решение: он должен устраниться, дабы оградить Машу от неприятностей. Срочно. Но как это сделать?

Лучше всего было бы подняться и уйти, поблагодарив за гостеприимство. Но это пока невозможно.

Тогда он громко застонал и… «потерял сознание».

— Отключился, — спокойно констатировал Белецкий. — Передозировка сильнодействующих средств.

— Но я не давала никаких таблеток, — растерянно пробормотала Маша.

— Таблеток? Ха-ха! А твои гладенькие плечики? Они гораздо опаснее любых медикаментов. Самый мощный наркотик! Предупреждал ведь — прикрой.

Соколов, прикинувшись бесчувственным, вслушивался в их перепалку с жадным, болезненным любопытством. Никогда прежде он не имел привычки приникать к чужим замочным скважинам: шпионить низко, постыдно, недостойно. Но так сложились обстоятельства, что избежать этого невозможно. Да и, признаться, не хочется. Все, что касалось Марии Колосовой, вызывало у него жгучий интерес.

Что ж, «взялся за гуж — не говори, что не дюж». Притворяться — так уж до конца. Конспирация так конспирация.

Пришлось собрать всю силу воли и не дернуться даже тогда, когда к его ноздрям поднесли нашатырный спирт.

Услышал обескураженный Машин голос:

— Не помогает…

Антон отвечал с жестоким злорадством:

— Доконала беднягу! Вот что значит роковая женщина!

Маша пропустила его выпад мимо ушей:

— А ведь только что разговаривал, смеялся даже. Я было обрадовалась…

В ответ — садистская реплика Кощея:

— Чему тут удивляться? Так часто бывает: улучшение наступает перед самой кончиной.

— Ох!

— Так что жди: сейчас начнет улетать. Все от того же корня — леталь…

— Замолчи! Какой же ты все-таки…

— А знаешь, Мери, тебе к лицу сердиться. Глазоньки так и вспыхивают. Темперамент!

Боже, до чего хотелось Соколову взглянуть, как вспыхивают от гнева глаза сказочной девушки! Однако он сдерживался, по-прежнему не подавая признаков жизни.

Двое ссорились, и третьего это радовало.

Правда, сам он казнил себя: «Гнусно, мелко. Жили люди душа в душу — и вот я свалился им как снег на голову. Вернее, не как снег, а как бомба. Взорвал их любовь и покой, а сам еще и доволен. Может быть, Мария сейчас несчастна, и это я, я нанес ей такой удар! Вместо того чтобы молиться на нее. Но я… готов молиться. Постойте-ка… Я, Иоанн Соколов, готов молиться на бабу? Нет, не на бабу. На женщину… Самую необыкновенную из всех, которых я встречал, а встречал-то я немало… И все-таки — они не пара. Нельзя им быть вместе. Это ее погубит. Хочу, чтобы они расстались! Пусть я негодяй — все равно. Хочу, хочу! А если я ставлю себе цель, то всегда добиваюсь ее. Так что пускай ссорятся, а я придумаю что-нибудь, чтобы подлить масла в огонь. Хотя это и гнусно с моей стороны…»

Мария говорила жалобно, просяще:

— Антон, сделай же что-нибудь! Помоги ему!

Ответ прозвучал холодно:

— Я пришел не для этого.

— А для чего?

— Получить должок.

«Неужели она задолжала ему деньги? — изумился Иоанн. — А мне показалось, что она вполне обеспеченна. Обычно владельцы таких дач не нуждаются в деньгах».

Маша тоже не сразу поняла, о чем речь:

— Какой должок?

— Вот что называется «девичья память». Разве ты не обещала посидеть у меня на коленках? Да-да, вот на этих самых.

— Ты что, серьезно?

— Естественно. Мы ведь заключили сделку. Я осматриваю твоего ненаглядного, а ты взамен…

— Перестань! — В голосе девушки слышались и неприязнь, и презрение, и даже страх.

А в сердце Иоанна Соколова, по мере осознания ситуации, расцветало ликование. Как большой белый цветок под щедрым солнцем.

Они заключили сделку? Ради гостя, которого Антон назвал Машиным «ненаглядным»?

Значит, чудесная русоволосая женщина вовсе не желает сидеть у Кощея на коленях? Ну конечно! Противно даже представить себе его тощие, острые, мосластые колени. Фу, мерзость!

Как вообще могло прийти в голову, что Мария испытывает к этому подонку какие-то чувства?

Да эта тварь просто домогается ее! Вот, заскрипел, как несмазанная дверь:

— Иди же сюда, Мери, девочка! Ты дала слово чести! И придется его сдержать.

Такой молодой, а голос старческий, дребезжащий.

И, как колокольчик, другой голосок, юный и мелодичный, только слышна в нем брезгливость:

— Не тронь меня!

— Не сдержишь — заставлю. Никто мне не помешает…

«Ты так считаешь, мразь? — едва не выпалил вслух Иоанн. — Эх, просчитаешься!»

— Я ведь много не прошу, — продолжал Белецкий. — Ну, только на секундочку.

Иоанн услышал легкие, нерешительные женские шаги. Один… другой… Она шла медленно, точно приближаясь к эшафоту. Рывок. Ее резко дернули за руку? Затем раздался короткий, отчаянный всхлип. И — сразу же довольный полушепот Антона:

— Вот та-ак… Видишь — ничего страшного. А ну-ка…

— Ай! Что ты делаешь! — вскрикнула девушка.

— То, что давно хотел сделать! А ты все не дава-ала…

— Пусти!

Тут Иоанн напрягся и, превозмогая острую боль в боку, со стоном перевалился с диванчика на пол.

Белецкий от неожиданности выпустил Марию. Та отпрыгнула в сторону и, переступив через тело летчика, присела позади него на корточки, как будто полумертвый человек мог быть надежным барьером.

«Держись, Иона! — приказал себе Соколов. — Не смей потерять сознание! Ты взял верный курс, так не выпусти ситуацию из-под контроля!»

А похолодевшие нежные пальчики вдруг крепко схватились за его мускулистую руку. Непонятно было, чего хочет Маша: не то проверить у больного пульс, не то заручиться его поддержкой. Похоже, подсознательно желала того и другого сразу.

— Антон, что это с ним было? — почти истерично выкрикнула девушка. — Судорога? Да? Я видела — его всего изогнуло. А потом так и подкинуло.

— Сучка, — процедил в ответ Белецкий, тяжело дыша. — Мне плевать, что с ним было. И что будет — тоже. А до тебя я все равно доберусь.

«Только через мой труп, — подумал Иоанн. — Вот ведь ирония судьбы: от состояния трупа я и впрямь недалек. Ну что ж, попробуй перешагни через меня, гад!»

Антон именно это и попытался сделать. Иоанн почувствовал его движение, даже не поднимая век.

И тут же изобразил новую судорогу, более продолжительную, чем первая. И более результативную. У него вдруг «свело» руку с той стороны, где ребра были целы, и тощая щиколотка Белецкого оказалась намертво зажата у Соколова под мышкой.

— Черт! — Биолог прыгал на одной ноге, пытаясь высвободить вторую, но тщетно. Уже десять лет миновало с тех пор, как Иоанн отслужил в десантных войсках, однако полученные там навыки не забылись. Тем более что он время от времени обновлял их.

Элементарный зажим. Самый простой. Но тонкие, астенические Кощеевы косточки вполне могут хрустнуть и от такого.

— Он нарочно, — заверещал Белецкий. — Сговорились? Спелись? А еще недотрогу из себя корчила!

Маша пока не понимала, что происходит и на чьей стороне сила. Она испугалась за раненого:

— Идиот! Ты ему второе ребро сломаешь!

— С наслаждением! — огрызнулся Белецкий и поставил свободную ногу на грудную клетку летчику. Сильно притопнул, больно, со смаком! Наивный. Он тут же получил несильный удар под колено, даже не удар, а так, легкое касание кончиком пальца. Пришлось оно, однако, в нужную точку — туда, где выходят нервные окончания.

Ноги у Антона подогнулись, точно его дернуло током, и Кощей рухнул ничком на крепкое, хоть и покалеченное тело своего противника.

А на лице Иоанна даже ни один мускул не дрогнул, глаза так и оставались закрытыми, будто он был в глубоком обмороке. Соколов входил в азарт, схватка начинала захватывать его. До сих пор не приходилось биться зажмурившись и притворяясь мертвецом.

Он бы с удовольствием продолжал эту игру, если б его вдруг не пронзило острое чувство отвращения. Антон корчился на нем, пытаясь высвободиться, и Иоанн неожиданно ощутил на животе прикосновение его голого мужского естества. Халат-то у Кощея был без застежки, а под ним — ничего.

Содрогнувшись теперь уже по-настоящему, летчик ослабил зажим, позволив биологу высвободиться. Тот, чертыхаясь, стал отползать, и тогда Соколов, выбрав момент, резко согнул колено. Удар пришелся Белецкому в пах.

«Вот так. Долго теперь не сможешь приставать к девушкам, — удовлетворенно подумал пилот. — А к этой девушке не подойдешь больше никогда. Я уж постараюсь за этим проследить. Ишь ты, пришел должок потребовать! Кредитор».

Белецкий, стуча костями по полу, с воплями откатился к выходу. Да, не отошел, а именно откатился.

— Открой, — прохрипел он.

Маша, подбежав, толкнула резную дверь, и посрамленный Кощей выполз за порог терема сказочной Царевны-лягушки. Щелкнул замок: обратно его уже не впустят.

Лишь теперь победитель открыл глаза.

Царевна почему-то не радовалась. Приблизившись к летчику, она строго глянула на него и сказала с упреком:

— Зачем вы так? Это было уж слишком жестоко.

А он ответил невинным взглядом ребенка-паиньки:

— О чем вы, Мария? Что-то случилось? Тут кто-то был? Я ничего не помню.

Забавлялся ее сомнением, ее растерянностью. Для пущей убедительности добавил:

— Признайтесь, зачем перетащили меня на пол? На диване было удобнее.

Он не жаждал изъявлений благодарности, этот странный человек со странным именем, свалившийся с неба…

Глава 8

Сцена на балконе

С какого возраста человек начинает помнить себя?

До нынешнего дня самые ранние Машины воспоминания относились, пожалуй, примерно к старшей группе детского сада. А в эту нервную, напряженную ночь вдруг всплыло, точно вспышка, совсем младенческое…

Кошачья морда почти на уровне лица, значит, Машенька еще передвигается на четвереньках. Это не теперешняя их трехцветка Пуська, та забытая кошка была белой. Как ее звали? Снегурка? Снежинка? Она обнюхивает ребенку лицо, и ее розовый нос холоден и влажен.

Рядом, как фонарный столб, толстая ножка стола — высокого-превысокого. Маша хватается за эту деревянную опору, делает усилие и — встает на ноги! Торжественный и значительный миг: впервые она видит Белоснежку сверху! Да, так кошку и звали, как диснеевскую героиню.

А крышка стола все равно остается высоко над головой. Поднимаешь подбородок, чтобы разглядеть ее получше, и, потеряв равновесие, шлепаешься на холодный кухонный линолеум.

Это обидно, однако не трагедия. Потому что путь уже проторен и теперь известно, как надо поступать. Пункт первый — поставить подошвы на пол плашмя. Пункт второй — обхватить руками столб. И наконец, пункт третий — резко выпрямить колени.

Ура! Маша стоит! Сама! Маша большая!

— Ма!

Но где же мама? Почему не хвалит свою Машеньку?

Обычно мама в это время тут, рядом, возится у плиты. Но сейчас, в миг триумфа, в кухне пусто и тихо. Нет зрителей.

Один шаг… другой… совсем самостоятельно. Маша найдет маму и покажет, на что она способна.

Какой длинный и темный коридор. Далеко-далеко — просвет комнатной двери. Обычно Машенька вплывала туда по воздуху — на маминых руках или, еще выше, на папиной шее. А сейчас шагает сама, и путь кажется незнакомым и жутковатым.

Свет медленно, рывками, приближается, а в комнате кто-то плачет. Так отрывисто постанывает… Очень странно: до сих пор плакать позволялось только маленькой Машеньке, Манечке, Марусеньке. Ведь она в семье главная. Непорядок! Кто это воспользовался ее законным правом?

Вот и комната.

Где мамины ноги, которые обычно быстро движутся перед лицом, так что за ними не уследишь? Только ее пушистые шлепанцы с помпонами одиноко стоят на паркете, испуганно ткнувшись друг в друга носами.

И опять эти стоны! Кто-то расшиб коленку? Или у кого-то отобрали любимую игрушку? Короче, у кого-то беда!

Плачут наверху, на кровати.

Надо задрать подбородок и посмотреть. Ну-ка…

Мамина нога свесилась с матраса! Капроновый чулок съехал к самой пятке, собравшись неопрятными складочками. Нога подергивается в такт стонам!

Почему-то закричать не получается. Как будто тебя схватили за шею.

Маму украли, оставив Машеньке только эту плачущую ногу!

А, вот он, вор! Это другая нога, чужая. Большая, похожая на папину, но не его: слишком лохматая. И на ногте большого пальца — синяк.

Шлеп! Стоять прямо больше невмоготу.

Скорее ползком убраться отсюда, пока тебя тоже не украли. И, главное, молчать! Это даже хорошо, что голос пропал.

Позади — длинный страшноватый коридор. Слишком длинный, чтобы его удалось повторно преодолеть. А ведь надо спешить…

Впереди — стеклянная приоткрытая дверь, ведущая куда-то. Когда мама ее открывает, Марусеньку всегда выносят прочь. Говорят — чтобы не продуло. И по всей квартире волнами начинает распространяться прохладный свежий воздух — такой же, как на прогулке.

Значит, через этот ход тоже можно выйти погулять. Туда, где, наверное, качели и деревянная горка.

А главное — это близко! Там другие ребята с мамами и бабушками, там соседский дог Лордик, который сможет защитить хорошую девочку Машу от жуткой волосатой ноги.

За спиной раздается низкий, чужой, угрожающий голос. Он рычит пострашнее Лорда. И Машенька торопливо перекидывает свое тельце через порожек в холодный воздух.

Следом за ней выпрыгивает любопытная кошка Белоснежка.

Горькое разочарование… Никаких качелей, никакой горки! И Лорда нет, и ребят, и даже их бабушек. Неприятный, скользкий кафельный пол — на нем чередуются желтые и коричневые клеточки. Похоже на папину шахматную доску, только гораздо крупнее.

А кругом — прутья железной ограды. Только этот черный забор огораживает слишком маленькое пространство, даже меньше кухни. Сквозь прутья видно, как ездят маленькие-маленькие автомобильчики. Они куда лучше, чем у Машиного закадычного друга Леньки. И еще там ходят игрушечные человечки — такие хорошенькие, совсем как живые. Только с пальчик величиной.

Нужно дотянуться до них и взять.

Жаль, ограда слишком частая: ручонка пролезает, а плечо уже нет. Белоснежка бы проскользнула туда, а Маша слишком большая.

Что ж, это не так страшно! Можно попробовать пробраться через верх забора. Ведь Манечка уже знает, как подняться на ножки и стать высокой!

Пункт первый. Подошвы.

Пункт второй. Ухватиться за эти железки.

Пункт третий, последний. Выпрямить коленки.

Да! Как раз на уровне груди, там, где на кофточке вышит утенок, в ограде большая поперечная щель. Даже не щель, а целое окошко, в которое можно просунуть голову… и плечи, и руки…

Идите сюда, заводные человечки! И вы, автомобильчики, тоже сворачивайте ко мне!

Сейчас я вас… Только еще немножко подтянусь на прутьях, а затем оттолкнусь слегка… Вот так, подставь мне свою спинку, верная Белоснежка!

Все идет хорошо…

Все шло бы хорошо, если бы не раздался чей-то истошный, звериный вопль. Не может быть, чтобы мамин:

— А-а-а! Балкон! Восьмой этаж!

Мамины руки вцепляются в Машу крепко и больно. Мамин запах совсем близко, мамино искаженное лицо: рот страшно открыт, как будто она хочет проглотить свою доченьку…

Девочка чувствует, как податливая спинка Белоснежки выскальзывает из-под ног.

Видно: кошка уже по ту сторону ограды и летит, летит прямо к заводным машинкам.

Визжат тормоза, у автомобильчиков разом кончается завод, и они резко останавливаются возле белой киски, которая тоже вдруг стала совсем маленькой и неподвижной, а вокруг нее почему-то растекся красный клюквенный кисель…

Однако все это больше не имеет значения, потому что Манечка на руках у мамы. Мама рядом! Она нашлась! Ей удалось улизнуть от кровожадной волосатой ноги.

Но почему она опять плачет? Теперь уже по-настоящему, навзрыд, а не теми короткими стонами. Непорядок: в доме разрешено реветь одной лишь Маше.

Откуда ни возьмись появился папа. Он не смеется, как обычно. Он молча укладывает в чемодан свою шахматную доску. Похожую на кафельный пол той зарешеченной площадки, которую называют «балконом».

Больше Маша не видела ни папы, ни балкона, ни кошки Белоснежки, названной в честь диснеевской героини.

Они стали жить с мамой совсем в другой квартире, на втором этаже.

К счастью, в этом спокойном жилище страшная волосатая нога с синяком на большом пальце не объявилась ни разу. И вообще, Маша не помнит, чтобы сюда хоть раз приходили мужчины…

Позже, уже спустя годы, они завели новую киску, трехцветную Пуську. Так и коротали дни втроем.

Мама невесело шутила:

— Бабье царство. Три девицы под окном…

Глава 9

Не стать пешке королевой

— Почему вы плачете?

— Машеньке разрешено.

Бездумно произнесла эту фразу — и опомнилась.

Детское видение растворилось, как дымок, оставив после себя лишь тяжесть в груди да мокрые дорожки слез на щеках. Остальное — по-прежнему.

Дача. Электрический свет. Летчик. Он улыбается так, будто у него совсем ничего не болит. А ведь падал-то небось с большей высоты, чем балкон восьмого этажа! Крепкий народ мужчины.

А вот ей — больно. Правда, непонятно где. Везде. И хочется, чтобы кто-нибудь пожалел.

Нет, не кто-нибудь. А именно он, Иоанн Соколов. Или… папа.

Откуда Иоанн догадался о Машином желании?

— Машеньке разрешено, — ласково подтвердил он. — Хорошей девочке все разрешено. Ничего, поплачь!

Слезы от этого полились пуще прежнего. А ведь это стыдно! И потом… нос покраснеет и распухнет. И глаза станут как у кролика.

И вообще: с ума она, что ли, сошла? Больной все еще на полу, а она тут разнюнилась.

— Давайте-ка на диван, я вам помогу. Спать пора, вам нужен покой.

— Кто это сказал?

— Ну… он, — кивнула Мария на дверь, за которой скрылся побитый Белецкий.

— А! Ему, конечно, виднее.

— Все-таки биолог. Понимает.

— Да, понимает. У него, как я видел, вообще губа не дура. Красивую девушку, к примеру, на коленках подержать…

— То есть… вы, значит, видели? А сказали — ничего не помните!

— Да так… мельком… будто сквозь туман!

— Туман, — укоризненно покачала головой Мария. — Сами же и напускаете туману! Не морочьте мне голову. Я не совсем еще идиотка.

— Не совсем, — насмешливо согласился он.

— Ладно. — Как ни старалась Маша, но рассердиться на него не смогла. — Сверху вниз вы хорошо умеете скакать — что с неба, что с кровати. А обратно взобраться я вам все-таки помогу.

— А я помогу мне помогать. Ноги-то у меня в порядке.

— Я заметила. Каратист. Ну, раз-два — взяли!

— Спасибо. А ты спишь наверху? Спальня там, на втором этаже?

— Н-нет…

До Иоанна наконец дошло:

— Боже мой! Так я занял единственное в доме ложе! Дама — на полу! Дудки, так не пойдет.

— Пойдет. Не вздумайте опять спрыгнуть! Для одного дня это уже слишком. Будете лежать как миленький где вам велено.

— Ты за кого меня принимаешь, Машенька?

— А мы что, уже на «ты»?

— Я — да. И ты, кстати, не возражала.

— Разве? Я не заметила.

— Ты плакала.

— Теперь успокоилась, как видите. Так что давайте…

— Давай.

— Ну хорошо. Давай не спорь. Я пока что тут хозяйка.

— Знаешь поговорку: «Хозяин — раб гостя»? Обожаю спать на полу. Это мое любимое занятие.

— Тогда я вовсе не лягу.

— Тогда я тоже.

— Ты уже лежишь.

— Но не сплю. И не усну. Буду бдеть. Итак, чем займемся? Порешаем задачки по аэродинамике?

— Я в физике полный ноль. Как говорила наша учительница — «торричеллиева пустота».

— Зачем же тут все эти книжки?

— Отцовские.

— Вот как… А мне показалось — мы родственные души.

— Родственные? Уволь! Порхать где-то там? — Она подняла пальчик к потолку.

Опять — вспышка памяти. Балкон. Восьмой этаж. Неподвижная Белоснежка в луже крови. Теперь-то Маша отлично понимала, что то был не клюквенный кисель…

Отец укладывает в чемодан шахматную доску… Он уходит навсегда. Дочь так и не успела по-настоящему узнать его, а ведь он любил маленькую Марию… Он построил для нее этот пряничный домик.

Взгляд упал на голые ноги летчика. Гладкие, не волосатые. Не страшные. Но разглядывать их неприлично.

— Накройся. Простудишься.

А он не сводит глаз с ее плеч. И это тоже неприлично. Маша поднимает с пола брезентовую ветровку, но Иоанн останавливает ее:

— А ты не накрывайся. По крайней мере, этим бронежилетом.

— Почему?

— Это кощунство. Брезент и ты — две вещи несовместимые.

— Комплимент?

— Вот еще! Святая правда!

— А если мне холодно?

— Найди что-нибудь другое.

Легко сказать! Маша обвела взглядом дощатые стены с вбитыми гвоздиками, на которых был развешан весь ее скудный гардероб. Она и вообще-то не могла похвастаться большим количеством туалетов, а сюда, на дачу, привезла все самое старенькое. Не красоваться здесь собиралась, а возиться в земле. Вот этот цветастый сарафанчик, что сейчас на ней, — самый изысканный из всех нарядов. Остальное — либо изношено, либо вышло из моды.

— Что же ты? — напомнил Иоанн. — Накинь шаль какую-нибудь. Тебе пойдет кружевная шаль.

— У меня нет… здесь. Не взяла из Москвы.

Будут лишние деньги — она обязательно приобретет себе такую: огромную, с кистями. Только где их взять, лишние-то? И так они с мамой едва сводят концы с концами.

Кружевная шаль… Какое баловство… В голову почему-то лезли строчки дурацкого романса, где-то случайно услышанного:

Ему бы быть смелей, ему бы быть упрямей,

Ему б сорвать с меня фисташковую шаль.

Зачем, скажи, зачем мы время потеряли?

И я ему вчера

Не отдалась.

Как жаль!

Однако действительно становилось зябко.

По простоте душевной, совершенно без задней мысли, Мария нашла такой выход из положения, которому позавидовала бы самая искусная кокетка.

Она распустила косу!

Золотистые волосы, густые и длинные, окутали тело, точно сверкающий водопад. Они струились почти до колен, согревая и укрывая. И они делали Машу прекрасной и загадочной, только сама она этого не понимала.

Иоанн был потрясен.

— Святая Инесса! — невольно прошептал он.

— Что? — испугалась девушка. Неужели он опять бредит, перечисляя имена отсутствующих женщин? Сначала была Ева, теперь — Инесса. Одна из них точно его жена… и это ужасно.

Соколов однако же был в полном порядке. Разве что выглядел немного взъерошенным.

— Есть такая легенда, — объяснил он. — Хочешь расскажу, раз уж не спим и не изучаем аэродинамику?

— Хочу, — обрадовалась она.

— Жила-была девушка по имени Инесса. Она была праведницей. Однажды в их город ворвались враги. Они убили стариков и детей и надругались над женщинами. Схватили они Инессу и повели на казнь.

— А где это было?

— Не знаю. Наверное, в Иерусалиме. Или в Древнем Риме.

— Ее убили?

— Сначала они сорвали с нее всю одежду, и она осталась обнаженной.

— Бедная! Лучше сразу умереть.

— Вот и она так считала. Но эти сволочи все медлили, разглядывая ее со всех сторон. Глаз не могли оторвать, потому что она превосходила красотою всех своих подруг. И вообще всех женщин на земле.

— Выгоднее быть уродиной, — задумчиво проговорила Маша. — Или просто незаметной серенькой мышкой.

Хотела добавить: «Как я», но только грустно поджала губы.

— И тогда Инесса воззвала к Богу: «Господи, спаси меня от этой муки, от этого унижения!» И Господь ответил: «Хорошо, дочь моя!»

Иоанн примолк, заглядевшись на отблески света, играющие в Машиных волосах.

— И что произошло?

Он очнулся:

— А произошло вот что. В тот же миг у Инессы начали отрастать волосы. Густые, длинные… как твои. Они заменили девушке одежду и укрыли ее от похотливых взглядов. Есть даже такая картина. Не помню чья, кажется, Мурильо.

— Красивая история, — вздохнула Маша. — Ну а потом?

— На этом легенда заканчивается.

— Наверное, ее все-таки убили. Сочинитель этой сказки просто вовремя сумел поставить точку.

— Ты хочешь сказать, что Бог спас ее от позора, но не от смерти?

— Позор страшнее смерти, — твердо произнесла девушка.

Иоанн не ответил. Он был согласен. Только до сих пор считал, что думать подобным образом — удел мужчин.

Потому что женщины, с которыми ему довелось сталкиваться, были совсем, совсем другими.

А в том, что Мария говорит искренне, он не усомнился ни на секунду.

Она была иная, из иного мира… в этом он видел что-то странное… и отчего-то пугающее. Иоанн не мог бы выразить свои чувства словами, а только смутно ощущал, что Мария — из мира… не совсем женского, что ли.

Но разумеется, и не из мужского.

Однако ведь люди бывают только двух полов. Не считая, конечно, всяких генетических отклонений, которые относятся к области патологии. Но уж о чем, о чем, а об уродстве тут речи быть не может.

Тогда — кто же она?

Неужели, несмотря на свою материальность, лишь его мечта? Пригрезившаяся легенда? Вроде святой Инессы, вот так же спрятавшейся от внешнего мира за стеной золотистых волос? Существовала ли в реальности та праведница? Или ее просто выдумали?

Как Маша сказала: «Сочинитель той сказки сумел вовремя поставить точку»?

«Клянусь, — сказал сам себе Иоанн, — что в сказке, которая начала складываться сегодня, точку ставить еще рано».

Он не допустит этого!

Ни за что!

Кто же он? Загадка.

Говорят, что люди, родившиеся под знаком Девы, любят разгадывать головоломки, решать кроссворды, продвигаясь к решению шаг за шагом, клеточка за клеточкой. И достигают в этом успеха.

Однако для начала нужна хоть какая-то зацепка. С чего начинается ребус по имени Иоанн Соколов?

На Машин взгляд, лучше всего в качестве отправной точки было бы избрать самолет. Весьма приметная деталь.

Самолетик маленький и старенький, чуть ли не фанерный, а может, и в самом деле фанерный. Значит, не транспортный и не военный. Выходит, подтверждается мелькнувшая ранее догадка о сельхозавиации. Тем более что и курсировал-то он над сельской местностью, над полями. Люпины, наверное, нуждаются в опылении химикатами, чтобы летом зацвести пышнее. А впрочем, дальше, за ручьем, есть еще посадки и капусты, и пшеницы…

Маша сейчас упрекала себя за то, что так мало общалась с соседями по даче. От них наверняка можно было бы что-нибудь узнать. Белецкий, разумеется, не в счет, у него на уме всегда лишь одно.

Ей иногда случалось видеть издалека кружащиеся над ними самолеты. Однако они, современные и скоростные, не были похожи на страшилище, которое сегодня разбилось, и вряд ли имели к нему отношение…

Значит, «кукурузник»?

Логично, да не слишком. Где это видано, чтобы работник сельского хозяйства интересовался картинами Мурильо?

И вообще. Весь облик Иоанна совершенно не вяжется с ядохимикатами. Пусть это всего лишь ощущение, ни на чем не основанное, однако оно разрушает целостность картины.

Почему бы, собственно говоря, не расспросить гостя обо всем напрямую? Да потому… посмотри же правде в лицо, Мария Колосова, будь честна с самой собой! И станут очевидны причины твоей робости. Ты ведь с детства привыкла раскладывать все по полочкам. Решайся же! Итак…

Пункт первый. Гораздо приятней видеть в новом знакомом спустившегося с небес романтического рыцаря вроде героев книг Экзюпери, нежели поденщика, который профессионально травит червяков и гусениц.

Пункт второй. А вдруг Соколов, назвав свой адрес и место работы, расскажет также и о своем семейном положении? И тебе, Мария, придется услышать короткое слово «женат»? А ведь ты страшишься этого!

Пункт третий. Возможно, на данный момент главный. Как только узнаешь, куда и кому нужно сообщить о пребывании Иоанна в твоем доме, ты должна будешь сразу это сделать. По крайней мере, когда закончится гроза. И тогда приедут люди, его родные или сослуживцы, и заберут его отсюда. В больницу ли, домой ли, не имеет значения. Важно лишь то, что у тебя, дорогая Мария Колосова, не останется ничего, кроме воспоминаний. Ведь ты-то не входишь в число его близких. Просто случайная знакомая. Более чем случайная. Авария могла бы произойти в любом другом месте или не произойти вовсе…

Ты боишься вновь остаться в одиночестве, Маша Колосова! Вот почему ты не задаешь вопросов!

Странная тишина зависла в горнице. Казалось, все тут дышало умиротворением, а в то же время было пронизано неизъяснимой тревогой.

Сверчок проснулся и застрекотал. Значит, уже ночь. А гроза все не унимается…

Глубокой ночью, когда земля и небо одинаково черны, горизонт можно увидеть только при вспышке молнии. Но два человека заперлись в доме, и им невдомек, как близко к ним придвинулась эта таинственная линия. Стоит протянуть руку — и можно коснуться.

Хотя умные книжки, в том числе и те, что высятся здесь стопками и заменяют мебель, утверждают, что линия горизонта — иллюзия, тем не менее ученые, в том числе и Машин отец Николай Константинович Колосов, вычисляют дальность горизонта по формуле, зависящей от параметров местности и расположения наблюдателя. Иоанн Соколов тоже с этой мудреной формулой знаком, ведь она применяется в воздушной навигации. Выглядит она таким образом: d = 3,83√h.

Женскому сердцу такая заумь ничего не может сказать, и даже непонятно: как можно вычислить то, что сам считаешь лишь плодом воображения? Нелогичные все же существа — мужчины!

Маша думала сейчас об отце и об Иоанне одновременно. Одного она потеряла, так и не успев узнать. Со вторым, видимо, будет так же. Обидные, болезненные повторы в судьбе. Проклятая цикличность. И это — навсегда?!

Взгляд упал на «кухонный стол». Шахматная доска. Вдруг лишь теперь пришло осознание: та самая! Именно ее отец укладывал в чемодан в тот день, когда исчез из жизни дочери, чтобы вернуться в нее лишь тихим отголоском, да радужным светом, проникающим сквозь фигурные рамы, да добрым уютом деревянного дома.

Однако как хочется верить, что на этом история не закончилась! Рано еще ставить в ней точку. Потому что именно в этот дом, с любовью выстроенный Николаем Константиновичем, внезапно явился другой мужчина. Он сумел защитить Машу, оградить ее от посягательств негодяя.

Что, если этот черноглазый силач — папин преемник? Что, если отец передал ему некую эстафету? Поручил взять под свое покровительство «маленькую Марию»? Не в буквальном смысле, конечно, но ведь кроме буквального должен быть в жизни и какой-то иной, высший смысл…

Глупые, ни на чем не основанные ночные мечтания. Но разве мечтать запрещается?

Девушка прервала затянувшееся молчание:

— Иван, ты играешь в шахматы?

— Предлагаешь партию?

— Просто увидела доску и подумала…

— Если честно, не слишком-то я силен в таких неподвижных играх. Характер у меня не тот, трудно усидеть на одном месте. Да и не умею комбинировать, просчитывать наперед.

Она ошиблась. Не передавали ему никакой эстафеты. К сожалению.

Похоже, Соколов заметил, что Маша огорчена:

— Но если тебе хочется… Я в общем-то знаю, кто как ходит. Конь — буквой «Г».

— Не надо. Я так. У меня и фигуры-то все растеряны.

На шахматном поле, давно утратившем свое истинное предназначение и ставшем предметом кухонной утвари, одиноко стояла белая фарфоровая чашка в горошек. Сиротливая, как пешка, которой никогда не пробраться в королевы.

А если все-таки попробовать…

Маша стала задумчиво передвигать чашку с одной клеточки на другую. Шаг за шагом, ход за ходом.

К дальнему краю доски… К горизонту!

Сильный взрыв грома за окном, неосторожное движение руки — и чашка-пешка соскользнула на пол. Но не раскололась, так и осталась лежать целехонькая.

Обидно. Лучше бы разбилась.

Посуда бьется к счастью…

Глава 10

Последний день весны

Гроза, как по команде, прекратилась с первыми рассветными лучами. Утро было ослепительно ярким. Дачники выползали на свои участки с лопатами, подставляя солнцу заспанные лица. Они радовались: ливень, хлынувший в выходной день, означал для них пустую потерю времени.

Лишь Марии Колосовой вчерашний каприз погоды принес неожиданный подарок. К добру или к беде, пока было непонятно, но какой-то след наверняка оставит в ее жизни новое знакомство.

Однако жители дачного поселка о бурных событиях Машиной жизни и не подозревали. Очень немногие из них были знакомы с нелюдимой, замкнутой дочерью академика Колосова. Знали только, что она мастерица варить варенье да что грядки у нее всегда в порядке.

Но в этот день, тридцать первого мая, тихой отшельнице суждено было стать героиней дня.

— Что такое? Господи помилуй!

— Прячьте детей!

— Война?

— Не болтайте ерунды!

— У вас есть подвал? Можно мы к вам?

— Да это какой-то воздушный праздник!

— Мама, смотри, какие красивые! Как в американском фильме! Помнишь, они там весь город разбомбили? Бдж! Бдж!

— Вернись, дрянь, выпорю!

Солнечное небо раскалывалось на куски от оглушительного треска. Черные тени то и дело накрывали дачи и огороды. Жители поселка метались в панике.

Над домами, над полями, над рощей кружили два вертолета. Они то взмывали высоко, под самые облака-барашки, то спускались к земле. Казалось, они прочесывают окрестности, выбирая себе цель. Уж не для нападения ли?

Наконец оба зависли рядышком над посадками люпинов. Как будто две огромные птицы — самец и самка — о чем-то совещаются. Да, они заметили на земле погибшую особь из своего семейства: разбитый самолет «детройт-паркс» П-2А модификации «спидстер».

Маша тревожно приникла к окну.

Иоанн улыбался:

— Не волнуйся, это свои. Вернее — мои.

— Тоже падают?!

— В хорошую погоду, средь бела дня? Обижаешь. И потом, эти машины — не чета бедняге «Детройту». Современные вертолеты, первоклассные.

— Там что, целая эскадрилья?

— Да нет, всего двое.

Мария покосилась на него с подозрением:

— Откуда ты знаешь?

— Слышу.

— Тут своего-то голоса не услышишь, не то что… — Действительно, им приходилось почти кричать, чтобы разобрать реплики друг друга.

— Ну что ты! Как можно их не различить! Они такие разные — как бас и сопрано. Вот этот, ворчливый, «Ми-2». Отечественный. А вторая — иностранка, «Алуэтта». Она реактивная, чудо техники, большая кокетка. Носит свой пропеллер, как бантик на шляпке.

Маше стало смешно.

— Может, еще и губы красит?

— А вот посмотришь сама. — Он прислушался. — Висят над местом аварии. Надо бы им чем-то посигналить. А то ребята сейчас начнут там мой труп искать.

— Хорошо, — убито сказала Маша. — Я посигналю.

Она так боялась наступления этого момента — и вот он настал. Они с Иоанном расстанутся. Вероятно, навсегда.

Может, это и к лучшему. К чему лелеять напрасные надежды…

Через несколько минут перепуганные обитатели поселка «Солнечный» с ужасом увидели: на красной черепичной крыше крайней дачи, ухватившись рукой за печную трубу, стоит девушка в цветастом сарафане.

— Сюда, сюда! — кричит она и размахивает, точно флагом, полиэтиленовым полотнищем для парников.

Дочь Николая Константиновича Колосова сошла с ума!

— Слезьте немедленно, — требуют у нее. — Что вы делаете?

Но она не унимается, все сигналит и сигналит, соседей же пытается успокоить:

— Не волнуйтесь! Это просто «Ми-2» и «Алуэтта»! Он ворчун, а она кокетка!

Постепенно все успокаиваются. Заинтригованные люди начинают стекаться к крайнему участку.

Только Антон Белецкий не высовывается из дома. Но и он следит изнутри за происходящим. Так приплюснул лицо к стеклу, что нос превратился в свиной пятачок.

Больше никто из дачников не боится, а страшно одной Маше. Пусть крыша отцовского дома — это не восьмой этаж, но все равно высоко! Перед глазами так и стоит несчастная кошка Белоснежка. Однако девушка не покинет своего поста, пока ее не заметят друзья Иоанна: ведь она ему обещала. Главное — крепче прижаться к кирпичной трубе и думать о чем-то другом.

«Алуэтта» — по-французски означает «жаворонок». Они это проходили в школе, во втором классе. Даже песенку разучивали про маленькую раннюю птичку — правда, нехитрые детские куплетики тогда поразили Машу своей кровожадностью.

«Жаворонок, милый жаворонок, — так переводились слова. — Жаворонок, я тебя ощиплю. Ощиплю тебе крылышки, ощиплю тебе крылышки!»

Сигналы были замечены. Вертолеты повернули к поселку.

«Я ощиплю тебе лапки, ощиплю тебе лапки. Лапки, лап-ки!» Просто ужас, чему во Франции учат детишек.

«Ми-2» был выкрашен традиционно, в защитный камуфляж. А вот «Алуэтта»… О, она действительно была кокеткой.

Фантазия какого-то изобретательного художника превратила маленький вертолет в женскую голову. Боковые окошки — как глаза, над которыми нарисованы длинные загнутые ресницы. Хвост — рыжая косичка. А впереди красуются хищные, развратные, алые губы, будто сложенные для поцелуя. Помаду такого оттенка используют разве что панельные девки.

«Я ощиплю твой клювик, ощиплю твой клювик!» Тьфу, бессовестная летучая путана! Какое это было бы удовольствие — ощипать твой наглый клювик! Нет, французы все-таки не дураки: понимают, как надо поступать со всякими жаворонками-алуэттами.

Реактивную кокетку Маша возненавидела с первой же секунды. Подлая разлучница с пропеллером вместо банта! Мало ей одного кавалера, пятнистого красавца «Ми», так еще и Иоанна Соколова подавай! Не стыдно ли уводить чужого мужчину?

Чужого? А чей он, собственно? Не возомнила ли Мария Колосова, что летчик принадлежит ей? Ей, серой, невзрачной мыши, очкастой старой деве?

Какие бредни. Синему чулку мужчины не полагаются. Синий чулок — предмет непарный…

Два вертолета, примолкнув и остановив свои пропеллеры, сидели прямо посреди огорода. Теперь они казались уже не птицами, а гигантскими диковинными овощами. «Алуэтта» выглядела обиженной оттого, что ей пришлось касаться подбородком раскисшей земли.

«Да, пташка, это тебе не французская косметика, — злорадно подумала Маша, как если бы перед ней была реальная соперница. — Прими-ка нашу русскую грязевую ванну!»

Соседские ребятишки атаковали калитку и штакетник, пытаясь прорваться к большим ярким игрушкам. Взрослые наблюдали с дороги, не теряя солидности, однако тоже сгорая от любопытства.

Вертолетчики выбрались наружу, направились к Маше, все еще дрожавшей от пережитого страха:

— Иоанн Алексеевич у вас?

— Заходите! — Хозяйка пригласила их в дом. — Он там.

— Живой?

— Да.

Коллеги Соколова, поднимаясь по ступенькам, переговаривались:

— Я ж говорил — Иона не может разбиться. Не тот человек.

— Все равно, береженого Бог бережет. А Сокол вечно лезет на рожон.

— Чья бы корова мычала. Ты сам, что ли, не такой?

— Все мы такие, правда. Но до Ионы нам далеко.

— Да уж…

Маша не стала указывать им путь, не вошла следом за ними. Осталась на крыльце. Мужики бывалые, разберутся сами.

Незачем устраивать душещипательную сцену прощания, выслушивать слова благодарности. Долгие проводы — лишние слезы.

Вертолетчики действовали быстро. Уже через пару минут раненого пронесли мимо Маши на легких матерчатых носилках. Иоанн только и успел, что протянуть здоровую руку и коснуться ее голого плеча. Девушка отвернулась, будто не почувствовала этого. Они не перемолвились и словечком.

И только один из друзей молча кивнул девушке в знак признательности.

Хищное жерло разлучницы «Алуэтты» поглотило носилки.

Любопытных ребятишек отогнали подальше, и пара вертолетов с торжествующим стрекотом оторвалась от земли. Описав прощальный круг над пряничным домиком с красной крышей, они набрали скорость и скрылись вдали.

Улетели в никуда, за линию горизонта, до которой простому смертному не добраться никогда. Ведь линия эта — воображаемая.

На стареньком диванчике, обтянутом выцветшим шелком, осталась вмятина от тяжелого мужского тела. Маша легла туда, приняв такую же позу, в которой лежал Иоанн. Обивка еще хранила запах керосина, крови и спирта, которым промывали рану. Но скоро все это выветрится…

Девушка протянула руку и взяла эмалированную кружку с остатками травяного отвара. Коснулась ее губами в том же месте, что Иоанн. Жидкость за ночь успела настояться, приобретя терпко-горький вкус. Маша допила ее медленно, маленькими глотками, до самого дна.

На полу валялись забытые защитные очки. Примерила их. Видно было сквозь них плохо. Этот предмет — для людей с острым зрением, а не для тех, кто страдает старческой болезнью — дальнозоркостью. Не для мышей, а для соколов. Друзья ведь называли Иоанна Соколом? Вполне естественное прозвище, производное от фамилии. Да нет, не только от фамилии, от характера тоже. И еще — от образа жизни.

Сокол… соколик ясный. Устойчивое фольклорное словосочетание. Народная мудрость.

А серая мышь… ее удел жить в норе. «Рожденный ползать летать не может». Это уже не фольклор, это сказал великий пролетарский писатель. Но тоже подметил мудро.

В летных очках не больно-то поплачешь: слезы не стекают по щекам, а скапливаются под плотно прилегающей резиной, разъедая глаза.

И свет, проникающий в дом сквозь разноцветные стекла, кажется тусклым и серым. А комната — пустой и холодной. Куда девался привычный уют?

Некому поплакаться в жилетку, никто не погладит по голове, не успокоит.

«Папа, папа, почему все так складывается? — Вслух жалуется «маленькая Мария». — Разве я виновата, что уродилась такою? Уродилась… уродина. Кому я такая нужна?»

Не дают ей ответа ни затейливый дом, ни поцарапанная шахматная доска, ни книги с непонятными формулами.

Здесь, в осиротевшей горнице, ей нечего больше делать. Надо уезжать, хотя впереди еще половина свободного дня. Но зачем Маше нужна свобода… без него? Это не свобода, а одиночество.

Девушка быстро собралась, заперла дачу и направилась к станции. А у стены дома остались стоять коробки с рассадой, так и не высаженной в грунт. Ну и Бог с ними, с помидорами редкого сорта «Миссисипи»!

Часть вторая

…Уж в вышине недостижимой

Сияет двигателя медь…

Там, еле слышный и незримый,

Пропеллер продолжает петь…

Потом — напрасно ищет око:

На небе не найдешь следа;

В бинокле, вскинутом высоко,

Лишь воздух — ясный, как вода…

А здесь, в колеблющемся зное,

В курящейся над лугом мгле,

Ангары, люди, все земное —

Как бы придавлено к земле…

Александр Блок

Глава 1

Исхода нет

— О, здравствуйте, красивая! Не надумали насчет гороскопа? — Еще издали приветствовал ее молодой астролог, по-прежнему сидевший за своим компьютером в зале ожидания.

— Отстаньте от меня, пожалуйста, Пикассо.

— Неприятности?

— Наоборот. Безбрежное счастье.

— Да ну! Незаметно что-то.

— А вы вглядитесь повнимательней! Вы же художник. — Маша растянула губы в вымученную, механическую улыбку. — Ну как, теперь заметно?

— Очень живописно. Прямо Мона Лиза. — И компьютерщик вдруг добавил серьезно и сочувственно: — А ведь я правда могу вам подсказать, когда ваши беды закончатся.

— Зачем? — равнодушно ответила девушка и пошла своей дорогой. Она-то знала твердо: беды не закончатся никогда. Возможно, жизнь преподнесет какие-то локальные, кратковременные взлеты, но за ними, как обычно, последуют падения. Все вращается по замкнутому кругу. Да ведь и на экранчике у этого симпатичного паренька тоже изображен круг — зодиакальный.

Вверх-вниз. Колесо судьбы. С одной только разницей: падать становится с каждым разом все больнее.

— Машенька, вы занесли новые поступления в каталог? — Директор районной библиотеки Вера Петровна была, как всегда, оживлена и полна энтузиазма.

— Зачем? — апатично отозвалась Мария, думая о своем.

— Как это — зачем! Я вас просто не узнаю, Машенька! Всегда были нашим лучшим сотрудником. Можно сказать, вся наша книжная сокровищница держалась на вас!

— Какая там сокровищница… Больше похоже на склад никому не нужной макулатуры.

— Мария Николаевна! — Вера Петровна в ужасе схватилась за свои грязно-серые седины. — Как! Вы! Можете!

Маша спохватилась:

— Простите, пожалуйста. Я не хотела вас обидеть. Сейчас все зарегистрирую. Не волнуйтесь, Вера Петровна.

В самом деле, зачем она огорчает пожилую женщину? Знает же прекрасно, что у нее никого и ничего нет, кроме этой библиотеки, которую директриса собирала собственными руками, буквально по книжечке.

Вера Петровна, задетая за живое, теперь долго не успокоится:

— Что значит «не волнуйтесь»?! Как я могу не волноваться? А если войдет любознательный читатель и спросит: «Нет ли у вас какой-нибудь новинки по уринотерапии?» Что мы ему ответим? Новинка-то есть, но, пока она не задокументирована, мы не имеем права выдавать ее на руки!

Единственным способом восстановить ее душевное равновесие было проявить интерес к обсуждаемому предмету. И Маша, подавив зевок, спросила:

— Что такое уринотерапия?

— Как! Вы не знаете? Это же чудо из чудес, лечение мочой!

— Смазывать ожоги?

— Если бы только ожоги! Если бы только смазывать! Необходимо ее пить!

— То есть… как — пить? — опешила Маша.

— Как пить? Регулярно. Лучше всего натощак.

— И что будет?

— Все, что душа пожелает! Полное омоложение организма! Лично я теперь каждый свой день начинаю с этого напитка жизни! И чувствую себя юной и бодрой!

Маша невольно оглядела свою начальницу и тут же деликатно отвела глаза. Землистого цвета лицо, изрезанное частыми морщинками, блеклые старческие губы, мешки под глазами. Ощущение юности явно было у Веры Петровны чисто субъективным. Однако разочаровывать старушку не хотелось.

До какой же крайности, до какой тоски дошел, должно быть, человек, если ищет выход в этой мерзости с наукообразным названием «уринотерапия»! Иные от отчаяния хлещут спиртное, а Вера Петровна и того чище — мочу. Что ж, пусть пьет, раз ей от этого легче. Как говорится: чем бы дитя ни тешилось… Бедное постаревшее дитя…

А ведь, если вдуматься, Машу Колосову ждет та же участь. Все знают: директриса — старая дева. О том, что Маша такая же, здесь, в библиотеке, пока не догадываются. Но скоро этот печальный факт выплывет наружу, в женском коллективе подолгу хранить тайны не удается.

Словом, Вера Петровна — Машин товарищ по несчастью. Надо бы ее хоть немного поддержать. Легко ли всю жизнь бодриться в одиночку?

— Так вот в чем секрет, — сказала девушка, стараясь придать голосу как можно больше искренности. — А я-то думала, вы купили какой-то иностранный крем или лосьон. Потрясающий косметический эффект!

— Конечно, — гордо согласилась начальница. — Моча — лучшая косметика. Стопроцентно натуральная, тут уж подделок быть не может. И к тому же бесплатная, что при наших окладах, согласитесь, немаловажно.

— Что верно, то верно, с такой зарплатой не разбежишься. — Хорошо, что хоть в этом вопросе не нужно было кривить душой.

— Попробуйте и вы, Машенька! А то, я замечаю, у вас в последнее время упадок сил. Похоже на весенний авитаминоз. Попейте! Воспрянете духом, вот увидите!

— Спасибо, Вера Петровна. Вы очень внимательны. Действительно… весенний авитаминоз. К счастью, весна уже кончилась.

— Весна, весна, пора любви! — прощебетала одинокая старушка. — Любовь — это замечательно, но, знаете ли, обессиливает. Я всегда так сочувствую влюбленным… Они выглядят такими изможденными!

Начальница глянула на Машу с подозрением:

— А вы, милая, случайно не…

— Я случайно не!.. — Мария так решительно тряхнула головой, что едва не уронила очки. — Стараюсь сберегать силы для… любимой работы, для нашей книжной сокровищницы!

Вера Петровна не уловила горькой иронии, прозвучавшей в ответе подчиненной:

— Правильно! Так держать: в магистральном русле кипучей действительности!

— Так и держу. В русле.

— Знаете, что я решила? — с пионерским задором сообщила директриса. — Поделюсь-ка секретом «живой воды» с нашей юной коллегой Александрой! Меня не проведешь, я-то замечаю: Сашенька весьма интересуется секретами красоты. У нее в портфельчике — представьте себе! — вместо книжек много-много макияжа! А разве можно портить молодую нежную кожицу ядовитой зарубежной химией?!

— Поделитесь с ней, Вера Петровна, — кивнула Маша, которую разговор уже достаточно утомил. — А я тем временем дополню каталог. Кто, вы говорите, автор этой новинки?

— Поль Брегг!

— Француз?

— Вполне возможно.

— Французы не дураки.

«Жаворонок, милый жаворонок! Жаворонок, ощиплю тебя! Ощиплю тебе я хвост, ощиплю тебе я хвост…»

А Вера Петровна уже ходила по залам, заглядывая за стеллажи и выкрикивая:

— Са-ша! Алексан-дра!

Невдомек было наивной старушке, что малышка Сашенька, запершись в подсобке, целуется сейчас с длинным нескладным парнишкой. И бедный юнец вдохновенно слизывает с ее губок макияж, не задумываясь над тем, сколь ядовита эта яркая зарубежная химия.

Маша не стала выдавать Сашеньку, хотя видела, как парочка, воровато оглядываясь, юркнула в дверь подсобки, и слышала, как повернулся в скважине ключ. Смолчала не потому, что оберегала Сашеньку от неприятностей, а оттого, что не хотела лишний раз травмировать Веру Петровну. Впечатлительная директриса была бы шокирована неуважительным отношением к книжной сокровищнице…

Хотела бы Мария оказаться сейчас на Сашенькином месте? Возможно. Но только если бы вместо нескладного парнишки был…

Нет, нет!

Нужно забыть о Соколове раз и навсегда. Влюбленность обессиливает и вызывает упадок сил. Она вредоносна, как весенний авитаминоз…

Итак, каталоги и формуляры. Названия и авторы. Выходные данные, картотека, журнал регистрации.

Помимо Поля Брегга поступили новые поэтические сборники.

Кто сейчас читает стихи? Да никто. Люди предпочитают дешевые бульварные романы. Мужчины — детективы и «крутую мочиловку», женщины — «про любовь». А подростки и вовсе берут книжки в руки лишь по мере необходимости: в основном просят произведения из школьной программы. В свободное же время их больше привлекают видеофильмы да компьютерные игры. Есенин и Цветаева мало кого могут заинтересовать…

А вот надо же, издательства упорно продолжают их печатать. Спрашивается: для кого? И для чего?

Разве что для гадания. Маша вспомнила, как в детстве, в летнем лагере, девчонки раскрывали книжку наугад, тыкали в страницу пальцем и получали якобы самый правдивый ответ на мучивший вопрос. Что, если попробовать и сейчас?

Она не глядя вытянула из стопки новых поступлений первый попавшийся томик. Раскрыла где-то посередине.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала.

Аптека. Улица. Фонарь.

Какое точное попадание. Такая же цикличность, как в Машиной жизни. Как видно, Александр Блок тоже страдал от весеннего авитаминоза и ведать не ведал, что от этой унылой болезни однажды придумают простое и чудодейственное средство — курс уринотерапии!

Какое счастье, что поэт ничего не узнал об изобретении находчивого француза Поля Брегга. Иначе не родились бы стихи, столь созвучные Машиному настроению.

«Все будет так. Исхода нет». И надо методично заполнять однообразные графы картотеки. Строчку за строчкой, день за днем, месяц за месяцем… всегда.

Но как заставить себя этим заниматься, когда из подсобки доносится возня, и приглушенные голоса, и еще какие-то звуки… А, это посыпались с полки неосторожно задетые книги… Похоже, подбирать их никто не стал. Бедные влюбленные! Они всегда такие обессиленные!

Глава 2

Обновка

Пятое июня, пятница.

Пятое число — день зарплаты.

Каждая из сотрудниц районной библиотеки держала в руках по нескольку новеньких шершавых бумажек и каждая прикидывала, на что их потратить. Ну, сброситься на общее скромненькое чаепитие — это понятно. А еще?

У Сашеньки одно на уме:

— Ой, девочки, по телику такую помаду рекламировали — это ва-аще! Прикиньте: водой не смывается! Ну кайф! К ней прилагается такой специальный фиксатор… Я просто в шоке!

На эту тираду грустно откликнулась Лариса. Она ненамного старше Сашеньки, однако проблемы у нее иные. Лара — мать-одиночка:

— Помада стоит сорок пять баксов. Жить-то потом на что целый месяц?

— Да че ты, Ларка! — Сашеньке очень хотелось сагитировать подругу на совместное приобретение обновки. — Тебе ж на Илюшку пособие выдают!

— Ха, пособие. Крохи.

— Там не один тюбик, а целых три в наборе! Хочешь — возьмем одну упаковку на двоих!

— А фиксатор-то один.

— Гм, да. Проблема.

— Я лучше рюкзачок такой куплю, с дырками, — вздохнула Лариса. — Разноцветный.

— Дырявый рюкзак! Ты че!

— Да нет, дырки специально, для ног. Для детских. Чтобы ребенка на спине носить. Или на пузе. А то я из-за Ильи выйти никуда не могу, бабка по вечерам с ним сидеть не согласна. Только во время рабочего дня. А он у меня не ясельный.

Лариса редко появляется на работе, то и дело на больничном. Вечно у мальчика то насморк, то диатез. В библиотеке на это смотрят сквозь пальцы: ни у кого тут больше детей нет, и Лара на особом счету.

Тем не менее Вера Петровна всегда спешит ревниво вклиниться, едва речь заходит о Ларисином сынишке:

— А вот мое чадо…

У одинокой пенсионерки есть питомица: кошка Леопольдина. Названная, разумеется, в честь знаменитого кота Леопольда. Директриса над «своим чадом» трясется, лелеет его и балует.

— Я углядела в зоомагазине такие искусственные косточки, насквозь пропитанные специальными кошачьими витаминами — для игривости и для густоты шерсти…

Сашенька тут же невинно, ангельским голоском, спросила:

— Зарубежные?

— Конечно, детка! Наша промышленность до такого пока не додумалась.

— Вера Петровна! — Саше едва удавалось сдержать смех. — Вы же пропагандировали все натуральное! Притом собственного производства. Поите Леопольдину «живой водой»! На фиг ей косточки?

Добрейшая Вера Петровна огорченно развела руками:

— Диночка отказывается почему-то…

Саша с Ларисой переглянулись — и разразились хохотом:

— А вы чьей «живой водой» ее угощали?

— Кошачьей, разумеется. Собирала в баночку и…

— Попробовали бы напоить своей! Может, у вас вкуснее!

Маша поняла, что пора вмешаться. Сейчас девчонки доведут старушку до слез.

— Скоро магазины закроются, — напомнила она, — и не достанется вам ни помады, ни рюкзачка.

— Ах да, — спохватились те. — Сегодня ж короткий день! Маш, ну а ты? Что себе купишь?

— Не знаю даже…

— Небось удобрений для огорода? — предположила Лариса.

Все были в курсе, что Маша обожает возиться на даче: в зимние холода с удовольствием лакомились и ее вареньем, и консервированными овощами ее изготовления.

— Брось, Машка, — уже на полпути к выходу прощебетала Александра. — Удобрять можно тоже бесплатным естественным продуктом. Как это?.. Компост, во! Вера Петровна объяснит!

Девчонки умчались, Вера Петровна заковыляла за иностранной витаминной косточкой, Маша же задержалась, чтобы запереть двери и окна.

«А почему я никогда не покупаю себе хоть маленького гостинчика с зарплаты? — задумалась она. — Трачу деньги только на необходимое. Ведь, наверное, так приятно — приобрести какую-нибудь мелочь, просто так, непрактичную, ненужную? В нашей семье это не принято, всегда планируем покупки вместе с мамой. Даже списки составляем, и ни она от них потом не отступает, ни я. Может, все из-за бедности? Ну а Сашенька с Ларой: разве они богаты? А Вера Петровна? И тем не менее позволяют себе шикануть, чем-то себя порадовать. Мне тоже хочется!»

Это неразумно? Пусть. Маша успокаивала себя тем, что она сэкономит на удобрениях: забытая на даче рассада все равно наверняка погибла. После того памятного ливня ни капли дождя не пролилось на землю. И почва в коробках с помидорами превратилась, конечно, в заскорузлый ком. Так что всяческие подкормки для овощных культур уже ни к чему. Значит, можно…

А можно ли?

Да! Даже нужно. В теперешнем состоянии маленькая радость Маше просто необходима…

…Огромный торговый дом весело сверкал застекленными витринами. Товаров было выставлено столько, что глаза разбегались. И цены — в долларах, сплошь трехзначные цифры. Как минимум.

Электрический чайник очень нравится. Хотя зачем он, когда дома есть обыкновенный, эмалированный?

А вот сервизик на шесть персон, веселенький, весь в подсолнухах. Как раз для дачи! Вдруг туда наведаются… случайно… какие-нибудь гости? Можно будет напоить их чаем не из неуклюжей металлической кружки и не из единственной чашки в горошек, у которой нет даже блюдечка.

Ой, а цена! Одна сахарница стоит, наверно, больше Машиной зарплаты.

Нет, сервиз отпадает. Да и откуда гости. Белецкий, конечно, не в счет… А больше никто не прилетит… то есть не зайдет.

Перед ней вырос прилизанный, отутюженный, вышколенный продавец в малиновом пиджаке-униформе.

— Вам помочь? — предложил он свои услуги, льстиво заглядывая потенциальной покупательнице в глаза. — Что вас интересует? Привезли новые стиральные машины. Отличные, с верхней загрузкой. Четырнадцать режимов стирки. Недорого, всего семьсот долларов.

Маша почувствовала себя полным ничтожеством. Семьсот долларов тут считается маленькой суммой! А для нее и семьсот тысяч рублей — целый капитал.

— Спасибо, я пока просто посмотрю. Не уверена, что мне нужно… м-м-м… именно с верхней загрузкой.

— Но это же очень удобно! Гораздо лучше, чем с боковой! Загрузили белье — и вдруг вспоминаете, что забыли в кармашке сто долларов. Открываете — и вынимаете! А с боковой дверцей — надо сначала слить воду. И потом, у этой модели мощная центрифуга, тысяча оборотов в минуту! Отжимает почти досуха.

— Нет, благодарю, — все больше теряясь, сказала Маша. — Я не интересуюсь стиральными машинами.

— Тогда что? Подарок? Для джентльмена? Для дамы?

— Для дамы, — безвольно прошептала Маша. Масленый голос продавца обволакивал и подчинял ее, не позволяя отшить навязчивого помощника.

— Для молодой или «за тридцать»?

— Нет, она не молодая… хотя тридцати еще не исполнилось.

— О, я догадываюсь… Не для вас ли?

«Курс психологии им, что ли, читают? — подумала Маша. — Или даже гипноза? Почему я не в силах его прогнать? Даже возразить — и то не получается».

— Да. Для меня.

— Это замечательно, — так и просиял продавец. — Просто великолепно! Я знаю, что вам подойдет. Идемте!

И Маша, будто на поводке, последовала за ним. Ее привели в ювелирный отдел.

От блеска выставленных бриллиантов зарябило в глазах. «Это ловушка, — предостерегал внутренний голос. — Гипнотизеры всегда используют мерцающий свет, такой же, как исходит от этих драгоценностей, чтобы усыпить подопытного и полностью подчинить его своей воле. Безошибочный прием».

Но даже бдительный внутренний голос захлебнулся, поддавшись очарованию «безошибочного приема». От разложенного на бархатных подушечках великолепия захватывало дух. А стоимость… Она столь фантастична, что трудно понять: тут и вправду столько нулей или это просто двоится в глазах? Мелкие цифирки множатся и множатся.

Проклятая дальнозоркость!

Продавец, весь преисполненный такта и деликатности, мягко отвел ее от витрины с массивными колье, доступными разве что дочери Рокфеллера:

— Это, мне кажется… не совсем в вашем стиле. У вас такая строгая внешность! А вот здесь то, что будет вам к лицу: золотые знаки зодиака с одним небольшим бриллиантиком. Неброско и со вкусом.

Продавец-поводырь уже многозначительно переглядывался с коллегой, стоявшим непосредственно за прилавком и одетым в такой же малиновый пиджак: дескать, перехватывай инициативу, пока жертва не вышла из транса!

И тот перехватил:

— Итак, мадам, ваше созвездие?

— Дева, — прошептала Маша, завороженная и замороченная. Никогда еще она не бывала окружена таким вниманием, никто не занимался так долго персонально ею, да еще в столь роскошном заведении!

— Дева — прекрасный знак, — елейно пел тот, что за прилавком. — Самый женственный! Самый сексуальный!

Видимо, второй гипнотизер был не столь опытен, как первый. Каких-то нюансов в психике клиента он не учел.

Маша вздрогнула — что-то ее резануло:

— Дева — сексуальна?

Первый сделал второму страшные глаза и вновь принялся солировать:

— Дева — это сама святость и чистота! Дева Мария, Богородица, Мадонна!

Второго, однако, заело. Самолюбие взяло в нем верх над коммерческой выдержкой.

— Сексуальность и притягательность! Уверяю вас! Под созвездием Девы родились Грета Гарбо и Софи Лорен!

Первый кашлянул со скрытой угрозой:

— Пушкин писал: «Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец!» Чистейшей, понятно? Он обращался так к своей невесте!

— А невеста потом снюхалась с Дантесом, — уже с явной враждебностью гавкнул второй.

Видимо, сотрудники торгового дома жестоко конкурировали между собой, и сейчас их соперничество вдруг выплеснулось наружу.

— Чистота, — твердил первый.

— Сексуальность, — не сдавался второй.

— Мадонна, — настаивал первый.

— Певица Мадонна? — ехидничал второй. — Верх целомудрия!

Ай-яй-яй, о клиентке-то и забыли. Маша медленно, но верно выходила из состояния транса.

Полезла в сумочку.

Продавцы заметили это и в один миг прекратили дискуссию. Кажется, посетительница собирается раскошелиться?

— Я выписываю? — радостно спросил тот, что был за прилавком.

Однако торжество его было преждевременным. Девушка достала вовсе не кошелек, а очешник. И, склонившись над витриной, сквозь толстые плюсовые стекла разглядела ценник.

Все сразу встало на свои места. Мария Колосова вновь была самой собой: трезвой, реалистичной и немного насмешливой. Правда, насмешливость и ирония служили скорее для самообороны.

— Это мне не подходит, — прищурясь, сказала она. — Бриллиант не совсем чистой воды. И мелковат.

— Да, но… — икнул первый.

— Зато цена… — оправдываясь, развел руками второй.

М-да, цена. Три библиотекарских оклада.

— Цена значения не имеет, — сухо произнесла Мария. — Важно качество!

И пошла от издевательски сверкавшего отдела не оборачиваясь, чувствуя на своей спине уважительные и обескураженные взгляды торговцев…

Но радостное возбуждение, предвкушение обновки не прошло. Наоборот, даже усилилось от сознания того, как ловко она отбрила этих коварных искусителей, уверенных, что кругом одни простаки.

Мария освободилась от наваждения!

И, как бы в ознаменование этого, в глаза тут же бросился висящий в углу плакатик: «Распродажа». А значит, там имеется что-то по доступным ценам.

Правда, она только что гордо заявила, что цена ее не волнует, но ведь это была лишь бравада.

Так что же там есть, на этой самой распродаже? Какие-нибудь бракованные утюжки или некомплектная посуда? Вопиюще яркая бижутерия? Но все равно, все равно она что-то, да выберет. Нацелилась на покупку — так негоже уходить с пустыми руками.

Подошла. Никто из продавцов больше ее не сопровождал и не донимал назойливыми советами. Видно, непрестижный был отдельчик. Да и неприбыльный.

Глянула — и обомлела: «Неужели предзнаменование?»

Распродавались… мягкие шали с кистями! «Вам пойдет шаль с кистями…» — вот что Иоанн тогда сказал.

— Мне пойдет шаль с кистями, — обрадовала она молоденького продавца, видимо, практиканта. Он совсем не походил на тех двоих — возможно, оттого, что еще не удостоился малиновой униформы, и поглядывал на Машу робко и недоверчиво.

— Правда? Вы любите шали? — обрадовался мальчишка неожиданной удаче. — Хотите купить?

— А почему распродажа? Они что, с браком?

— Нет, зачем! Просто не сезон. Уже лето, а вещь теплая. Вам какого цвета?

Вспомнилась детская присказка: желтый, красный, голубой, выбирай себе любой!

— А фисташкового нету?

— Извините, — залился краской практикант. — Я не знаю, какой это.

— Как это не знаете! — возмутилась Маша. Она бы с удовольствием подсказала ему, но… сама понятия не имела, что это за таинственный цвет такой — фисташковый. Просто именно о таком пелось в том глупом романсе.

На продавца жалко было смотреть. Сейчас придирчивая покупательница пойдет качать права в дирекцию, и тогда — прощай коммерческая карьера! Выставят на улицу — и глазом не моргнут!

Маша поняла его состояние. Мальчишке выпал шанс — подвернулось хорошее место. А с работой сейчас сложно. Может, у него мама старенькая или есть младшие братишки с сестренками? У начинающего продавца, наверное, душа в пятки ушла, и все из-за того, что ей вздумалось выпендриваться! Тоже — миллионерша! Будто на себе не испытала, как обычному человеку деньги достаются! Стыдно быть такой жестокой.

— Ладно, не пугайся, — успокоила она. — Давай я сама выберу из того, что у тебя под руками.

— Ага, — выдохнул практикант с таким облегчением, словно у него с шеи сняли петлю, готовую вот-вот затянуться. — Выбирайте! Тут много разных…

И на прилавок полетели, своенравно разворачиваясь, ворсистые ткани. Кисти сплетались и расплетались, как в калейдоскопе, соединяясь то в экзотические цветы, то в оперения заморских птиц. Складки драпировались и вновь распрямлялись. Мальчишка старался от всей души. Он еще не привык экономить силы.

Эх, завернуться бы сейчас во все разноцветные и мягкие шали, закружиться от восторга! Сбросить груз лет, превратиться из старой девы в маленькую беззаботную девочку! Станет так празднично на душе!

У Маши раскраснелись щеки и растрепался строгий пучок, в который она собирала, отправляясь на работу, свою шелковистую косу.

А практикант, заразившись ее азартом, уже вынес и поставил перед ней длинное, во весь рост, зеркало:

— Примеряйте!

Он накидывал Маше на плечи то один платок, то другой, и девушка, поворачиваясь так и эдак, разглядывала свое отражение во всевозможных ракурсах.

Подумать только, она нравилась самой себе! Какое непривычное, какое сладкое ощущение!

Похоже, Маша сделала рекламу отделу распродажи. Сюда начал стекаться народ. Выстроилась очередь, покупатели нетерпеливо подзывали к себе практиканта. Но молодой человек с достоинством отвечал им солидным баском:

— Погодите минуточку. Видите — я занят с клиенткой!

И эта минуточка все тянулась и тянулась.

«Наверное, ювелирный отдел сейчас опустел, — не без ехидства подумала Мария. — И отдел стиральных машин тоже, хотя они и с верхней загрузкой. Людям теперь требуются только шали с кистями, и никакой гипноз не оторвет их от нашего прилавка! У мальчишки нынче ожидается неплохая выручка!»

Вдруг очередь дружно ахнула. Маша глянула в зеркало — и едва не ахнула сама.

«Мое!» — ни секунды не колебалась она.

Бледно-зеленая шаль окутала ее плечи, ниспадая до колен загадочными волнами. Цвет был не едким и не наглым, а благородным, нежным и каким-то весенним. Как легкая дымка едва проклюнувшихся листьев в утреннем мареве.

Практикант тоже сразу понял:

— Ваше! Как на заказ.

— Беру! Выписываете?

— Платить прямо мне.

Только теперь Маше пришло в голову поинтересоваться ценой. Распродажа распродажей, а стоила вещица ненамного меньше той суммы, которую Маша сегодня получила.

При этом, как ни странно, у девушки не возникло никаких сомнений. Разве деньги имеют значение, когда есть возможность устроить себе такой небывалый праздник! Хотя бы один-единственный раз в жизни.

«Цена не имеет значения. Главное — качество», — подумала она теперь уже совершенно искренне.

Не задумываясь, выложила на прилавок несколько купюрок, получила мелкую сдачу.

— Погодите, я уложу шаль в пакетик, — сказал сияющий практикант. Он уже чувствовал: грядет удачная торговля, а вслед за нею, возможно, и повышение, и прибавка к зарплате. Даже малиновый пиджак!

— Не надо пакетик, — отказалась Мария. — Я сразу ее накину.

— Не будет жарко? Все-таки не сезон. — А я мерзлячка, — соврала она.

— Но пакетик все же возьмите, так положено!

«Тоже, кстати, нелишняя вещь в хозяйстве». К Маше вернулась ее всегдашняя практичность.

Покидая отдел распродажи, обернулась напоследок. Ее место у зеркала уже заняла дородная дама. Продавец накидывал ей на плечи нечто бордовое, а дама возмущенно требовала:

— Вы что, издеваетесь? Мне нужна шаль, как у той девушки! Фисташковая!

— Фисташковая так фисташковая, — бесстрастно отвечал продавец, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

…«Ему бы быть смелей, ему бы быть упрямей, ему б сорвать с меня… тара-рара-рара!» — вслух напевала Мария Колосова, шагая по улицам.

Домой она добиралась пешком: невозможно было заставить себя втиснуться в роскошной обновке в переполненный троллейбус. Да и хотелось, чтобы как можно больше прохожих полюбовались ее приобретением.

Как сказал бы Иоанн, «шаль и общественный транспорт — две вещи несовместные».

Люди оборачивались и улыбались ей вслед. Просто удивительно, как может преобразить женщину элегантный наряд! А возможно, это Машино счастливое лицо так благотворно действовало на уставших после рабочей недели москвичей.

Как бы то ни было, девушка чувствовала себя на седьмом небе. У нее даже походка изменилась — стала плавной и скользящей.

«Сейчас маме похвастаюсь, — предвкушала Мария. — А то она меня вечно пилит за мои строгие узкие юбки и блузки с отложными воротничками. Со следующей получки и ей что-нибудь купим — такое же необязательное. Необязательное, но необходимое. Ведь мамочка у меня еще совсем не старая, только плоховато следит за собой. Вся в своих бухгалтерских отчетах. А женщина — она в любом возрасте женщина!»

Маша сама не замечала, сколь радикально переменились ее мысли. Еще сегодня днем она и себя считала старухой, а теперь даже пятидесятипятилетняя Наталья Петровна казалась ей молодой и интересной. Ее переполняла уверенность: «Нас с мамой ждет впереди так много прекрасного и неизведанного!»

Нынешним вечером Маше уже не успеть добраться до дачи. Зато завтра она усядется в самую раннюю электричку и…

Разумеется, не нужно пояснять, во что она будет одета. Едва добравшись до дачи, выкинет брезентовую ветровку, к чертовой бабушке… Хотя нет, из нее можно сделать неплохой половичок. Да ну его, лучше все-таки выкинуть! Слишком долго Маша позорилась в этом скафандре, уродовала себя.

А потом, прямо в новой шали, Мария взберется на крышу: во второй раз это уже не так страшно. И начнет сигналить синему небу прозрачным полотнищем. Все равно забытые помидоры, должно быть, посохли и укрывать полиэтиленом будет нечего.

Конечно же ее сигналы заметят с высоты, и к ней прилетит ее принц, ее Сокол. Только, пожалуйста, пусть он прибудет на «Ми-2», а не на этой развратной «Алуэтте»! Хотя можно и на «Алуэтте»: побежденная соперница уступит Иоанна Маше. Жаль, что уголки ее алчных нарисованных губ не смогут печально опуститься.

…Ну, вот она незаметно и пришла к дому. Мама уже должна вернуться из своей бухгалтерии.

Маша не стала отпирать дверь ключом. Ей хотелось появиться в квартире как можно эффектнее. Она надавила кнопку звонка и начала трезвонить — долго, фигурно и озорно, как расшалившийся мальчишка.

За дверью послышалось знакомое шарканье маминых пушистых шлепанцев.

«Ну что же ты так медленно! Быстрее, мамочка, быстрее, — нетерпеливо переминалась Маша с ноги на ногу, не отрывая пальца от кнопки. — Если бы ты знала, какое тебя ждет живописное зрелище!»

Английский замок лаконично щелкнул, и дверь квартиры Колосовых распахнулась.

Глава 3

Перипетия

Помнится, седая аристократка по фамилии Каховская, преподавательница теории литературы, расхаживая по институтской аудитории, диктовала низким, прокуренным голосом:

— Пе-ри-пе-тия! Все правильно записали? Обратите внимание: не пере-питие, которое у многих из нас, увы, нередко происходит, а… Ну, помогайте!

И студенты, точно ребятня на детском утреннике, хором скандировали:

— Пе! Ри! Пе! Тия!

— Совершенно верно. А теперь, дорогие мои, скажите: как по-вашему, что это такое?

— Это когда вляпаешься в историю, — выкрикнул кто-то из слушателей.

— Близко, близко. Но требует уточнений. Как сказал великий Аристотель, перипетия — это внезапный переход от счастья к несчастью или наоборот.

— Наоборот лучше, — вздохнула тогда Маша.

— Лучше, — согласилась преподавательница. — Но реже.

Машу тогда покоробило это утверждение.

— Но почему! Несправедливо.

— Да, Колосова, может, и несправедливо! Зато плодотворно, — непреклонно тряхнула сединами старуха. — Понимаете, Мария, беда в большей степени чревата драматизмом, нежели благополучие.

— Не понимаю.

— Потому что вы не писатель. А для художника гармония — самый трудный и непродуктивный материал. «Все счастливые семьи счастливы одинаково». Читали?

— Читала. «Анна Каренина». Но это ведь ничего не доказывает! Просто Лев Толстой… — Маша покраснела, смешалась, поняв вдруг, на какого гения замахивается, однако договорила: — Он, наверное, счастья просто не испытал.

Однокурсники зашевелились:

— Колосова развыступалась! Машка — учитель жизни!

И только Каховская оставалась серьезной. Она заинтересованно смотрела на юную розовощекую выскочку с косичками, по-детски скрепленными сзади «корзиночкой».

— Ну, а в народных сказках? — пробасила старуха. — Едва наступит счастье — история тут же кончается: «Стали жить-поживать да добра наживать». Все, финал. Больше и рассказывать не о чем.

— Это же совсем другое дело! Просто тот, кто первый это сочинил, он… он был добрый и хотел, чтобы его герои остались счастливыми навсегда. Ну и останавливался: боялся, что дальше испортит.

— Хм, любопытно. Весьма! — Каховская разглядывала Машу с явной симпатией. — По-вашему, все дело в умении вовремя поставить точку?

Маша хотела ответить, но в этот момент почувствовала, как нечто большое и горячее ползет снизу вверх по ее ноге. Это была ладонь Виталия, ее соседа по столу. Вот он оглаживает ее лодыжку, колено и устремляется выше… хорошо, что юбка у Маши узкая и под нее не так-то легко забраться.

Виталий с подчеркнутым вниманием смотрел педагогу в глаза, а сам, почти не разжимая губ, шептал:

— Какая приятная перипетия! Прямиком к счастью! Лев Толстой такого не испытал… Куда уж ему, бородатенькому!

У Маши над верхней губой выступили капельки пота.

— Да! Поставить точку! Прекратить безобразие! — невпопад выкрикнула она. — Я… можно выйду? Мне нехорошо.

На что Каховская вдруг по-военному рявкнула:

— Си-деть!

Студенты вздрогнули. А преподавательница продолжила уже спокойно:

— Выйдет Виталий. Прошу вас, молодой человек! — И старуха изысканным, аристократическим жестом указала на дверь…

Вот такая вышла перипетия.

А романы Льва Толстого Маша Колосова долго потом перечитывать не могла. Несмотря на то, что великий писатель родился, как и она, под знаком Девы…

Итак, Маша стояла возле собственной квартиры и, окутанная фисташковой шалью и облаком счастья в придачу, трезвонила, трезвонила… А потом слушала шарканье маминых шлепанцев и мысленно поторапливала Наталью Петровну. Наконец английский замок лаконично щелкнул, и дверь распахнулась.

— Ма! — Торжествующе сказала девушка и раскинула руки в стороны, так что фалды зеленоватой ткани стали похожи на крылья. — Посмотри, какое чудо!

Наталья Петровна смотрела долго и внимательно. Потом попробовала текстиль на ощупь. Даже понюхала.

— Я всю зарплату грохнула, — радостно сообщила дочка. — Ничего?

Мать ответила тихо и совершенно без эмоций:

— Ничего. Совсем ничего. Ничего и никогда. Больше не будет.

А потом внезапно, без предупреждения, влепила дочери оплеуху. Получилось неловко, рука скользнула по скуле и по кончику носа, зато браслет часов поцарапал Маше щеку.

Обе, застыв, так и стояли по обе стороны порога, как две статуи.

Это была перипетия, ничего общего не имевшая с рассуждениями великого Аристотеля, который предпочитал размышлять о вещах возвышенных. О катарсисе, об очищении страданием и так далее…

Сама Наталья Петровна, так и не сойдя с места, определила ситуацию гораздо грубее и совершенно в русском стиле:

— Что, дорогуша? Серпом по яйцам? Вот так-то!

Маша даже не обиделась. Она была в состоянии шока. Все это было настолько непохоже на маму — и рукоприкладство, и в особенности неожиданное мужицкое просторечие!

Будто реальность сместилась и исказилась. Откуда-то из глубины подсознания вылез животный младенческий страх, дремавший там много лет в ожидании момента, когда он вновь сможет развернуться.

От маминой реплики веяло духом… кровожадной волосатой ноги. Тогда — маму украли. Теперь — ее подменили. Под родной и любимой внешностью скрывается чужой ум и чужая душа! Об этом ясно свидетельствуют и слова, и поступки.

А если приглядеться… и лицо тоже какое-то неживое. Как у робота.

Ужас.

Повернуться и бежать прочь?

Но не оставляло ощущение: там, за спиной, тоже все необъяснимо переменилось. Сейчас позади — не обычный лестничный пролет, заканчивающийся дверью подъезда, не выход в заросший зеленью двор, а балкон, огороженный железной решеткой. У балкона — пол, выложенный кафельными плитками в шахматном порядке. А под ним — пустота.

И второй этаж сменился на опасный восьмой.

И Белоснежка, которой больше нет, вдруг привиделась.

И исчезновение отца — он ушел навсегда, навсегда. А это значит, что некому больше защитить Машу… Если она сделает хоть шаг назад, то почва уйдет из-под ног и девушка полетит в бездну, расправив крылья. Но крылья-то не настоящие, это просто фалды шали.

Маша не умеет летать, она — земное существо. «Рожденный ползать летать не может».

Пронесутся мимо восемь этажей, и произойдет это мгновенно. Закон гравитации неумолим. Маша даже не успела увидеть, как тормозят возле нее машины, как собираются к ее телу любопытные пешеходы. Угасающее сознание успеет воспринять лишь кислый, с примесью сладости, запах клюквенного киселя…

…К действительности ее вернула кошка Пуська. Веселая, пушистая, мурлыча, она вышла на порог и стала тереться о Машины ноги. Заметила незнакомые игрушки — свисающие кисти новой шали, и принялась ловить их.

Животное разрушило статику неподвижной скульптурной группы под условным названием «Мать и дочь».

Вернулся на свое место родной и безопасный второй этаж, на котором не может быть никаких балконов. Детский страх вновь юркнул в свое темное убежище… до поры до времени.

Но остались тревога и недоумение: что случилось с мамой? Неужели такая мелочь, как незапланированная покупка, подействовала на нее столь дико?

Очнулась и Наталья Петровна. Испуганно и виновато смотрела она на глубокую царапину, пересекавшую щеку дочери, будто только сейчас поняла, что это дело ее собственных рук.

Лицо матери сморщилось, и она, беспомощно шмыгнув носом, кинулась Маше на шею и повисла, тяжелая, как мешок.

— Марусенька, меня уволили! — запричитала она. — Совсем! На пенсию! Под расчет! У-у-у…

Именно так воют деревенские бабы на похоронах: Наталья Петровна хоронила свою жизнь.

Из соседних дверей — и справа, и слева — тут же высунулись любопытные женские головы. На лицах был написан неподдельный интерес, едва прикрытый маской соболезнования. Почему-то и погребение, и поминки, и прочие траурные ритуалы всегда вызывают возбужденное оживление «ближних».

— У нас все в порядке. Все нормально. Абсолютно все, — неприязненно сказала Маша.

Она почти внесла обессиленную Наталью Петровну в квартиру и захлопнула дверь. Может быть, чересчур громко.

Соседки переглянулись и поняли друг друга без слов: дескать, какие неблагодарные люди эти Колосовы! Мы им добра желаем, а они… Если что-то у них случилось — значит, сами и виноваты. За что боролись, на то и напоролись. Что посеешь, то и пожнешь. Ишь, гордые, не желают дружески поделиться своими переживаниями, вот пусть сами и расхлебывают! А как хотелось бы послушать их излияния, насладиться чужой бедой!..

… — Мама, мамочка, объясни толком. Ты, наверно, что-то путаешь. Ты же столько лет безупречно…

— Столько лет безупречно… у-у-у!

— Но как… что тебе сказали хоть? Какая-то недостача обнаружилась или что?

— Отродясь не было у меня недостач… Что я, девчонка, что ли? Я на них всю жизнь… всю жизнь… пахала… наизнанку выворачивалась… у-у-у… как для родных! А Иван Иваныч… мы с ним бок о бок столько лет… а он…

Иван Иванович был начальником строительного управления, где Наталья Петровна Колосова работала главным бухгалтером. Маша никогда не видела этого человека, знала только его повелительный голос. Он нередко звонил к ним домой, если вдруг требовалась срочная помощь главбуха. И Наталья Петровна тут же срывалась и неслась в свое СУ, невзирая на выходные, праздники или поздний час.

— Ну и что же Иван Иваныч? Не заступился за тебя?

— Какое «заступился»! Сам же, первый… Говорит, поздравляю с заслуженным отдыхом! С выходом на пенсию то есть. Ты представляешь, Манечка, он меня еще и поздравляет!

— Негодяй.

— Хуже! Последняя тварь.

— Но хоть повод какой-то был?

— Какой повод! Никакого повода. Возраст — вот их повод. А разве люди с возрастом глупеют? Разве у молодых больше опыта? Разве молодой знает все эти тонкости?

— Так они решили взять молодого на твое место?

— У-у, да! Парень пришел… весь из себя… с пейджером. Деловой. На пальце перстень, как у бабы. А я, значит, старая и без перстня. А сам-то Иваныч… ему под семьдесят уже. Вот с себя бы и начал… омоложение кадрового состава.

— Ма, хочешь, я ему позвоню? Может, передумает? Или хотя бы пусть этот молодой будет главбухом, а ты — простым бухгалтером?

— Молодой сказал, что у меня не тот… имидж. Они собрались с иностранцами объединяться. Совместное предприятие. Им там теперь молоденькие нужны. Хорошенькие. С крашеными губками и ногами от подмышек. А при чем здесь бухгалтерия? У-у-у…

«С крашеными губками? Ощиплю, ощиплю тебя с головы до ног, подлая «Алуэтта»! Сколько страданий приносят людям тебе подобные!»

Наталью Петровну бил озноб. Она гладила и гладила глубокую царапину на Машиной щеке. Женщина нуждалась сейчас в неотложной помощи, которую никто, кроме дочери, оказать ей не мог. Потому что, кроме дочери, никого у нее не было. Никого и ничего, с сегодняшнего дня даже любимой работы.

— Разве я не понимаю, — не умолкала она, — дело ни в каком не в имидже! Просто они хотят делишки обделывать, а я… я им буду мешать.

— А ты собираешься мешать?

— Конечно. Как нормальный честный человек. Честность теперь не в цене. У-у-у… Даже выходного пособия не дали, расчет — и ни копейки больше.

«А я легкомысленно потратила деньги на ненужную вещь! — На Машу накатил приступ самобичевания. — Дура, захотела праздничек себе устроить. Не сдать ли шаль обратно в магазин? Хоть несколько дней на эти деньги продержимся. Несколько дней, а что дальше? Все равно мне придется искать себе какую-то халтуру, так что шаль — не выход. Нет, не отдам ее! Ни за что! Она моя, моя! Фисташковая…»

Девушка сняла с плеч обновку, укутала ею Наталью Петровну. Ласково, заботливо. И, как по мановению волшебной палочки, мать перестала дрожать.

— Хорошая ты у меня, — с неожиданным умиротворением произнесла она и доверчиво ткнулась дочери в плечо. — Ты меня, Манечка, прости.

Шаль помогла. Вот ведь какими необходимыми порой оказываются ненужные вещи!

Возможно, именно в этом и кроется глубинный смысл маленьких жизненных перипетий, до которых не снизошел бы великий Аристотель.

Глава 4

Карлсон, который живет не на крыше

От станции расходилось в разные стороны несколько дорог. Шоссе вело к дачному поселку Академии наук «Солнечный». По нему все лето и особенно в выходные дни шли и ехали дачники, чаще на велосипедах, реже — на легковых автомобилях.

Проселки вели к близлежащим деревням и сельскохозяйственным службам. По ним сновали выносливые «Нивы», маленькие деловитые грузовички и даже двигались запряженные приземистыми лошадьми телеги.

Вдоль противоположной стороны железнодорожных путей пролегала наисовременнейшая эстакада. Покрытие ее было столь безупречно гладким, что порой казалось похожим не на асфальт, а на иностранный чудо-пластик.

Однако движение на этой дороге было куда менее оживленным, чем на прочих. Если и сворачивали сюда автомобили, то сплошь иномарки, щеголеватые и сверкающие ярчайшими лакированными поверхностями.

Тридцать первого мая, в воскресенье, на эстакаду свернула совсем другая машина: огромный мощный тягач.

Тяжело отдуваясь, он буксировал обширную платформу, груз которой, однако, не казался слишком массивным. Это были сложенные горкой куски обгоревшей фанеры, а рядом — что-то вроде собачьей конуры, зачем-то снабженной ветровым стеклом, сплошь заляпанным машинным маслом. Тут же валялась изувеченная приборная доска, какие-то рычаги и рычажки.

Вокруг этого хлама расселись молодые крепкие мужчины. Они смотрели на обломки так горестно, что казалось: это катафалк, отвозящий покойника к его последнему пристанищу.

Да, мужчины хорошо знали и уважали умершего: он был достойным стариком. Его звали «детройт-паркс» П-2А, и родился он в 1929 году.

Иоанна Соколова, который угробил сего почтенного старца, среди сопровождавших не было.

…А Иоанн в это время лежал на хрустящих простынях в белоснежном кабинете. Он казался попавшим в сети гигантского паука: столько проводков тянулось от его тела к многочисленным приборам.

Мигали разноцветные лампочки, жужжали зуммеры, на экранах высвечивались кривые и прямые линии. Озабоченные люди в медицинских халатах что-то записывали, вычисляли, сравнивали, бормотали «гм-гм» и значительно качали головами.

— Да живой я, живой, достали вы меня! — сердился Соколов, неприязненно глядя на облепившие кожу датчики. — Валерий Сергеич, ну отпустите!

— Спокойствие, только спокойствие, — отвечал словами знаменитого философа Карлсона тот, кого назвали Валерием Сергеевичем. Он был главой всех этих серьезных медиков. — Пустяки, дело житейское.

— Так зачем меня мучить из-за пустяков? Мы не первый год знакомы, вы знаете прекрасно: на мне все зарастает, как на собаке.

На что последовал не менее философский ответ:

— Собака лает — ветер носит.

— Вы мучитель, — простонал Соколов. — Изверг! Садист!

— А вы — мазохист, Иоанн Алексеевич, — невозмутимо отозвался врач. — Вам нравится калечить свой организм.

— Ну попал в грозовую тучу, упал. Подумаешь! Бывает.

— А вот мы сейчас энцефалограммочку проверим. Может, у вас сдвиг. Не исключено, что в сторону суицидальных наклонностей.

— Типун вам на язык. По-вашему, я похож на самоубийцу?

— Очень, очень похожи. Я давно это замечал.

Тут доктор высунул язык и, сведя глаза к переносице, попытался разглядеть его розовый кончик:

— Типун не выскочил. Значит, я прав.

Валерий Сергеевич и впрямь напоминал Карлсона: он был мужчиной в самом расцвете лет, кругленьким, розовощеким, с короткими пухлыми ручками, с лукавым взглядом маленьких глазок.

«Пропеллера только ему не хватает, — говаривал Иоанн. — Но это не беда: одолжу, у меня-то этого добра предостаточно».

Соколов, смирившись, пробубнил:

— Чувствую, живым мне отсюда не выйти.

— Несомненно, если будете дергаться, — подтвердил врач. — А отвечать кому? Мне. Случись что — ваши ребятки меня линчуют. Так что будьте любезны…

— Ладно. Уговорили.

Иоанн прикрыл глаза. Тоска зеленая! Какая это скука — медицинское обследование. Кажется, что жизнь утекает из тела по этим проводкам… Ясно ведь и без мудреных приборов: никаких серьезных повреждений нет. А ребро — подумаешь, травма! На него даже гипс не надо накладывать.

Милый, добрый Карлсон! Он не понимает, что сейчас лучшим лекарством для пациента был бы отвар из трав, заваренный в большой эмалированной кружке. И чтобы поднесли этот напиток больному маленькие розовые пальчики. И чтобы шелковистый кончик светлой косы щекотал кожу, а яркие карие глаза застенчиво избегали встречи с его взглядом… Чтобы вместо накрахмаленных белых халатов рядом колыхались пышные оборки цветастого сарафана. А бретельки не прикрывали бы нежных плеч…

Ева… Святая Инесса… Мария.

Машенька Колосова.

…Тягач-катафалк приближался к цели своего скорбного путешествия. Эстакада уткнулась в высоченный глухой забор.

Тягач утробно засигналил — и часть забора бесшумно отъехала в сторону, освобождая путь. Оказывается, тут были автоматические ворота.

За оградой открылось обширное ровное пространство, похожее на полигон. Справа — большая плоская постройка ярко-голубого цвета — ангар. У его стены отдыхали, повернувшись к воротам хвостами, «Ми-2» и красавица «Алуэтта».

Слева — конструктивистское здание из стекла и бетона. Увидев прибывший катафалк, туда сразу побежали несколько гонцов.

Они взлетели по лестнице и ворвались в медицинский кабинет, где Карлсон обследовал Иоанна:

— Доставили!

Однако Соколов и сам уже услышал гудок. Не слушая больше возражений медицинского светила, он соскочил с лежанки и бросился к выходу как был: облепленный датчиками, обмотанный проводками.

Штекеры и клеммы повыскакивали из своих гнезд, приборы зашкаливало, какой-то сложный диагностический аппарат заискрил.

— Куда! Самоубийца! — заголосил Валерий Сергеевич.

— Пустяки! Дело житейское! — на бегу бросил ему Иоанн.

Обломки «Детройта» сгрузили на землю. Мужчины стояли вокруг погибшего биплана в суровом молчании.

Пожилой механик Даниил Семенович держался за рычаг управления, точно пытался прощупать человеческий пульс. Это не удалось, и механик констатировал смерть:

— Финита.

Он содрал с белой головы молодежную бейсболку. Все, кто был в головных уборах, последовали его примеру.

Соколов, босой, облаченный только в плавки и датчики, ощетинившийся проводами, вдруг опустился на колени и приник лбом к ветровому стеклу. Он не боялся, что выпачкается в машинном масле. Он привык к машинному маслу.

Люди с удивлением увидели, что его мощные плечи вздрагивают. Иоанн плакал.

— Дурит шеф, — тихо заметил кто-то из окружающих.

— Надо позвать Карлсона, — поддержал другой. — Пусть проверит: вдруг у Ионы сдвиг по фазе!

— А я его понимаю, — возразил третий. — Я тоже так ревел, в детстве, когда у меня сломался самокат.

— Так то — в детстве…

— Зато «Детройт» лучше самоката. Он летает.

— Летал, — поправили его, напомнив, что речь идет о покойнике. — Честно говоря, его срок вышел давным-давно, зажился старик.

— Об умерших — либо хорошо, либо ничего.

— Помолчим.

Помолчали.

А к ним уже колобком катился разъяренный Карлсон:

— Идиот! Параноик! Кретин с неустойчивой психикой!

Механик угрожающе шагнул ему навстречу:

— Вы о ком это, уважаемый?

— Сами знаете о ком!

К механику присоединились два вертолетчика — те самые, что забирали Соколова из «Солнечного»:

— Про нашего хозяина так… не принято. Нам это не нравится. Мы, знаете ли, можем обидеться.

Толстый Карлсон ничуть не испугался. Решительным движением пухлой ручонки он отодвинул в сторону рослых авиаторов:

— Для вас — хозяин, для меня — пациент. Ему нужен строгий постельный режим, ясно? А у него — пропеллер в заднице. Ну? Чего уставились? Ах как весело!

Летчики действительно начали пересмеиваться:

— Карлсон Ионе свой пропеллер одолжил!

У доктора был тонкий слух:

— Одолжил?! Он сам у меня его спер. И вставил себе в анальное отверстие. Думает, с высоты сигать без парашюта — все равно что плюшки воровать. А тут, дорогие мои, пахнет компрессией позвоночника и прочей прелестью. Я это утверждаю как опытный Карлс… то есть врач.

— Да он же здоров как бык, — растерянно проговорил механик, ошарашенный напором Валерия Сергеевича.

— И упрям как осел, — продолжил реплику смельчак доктор. — Ему надоели самолеты. Он хочет кататься в инвалидной коляске.

Иоанн тем временем поднялся. Лицо его снова было бесстрастно. Он даже слегка улыбался, слушая перебранку, вспыхнувшую по его милости.

Решил вмешаться:

— Валера, успокойся, мы все знаем твой девиз: «Лечиться, лечиться и лечиться, как говорил великий Гиппократ!»

Он поднял к небу руку, как некогда Ленин на многочисленных памятниках, и вдруг, резко побледнев, схватился за больной бок. Стиснув зубы, застонал и стал медленно оседать.

— Что делать, доктор? — робко спросил кто-то.

— Ловите! Встали, как истуканы, — скомандовал Карлсон, которого в этот миг все единодушно признали главным. — Ко мне его, на кушетку! Лечиться, лечиться и лечиться. Да.

Подумал и отдал дополнительный приказ:

— У дверей поставьте часовых. И чтоб нести вахту круглосуточно! Я его знаю: все равно предпримет попытку к бегству!

— Стрелять без предупреждения? — съязвил было механик, но товарищи тут же одернули его. Всем было не до смеха. Среди присутствующих не было человека, который не любил бы Иоанна Алексеевича.

Если Машина жизнь — как дома, так и на работе — протекала в «бабьем царстве», то Иоанн Соколов главенствовал в царстве сугубо мужском.

Он был единоличным владельцем большого частного аэроклуба.

Иоанн любил риск во всем: как в головокружительных полетах, так и в головокружительных коммерческих мероприятиях. Может быть, поэтому к нему были благосклонны как небо, так и деньги.

Но к личной роскоши и накоплениям он никогда не стремился: не любил ничего неподвижного, оседлого, стабильного. Средства его оборачивались так же стремительно, как движутся в небе реактивные лайнеры. Прибыль же тратилась на новые самолеты и на людей, которые обслуживали их. Все, кто имел отношение к аэроклубу «Гелиос», могли быть спокойны за свой завтрашний день. И за послезавтрашний тоже.

Штат клуба состоял в основном из бывших военных летчиков и десантников. Среди них были и ветераны Афганистана, и однополчане самого Соколова. В последнее время появился молодняк: ребята, отслужившие в Чечне.

Богатырский отряд, непобедимый. И все, как один, готовы были в случае необходимости встать стеной за своего шефа, которого они называли Ионой, а за глаза — Соколом.

Столь же предан Иоанну был его личный врач, смешной человечек по прозвищу Карлсон. Если бы срочно понадобилось, Валерий Сергеевич не задумываясь перелил бы Соколову собственную кровь, хотя сам не отличался безупречным здоровьем. Карлсона радовало, что группа крови у них с Ионой была одна и та же: первая, резус-фактор положительный.

Аэроклуб процветал и за счет личной привлекательности хозяина, и благодаря тому, что модное дорогостоящее развлечение — катание на самолете — приобретало все большую популярность у «новых русских». Приятно пощекотать себе нервы видимостью опасности, когда всевозможные блага жизни давно приелись. К клиентуре авиаторы относились со снисходительным презрением, разумеется тщательно скрываемым.

Исключение составляли те редкие случаи, когда человека действительно манило небо, но жизнь сложилась так, что взлететь до сих пор не было возможности. Такие прикипали к «Гелиосу» надолго, становясь постоянными членами клуба. А значит, и друзьями тех, кто тут служил. Следовательно, они вливались в ряды поклонников Ионы-Сокола.

Сейчас всех своих оповестили: хозяину строго-настрого предписано лежать. Если кто-то случайно увидит, что он ходит, следует сразу принять меры вплоть до физического воздействия. Даже в том случае, если упрямец окажет сопротивление.

С Карлсона чуть ли не пылинки сдували: всякий старался ему угодить, лишь бы доктор получше лечил больного.

— Вам привезти что-нибудь из города, Валерий Сергеевич? Вы же не можете отлучиться!

— Конечно, привезти. Сами знаете — зачем спрашивать?

— А что?

— Смешной вопрос. Варенья, разумеется. В неограниченном количестве. Разного.

Хозяин и всегда-то не жаловал свой огромный загородный дом, слишком большой для него одного. А сейчас, на время лечения, и вовсе поселился в «Гелиосе». В здании из стекла и бетона было все необходимое: и жилые помещения, и медицинский кабинет, и огромная кухня с искусным поваром, которого Иона переманил из ресторана «Прага».

Никто из окружающих и не догадывался, что помимо медицинских предписаний была еще одна причина, по которой Соколов не уезжал домой.

Дело было в том, что тут невдалеке, за железнодорожными путями, находился дачный поселок «Солнечный».

А на окраине этого поселка стоял веселый сказочный домик под красной черепичной крышей.

А в этот домик по выходным дням приезжала его миниатюрная хозяйка, Мария Николаевна Колосова…

Валерий Сергеевич был весьма удивлен тем, что его подопечный не делает никаких попыток к бегству из-под домашнего, а вернее, клубного ареста.

Все организационные вопросы «Гелиоса» были перепоручены ближайшему другу Соколова еще со времен армейской службы Косте Подыбе. Тот, похоже, справлялся, хотя и считал, что чисто выполнить «петлю» или «бочку» гораздо проще, чем держать под контролем отчетность.

Подыба старался не тревожить Иону: он за него боялся. Да и другие боялись тоже.

В среде летчиков возникло не высказанное вслух подозрение: у хозяина после сотрясения мозга не все в порядке с головой. Основанием для общих страхов служили вовсе не энцефалограммы, которые регулярно снимал у больного Карлсон, а новое увлечение Ионы, казавшееся авиаторам диким и бессмысленным.

Все они были сынами неба и непоседами, таким же подвижным характером отличался и Иоанн Алексеевич.

И вдруг он начал маниакально учиться… играть в шахматы! Все компьютеры аэроклуба были загружены шахматными программами. Возле постели больного валялись видеокассеты с записями шахматных школ. Уезжавшим в Москву Соколов заказывал журналы с отчетами о шахматных чемпионатах и олимпиадах и с разборами партий, сыгранных знаменитыми гроссмейстерами.

Даже во время обеда он вдруг замирал и отрешенно шептал, не замечая, что жир капает из котлеты «по-киевски» прямо на рубаху:

— Н6… е8…

Карлсон был недоволен: считал, что пища лучше усваивается, если на еде полностью сосредоточишься.

— Иоанн Алексеевич, где вы витаете, мать вашу! — сердился доктор.

На что Соколов реагировал тоже по-шахматному:

— Вашу мать… Мат. Нет, только шах… А если пойти d5? D5, вашу мать…

— Иона, в чем дело? — попытался достучаться до него Костя. — У тебя что, навязчивая идея?

— Отстань! — отмахнулся Иоанн. — Времени нет. У меня всего неделя, понимаешь? Каспаров вон с детства учился, а я должен успеть до выходных.

— Точно. Свихнулся, — грустно констатировал Подыба. — Тихое помешательство.

В аэроклубе «Гелиос» воцарилось всеобщее уныние. Запланированные на субботу и воскресенье развлекательные полеты были отменены. Возмущенным клиентам вернули их деньги и оплатили неустойку.

Пятого июня, в пятницу, в тот самый день, когда Маша потратилась на фисташковую шаль с кистями, пожилого механика Даниила Семеновича вызвали к хозяину.

— Вы у нас самый старший, — сказал ему Соколов. — Могу я на вас положиться?

— А то! — Даниил Семенович даже оскорбился. Разве он подводил когда-нибудь? Разве хоть раз в жизни доверенный ему самолет или вертолет поднялся в воздух с неполадками? — Только скажи, Иона, я все сделаю!

— Значит, так. Отправляетесь в Москву. Пройдетесь по всем салонам.

— То есть… по каким салонам? Автомобильных знаю несколько, а вот авиационных…

— Да нет же, — нахмурился Соколов. — При чем тут авиация? Пройдетесь по художественным салонам.

— Ну? — угрюмо спросил механик. Теперь он своими глазами видел то, во что не хотел верить с чужих слов: хозяин не в себе. — Пройдусь, дальше?

— Выберете комплект самых красивых шахмат. Не ширпотреб, а непременно авторской работы. Не скупитесь. Цена значения не имеет. Важно качество.

Знал бы Иоанн, что в тот же день Маша слово в слово повторит те же фразы!

— Ну найду, — буркнул Даниил Семенович. — И что?

— И ничего. Привезете сюда. К вечеру чтоб были у меня.

— Будут, — мрачно пообещал механик и поехал выполнять поручение: душевнобольных лучше не раздражать, иначе они могут совершить нечто страшное и непредсказуемое.

К вечеру перед Иоанном стояло то, что он заказывал. Даниил Семенович расстарался: добросовестно обошел все художественные салоны до единого, вооружившись справочником «Адреса и телефоны Москвы».

Сколько шахматных комплектов он пересмотрел и перещупал — сказать трудно. Ему попадались наборы из фарфора, из слоновой кости, из дутого стекла, даже из драгоценных металлов.

Как водится, искомое нашлось в последнем по списку магазине перед самым его закрытием.

Наверное, именно в этот момент Маша Колосова накинула на плечи бледно-зеленую шаль…

Сначала механику бросилась в глаза этикетка. На ней значилось: «Гелиос».

«Ого, прямо в честь нашего клуба», — подумал старик.

— Что это у вас? — спросил он.

Продавщица лениво ответила:

— Да так… шахматы…

— А ну покажь! — потребовал Даниил Семенович, предчувствуя улов.

— Вы это не купите, — вяло промолвила девица и не двинулась с места. — Это дорого.

Даниил Семенович сжал крепкие, навек почерневшие от смазки кулаки:

— Кому сказал — покажь! Соплюха.

Почему-то это подействовало. Девушка сразу стала более приветливой:

— Да смотрите на здоровье! Жалко, что ли?

Механик осторожно, боясь что-нибудь повредить, раскрыл выставленный перед ним резной сундучок.

— Ах ты батюшки! — вырвалось у него. — Вот это работа так работа!

Несмотря на вечерний час, салон словно озарился полуденным солнцем. Фигуры лежали в сундучке в четыре ряда и были искусно вырезаны из разных сортов янтаря: «белые» — из матового, светлого, как засахаренный мед, «черные» — из темно-вишневого, прозрачного.

Особенно пленило Даниила Семеновича то, что слоны здесь были действительно слонами, а не резными болванками с кругляшком наверху. У королей были мужские лица, у ферзей — женские. И все это выделано так тонко, так тщательно!

Даниил Семенович был истинным мастером своего дела, никогда не позволяющим себе схалтурить, и в авторе шахмат почувствовал собрата.

— Заверни, — сказал он продавщице. — Возьму. А дремать, дочка, лучше не на работе, а дома.

Хозяин одобрил приобретение. Особенно долго он вертел в руках белую королеву. На голове у этой янтарной статуэтки была корона, из-под которой струилась длинная коса. Цвета засахаренного меда или… спелой пшеницы.

Наутро в субботу Карлсон, явившись осмотреть больного и взять у него анализ крови, обнаружил: постель Соколова пуста.

Постовые бдительно охраняли выходы, но никто из них ничего не заметил. Иона сбежал из-под ареста, не потревожив их.

Ведь в здании помимо дверей были еще и окна…

Вместе с хозяином из аэроклуба исчез комплект янтарных шахматных фигур.

Глава 5

Солнечная королева

Гелиос — греческий бог Солнца.

Окруженный ослепительным сиянием, с горящими глазами, в золотом шлеме, он мчится по небосклону на сверкающей колеснице, запряженной четверкой огненных коней.

Гелиос, всевидящий и справедливый, распознает сверху, с высоты своего полета, добрые и злые поступки богов и людей. Своей стихийной силой, жаром своего сердца он дарует жизнь всем земным существам. Дурных же и злобных наказывает: ослепляет светом своего взгляда.

Он справедлив: порой — даритель, порой — мститель.

Иоанну нравился этот поэтичный образ древнего божества, проводящего дни в полете, и он дал имя солнечного бога своему аэроклубу.

В то время Соколов даже не подозревал, что невдалеке от заброшенных, незасеянных полей, которые он скупил у захиревшего совхоза, есть дачный поселок с подобным названием, только не греческим, а русским: «Солнечный».

И тем более не подозревал, что в этом поселке, почти тезке «Гелиоса», он обнаружит Ее.

Солнечная Королева — так хотелось ему называть Машу со вчерашнего дня, когда он увидел в наборе шахматных фигур ферзя из светлого янтаря.

Статуэтка имела чуть ли не портретное сходство с Марией Колосовой. Черная же прозрачная королева казалась ее тенью.

Сбежав из-под врачебного и дружеского надзора, Иоанн с колотящимся сердцем приближался к заветной дачке с красной крышей. Осталось идти совсем немного, только пересечь то самое люпиновое поле.

Вообще-то он не привык выказывать своих чувств, но Маше он должен открыться! Он признается ей, что не в силах больше без нее жить. И предложит ей партию в шахматы…

Такое с ним творится впервые.

Чуткая и нежная, она поймет. Не сможет не понять! Она непременно ответит на его робкий ученический ход с2 — е4.

Калитка оказалась закрытой изнутри на щеколду да еще прикрученной проволокой. Это не беда: он уже чувствует себя достаточно здоровым, чтобы одним прыжком перемахнуть через штакетник. Выскочил же он из торцового окна собственного клуба!

Но и на дверях резного домика — навесной замок. Никаких признаков присутствия хозяйки.

Коробки с поникшей рассадой помидоров кое-как брошены у стены. Когда друзья уносили его из этого дома на носилках, рассада стояла тут же. Только ростки помидоров еще были тогда крепенькими и веселыми.

Иоанн вспомнил собственную горечь при виде погибшего «Детройта» и вдруг понял: для Маши растения, о которых она заботится, — то же, что для него самолеты. Такие же живые существа. И они сейчас умирают.

Она не могла без причины, просто так, бросить их на произвол судьбы. Не приехала к своим питомцам в выходные, — значит, что-то у нее стряслось.

Может быть, она нуждается в помощи?

Тогда он обязан помочь.

А если все же не нуждается… все равно он должен ее разыскать. Не ради нее — так ради себя самого.

Нет! Ради них двоих.

…Еще со вчерашнего вечера Антон Белецкий украдкой поглядывал на окошки крайнего дома: не загорится ли там свет, не приехала ли еще Маша.

Эта девушка давно уже задела его за живое. При виде ее он начинал дрожать самой настоящей крупной дрожью, которую не так-то легко было унять. Это удавалось лишь одним способом: начать Машу обижать. Именно так мальчишка-первоклассник дергает за косы девочку, которая ему нравится.

Вначале они общались вполне мирно и даже дружно. Его восхищали Машины логичные и немного наивные суждения. Но он не верил в их искренность. Считал искусственным, безошибочно выбранным и блистательно отработанным приемом. Маской, при помощи которой Марии удается отличаться от остальных женщин.

Однажды, например, он привез с собой незаконченную диссертацию, чтобы поработать над ней на досуге.

Машин взгляд случайно упал на рукопись, выхватил какой-то абзац о клеточном строении древнейших хвощей и папоротников, и она тут же попросила разрешения прочесть всю работу.

— Браво! — хотелось тогда воскликнуть Антону. За этой просьбой он увидел только одно: женщина нашла оригинальный способ предложить себя мужчине. Не впрямую, а косвенно. И он стал ждать продолжения.

Маша же его ожидания разметала в пух и прах. Она уселась в его гамак, отгородившись от мира своими толстыми очками, и действительно углубилась в научный труд. Да с каким воодушевлением!

Он наблюдал, ждал.

Вот девушка подняла голову и задала ему какой-то весьма уместный вопрос об особенностях плазматической мембраны в системе размножения растительных организмов.

Антон торжествовал. Он понял это как сигнал к старту любовной игры. И тут же резко стартовал с азартом и уверенностью опытного игрока.

Маша была удивлена, расстроена, разгневана! Она недвусмысленно дала ему понять, что это был фальстарт.

Но кроме того, она действительно была огорчена тем, что ей не дали дочитать диссертацию до конца.

Белецкий же опять-таки трактовал это по-своему: искусница просто ловко оттягивает момент непосредственного контакта, чтобы посильнее разжечь в мужчине огонь желания.

И вновь ему хотелось аплодировать: «Браво! Брависсимо! Ты гораздо умнее всех этих дурочек, которые бегут на первый же мужской свист, как собачонки!»

Но время шло, а мучительница-кокетка, какою он считал Марию, все не подпускала его к себе.

Это стало казаться Белецкому нечестным, незаконным. К отношениям полов он подходил как биолог: просто, цинично и без всякой романтической чепухи. Считал, что такие понятия, как любовь, нежность, преданность и так далее, выдуманы людьми лишь для того, чтобы скрасить однообразие вечно повторяющегося процесса.

И тогда он начал злиться. Решил заполучить непокорную самку любой ценой: как самец он имел на это право! Так рассуждал Антон Белецкий и однажды сделал попытку овладеть Машей силой.

Она вырвалась и убежала. Больше всего его задело то, что лицо ее тогда выражало не страх, не возбуждение, не мольбу о пощаде, а отвращение, брезгливость и даже… жалость.

А жалость, по его разумению, тоже была выдумана поэтами. Генетически она не присуща ни одному биологическому виду.

Выходило, что Мария снова притворяется!

После этого они не общались вплоть до прошлого уик-энда, когда она вдруг ворвалась в его дом, окутанная прозрачной пленкой.

А потом… О, потом они бежали с ней под ливнем, и он чувствовал ее тело совсем рядом.

А чуть позже она села к нему на колени, и он совсем уж было заполучил то, к чему давно стремился… Но тут, черт побери, вмешался другой самец, раненый и от этого еще более агрессивный, как подстреленный лев.

Но ту особь мужского пола, к счастью, вскоре транспортировали куда-то на вертолете — видимо, далеко, иначе воспользовались бы обычным транспортом.

Зато в тот вечер Антон Белецкий видел Машино волнение по отношению к раненому, и это убедило его в собственной правоте: соседка лишь лицемерила, притворяясь, что ей не нужен мужчина, на самом деле она очень даже сексуально возбудима.

А значит, все же есть шанс завоевать ее. И этот шанс непременно надо использовать…

Обо всем этом размышлял Антон Белецкий, пригревшись на солнышке в своем любимом гамаке. На него накатила легкая дремота, и он перестал следить за Машиным участком: видимо, сегодня соседка так и не явится. Ведь дело уже близится к полудню.

Мужской голос, раздавшийся над самым ухом, заставил его вздрогнуть.

— Добрый день, Антон. Не помешал?

Прямо над Белецким стоял тот злополучный самец, воспоминания о котором не несли в себе ничего приятного. Антону даже показалось, что вновь заныли те интимные участки тела, куда незваный гость неделю назад нанес ему удары.

— Помешал, — проскрипел биолог, весь сжавшись. Словно боялся, что его вновь будут бить или применят к нему «простейший» борцовский прием — зажим. Тем более что визитер выглядел совершенно выздоровевшим.

— Я ведь правильно запомнил — вас зовут Антон?

— Угу. А вы — тезка Иоанна Грозного.

— Верно. Только не Васильевич, а Алексеевич.

— Ну и зачем пожаловал, Алексеевич?

— Визит вежливости. Я ведь обязан жизнью вашей соседке. И вам.

— Мне? Возможно. Зато я обязан вам целой неделей больничного листа.

— Да ну! — Иоанн сделал вид, что не понимает, о чем речь. — Простудились, когда под дождем бежали через огороды?

— Слушай, Алексеевич. Тебе что надо от меня? Шел бы восвояси. Не вызываешь ты у меня светлых дружеских чувств, честное слово.

Соколов усмехнулся:

— Верю. Ты у меня в общем-то тоже.

— И помощи я тебе на самом деле никакой не оказал. Так, поглядел — и все.

— Может, сейчас окажешь?

Оба были рады, что не приходится рассыпаться друг перед другом в лживых любезностях. Даже Белецкому, а Иоанну тем более, разговаривать напрямик было сподручнее. Взаимная неприязнь слишком бросалась в глаза. Так зачем же пытаться скрыть ее? Все равно бесполезно.

— Ну так чем тебе помочь?

— Мне нужен адрес Марии Колосовой.

— А! — Белецкий захихикал. — И ты попался на удочку этой стервочки? Солидарен и сочувствую.

— Но-но!

— А ты не больно петушись! Я-то знаком с ней давно. Она из кого хочешь душу вынет, ноги об нее вытрет, а потом за ненадобностью в унитазик и спустит.

— Не всякая душа пройдет в канализацию.

— Как поэтично! Но, по-моему, в растоптанном виде — каждая.

— Так где она живет?

— В Москве, естественно.

— Адрес?

— Откуда мне знать? Не интересовался, не интересуюсь и не буду интересоваться. С меня хватает и дачного общения.

— Не врешь?

— Еще чего! Я бы, Алексеич, с огромным удовольствием отправил тебя в когти этой змеюке на растерзание.

— У змей когтей не бывает.

— У этой есть. Она ими цепляет у человека нерв за нервом и вытаскивает наружу. А потом вьет из них веревки. И держит мужика на привязи.

— Тебя, что ли?

«Что-то я не заметил, что Мария так уж мечтает его удержать возле себя. Скорее, это он жаждет посадить ее на поводок. Кощей…» — думал Иоанн.

— Если б только меня! — пожал Антон костлявыми плечами. — А то ведь и тебя тоже. Уверен, в Москве у нее есть еще кандидатуры на отлов.

— Это можно проверить. Только где ее найти?

— Говорю же — понятия не имею. Знаю только: она библиотекарь. Простой, скромный, обыкновенный библиотекарь. Книжный червь… то есть червиха… не соображу, как образовать женский род. Змея, короче: строит из себя такую кисейную барышню, такую тургеневскую девушку, что скулы сводит. А сама…

Иоанн не стал дослушивать, что именно «сама». Резко перевел разговор на другое:

— Слушай, Антон, у тебя лопата есть?

Тот испугался:

— Зачем?

Лопата у него была, притом хорошо заточенная. Но почему-то на миг представилось ему, как блестящее лезвие взмывает, занесенное прямо над его головой, и…

— Зачем, зачем? — миролюбиво передразнил Иоанн. — Клад искать. Надо, короче. Так есть?

— Ну есть.

— Одолжи. Скоро верну. Ты все равно пока в гамаке оттягиваешься.

— Ладно. Не сломай смотри.

— Спасибо.

— За спасибо не работаем, — буркнул Антон.

Соколов пристально поглядел на него, кивнул.

Достал пачку долларовых бумажек, протянул Белецкому несколько штук.

— Одурел? — отшатнулся биолог.

— Бери. За прокат лопаты и в особенности за ценную информацию.

Тот секунду поколебался и — взял.

…Субботнюю поездку на дачу пришлось отменить: у Натальи Петровны поднялась температура. Она лежала, укрытая всеми одеялами и шалью в придачу, и нехотя пила горячий чай с прошлогодним малиновым вареньем.

Пуська то и дело пристраивалась у нее на груди: умная кошка всегда знала, у кого и где болит.

Наталью Петровну глодал такой отчаянный страх за завтрашний день, что она вынуждена была спрятаться от него в болезнь. Когда тебе физически плохо, то можно об остальном не думать. У тебя есть оправдание…

Наконец она, наглотавшись антибиотиков и снотворных, забылась.

Маша на цыпочках прошла к телефону, плотно прикрыв дверь в мамину комнату. Порывшись в записной книжечке Натальи Петровны, обнаружила лаконичные инициалы: И. И.

— Иван Иваныч? Вас беспокоит дочь Натальи Петровны Колосовой, вашего главного бухгалтера.

— Бывшего, — коротко ответили ей. — Еще вопросы есть?

Вопросов-то было много, но все они относились к иной сфере, нравственной: о совести, о благодарности за многолетнюю преданность, о милосердии. А грубый тон директора стройуправления указывал на то, что сии эфемерные понятия не по его части.

— Вопросов нет, — сказала она. — Есть пожелание.

— По существу, пожалуйста, и поскорее: мне некогда.

— По существу и коротко: чтоб ты сдох.

И она первая повесила трубку, не дожидаясь ответной реакции.

Поистине с ней в последние дни творится нечто необычное. То шикует, швыряя деньги на ветер, то хамит человеку, которого ни разу в жизни не видела. То, наоборот, бредит другим человеком, которого видела единственный раз в жизни.

И это — Маша, привыкшая к дисциплине, порядку и сдержанности!

Однако вдруг выясняется: купить обновку — чудесно; ругнувшись — испытываешь заметное облегчение… Только вот думать о том загорелом черноглазом мужчине — мучительно.

Пропади он пропадом, этот Иван… Господи, который? Иван Иваныч или другой? Как-то не задумывалась, что у столь разных людей может быть одинаковое имя…

Имеет ли вообще значение, как назвали человека при рождении? Маша слышала, что имя влияет на характер и судьбу. Аргументы в тот момент показались девушке убедительными. А сейчас понятно: все это высосано из пальца. Глупые теории, ничего общего не имеющие с реальной жизнью.

Взять хотя бы двух разных Иванов. Один — мерзавец, который использует людей, а потом за ненадобностью выкидывает их на свалку, точно картофельную кожуру. Другой — храбрец, рискующий своей жизнью. Своей, а не чужой.

Но может быть, это оттого, что его полное имя все-таки несколько иное, возвышенное, взятое из Священного писания?

— И-о-анн, — произнесла она вслух. Затем еще раз, нараспев: — И-о-анн!

Получилось мажорное арпеджио. Оно прозвучало в том же ладу и той же тональности, которые избрала для своего торжественного концерта та памятная, внезапная, поздняя первая гроза.

И снова, как тогда, Мария вдруг почувствовала себя скрипичным ключом — маленьким, изящно-строгим и молчаливым, но управляющим всей музыкальной стихией. И пусть в партитуре встречаются диссонансы — ключик сумеет организовать их в общую гармонию.

Эту маленькую завитушку, берущую свое начало на второй нотной линейке, еще называют «ключом соль».

Соль — нота, но в ней осмысленность жизни. Недаром бытует выражение «соль земли». Значит — самая суть. Высший порядок.

— Все будет хорошо, — сказала Маша сама себе. — Все до последней мелочи.

И это тоже было необычно для нее, тем более в нынешней давящей ситуации. Ведь люди, рожденные под знаком Девы, редко отличаются особым оптимизмом.

Она не подозревала, что для ее приподнятого настроения, столь неуместного, казалось бы, при нынешних обстоятельствах, была особая причина.

Мария Николаевна Колосова сейчас представляла собою не просто районного библиотекаря двадцати шести лет от роду, русскую, незамужнюю и так далее и тому подобное. Анкетные данные перестали иметь значение, потому что с некоторых пор, благодаря зажженной ею любви, она превратилась в Солнечную Королеву.

Следовательно, ей была дарована волшебная сила: ведь и в шахматах королева, или ферзь, — самая могущественная фигура.

По-гречески божество Солнца звали Гелиос.

В Древнем Риме оно носило другое имя — Соль.

Солнечная Королева — Королева Соль.

Ключ соль.

Соль земли.

Все сходится.

И кто после этого посмеет утверждать, что имя не имеет особого значения?..

Глава 6

Черный котенок

В адресном столе Иоанн совершил ошибку. Назвал Машины имя, отчество, фамилию, однако запнулся на годе рождения.

Сколько же лет его новой знакомой?

По высокому, наивысшему счету столько же, сколько существует мир: ведь она — первая женщина, созданная из его, Адамова, ребра, Ева.

Однако тетка, выжидательно глядящая на него сквозь окошечко справочной будки, вряд ли способна это понять.

Итак, сколько же Маше по земным, человеческим меркам? Девятнадцать? Двадцать?

Ну уж никак не больше двадцати трех. Он перечислил все предполагаемые годы рождения и получил список адресов.

В один день все их не обойти. Ну что ж, ради Марии он согласен унять свою нетерпеливую натуру и действовать методично, последовательно, шаг за шагом, ход за ходом. Как в шахматах.

И пока он объезжал многочисленные адреса, постоянно думая о своей Солнечной Королеве, у Маши началась полоса везения.

Пусть в глобальном масштабе выпавшие ей удачи могли бы показаться мелкими, для нее они были очень и очень значительными.

К примеру, подвернулся дополнительный заработок.

Сашенька явилась на работу против обыкновения вовремя и не в сопровождении кавалера. Необычным было и то, что она, всегда такая неунывающая, в тот день плакала на ходу. Девчонка тоненько скулила, как побитый щенок, и даже не обращала внимания на то, что вся косметика размазалась.

Черные устрашающие ручьи текли по щекам, крем-пудра образовала уродливые пигментные пятна, а вокруг губ, как у вампира из фильма ужасов, пылало багровое пятно растаявшей помады. Видимо, той самой помады, дорогущей и разрекламированной, что не смывается водой.

— Исключа-ают! — подвывала она. — И мама из дома выгнала! Говорит: пока не сдашь, можешь не возвращаться! А как я сда-ам! Я ни бум-бу-ум!

— Во-первых, умойся, — строго сказала Вера Петровна. — Во-вторых, успокойся и объясни по-человечески: какие такие бум-бумы?

Наконец общими усилиями удалось выяснить вот что.

Саша училась на вечернем отделении того же библиотечного института, который в свое время закончила Мария.

Сейчас там подходила к концу весенняя сессия, а Сашеньку к ней даже не допустили, поскольку у нее оставались задолженности еще за зиму. Ну, а те долги, в свою очередь, скопились потому, что не сданы контрольные, а те не сданы потому…

— Да потому что одни молодые люди на уме! — уверенно заключила Вера Петровна. И она, конечно, была права, однако девчонке от ее правоты не становилось легче.

Лариса предложила:

— Ну, пожить-то можно у меня, пока твоя матушка не остынет. За Илюхой посмотришь, бабке отпуск дадим. А вот контрольные…

Маша сказала коротко и деловито:

— Ладно, тащи свои контрольные.

Безутешная двоечница сбегала домой и принесла методички и учебники.

— Всего-то? — изумилась Мария, проглядев задания.

И за день выполнила все работы, заданные на целый год.

Уже назавтра Александра прибежала довольная, счастливая, накрашенная сильнее прежнего и в сопровождении сразу двух парней, враждебно глядевших друг на друга и с одинаковым обожанием — на Сашу.

— Машка! — Девочка целовала свою спасительницу, разукрашивая ее щеки отпечатками «несмываемых» губ. — Я просто в шоке! Обалдеть! Приняли! Хвалили! Ну ты профессор, блин!

Потом она вдруг потупилась:

— А у моей подруги курсовая.

— И что?

— А ее парень бросил.

— Поговорить с этим парнем? Неловко как-то, а?

— Да на фиг он ей сдался такой! Курсовую за нее нужно написать.

— Ох. Ну ладно, тащи, что там?

— Сколько? — деловито поинтересовалась Сашенька.

— Как — сколько? Одну. Больше не осилю.

— Блин, Маш, ну ты ваааще! Я говорю: сколько будет стоить твоя работа?

— Как это?

— Господи, ну ты наивная чукотская девочка. Сколько возьмешь за курсовую? Денег, капусты, деревянных? Или лучше в баксах?

— Я не знаю… со студентки? Деньги?

— Во шиза! Да у этой студентки папашка — управляющий банка. Гребет лопатой. Куры не клюют.

— Отец?

— Не отец, а папашка. Ну, она нашла себе богатенького папашку.

— Не любовника же?

— А кого ты думала?!

У Маши голова шла кругом.

— Погоди, Сашенька. Ты только что сказала: твою подругу бросил парень.

— Потому и бросил, что она папашку нашла! Че тут непонятного?

«Да, я, наверное, совсем глупа. Или совсем стара, — печально подумала Мария. — Но я этого никогда не пойму. Никогда. Не пойму и не приму».

— Ну отмороженная! — хохотала Сашенька. — Знаешь, лучше я сама ей цену назову. Ты зажмешься, как бедная родственница, а мне по фигу.

— Хорошо, — растерянно согласилась Маша.

Без усилий выполнила работу и получила за нее больше, чем за месяц кропотливого труда в библиотеке. За неполную неделю она не только окупила свою фисташковую шаль, но и разбогатела. По их библиотечным меркам, конечно.

Совесть, правда, немного колола: что-то в таком заработке было сомнительное.

Ну а с другой стороны: разве это ее должны мучить угрызения совести, а не тех нерадивых, но богатых студентов?

Утешало то, что мама немножко успокоилась. Правда, Наталья Петровна все равно страдала от обиды и сознания собственной ненужности…

В выходные Маша засела за чей-то дипломный проект, и поездка на дачу опять сорвалась…

По скольким адресам прошел Иоанн Соколов за эту неделю, не счесть. Перевидал целый женский батальон, состоящий из одних Колосовых.

Встречался с Машами веселыми и Машами озлобленными, подозрительными и доверчивыми, худыми и толстыми. Многие пытались строить ему глазки, да только ни у одной из них не было таких неповторимых карих глаз, как у той единственной, которую он разыскивал.

Начинало охватывать отчаяние: его Солнечная Королева бесследно исчезла, как солнечный зайчик в пасмурный день.

Так же пасмурно было и у него на душе. Грела лишь одна надежда: увидеть Марию в выходные в «Солнечном».

Но и в выходные не посчастливилось: на дверях дачи по-прежнему висел замок.

Единственный, кого развеселило посещение Иоанна, был Белецкий. Биолог ликовал: его соперник и обидчик терпит такое же фиаско, как он сам!

Гамак так и ходил ходуном от беззвучного смеха, сотрясавшего костлявое тело Антона.

— Ага, — скрипел биолог. — И тебя продинамила? Что я говорил? Да я Мери насквозь вижу. Хитренькая лисичка, но хороша, не спорю, хороша! Одна шевелюра кого хочешь с ума сведет! И молочные железы у нее… м-м-м… крепенькие!

— А как с поджелудочной железой дело обстоит? — деловито поинтересовался Иоанн. — А с желчным пузырем? Надеюсь, не как у тебя, болезного? У тебя-то желчь так и разливается. Да изо рта продукт пищеварения так и прет — вместо прямой кишки.

— Остроумненько. Даже, я бы сказал, тонко! — ухмылялся Антон, видя, что бить его вроде бы не собираются. — А где тонко, там и рвется.

Иоанн ответил образным выражением на пословицу:

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Однако на этот раз финальная реплика осталась все-таки за Белецким:

— А громче всех посмеется наша Маша. Просто животик надорвет. Она и сейчас небось с очередным хахалем очень даже над тобой потешается. От всей своей большой и щедрой души!

Соколов только плюнул в сердцах и дальше с Кощеем пререкаться не стал.

Гнилой человек этот Белецкий — что с него взять?

Летчики — крепкий народ, они без боя не сдаются. Иона решил продолжить поиски, да только с другого конца. Принялся обходить библиотеки. Начал, конечно, с главной — с Ленинки…

Среди недели Наталья Петровна позвонила дочке на работу и попросила директрису в виде исключения отпустить Машу домой.

— Что-то случилось? — встревожилась участливая начальница. — Вам нездоровится?

— Да нет, ничего, пустяки! — отвечала Колосова-старшая. — Кошка у нас рожает.

— Что-о? И это вы называете пустяками?! Кошка! Рожает! Да вы… вы просто бессердечный человек!

Вера Петровна бросила трубку на рычажки с такой силой, что аппарат едва не треснул:

— Маша! Мария Николаевна! Товарищ Колосова! Вы отправляетесь немедленно! Промедление смерти подобно!

Сбежались перепуганные девчонки: кажется, у Маши Колосовой беда, нужно что-то делать!

— Собираемся! — торжественно объявила директриса. — Я тоже с вами! Я — опытная акушерка!

— Да куда мы едем-то? — никак не доходило до Маши.

— Принимать роды!

…Обычно дорогие иномарки останавливаются возле крупных банков, престижных отелей, шикарных супермаркетов. Там их вид никого не удивит.

А этот серебристый шестисотый «мерседес» вел себя странно: курсировал от библиотеки к библиотеке. От крупнейших — к более мелким.

Роскошный сверкающий лимузин странно смотрелся среди стареньких средств передвижения, припаркованных у дверей книгохранилищ: как щеголь, облаченный во фрак, меж посетителей пивнушки.

За рулем сидел широкоплечий брюнет со жгучим взглядом черных глаз. От остановки к остановке его смоляные брови все сильнее хмурились, и выглядел владелец «мерседеса» все более мрачным и удрученным…

Садясь в автомобиль после очередного неудачного визита, он открывал резной сундучок, стоявший рядом с ним на пустом переднем сиденье, вынимал оттуда фигурку королевы из светло-желтого матового янтаря и вглядывался в тонкие черты ее лица.

Потом, прикрыв глаза, некоторое время держал ферзя в кулаке, словно желая подпитаться его энергией.

После этого у него, кажется, появлялись силы для продолжения поисков, и машина вновь мягко трогалась с места.

Скорая акушерская помощь немного запоздала.

Два котенка уже появились на свет: гладкий серый и рыжий пушистый.

Пуська деловито вылизывала новорожденных, а Наталья Петровна в умилении глядела, как они беспомощно мотают слепыми головами.

Этот умильный взгляд смягчил сердце директора библиотеки, заподозрившей было Машину маму в бессердечии. Она энергично протянула сморщенную пятерню для крепкого дружеского рукопожатия:

— Ладно уж, будем знакомы. Приятно обнаружить, что человек оказался лучше, чем о нем думала поначалу!

— Очень рада, — растерянно отозвалась Наталья Петровна и ойкнула, когда ее ладонь сжали по-мужски, до боли.

Две ровесницы, они как-то сразу нашли общий язык. Между ними вмиг установилась определенная иерархия: Вера Петровна — покровитель, Наталья Петровна — подопечная. Позабыв о кошке с котятами, директриса повела Машину маму на кухню пить чай, как будто именно она была хозяйкой этой квартиры.

Две одинокие женщины без всяких предисловий начали рассказывать друг другу всю свою жизнь. А поскольку прожито обеими было немало, взаимные излияния обещали затянуться надолго.

Главной темой Натальи Петровны было следующее: как это несправедливо, когда тебя ни с того ни с сего — ну совершенно без всякой причины! — бросает муж.

На что Вера Петровна в утешение излагала собственную теорию, состоявшую в том, что выходить замуж вообще глупо, поскольку существа мужского пола изначально и непоправимо несовершенны.

— Уж поверьте мне, Наташенька! Я столько научной литературы за свою жизнь перечитала — любой академик позавидует. И знаете, что утверждают авторитеты?

— Что, Верочка? Да вы берите вареньица…

— Что у мужчин извилин меньше!

— Да ну! А я и не знала. Вот, оказывается, в чем дело! А я думала — просто в дурных характерах!

— Характеры — это лишь следствие. Причина же в том… Нельзя ли еще чайку?

— Да-да! Может, новый заварить?

— Крепкий чай вреден для здоровья. Так вот: между двумя полушариями существует такой специальный перешеек. У нас он тоненький и не мешает мыслительному процессу, а у мужчин плотный и непроницаемый, как кирпичная стена.

— Печеньице берите, песочное.

— В этом тесте слишком много масла! Повышает холестерин в крови, а это опасно для жизни. На стенках сосудов откладывается налет, как накипь на дне чайника.

— То-то я чувствую, что мне после печенья становится трудно ходить… Вы говорили о перешейке.

— Да! У мужчин он наглухо отделяет правое полушарие от левого. То есть блокирует переход от логического мышления к интуитивному.

— Точно! Я замечала у мужа… бывшего… губительное увлечение шахматами. Как сядет за доску, так ни на что больше не реагирует. Хоть трава не расти!

— Вот! Переразвитие левого полушария в ущерб правому.

— Правильно. Ущербный был, раз бросил меня с ребенком.

— Все они ущербные. Поверьте мне, Наташенька!

— Но стал академиком.

— Естественно! Какой-то участок мозга развивался гипертрофированно. Зато остальные постепенно и неуклонно отмирали! Не случайно почти все известные миру гении — мужчины. Гениальность — это своего рода уродство.

— Выходит, все мужики — уроды?

— А как же!

— Н-да… Может, и так, Верочка. А все-таки… не знаю… Мне почему-то хочется, чтобы Машенька вышла замуж.

Вера Петровна не осудила новую подругу за это глупое желание. Простила ее человеческое несовершенство.

— Вполне понятная материнская слабость, — снисходительно объяснила она с позиций мудрого и великодушного учителя жизни.

— И внуков хочется понянчить, — мечтательно вздохнула Наталья Петровна.

— Внуков?! — Тут уж Вера Петровна не могла не возмутиться. — У вас же есть великолепная кошка! Конечно, она не так хороша, как моя Леопольдиночка, но…

Разговор плавно перешел на обсуждение кошачьих достоинств и недостатков — эта тема тоже была для обеих весьма и весьма животрепещущей…

Пока пожилые дамы обсуждали теоретические проблемы, Маша занималась практическими.

Пуська опять забеспокоилась. Она то утробно урчала, то музыкально мурлыкала.

«Собирается рожать третьего», — поняла девушка.

Кошка уворачивалась от человеческих рук и избегала человеческих взглядов. Она терлась головой о тумбу письменного стола, требуя выдвинуть ящик.

Маша выполнила ее невысказанную просьбу: быстро вытащила конспекты и наброски чужого заказного диплома, освободив Пуське помещение для таинства появления на свет нового живого существа.

Кошка запрыгнула в ящик, и Маша, подчиняясь повелительному взгляду роженицы, задвинула его. Ей очень хотелось понаблюдать, однако Пусси была против. Маша долго сидела перед столом на корточках. Жадно, напряженно ждала.

Когда у нее уже затекли и ноги, и спина, изнутри наконец послышалось звонкое, певучее, торжествующее мурлыканье, и следом — тоненький требовательный писк.

Девушка поняла: можно открывать «родильную палату». Свершилось.

Третий котенок был черным с белой грудкой. Мокрый и прилизанный, он, однако, сразу проявил решительный характер: первым из всей тройни деловито полез к материнскому брюшку кормиться, безошибочно нащупав ротиком сосок.

«Мужичок», — поняла Маша.

Только сейчас она осмотрела двух первых, терпеливых и спокойных. Как и следовало ожидать, это были девочки. Их она тоже подсадила в ящик, но кошечки начали есть лишь тогда, когда Пуська повелительно подгребла их к себе лапой. Они были послушными и безынициативными.

Из кухни доносилось миролюбивое журчание голосов Веры Петровны и Натальи Петровны, и Маша решила не вклиниваться в их разговор.

«Маме сейчас хорошо, — поняла она. — Мама нашла себе подходящего собеседника, который выслушает и посочувствует. Вере Петровне тоже хорошо. Наконец отыскался человек, который не отмахивается от ее советов. Я там не нужна… Да и не больно-то меня туда тянет».

Она прилегла на диван и стала наблюдать за котятами. Особенно за одним, последышем.

Черненький мальчик с белой грудкой.

Мальчик-брюнет…

Своенравные мысли сделали резкий скачок.

Брюнет… а на груди у него светлые волосы, которые растут мысиком…

Ей, Марии Колосовой, тоже хотелось бы родить мальчика… от брюнета со светлым мысиком на груди…

Она представила себе, как держит на руках новорожденного младенца с темными, еще слипшимися волосенками. Родничок на макушке беспомощно дышит, он мягкий и беззащитный.

— Пацан? — произносит совсем рядом мужской голос, родной и хорошо знакомый, преисполненный радости. — Весь в меня. Летчиком станет.

Маше становится страшно, она боится, что ребенка сейчас заберут у нее и… начнут подкидывать в воздух.

— Погоди! Так нельзя! — протестует она. — Он ведь еще головку не держит!

— Не бойся, Машенька, — успокаивает ее отец ребенка. — Я, может, и сумасшедший, но не до такой степени!

— Машенька?! — Тут ее фантазия опять делает крутой поворот, перенося девушку из нереального будущего к реально происшедшим событиям. — Мы не настолько близко знакомы!

— Ах, простите, — хохочет некто. — Родить ребенка — это еще не повод для фамильярности!

И радужный мыльный пузырь воображения лопается.

Трудно возвращаться в обыденность, в свою тесную хрущевку, в свое стародевическое одиночество.

«Я бы, конечно, не против была завести ребенка, — думает Мария Колосова, — если бы… Если бы дети появлялись сами по себе, без… без всего предшествующего процесса. Повезло же моей тезке, Деве Марии, с непорочным зачатием! Но это — миф. А в реальности такое возможно только через — брр! — пробирку…»

Глава 7

Волшебный клубок

«Приеду в «Солнечный», схвачу Кощея за его тощую шею с острым выпирающим кадыком и легонечко сожму, — вынашивал планы мести Иоанн. — Этого вполне хватит, чтобы задушить тварюгу! Соврал ведь, как пить дать соврал чертов биолог! Как я сразу не догадался. Библиотекарша, ха! Станет владелица такой роскошной дачи работать в библиотеке! Да ведь дураку понятно: столь нежное, чистое, светящееся существо и книжная пыль — две вещи несовместные… Эх, надраться, что ли, с горя? Ну, надраться вряд ли, все же я за рулем, а немножко выпить не помешало бы».

Включив противоугонную сигнализацию, он закрыл свой серебристый «мерседес» и направился к ближайшему винному ларьку.

Отоварившись бутылкой сухого вина и пластмассовым стаканчиком, свернул во дворы: хотелось найти какую-нибудь лавочку под раскидистым деревом и спокойно поразмыслить в одиночестве. Салон «мерседеса» казался ему слишком тесным для размышлений о таком всеобъемлющем явлении, как Мария Николаевна Колосова.

Ничего не подвернулось, кроме детской площадки с пустой песочницей. Но узкая скамеечка без спинки тут все-таки имелась.

Иоанн продавил пробку внутрь и плеснул в стаканчик темной терпкой жидкости. Едва успел пригубить, и тут же со всех сторон: из-за кустов, из дверей подъездов, из арок — на него двинулись рассерженные агрессивные старушки. Целая армия бабок! Как будто они, замаскировавшись, специально поджидали, на кого бы напасть.

— Ходят тут всякие!

— Пьянь подзаборная!

— Откуда только деньги берут на выпивку! Ограбил небось кого-то!

— Сразу видно — бандит! Кулачищи-то какие!

— Не, такие грозят не кулаком, а ножичком! Не подходи — зарежет, глазом не моргнет!

— Главное — место нашел для распития! Прям на детской площадке! Пусть ребятишки пример берут, да?

— Ты б еще в библиотеку зашел — зенки бесстыжие свои заливать!

Иоанн насторожился:

— В библиотеку? А где тут библиотека?

Старушки разом крючковатыми пальцами указали в угол двора:

— А вон там. Ты поди, поди, сунься туда! Завались туда, если смелый! Там Вера Петровна! Она — ого-го! Она тебя в бараний рог-то скрутит! Иди, иди! Что, в штаны наклал? Все вы, алкаши, такие! Как на детскую площадку — так герои. А как на кого посурьезней налетят — вроде Веры Петровны, — так и хвосты поджали!

— Все-все-все, сдаюсь! — Иоанн поднял руки, не выпуская из них бутылки и стакана. — Очень вам благодарен, милые девицы-красавицы!

— Надсмехается еще! Шел бы ты…

— И пойду, пойду, не сомневайтесь.

Бабки опешили:

— К Вере Петровне?

— К Вере Петровне! А что?!

— Ой ли, — старушки вдруг засомневались. — Ты бы все же, милок, так сгоряча не совался!

— Неужто пожалели? Да ведь я алкаш и бандит! Грабитель с большой дороги!

— А все ж человек. В пекло-то соваться…

Иоанн встал. Попытка не пытка. Для очистки совести заглянет он и в эту неприметную библиотеку, скромненько спрятавшуюся в уголке двора.

Тем более что атмосфера тут какая-то располагающая, сказочная, что ли… Взять хотя бы этих невесть откуда взявшихся бабулечек-ягулечек, сварливых, но в итоге все-таки добрых, как настоящая сказочная Баба Яга. Та тоже вечно кряхтит, ворчит, грозится скушать добра молодца да косточки его белые обглодать, а потом глядь — дает ему волшебный клубочек, который приведет прямиком к прекрасной Марьюшке…

И поставил Иван-царевич початую бутылку сухого вина со стаканчиком вместе на лавочку без спинки:

— Это вам, красавицы. Выпейте тут за мое здоровье и за удачу мою богатырскую!

Бабки тут же облепили лавочку плотным, гомонящим, радостным хороводом:

— Спасибо, милок!

— Ты побереги себя-то!

— Сразу видать — хороший человек, не то что какая-то пьянь подзаборная!

И расселись, как серые воробышки, прямо по борту песочницы, пустив вино по кругу и не задумываясь о том, какой пример они подадут детишкам.

Иоанн приоткрыл дверь библиотеки, и первое, что он увидел, были два метнувшихся в разные стороны силуэта: девушки и парня.

Он прервал чей-то пылкий поцелуй.

Из полумрака между стеллажами показался третий силуэт, нереальный и сказочный, вполне соответствовавший дворовым бабкам-ежкам: он был двухголовым.

Одна голова восклицала:

— Агу! Агу!

Другая проговорила приятным женским голоском:

— Вы к нам? Заходите.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что это — молодая женщина, у которой на животе привешен рюкзачок с маленьким ребенком.

Соколов спросил с некоторой опаской:

— А где Вера Петровна?

— Уехала по делам, — ответила молодая мать. — Но я могу сама вас обслужить. Вы уже записаны?

— Нет пока.

— Паспорт, — потребовала молодая мать.

— Дай! — подтвердил подвешенный на ее животе малыш.

— Я по другому вопросу, — сказал он. Надо сказать, отсутствие грозной Веры Петровны порадовало его: хоть и был Иоанн не из трусливых, а подействовало на него запугивание старушек.

— По другому? — заинтересовалась женщина. Мы знаем уже, что это была Лариса. — По личному?

— Скорее, по кадровому.

— Неужели хотите у нас работать? — И, не дав ему вставить словечко, закричала: — Сашка! Сюда! Скорей, тут у нас такое! Новый кадр!

Из подсобки выскочила растрепанная Сашенька, на ходу застегивая джинсовый комбинезончик:

— Че, горим?

Наткнулась на незнакомого черноволосого красавца, осеклась, озадаченно протянула:

— Ага, гори-им… Ща, погодите!

Она опять исчезла в подсобке.

Младенец тем временем принялся откручивать Иоанну ухо:

— Дай! Дай!

Лариса отошла на шаг, спасая ухо посетителя, а Илюшка начал реветь. Словом, поднялась кутерьма и неразбериха, которая немало обескуражила летчика, привыкшего к порядку и четкости сугубо мужского, почти военного, общения.

Наконец вновь показалась Сашенька. Она успела привести себя в порядок и подталкивала к выходу смущенного молодого человека — того самого, с кем только что самозабвенно целовалась. Он ничуть не интересовал ее больше.

— Иди, иди, у нас дела.

Тот порывался что-то спросить:

— А когда…

— Видно будет! — отрезала жестокая Сашенька и вытолкала кавалера за дверь.

Приняв соблазнительную позу, повернулась к «новому кадру», взмахнула накладными ресницами:

— Итак?

Привыкший отдавать распоряжения, в этой обстановке Соколов чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я только хотел узнать: работает ли у вас Колосова Мария Николаевна?

Сашенька разочарованно протянула:

— Ну, предположим.

Девчонка оглянулась на дверь: отвергнутого кавалера уже и след простыл. Поторопилась она с его отставкой.

Но Иоанну было не до ее переживаний: сердце у него забилось болезненно и неритмично.

— А ваша Колосова, она какая — молодая?

— Не, средних лет, — не задумываясь, ответила Александра. Она не собиралась врать: просто в ее неполные восемнадцать Машин возраст казался действительно солидным.

— Опять не та… — огорченно пробормотал Иоанн.

Тут вмешалась Лариса:

— Но она еще очень даже ничего. Сохранилась.

Для перестраховки, уже без всякой надежды, Соколов задал еще вопрос:

— Она какая — красивая? С длинными волосами? Кареглазая?

Саша с Ларисой переглянулись:

— С длинными волосами? Ну нет! У нашей Марии Колосовой пучок, старушечий такой. А глаза? Лар, какого цвета у нее глаза?

— Даже не знаю… Она вечно уткнется в формуляры… Может, серые?

— Серые, — уверенно подтвердила Сашенька. — Карие — это у меня! С зеленым ободком! Во!

И она изо всех сил вытаращилась на привлекательного незнакомца, чтобы он получше оценил зеленый ободок. Его, правда, заметить было трудно, потому что тени на ее веках были пугающе-фиолетовыми, как будто бедняжке подсадили два свежих фингала. Взгляд все же был весьма призывным.

Однако бестолковый посетитель не отреагировал на него должным образом.

«У меня остается еще один шанс, последний. Дождаться эту Колосову и убедиться самому… Все-таки размотать до самого конца тот клубок, что дали мне старушки-ведьмы», — решил он.

— Может, я подожду ее? Когда она должна прийти, ваша Мария Колосова?

Лара задумалась, вспоминая:

— Саш, куда они пошли-то? Вера Петровна что-то выкрикивала. Не помнишь?

— Как это не помню? Что я, склеротичка? Ты даешь, — обиделась Саша. — Вера Петровна повезла Машу в роддом!

— Ах да, — вспомнила и Лара. — Роды! Точно! Так что вряд ли они сегодня вернутся.

Сероглазая Мария Колосова на сносях, средних лет… Нет уж, такая Иоанну явно не подходила. Он-то разыскивал прекрасную Солнечную Королеву!

— Извините, девушки, за беспокойство, — печально сказал Соколов и вышел.

— Дурной какой-то, — заключила Сашенька.

Лариса накинулась на нее:

— Вечно ты! Я только хотела у него паспорт взять… Может, он злоумышленник? Маньяк? Сейчас их знаешь сколько бродит? Одни убивают девушек в красных платьях, а этот, может, всех, у кого глаза карие?

— Ой! — Сашенька от испуга так хлопнула ресницами, что верхние сцепились с нижними и она никак не могла раскрыть глаза. — А я-то, дура, на него вылупилась! Я в шоке, что теперь будет? Замочит, блин.

Лара язвительно посоветовала:

— Попроси, чтоб сперва изнасиловал. Не так обидно будет умирать.

— Ты че! Ох… Позвоню Лешке… Или Вовке… Или Серому… Нет, всем сразу! Пусть до дома провожают, а то как же теперь одной-то идти?

— Можно подумать, ты когда-нибудь ходишь одна, — фыркнула Лариса и занялась Илюшкой. А чем еще было заниматься сотруднице маленькой районной библиотеки, в которой любой посетитель — это целое событие?..

Старушонки на детской площадке еще не разбрелись. После дармового винца их беспокойные души жаждали общения.

— Ну что, получил по первое число? — сочувственно спросили, завидев Иоанна.

— Да живой я, красавицы, живой! Не оказалось на месте вашей Веры Петровны. Уехала.

— Повезло!

— Да нет, драгоценные мои, — вздохнул Иоанн. — Не повезло. Опять не повезло.

Не сработал волшебный клубочек. Привел Ивана-царевича к Марьюшке, да не к той.

— Ложись! — закричала вдруг одна из бабулек и так пихнула Соколова, что он повалился в песочницу.

— Идет! — засуетились другие. — Не рыпайся, мы тебя, милок, прикроем.

— Да вы что, бабоньки! — отбивался он, отплевываясь от песка, забившегося ему в нос и в рот. — Осатанели? С одного пузыря сухого на всю компанию — так разбушеваться!

— Чш! Вера Петровна уже близко…

Его разобрало любопытство: что это за чудовище такое — Вера Петровна?

Приподнял с трудом голову, преодолев сопротивление своих доброхоток, и увидел обыкновенную пожилую женщину, шагавшую, правда, не по-женски широко и размашисто.

А рядом, едва поспевая за ней, шла другая…

Не совсем та, которую он разыскивал. Не в цветастом сарафане, с обнаженными нежными плечиками, а в строгой серой узкой юбке и скромной блузке с отложным воротничком. Не с шелковистыми волнами пшеничных волос, а с тугим пучком на затылке, действительно почти старушечьим. Взгляд опущен к земле… Какого цвета глаза?

Очень, очень похожа на ту. Будто ее двойник. Или старшая сестра.

Если она и есть Солнечная Королева, то — околдованная злыми силами. Царевна, опять натянувшая лягушачью кожу.

Тем не менее он собрался с духом и, отстранив старушонок, хрипло выкрикнул:

— Машенька?

Она испуганно вскинула глаза — карие, карие! Увидела, узнала, изумилась, глаза засветились, и вся она засветилась тоже.

Вмиг рассеялись недобрые чары. Она, несомненно, она! Другой такой не сыскать на всем белом свете.

— Машенька…

Она засмеялась и погрозила пальчиком:

— Что за фамильярность. Мы не настолько близко знакомы, Иоанн Алексеевич.

И одними губами, совсем беззвучно, так что понял он один, добавила:

— Ванечка…

Вот и сработал волшебный клубок. Иван-царевич нашел свою Марьюшку.

Только, вопреки всем литературным канонам, в этой сказке еще рано ставить точку…

Глава 8

Маньяк

…Точку было рано ставить потому, что на авансцену выступил грозный персонаж по имени Вера Петровна.

Она решительно подошла, взобралась на бортик песочницы и сурово глянула сверху на Иоанна.

— Почему вы валяетесь? — сурово спросила она.

Старушки дружно встали на его защиту:

— Поскользнулся, упал.

— Очнулся — гипс? — непреклонно продолжила директриса библиотеки. — Не морочьте мне голову.

От ее всевидящего ока не укрылись ни пустая бутылка из-под вина, ни раздавленный в суете стаканчик.

— Все ясно. Пили.

Бабульки залепетали:

— Это не он, Вера Петровна, вот те крест святой, это не он!

— Ну не вы же, уважаемые!

Маша стояла в сторонке и блаженно улыбалась. Она не вслушивалась в разговор, слова пролетали мимо ее сознания, и казалось девушке, что начальница просто беззвучно шевелит губами, как рыба.

Все ее существо ликовало: «Искал! И отыскал!»

Тут же, правда, возникало сомнение: «Искал — меня?! Меня, такую незначительную, незаметную, заурядную? Быть того не может!»

Но нельзя не верить собственным глазам: вот же он, Иона, собственной персоной!

«Даже если он попал сюда случайно, все равно — хорошо. Хорошо и то, что он не забыл мое имя. А ведь оно такое простое, незапоминающееся… Как и я сама… А вот — не забыл…»

Вера Петровна тем временем выговаривала:

— Валяться на земле — последнее дело!

Иоанн попытался предугадать следующий вопрос: «Сейчас назовет меня пьянью подзаборной или еще как-нибудь в том же духе».

Он ошибся. Вера Петровна продолжила иначе:

— Можно застудить себе почки. А это повлечет за собой и более серьезные осложнения.

Старушки принялись поднимать Соколова и стряхивать с него песок.

— Да что вы, не надо, я сам, — как мог, отбрыкивался он. — Уж как-нибудь справлюсь!

Маша вдруг увидела себя как бы со стороны — и ужаснулась. Руки сами собой потянулись к затылку. Украдкой, пока никто не смотрит, стала по одной вытаскивать шпильки, удерживавшие пучок. Одну, вторую, третью…

Наконец освобожденная тяжелая коса упала на спину.

Однако к Марии уже шагала Вера Петровна. Ох уж эти старые девы, как они бдительны! Их вокруг пальца не обведешь.

— А ну-ка, Машенька, — ласково сказала начальница. — Покажи мне, что у тебя там зажато в кулачке!

Маша, густо покраснев, повиновалась. На ладошке лежали ненужные шпильки.

— Все ясно, — обреченно вздохнула Вера Петровна. — Ты подчинилась стадному инстинкту.

Девушка не поняла:

— Почему?

— Потому что ты, как подавляющее большинство женщин, поддалась вполне понятной, но от этого не менее губительной человеческой слабости. Признайся: влюблена?

Маша испуганно прижала палец к губам. Вдруг Иоанн услышит — что тогда?

Ответить утвердительно — невозможно. Это все равно что вешаться мужчине на шею, бесстыдно предлагать ему себя.

А отрицательный ответ… Будет ли он правдивым? Ведь образ этого человека преследовал ее и в мечтах, и в снах. Не влюбленность ли это, в самом деле?

Но не понять было всех этих тонкостей Вере Петровне! Сейчас она продолжит свою нотацию о том, как любовь обессиливает человека подобно весеннему авитаминозу и как, чтобы от этого недуга избавиться, полезно пить по утрам собственную мочу.

И тогда… Тогда Маша просто возьмет да и провалится сквозь землю.

А Ионе станет противно, он развернется и исчезнет — на этот раз уже окончательно…

К счастью, в этот момент из дверей библиотеки вышла перекурить Сашенька. Она воткнула в накрашенный ротик длинную коричневую сигарету, поднесла к ней золотистую зажигалку. Вскинула глаза… И вдруг увидела Соколова.

— А-а-а! — не своим голосом заверещала девчонка. Дорогая сигарета вывалилась изо рта и упала в пыль. — Подстерегает! Беги, Машка! Он маньяк!

Сашенька оказалась бесстрашной и самоотверженной. Вместо того чтобы юркнуть в библиотеку и забаррикадироваться там, она выскочила, схватила Марию в охапку и потащила подругу в безопасное место.

Не оставлять же на растерзание злодею женщину, у которой, как и у нее самой, карие глаза!

Веру Петровну ничуть этот эксцесс не удивил.

— Вот видите, до чего вы себя довели, — назидательно сказала она Иоанну. — Девушки от вас шарахаются!

И она добавила укоризненно, обращаясь к старушенциям:

— А говорите — он не пил!

Однако Иоанн, хоть и не успел пригубить вина, чувствовал себя действительно пьяным. Он пребывал в сладкой эйфории, несмотря на весь немыслимый абсурд, который разворачивался вокруг него.

Его Солнечная Королева отыскалась! Теперь-то он ее не упустит.

Ни за что на свете не упустит!

…В окружении все тех же старушек, уже преданных ему всем сердцем, Иоанн терпеливо дожидался конца рабочего дня на детской площадке.

Зайти в библиотеку он не решался: уж больно непонятной оказалась Сашенькина реакция на него. Да и с Машей хотелось поговорить без свидетелей, наедине — в отсутствие чудаковатой Веры Петровны.

Бабулькам он профинансировал «продолженьице».

— Только давай теперь сладенького, — потребовали они. — А то от кислятины язык вяжет.

— Какого хотите, красавицы, — разрешил он. — Я не буду, так что на ваш вкус. Заказывайте.

Сбегал за их «заказом», заодно забрав из «мерседеса» шахматы.

Если от кислого вина языки вязало, то от сладенького языки развязались.

Чтобы «хорошему человеку» приятнее было коротать время, завела одна из старушек сказочку — да угадала, какую лучше выбрать:

— В некотором царстве, в некотором государстве жила-была Марья Моревна, прекрасная королевна. Отец у Марьюшки помер, а умирая, матушке наказывал: «Кто первый за доченьку нашу станет свататься, за того и отдавай, при себе не держи долго!» Матушка батюшку похоронила и с горя пошла с дочкой во зеленый сад погулять…

Наступали сумерки, и не московский дворик, казалось, приютил их, а тот волшебный зеленый сад из неторопливой сказки, сдобренной крепленым вином. И слушали все это повествование, как малые дети, не перебивая и непочтительного словца не вставляя…

— Вдруг находит на небо туча черная, встает гроза страшная. «Пойдем, доченька, домой», — говорит матушка. Только пришли во дворец, как грянул гром, раздвоился потолок, и влетел к ним в горницу ясен сокол. Ударился сокол об пол, оборотился добрым молодцем Иваном-царевичем и говорит: «Здравствуй, царица-матушка! Прежде я ходил гостем, а теперь пришел сватом; хочу у тебя дочь твою Марью Моревну посватать». Отвечает ему царица: «Коли люб ты Марьюшке — я ее не унимаю: пусть с Богом идет!» Марья Моревна согласилась. Только собрались они честным пирком да за свадебку, да тут…

…Да тут подошел к концу рабочий день в районной библиотеке.

Решительным шагом вышла из дверей Вера Петровна — и старушек с лавочки словно ветром сдуло: теперь слишком много пустой винной посуды стояло кругом, чтобы удалось избежать сурового осуждения грозной директрисы, неподвластной всеобщим человеческим слабостям и природным инстинктам.

Следом вышла Сашенька, сопровождаемая внушительным караулом из нескольких юнцов, впрочем, все они выглядели изрядно напуганными. Видно, девчонка в красках расписала им кровожадного маньяка.

Александра заметила Соколова, и вся компания резво пустилась наутек, причем кавалеры обогнали даму сердца, вовсе не склонные рисковать из-за нее собственными жизнями.

Потом, осторожно ступая, вышла Лариса. Она тихонечко напевала колыбельную, а Илюшенька сладко спал в своем ярком рюкзачке.

Наконец, по обыкновению последней, появилась Мария.

И сразу же для Иоанна сумерки превратились в яркий солнечный полдень. Машина коса опять была аккуратно уложена на затылке и заколота шпильками, но это уже не имело значения.

Не жаль было, что на самом драматичном месте оборвалась бабкина сказка: сама жизнь превратилась в счастливое волшебство.

— Ждешь? — удивилась и даже, кажется, слегка напугалась Маша. — У тебя какое-то дело ко мне?

— Неотложное.

— Слушаю.

Он протянул ей сундучок:

— Вот.

— Что «вот»? — настороженно спросила Маша.

— Это тебе.

Она осторожно, будто боясь обжечься, открыла. С тех пор как ее унизили однокурсники, вообще боялась получать подарки. Подсознательно ожидала подвоха.

Но тут подвоха не было. Внутри лежали шахматные фигуры — каждая в своем отдельном гнездышке.

Солнце уже закатилось, и при сумрачном вечернем освещении не разглядеть было янтарного свечения — фигуры выглядели обыкновенными, пластмассовыми.

— Спасибо большое. У моего отца были точно такие…

Совпадение удивило и обрадовало Иоанна:

— Неужели тоже янтарные?

Она не поняла:

— То есть как «янтарные»?

— Как? Обыкновенно.

— Ты хочешь сказать — это все вырезано из камня?!

Маша вспомнила, как покупала маме к Восьмому марта брошку из янтаря в виде веточки с желтыми листьями. Это было, по ее деньгам, довольно дорого.

— Конечно, из камня! — с воодушевлением воскликнул Иоанн. — Ты попробуй на ощупь — они кажутся теплыми. Сейчас выйдем на улицу, там посветлее, сама увидишь!

Маша закусила губу:

— Ты извини, я не могу это принять. Такой подарок… Нет, никак не могу.

— Но почему? Сама же говорила — у тебя все фигуры растеряны. А доска осталась. Что ж ей теперь, пропадать?

— Она у меня вместо стола. Ей нашлось применение. Ну, мне пора. Спасибо тебе. Не обижайся.

Иоанн побрел за ней, растерянный и огорченный:

— Маш! Мария… Машенька… Можно хоть немножко проводить-то?

Она улыбнулась:

— Ты ведь и так провожаешь.

— Я не пойму ничего, прости уж меня, бестолкового! Тебе что, не понравилось!

— Ой, Иван, что ты как маленький! Понравилось. Очень даже понравилось.

— Тогда в чем дело?

Маша вздохнула:

— Это слишком дорого. Я не могу. Зря ты тратился.

Соколова неприятно резануло это словечко: «тратился». Он давно забыл те времена, когда надо было рассчитывать, что можешь позволить себе купить, что — нет. Да и не касались его эти проблемы. Когда он был мальчишкой, семейным бюджетом распоряжалась мать, а когда он выпорхнул из-под отчего крова, удача сразу же выбрала его своим любимчиком — и материальных затруднений он не знал.

«Наверное, я все же чем-то обидел ее, — напряженно соображал Соколов. — Чем же? Ах ты, черт побери, и дурак же я! Ведь забыл про цветы! Как можно было явиться к женщине без букета! Вот олух, вот невежа!»

Они вышли из арки на улицу. Мария и не взглянула на припаркованный у обочины «мерседес». Ей даже в голову не пришло, что у кого-то из ее знакомых может быть такая машина.

Она воспринимала эти сверкающие автомобили как нечто игрушечное, вроде картинки с рекламного плаката или реквизита из заграничного фильма, как будто на них и ездить было нельзя.

Иоанн хотел предложить подвезти ее, спросил виновато, стыдясь своей мужской нечуткости:

— Ты далеко живешь?

— Да нет, рукой подать, — ответила Маша, не замедляя шага.

И он покорно поплелся за нею мимо собственного «мерседеса»: «Все же пешком идти немного дольше… Хочется растянуть это провожание. А то раз — и уже приехали. Чао, бамбино!»

Вдоль всей улицы вспыхнули фонари, хотя еще не стемнело. Как будто город приветствовал их иллюминацией!

Иоанн несколько приободрился, хоть и не встретилось по пути ни одного цветочного ларька.

— Постой минуточку! Нет, даже секундочку, — умоляюще сказал он. — Я хочу тебе что-то показать.

— Секундочку? Ну хорошо, — сдалась она.

Возле фонарного столба, в круге яркого света, достал он из сундучка заветную солнечную королеву:

— Смотри!

— Ну красивая. Очень даже красивая. Тонко сделана.

— Не узнаешь?

— То есть?

— Да это же просто твой портрет! Вылитая! С такой же светлой косой.

Маша была польщена. Заинтересовалась:

— Ну-ка покажи поближе!

Она потянулась за фигуркой и ненароком коснулась мизинцем его руки. Вздрогнула, как от удара тока: «Что он может подумать? Что я специально до него дотрагиваюсь?»

Но Иоанн, кажется, ничего не заметил. Во всяком случае, не подал виду.

Королева перешла к ней.

«И вправду что-то общее есть. Действительно есть, — разглядывала она своего янтарного двойника. — Только эта женщина, конечно, гораздо красивее. Что это со мной? Я думаю о ней как о живом существе».

— Теперь ты понимаешь, — сказал Иоанн, — что эти шахматы — твои?

Засмеявшись, девушка достала из сундучка черного короля:

— А вот, погляди: брюнет, загорелый, даже куртка коричневая, похожа на твою кожаную. Так что не спорь, пожалуйста: шахматы твои.

— Нет, твои!

— Я не возьму их все равно!

— А я все равно своего добьюсь. Я всегда своего добиваюсь.

Теперь уже Машу неприятно резанула его реплика. «Чего это он всегда добивается? Вернее — кого? Женщин, конечно. Да ему, наверно, и добиваться особо не приходится: они сами… Ведь он такой… такой…»

И вдруг обожгла, отрезвила другая мысль: «Боже, да ведь он меня… покупает! Конечно! Только для этого можно разориться на такой миллионерский подарок! Ну нет, не на такую напал! Ишь ты… папашка!»

Маша совершенно не знала, как себя вести. Небрежно кинув фигуры в сундучок, торопливо засеменила к своему подъезду, благо он находился в двух шагах.

— Вот! Все! Я уже пришла.

— Так быстро! — Хоть она и предупредила, что до дома рукой подать, а все же он не ожидал, что это настолько близко. До обидного близко, трагически близко! — А может… Ты не пригласишь меня хоть на чашку кофе?

«Кофе? У нас дома только растворимый, и то его осталось в банке на донышке, — смущенно прикинула Маша. — И потом… Все прекрасно знают, какая двусмысленность кроется за фразой про кофе. Тут имеется в виду совсем другое. Точно так же, как «дай прикурить» предшествует нападению и драке… И что скажет мама, если я без предупреждения приведу в дом незнакомого мужчину? Да еще с этими дурацкими шахматами, которые сразу же напомнят ей об отце…»

— Извини. Кофе не будет.

И она взялась за дверную ручку.

«Не отпущу, — промелькнула у Иоанна отчаянная мысль. — Не могу просто так отпустить! Без ласкового слова, даже без ласкового взгляда».

Почти не соображая, что делает, он крепко схватил ее за плечо. Как мужчину, не соразмеряя сил.

Неожиданная боль разозлила и напугала девушку. Она резко рванулась и юркнула в подъезд, вместо ласкового слова бросив на прощанье:

— Оставь меня в покое… маньяк!

А сундучок с шахматами так и остался у него.

Глава 9

Шекспир и ассорти из осетрины

Девчонки-сотрудницы теперь смотрели на Машу с уважением и некоторой обидой: вон у нее какой мужчина, оказывается, а она скрывала! А они-то чуть было не заподозрили ее в мужененавистничестве! Шушукались за глаза, что, дескать, Машка скоро станет совсем как Вера Петровна.

«Знали бы они, — грустно думала Маша, — что я в самом деле такая и есть. И что мужчину этого я прогнала, не успев с ним не только поцеловаться, но и поговорить толком. Но об этом я им не скажу. Пусть считают, будто у меня все благополучно. Смешно даже… Как только я им объяснила, что никакой это не маньяк, а просто… ну, знакомый… как переменилось их отношение ко мне! Теперь бегают по каждому поводу советоваться, особенно насчет сердечных дел. И я, как ни странно, что-то советую, хотя опыта у меня никакого! Но еще более странно, что советы часто оказываются полезными…»

Зато Вера Петровна теперь обращалась с Марией жалостливо, подчеркнуто ласково, сюсюкая, как с тяжелобольной. Директриса очень огорчалась, что всеобщая эпидемия под названием «любовь» не обошла ее лучшего работника.

Маша не сожалела о том, что обошлась с Иоанном резко. Зачем сокрушаться о невозвратном? Слезами горю не поможешь, вовремя надо было думать, как себя вести.

Только глубоко-глубоко внутри образовалась страшная, бездонная пустота. Она, как черная дыра, заглатывала любые эмоции, и девушка казалась бесстрастно каменной. Маша держалась из последних сил. Чувствовала: еще немного — и она заболеет, как заболела мама после увольнения. Действовала автоматически, как робот, разговаривала односложно: да, нет…

— Маш, как считаешь, реально выйти замуж с ребенком? — допытывалась Лариса.

— Да.

— Машка, прикинь: идут мне эти обалденные итальянские синие чулки? — вертелась перед ней в мини-юбочке Саша.

— Нет.

Саша — и синие чулки? Боже, да это же просто хохма! Но смеяться не хотелось.

— Машенька, деточка, — соболезнующе подкатывалась Вера Петровна. — Отложить для тебя новую, увлекательную книжку талантливого отечественного автора-целителя про оздоровительные настои? Оказывается, достаточно правильно настроить себя — и любые болезни отступают! Возьмешь почитать, а?

— Да. Спасибо.

Читать книгу она вовсе не собиралась, но объяснять причины отказа было так утомительно!

В такой странной апатии она и пребывала, пока однажды дверь библиотеки не открылась и в проеме не возник знакомый силуэт, а приятный бархатистый голос не произнес с самого порога:

— Прошу не пугаться! Я не маньяк!

На сей раз Иоанн не оплошал: принес огромный букет белых роз, сразу наполнивших абонементный зал нежным благоуханием.

Вера Петровна, неодобрительно окинув визитера взглядом с головы до ног, молча уплыла в тень стеллажей, и оттуда послышалось безадресное замечание:

— Перешеек, н-да! Между правым и левым полушариями. Вот в чем разница!

Маша чувствовала, что лицо ее становится пунцовым. Хорошо, что стеллажи отбрасывают такую густую тень…

— Сашенька! — позвала она и сама услышала, как ненатурально звучит ее голос. — Ты бы занялась пока посетителем, а то мне надо заполнить каталоги. И цветы поставь в воду.

Такое неожиданное поручение обескуражило даже бойкую и охочую до мужчин Александру.

— А че я-то? Ни фига-а! Твой кадр! Цветочки — поставлю, да. Жалко, если завянут.

Иоанн от души рассмеялся:

— Вот это я понимаю — мнение эксперта! Слышали, Мария Николаевна, я — ваш кадр!

Он будто напрочь забыл, что произошло между ними у ее подъезда. Ведь они вроде как поссорились? Или нет? Маша была в недоумении. Жаль, что Саша ушла искать вазу. Лучше бы не оставаться с Ионой наедине: неясно, как себя вести.

На всякий случай она решила держаться сухо:

— Мне правда некогда. Работа.

— Разве ты не библиотекарь?

— Библиотекарь.

— Вот и поработаешь. Я хочу записаться.

— К нам?!

— А разве это запрещено?

— Нет, почему же запрещено, — совсем смешалась она. — Пожалуйста. Мы очень даже рады, читателей становится все меньше…

Саша вернулась в зал. Хорошо. При свидетелях общаться легче.

— Вот мой паспорт, — кивнул Соколов. — В прошлый раз мне девушка сказала, что это нужно.

— Обязательно. Сашенька, будь добра, занеси в журнал паспортные данные.

Маша, не заглядывая в темно-красную книжицу, передала документ Александре. Пусть Иоанн не подумает, что ее интересует содержание записей.

Однако Саша, эта воплощенная непосредственность, тут же пролистала все, от начала до конца, и не замедлила удовлетворенно сообщить во всеуслышание:

— Штампа загса нет. Неокольцованный!

Кто ее только воспитывал! И как, однако же, удачно, что ей не хватает воспитания…

— Итак, — официально спросила Маша, как бы не расслышав восклицания, — что мы хотим почитать? Фантастику, детективы, классику?

— А что бы вы порекомендовали, Мария Николаевна? — с умным видом осведомился он. — Видите ли, я давно ничего не читал вообще…

Игра в серьезность? Что ж. Пикироваться так пикироваться. Это Маша умеет, за словом в карман не полезет.

Кроме того, шутливый тон очень выгоден в ситуациях, когда откровенность и доверительность пугают и ставят в тупик.

— Могу порекомендовать новинку Поля Брегга.

— Это который всем советует голодать?

— Не только. В последней книге он советует еще пить «живую воду» — там подробно объясняется, как ее раздобыть.

— Это, к сожалению, не совсем в моем вкусе. Мне бы как раз наоборот: про сытную еду и вредные напитки типа шампанского.

— Возьмите книгу о вкусной и здоровой пище.

— Так это чтоб самому готовить! Боюсь, я не дозрел. Мне бы что-нибудь о ресторанах.

— «Живой труп» Льва Толстого. Там в ресторане у цыган дело происходит.

— Живой труп — тот, кто следует советам Брегга. А нет, к примеру, перечня лучших московских ресторанов?

Сашенька вклинилась в разговор. Она не поняла, что происходит пикировка, и отнеслась к проблеме со всей добросовестностью:

— Есть брошюра «Как сервировать стол к семейному торжеству». Правда, старенькая.

Иоанн, даже не улыбнувшись, возразил:

— Вы же смотрели мой документ. До семейного — мне еще дожить надо. А вот какой-нибудь путеводитель типа «Куда пригласить девушку»…

— А! — просияла Сашенька, довольная своей догадливостью. — Машку, что ли?

Иоанн не ответил, посмотрел на Марию. Та отвела взгляд.

Сашенька продолжала щебетать:

— У нас поблизости мексиканский ресторанчик открылся, маленький, столики прямо на воздухе, только за кирпичной загородкой. Я там, конечно, не была, но как идешь мимо, пахнет — обалдеть!

Соколов вдруг спросил совсем другим тоном — робким, мальчишеским:

— Маш… пойдем, а?

«А у меня и надеть нечего, — стучало у Маши в висках. — Юбка да блузочки… все однотипные. Шаль? Единственная приличная вещь… То есть, наоборот, все остальное слишком уж приличное, чопорное, не для таких выходов. Ну накину фисташковую поверх той же блузки с глухой застежкой. Нет, нет и еще раз нет!»

— Спасибо, но я не люблю рестораны. Народ кругом, ты ешь, а на тебя смотрят!

«Господи, что я несу? — в ужасе подумала она. — Да кто на меня посмотрит-то! Разве что с удивлением: что это за чучело такое сюда явилось?»

Мысли же Соколова были совсем противоположными: «Она права. А я, дурак, опять прокололся. Конечно, на нее все сразу начинают пялиться, а то и приставать. Насчет приставаний я, конечно, отпор дам, но все равно Мария будет в центре внимания. Мы и поговорить-то не сможем. Не дадут. Представляю, как ей осточертели кабаки…»

Знал бы он, что последний раз Маша была в ресторане несколько лет назад, да и то на свадьбе у одноклассницы.

Сашенька вмешалась, тактичность была ей чужда:

— Зря ты, Машка! Я бы пошла. Хоть налопаешься от пуза чего-нибудь такого, фирмового! Ассорти из осетровых рыб! Во отпад!

Мария посмотрела на нее так, что девчонка прикусила язык:

— Все! Молчу! Как рыба… осетровая.

Странное ощущение охватило Иоанна. Какая-то слабость во всем теле и ноги будто ватные. Может, все еще сказываются последствия травмы?

Да нет, тут другая травма, скрытая и трудно поддающаяся излечению.

Вот перед ним сидит женщина, которую он с радостью подхватил бы на руки и понес, легенькую, невесомую, на самый край земли… туда, где пролегает горизонт. Он, никогда не сидящий на месте, с нею охотно остался бы наедине, навсегда, на всю жизнь. Ради нее он мог бы даже отказаться от полетов, от неба… Но небо там, на горизонте, и так было бы рядом. Протянешь руку — дотронешься до теплой лазури.

Но Марию нельзя взять и унести. Она смотрит на него сквозь толстые линзы очков, за которыми не разобрать даже выражения глаз. Такая простая женщина — и все же женщина-загадка. Да что случилось с ним, Иоанном Соколовым, для которого общение с противоположным полом никогда не составляло проблемы? Одно время за ним закрепилось даже прозвище Казанова, но потом исчезло, уступив место другому — Сокол.

Ну что ты, сокол ясный, бестолково вертишь своей глуповатой птичьей головенкой? Напрягись же, пораскинь соколиными мозгами.

Куда можно пригласить Марию?

Кабак с тупыми, налитыми алкоголем, жующими рожами — отпадает.

Теннисный корт? У них при клубе есть очень хороший, шведы приезжали строить по всем правилам.

Ох, да она же очкарик! Пожалуй, следить за полетом мячика — не для людей с плохим зрением.

Казино? Нет, она не азартна. Игрок не стал бы целые дни сидеть среди молчаливых книг.

Думай же, соколик, думай! Ох, птичьи мозги!

— Ну как? — поторопила Маша. — Не решил, что возьмешь почитать?

Фу, сбила с мысли!

— «Ромео и Джульетту»! — брякнул он первое, что пришло в голову.

— Хорошо, — усмехнулась Мария. — Только там не ресторан, а прямо противоположное: склеп.

— В склепе не так многолюдно, — отозвался он. — И музыка не громыхает.

— Понятно. Можно запастись осетровым ассорти и спокойно, без помех, перекусить в приятной прохладе. Да?

— Знаешь, я в общем-то не обжора. Хотя, конечно, и не поклонник Поля Брегга с его лечебным голоданием.

— Сашенька, будь добра, достань Шекспира! Возьми стремянку: буква «Ша» на самом верху. — Маша опять обернулась к Ионе. — Желательно держать книгу не больше двух недель.

Он ужаснулся:

— Мы не увидимся целых две недели? Ну нет, я читаю быстро. Прямо глотаю книги.

— А говорил — не обжора.

— Я хотел сказать — читаю запоем.

— Ах, еще и пьяница?

Из-за стеллажей донесся голос Веры Петровны:

— Боюсь, вы угадали, Машенька!

Оказывается, старая дева наблюдала за ними. Бдела! Одна чисто женская черта в ней, оказывается, все же сохранилась — неуемное любопытство.

Иоанн крикнул в ту сторону, откуда донесся голос суровой директрисы:

— В переносном смысле, уважаемая Вера Петровна! Я имел в виду, что жить не могу без Шекспира. У меня что ни ночь — трагедия.

— Бессонница? — Вера Петровна, воодушевившись, выплыла из-за шкафов. — У нас есть прекрасный сборник рецептов для крепкого сна! Рекомендую.

Соколов уточнил:

— Надеюсь, называется не «Спи спокойно, дорогой товарищ»?

Маша встревожилась: мало того что девчонки вечно хихикают над бедной одинокой женщиной, так еще и Иона туда же?

Однако Вера Петровна иронии решительно не желала замечать:

— Нет, это другое. Там одна японка исследовала явление летаргии и объяснила механизмы сна.

— Благодарю, — поклонился Иоанн. — Это для меня сложновато, начну с Шекспира. Там, помнится, тоже героиня очень крепко заснула. Ей дали хорошее снотворное.

Сашенька принесла увесистый том с тиснением на обложке и пожелтевшими от времени страницами:

— Оформляй, Маш, скорей. Закрываться пора.

Девчонка кивнула на окно: во дворе топтался ее очередной провожатый, новенький. Он поглядывал на часы и ожесточенно жевал жвачку, время от времени выдувая крупные розовые пузыри.

Иоанн книгу взял, но уходить не собирался:

— Маша… Я все-таки провожу тебя, можно? А то по городу разгуливают всякие маньяки.

— Только до подъезда.

— Ну хоть до подъезда…

Зачем ему было знать, что в Машином письменном столе, в самом уголке нижнего ящика — того самого, где недавно окотилась Пуська, — лежит, замаскированная бумагами, упаковка зернового кофе «Арабика»?

Так, на всякий пожарный. Любая женщина, рожденная под знаком Девы, любит делать запасы на черный день.

На черный ли? Вот в чем вопрос, как сказал бы господин Шекспир.

Глава 10

Сытый голодного не разумеет

До подъезда они не добрались.

Прямо на улице, с лотка — вернее, с маленького раскладного столика, — продавали театральные билеты. Табличка, водруженная над столом, гласила: «Ромео и Джульетта». Гастроли Лондонского драматического театра «Сандвич».

«Вот оно! — обрадовался Иоанн. — Если гора не идет к Магомету… Если безмозглая птица сокол не может родить приемлемой идеи, идея сама находит его».

— Машенька! — воскликнул он. — Пойдем! Моя любимая пьеса — про склеп.

Маше тоже очень захотелось пойти. Театр она любила, а тут еще англичане, которых потом больше и не увидишь. Однако опять назойливо возник все тот же щекотливый момент — цена билета.

— Да нет, — мотнула она головой. — Они же говорят по-английски, мы ничего не поймем. Я, например, французский учила в школе…

Продавщица билетов вмешалась:

— Это в здании «Современника», там наушники будут, с синхронным переводом.

— Видишь — наушники! — торжествовал Иоанн. — Да в конце концов, что мы, не знаем, о чем идет речь?

Продавщица подсказала:

— О любви.

— Да-а? — Он преувеличенно удивился. — Скажи на милость, Машенька, что может быть непонятного в любви?

Девушка не приняла шутки, ответив на этот раз абсолютно серьезно:

— В любви все непонятно.

И опять у него ослабели колени: захотелось подхватить ее и унести, украсть! Туда, где никто и ничто не помешает, где можно будет спокойно разобраться во всем, что непонятно. В любви.

Однако он обязательно должен ее уговорить! Иначе придется расстаться через несколько минут — подъезд-то вон он, рукой подать.

— Господи, да у нас же шпаргалка с собой! — Иоанн потряс тисненым томом Шекспира. — В каждом непонятном месте открываем книгу, ищем: акт такой-то, сцена такая-то. Ага, эту девицу зовут Джульеттой. Фамилия — Капулетти. Ей четырнадцать лет.

— А действие разворачивается в Вероне, — уже смеясь, подсказала Маша.

— Вот-вот. Подержи-ка! — Иоанн сунул ей книгу, и обе руки у нее, таким образом, оказались заняты, ведь она несла еще и букет пышных белых роз.

А потому она не имела возможности полезть в сумочку за кошельком, и Иоанн быстро взял два билета. Да не каких-нибудь, а в первом ряду!

— Спасибо за покупку, — улыбнулась продавщица. — Вы не пожалеете.

Улыбка преобразила ее лицо, и оба сразу — и Маша, и Иона — насторожились.

— Мы раньше не встречались? — не сговариваясь, спросили они в один голос.

Та смутилась, опять погрустнела:

— Не исключено… если вы театралы. Я вообще-то актриса «Современника».

— А почему же…

— Все потому же… Театр прогорает, зарплата — сами понимаете. Кино у нас тоже в дыре, вот — подрабатываю…

— Так я вас по телевизору видела! — вспомнила Маша. — В детективе!

— Ага, — невесело хмыкнула актриса. — В роли убитой. Лежала голышом, с красным гримом по всему телу. Там один маньяк порезвился. Эпизод без слов. Столько дублей! Все не удавалось глядеть в потолок не моргая: свет в глаза.

Иоанн с Машей переглянулись: девушка задала немой вопрос, мужчина ответил еле заметным кивком.

— Вы мне очень понравились, — сказала Мария. — Можно я вам преподнесу эти розы?

— Мне? — опешила безработная артистка. — Вы лучше в театре… англичанке… которая Джульетту…

Но руки помимо ее воли уже брали букет, и пальцы натыкались на шипы, а лицо погружалось в нежные благоухающие венчики, и актриса нечаянно, по привычке, отвесила сценический поклон, а сама плакала не стесняясь настоящими слезами, не сценическими…

…Чистые пруды, где стояло здание «Современника», были вовсе не чистыми, а замусоренными, с плавающими на поверхности воды бутылками из-под пепси-колы, смятыми бумажками и обломками деревянных ящиков.

Чистотой и юностью не отличалась и исполнительница роли Джульетты, которую, как было обозначено в программке, звали Патрис Кей. На голове у нее возвышался огромный сборчатый чепец с широкими завязками, которые, судя по всему, должны были маскировать отвисший второй подбородок. А ведь у Шекспира героине должно было едва исполниться четырнадцать!

Ромео выглядел куда моложе. Заглянули в буклетик: Эдвард Кей значилось там.

Боже, мать и сын играют двух возлюбленных! Бедный Уильям Шекспир! Наверняка не предполагал, что возможна такая фрейдистская трактовка его светлой и возвышенной трагедии. Впрочем, великий драматург и не мог быть знаком с не менее великим психоаналитиком Зигмундом Фрейдом!

Действия были переставлены местами. Сцена в склепе почему-то переместилась в первый акт. Оба героя, откровенно и весьма патологически пообнимавшись, поочередно умерли. Все, что последует затем, должно было, по всей видимости, означать фантастическую ретроспекцию: души покойников, дескать, вспоминают, как они дошли до жизни такой. Вернее, до смерти такой.

Впрочем, до антракта два францисканских монаха в развевающихся полупрозрачных сутанах успели станцевать возле почивших па-де-де, размахивая распятиями. Наверное, это символизировало не то осуждение грешников, не то их прощение. Один из танцоров был брат Лоренцо, другой — брат Джованни. Но кто из них кто — оставалось неясным, так как перед этим оба подсовывали пузырьки со снадобьем великовозрастной, перезрелой невесте.

— Вот тебе и «Сандвич», — озадаченно протянул Иоанн, когда они вышли в фойе. — Кстати, не перекусить ли нам в буфете? Надеюсь, там сандвичи будут качественнее, чем на сцене.

Ошарашенная увиденным, Маша, не отвечая, последовала за ним. Она любила классическую литературу и традиционный театр. А тут…

Это не только издевательство над Шекспиром, придуманное его же соотечественниками. Это вообще немыслимая гадость! Во время действия на девушку несколько раз накатывали самые настоящие приступы тошноты. И правда, не мешало бы сейчас глотнуть крепкого кофейку или кислого сока.

— Ты уж прости, — сказал Иоанн, — что я уговорил тебя пойти. Честное слово, не предполагал ничего подобного!

— Что ты! Я ведь сама… Может, теперь такая мода? Я давно не бывала в театре. Отстала, наверное.

— Хочешь, не будем досматривать?

— Нет, я так не привыкла. Раз уж пришли — досидим до конца.

Для обоих в спектакле был один положительный момент: они сидели рядом и могли украдкой поглядывать друг на друга, с радостью убеждаясь, что реагируют на глупейшее представление одинаково.

Подошла их очередь к буфетному прилавку.

— Нам вон тех бутербродиков, — уверенно перечислял Соколов, — и пирожных-корзиночек…

— Постой! — испуганно остановила Мария. — Себе я сама закажу!

— Не любишь корзиночки? Ладно, возьмем эклеры. Или «картошку»?

— Нет, нет! Мне, пожалуйста, стакан напитка! — На этот раз руки у нее были свободны, и она быстро расплатилась из собственного кошелька, радуясь, что передарила розы той безработной актрисе. «А то он все на меня тратится и тратится. А много ли им платят, пилотам «кукурузников»? Наверное, копейки, как и библиотекарям. Наверняка их служба терпит убытки: самолетик его был совсем стареньким. Потому, видно, и упал».

Иоанн ничего не сказал в ответ на ее жест, только молча посмотрел на Машу — пристально, внимательно. Он уже, кажется, стал привыкать к тому, что она постоянно говорит: «Это слишком дорого… Не траться… Сама расплачусь…»

Забрал горку бутербродов и пирожных, быстро проглотил несколько штук — тех, что попроще, а потом вдруг схватился за живот:

— Ой-ей-ей, больше не могу. Пожадничал.

Наблюдал, как она, опустив взгляд, сглотнула слюну. Сказал со вздохом:

— Жалко оставлять. Ну, пересиль себя, помоги!

Хотел добавить: «Оплачено», но побоялся ненароком обидеть Машу, вроде как предлагая ей объедки. А может, то, что все равно уже оплачено, наоборот, успокоило бы ее?

Есть поговорка: сытый голодного не разумеет. Так вот, сейчас происходило обратное: сытый пытался понять психологию голодного. Вернее, голодной.

Он исподтишка наблюдал, как Маша изо всех сил старается есть помедленнее, откусывая от бутерброда с осетриной крошечные кусочки и долго, тщательно их пережевывая. Тем не менее на лице ее было написано такое детское, неподдельное удовольствие от деликатеса, что это окупило все их страдания от дурного спектакля.

Прежде чем взять с тарелки что-то еще, она застенчиво и немного недоверчиво поднимала на него глаза и спрашивала чуть-чуть виновато:

— Ты точно больше не хочешь?

— Даже смотреть на еду противно! — со всем пылом отвечал Иоанн.

— Очень свежее. — Маша, казалось, считала своим долгом все же его уговорить.

Естественно, он отказывался. И она вновь принималась уплетать, теперь уже смелее. Хорошо, что антракт оказался долгим, и, когда прозвучал звонок, посуда была пуста.

…Во втором акте на сцену выскочил дородный босой мужик в женском парике и подоткнутой юбке. Маша содрогнулась: из-под подола торчала мускулистая волосатая нога, которая напомнила ей что-то жуткое… но что именно — она тогда так и не смогла понять.

Мужик принялся кататься по сцене, почти акробатически приземляясь то на живот, то на лопатки. При этом он что-то утробно выкрикивал и в промежутках между репликами истерически хохотал.

Девушка покосилась на том Шекспира, лежавший у Иоанна на коленях. Соколов перехватил ее взгляд, и они синхронно пожали плечами: в «шпаргалку» заглядывать бесполезно, ведь непонятно, из какого акта трагедии взят сей омерзительный персонаж.

Они одновременно приложили к уху наушники с синхронным переводом и с изумлением поняли: да ведь эта образина играет… кормилицу!

Переводчик монотонно и равнодушно читал текст:

В тот день она себе разбила лобик,

А муж мой (упокой его Господь —

Вот весельчак-то был!) малютку поднял.

Что, говорит, упала ты на лобик?

А подрастешь — на спинку будешь падать.

Не правда ли, малюточка? И что же!

Клянусь Мадонной, сразу перестала

Плутовка плакать и сказала: «Да».

Как долго шутка помнится, ей-богу, —

Хоть проживи сто лет, а не забыть:

«Не правда ли, малюточка?» А крошка

Утешилась и отвечает: «Да».

Видимо, это была режиссерская находка: персонаж, похоже, изображал и кормилицу, и ее мужа-весельчака одновременно. Возможно, особо изощренные ценители сценического искусства могли бы усмотреть тут какой-нибудь очень тонкий фрейдистский подтекст. Но нормальные зрители — вряд ли. А мужик все задирал и задирал свои чудовищные ноги, призывно раздвигая колени и демонстрируя публике немытые босые подошвы…

Когда он наконец удалился, крутанув напоследок задом, и Мария, и Иона вздохнули с облегчением.

Зато кое-где в зрительном зале раздались аплодисменты. Неясно было: приветствует ли публика режиссерскую находку или окончание сцены?

Но вот началось решительное объяснение Ромео и Джульетты. То, что сынок не может войти в дом, а разговаривает с мамашей из сада, вызывало некоторое недоумение.

«Не иначе как завалил сессию в институте и его выгнали, как Сашеньку, — со смешком подумала Мария. — А может, просто замок у них сломался и входную дверь заклинило. Ему повезло, что на улице не зима. А впрочем, в Вероне морозов, наверное, не бывает…»

В довершение абсурда Джульетта вышла на балкон с большим красным надувным мячом. Перебрасываясь репликами, герои одновременно кидали друг дружке и этот спортивный снаряд.

Ромео, чмокнув мяч в румяный бок, торговался:

— Ужель, не уплатив, меня покинешь?

Следовал меткий бросок вверх.

Джульетта вопрошала:

— Какой же платы хочешь ты сегодня?

Бросок вниз. Сынок, возвращая мяч, прикидывал, как бы не продешевить:

— Любовной клятвы на мою взамен!

Джульетта не давала себя облапошить:

— Ее дала я раньше, чем просил ты. Но хорошо б ее обратно взять!

Ромео, завладев мячом, не желал вновь расставаться с имуществом:

— Обратно взять! Зачем, любовь моя?

Мамаша, как опытный бухгалтер, объясняла условия сделки:

— Чтоб искренне опять отдать тебе.

Это успокоило Ромео, и он опять прицелился для очередного броска.

Тут из-за сцены раздался утробный голос кормилицы (или, вернее, кормильца):

— Синьора! Где же вы, синьора!

Видимо, акустика в зале была не совсем привычной для труппы «Сандвича». Зов прозвучал слишком громко. Ромео кинул мяч, как баскетболист, но… промахнулся.

Или по сцене прокатился сквозняк, нарушив траекторию легкого надувного снаряда?

Короче, красный шар полетел куда-то вбок, Джульетта потянулась за ним, неосторожно опершись на перила балкона. Декорации не были на это рассчитаны, перила пошатнулись, Джульетта вскрикнула, теряя равновесие, и выкрикнула по-английски нечто непристойное, явно не из Шекспира…

Она падала…

Дальнейшее Маша видела замедленно.

…На балконе показалась страшная волосатая нога… Это кормилица?.. Или загадочное зловещее существо, явившееся однажды в Машенькином детстве, чтобы украсть маму и разрушить их семью?..

…Нога наступила на край подола Джульетты, уже зависшей в воздухе, и на миг приостановила ее падение…

…Швы сценического костюма оказались такими же непрочными, как крепления декораций, сборчатая юбка осталась придавленной босой мозолистой ступней…

…Конечно, из первого ряда партера, снизу, нельзя было разглядеть деталей, однако Маше отчетливо привиделось: на ногте большого пальца страшной ноги чернеет синяк…

…А Джульетта неглиже летела вниз…

…На сцену «Современника»?..

…Нет, на мостовую, с высоты восьмого этажа…

Старая Джульетта… старая девушка… старая дева… Падала не английская актриса по имени Патрис Кей, а сама Мария Колосова…

Дурно… Плохо…

Может, бутерброды все-таки были несвежими?.. Вскочить, бежать!

Маша поднялась на ноги и… рухнула между первым рядом и рампой. Последнее, что она помнила, был кисло-сладкий привкус клюквенного киселя во рту…

Иоанн нес ее на руках.

Нес легко и бережно на край земли, к линии горизонта.

Да нет, к парапету грязных Чистых прудов. Таких грязных, что нельзя было даже брызнуть этой водой девушке в лицо.

К счастью, рядом стояла палатка, из которой уже бежал ее хозяин, держа в руках бутылку «Боржоми».

— Маша, Машенька, что с тобой?

— Надо расстегнуть блузку и лифчик, — посоветовал хозяин палатки.

Иона взялся было за пуговку возле строгого отложного воротничка и… никак не мог решиться.

Ему не приходило в голову, что сейчас они поменялись местами: точно так же Мария боялась раздеть его, лежавшего без сознания, после аварии.

Но ей мешала девичья стыдливость, а он-то! Скольких женщин раздевал на своем веку! Казанова… В подробностях знал, как устроены и где расположены мелкие крючочки и потайные застежечки на женском белье всех фирм и фасонов.

А теперь почему-то руки дрожали. И дыхание перехватывало. Что с ним?

Маша была права: в любви все непонятно!

Девушка очнулась сама: помогло «Боржоми», которым ей омыли лицо. Потом она жадно глотала из горлышка солоноватую щелочную воду, и клюквенный вкус постепенно исчезал, унося с собой и кошмарные видения.

Подсознательный страх, вырвавшийся наружу, чтобы нанести очередной удар, опять удалился, взяв тайм-аут.

Теперь Маше было ужасно стыдно, что она доставила своему спутнику столько хлопот. Она виновато, с жалобной улыбкой, развела руками:

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте.

Он рассмеялся с облегчением, счастливо:

— Да, зрелище было просто убийственным. Я и сам чуть коньки не отбросил.

— А чем там все закончилось?

— Как — чем? Полагаю, примирением Монтекки и Капулетти.

— Я не про то! Эта англичанка, что с ней?

— Да ничего. Поднялась и доиграла сцену без юбки. По-моему, даже осталась довольна: сорвала бурные аплодисменты.

— Обошлось… Какое счастье…

Иоанн мысленно повторил ее слова: «Обошлось. Какое счастье», имея в виду, однако, Машин обморок.

Теперь, задним числом, он испугался: а могло ведь и не обойтись! Вдруг бы она, падая, ударилась виском о подлокотник кресла или о край сцены!

Он бы мог ее потерять! Как Ромео. Только настоящий, шекспировский, а не тот, кто скакал с мячиком по сцене театра «Современник».

И тогда бы — тогда ему не жить. Как Ромео. Настоящему.

О ты, любовь моя, моя супруга!

Смерть выпила мед твоего дыханья,

Но красотой твоей не овладела.

Ты не побеждена. Еще румянец

Красой уста и щеки озаряет,

И смерти знамя бледное не веет…

Они молча шли по вечернему московскому центру, и ни один из них не вспомнил про толстый тисненый библиотечный том Шекспира, который остался лежать на сиденье первого ряда партера театра «Современник».

Расстались, как и в прошлый раз, у Машиного подъезда. На этот раз Иоанн и не намекал на кофе. А Мария сама не решилась предложить.

Оставшись у входа в дом, он слушал: вот простучали по ступенькам ее невысокие устойчивые каблучки. Всего один пролет. И сразу же щелкнул замок, затем хлопнула дверь квартиры.

— Значит, второй этаж, — сказал он сам себе. — И скорее всего, сразу возле лестницы.

Глава 11

Пенсионный фонд Робин Гуда

Иоанн всегда жалел людей, вынужденных сидеть на работе каждый день от и до — с девяти до шести. С его характером это казалось просто нереальным.

Бедная Мария: у нее именно такая служба. Поденщина.

Сегодня, однако, это было ему на руку.

Раз его упорно не приглашали на чашечку кофе, он решил побывать дома у своей любимой в ее отсутствие.

Он суммировал свои наблюдения относительно некоторых Машиных привычек и пришел к определенным выводам. Теперь ему оставалось лично убедиться, прав он или ошибается.

Для похода он вооружился многотомным, недавно изданным, собранием сочинений Шекспира.

Наталья Петровна приоткрыла дверь и с подозрением разглядывала в щелочку незнакомого мужчину. Сколько раз она говорила Маше, что надо бы купить цепочку или глазок! Всего второй этаж, проходной двор, всякого можно ожидать.

— Мария Николаевна тут живет? Колосова?

— А вы, собственно, кто? — недоверчиво спросила хозяйка.

Вид у мужчины довольно приличный, разве что он несколько мускулист, а это настораживает. Вот такие, наверное, и расправляются с одинокими женщинами, предварительно выведав их адрес.

Она бы, может, не встревожилась, если б мужские визиты в их дом были делом обычным. Но уже много лет, фактически с момента их переезда сюда, «бабье царство» не принимало гостей мужского пола.

— Я, собственно, никто, — ответил Иоанн. — Просто читатель библиотеки.

— Вот и ступайте в библиотеку, она тут рядом, во дворе. Маша там.

— Ее там нет, — не моргнув глазом соврал Соколов. — Послали… э-э-э… в городской коллектор.

— Так подождите, вернется.

— Понимаете, если я буду там околачиваться, то могу поставить Марию Николаевну в неловкое положение.

— Это еще почему?

— Я… мне очень стыдно… но я потерял чрезвычайно ценную библиотечную книгу, которую Мария Николаевна выдала мне под свою ответственность.

— Потеряли — найдите замену.

— Я нашел! — Он кивнул на огромную связку томиков в глянцевых суперобложках.

Наталья Петровна глянула и убедилась: действительно книги. Не взрывчатка и не набор воровских инструментов. Но может, это маскировка, кто знает?

Ей совершенно не приходило в голову, что грабителям в их бедненькой квартире делать нечего. Разве что слепых котят украсть…

— Нашли замену — отнесите в библиотеку, еще раз вам повторяю.

— Но я хотел, чтобы Маш… Мария Николаевна сама все оформила, как лучше. А то я ляпну что-нибудь не так, подведу ее… У нее могут быть неприятности, чего доброго, еще уволят!

При слове «уволят» Наталья Петровна вскрикнула и, больше не раздумывая, широко распахнула дверь:

— Заносите! Сейчас, правда, так легко увольняют! Прямо на улицу выбрасывают человека, даже без выходного пособия. Что за жизнь пошла! Служишь им верой и правдой, наизнанку выворачиваешься, а они… Если еще и Машеньку уволят, я уж и не знаю…

Ее понесло. Пока Иона заносил свой груз, он успел выслушать всю историю строительного управления, в котором самоотверженно трудилась много лет Наталья Петровна, с именами, датами и подробностями бухгалтерского учета.

Заботливый читатель, который заботится о том, как бы у библиотекаря не случилось неприятностей, больше не казался ей подозрительным. Она даже пригласила его попить чайку: этот приятный молодой человек так сочувственно ее выслушивал! А ведь совсем посторонний человек! Встречаются же еще на свете хорошие люди!

Квартира Колосовых оправдала худшие ожидания Иоанна. «Бедно, но чистенько» — так обычно говорят о подобных жилищах.

Книги он с трепетом занес в Машину комнату, крохотную, как чуланчик. На секунду подсел к письменному столу — дешевому, крытому пластиком, похожему на школьную парту. Подержал в руках простую шариковую ручку: раньше такие стоили тридцать пять копеек.

На столе лежала начатая дипломная работа «Библиотечное дело в России начала XX века». Фамилия автора на титульном листе была чужая — не Машина.

«Боже, она еще и «негром» подрабатывает, — ужаснулся он. — Это когда же, если на работе с девяти до шести? По ночам, выходит».

Боясь, что его долгое отсутствие покажется Машиной матери подозрительным, вышел на кухню, где уже кипел чайник и был нарезан свежий хлеб. Но на хлеб ему предложили намазать не сливочное масло, а маргарин.

Варенья, правда, было вдосталь.

— Машенька варила! — с гордостью сообщила Наталья Петровна. — Своего урожая! Вот это, изумрудное, из крыжовника, называется «Царское»!

И хотя варенье оказалось действительно царским, клеенчатая скатерть, на которой оно стояло, была истерта до такой степени, что почти не разобрать рисунка…

На следующий день рано утром в квартире Колосовых вновь раздался звонок.

Все население «бабьего царства» устремилось к дверям.

Пусси — потому, что она тревожилась за своих котят и желала удостовериться, не ворвется ли с лестничной клетки соседский спаниель Рафаэль.

А Наталья Петровна и Маша — потому, что обеим хотелось увидеть одного и того же человека. Отчего-то обе были уверены, что пришел Иоанн.

«Машеньке бы такого жениха, — думала мать. — Он заботливый! Жаль, что они вчера разминулись. Попили бы вместе чайку — глядишь, и завязалось бы что-нибудь… Хотя вообще-то, конечно, все мужчины сволочи. А все же… Я бы не отказалась от такого зятя».

Маша же опять терзалась: «Вот еще, надумал! Вместо одного старенького томика Шекспира — роскошное собрание сочинений! Это же целое состояние! Небось влез в долги. А утеряна-то книга по моей вине… Вера Петровна, конечно, завизжит от восторга, увидев такое «поступление», но это нечестно. Надо вернуть! Сейчас скажу ему: пусть забирает обратно!»

Она обогнала мать:

— Я сама открою!

Но на площадке стоял вовсе не Иона Соколов.

Это был их почтальон Левочка, дебильного вида паренек, подрабатывавший разноской корреспонденции.

— Мне Наталью Петровну! — потребовал он.

Маша, понурившись, пошла к себе. Мама тоже казалась заметно разочарованной.

Левочку приняли на почту из жалости да еще потому, что катастрофически не хватало рабочих рук. Платили ему копейки и доверяли разносить заказные письма и извещения на переводы и бандероли: его соображения хватало на то, чтобы прийти по точно указанному адресу. Сами же деньги и посылки всегда разносила другая почтальонша, разбитная Алевтина. Она же занималась и пенсиями, и пособиями.

— Наталья Петровна, вам столько денюжек, столько денюжек! Левочка принес. Сам Левочка.

— Каких денежек? До пенсионного дня еще далеко. И что с Алевтиной? Заболела?

— Левочка здоров. Левочка принес.

— Наверное, какая-нибудь надбавка, — задумчиво проговорила Наталья Петровна. — Или индексация. А может, ты вообще, Левочка, ошибся?

Писем им было получать не от кого, бандеролей тоже.

— Ошибся? Ошибся. Нет, не ошибся. Вот тут у меня написано: Колосова Наталья Петровна. Вы Колосова Наталья Петровна? Да, вы Колосова Наталья Петровна.

— Как с тобой трудно, Левочка. Дай-ка я сама взгляну.

Парень протянул ей бланк денежного перевода. Все правильно: адресовано ей. Но сумма…

Наталья Петровна протерла глаза и схватилась за косяк, чтобы не потерять равновесия. Такие суммы фигурировали разве что в отчетности их предприятия в целом. Как частному лицу они ей и не снились.

Она перевернула бланк. В графе, отведенной под письменное сообщение, коротко значилось: «Выходное пособие».

— Ничего себе пособие, — прошептала она. — Да на это — жить да жить…

Левочка монотонно пробубнил:

— Пересчитайте и распишитесь. Распишитесь и пересчитайте.

Он протянул ей толстенную пачку купюр, заклеенную банковской бумажной лентой. Потом еще одну. И еще, и еще…

— Как же тебе все это доверили, Левочка? — всплеснула руками Наталья Петровна?

— Меня привезли на машине. На машине привезли. Покатали Левочку.

— Да что они, с ума сошли! Тебя! С такими деньгами! Тебя могли ограбить и убить!

— Левочку катали. Левочку не били. — И заученно повторил: — Пересчитайте и распишитесь.

Пересчитать Наталья Петровна смогла только целые упаковки, а не отдельные купюры: опытным бухгалтерским взглядом она сразу определила, что обмана нет и все банковские пачки — полновесные.

Дрожащей рукой расписалась. Хотела дать почтальону монетку на чай, но он по-бычьи затряс головой:

— У Левочки есть. Левочке дали.

Он зашагал вниз по лестнице, выполнив свою ответственную миссию, а бедная пенсионерка, которой вдруг привалило нежданное богатство, истерично закричала:

— Маша! Я преступница! Меня повесить мало!

— Что, мамочка? Что такое? — выскочила из комнаты перепуганная дочка.

— Я неблагодарная! Я плохо думала об Иване Ивановиче, нашем благодетеле!

— Будьте любезны Ивана Ивановича!

Маша решила связаться со строительным управлением из библиотеки, чтобы мама, выглядевшая совершенно сумасшедшей, не мешала ей во всем разобраться.

— Ивана Ивановича нет, — был короткий ответ.

— А когда он будет, простите?

Следующий ответ был еще короче:

— Ни-ког-да.

Короткие гудки. Маша набрала номер снова:

— Это СУ?

— СУ.

— Ну попросите же Ивана Ивановича, почему вы вешаете трубку?

— Сказано же — нет его.

Маша вся сжалась — вспомнила про свое короткое и недвусмысленное пожелание этому человеку:

— Неужели… умер?

— Не знаю, — равнодушно ответил голос. — Может, уже и умер.

— Что значит «не знаю»?

— Он уволен.

— Давно?

— Недели две.

Так-так-так… значит, сразу следом за Натальей Петровной! Выходное пособие не могло идти так долго… И потом, решив выдать такую сумму, предварительно позвонили бы, предупредили.

Да деньги вообще пришли не по почте, там никогда бы их не доверили больному младенцу Левочке!

Да и невозможно в наше время ждать от предприятия такой благотворительности! Кто нынче думает о пенсионерах?

Вот именно: кто? Что за добрый преступник Деточкин из старого фильма «Берегись автомобиля»? Что за современный Робин Гуд?

— Алло, это почтовое отделение? Скажите, Левочка уже вернулся?

— У Левочки отгул. Я нынче работаю, Алевтина. Что у вас, газет недоложили? «Комсомолки» сегодня не было.

— Да нет, ничего, извините.

Кто же взял на себя роль Санта-Клауса? Откуда свалилось на маму богатство?

Свалилось…

С неба?!

С того же самого неба, с которого падают, разбиваясь, самолеты!

— Мамочка, умоляю тебя, не трать эти деньги, они нам не принадлежат!

— Почему «нам»? Они принадлежат лично мне. Не лезь.

— Это не Иван Иванович. Он уже не работает в стройуправлении!

— Ну и что же? Значит, там есть другой директор, более порядочный. Который рассудил по справедливости, кто чего заслуживает.

— Я справлялась в вашем СУ. Не веришь — позвони сама, проверь.

— Я уже звонила, пока ты была на работе.

— Ну?

— Молодой директор очень скромен. Он и слушать не захотел моих слов благодарности.

— Естественно. Потому что он тут ни при чем.

— Скромность украшает человека! — упрямо вскинула подбородок Наталья Петровна. — Даже в Евангелии что-то такое сказано, вроде «Подавайте милостыню и никому не говорите об этом, не хвастайтесь своим благородством!».

— Но, мама… неужели ты могла бы взять милостыню?

— А это и не милостыня! Это то, что мне причитается.

— Чужие, чужие деньги! — Маша чуть не плакала.

— Мои! Я за них расписалась!

Ночью Маша не могла уснуть. Думала.

Иоанн сорил деньгами. Пытался всучить ей дорогущие шахматы. Купил Шекспира.

Но все это мизер по сравнению с маминым «пособием». Такие суммы честным путем не приходят.

Он совершил преступление? В это не верилось.

Может, благодетелем был и не Иона вовсе? В это верить не хотелось.

Во всяком случае, она обязана его отыскать и узнать наверняка.

Решение было принято, а сон все равно не шел. Что там говорила мама о Евангелии? Маша зажгла ночник, взяла Книгу книг. Почему-то захотелось прочесть непременно вслух.

«Смотрите не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного. Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди».

Кем бы ни был этот неведомый благодетель, он ведь поступил именно так, как заповедано.

Но для Колосовых это оскорбительно. Как мама этого не понимает?

Они не нищие!

Ан нет. Вот именно — нищие.

Потому и оскорбительно.

Глава 12

Следствие ведет мисс Марпл

На следующий день Маша отпросилась с работы. Вера Петровна, обложившаяся многочисленными томиками Шекспира и с обожанием поглаживая одинаковые глянцевые суперобложки, не возражала. Ей казалось, что Маша, благодаря которой библиотека заполучила такое сокровище, достойна не только отгула, но и полноценного отпуска, да не в окрестностях Москвы, а, скажем, где-нибудь на Гавайях.

— Только скажи, деточка, — спросила она, не отрываясь от нового поступления, — как лучше оформить: В. Шекспир или У. Шекспир? Вильям или Уильям?

— А как мы раньше оформляли?

— В.

— Ну, пусть так и будет. А то придется потом писать не «Шекспир», а «Шейкспиа» — так звучит по-английски.

— Шейкспиа? — задумчиво произнесла директриса. — Это значит «потрясающий копьем». Надо же… только сейчас это поняла…

Вот и «Солнечный». Кто-то снял проволоку, которой была прикручена калитка. Щеколда, правда, была аккуратно, по-хозяйски задвинута.

Мария оглядела свой участок: не попортили ли тут чего-нибудь? Не поломаны ли ягодные кустарники?

И — ахнула. Земля была вскопана, и от штакетника до самых стен дома безупречно ровными рядками выстроились грядки, обустроенные по всем правилам, с глубокими бороздками между ними.

На грядках, с равными интервалами, как шахматные фигуры перед боем, красовались ярко-зеленые кустики помидоров. Мясистые, ухоженные и довольные и собой, и жизнью.

А невдалеке от крыльца сложены коробки из-под рассады.

Не веря своим глазам, Маша пошла по дорожке.

Следом за помидорами покачивали темными широкими листьями огурцы, будто приветствуя хозяйку. И дальше — еще какие-то молодые растеньица, кажется, из семейства бобовых.

Девушка растерянно огляделась: больше, кажется, нет никаких следов пребывания посторонних.

Посмотрела через неосвоенные участки в сторону дачи Белецкого. Гамака не было на обычном месте: Антон работал в каком-то НИИ и тоже наведывался сюда лишь по выходным.

Зато к стене его дачи была прислонена… лопата. Ее остро заточенный штык был в засохшей земле: инструментом недавно пользовались.

Но Антон никогда ничего у себя не сажает! Он предпочитает неподвижный, лежачий отдых! К середине лета его сад становится похожим на непроходимые джунгли, так бурно разрастаются там крапива, лебеда да конский щавель.

Неужели он преодолел свою лень, чтобы потрудиться для Маши? Не верится.

Хотя… не исключено, что биолог чувствовал вину перед соседкой и хотел таким образом вернуть себе ее расположение. Кто знает?

Главное — рассада не погибла, растения живы! Это так здорово…

Маша вздрогнула от скрипа собственной калитки. Кто там?

В сад без спросу, однако чинно и серьезно, входила странная процессия.

Это была целая ребячья команда — детишки дачников-соседей. Мальчишки шли выстроившись по росту, а завершала колонну крошечная девочка — едва научившийся ходить карапузик, почти еще лысенькая, но с огромным синим бантом на редких тоненьких волосенках.

Все до единого были вооружены лейками — от металлической садовой, какой пользуются взрослые, до красного пластмассового слоника с душиком на хоботе в руках у малютки.

Первый мальчик, самый высокий и, видимо, самый главный, деловито отстранил Машу с дороги и произнес как можно басовитее и внушительнее:

— Не мешайте, тетенька.

Она отступила в полном изумлении.

Дети рассредоточились вдоль грядок и стали поливать посадки. Они не толкались, не мешали друг другу: участки были четко распределены между ними.

Даже крошка с бантом знала свою зону — самый краешек взрыхленной земли с единственным огуречным ростком. Дальше ее ручонки просто не могли дотянуться.

Израсходовав весь запас воды, труженики сделали вторую ходку к колонке. На этот раз впереди семенила девочка, и все они походили на забавный выводок утят.

Но вот полив закончен. И только теперь Мария позволила себе почтительно обратиться к старшему:

— Разрешите спросить…

— Разрешаю.

— Вы что, тимуровцы?

— Нет, тетенька. Это устарело. Мы заключили контракт.

— С кем?!

— Неважно. Это коммерческая тайна.

— Вам что — платят за эту работу?

Мальчишка гордо кивнул:

— Спрашиваете!

— И много?

— Сказал же — тайна!

Мальчику нравилось повторять это слово. Коммерческая тайна ассоциировалась у него, похоже, не с бизнесом, а с пиратами, кладами и приключениями.

«Опять деньги, — растерянно подумала Мария. — Всюду деньги… Похоже, это дело одних и тех же рук… И уж конечно не Белецкого. Тот щедростью не отличается».

— А сажали тоже вы?

— Не… он сам. Ой… проболтался.

— Не волнуйся. Я тебя не выдам. Тоже умею тайны хранить.

— Рассказывайте, как же! Вы — женщина. Женщины всегда треплются.

— А как же она? — Мария кивнула на малютку с бантиком. — Ей-то вы доверяете?

— Ха! Она говорить еще не научилась!

Маша решила сменить тактику: напрямую у вожака наемных садовников ничего не выведать. Надо вести себя так, будто она и сама все знает.

— Ваш наниматель поручил мне проверить: если вы хорошо справляетесь, то плюс к оплате получите еще и премию.

— Денежную?

— Лучше.

— Конфеты?

— Котята!

— Ох, — мальчик задохнулся, глаза у него заблестели. — Живые?

— Еще бы. Целых три: серый, рыжий и черный.

Услыхав обещание, вся команда собралась вокруг щедрой тетеньки.

— А у нас на даче мышь, — сказал кто-то. — Съела супы в пакетиках и все мои «сникерсы»!

— А когда премия?

— Котята еще слепые, — сказала Маша. — Вот откроют глазки… Тогда ваш наниматель снова прилетит…

Вожак вдохновился:

— Опять на разноцветном вертолете?!

«Ага, милый, ты снова проболтался, — обрадовалась Маша, но виду не подала. — На вертолете может прилететь только Иоанн».

— Да, — сказала она. — Как в прошлый раз.

Вожак обиженно возразил, не замечая своей оплошности:

— В прошлый раз он не на вертолете… Он с крыши спрыгнул.

Маша удивилась: «С крыши? Что ему могло там понадобиться? Опять кому-то сигналы подавал? Кому?»

— Значит, договорились, — она пожала вожаку руку. — Премия за мной.

— А качество работы мы гарантируем! — по-взрослому заверил мальчуган.

Когда труженики удалились, она, преодолев свой вечный страх, полезла на крышу. Не могла не полезть: уж очень сильно терзало ее женское любопытство.

«Я прямо как Шерлок Холмс, — думала она. — Веду расследование. Только что я расследую? Непохоже, что преступление. Хотя… деньги, деньги. Откуда он их берет постоянно? Настоящий Холмс решил бы, что это элементарно. А я… Я больше похожа на мисс Марпл… старую деву мисс Марпл…»

Вот наконец и крыша. Ничего тут нет особенного, ни следов, ни улик. Только торчит себе спокойненько кирпичная печная труба.

Так… Надо ухватиться за нее, чтобы не слететь вниз…

А что это за трубой желтеет?

…На крыше стоял резной сундучок. Шахматы.

Шахматы, теперь уже точно принадлежащие Маше.

«Я своего добьюсь, — вспомнилось ей. — Я всегда своего добиваюсь».

Посреди пустыря, где даже сорняки и те не росли, стоял столб. Рядом — другой такой же. Видимо, когда-то на этих стояках крепились ворота.

А, вон же они: лежат плашмя поперек дороги и служат мостками через огромную непросыхающую лужу.

Забор, тянувшийся прежде от столбов, давно сгнил, и лишь кое-где привалились друг к дружке, как завзятые пьяницы, почерневшие штакетины.

На правом столбе висела, болтаясь на единственном гвозде, облезлая вывеска. Половины букв на ней не было, видно, и требовался дедуктивный талант Шерлока Холмса или мисс Марпл, чтобы восстановить содержание надписи.

«Межрай… ластн… танц… химзащ…», — не без труда прочла Маша. Она знала, что ищет, а потому поняла, что речь идет о межрайонной областной станции химзащиты полей.

Местечко выглядело жутко, как будто испытало на себе последствия ядерной катастрофы. Листья на чахлых деревцах были покрыты какими-то болезненными коричневыми пузырями. Земля источала странный запах смеси помойки с дезинфекцией.

Полное безлюдье наводило тоску. Тишина казалась звенящей и недоброй.

Что-то булькнуло у самых Машиных ног. Девушка испуганно шарахнулась назад.

Из-под настила, сооруженного из сорванных с петель ворот, из глубины мутной жижи, выскочила к носкам Машиных туфель огромная серая лягушка.

— Ква-а-а! — зловеще проурчало животное, и Мария, задохнувшись не столько от вони, сколько от ужаса, заметила: это мутант.

Несмотря на неестественно крупный размер и солидный, по лягушачьим меркам, возраст, земноводное имело хвост. Как будто оно оставалось головастиком или же начинало превращаться в ящерицу. Отвратительно.

«Где же «кукурузники»? — осматривалась девушка. — Ни одного самолета не видно поблизости. Или их аэродром расположен где-то поодаль, или разбившийся самолет по имени «Детройт» вообще был у них единственным».

Она решила пройти вперед, к низкому строеньицу с обсыпавшейся штукатуркой и треснувшими оконными стеклами. Занесла было ногу, чтобы ступить на помост…

— Стой! Назад! — рявкнул над ухом осипший голос.

Она оступилась и свалилась бы в зловонную лужу, если б чьи-то руки не поддержали ее сзади.

— Куды прешь? Жить надоело?

— Нет еще, — пролепетала она.

— Ну дык заворачивай.

Ее крепко держал, не пуская вперед, огромного роста старик с окладистой бородой. Он был похож на колдуна, заклинающего стихии. Под мышкой у него торчала клюка, казавшаяся слишком тоненькой и легкой для такого массивного тела, почти как вязальная спица мисс Марпл.

— Туды запрещено. — Старик указал за останки ворот. — Опасно для жизни.

— Почему?

— Я не пущаю.

— А кто вы такой?

— Сторож.

— А что вы сторожите-то?

Старик прокашлялся и со знанием дела ответил:

— Костлявую.

Маша не знала, испугаться ей или рассмеяться над нелепым розыгрышем. Старик, однако, глядел серьезно и насупленно, готовый вновь схватить девушку, сделай она хоть шаг вперед.

— Я хотела только узнать…

— На том свете все и узнаешь, — пообещал колдун.

— Но… Что там такое-то?

— Смерть.

Потом они сидели со стариком в сторожке, и он потчевал Марию солеными грибками:

— Кушай, милая, брат привез из Тульской губернии.

— А здесь-то разве не растут?

— Растут. Да только употреблять их — ни-ни.

Старик, истосковавшийся в одиночестве, обстоятельно рассказал нежданной гостье историю здешних мест.

Станция химической защиты не работала уже давно: распались близлежащие колхозы, а значит, исчезли и заказчики.

Начальство, загнав неизвестно кому по дешевке самолеты и самые ценные химикалии, испарилось, оставив здание. Перед отъездом они просто-напросто вылили на землю реактивы и химикаты, которые не успели продать.

— Как собаки на сене, — сказал старик. — Не им — так и никому. А запас-то у них, злыдней, велик был, ой велик. С тех пор земля-матушка тут мертвая.

— А вы-то как же, дедушка?

— А меня, внученька, ничто не берет. Даже сама костлявая. Вот и проживаю тут, не пущаю людей добрых на погибель. На той земле ступишь ножкой — глядь, ножку и сожгет.

У Маши похолодело в груди: «Неужели Иона причастен к этому злодеянию. Если так, понятно, откуда у него большие деньги! Но нет, нет… Пожалуйста, пусть это окажется не так!»

— Дедушка, а давно это случилось?

— Годков уж пять тому.

Услыхав это, девушка готова была на радостях расцеловать деда в пышную бороду. Так давно! Значит, Соколов не мог приложить к этому руку!

— И как же потом, — спросила она уже без личной заинтересованности, — не нашли их, этих… опылителей?

— Нашли. Сидят, поганцы. Да только землице от их отсидки не легче.

— Дедушка, вы говорите, самолеты кому-то продали. А я видела, тут иногда кружат в небе какие-то.

— Это не ихние. Это — хороших мужиков самолеты. Стоящих. Те и меня покататься звали, задарма. А полет-то двести зеленых стоит…

— А вы не знаете, где они находятся, эти стоящие мужики с самолетами?

— Как не знать. Токмо тебе придется сперва до станции возвернуться. А там, через пути, дорога справная, широкая. Эскапада.

— Эстакада?

— Угу. По ней и шагай, никуды не сворачивай. Придешь к ограде железной, прочной, не чета нашей. А только дверей там не имеется.

Маша рассмеялась:

— Прямо через забор перемахнуть?

— Уж ты и скажешь! Кнопочка там есть, масенькая. Ты ее нажми. Это звоночек. Ограда и отъедет в сторону.

— Как в сказке! А что там у них, дедушка? Тоже посевы опыляют?

Старик мотнул головой, и кончик бороды упал в миску с тульскими грибками:

— Эроклуб. И зовется как-то чудно… вроде как Солнце!

Сколько километров уже отмерила сегодня Маша?

И для деревенского жителя расстояния были бы немалыми, а уж для библиотекаря, привыкшего сидеть целыми днями, — чуть ли не кругосветное путешествие.

Туфли стали казаться тесными, на пятке вздулась водяная мозоль. Пришлось остановиться и проколоть пузырь еловой иголкой.

Теперь придется идти обратно до «Солнечного», потом мимо собственной дачи до станции… И лишь там, за железнодорожными путями, начнется обещанная стариком эстакада. Только начнется, а сколько она тянется?

Но надо добраться. Маша обязана, не откладывая, найти Иоанна и решительно объясниться с ним.

«Он, видите ли, всегда своего добивается! Ну что ж, и я не слабее, и я добьюсь! Пусть забирает назад свои подачки! — Сейчас она сердилась на Соколова за все: за милостыню, за идиотский спектакль английского театра, за лягушку с хвостом и особенно за свои стертые ноги. — Швыряется деньгами, а я — ищи его!»

Аэроклуб! Что это за диковина такая? Старик произнес забавно: эро-клуб. Эротический клуб. Фу, бред, совсем даже не забавно, а противно.

Там у них проживает развратная «Алуэтта». Аэротика. Аэротический клуб.

Как болят ноги! Сейчас Маша не отказалась бы даже, чтобы ее подбросили на этой красногубой «Алуэтте». Надо было попросить у ребят-садовников хоть велосипед! Правда, на нем все равно не удалось бы проехать по этим рытвинам и колеям, раздолбанным гусеницами тракторов.

Скорее бы добраться до эстакады! По ней можно будет шлепать босиком.

Да нет, и на это нельзя надеяться: асфальт, наверное, сейчас раскален до мягкости.

Хоть садись на обочину и плачь! Когда никто не видит, плакать совсем не стыдно. Увы, и это было невозможно: по обочинам бурно разрасталась молодая, набирающая силу крапива.

Тогда Мария опустилась прямо на пыльную, бугристую проселочную дорогу и, поджав коленки к подбородку, как васнецовская Аленушка, залилась горькими слезами. Она не обращала внимания ни на что вокруг, не вслушивалась в окружающие звуки. Ей было и больно, и обидно… и вообще все так плохо!

Остальные — люди как люди, и только у нее в жизни все шиворот-навыворот. Урод, мутант, вот кто она такая! Лягушка с хвостом!

Голое предплечье вдруг ощутило прикосновение теплого металла.

Даже не успев испугаться, Маша подняла заплаканные, припухшие от слез глаза: прямо над ней нависал блестящий бампер автомобиля.

Какой-то псих, лихач, шутник, а может, и просто нетрезвый водитель остановился вплотную к человеку! А если б тормоза подвели!

Но как ему удалось подкрасться так неслышно? Или Маша совсем отключилась, выпала из действительности?

Автомобиль мелодично посигналил.

Вот наглец! Он же еще и требует освободить дорогу! Пешеход, впрочем, вынужден подчиниться: весовые категории машины и человека слишком неравны.

Маша тяжело поднялась на ноги и шагнула на обочину, совсем позабыв о крапиве. Злая трава не замедлила обжечь икры, и от этого стало еще обиднее.

Она хотела прокричать водителю что-то резкое, хлесткое, но увидела не лицо человека, сидящего за рулем, а только свое собственное отражение. У автомобиля были тонированные, непрозрачные с внешней стороны стекла.

Машина казалась необычной для здешнего запустения. Сверкающий серебристый «мерседес» совершенно не вязался с сельской местностью. Заблудился он, что ли? Это немудрено, если шофер на самом деле в подпитии.

Иномарка тронулась с места и бесшумно миновала Марию. Казалось, она вовсе не касалась земли, а парила, плыла над нею. Точно мираж. Непонятно, согласно каким законам физики осуществлялось столь плавное движение по окаменевшим буграм проселка. Точно серый призрак, она исчезла вдали.

И тут Мария спохватилась, обругала себя: «Дуреха! Надо было попросить, чтоб он меня подбросил… Хотя — он направлялся в противоположную сторону!»

Она побрела дальше, всхлипывая, переваливаясь по-утиному, припадая на обе ноги сразу.

Вот и люпиновое поле. Уже выстрелили к небу сотни, тысячи свечек. Но пока это были еще бутоны нежно-салатового цвета. А скоро они распушатся лиловым и розовым — и тогда совсем не отыскать под их густым ковром того места, где упал старый самолет по имени «детройт». Сейчас оно еще заметно — там растения тоже поднялись, но они слегка разрежены.

Но как долго еще тащиться через поле до дачи, от дачи до станции, потом по эстакаде… Как это говорится в сказке: семь пар железных сапог успеешь сносить, пока дойдешь. Но у нее нет железных сапог, а есть только пара измученных нижних конечностей, и они не железные… Они так ноют и так припухли, что их и ногами-то назвать язык не поворачивается. Костыли: не гнутся совсем.

Что-то мягко подтолкнуло ее сзади.

Господи, опять тот же серебристый «мерседес»! Он вернулся, он преследует ее!

Теперь уже не было и мысли попросить подвезти ее, хотя он направлялся на этот раз в требуемом направлении. Теперь явилось другое желание — бежать!

Интересно, как можно бежать, если ноги и идти-то отказываются? И вообще, что за глупость тягаться в скорости с быстроходной иномаркой?

«Мерседес» вильнул в сторону и обогнул девушку, которая на сей раз с дороги не сошла. Она устала. Ей было все равно.

Обогнав ее всего на полкорпуса, автомобиль снова встал. Передняя дверца распахнулась. Сильная мужская рука ухватила Машу за запястье и втянула в салон.

Ослепительно сверкнули в улыбке белоснежные крепкие зубы: Иоанн веселился от души.

А Маша погрузилась в мягкое комфортабельное сиденье, на котором ей никогда не приходилось сидеть. Сразу стало так спокойно, так хорошо…

Она вдруг начисто забыла, по какой причине разыскивала Иону, из головы вылетели все обвинения и упреки. Важно было только одно: он отыскался.

— Я добилась своего! — по-детски хвастливо сказала она. — Хотела тебя найти — и вот нашла! Я всегда добиваюсь своего!

Он расхохотался:

— Ты? Нашла меня? По-моему, совсем наоборот.

— Я! Я!

Она яростно настаивала на своем, эта скромная Дева, которая до сих пор никогда в жизни себя не выпячивала, для которой всегда было аксиомой, что «Я» — последняя буква алфавита.

Соколов почувствовал, что почему-то — какая разница почему? — это для нее жизненно важно.

— Ты, ты, хорошо, — ласково сказал он. — Ты у меня Шерлок Холмс.

Она пробормотала, еще пытаясь хоть в чем-то ему противостоять:

— Что это за «у меня»! Я — сама по себе.

— Как скажешь. Пусть будет «сама по себе Шерлок Холмс».

— Скорее, мисс Марпл.

— Вы блестяще закончили свое следствие, очаровательная мисс Марпл.

Глаза у Маши слипались, язык еле шевелился, но она все еще не сдавалась:

— Она не очаровательная. Она старуха.

— А ты — нет, — подытожил он, и на этом спор прекратился. Маша задремала на мягком сиденье серебристого «мерседеса».

Глава 13

«Мери едет в небеса»

Теплый летний вечер был напоен запахами мяты и жасмина. Дневные птицы уже смолкли, а соловьи не пробудились еще для своих песен о любви. И только легкий закатный ветерок, казалось, мурлыкал себе под нос какой-то тихий лирический мотив — в скрипичном ключе, ключе соль.

Божественный Гелиос направил свою колесницу вниз, к линии горизонта, и его квадрига была сейчас не золотой, а нежно-алой. Бог Солнца собирался пересесть с нее в огромную ладью, которая проплывет за ночь по темным зеркальным водам обратно, к месту восхода.

И все начнется сначала, ведь в жизни все циклично, все повторяется.

Но в тот момент Маша, против обыкновения, не жалела об этом. Пусть то, что происходит, повторяется вновь и вновь. До бесконечности!

А происходила очень простая вещь. Девушка сидела на ступеньках своего резного крыльца со ступнями, опущенными в цинковый таз, а Иоанн, стоя рядом с ней на коленях, собственноручно мыл ей опухшие ноги. Он бережно перебирал пальчик за пальчиком, массировал подошвы, ополаскивал щиколотки.

Маша немного смущалась, что это происходит на глазах у всего поселка, но и гордилась в то же время. Ведь они не совершали ничего постыдного, запретного. Не целовались и не обнимались. Разве кто-нибудь может осудить обыкновенное мытье ног?

Иоанн, наверное, предпочел бы назвать этот процесс не мытьем, а омовением: ему казалось, что он допущен к совершению некоего священного обряда. Для него такое тоже было впервые. Ему случалось посещать вместе с женщинами и дорогие бассейны, и самые лучшие сауны, и нырять на пляжах многих теплых европейских морей.

Но вот оказалось, что старый цинковый таз с двумя ушками по бокам превосходит все водоемы мира. Это — священный сосуд, в котором хранится волшебная жидкость, называемая нежностью.

Вода колыхалась, прикрывая маленькие розовые ножки. Какой размер? Тридцать четвертый? Как у Золушки.

Наверное, взрослой обуви не выпускают для такой ступни. Может быть, поэтому Маша и носит туфли на низком каблучке, детского фасона?

Или… или это все по той же проклятой причине, которую он наконец понял: в «Детском мире» покупать дешевле?

Как бы то ни было, он обязательно разыщет самого лучшего сапожника, чтобы изготовил Золушке туфельки на заказ. Пусть они будут мягкими и удобными и не натирают до мозолей нежную, как шелк, кожу.

Он растроганно думал о том, что Машенька натрудила ноги, разыскивая его.

— Вот ведь куда надумала идти! — упрекнул он, но совсем не сердито. — В зараженную зону!

— А почему ты мне сразу не сказал, что твой самолет — не «кукурузник» и ты не опыляешь поля?

— Разве ты спрашивала?

— Все равно. Ты водил меня за нос. Мог бы сразу рассказать о себе.

— А когда? Ты постоянно пряталась от меня в подъезде. Даже кофе не пригласила попить.

— Ох, кофе! В Москве целая упаковка осталась. А здесь у меня нет.

— А ты завари мне травок, как тогда, помнишь? В жизни не пил ничего вкуснее.

— Но теперь ты не больной.

— Нет, больной. Я болен тобой! Знаешь, порой доходит до бреда.

Маша размягченно засмеялась:

— Как сказала бы наша Вера Петровна — губительный весенний авитаминоз.

— Как сказал бы Карлсон — паранойя и навязчивая идея. И еще — маниакально-депрессивный психоз.

— Кто такой Карлсон?

— Мужчина в самом расцвете лет.

— Он живет на крыше?

— Нет, на крыше живет солнечная королева.

— Я забрала шахматы.

— Надеюсь, ты не всучишь мне их обратно?

— Ладно, пусть остаются.

— Ага! Выходит, я добился своего?

— Ну, в этой маленькой частности — да.

— А в чем-то другом — нет?

Маша помрачнела. Она до сих пор не заводила разговора о маминых деньгах. Но вовсе не потому, что решила их присвоить.

Просто ей было жалко поломать эту милую болтовню, разрушить очарование розового вечера… Даже просто — вынуть ноги из ушастого таза, вода в котором уже нагрелась от их с Ионой общего тепла.

А выяснение отношений, упреки, требования, отказы и возмущение — все это так не вязалось с тихим вечерним счастьем!

Она замечала, что женщины из соседних домов время от времени проходят мимо ее участка как бы по делу, на самом же деле — чтобы хоть краешком глаза полюбоваться через жерди штакетника на идиллическую процедуру омовения. И чтобы позавидовать белой завистью дочке профессора Колосова, этой милой доброй девушке с толстой пшеничной косой.

Никаких других дел не могло у них быть в этой стороне поселка в вечерний час, ведь резной пряничный домик — крайний и за ним простираются лишь пустынные поля.

Это было так приятно!

Пусть бы весь мир собрался сейчас за штакетником и стал свидетелем Машиного триумфа!

Пусть бы увидели это и недруги! Например, однокурсники Илья, Мишка и Виталий. А также — навязчивый сосед Антон Белецкий…

Говорят, не поминай черта к ночи.

Антон оказался легок на помине, как тот самый черт. Одной породы существа, Кощеевой.

Вон его «Москвич» пылит по поселковой аллее. Ах да, сегодня же пятница, у биолога впереди уик-энд в гамаке-паутине.

Вот он вышел из автомобиля. Эй, глянь же сюда, премудрый кандидат наук! Осознай свое сокрушительное поражение!

Однако Антон был не в силах смотреть на людей. Он не мог отвести глаз от серебристого «мерседеса». И во взгляде его читалась зависть совсем не белая, а черная-пречерная, как печная сажа. Казалось, он готов был проколоть шины дорогой иномарке только потому, что она принадлежала не ему.

Место парковки «мерседеса» — возле Машиной калитки — тоже приводило его в бешенство.

Не обращаясь ни к кому конкретно, биолог произнес достаточно громко, чтобы услышали все:

— До чего же все бабы продажны!

И зашагал к себе на своих тощих ногах-ходулях, похожий на недокормленного журавля из зоопарка. По дороге он громко и скрипуче напевал песенку из старой комедии:

Мери верит в чуде-са!

Мери едет в не-бе-са!

Машу, обычно столь чувствительную к словам, на этот раз его грязные высказывания даже ничуточки не задели. Она действительно пребывала на седьмом небе.

Скрипнула калитка. По дорожке к двоим влюбленным важно шагал пацан — вожак садовников, нанятых по контракту. Он тащил тяжелую наполненную лейку.

— Привет, — сказала Мария. — Ты на ночь глядя решил грядки полить? Вам что, за ночные работы платят вдвойне?

— Не! — разулыбался мальчишка. — Это вам. Просто так. Для ополаскивания! Хотите, тетенька, я вам полью, как из душа?

Маша, смеясь, подняла ступни на воздух, и на них выплеснулись из лейки освежающие, лечебные водяные струйки. Даже простая вода из колонки становится целебной, если приносят ее от чистого сердца.

Иоанн обернул ноги любимой мягким махровым полотенцем…

Маша не рассчитывала остаться в «Солнечном» на ночь, а потому не взяла с собой еды. Иона порывался сгонять на станцию или к себе в клуб, на «мерседесе» это не заняло бы много времени. Однако девушка не хотела расставаться с ним ни на минуту.

Ей казалось: стоит прервать это общение, и волшебство рассеется.

— Так поедем вместе! Познакомишься с живым Карлсоном!

Делить свою радость с какими-то незнакомыми людьми? Нет, нет! Во всяком случае, не сегодня.

Потом она вдруг засомневалась, не эгоистично ли это с ее стороны? Иоанн, наверное, привык к роскошным трапезам, ведь теперь совершенно ясно, что он очень богат.

— Скажи, ты совсем не признаешь простой еды?

— Я? — Он удивился. — Да я ничего, кроме самой простой, не признаю.

— Тогда пошли, покажу тебе свое подземелье.

И они спустились в погреб. Замерцали скрытые в нишах разноцветные лампочки, пробежали тени по лицам гномов, поддерживающих свод, и существа, казалось, ожили, радуясь, что их наконец навестили.

— Пещера Аладдина! — восхищенно выдохнул Иона.

— Видишь, какие мы с тобой разные! Ты любишь высоту, а я — пещеры.

— По всем законам физики, противоположности взаимно притягиваются. Они сошлись: вода и камень, стихи и проза…

— Лед и пламень, — подхватила Маша.

— Ну вот, стихи помним одни и те же. Не такие уж мы и противоположные.

— Тогда — должны взаимно отталкиваться?

— Уф… Говорил мне отец: «Безумец тот, кто спорит с женщиной». Лучше капитулировать заранее.

— Кажется, мы сюда не спорить спустились. Вот, выбирайте меню, сэр.

У стены рядками стояли закрученные баночки: кабачки кусочками, кабачковая икра, пурпурное лечо, рыжая морковка, помидоры с солеными пупырчатыми огурчиками.

Иоанн даже не сразу понял, что это съестные припасы, — принял было за декоративные элементы вроде цветных стекол веранды.

— М-да… И что, теперь мне придется от этого отказаться?

— Почему? — встревожилась Маша. — Не нравится?

— Но я только что сказал, что употребляю только простую пищу. А тут — роскошь!

— Разве это роскошь? — пожала плечиками Маша. — Так, обычные припасы. На всякий случай.

«На черный день, — про себя перефразировал он. — Она боится черного дня. Клянусь небом, такой день никогда не наступит в ее жизни! В лепешку разобьюсь, а не допущу».

— Что же ты? — Маша подтолкнула его к банкам. — Выбирай!

Потрескивали в печке поленья, уютно трещал сверчок. В большой эмалированной кружке кипела уже не первая порция травяного отвара, распространяя по горнице тревожащее благоухание. И разноцветные стекла, с любовью вставленные Николаем Константиновичем Колосовым, отбрасывали на лица сказочные блики.

— Хорошо, правда? — говорила Маша. — Тепло. Не то что там, наверху, где ты летаешь.

— Что поделать, видно, судьба у меня такая. Я ведь и родился в самолете.

— Как?!

— Обыкновенно. Мать летела из Владивостока беспосадочным рейсом. Прямо в воздухе начались схватки. Стюардесса перепугалась, объявляет: «Есть врачи среди пассажиров?» А врачей-то и нет. Тогда командир корабля передал управление второму пилоту, а сам пошел принимать роды. «Главное, — говорит, — не бояться. А летчику бояться по штату не положено». Ну и принял меня. Поднял над головой, показал всем пассажирам: смотрите, мол, этому соколу на роду написано летать! И как подбросит меня! Мать чуть с ума не сошла. Визжит: «Осторожно! Он ведь еще головку не держит!» А я — ничего. Мне, наверно, даже понравилось, потому что потом всю жизнь кверху тянуло.

— Я бы на месте твоей мамы просто умерла.

Он помолчал, будто прикидывая что-то, потом уверенно сказал, как отрубил:

— Ты в воздухе рожать не будешь.

— Откуда тебе знать? Мало ли как жизнь сложится! Занесет в какой-нибудь Владивосток! Хотя я поехала бы поездом — на всякий пожарный.

— Ты будешь рожать в самом лучшем роддоме и у самых лучших докторов, — заявил он тоном, не терпящим возражений.

Маше вдруг стало страшновато. Уж слишком интимно вспыхивают красноватые угольки в догорающей печке, и чересчур близко друг к дружке сидят они с Иоанном, и ее так и подмывает назвать его Ванечкой.

Она решила перевести разговор в шутку:

— Надеюсь, я рожу девочку, и ей не придется летать и попадать в аварии.

Но Соколов не был склонен к юмору:

— Девочку ли, мальчика, двойню, тройню — все равно: уж я позабочусь, чтобы у них было все самое лучшее! И у тебя, естественно, тоже!

«Опять вошел в роль Санта-Клауса. Раздает рождественские подарки. Только… при этом сам назначает дату Рождества. Он, видите ли, все за меня решил!»

Но разве ей не хотелось бы, чтобы нашелся человек, который принимал бы за нее решения?

Хотелось бы.

Притом хотелось бы, чтобы этим человеком стал именно Иоанн.

В этом-то как раз и опасность…

Маша резко встала и включила свет.

— Извини, — пробормотал Соколов. — Что-то я увлекся. Весенний авитаминоз, как сказала бы Вера Петровна.

— Навязчивая идея, как сказал бы твой Карлсон.

— Может, сыграем в шахматы? Я научился. Один раз мне даже компьютер проиграл, правда на самом легком уровне.

— Давай! Надо ведь обновить фигуры. И доска уже устала служить кухонным столом.

Маше выпало играть «белыми», вернее, медово-желтыми…

Шахматы — долгая игра.

Когда Гелиос уже подплывал на своей ладье к точке восхода, чтобы там пересесть в золотую колесницу с четверкой огненных коней, «белые» пошли на жертву: Иоанн пленил солнечную королеву. Он взял выигранную фигурку и спрятал ее в нагрудный карман:

— Пусть будет поближе к сердцу.

Однако «белые» вынашивали коварный замысел.

Маша давно уже присмотрела себе одну скромную симпатичную пешечку и потихоньку двигала ее к противоположному краю доски.

Пока азартный противник крушил ее позиции в центре, она потихоньку, шаг за шагом, ходила пешкой по флангу.

И — вот он, решительный удар: пешка стала королевой!

— Доставай-ка ферзя из кармашка! — торжествовала Мария. — И твой король пал! Мат!

Соприкоснулись шахматные фигуры — солнечная королева и загорелый дочерна король. И соприкоснулись руки игроков.

Увлекшись игрой, девушка забыла про бдительность, и это соединение рук застало ее врасплох.

Иоанн притянул ее к себе и стал жадно целовать:

— Победительница моя…

И тут же что-то в мире сломалось.

Шахматная доска превратилась в кафельный пол балкона. Фигуры посыпались на пол — нет, это были люди, которые падали с высоты восьмого этажа.

И обречена была на гибель самонадеянная пешка, возомнившая себя королевой.

В воздухе возникло неестественное напряжение, такое сильное, что лампочка под потолком лопнула и погасла. Послышался звон осколков.

Но рассвет уже заглядывал в окна.

И при этом утреннем, едва забрезжившем свете Иоанн увидел, как исказилось лицо его любимой. Сначала на нем появилось беспомощное, младенческое выражение, а потом… потом возникло явное сходство с нервной Натальей Петровной.

Неожиданно для себя самой, не вполне соображая, что творит, Мария размахнулась и изо всех сил ударила Соколова по лицу… Совсем как Наталья Петровна однажды дала пощечину ей.

— Что, все услуги оплачены? — зло выкрикнула она. — Купил? С потрохами? Убирайся отсюда… без выходного пособия! Мне ничего от тебя не нужно, понял? И сам ты — тоже!

Клюквенный кисель разливался перед глазами сплошной багровой пеленой.

Маша перестала видеть. Ей казалось, что ее больше нет. И ничего нет.

Из внешнего мира донеслось до нее лишь несколько коротких слов, произнесенных мужским голосом, который когда-то был ей знаком.

Смысла этих слов она уже не уловила. Поняла только, что они были оскорбительны…

Антон Белецкий в эту ночь не сомкнул глаз. Все шагал взад-вперед по комнате, то и дело поглядывая на окна Марии Колосовой. Свет в них то гас, то зажигался снова. Антон обкусал себе все ногти.

Под утро дверь Машиной дачи распахнулась, и, перепрыгнув через все ступени сразу, с крыльца соскочил летчик. Он пробежал через участок к своей машине, на ходу оборачиваясь и бросая в сторону дверей обидные, резкие слова.

Антон почувствовал себя отмщенным: в репликах Иоанна узнал повторение тех мерзостей, которые наговорил Соколову про Машу он сам.

Потирая от удовольствия липкие ладони, Белецкий наконец улегся под верблюжье одеяло и проскрипел сам себе вместо колыбельной:

— «Мери верит в чуде-са! Мери едет в не-беса!»

«Мерседес» взревел, что было совершенно нехарактерно для обычно бесшумного мотора, и умчался по направлению к станции.

Антон Белецкий уснул, и сны его были цветными и приятными.

Часть третья

…Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот…

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

А. Ахматова

Глава 1

Замкнутый круг

Иоанн… Иона… Какое все-таки идиотское имя… Вот уж родители выпендрились.

У Маши возникала единственная ассоциация — с чеховским Ионычем, таким жалким, никчемным… Ванечка вовсе на него не похож. Он весь — стремление, весь — полет, порыв…

Вот он стремительно привлекает Машу к себе, вскидывает на руки… Ноги отрываются от пола, дух захватывает, а в груди такое сладкое, незнакомое томление, восторженное ожидание, которое загоняет глубоко внутрь привычные страхи.

Расслабься, дурочка, прекрати думать о том, как ты выглядишь и прилично ли позволять мужчине целовать себя после всего лишь месячного знакомства… Прилично ли… Он может решить, что… Ой, что люди скажут… А рука поневоле одергивает задравшуюся юбку, натягивает ее на коленки…

Как сильно он прижимает ее… Наверное, сквозь тонкий сарафан он чувствует, как напряглась Машина грудь… И ей неловко, стыдно… Он поймет это как знак ее согласия на дальнейшее, а ведь Маша…

Только рука ее почему-то оставила в покое ситцевый подол сарафана и потянулась вверх, обвилась вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосы, а глаза закрываются сами собой, словно Маша теряет сознание. Свет меркнет, в голове все кружится, и то в жар бросает, то в холод…

Горячее дыхание касается ее щеки, и губы вдруг начинают припухать и чесаться, как после комариного укуса. И унять этот нестерпимый зуд можно только… только… чем? Да! Поцелуем! Разве она сама не знала этого? Разве не чувствовала? Не хотела? Зачем подавлять свои желания, стыдиться их как чего-то неприличного? Только мгновенная неловкость и коротенькая глупая мыслишка: «Он поймет, что я совершенно не умею целоваться…» Однако… он талантливый учитель… или же Маша способная ученица. С каждым мгновением она смелеет все больше и больше, и, когда его язык проталкивается сквозь ее сжатые зубы, Маша осторожно начинает посасывать его в ответ, будто невиданный, изысканный деликатес. У него неповторимый вкус — вкус любимого мужчины…

Ой, да разве Маша влюблена? Разве это чувство замирания, словно ее вышвырнули из самолета, забыв научить пользоваться парашютом, называется любовью? Как это непохоже на то, что описывал Тургенев… Для его героинь любовь — это поэзия, возвышенные мечты, туманное томление… А она… грязная, пошлая. Ей хочется, чтобы рука Ивана-Иоанна коснулась ее коленки, обожгла прикосновением и скользнула выше, к запретному, всегда потаенному, спрятанному от чужих нескромных глаз.

Ах, как это, оказывается, приятно… Словно горячая волна разливается по всему телу. И оно напрягается, как струна… Звонкая, легкая струна изящной певучей скрипки… Кажется, сейчас она зазвучит под его пальцами… Маша всегда стеснялась своего тела, а теперь ей вдруг захотелось обнажить его, чтобы Ванечка мог полюбоваться ее совершенными формами, тонким изгибом бедер, тугой маленькой грудью… Как глупо прятаться под платьем!

Она сама помогает ему срывать с нее сарафанчик, ставший вдруг тяжелыми веригами. И подается навстречу его губам, жадно ищущим крохотный розовый сосок… Голова кружится, но краем глаза Маша успевает заметить, что Иона несет ее к дивану. Сейчас ее спина коснется потертого шелка обивки, и его грудь прильнет к ее груди, и Маша ощутит приятную тяжесть стройного мужского тела… а дальше… дальше…

Она тряхнула головой и поймала себя на том, что скользит ладонью по своему замершему в ожидании телу. Оборки сарафана смяты, лямка соскочила с плеча, а в медном тазу у крылечка веранды пузырится, выкипая, смородиновое варенье. Вот идиотка! Размечталась! Еще чуть-чуть, и пена могла бы залить примус.

Маша судорожно оглянулась по сторонам — не видел ли кто-нибудь, как она тут оглаживала себя, как какая-нибудь шлюшка. Кровь прилила к щекам, слезы отчаяния мутной пеленой застили глаза. Она схватила шумовку и быстро, злясь на себя, принялась вычерпывать пахучую пену в миску.

Что за глупые фантазии! Какая чушь лезет ей в голову! Господи, если бы сейчас кто-нибудь смотрел на нее и сумел ненароком прочесть по ее лицу все эти грешные, грязные мысли! Да Маша просто умерла бы от стыда на месте! Слава Богу, что никто не проходил мимо…

Но помимо этих сумбурных мыслей зудила изнутри еще одна, самая неприятная. Но самая важная, поскольку она являлась открытием и откровением. Ей на самом деле хочется испытать то, что ощущают все нормальные женщины, и единственный, с кем она может это сделать — Иоанн… Иона… Ванечка… Дура проклятая! Что же она наделала?! Ведь это было возможно! Ведь Иона хотел этого, и она сама тоже…

Маша не заметила, что миска уже переполнилась горячей пеной, и та капает с шумовки прямо ей на руку. А когда боль от ожога дошла до сознания, пальцы сами собой разжались, и миска опрокинулась, покатилась по траве, обрызгивая босые ноги мелкими, красными, как кровь, каплями. Маша взвизгнула и бросилась в дом. Рыдания прорвались наружу, судорожные, как у маленького обиженного ребенка. Маша лихорадочно шарила по столу, ничего не видя сквозь слезы. Где-то была баночка с облепиховым маслом… Где же?

Она слизнула с руки сладкую пенку и помазала покрасневшую кожу золотистым пахучим маслом. И тут, как назло, баночка выскользнула из рук и разбилась. И это было уже последней каплей. Маша уткнулась лицом в ладони и заскулила, покачиваясь из стороны в сторону.

«Почему я такая невезучая? За что? Что я делаю не так? — в отчаянии спрашивала она себя. И тут же отвечала: — Так тебе и надо, идиотка! Дура пришибленная! Недоумок! Синий чулок! Другие выходят замуж, детей рожают, а ты сиди одна, недотрога! Еще и в железо закуйся, закажи себе пояс, закрой на замок, а ключ выбрось!.. Мамочка, зачем ты меня воспитала такой недоразвитой? Вот опять все повторяется… Почему со мной всегда так?»

Первый раз такой жгучий стыд и отчаяние Маша испытала, когда ей было шестнадцать. Тогда она была симпатичной выпускницей с пухлыми щечками и такой же длинной косой. Только в косу была вплетена синяя ленточка, а на плечах топорщились оборки черного форменного передника.

Алик учился в параллельном, десятом «Б», и очень ей нравился. Да все девчонки по нему с ума сходили, поскольку к широким плечам и симпатичному открытому лицу у Алика вдобавок было еще одно неоспоримое достоинство: он был победителем всех городских математических олимпиад и гордостью школы.

Всю весну он провожал Машу домой, носил ее портфель, и они беседовали, опьяненные запахом цветущей черемухи, обо всем и ни о чем. Он читал Маше стихи, которых еще не было в школьной программе, завораживая чудным ритмом. Было в них что-то запретное, о чем она могла только догадываться… «Свеча горела на столе… И падали два башмачка со стуком на пол…»

А дальше — ширма, скрывающая от посторонних глаз то, о чем поэт не посмел сказать в стихах…

С математикой у Маши было слабовато — типичный гуманитарий, и Алик пытался объяснить ей непонятные темы, а может, это был только предлог, чтобы оставаться с ней наедине в полумраке пустой квартиры до тех пор, пока не вернется с работы мама. Маша помнит, как они сидели рядом, близко-близко, склонившись над учебником, и Алик вдруг быстро обхватил одной рукой ее плечи, запрокинул голову и впился в губы стремительным, отчаянным поцелуем. А левую грудь словно ошпарило прикосновение дрожащей мальчишеской руки.

Маша инстинктивно крепко сжала губы и изо всех сил рванулась назад. Она еще сама до конца не сообразила, что делает, а ладонь уже взлетела в воздух и со всего размаха запечатлела на щеке мальчишки звонкую оплеуху.

Он отшатнулся, вздрогнул…

Маша до сих пор видит его глаза: обиженные и непонимающие. Но тогда ей не было дела до того, что чувствует Алик, она знала только, что он ее оскорбил, смертельно и непоправимо. Губы горели, как от ожога, а мимолетное прикосновение к груди, казалось, навеки отпечаталось на Машином теле.

— Уходи! — закричала она. — И никогда не подходи ко мне! Никогда!

Алик вскочил, но Маша первой метнулась к двери и выбежала из комнаты. Она не слышала, как он уходил, потому что заперлась в ванной, скинула одежду и встала под сильную струю душа, с ожесточением оттирая тело жесткой мочалкой.

Сама себе она казалась оскверненной, как прокаженная. И жуткая, будто покрытая струпьями язва расползалась по левой груди, там, где сквозь толстый свитер к ней притронулись чужие пальцы. Маша нагнула голову и внимательно осмотрела себя. Как странно… Ничего не заметно, только красный след от мочалки… Эта зараза-проказа сидит глубоко внутри, надо выскрести ее, пока она не стала заметна всем… И она с новой яростью, до боли намыливала и терла свое тело, лицо, губы…

С тех пор, читая любимого Пастернака, Маша всегда с суеверной поспешностью пролистывала то самое стихотворение, боясь заглянуть мысленно туда, о чем не дописано, не досказано, а только подразумевается. Она боялась, что после этого ей вновь будет необходимо отдраивать себя, как психопатке-маньячке, а образ дивного поэта подернется, словно зеркало трещинками, сероватым налетом пошлой грязи.

Встречаясь с Аликом на переменах, Маша боялась поднять глаза, моментально заливаясь краской. Он тоже не подходил больше к ней, не звонил и даже не догадывался, как хочется Маше выбросить из головы тот злополучный вечер, забыть навсегда, чтобы снова было все, как прежде, — красивые разговоры, прогулки «на пионерском расстоянии», осыпающийся цвет яблонь на плечах и дурманящий сладкий запах черемухи…

Но у Машиной памяти было одно зловредное свойство: никогда и ничего не могла она позабыть. Да еще постоянно накручивала себя, думая, что Алик относится к ней как к «доступной», иначе не посмел бы… А все красивые слова — всего лишь обманчивая прелюдия, чтобы усыпить ее бдительность… И ничто на свете не могло бы разуверить ее в том, что он с самого начала хотел от нее только «этого» и воплощал свой план с возмутительной хитростью и коварством.

Ей казалось, что все ребята смотрят на нее как-то по-особенному, что девчонки шушукаются за спиной. И невдомек было, что для мальчишки это нелепое происшествие было таким же шоком, как и для нее.

…Маша отлично усвоила преподанный урок и стала относиться с настороженностью ко всем представителям мужского пола. И едва лишь начинало в ней теплиться к кому-то из них робкое нежное чувство, как она тут же безжалостно пресекала его в зародыше, убеждая себя, что лучше прекратить все, не успев начать, чем потом отдирать по живому со стыдом и мучениями. И вот, кажется, не убереглась. Не заметила, как мужчина со странным именем Иоанн завладел всеми ее мыслями и чувствами. Все повторяется… Жизнь идет по кругу, как поезд по кольцевой линии метро. И все как в первый раз — нежное доверие, тепло, а потом внезапный страх и увесистая пощечина. До сих пор звучат в ушах обидные слова, которые в сердцах выпалил на прощание Иона…

«Ну и пусть! — с отчаянием думала Маша. — Не буду же я его разубеждать! Со своей стороны он совершенно прав. Он же не может даже предположить, что, дожив почти до двадцати семи, я ни разу еще никому не позволила даже того, что сумел заполучить он. Какой же дрянью я ему кажусь! Словно цену себе набиваю, как дешевая проститутка… Вот так я согласна… А это уже стоит дороже… Опомнилась в последний момент! Конечно, он разозлился. Чем же он хуже других? Ведь он думает, что другие наверняка были… Уж если хотела отказать, то надо было делать это раньше. Или же тактично намекнуть, что я не склонна… А, да что теперь! Все кончено. Он больше не вернется. И я его никогда не увижу…»

Маша вытерла слезы и решительно поднялась. Подтерла лужу на полу, собрала осколки банки. Потом сняла с примуса таз с вареньем и принялась зачем-то размеренно помешивать в нем деревянной ложкой.

Круг за кругом, за кругом круг…

Где уж Иоанну понять ее состояние, если Маша сама себя не понимает! Стоит закрыть глаза, как кажется, что он рядом, и она всей кожей чувствует этот волнующий взгляд, дыхание становится прерывистым, а воображение тут же начинает рисовать рискованные заманчивые картины…

Надо признаться себе, что она тоже хотела этого и ждала… Она же не виновата, что сработал вбитый с юности в подсознание условный рефлекс… Или виновата?

Если бы он вернулся, подошел молча, ни слова не говоря — слова сейчас не нужны, — и просто обнял ее, прижал к себе, а потом подхватил на руки…

Она бы больше не противилась неизбежному, а зажмурила глаза и дала произойти тому, что даже в самых смелых мечтах боялась себе представить. И пусть растреплется, рассыплется по подушке туго заплетенная коса девочки-скромницы… Скромницы нынче не в моде, мужчины привыкли, что девушки легко идут на сближение, и значит, нечего Маше быть белой вороной…

Но Иоанн не вернется. Она оскорбила его, и он тоже хотел ее оскорбить в ответ. Маша понимала, что он не из тех, кто умеет с легкостью прощать, как, впрочем, и она…

В груди опять защемила, засаднила подернутая кровавой корочкой ранка. Не верьте, что слова могут ранить только в переносном смысле. Нет, Маша на самом деле до сих пор чувствует эту боль! «Цену себе набиваешь… Чем я хуже?.. Подороже выторговать…»

Круг за кругом… От ложки в тягучей сладкой массе остаются длинные спиральные следы. За кругом круг…

Кто сказал, что любовь — это сладкая мука? Это просто мука мученическая… Семь кругов ада.

Глава 2

Затяжной прыжок

— Иона! Возьми трубку!

— Нет меня! — рявкнул Иоанн.

— Пятый раз звонят!

— Так пошли их!

— Извините, Иоанн Алексеевич будет позже, — заворковала в трубку секретарша. — Что значит — видели его машину? У него их пять…

В нагрудном кармане тут же запиликал сотовый телефон, но Иоанн только отмахнулся от него, как от зудения надоедливого комара.

— Лена! — крикнул он секретарше. — Если еще будут доставать, скажи, что клуб закрыт, потому что все самолеты сломались. Если так приспичило, то пусть пишут расписку, что сели в кабину по доброй воле и платят вперед полную стоимость самолета на случай падения.

Леночка фыркнула.

— Вы так всех клиентов разгоните.

— Ну и хрен с ними! Они какую машину засекли?

— Джип.

— Тогда я на «мерседесе».

— А вы куда?

— В Кубинку.

Иоанн с удовольствием сел за руль серебристого, как самолет, автомобиля. Сцепление… газ… и машина рванулась с места, как застоявшаяся лошадка. Еще секунда — и нос начнет плавно задираться кверху, а колеса шасси оторвутся от земли… Но нет. Как ни хорош «мерседес», а «рожденный ползать летать не может».

Иона гнал на пределе, так что спидометр зашкаливало, но совсем не чувствовал скорости. Когда нервы были на пределе, он посылал все к черту и ехал к друзьям из спецподразделения, которые жили и тренировались на Кубинской базе.

Хотя Иона сам собрал прекрасную коллекцию спортивных самолетов, все же в такие моменты никакая «бочка» или «петля Нестерова» не могли снять стресс так, как прыжок под нераскрытым куполом с головокружительной высоты. Он всегда оттягивал до последнего, не дергал кольцо парашюта, словно сомневался, а стоит ли делать это вообще. Ему нравилось рисковать, играть жизнью. Наверное, в нем была непоколебимая уверенность в том, что фортуна никогда не бросит своего любимчика на произвол судьбы и всегда в последний момент придет спасение. А может, Иона хотел доказать фортуне, что его жизнь в его собственных руках и лишь он ее полновластный хозяин…

В небе — да. Но на земле… На земле, покрытой многоцветьем люпинов, среди ровных аккуратных грядок, под резным козырьком веранды с цветными стеклами была совсем другая хозяйка. И там Иона был бессилен. Он привык добиваться того, чего хотел, сметая с бешеным напором все препятствия. Почему же тогда он отступил? Оплеуха остановила или испуганный и отчаянный взгляд Маши? Как у зверька, попавшего в капкан…

Вечер был теплым, но он чувствовал, как подрагивали Машины плечи, когда она ненароком соприкасалась с его рукой. Как она замерла и напряглась, когда Иона мягко обнял ее и привлек к себе… Русая головка, словно в полусне, склонилась к его груди, глаза полузакрыты, а тонкие ниточки губ сами тянутся навстречу его губам.

Разве он неопытный мальчишка? Разве десятки женщин вот так же не льнули к нему, трепеща от ожидания? Он ведь прекрасно знает эти симптомы, умеет читать в прищуренных лукавых глазах молчаливое «Да». И еще ни разу он не встречал отказа… Да и разве он сделал что-то постыдное? Разве был груб, нетерпелив?

Иона с раздражением скрипнул зубами и вытряхнул одной рукой сигарету из спрятанной в бардачке пачки.

Сейчас бы развернуть свой серебристый «мерс», свернуть на петляющую сквозь лесок проселочную дорогу… Полчаса бешеной езды — и он стремительно взлетит по ступеням резной веранды… Стоп, дружок. У тебя разве не осталось ни капли мужской гордости? Тебе же ясно дали понять, что твои ухаживания ни к чему, не раскатывай губищи, этот цветок предназначен другому. Дьявол! Узнать бы, кто этот счастливчик! Ради кого Маша с усилием выдернула себя из сладкой чувственной прелюдии, словно опомнилась? Кому она хранит верность? Ну и что он будет делать, если узнает? Растерзает удачливого соперника? Сотрет в порошок? Он вдруг представил себе Машино лицо, когда она узнает страшную весть. Закричит? Рассыплет по плечам свои пшеничные волосы? Почернеет от горя? И навеки проклянет того негодяя, который посмел лишить ее любимого… И этим негодяем будет он. Иоанн криво усмехнулся и жадно вдохнул сигаретный дым. Он совсем не чувствовал его вкуса. Если он сейчас повернет в сторону Машиной дачи, то на какой прием он нарвется? После всего, что он ей успел в сердцах наговорить, она холодно вышвырнет его прочь, как нашкодившего щенка…

А разве кто-нибудь, оказавшись на его месте, сдержался бы? Иона уже давно позабыл, когда в последний раз так трепетно ухаживал за женщиной. И, черт побери, он же ловил ответные полунамеки, быстрые взгляды из-под опущенных ресниц… Почему же?.. Он и предположить не мог, что за этой показной скромностью кроется такое лукавое коварство!

Не стоит ему туда ехать. Ни к чему это. Надо выбросить из головы и дурацкий эпизод, и эту странную женщину с пшеничной косой. Кто она ему? Просто знакомая, с которой его случайно свела судьба. Свела и развела. Мало ли таких коротких встреч было в его жизни? Пройдет год, и Иона с усмешкой будет вспоминать свое смутное томление в предчувствии близости, и последовавший за этим облом станет забавным анекдотом, который он расскажет в компании друзей с убийственной самоиронией. И приукрасит финал, добавит, что обидчица пожалела о своей глупости и сама пришла с предложением, на шею вешалась, умоляла… Но он был горд и непреклонен. Понимаете, прошла та минута, исчезло желание, и он смотрел на нее совсем другими глазами… И недоумевал, что он находил прежде в этой серенькой глупой курице… Нафантазировал себе, будто она прекрасная принцесса… Да ладно, ребята, вы же сами знаете, чего только не наворочает воображение, когда рядом заманчиво сверкают загаром голые коленки…

Иона резко вывернул руль и выехал на кольцевую бетонку. Домчит до Кубинки, наденет парашют, и эти дурацкие мысли сами собой вылетят из головы, их просто выбьет лихорадочный свист ветра в ушах, когда он камнем понесется навстречу земле… В сборнике поэзии, который он как-то мельком пролистал в Машиной библиотеке, были стихи, с которыми Иона в принципе не мог согласиться. Он тогда еще подумал: ну и дурак мужик! Слабак! Сначала, как и он, готов был укокошить соперника по всем правилам чести, а потом… слюни пустил.

А знаешь, мы не поднимем

Стволов роковых Лепажа

На дальней глухой полянке

Под Мамонтовкой в лесу.

Я лучше приду к вам в гости,

И если позволишь, даже

Игрушку из Мосторгсина

Дешевую принесу…

Проклятье! Почему мысли все время возвращаются к тому, что сейчас делает Маша? Может, принимает желанного гостя? Тает в чужих объятиях, бесстыдно и с удовольствием занимаясь с ним тем, в чем отказала Ионе?

А ему теперь отведено место приятного знакомого, друга семьи. И в ответ на законный вопрос своего бой-френда, что за тип здесь крутился в его отсутствие, Маша мило пожмет плечиками и скорчит гримаску: «В чем ты меня упрекаешь? Ну, я залечила ему раны, дала пару книжек, в театр сходила… Все было в рамках приличий». Черт бы побрал эти рамки!

…В помещениях базы было пусто. Дежурный сказал Ионе, что все подразделение на аэродроме: собираются устроить показательную тренировку. Очень кстати! До аэродрома всего минут десять езды.

Иона успел как раз вовремя, ребята в полной амуниции грузились в самолет. Он бросил «мерседес» у кромки поля, бегом пересек его, схватил лежавший в стороне на асфальте уложенный парашют и, на ходу затягивая лямки, пристроился последним в длинную цепочку. Его соседом по скамье оказался Сашка, отчаянный старлей, прошедший огонь и воду. Сашка не распространялся о своей предыдущей жизни, но Иона видел в парилке шрамы от пулевых ранений, густо усеявшие мускулистый торс старлея.

— Похоже на автомат, — предположил он тогда, но Сашка только скупо бросил в ответ:

— Точно.

Теперь Сашка перегнулся к нему и, перекрикивая рев двигателей, спросил:

— А где шлем-маска? Какая высота, знаешь? Ребята, есть лишний шлем?

Кто-то передал по ряду потертый десантный шлемофон с резиновой кислородной маской, и Иоанн быстро натянул его на голову.

— Где прыгать будем?

— Пятый квадрат, — нехотя буркнул старлей. — Чтоб по полной программе.

Иона обрадовался. Как раз то, что надо! Чем больше трудностей, тем приятнее их преодолевать.

За что он любил ребят, так это за веселый азарт, риск и авантюризм, и еще за надежность и отвагу. Родственные души. Иоанн не раз пытался переманить кого-нибудь из них к себе в клуб. Прельщал высокими заработками и совершенно несложной для профессионалов работой. Но никто не согласился. Не могли променять свои суровые, выматывающие будни на денежный комфорт. Не хватало им той дозы адреналинчика, который впрыскивает в кровь отчаянная схватка один на один со смертью.

За это Иона их не винил. Пожалуй, если кто-нибудь из них согласился бы перейти в его клуб, он бы с сожалением признал, что перестал уважать перебежчика.

Пятый квадрат славился сложным рельефом. Несколько болот окружал высокий частокол соснового леса, а неподалеку протекала крохотная речка-вонючка, обманчиво узенькая, неглубокая на первый взгляд — воробей перейдет. Однако славилась она неожиданной глубиной и ледяной даже в засушливо жаркое лето водицей. В общем, настоящее «гиблое» место. Зазеваешься, не справишься с управлением, занесет тебя в трясину, или на верхушке сосны повиснешь, или пронижет все тело судорогой непредсказуемая коварная речушка, и потонешь бесславно под тяжестью намокшего парашюта в двух метрах от берега, курам на смех.

Капитан посмотрел на часы, и в ту же секунду раздался пронзительный звук зуммера. На табло зажглась надпись, и все подразделение разом вскочило на ноги, не дожидаясь команды. С грохотом опустился задний шлюзовый люк, и взору открылось белесое, словно обесцвеченное перекисью небо.

— Первый, пошел! — отрывисто бросил капитан.

— Второй, пошел!

Ребята, плотно упершись лбами в спину стоящего впереди, один за другим стремительно покидали кабину.

Иоанн был последним в шеренге. На секунду мелькнула мысль, странное сравнение с клипом некогда модной рок-группы, в котором фигурки людей безропотно падали друг за другом прямо в открытое жерло гигантской мясорубки, перемалывающей все живое.

Сашка вдруг затормозил перед люком, поправляя шлемофон, и пропустил вперед Иону.

Глаза резанула ослепительная белизна… Иона положил руку на кольцо, пружинисто оттолкнулся, чтобы не зацепиться лямкой за корпус самолета, и камнем свалился вниз. Краем глаза он заметил, что через секунду за ним вслед полетел к земле Сашка, а потом и капитан.

«Капитан покидает корабль последним», — подумал Иоанн и улыбнулся. Он расправил руки и ноги, перевернулся вниз животом, чувствуя, как бьется в напряженные мышцы тугая струя встречного воздушного потока. Казалось, что он висит в одной точке, парит, будто птица, купается в этом бескрайнем небе, словно рыба в океане.

— Ого-го! — в полный голос заорал Иона, срывая кислородную маску.

Ровная серая пелена уже маячила внизу. Земля! А следовательно, на этой высоте уже можно спокойно дышать. Он пару раз перекувырнулся через голову, как озорной мальчишка, и снова повис, с интересом глядя вниз.

Земля приближалась стремительно. Как будто кто-то расстелил под Ионой географическую карту, предлагая изучить сложный рельеф квадрата номер пять. И эта карта надвигалась на него снизу, как в кошмарном сне, быстро увеличиваясь в объеме. Вопреки всем законам физики, не Иоанн летел к земле, а она падала на него. Внутри включился профессиональный таймер, отсчитывающий секунды, но Иона лишь азартно закусил губу, пристально вглядываясь в острые сосновые верхушки. У кромки леса, рядом с речушкой, была приличных размеров поляна, на которой уже белели, как гигантские колокольчики, опавшие купола парашютов тех, кто успел благополучно приземлиться.

Несколько несложных маневров, и он тоже прицелился прямиком в центр поляны. Пора раскрывать парашют. Но какой-то чертик внутри уговаривает повременить.

«Еще чуть-чуть… Пять секунд… Досчитаю до пяти — и дерну кольцо». Иона сжал пальцы, ощущая радостный восторг оттого, что играет этими секундами вопреки правилам безопасности, всецело полагаясь лишь на свою слепую фортуну.

«Пять!» Рывок… Глухой хлопок над головой… Лямки впились в плечи, высоко поддернув тело… и тут же ослабли. Иоанн быстро вскинул голову и увидел, как угасает, не раскрывшись, белый купол парашюта. Страха, как ни странно, не было — только азартная горячность.

«Ах, ты так? Отлично! Поборемся! Кто кого?!» Он дернул запаску и тут же подумал, что сейчас стропы перепутаются и запасной купол просто погасится основным. И та секунда, пока тот медленно, будто нехотя, наполнялся воздухом, показалась длиною в целую вечность.

«Ну что, зараза? — выдавил он сквозь сцепленные зубы. — Неужели ты меня? Ну и хрен с ним! Не жалко! Я свое пожил, взял, сколько смог, зато по полной программе… Пусть коротко, но на полную катушку!»

На какое-то мгновение подрагивающие от гуляющего в высоте ветерка верхушки сосен вдруг превратились в разноцветные свечки люпинов. Неужели земля уже так близко? Сейчас он рухнет прямо на этот цветущий луг…

Это уже было… Такая же тишина стояла, когда заглох мотор его допотопного самолетика… И, с трудом разлепив веки, он увидел незнакомку с пшеничной косой…

Нет, не все успел взять от жизни Иоанн Соколов! Одним резким движением он рванул из петли нож и с усилием рассек стропы основного купола. И как раз вовремя. Запаска словно вздохнула полной грудью, с облегчением… и расцвела небольшим тугим лотосом… Символом жизни у народов Востока.

Через несколько коротких мгновений Иоанн коснулся земли. Глухой удар больно отозвался в позвоночнике, даже группировка не помогла: слишком малой была критическая высота.

И все же приземление можно было назвать удачным. Он опустился посреди поляны, живой и невредимый. Вот только мысль, которую он стремился выбить из головы, прочно засела в ней — мысль о русой косе и задумчивых карих глазах…

Черт побери, получается, что она вновь спасла его…

Старлей Сашка плюхнулся на краю поляны. Заметив, что парашют Ионы не раскрылся, он тоже затянул прыжок, стараясь подрулить к нему поближе и попытаться опуститься на одном куполе. Вскочив на ноги, он бросился к Ионе, матеря его таким виртуозным набором ненормативной лексики, что Иоанн только присвистнул восхищенно:

— Ну, даешь, старлей! Просто музыка сфер!

— Козел недоделанный! — рявкнул Сашка. — Ты какой парашют схватил? Мы же его в сторону отложили!

Перемежая слова крепкими забористыми вставками, он пытался втолковать Ионе что-то о «висящих на соплях» стропах, а тот только крутил головой, оглядываясь, и улыбался.

Да ни одна баба на свете не стоит того, чтобы навек отказаться от этого мира! Он чуть не разбился, а она даже никогда не узнала бы об этом. Просто забыла бы своего мимолетного искусителя — с глаз долой, из сердца вон…

Да пошла она! Пусть варит свое варенье, горбится над книжками, щурится, без очков заполняя формуляры в пыльной тиши районной библиотеки. Пусть ждет своего сказочного принца, авось дождется… Только не кусай потом локотки, недотрога, когда он окажется заурядным занудой неудачником. Ты пропустила свой шанс, в буквальном смысле упавший тебе с неба!

И Иоанн ни секунды не сомневался, раззадоренный уязвленным мужским самолюбием, что этим волшебным шансом для Маши был именно он.

Глава 3

Земля и небо

— Доченька, посмотри! — раздался от порога радостно-возбужденный голос матери.

Она копошилась в прихожей, стягивая босоножки, среди вороха пакетов и свертков. Увидела изумленное Машино лицо и как-то жалобно протянула:

— Ты только не ругайся… Это же все нужные, очень нужные вещи… Как мы только раньше без них обходились?

— Без чего? — Маша надорвала край самого объемного пакета, и оттуда высунулся край пушистого светло-кофейного пледа.

— Представляешь, как здорово зимой сесть в кресло, укутаться пледиком, включить торшер и читать… читать… — быстро зачастила мать. — И совсем недорого, я на распродаже взяла, всего двенадцать долларов… И еще чайник… Две минуты — и готово. Сам отключается. Теперь, пока умываться будешь, уже и чай готов. А то ты всегда по утрам поесть не успеваешь… — она заискивающе заглянула Маше в глаза. — Я еще микроволновочку присмотрела. Бутербродик с сыром запечь… или подогреть тарелочку… быстренько…

Когда мама волновалась, она всегда начинала прибавлять к словам уменьшительные суффиксы. Машу безмерно раздражало это сюсюканье, она любила речь ясную и четкую и в каждом разговоре ценила логическую нить. Мама же растекалась «мыслью по древу», перескакивая с пятого на десятое.

— Подожди, — остановила Маша готовый обрушиться на нее новый поток слов, — ты откуда на все это деньги взяла?

— Это мое выходное пособие, — заявила мать.

— Какое пособие?! — не сдержалась Маша. — Сама же говорила, что шиш тебе дали в твоем строительном управлении, а не пособие!

— Ну мы же не знаем точно… Может, девочки в бухгалтерии не в курсе…

— Знаем. Это его деньги. — Маша презрительно скривилась. — И их надо вернуть. Мы же договорились, мама. Как же ты могла?..

— С чего ты взяла? Чьи? — Мама сделала изумленное лицо. — Я двадцать пять лет главным бухгалтером отработала… Я знаю, как это оформляется… Это в благодарность… за мои заслуги…

Она лепетала это с таким жалким выражением, что Маше стало стыдно. Она только рукой махнула.

— Ладно. Все равно уже потратила. Давай распаковывать.

В самом деле, зачем убеждать мать в том, что она состарилась и стала никому не нужной в этом СУ, которому отдала половину своей жизни? Зачем бередить рану? Мама — умный человек и сама все прекрасно понимает. Это просто старческое… игра такая, самообман. Раз эти покупки доставляют ей радость — пусть потешится. Она устала жить в нищете, считая каждую копейку.

И потом, может, это Маша занимается самообманом? С чего она взяла, что эти деньги прислал им Иоанн? С какой стати ему выбрасывать такие суммы ради первой встречной? И потом, если мыслить логически, если бы Иона действительно хотел ее «обольстить и купить», он бы не отрицал своего широкого жеста, а, напротив, поддержал с показной скромностью Машину версию.

Возомнила себя Данаей, на которую пролился золотой дождь… Она тряхнула головой и примирительно сказала:

— Ладно, хвастайся… — и подхватила часть пакетов.

Кроме чайника и пледа был еще белоснежный утюг с терморегулятором и отпаривателем, набор суперострых ножей, кружевная скатерть, высокие хрустальные бокалы, новые шторы для окон и целый ворох блузок и водолазок, которые мама по очереди прикладывала к себе, ожидая одобрения.

— Я хотела тебе купить… Такое красное платье… шелковое… Но побоялась…

— Правильно, — сказала Маша. — Красное я все равно не надену.

— Ну сейчас ведь модно яркое… — осторожно сказала мама. — Ты молодая… А носишь какое-то блеклое…

Маша знала, что цветовые пристрастия выдают ее с головой, но ничего не могла с собой поделать. Черно-белую гамму выбирают люди, которые и в жизни делят все на черное и белое, а лилово-сиреневые тона предпочитают те, у кого есть скрытый комплекс неуверенности в себе. Любой психолог, глянув на нее, тут же разложит все по полочкам. Однако Маша упорно придерживалась однажды избранного стиля — сначала от бедности и из-за скудности гардероба, а потом поняла, что комфортно чувствует себя только в привычном наряде.

— Мне ничего не надо, — сказала она. — Потрать на себя, это же твое пособие.

Даже если подозрения насчет Ионы верны, то она уже дала ему понять, что купить ее ему не удастся! Решительно, раз и навсегда! Вот он и пропал навсегда… Обиделся…

Две недели прошло с того памятного вечера, а словно два года. Так медленно тянутся дни, так мучительно знать, что никто не будет ждать ее вечером. А Маше хотелось опять наткнуться на обжигающий взгляд черных глаз, почувствовать на своих плечах его большую тяжелую ладонь…

Они пили с мамой чай из нового чайника с прошлогодним вареньем. Трехцветная красотка Пуся с урчанием терлась у ног, распушив свой роскошный хвост. Вопреки всем законам природы она тоже любила варенье. Маша зачерпнула из розетки полную ложку и положила ей в блюдце.

— Сегодня же пятница! — вдруг встрепенулась мама и пристально посмотрела на Машу. — Ты разве не едешь на дачу?

— Завтра… Сейчас электрички битком.

Как объяснить, что на даче еще тяжелее? Там все напоминает о нем. На этом диванчике он лежал, когда был без памяти… на этой ступеньке сидел… А в поле, покрытом люпинами, чудятся очертания его упавшего самолета.

— Мне еще купить надо… семена… Я быстро… — почему-то сказала Маша. Видимо, почувствовала, что сейчас разговор коснется запретной темы: а где же тот самый молодой человек?

Маму хлебом не корми — дай порассуждать о необходимости серьезного выбора спутника жизни. «Пуд соли съесть… На плечо опереться…» Все поучает и наставляет, словно Маша легкомысленная свистушка, а эти «спутники» так и вьются вокруг нее, как вокруг солнышка.

Вот и стремительный метеорит со странным именем Иоанн на короткое время залетел в зону действия ее притяжения и помчался дальше по своей орбите…

Спутники… метеориты… притяжение планет…

Маша брела по улице бесцельно, краем глаза поневоле отмечая, сколько улыбающихся пар встречается на ее пути. Кажется, с наступлением лета и тепла у людей, как и у птиц и зверей, начинается брачный сезон…

Ей почему-то стало стыдно, что она идет одна. И Маша сделала вид, что безумно торопится, побежала за троллейбусом и вскочила в него, даже не глянув на номер.

Она стояла, прижавшись лбом к стеклу, когда услышала в микрофоне хриплый голос водителя:

— Следующая остановка Планетарий.

Вот и отлично — послушаем, по каким же законам могут перекреститься орбиты небесных тел…

Лекция уже началась, когда Маша купила билет и в темноте заняла свое место в полукруглом зале под звездным куполом.

Несколько минут она не понимала, что именно говорит молодой человек с русой бородкой, тычущий указкой в светлый квадрат, на котором демонстрировались слайды. К астрономии это не имело ни малейшего отношения. Лектор почему-то рассуждал о египетских мифах, показывая картинку со странной парой — девушкой в длинных одеждах и мужчиной с рогатой головой шакала.

— Дева у нас с хлебным колосом — символом возникновения жизни. Она стоит недвижно, а значит, находится вне времени и пространства. Бог подземного царства Анубис, напротив, идет. Это означает, что смерть — явление преходящее и подчинено жизни, потому что он расположен позади Девы и размером меньше ее. — Тут лектор сменил картинку и одним махом перепрыгнул через несколько веков, взявшись за древнегреческую мифологию. — Эта же идея отражена в боге Меркурии, другими словами, Гермесе. Из всего Олимпа он единственный, кому позволено беспрепятственно проходить все три сферы: божественное, земное и подземное царство Аида. Потому и назвали его Гермесом Трисмегистом, трижды величайшим.

Какая-то женщина из зала тоненько спросила:

— А «герметичность» тоже от Гермеса?

Все засмеялись, но лектор обрадованно кивнул:

— Совершенно верно. Но это отдельная тема, мы не будем в нее углубляться. Скажу только, что весь наш мир построен по принципу герметичности. И рожденным под знаком Девы, которой управляет Меркурий, тоже передается эдакая самодостаточность, закрытость…

Маша закрыла глаза. Ей не нравился нудный менторский голос этого молодого зануды, но что-то помимо воли удерживало ее в кресле. Она обратила взор к черному куполу, на котором электрическими бликами светились россыпи звезд, и вдруг… Бархатный купол словно расширился, раздвинулся в пространстве. Неведомая сила подхватила Машу и потащила вверх… И она превратилась в маленькую пульсирующую точку и растворилась среди звезд.

Персефона… Кора… «Дева» по-гречески. Любимая дочь Зевса и Деметры… Римляне нарекли ее более грубым именем — Прозерпина. Но именно под ним она навеки нашла свое место среди астероидов, именно так называют не открытую астрономами предполагаемую десятую планету Солнечной системы, чья орбита пролегает позади Плутона…

Плутон… Аид… И опять она связана с ним навеки, видно, суждено ей неотрывно следовать за ним, быть всегда рядом…

Он налетел внезапно, как тать, когда она с подругами собирала на лугу цветы…

Как она любила медовый запах цветущего убранства земли, спелые колосья хлебов, пьянящий шелест травы под босыми ногами. Через много веков за ее окнами раскинется такой же луг, покрытый многоцветьем люпинов…

Тогда они плели венки, шептали на ушко друг другу первые девичьи тайны, как вдруг земля разверзлась под ногами, и из расщелины сверкнула золотая колесница. Такой ослепительный блеск, ярче, чем солнце…

Чьи-то руки крепко обхватили девушку, подняли на высокую колесницу и… она разом провалилась сквозь землю. Свет померк в глазах, непроглядная тьма вселяла в сердце непреодолимый ужас, а в ушах хрипло звучал довольный мужской бас:

— Ты моя отныне! Моя!

Как хорошо, что в темноте не виден был ее румянец, а похититель не мог разглядеть ее тело, с которого нетерпеливо срывал одежды… Он овладел ею грубо, по-хозяйски, да еще приговаривал, что сам отец, великий Зевс, отдал Персефону ему в жены. Ему, владыке подземного царства, которому чужды и непонятны ее вздохи и слезы по запаху трав и теплу напоенной солнцем пашни… по ее матери — земле.

Она лила жгучие слезы, которые пополняли воды реки, протекающей через царство теней, и их живая соль разъедала раны, которые не могли зажить в сердце Деметры, лишенной любимой дочери.

Мать Деметра тоже тосковала и от горя почернела и высохла вся. Глубокие сухие овраги покрыли ее тело, на корню завяли посевы, опустошающие ветры завывали над землей, стонали и звали:

— Пер-се-фона… Пс… Ф-фф… О-о-о!!!

Исступленный материнский плач был наполнен таким безысходным отчаянием, что даже небо застыло и вместо теплого дождя засыпало землю холодным колючим снегом.

— Ты с ума сошла! — обрушился на жену небесный владыка. — Все посевы погибли, люди умирают от голода и холода! Прекрати истерику, на то была моя воля!

— Верни мне дочь, — стонала несчастная.

— Не могу. Я дал слово Аиду. Она будет счастлива, ведь теперь твоя дочь — царица…

— Мертвых… — заливалась слезами мать. — А она так любит жизнь…

— Дуры женщины, — проскрежетал зубами Зевс, однако вызвал к себе Гермеса и велел отправляться за Персефоной.

Прощай, постылый муж! Прощай, ненавистное подземное царство! Все ликовало и пело внутри, когда она услышала радостную весть. И Аид-Плутон, кажется, смирился… Или сделал вид, что подчиняется воле ее отца, только пробурчал, что Владыка потакает женским капризам, то дает жену, то отнимает…

— Я ведь люблю тебя, — сказал он Персефоне. Не держи зла, отправляйся к отцу-матери. Давай в знак нашего примирения разломим пополам этот спелый гранат и съедим каждый свою половинку.

Наивная! Она была так счастлива, что не заподозрила подвоха и взяла из его рук свою половину. Всего одно гранатовое зернышко — и в девичьем сердце зародилось новое чувство: долг, ответственность… смирение… Она обнимала мать, радовалась тому, как на мертвой земле пробивается свежая зеленая травка, как покрывается цветами ее любимый луг… Но одна мысль точила изнутри — она должна! Она обязана вернуться к мужу, он тоже любит ее по-своему, тоже скучает. Раз уж ей судьбой суждено — придется испить до конца свою чашу.

— Что ты печалишься, милая? — спросила мать, когда нежным розовым цветом заневестились деревца гранатов. — Смотри, как хорошо теперь вокруг.

Персефона обхватила ее за шею и вздохнула, ощутив знакомый материнский запах спелой пшеницы.

— Не обижайся… Я погощу немного… Дождусь, когда уберут в полях рожь, а потом…

— Ты вернешься к нему? — ужаснулась мать.

Девушка печально кивнула и улыбнулась, как умудренная жизнью женщина:

— Я должна.

С тех пор она так и разрывается между мужем и матерью, полгода проводя в подземном мире, а на полгода появляясь на поверхности. И печальная осень, и лютая зима выдают отчаяние Деметры, а по весне расцветает она вместе с возвращением дочери. Только теперь та уже не наивная девчонка. Теперь Персефона-Прозерпина посвящена в тайны жизни и смерти, она может видеть целый мир в одной капле, а может раздробить на отдельные капли целый океан. Ничто не укроется от ее проницательного взгляда. С горечью замечает она ложь и коварство, тщательно маскируемые приветливыми речами, и с разочарованием покидает земной мир, мудро управляя царством мертвых, но неизбывно тоскуя по жизни.

Это ее орбита, ее замкнутый круг жизни… Далеко позади Плутона, с Земли не разглядеть даже в самый мощный телескоп. Слишком далеко от голубоватой дымки, окутавшей Землю. И смотрит она из космической дали на крохотную точку третьей от Солнца планеты. Где-то там, среди белых облаков, летит совершенно неразличимый отсюда, такой беззащитный, допотопный самолетик. И управляет им черноглазый летчик в очкастом шлеме, полагающий, что именно он является владыкой этого неба… Наивный!

Яркий свет ослепил глаза. Гулко захлопали крышки стульев. Маша удивленно огляделась. В зале планетария, кроме нее, были несколько теток, мающихся от безделья, да парочка экзальтированных девушек, бурно обменивающихся впечатлениями от лекции.

Маша невольно потрогала свое тело. Руки, ноги, лицо… Нормальный человек… Что это ей примерещилось? Или это мифический Гермес протащил ее разом через все три сферы бытия, а потом швырнул обратно на землю?

Маша привыкла мыслить логически и совершенно не была склонна ко всяческим мистическим толкованиям. Вот и сейчас она попыталась разложить по полочкам свое странное видение. Видимо, она просто заснула под монотонный голос лектора, и его слова отозвались в дремлющем сознании, вызвали в мозгу как бы «слайды», иллюстрирующие рассказ. И переплелись с ее собственными грустными мыслями о том, что надо жить, как прежде, потому что просто надо жить.

Что ей до летчика на серебристом самолетике? Прилетел и улетел. У нее свой жизненный круг, своя орбита. Мама, ставшая в одночасье из сильной деловой женщины взрослым обиженным ребенком, дача, на которой надо постоянно работать, иначе они не запасут на зиму ни варенья, ни соленья… Это ее долг, ее обязанность… Не суждено ей порхать под небесами, будто легкомысленная бабочка. Ее удел — на земле.

Глава 4

Уравнение с неизвестным

— Маша! Вот так встреча!

Сердце судорожно подпрыгнуло и ухнуло в пятки. Это его голос! Маша узнает его из тысячи! Стоп. Не поворачивайся. Иди, как шла. Хватит с тебя случайных встреч. Надо еще в магазин забежать после работы… Две недели он даже не думал о ней, а здесь «вдруг» повстречал…

Маша гордо вскинула голову, строго глядя прямо перед собой. Она быстро поднялась по ступенькам универсама, но не сдержалась и все же скосила глаза, чуть-чуть, совсем незаметно…

— Ну куда же ты пропала? — возбужденно говорил хрупкой белокурой девушке высокий мужчина. — Маша, Маша…

Он укоризненно покачал головой, и Маша заметила крохотную, тщательно замаскированную волосами лысинку. Фу-ты! Как голос похож… Но вовсе это не Иона, а чужой, толстый зануда, от которого незнакомая девушка не знает как отделаться… Маша облегченно вздохнула и… вдруг ощутила жуткое разочарование. Как жаль, что это не он!

Все эти две недели ей ужасно не хватает Ионы. Ни к чему скрывать это от самой себя. Никогда еще она не пялилась в небо, силясь разглядеть на горизонте крохотную точку самолета, никогда не бросала исподтишка взгляды на встречных брюнетов, смутно напоминающих издалека Иоанна.

Как здорово было бы вот так случайно встретить его на улице, поздороваться как ни в чем не бывало и пойти рядом, чувствуя тесную близость его загорелой руки, вдыхая запах его кожи — странную смесь изысканного одеколона и… керосина.

Маша остановилась перед витриной молочного отдела и никак не могла сообразить, зачем она, собственно, пришла сюда?

— Девушка, вы берете или нет? — раздраженно толкалась сзади толстая тетка с чеком в протянутой руке.

— Нет… Извините…

Словно от толчка, мысли потекли совсем в другом направлении. А почему она сама ждала так долго? Не попыталась объяснить Иоанну по-человечески, что в ее отказе не было стремления оскорбить его, унизить… Просто…

Да, но как она сможет оправдаться, не раскрыв своей постыдной тайны? Маша искренне стыдилась своей «особенности» и в глубине души считала себя уже почти что законченной старой девой. Глупые страхи и болезненная скромность стали уже комплексом неполноценности. Она же урод, а теперь вынуждена открыть свое уродство тому, кого успела безоглядно полюбить…

Ни за что на свете она не решится этого сделать! Лучше умереть! Лучше никогда не видеть его больше, чем заметить в глубине черных глаз насмешливую иронию и… жалость.

Самое страшное, если Ионе станет жалко «бедную дурочку», не умеющую следовать своим естественным инстинктам и панически боящуюся… любви.

Надо придумать другую причину. Можно с умным видом порассуждать о том, что секс — не главное в человеческих отношениях, что для Маши важно в первую очередь духовное слияние…

Жалкий детский лепет. Услышав такое, Иона не то что усмехнется, а откровенно заржет: «Что ты плетешь, девочка? Сначала по роже дала, а потом заявляешь, что я примитивное животное, не воспарившее до твоих высоких духовных запросов?»

Маша всегда считала себя достаточно умной и образованной, но ни в одной из прочитанных книг не было ответа на мучивший ее вопрос. В житейских ситуациях она тыкалась, как слепой котенок, наугад. Перебирала варианты и отвергала их один за другим.

Проклятая рука! Как она не отсохла! Кажется, что ладонь до сих пор горит от той оглушительной оплеухи…

Как она могла ударить Иону?! Маше хотелось нежно погладить его щеку, покрыть поцелуями лицо, легонько прикоснуться к твердым упрямым губам…

Нет, не легонько, а страстно и неистово… А потом… Она чуть не врезалась лбом в вертящуюся стеклянную дверь универсама.

Что за идиотская черта характера? Вечно Маша подозревает в людях самое плохое. Мнительность и подозрительность просто отравляют жизнь.

Вот накрутила сама себя, напридумывала, будто Иоанн настоящий бес-обольститель. А сердце не обманешь — оно-то уверено, что выбрало достойнейшего из достойных. И сердце тоскует в этой вынужденной разлуке, и рвется к нему, и верит в чудо, которое обязательно случится…

Рядом скрипнул тормозами серебристый «мерседес»…

И замерло сердце в радостном предчувствии… И ноги сами собой понесли Машу на обочину тротуара…

Дверца распахнулась… И Маша помимо воли склонилась к машине, заглядывая в кабину…

— Покататься хочешь, детка? — с усмешкой спросил здоровенный бугай, выбираясь из «мерса» и разминая на тротуаре ноги.

В глубине салона ухмылялись еще трое таких же «качков».

— Садись, обожди только, пивка прикупим…

Какие противные сальные улыбки на сытых рожах!

— Невтерпеж? Не боись! Обслужим в лучшем виде!

Маша шарахнулась назад, но бугай со смехом схватил ее за руку.

— Чего испугалась? Мы денег дадим, хоть прикид себе приличный купишь…

— О! Краснеет! Гимназистка…

— Пустите… — шепотом, чтобы не привлекать внимания прохожих, взмолилась Маша. — Пожалуйста… Я перепутала…

— Она думала, это ее машина! — хохотнул сидящий за рулем.

— Я… милицию позову… — Маша с трудом вырвала свою кисть из цепких пальцев, развернулась и без оглядки помчалась по улице.

Слезы застилали глаза, в ушах колотился обидный хамский смех.

— Доченька, что случилось? — всполошилась мама, едва Маша переступила порог.

— А что?

— Ты же плачешь!

— Разве? — Маша с усилием выдавила улыбку. — Просто соринка в глаз попала… Натерла… Столько пыли на улицах, хоть бы дождь пошел!

— Не говори, — тут же подхватила мама. — Даже трава пожелтела.

Маша отвернулась и быстро сказала:

— Надо бы на даче полить… Засохнет все… Пожалуй, я съезжу…

— Зачем? — удивилась мама. — Потерпи до выходных. Куда ж ты после работы ведра тягать? А обратно по темноте ехать?

— Нет! — упрямо мотнула головой Маша. — Сейчас.

Однако она вовсе не на дачу собиралась. Пока светло, она успеет добраться до аэроклуба. Может, застанет там Иону… Пока она совершенно не представляла себе, что скажет ему при встрече. Как получится… Пожалуй, впервые в жизни рассудительная Маша слепо доверилась воле обстоятельств — будь что будет!

Глава 5

Первым делом — самолеты

Солнце висело низко над полем, но даже вечером жара была ужасной. Волосы прилипли ко лбу от пота, а под плотной льняной блузкой было душно, как под тулупом.

Маша шла знакомой уже дорогой, нервно сжимая сумочку. Там в потертом кошельке лежало несметное богатство — двести долларов, которые она потихоньку от мамы взяла из ящичка с «пособием». Как истинный бухгалтер, мама перевела свой капитал в надежную валюту.

Как она потом объяснит их исчезновение? Лучше не думать об этом… Стыдно… Мама бы сама дала, но язык не повернулся объяснить, для чего Маше нужны эти деньги.

Кажется, именно такую сумму называл старый сторож сельхозавиации, когда рассказывал ей о забавах богатых…

Нанимают за двести баксов полет, острых ощущений им не хватает…

Вот она и закажет для себя полет в этом аэроклубе. Может, ей тоже захотелось испытать прелесть полета? Они всех обязаны катать, она заплатит! А потом они с Иоанном сядут в кабину, он поднимет самолет, и там, высоко в небе, глядя друг на друга, они… Что?

Он возьмет в свои руки ее похолодевшие ладони, а она тихо улыбнется и скажет:

— Держи штурвал.

— Глупо все получилось, — улыбнется в ответ Иона.

И Маша согласно кивнет.

В небе сами собой сгладятся все земные недоразумения, и обратно на летное поле они вернутся примиренными и счастливыми…

Вход в аэроклуб преграждали массивные, крепко запертые ворота. Маша прищурилась, достала из сумочки очки и водрузила их на нос. Наверное, она выглядела смешно, когда оглядывала сквозь толстые стекла плотно приваренные стальные листы в поисках звонка.

Крошечная красная кнопка оказалась чуть выше Машиной головы. Она нажала ее и вздрогнула: стальная махина ворот бесшумно и легко поползла в сторону, открывая проход.

Ну что она мнется в нерешительности, как робкая просительница?! Она — клиент! И должна держаться уверенно и независимо.

Маша решительно шагнула вперед, и ворота так же бесшумно задвинулись за ее спиной.

Прямо перед девушкой было большое кирпичное здание, за ним стоянка с несколькими иномарками и микроавтобусом, справа, поодаль, белая вышка с флагштоком, а еще дальше длинный небесно-голубой ангар. Наверное, там стоит и тот допотопный самолетик, на котором Иона врезался в землю рядом с Машиной дачей.

Она огляделась: никого, словно вымерло все. Но ведь кто-то же открыл для нее ворота… И Маша направилась к ближайшему зданию, безошибочно определив в нем контору.

Иоанн сидел в вертящемся кожаном кресле и пил коньяк со старым клиентом, почти что приятелем — директором коммерческого банка, в котором он держал свой счет. Собственно, они успели выпить по одной и теперь обсуждали новое постановление Минфина, когда Иона случайно глянул в окно и остолбенел.

Совсем рядом по дорожке медленно и неуверенно шла… Маша. «Тьфу ты, Господи! Уже мерещится!» Иоанн зажмурился, поморгал и опять взглянул за окно. Никого…

— Давай, Петр Иваныч, еще по маленькой, — с облегчением вздохнул он.

Но замер, занеся горлышко над рюмкой… Из приемной отчетливо доносился негромкий девичий голос, который он не спутал бы ни с каким другим.

— Простите, я не поздно? Я хотела…

— Вы кого-то ищете, девушка? — Это ледяной и высокомерный голосок его секретарши.

— Нет! — испуганно. — Нет, что вы! Я хотела купить…

— Вы ничего не перепутали? Это аэроклуб, а не мебельный склад.

— Правильно. Я хочу заказать полет…

Иоанн плеснул в рюмку Петру, а сам стремительно встал и подошел к двери.

Интересно, что стоит за ее визитом? В полет ей захотелось? Чушь! Зачем пришла? К нему? Тогда почему крутит? Внутри закипала непонятная злоба…

Маша растерянно смотрела на высокую ладную девицу, которая по-хозяйски раскинулась в кресле, не выпуская из пальцев длинную черную сигарету.

«Красивая… — с каким-то тайным страхом отметила Маша. — Наверное, она ему нравится… А может, между ними нечто большее?»

Секретарша поглядывала на нее снисходительно и не скрывала удивления.

— Вы себе это… хорошо представляете?

Маша быстро кивнула.

— Ну что ж… — протянула секретарша и подвинула к ней бланк. — Заполняйте заявку. Вам по полной программе?

Маша скользнула глазами по колонке с расценками и ткнула пальцем в строчку, как раз двести долларов.

Холеные ниточки бровей взлетели вверх, однако вышколенная секретарша смолчала.

Иоанн нажал кнопку селектора и быстро шепнул Петру:

— Скажи ей, чтоб пилота не вызывала.

— Лена, пилотам не звони.

— Мне не брать заявку?

— Брать!

Иоанн мерил шагами кабинет, подсказывая Петру ответные фразы. Внутри у него все кипело от возмущения.

Она хочет покататься? Решила унизить его окончательно? Показать, что он обязан выполнять по ее заказу все ее прихоти? Отлично, мадам, вас обслужат по высшему классу… Сам хозяин аэроклуба поднимет вверх такую знатную клиентку…

— «Су» готовить или «Як»? — уточнила секретарша и отключила селектор. — Идите на поле, — велела она Маше и быстро набрала телефонный номер. — Андрей, выводи «Як-52»… Нет, сам хочет подняться…

Машу бил озноб. Может, от кондиционера? Теперь она с наслаждением подставила себя жарким лучам заходящего солнца.

Какое огромное поле… Выжженная трава пересечена несколькими бетонными полосами, как на настоящем аэродроме. Сигнальные огни по краям…

Она видела, как из ангара плавно вырулил самолет. Маша никогда раньше таких не видела: маленький, спортивный, с серо-серебристым корпусом и поблескивающими на солнце стеклами двух круглых кабинок. Такая хищная, обтекаемая форма, словно акула с крыльями…

Маша ужасно боялась всякой современной техники, не понимала, как можно доверять компьютеру, когда гораздо проще и надежнее привычные ящички с картотекой. И при взгляде на это крылатое чудовище ее охватил страх, даже коленки ослабли.

Зачем она сюда пришла? К чему эта глупая затея? Может, убежать, пока не поздно?

Самолет вырулил к началу взлетной полосы, стеклянная крышка передней кабины откинулась, и на бетонную дорожку спрыгнул мужчина в джинсах и футболке.

Даже на таком огромном расстоянии Маша видела, что это не Иона. Она различала даже мелкую россыпь веснушек на носу пилота и темное масляное пятно на коленке… Только вот под самым носом не заметила лежавший на земле провод и чуть не растянулась позорно посреди поля…

Парень дождался ее, смерил оценивающим взглядом и усмехнулся:

— Подождите, девушка, сейчас извозчик явится, — а сам быстро зашагал обратно к ангару.

Иоанн натянул комбинезон и прикрыл лицо шлемом с огромными очками.

Маленькая фигурка в скромной юбочке по колено и простой блузке сиротливо замерла у самолета. Ветер трепал пшеничные пряди, выбившиеся из заколотого сзади пучка…

Ионе вдруг стало стыдно, словно он собирался обидеть ребенка. Но он подхлестнул себя яростным воспоминанием… Какой же у этой скромницы обманчивый вид! Притворяется паинькой, а сама… Думает, люди не видят, не понимают? Да весь ее дачный кооператив знает о ее похождениях!

Иона любил, когда человек откровенен. Даже последняя шлюха, торгующая собой, честнее этого «ангелочка». К чему прикидываться? Зачем дурить голову мужчинам, влюблять их в себя, если она меняет их с такой легкостью?

Он был уверен, что в этом наряде Маша не узнает его, но все равно не рискнул заговорить и только жестом показал на вторую кабину. Он даже не помог ей вскарабкаться по высокой лестнице, с мстительным удовлетворением наблюдая, как Маша пытается поднять ногу и одновременно не дать юбке задраться…

Мамочка… Как жутко… Каким холодом веет от чужого незнакомца. Он в этом шлеме, как инопланетянин, ничего человеческого… Что он так пялится на коленки? Хорошо, что она будет отгорожена от него высоким бортом кабины…

Кожаное сиденье неприятно скользит, а впереди на панели куча непонятных тумблеров и кнопочек… Может, вылезти и убежать отсюда? По крайней мере, инстинкт самосохранения настойчиво советует Маше поступить именно так…

Но поздно! Пилот пружинисто подтянулся и уселся впереди. Не оборачиваясь, показал на наушники. Маша взяла их с панели и надела на голову. Сразу же в ушах послышался громкий треск. Вжжик! И стеклянный колпак накрыл ее… Как крышка гроба… Хрустальный гроб спящей царевны… Не дождаться ей королевича Елисея…

— Приготовились… — раздалось в наушниках. — На всякий случай предупреждаю: связь односторонняя. Вам надо только выполнять мои команды.

Даже искаженный помехами голос был таким знакомым… Неужели?..

Маша забарабанила кулаками по стеклянному куполу. Закричала:

— Я передумала! Остановите! Стойте!

Самолет вздрогнул и рванулся с места, набирая скорость. Бешено понеслась навстречу бетонная полоса, словно наматывалась на колеса… Будто это хищное стальное чрево сжирало землю, подминало ее под себя…

— Не надо! — изо всех сил крикнула Маша…

И тут сидящий впереди пилот повернулся, приподнял шлем, и на Машу в упор глянули холодно прищуренные глаза Иоанна. А в наушниках раздался насмешливый голос:

— Я не слышу… Что вы говорите? Быстрее? Как вам будет угодно.

Глава 6

Высший пилотаж

Спасительная земля осталась далеко внизу. Вокруг, куда ни глянь, только небо…

А самолет поднимается все выше и выше… Корпус его слегка подрагивает, и Маша всерьез опасается, что он развалится на куски…

— Внимание… — предупреждает Иоанн. — В первом пункте вашей заявки «петля Нестерова». Приступаем к выполнению.

— Иона… Пожалуйста… — успела только прошептать Маша, как земля вдруг опрокинулась и стремительно стала надвигаться на нее сзади…

Где верх, где низ — не разобрать… Прямо над головой далекие верхушки деревьев да бескрайнее желто-зеленое поле… Несколько томительных секунд Маша висит вверх ногами в пространстве, пристяжные ремни с силой впиваются в тело… а потом поле неожиданно оказывается прямо перед глазами. Они несутся к нему с бешеной скоростью…

Сейчас будет удар… свет померкнет… дикая боль пронзит все тело… Или не будет боли? Все кончится… Ну и пусть! Скорей бы уже…

Надо зажмуриться, чтобы не видеть этого страшного последнего момента, но глаза широко раскрыты…

Земля словно переворачивается, убегает назад… Самолет выравнивается… А сердце, кажется, остановилось, перестало биться, замерло в груди… И воздуха не хватает, нечем дышать… Словно Маша нырнула на глубину…

«Ну что, голубушка? Как тебе «мертвая петля»? Небось ни жива ни мертва от страха? Так тебе и надо! Это еще цветочки…»

Иона крепко сжал штурвал и усмехнулся. Это тебе не в такси кататься… Сейчас пару кругов для успокоения, а потом покруче загнем… От таких фортелей здоровые мужики начинают панически вопить…

На стеллаже в Машиной библиотеке он видел книжонку со смешным названием «Остановите самолет — я слезу». Читала небось? Тогда должна усвоить, что самолет не телега, на ходу не спрыгнешь.

Он боролся с желанием оглянуться и посмотреть, какой эффект произвела на Машу первая фигура. Но потом решил, что не стоит, а то, чего доброго, пропадет его злой азарт и он не выполнит намеченное…

Маша никогда раньше не летала на самолете. Иоанн не мог даже предположить, что она вообще впервые оторвалась от земли.

«Рожденный ползать летать не может», — с грустной самоиронией говорила себе Маша. Куда уж ей рваться в небо, когда она боялась даже на балкон выйти, если высота была больше пятого этажа. Даже в детстве она в парке никогда не просилась на колесо обозрения, ей вполне хватало каруселей и лодочек. Один только раз подружки уговорили — так Маша крепко вцепилась в поручни, упрашивала всех не дергаться, не вертеться, боялась, что кабинка оторвется от хлипкой железяки и рухнет вниз. Все восторгались прекрасной панорамой, а Маше было не до красот. Она дождаться не могла, когда уже ее опустят на землю… И едва они поравнялись с пандусом, спрыгнула, не дожидаясь полной остановки, и понеслась как можно дальше, ругая себя, что поддалась на уговоры.

С тех пор страх стал не меньше, а еще глубже, просто Маша научилась не демонстрировать его окружающим. Действительно, взрослой даме ни к чему кататься в парке на аттракционах, летать ей никуда не приходилось, да и дорого это. Один раз Маша ездила на юг в пионерлагерь, причем поездом. А с недавних пор самой далекой точкой ее привычного маршрута стала дача.

Зачем она только затеяла эту глупость?! Мало того что поднялась на сумасшедшую высоту, да еще вертят ее во все стороны, так что ориентацию в пространстве теряешь…

Как прекратить этот ужас?! Как остановить Иону? Господи, хоть бы скорее уже ощутить под ногами спасительную землю…

Зачем люди рвутся в небо? Что они забыли в этой пугающей пустоте? Ведь люди — не птицы. Полеты противоречат законам природы…

Самолет плавно накренился, описывая над полем широкий круг. У Маши уже в голове шумело, а в глазах все кружилось, будто она перекаталась на карусели. Липкий холодный пот покрыл все тело… Наушники железными тисками сжали виски, к горлу подкатывал противный комок тошноты…

Слава Богу, они поворачивают к аэроклубу… Осталось чуть-чуть потерпеть…

В уши резко ударил громкий голос Ионы:

— Приготовиться… Заходим на следующую фигуру.

Почему не на посадку?! Зачем испытывать этот кошмар еще раз? С Маши уже достаточно… Она бессильно сцепила кулаки и закусила губы. Как нарочно, Иона не слышит ее! Она просто бессловесный балласт за его спиной…

Сейчас, пожалуй, лучше всего подойдет «бочка». Ей должно понравиться — так необычно чувствовать, как тебя стремительно закручивает вокруг своей оси… Закручивает, заморочивает, вертит в безумном вихре… Она тоже заморочила ему голову, закрутила, хвостом покрутила… Теперь он повертит ею, как хочет!

Иоанн покачал крыльями и быстро начал набирать высоту. Отдышалась? Не расслабляйся, лицемерка, сейчас ты получишь новую порцию удовольствий…

Спортивный самолет взвился вверх, выровнялся и вдруг начал заваливаться набок…

Огромная тяжесть неожиданно навалилась на Машу, вдавила в сиденье. Все поплыло перед глазами, завертелось стремительным вихрем. Земля опрокинулась навзничь…

Или это они покинули зону земного притяжения? Ничего не видно… наверное, это открытый космос…

«Где я? Кто я? — успела подумать Маша. — Я уже умираю…»

Мгновенная слепота даже не испугала ее. Лучше не видеть ничего… Только в наушниках слабо звучал размеренный голос Иоанна:

— Раз-два-три… раз-два-три… — словно он танцевал в небесной вышине жуткий предсмертный вальс…

А потом вслед за зрением пропало и сознание. И Маша внезапно провалилась в разверзшуюся перед ней черную пропасть…

— Раз-два-три… — шептал сам себе Иона, отсчитывая равномерные промежутки, через которые он переключал рукоятки приборов, выписывая в поднебесье сложные виражи.

Да, это вальс… Это его музыка, его внутренний ритм, без которого ни один летчик не сумеет правильно рассчитать выполнение фигуры.

Правое крыло… крен… вираж… левое крыло… выровнять машину…

— Раз-два-три…

И опять штурвал вправо… крен… раз-два…

Самолетик кувыркался в воздухе и с земли был похож на беззаботного дельфиненка, резвящегося не в водном, а в воздушном океане…

Пять оборотов… Пожалуй, достаточно на первый раз… А теперь для дорогой клиентки подарок от фирмы — сверх программы…

Иона упрямо прикусил губу и прямо из «бочки» перешел в рискованный стремительный «штопор». Он несся к земле, и она словно засасывала его в себя, как дьявольская воронка… Потерять такт, ошибиться на долю секунды… и амба, как в старой дворовой песенке…

Ну что ж, не любит, так и не надо.

За что же я ее люблю?

Ну что мне стоит подняться в небо

И сделать «мертвую петлю»?

А потом жалостливое, на взрыде гитарной струны:

Друзья узнали, похоронили…

Пропеллер стал ему крестом…

Ну нет! Иона не ошибется! В задней кабине сжалась от страха в комок маленькая коварная женщина, и он доставит ее на грешную землю в целости и сохранности.

— Пам-пара-бам-пам-па… Старый калейдоскоп… ый калейдо…

Стоп! Штурвал на себя… Выше нос! Умница, «якушка», не подкачал! Полетели… Над полями да над чистыми… Эгей!

…Он плавно зашел на посадку и коснулся колесами бетонной дорожки. Заглушил двигатель, стянул с головы шлем и откинул крышку кабины.

Он был горд и доволен собой. Показал класс. Все чистенько и точно, на «пятерочку». Знай наших! Жаль только, что его спутница не в состоянии по достоинству оценить его мастерство…

Иона оглянулся с видом победителя…

И увидел на заднем сиденье бессильно обмякшее тело Маши.

Она лежала немного наискось, и русая прядь вилась поверх съехавшего набок шлемофона.

Идиот! Кретин! Что же он наделал?!

Иона вытащил девушку из самолета и бережно положил на траву. Перестарался, дурак! Довыпендривался… А что, если у нее от страха и перегрузок просто сердце остановилось? Ведь говорят, что человек, упавший с большой высоты, чаще всего погибает именно от разрыва сердца, не успев долететь до земли.

Он встал на колени и прижался щекой к Машиной груди.

«Маша, Машенька… Очнись… Открой глаза… Вздохни… Посмотри на меня, отругай меня… Я заслужил. Только приди в себя, вернись из этого черного жуткого провала…»

Такой тихий, слабенький стук… будто робкая маленькая птичка бьется в тесной клетке… Слава Богу, жива!

Иона подложил свой шлем Маше под голову, запрокинул ее лицо и склонился к нему. Дыхания совсем не слышно…

Иоанн ненавидел себя за глупость. Пустое мужское бахвальство! Что он ей хотел доказать? Какой он крутой ас? Ведь прекрасно помнил, как совсем недавно после такого же полета накачанный мальчик, эдакий бычок с толстой шеей, позорно блевал на травку и клялся, что больше никогда не переступит порог их идиотского аэроклуба.

Тогда Иона презрительно потешался над слабаком и чувствовал горделивое удовлетворение. Теперь же он в панике суетился вокруг Маши, а сердце сжималось от жалости при виде голубоватых кругов под закрытыми глазами и страдальчески сжатых в ниточку губ…

Месть оказалась несоразмерно жестокой. Как он осмелился переступить невидимую грань?! Нет ему ни прощения, ни снисхождения…

Глава 7

На разных языках

Обними меня крепче… Прижми к себе…

Сильные жесткие руки обхватывают плечи… Горячие губы полностью закрывают рот, у них такой необычный солоноватый вкус… Нечем дышать… В голове гудит… И тут сквозь стиснутые зубы врывается внутрь знойный вихрь… Поток воздуха наполняет легкие…

Почему он отстранился? Еще… пожалуйста…

Маша силится открыть глаза, но густая черная пелена не желает исчезать. Конечно, ведь она спит… Это сон… Только откуда она знает, что над ней склонился именно он? Какая разница? Знает — и все! Чувствует!

Разве может она представить на его месте кого-то другого? Бред. Да, бред, горячка… Озноб по спине и нестерпимый жар на губах… Это он обжигает их поцелуями…

И постепенно горячая волна начинает разливаться по телу: сначала вспыхивают щеки, шея, потом грудь… Сладкий волнующий огонь спускается ниже и сводит ноги непонятной, но ужасно приятной судорогой…

Маша больше не в силах сдерживаться. Порывистый вздох вырывается из груди, а губы с трепетом возвращают поцелуй…

Ах, какой замечательный сон! Она чувствует все как наяву… Пусть он длится и длится, бесконечно долго…

Как ей нравится этот новый мир — незримый, но такой чувственный! В нем нет красок, нет звуков, нет ароматов, а есть лишь вкус, осязание, прикосновения… И только так, не отвлекаясь ни на что другое, Маша может до конца ощутить его полноту.

Но что это?! Словно кто-то протирает влажной тряпочкой запотевшее стекло… Свет возвращается медленно и неуверенно, становится все ярче, все насыщеннее…

Сквозь подрагивающие ресницы Маша видит склонившееся над ней лицо. Ясно и отчетливо, до мельчайших деталей различает каждую черточку, каждую морщинку вокруг глубоких черных глаз.

Иоанн смотрел на нее, еще не до конца осознавая, что устремленный на него взгляд становится осмысленным…

Первой радостной мыслью было: слава Богу, очнулась! А второй — что вместе с сознанием вернулась и память. И эта мысль испугала. Пока он старался, как умел, сделать Маше искусственное дыхание, он не задумывался над тем, что это так похоже на поцелуи. А теперь вдруг запаниковал. Что она подумает? Что он, словно воришка, воспользовался ее беспомощным состоянием?

Именно поэтому он резко отпрянул и выпрямился. Сказал с усмешкой, пряча за ней свою растерянность:

— Не думал, что ты в обморок грохнешься…

— Видимо, тебе вообще не свойственно думать, — моментально отозвалась Маша.

Да, память вернулась, а вместе с ней пришло понимание, что это и не сон был вовсе… что она действительно лежала перед ним, и млела от прикосновения его губ, и дрожала от желания… И он чувствовал эту дрожь! Он знал, отчего она… Но не останавливался, а будил в Маше все новые и новые инстинкты… И подло торжествовал, что она так откровенно откликается, безотчетно следуя не спящему разуму, а живому чувству…

Да он просто подлец! Маша увидела его кривую усмешку и сразу же представила себе сальную ухмылку, с которой он властно и настойчиво прижимался к ее губам…

Кровь бросилась в голову. Стыдно… провалиться бы сейчас сквозь землю… Она метнула на Иону яростный взгляд и с трудом приподнялась на локте.

— Тебе… помочь? — Он не дерзнул вновь прикоснуться к ней.

— Обойдусь! — процедила Маша.

— Перестань. Дай мне руку…

— Не трогай меня! — взвизгнула она.

Иоанн поднялся на ноги и отступил на шаг.

— Как угодно.

Маша быстро одергивала юбку, приглаживала волосы… Руки суетливо заправляли выбившуюся блузку… Она не могла стоять перед ним такой растрепой. Только приведя себя наскоро в порядок, Маша вновь ощутила уверенность.

Она уже успела раскаяться в том, что вообще сюда пришла, что разрешила поднять себя на этом чертовом самолете, крутить, как куклу, а потом тискать на траве будто… будто… резиновую женщину…

Наивная! Она-то думала, что обидела Иоанна отказом, ругала и ненавидела себя за это, хотела объясниться… Да человека с такой наглой самодовольной усмешкой ничто не может задеть и оскорбить! Он привык брать то, что хочет. А мораль и приличия для него лишь пустые фразы!

Самое противное то, что он получил реванш. Не мытьем, так катаньем, не с согласия, а как гнусный вор!

Конечно, он доволен! Удостоверился в ее податливости, потешил свое грязное мужское чувство… Мол, как ты ни трепыхайся, ни строй из себя святошу, а против природы не попрешь: она сама взрывает твои глупые рамки условности. Что и требовалось доказать.

— Прости… — начал было Иона и запнулся, столько ледяного презрения было в прищуренных глазах Маши.

— Дорогое удовольствие… — отчетливо процедила она. — Но оно того стоит. Благодарю.

Почему он не остановил ее, когда маленькая фигурка медленно шла по огромному летному полю к воротам? Почему не схватил за руку, не попытался объяснить, что не хотел… Как глупо!

Если бы Маша стала кричать, обвинять его, осыпать упреками, было бы легче. Но она поблагодарила его за урок… Иона в сердцах швырнул шлем на землю и пнул ногой туго накачанное колесо шасси, будто поджарый спортивный «Як-52» тоже был виновен с ним наравне.

Он стоял, как истукан, пока Маша не скрылась за металлической громадой глухих ворот, а потом вдруг бросился бегом к стоянке машин.

Еще не поздно! До станции далеко, он успеет догнать Машу за поворотом. Он посадит ее в «мерседес», силой затащит, если не согласится сама, и все-таки скажет, что не может оставаться в ее глазах последней сволочью, что его поступки имеют другое объяснение… И причина — в ней.

Серебристый «мерс» послушно рванул с места и через несколько минут уже повернул на петляющую через поле дорогу.

Иоанн зажмурился и помотал головой — что за чертовщина? Далеко вперед была видна асфальтовая лента шоссе, по бокам покачивались едва начавшие желтеть колосья, синели васильки у обочины дороги, низко носились стрекозы… Вот только не видно было знакомой фигурки упрямой школьницы… Маша исчезла, как сквозь землю провалилась.

Не сбавляя скорости, Иона домчался до станции, хотя сам понимал, что это глупо: не могла же Маша добраться туда быстрее, чем он. Она ведь едва шла после обморока…

Однако Иона тщательно осмотрел пустую платформу и повернул назад. Теперь он ехал медленно, пристально вглядываясь в стоящие стеной посевы…

Бесполезно. Маши нигде не было, словно она вышла за ворота аэроклуба и сразу же растворилась в воздухе, растаяла в светлых сумерках, как видение…

…Маленькая божья коровка неспешно ползла вверх по длинному стеблю. Острый сладкий запах свежего сена щекотал ноздри. Размеренно поскрипывали колеса… Телегу слегка встряхивало на каждой кочке неровной проселочной дороги.

Маша полулежала на куче сухой травы, с удовольствием ощущая легкое покалывание.

Высоко в небе плыли облака, у горизонта багровела полоска заката, а прямо перед ней, у самых глаз, упрямо карабкалась вверх божья коровка.

Маша подставила палец, и жучок переполз на него.

— Божья коровка, полети на небо… — тихо шепнула Маша. Свободной рукой она нашарила сумочку и на ощупь открыла, чтобы достать очки… И тут только поняла, что видит все ясно и отчетливо: и крохотные черные точки на красном панцире, и мягкие серые подкрылки, которые «коровка» медленно, словно нехотя, расправляет, готовясь взлететь…

Еще никогда в жизни Маша не видела так хорошо, как теперь! Она поморгала, закрыла глаза… Потом вновь осторожно открыла их, опасаясь, что знакомая расплывчатая пелена, как всегда, размоет очертания предметов…

Нет! Каждая травинка была видна, и даже тонкие усики божьей коровки, замершей на ее пальце…

Не может быть! Это просто чудо! Проклятая дальнозоркость внезапно пропала! Маше больше не надо носить уродливые огромные очки, делающие ее похожей на лягушку!

Она вспомнила, что так же отчетливо видела перед собой каждую ресничку вокруг глаз Иоанна, когда очнулась от забытья. Тогда Маша не придала этому значения…

Значит, потеря зрения после перегрузки в бешено крутящемся самолете обернулась совершенно неожиданной стороной…

— Ну давай, принцесса! Не ленись!

Сидящий на козлах впереди старик лениво стегнул лошадь кнутом. Старая доходяга скосила глаз и тяжело вздохнула. Может, в пору жеребячества она и была похожей на принцессу, а теперь это казалось насмешкой.

— Не гоните, — вступилась Маша. — Засветло успеем.

Эта груженная сеном телега как раз тащилась мимо, когда Маша выбралась за ворота клуба. Дед ехал в Дятьково, там тоже была станция, и Маша решила, что лучше сделать крюк, прокатившись на заманчиво пахнувшем сене, чем топать ногами несколько километров.

Они свернули с асфальтового шоссе на местный «кишкотряс» и медленно покатили вдоль лесозащитной полосы как раз в тот момент, когда Иона торопливо заводил свой «мерседес».

Маша слышала, как вновь лязгнули за ее спиной ворота, как помчалась по шоссе машина…

Да пусть он едет куда угодно, к кому угодно! Короче, пусть катится! С ветерком! Попутного ветра! Какое ей дело до этого наглеца? Было горько, что она в нем обманулась… Впрочем, сама виновата! Он обычный самец, такой же, как все. Могла бы и раньше это понять…

— Машенька, не надо обижаться. Я понял, что был не прав… Дай мне шанс, и я докажу тебе…

— Поздно. Я готова признать, что испытывала к вам некие чувства, но теперь — нет!

— Подожди, не уходи! Я умоляю тебя…

— Перестаньте. Не разочаровывайте меня. Я не могу видеть, как унижаются мужчины…

…Нет, не так! Слишком выспренне, как в слащавых дамских романах.

— Маша, я не смог сдержаться, потому что люблю тебя…

— А что вы называете любовью? Разве вам знакомо это чувство? Вы путаете его с сексом. Вам лишь одно нужно… Всем вам!

Стоп! С какой радости он будет признаваться ей в любви? Он хочет ее — это правда, это Маша чувствует и сама… Но не надо фантазировать: Иона не давал для этого повода… А жаль…

— Я грубое животное, мной владела похоть… Только сейчас я понял, что ты заслуживаешь другого отношения…

— Я рада. Ха-ха! Но теперь мне все равно.

— Я не знал, что ты не такая, как другие…

— Почему? Я тоже хочу быть любимой. Я хочу стать женщиной… Но не так, как привык ты… Ты умеешь только брать, не считаясь с чувствами другого человека!

— Почему ты меня отталкиваешь?

— Ищи себе другую игрушку!

Ах, как хотелось Маше найти точные язвительные слова, чтобы гордо бросить их в лицо Ионе! Как хотелось услышать униженные слова раскаяния…

Воображение рисовало все новые и новые сцены, но все они были похожи друг на друга… И все придуманные диалоги упирались в тупик. Она уходила, а он оставался. Они говорили на разных языках.

Маша горько усмехнулась: как всегда, сильна задним умом. С самого начала следовало вести себя совсем не так. Что заставило ее забыть осторожность? Зачем поддалась она глупому желанию вновь увидеть Иону? Ведь знает уже по собственному горькому опыту, что время лечит, позволяет забыть тех, кто когда-то волновал ее неопытные чувства. И через год-другой Маша уже с удивлением думала, как могла она вообразить себе, что ее привлекал этот никчемный человек?

Она ворочалась ночами с боку на бок и раскладывала по полочкам все достоинства и недостатки и с каждым разом находила все больше отрицательных черт в том, кто казался прежде прекрасным принцем.

Она закрыла глаза и попыталась проделать привычную «вивисекцию» с Ионой.

«Начнем с внешности… Он слишком высок, я едва до плеча ему достаю. Это минус… Чей? Пожалуй, все-таки мой. Это я недомерок, а у него самый нормальный для мужчины рост… Руки… волосы… Гм, не к чему придраться. Вот если бы у Ионы были грязные ногти или щетина на щеках… Ладно, следующим пунктом род занятий. Летчик высокого класса, а тратит свое мастерство на катание богатеньких клиентов. Мог бы найти ему более достойное применение… Ага, опылял бы поля ядохимикатами, травил все живое… Лучше было бы?.. Лучше было бы, если б Иона был глуп, туп, никчемен и безобразен! Не умел шутить, не мог двух слов связать, чтобы я с легким сердцем могла вынести ему свой приговор… Да неужели у него совсем нет изъянов? Думай лучше! Так не бывает. Самый главный недостаток, конечно, характер. Самомнение и самодовольство. Брызжущая через край мужская сила… Именно она внушает страх. Но разве плохо быть сильным? Разве можно представить, что Иоанн похож на хилого слизняка Антона? Бр-р…»

Маша открыла глаза. Опыт не удался. Странно, что вместо обвинений она сама начинает его оправдывать. Можно подумать, что он само совершенство! Как бы не так! Мстительный, похотливый задавака и лицемер. Прикидывался таким интеллигентным, деликатным, а сам…

Лучше вообще о нем не думать больше, а то опять начинает звучать в ушах его голос… Низкий, с чувственной хрипотцой…

— Я хочу тебя. Зачем играть в кошки-мышки? Все леди делают это. Не бойся, не дрожи, это приятно. Попробуй, сама убедишься…

— Нет…

— Подожди, я сейчас поцелую тебя… Губы пахнут земляникой… Я голову теряю… Какая тонкая нежная шейка…

— Нет…

Зачем она его слушает?

— Разве ты хочешь навеки остаться синим чулком?

— Нет!

Откуда он знает о том унизительном подарке?

— Приехали, барышня.

Телега остановилась у околицы деревни. Маша спрыгнула с воза и размяла затекшие ноги.

— Спасибо.

— Вон в ту улицу и прямо. Дойдешь до путей, а станция правее.

Дед хлестнул лошадь и покатил дальше.

Глава 8

С глаз долой — из сердца вон

Да неужели на свете мало баб? Что я, как последний пацан, слюни распустил? «Ах, не дала… ах, прогнала…»

Не одна, так другая. Все они, по сути, одинаковы. Все ломаются, строят из себя непорочную невинность, сопротивляются для вида… А у самих в глупых головках одна куцая мыслишка: не перестараться бы, не переломать комедию… А то и в самом деле поверит и оставит попытки…

Хватит о ней думать! Я уже становлюсь похож на размазню. Скоро ребята начнут покровительственно хлопать по плечу: «Ну ты даешь, мужик! Совсем сбрендил? Ну-ка встряхнись! Водки дерни или телку заломай. Дело верное — сразу полегчает». Сам не раз вот так же говорил, не думал, что и я могу обломаться…

К чертовой матери! Сейчас действительно шарахну водки и… К кому бы закатиться на вечерок? К Любе? К Свете? Давненько я своих девчонок не навещал…

Кстати, странно, но до сих пор даже мысль об этом в голову не приходила… Двухмесячное воздержание, это ж с ума сойти! Совсем мужиком перестал быть. Коленку трону — и тащусь, как шестиклассник. Еще чуть-чуть — и на ромашке гадать начал бы: любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет…

Послала уже. «Она другому отдана и будет век ему верна»… Ну и хрен с ней! Что я в ней нашел? Объективно говоря, до сих пор девочки как на подбор были, не стыдно и показать кому… А здесь влип. А ведь ничего особенного, не поймешь, чем взяла. Просто наваждение… Затмение нашло.

Так что кончай эту дурь, Иона! Полистай записную книжку, ткни пальцем в небо… Неужели никого из них видеть не хочешь?

Элька кривляка… У Надежды опять истерика будет… Ей замуж хочется, не оправдываю я Надеждиных надежд… Катюха…

Да ну их… Сейчас самое время в бар закатиться, а уж там как Бог даст. А он мне всегда давал, ни разу не отказывал… Вот только с этой…

М-да, хреново свыкаться с мыслью, что ты пустое место. На пупе извертелся, а тебя не оценили. Втюрился, а взаимностью не отвечают…

Ничего, мы-то знаем, что такое любовь и как с ней бороться!

Двадцать баксов за вход, сразу выпивки на полтинник… Бармен приветливо улыбается, узнал…

— Что-то давно не были, Иоанн Алексеевич…

— Дела… — и ручкой этак важно и неопределенно…

Он понимающе кивает. А на соседнем стуле вертится смазливая егоза, быстро стреляет глазками в мою сторону.

— Позвольте вас угостить?

— Ах, я не пью… Мне сок, пожалуйста…

Получи свой сок, детка. Только мне уже неинтересно. Я твою фальшь насквозь вижу. У, какой взгляд разочарованный! Даже со стула привстала… Неужели следом увяжется? Нет, поняла, что дядя серьезный… С глупой малолеткой дяде ску-учно…

Хорошо, что с моего столика прекрасно видно всех посетителей… Да не закидывай ты ногу на ногу, не дергай юбку… Я на тебя случайно посмотрел. Я вообще красный цвет не люблю, так что в этом платье у тебя нет шансов.

За блондинкой в красном — брюнетка в зеленом… Фу-ты, просто светофор! Вон та мордашка ничего, только слишком много курит. Терпеть не могу, когда после бурных ласк дама сразу же за сигаретой лезет.

А вот это уже интереснее… Правда, со спины… Может, повернется — крокодил крокодилом? Нет, честно говоря, даже красивая…

Да, это я на тебя смотрю. Почувствовала? Идешь ко мне? Ха, милочка! Да вокруг же полно свободных мест! Так что не смотри таким отсутствующим взглядом сквозь меня на стенку…

— У вас свободно?

Голосок приятный, чуть низковат… но это даже пикантно.

— Да, пожалуйста…

Я тоже смотрю сквозь нее. Я очень погружен в свои мысли… Она, пожалуй, чуть выше Маши…

Теперь она молча цедит через трубочку коктейль. Кажется, сухой мартини. Могу поспорить, что глаза она поднимет точно, когда в бокале останется половина.

Пять минут… Музыка играет, а я в такт барабаню пальцами по столу. Семь минут прошло… Я на часы не смотрю — у меня профессиональная привычка, такой внутренний таймер. Пора…

— Простите, вы музыкант?

Соизволила наконец!

— Нет, я летчик.

— Правда? Как интересно!

Удивление неподдельное, и это приятно. И реакция не бурная, а как раз в меру… А волосы у нее тоже пшеничного цвета… Может, крашеные?

Теперь твердая полуулыбка и открытый взгляд в глаза. Она не отвела свои. Хорошо… значит, продолжение следует. Глаза голубые… Кажется, я ожидал увидеть карие?

Пара дежурных фраз, и ее стакан опустел как раз вовремя.

— Позвольте, я повторю?

Она очаровательно дернула плечиком.

— Да, пожалуй…

Официант принес нам новую порцию, и беседа логически перетекла к знакомству.

— Иоанн.

— Марина.

— Вы актриса или манекенщица? — грубо льщу я.

Марина в ответ чуть заметно усмехается:

— Я дизайнер.

Гм, тоже модная профессия… Хотя одета со вкусом, может, не врет?

Бьюсь об заклад, что этот бокал она не допьет.

— Здесь слишком шумно…

Это уже намек. Конечно же я готов проводить. Марина садится в «мерседес» и называет адрес.

Вот и все. Как просто…

Она мне нравится. Она красива, прекрасно сложена. Холеная кожа, высокие стройные ноги… Она знает это, она привыкла к мужскому вниманию. Она не может не нравиться, это противоестественно. Тогда, черт побери, что меня останавливает?!

В комнате полумрак. В тонких рюмках дорогой коньяк. Я уже битый час так сижу, как истукан. Развожу бодягу… а девушка начинает нервничать… Вот она встала, прошлась передо мной, что-то переставила в шкафу… Ах, какая неловкость! Задела локтем рюмку, и она опрокинулась прямо на платье… Нашла повод переодеться. Интересно, она любитель или профессионалка? Сразу о цене не условилась, следовательно, просто искательница приключений… Ого! Хороший халатик! Коленки и грудь приоткрыты ровно настолько, чтобы захотелось продолжить. Теперь самое время хватать ее и начинать грубо, по-хозяйски мять это холеное тело. Ей должно понравиться такое отношение…

Что это я опять торможу? Может, заболел? Или выпил лишнего? Вместо нормального мужского желания — отвращение. Да я в самом деле терпеть не могу таких самоуверенных самок! Она ведь думает, что это она сняла меня, выбрала из толпы, чтобы удовлетворить свою похоть. Да еще полагает, что осчастливила этим!

Наверное, мой взгляд отражает мои чувства… Она замерла и растерянно спросила:

— Что-то не так?

Ты мужик или нет?! Продолжай, раз уж начал!

— Все нормально. Раздевайся. Я люблю смотреть.

Это Марине понятно. Ей нравится демонстрировать себя. Здесь я угадал. Она становится совсем рядом со мной и начинает медленно расстегивать крошечные пуговки.

Другому на моем месте это уже душу вымотало бы… Одна… вторая… третья… Халатик ползет с плеч, открывает высокую грудь в кружевном французском лифчике, потом тонкую талию, золотистый от загара живот и крошечные трусики…

Совершенно не могу себе представить, чтобы Маша вот так же стояла перед мужчиной и бесстыдно раздевалась, пытаясь его завести…

Марина смотрит мне прямо в глаза, а сама изящно закидывает руки за спину. Щелчок… И лифчик отброшен в сторону. Две тугие груди совсем рядом, я даже чувствую запах тела, смешанный с тонким ароматом «Мажи нуар». Марина сама возбуждается оттого, что на нее смотрят. Грудь вздымается вверх-вниз, дыхание учащается, в голубых глазах появляется туманная поволока…

Но я не спешу. Для меня она пока что — кукла, картина… Все равно что эротика на видике…

На лобке у нее крутые завитки золотистых волос, аккуратный треугольник, все остальное чисто выбрито. Ее пальцы скользят по бедрам, и она слегка раздвигает ноги…

Вот теперь я чувствую себя полным идиотом! Надо было уйти раньше.

— Ну… — нетерпеливо стонет она.

Ее рука обхватывает мою, тянет вверх, кладет на грудь. А другой рукой Марина мягко, но настойчиво начинает расстегивать мне брюки…

Елки-палки, Иона! Ты должен! Ты же не импотент!

Марина вздрагивает всем телом, ногти впиваются мне в спину…

А я вижу Машу… Перед глазами пшеничные волосы… Они рассыпались по ковру… Желто-красные узоры, как цветущие люпины на дачном лугу…

— О! Еще…

Милая… Ты моя… Наконец-то я счастлив…

— Ты просто зверь…

Да, именно это я хочу тебе доказать…

— Подожди… — слышится прерывистый шепот. — Перевернись на спину… Открой глаза… Смотри на меня… Смотри…

Гибкое тело тугой струной откидывается назад, тонкие руки вскинуты за голову, на губах блуждает ведьмовская шальная улыбка…

Чужое лицо… чужое тело… откровенное и порочное, с обманчиво чистыми изящными линиями… Она оседлала меня, словно жеребца. Прекрасное приключение… Да совсем недавно я был бы горд и доволен: покорил очередную красотку…

Не то… Все не то. Не та! Противно… Я сам себе противен, будто в грязи извалялся. И почему-то скребет душу смутное чувство вины. Перед кем? Перед Машей? Разве я давал ей обет верности? Я ей не нужен… Я должен жить своей жизнью, а она у мужчины не бывает без таких пикантных моментов. Я ведь не евнух…

Вот теперь она закурила. Долго же держалась… Прошлась бесстыдно передо мной абсолютно голая с сигаретой в подрагивающих пальцах. Спросила спокойно:

— Ты пойдешь в ванную?

— Нет.

— Налей себе выпить, я скоро.

Марина подхватила халатик и неспешно скрылась за дверью. Она уже потеряла ко мне интерес. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить…»

Пожалуй, впервые в жизни я посмотрел на обнаженную красотку с отвращением. Кого я ненавидел больше: ее или себя? Надо было бы ненавидеть ту, из-за которой я оказался в этой квартире, пытаясь клин клином вышибить. Но… не получалось. Злость — да. Обида, даже ярость… А ненавидеть за что?

Может, Маша была права, что не захотела связываться с таким грязным чудовищем? Знала, что я могу цинично использовать женщину, не испытывая к ней абсолютно никаких чувств… Только не понимала, что она — исключение.

Я подхватил свои манатки, разбросанные по ковру, быстро оделся и стукнул в дверь ванной.

— Открыто! — сквозь шум душа крикнула Марина.

— Я ухожу.

— А… Тогда пока! Замок сможешь открыть?

— Чао, детка! — фривольно пробасил я из-за двери. — Ты была неподражаема.

Начал лгать, так ври до конца. Просто она хотела услышать нечто подобное, а разве мне трудно сказать? Язык не отсохнет.

В кабине стоял чужой резкий запах духов. Я опустил стекла, чтобы проветрить, и бессильно откинулся на спинку сиденья. Как будто меня выпотрошили, выжали, как лимон… Зверски хочется выпить. Может, вернуться в бар?

Ага, тебе одной мало? Хочешь продолжить развлечения? Вот уж повеселишься, просто до слез… Лучше завернуть в Столешников и взять… Джин? Коньяк? Да просто бутылку хорошей водки, чтобы выпить пару стаканов и отключиться. Чтобы память отшибло и даже воспоминания не осталось о пшеничных волосах и девушке по имени Марина… нет… Маша…

Глава 9

Старая дева

Я недоразвитая. Каждый раз, когда я краем уха слушаю девчонок, поневоле заливаюсь краской. Тогда голову пониже, уткнуться носом в формуляр, сделать вид, что с головой ушла в работу… А на самом деле жадно ловить краем уха обрывки фраз, стараясь ничего не пропустить.

Как легко они щебечут на эти темы! А я завидую. Мне бы эту легкость и непринужденность!

У Сашеньки очередной хахаль. Ее просто распирает от желания поделиться. Как она может? Это ведь сокровенное… запретное… Я бы никогда не отважилась вынести на всеобщее обсуждение то, что происходит между двоими… Да мне и выносить-то нечего… А Саша возбужденно рассказывает Ларисе:

— Как пристал с расспросами! Кто до меня был? Расскажи… Ужас просто!

— А ты? — Лариса оглядывается и понижает голос.

— Ха-ха… Я ему: ты что?! Я ангел просто…

— А он?

— Не верит! Говорит: опытная… Ну, я губы надула. Говорю, не попрекай ошибками молодости. Был один козел, даже вспоминать не хочу… Вот ты — другое дело!

— Ага! — кивает Лариса. — Им польстить — так веревки вить можно.

— Нет, ну это же просто кошмар! — кипятится Сашенька. — Ведь главное, каждый вот так допытывается. Сами нашляются, а от нас требуют, чтоб себя для его светлости берегла. А правду скажешь — так глаза как полтинники: ах, ты гулящая! Лицемеры! А представь, если б я ему девочкой досталась? Небось тут же в сторонку свалил бы…

— Почему?

— Так если до него никому не понадобилась, так и ему не нужна, — резонно замечает Саша.

Да… у каждого свои проблемы. Я вот добереглась… И расстаться боюсь с таким сокровищем. А после того как девчонок наслушаюсь, так еще страшнее становится. Это уже на болезнь похоже: чем дальше, тем хуже.

Говорят, что с возрастом это сделать все труднее. Организм не может перестроиться. От боли можно сознание потерять.

Девчонки рассказывали о какой-то женщине, которая в тридцать наконец решилась. Так ей даже врача пришлось вызывать… прямо к брачному ложу… Господи, стыд-то какой! Вся «скорая» со смеху умирала…

А мне скоро двадцать семь. А вдруг и у меня так же? Уж лучше и не пытаться…

И потом, Сашенька, пожалуй, права. Мужчины ведь как рассуждают? Раз никого не было, значит, никому и не понадобилась. Не было желающих… Так сказать, второсортный товар… Это в молодости естественно. А я уже… старуха. Нет, правда… Помните у Лермонтова? «Она была уже старухой. Ей было двадцать шесть…» Теперь, когда я хорошо вижу, могу разглядеть в зеркало предательские морщинки в уголках глаз. Это оттого, что слишком много читаю…

Я вообще в последнее время боюсь зеркал. Мне кажется, что это не я, а незнакомая старая женщина, печальная и скорбная… Наверное, я скоро стану такой же, как она… с противно поджатыми тонкими губами, подозрительным взглядом и морщинистой шеей… У нее на лице написано, что ей ни разу не было дано узнать любовь, что она не стонала в мужских объятиях, не носила под сердцем дитя… Скоро это станет заметно и по моему лицу… Девчонки хихикают над нашей начальницей Верой Петровной, когда та начинает взахлеб рассказывать о своей кошечке. Дескать, мужика бы ей завести, а не киску тискать… А я молчу про свою Пусю. И про то, что вяжу крючком салфетки и что развожу рассаду… Типичный джентльменский… нет, стародевский набор.

Как у Сашки глазки заблестели, когда Иона встречал меня у библиотеки! Так и стреляла, как снайпер! А потом полдня шепталась с Ларисой и посматривала в мою сторону. И во взгляде ясно сквозило уважение! И я… я гордилась… Да, мол, и у меня есть… Просто я этого не афиширую… Это я напоказ скромница, а на самом деле — ого-го! Огонь! В тихом омуте черти водятся! Мне хотелось, чтобы они думали именно так.

А теперь интерес у девчонок угас. Конечно, красивый брюнет уже целый месяц не заглядывает. Наверное, они решили, что он сбежал от меня, как черт от ладана. И наверное, они на его стороне. По их мнению, мы слишком разные. Земля и небо… Вот уж удивлялись: что он во мне нашел? А я и сама не знаю.

Самое обидное, что девочки правы. Только у меня не хватает смелости открыто это признать и эдак легонько заметить в разговоре — да! сбежал! поматросил и бросил… Незачем им знать, что до «матрошенья» у нас так и не дошло…

Представляю, как Сашенька глаза бы выпучила! А Лариска со стула бы упала, если б я рассказала им все откровенно. Точно решили бы, что у меня не все дома. От своего счастья отказалась — ну, просто ненормальная! Клинический случай!

Они бы зубами и ногтями пытались удержать такого, как Иона. Я бы… тоже пыталась… если бы знала, что нужна ему, что он меня любит. А так… Лучше забыть. За месяц он обо мне даже не вспомнил. Если бы хотел видеть, нашел бы. И дачу знает, и домашний адрес, и библиотеку… Ведь сам разыскал, когда надо было… Теперь, значит, не надо… Легкой победы не получилось, а к трудностям такие баловни, как Иона, не привыкли. Да и кому нужны лишние сложности? Да — да. Нет — нет. И разошлись, как в море корабли.

Сиди, дуреха, со своей «проблемой», пока окончательно не завянешь. Другие небось сговорчивее…

Я без конца анализирую то, что произошло между мной и Ионой. Уже полный сумбур в голове, не разобрать, кто прав, кто виноват. И даже посоветоваться не с кем. Не с мамой же делиться вопросом взаимоотношения полов. А подруг у меня нет. Так, знакомые… У нас хорошие ровные отношения, можно книгу обсудить или политические события. Иногда у меня совета просят, любят, что я «раскладываю по полочкам»… А вот откровенности, интимной доверительности нет. Помните, как Наташа Ростова с Соней своими чувствами делилась? Нет у меня такой Сонечки. Да, честно говоря, и не сумею я требовать от подруги сопереживания.

Раньше всегда наоборот было. В школе я всегда всем помогала, выполняла функцию жилетки. Контрольную дать списать, посуду помочь помыть или в магазин вместе сходить, а потом часами выслушивать жалобы и глубокомысленно давать «умные советы». А вот в кино или на танцы всегда без меня бегали. Если у кого-то компания собиралась, то тоже без меня. Скучно, наверное, им со мной было. Какая радость, если кто-то сидит в уголке и глаза поднять боится. Все по углам целуются, а я как соглядатай… Наверное, дело не в девственности, а в чем-то другом, а это уже следствие первоначальной причины. Даже в детском саду я была сама по себе, играла в сторонке с куклой или в песочке копалась. Воспитательницы меня тоже как будто не замечали. Вспоминали только, если надо было смыться из группы, чтоб покурить или потрепаться. Тогда меня выволакивали из укромного местечка и ласково уговаривали: «Иди сюда, Машенька, иди, умница. Почитай детишкам книжечку». Я единственная из всех уже в пять лет бегло читала…

Как-то так само собой получилось, что я везде чувствую себя «чужой девочкой». Вот и Сашенька с Ларисой повернутся в мою сторону только за пару минут до начала обеда и то потому, что чай обычно завариваю я. Я запасаю мяту, мелиссу, чабрец, липовый цвет, сушу в тени на чердаке, раскладываю по коробочкам, колдую над чайником…

Ага… Лариса оглянулась.

— Маш, сейчас закрываем.

И я топаю в подсобку, включаю электроплитку, достаю свои припасы. Сегодня я даже на тортик расстаралась, у нас заведено перед отпуском устраивать маленький сюрприз. Правда, домашнее таскаем только мы с Верой Петровной, а девчонки предпочитают в палатке рулетик купить.

За чаем Саша, словно невзначай, интересуется:

— Ты одна в отпуск поедешь или?..

Я неопределенно пожимаю плечами и напускаю на себя загадочный вид.

— А куда собрались? — оживляется Лариса.

Если я скажу, что три недели, как сыч, буду сидеть на своей даче, то все это время мои сослуживицы будут усердно перемывать мне кости. Лучше опять таинственно промолчать.

— В Ялту? Или в Анталию?

— Какая Анталия с нашими доходами?

— Ну… если есть кому повезти… — наперебой судачат девчонки.

И тут Вера Петровна вдруг пристально смотрит на меня и удивленно спрашивает:

— Маша, а где твои очки?

Слава Богу, недели две прошло, как я не ношу свои огромные уродины, а они только заметили!

— Мне они больше не нужны.

— Неужели операцию сделала?

— Ты что?! После операции читать нельзя.

— Маш, ну расскажи, что за чудо такое?

— Вовсе не чудо. Просто я делала специальные упражнения, — скромно отвечаю я. — Каждый день по десять раз.

— А… — девчонки скучнеют. — И долго?

— Долго.

Все, что требует усердия и постоянства, их мало интересует.

Потом я мою чашки и слышу, как Лариса громко шепчет Саше:

— Как ты думаешь, она действительно с этим брюнетом собралась?

— Вряд ли, — хмыкает Сашка. — Я по глазам вижу. Нашу Машулю ни один мужик дольше часа не вынесет. Со скуки сдохнет.

Лариса фыркает и добавляет:

— Неужели она сама не понимает, что абсолютно несексуальна?

— Ну не дано человеку… — снисходительно говорит Саша.

Странно, что мне даже не обидно. Я ведь сама понимаю, что не дано. Другие под мужскими взглядами расправляются, хорошеют, а я скукоживаюсь, начинаю сутулиться, прятать грудь и совершенно не знаю, как себя вести. Мне кажется, что меня оценивают, словно товар на витрине, а потом обязательно поставят самый низкий балл.

Если бы случилось невозможное и я отважилась улечься с кем-нибудь в постель, то и там думала бы, правильно ли себя веду, как выгляжу, не считает ли он, что я позволяю слишком много…

И только ночью, во сне, я совершенно свободна от этого зажима. Ночью я вижу его… Уже несколько недель почти один и тот же сон. Иона ласкает меня, целует, а мне не стыдно, а приятно. И сладкая дрожь сводит ноги вроде судороги… Совсем как тогда, на летном поле…

Я твердо решила больше не вспоминать о нем, но над снами я не властна. А этот сон никогда не станет явью…

Глава 10

Все на продажу

Помидоры уже наливаются сочным красным цветом. Глаз радуется, когда каждый день отмечаешь, что тугие круглые бока их стали еще ярче. Солнце такое горячее и ласковое, что все живое торопится вобрать в себя его живительное тепло.

Маша привычно таскала тяжелую лейку, поливая по утрам и вечерам свой огород. Но обычного восторга оттого, что плоды ее усилий дают такие прекрасные всходы, не было в ее душе. Наоборот, все из рук валилось.

Иона так давно не появлялся, что мальчишки сочли «контракт» оконченным, забрав трех пушистых котят. Только Маша вкалывает, как лошадь.

Кому это нужно? Почему она приковала себя к этой даче, как каторжника к галерам? Что, она не может купить эти чертовы помидоры на рынке? И куда им с мамой вдвоем столько варенья? Вон прошлогоднее еще не доели. А цветочное буйство на клумбе просто вызывало раздражение. Маша даже перестала срезать букеты, и пышные головки георгинов и флоксов теперь вяли на корню. Маше казалось, что, ставя их в вазу, она словно сама себе цветы в подарок преподносит. Унизительно…

Дни в одиночестве тянулись медленно, и она уже с нетерпением считала, когда же кончится отпуск.

Мимо ее участка целый день топали по тропинке к пруду загорелые мальчишки и разморенные жарой дачники. Маша тоже загорела на огороде, но ходить купаться в грязной, взбаламученной множеством тел луже ей даже в голову не приходило.

Дачная жизнь стала тяготить, как обуза… А может, тому причиной было сознание того, что всего в каких-то двадцати километрах от их «Солнечного» расположен аэроклуб. И человек по имени Иона поднимается оттуда в небо, пролетает прямо над ее головой и смотрит на Машу сверху… вернее, свысока… И нет ему дела до россыпи крошечных дачных домишек, они для него не больше спичечной коробки… А люди как муравьи… И она, Маша, тоже не больше муравья… Не больше… Копошится на своих грядках в подтверждение вечной истины, что рожденный ползать летать не может…

— Мери, пойдем окунемся. Ты скоро совсем зачахнешь на своей фазенде.

Антон в белых шортах, с перекинутым через плечо полотенцем небрежно облокотился на ограду. Масленый взгляд блуждал по Машиной фигуре, будто забирался под тонкий сарафан.

Маша резко выпрямилась и метнула на Антона гневный взгляд.

— Проходи, не задерживайся.

— И с чего это мы такие злые? — протянул Белецкий с издевкой. — От тоски бесишься? Между прочим, от одиночества иногда с ума сходят.

У него еще хватает наглости как ни в чем не бывало разговаривать с ней! Как будто это не он наговорил гадостей Иоанну?! Кто, кроме Антона, мог выдумать такую пакость?

«Все соседи знают…» — выпалил тогда ей Иона. А подобное «знание» могло зародиться только в воспаленном воображении одного-единственного соседа.

Но если дать ему понять, что ей известно о наговоре, то Антон только обрадуется, что сумел ей насолить.

— Тебя от самого себя случайно не тошнит?

— Мери, я мужчина, приятный во всех отношениях. Одна ты этого не замечаешь. — Антон даже не обратил внимания на ее выпад, словно это цикада протрещала.

Маша отвернулась и снова склонилась к грядке. Но Антон был расположен продолжать беседу.

— А я вот с Кубы вернулся. На симпозиуме парился, — небрежно бросил он. — Ты скучала?

— Даже не заметила твоего отсутствия, — не поворачиваясь, отрезала Маша.

— У меня есть настоящий ром и куча интересных побрякушек, — небрежно протянул Антон. — Зашла бы в гости…

— Нет уж, спасибо.

— Тогда к себе пригласи.

Маша не ответила и демонстративно ушла в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Белецкий постоял у забора, потом хмыкнул и направился к озеру, насвистывая сквозь зубы. Маше он напомнил паука, который расставил сети и уверенно ждет, когда бедная мошка окончательно запутается. Тогда он отбросит церемонии, улыбочки, пассажи вокруг да около, а просто набросится на свою жертву…

Бр-р! Машу даже передернуло от отвращения.

И как Иона мог поверить ему? У Антона на физиономии написано, что он гнусная сволочь, бабник и трусливый мстительный гаденыш. А впрочем, это она сейчас видит, пообщавшись с Белецким пару лет. А сначала он даже обаял Машу обходительным ухаживанием и умными речами. Хорошо, что она привыкла держаться настороже с малознакомыми мужчинами. И, ничего не добившись, Антон отбросил маску и показал, каков на самом деле, — пошлый циник.

И что он так запал на нее? Никак не оставит в покое. Ведь Маша видела не раз, каких девочек привозил Белецкий к себе на дачу провести уик-энд… Настоящие супермодели в дорогих фирменных шмотках… Они расхаживали по участку в одних купальниках и подавали Антону в гамачок джин с тоником… А он развалился, как султан, и гордо поглядывал по сторонам: все ли видят, как приятно оттягивается господин Белецкий?

Маша выглянула в окно и, убедившись, что он ушел, вышла на веранду. Провела рукой по резным перилам, окинула взглядом свой ухоженный участок, на который положила столько сил… Ведь когда она вступила в наследство, здесь был затоптанный пустырь, с оставшимся от строительства мусором…

Жалко расставаться со сказочным теремком, будто специально созданным для принцессы Несмеяны. Жалко отдавать в чужие руки этот кусочек собственной, личной земли… «Что за мысли?! — одернула себя Маша. — С какой стати расставаться? Из-за того, что какой-то человек провел здесь пару дней, а теперь пролетает где-то в небесах? Слишком много чести!».

И тут же ответила себе: «Да, именно поэтому. Его нет, а как будто незримо присутствует… Куда бы я ни глянула — везде чудится. Так я просто с ума сойду, скоро начну с пустотой разговаривать».

— Ты с ума сошла?! — патетически воскликнула мама. — Продать дачу?! Отцовскую дачу! Нашу единственную память?

— Мама, ты же все равно туда не ездишь. Сама говорила, что глаза б твои ее не видели.

— Только через мой труп! — всхлипнула мама. — А впрочем, мне все равно… Я же ничего не решаю… Это твое… наследство…

Маша опустила голову. Даже через четверть века после развода, даже после его смерти мама продолжает любить отца… И пытается скрыть это от дочери, а может, и от самой себя…

Наверное, это похоже на ее чувство к Ионе… Он исчез из Машиной жизни, все равно что умер или ушел к другой, а для нее прошлое продолжает быть настоящим и все так же волнует.

Для мамы в резном деревянном тереме незримо присутствует отец, а для Маши — Иона…

— Мне просто надоело, — нарочно резко сказала Маша. — Что я, как старуха, на грядках копаюсь? Ты же там куста не посадила. Вот езжай и живи, если хочешь!

— Я не хочу! — тут же встрепенулась мама.

— Я тоже!

Они пристально посмотрели друг на друга.

— Лучше ремонт в квартире сделать, — грубовато продолжила Маша. — А потом поехать в Анталию. Хоть мир посмотреть…

У мамы мелко затряслись губы, и Маше стало мучительно жаль ее. Но себя тоже было жалко.

— Перекати-поле… — тихо сказала мама. — Вырви с корнем… все вырви… все продай…

Она молча встала, ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Маша, стиснув зубы, слушала, как оттуда раздаются приглушенные рыдания и упреки. Какую безжалостную и бессердечную дочь она вырастила… ничего святого… все на продажу…

«Продается дача. Срочно. Недорого. Звонить по телефону…»

Маша прилежно оклеила листочками каждую станцию электрички, привокзальную площадь, да еще дала объявление в газету «Из рук в руки». Теперь она сидела дома и ждала звонков.

Мама демонстративно молчала, выходила только налить себе чаю и тут же уносила чашку в свою комнату. А оттуда громко говорила, словно сама с собой:

— Жара-то какая! Небось уже все цветы завяли… А помидоры давно ободрали да потоптали… — и вздыхала.

Маша пыталась читать, но буквы никак не хотели складываться в слова. Она по нескольку раз перечитывала страницу и не улавливала смысл. Мысли все время возвращались к покинутой даче и к Ионе.

Первый звонок раздался поздно вечером. Мама тут же вышла в большую комнату и села у телефона, слушая Машин разговор.

— Двенадцать соток? — бубнил в трубке мужской голос. — А гараж есть? Нет? Жаль, придется строить… И дом деревянный? Без канализации? Ну, это же перестраивать надо…

Маша представила себе, как рушится резной терем, как урчит бульдозер, сравнивая его с землей, и как вырастает на его месте уродливая махина с претензией на особняк…

— Нет, — жестко отрезала она. — Вам я не продам. Почему? Потому что!

Мама сухо кивнула:

— Уж лучше сжечь до головешек.

Еще через день позвонили с предложением снять дачу на месяц для семейства с четырьмя детьми.

— Я подумаю, — пообещала Маша.

Больше никто не интересовался. Телефон молчал. Конечно, кто хотел, купил в самом начале лета. Да и предложения сейчас явно превышают спрос. Всем нужны деньги, и мало у кого они имеются. Поэтому, когда через неделю женщина, хотевшая снять дачу, перезвонила, Маша тут же согласилась показать ей участок. Встретиться договорились прямо на станции у утренней электрички. Маша решила выехать накануне, привести все в порядок, а то пыли уже, поди, накопилось, сорняки осмелели…

То, что по участку будут носиться дети, даже радовало Машу. Пусть пообрывают ягоды, полакомятся помидорами, а резной сказочный терем им наверняка понравится. То-то у Белецкого глаза на лоб вылезут, когда вместо Маши он увидит за оградой громко вопящее семейство. А если у какого-нибудь самолета вновь случится неполадка в моторе, то на помощь ему бросится хлопотливая мамаша и куча детишек с облупленными носами.

Глава 11

Олух царя небесного

Горячий воздух с терпким сосновым ароматом стоял в бане.

Серега плеснул на каменку ковш воды, и густой пар с шипением рванулся вверх, обжег легкие, ошпарил кожу. Несколько мужских глоток разом выдохнули воздух и ухнули. В парной моментально стало нечем дышать.

— А кого веничком отхлестать? — весело поинтересовался Костя, окуная свежий дубовый веник в шайку с кипятком. — Тебе, Иона, припечатать?

— Валяй…

Иона растянулся на полке, предоставив ему свою спину для экзекуции. Костя размахнулся и шлепнул с оттяжкой, оставив на распаренной коже длинный красный след.

— О! — Иона крякнул. — В одно место не лупи. Сбоку теперь…

— Не учи ученого!

Костя охаживал его спину со знанием дела, не спеша, каждым новым ударом зажигая внутренний огонь в новом участке тела. А Серега, добавив парку, забрался на самый верхний полок и уткнулся лицом в отполированные телами доски.

Иона терпел до последнего, чувствуя, что еще немного — и он превратится в круто сваренного красного рака… а потом вскочил и с воплем вылетел из парной. Он с разбегу нырнул в вырытый рядом с банькой пруд и размашисто поплыл. Холодная вода будто иголками впивалась в кожу, омывая разгоряченное тело.

— У-у-у! — заорал за его спиной Серега и плюхнулся в пруд, взметнув вверх тучу брызг. Следом вылетел Костя и в изнеможении рухнул в воду.

— Что орешь как ошпаренный?

В ответ в прозрачном вечернем воздухе раздались виртуозные «народные выражения».

— Соловей! — хмыкнул Иона.

Вдоволь наплававшись, друзья выбрались на берег и голышом растянулись на мягкой траве, лениво выясняя, кому тащиться к холодильнику за пивом.

Пошли все вместе. Сначала по очереди влезли под прохладный душ, потом завернулись в махровые простыни и разлеглись под голубоватыми елками, словно римские сенаторы. В большом чугунном мангале тлели угли от сосновых поленьев. Костя споро нанизал на шампуры крупные куски свежей, чуть примаринованной свинины, сбрызнул белым вином и уложил на мангал.

Ну и запах… С ума сойти… Особенно если горло холодит ледяное пенистое пиво, а ему вдогоночку тут же отправляется крупная, приправленная укропом и лаврушечкой, уже очищенная креветка…

Иона больше, чем собственным клубом, больше, чем машинами и удобным домом, гордился вот этой банькой, поставленной на окраине его владений, прямо у опушки соснового леса.

Это была настоящая русская парная, а не какая-нибудь доходяжная сауна. Ее из отборной корабельной сосны ставил старый сибирский мастер, за которым Иоанн специально отправлял самолет. А просторный предбанник он конструировал сам, предусмотрев все, что только сможет пожелать душа, разнеженная хорошим парком. Там вокруг овального стола стояли мягкие кожаные диваны, огромный холодильник мог вместить пива на целую дивизию, а современная электроплита и микроволновка за считанные минуты гарантировали прекрасную закуску.

Но летом Иона с друзьями всегда выбирался на поляну, где рядом с мангалом они расстилали скатерть, а вокруг бросали надувные матрасы. Еще успеют насидеться под крышей в дождливую осень и снежную зиму. Даешь природу!

Солнце плавно опускалось за кромку леса, удлиняя стелющиеся по траве тени. Креветки сами таяли во рту, с молниеносной скоростью исчезая с большого мельхиорового блюда. За пивком пришла очередь водки, запотевшей в морозилке, острых маринованных перчиков, малосольных огурчиков и сочащихся алым соком крупных помидоров. А к ним и шашлык подоспел, розовато-коричневые куски аппетитно млели на шампурах, словно изнемогали от желания и умоляли о счастье быть немедленно съеденными…

Разлили по первой, сдвинули высокие серебряные стопки, крякнули от удовольствия…

Иона лениво жевал огурец, думая о том, что правильно сделал, позвав сегодня ребят попариться и расслабиться. Иначе сидел бы один, в телевизор пялился, или опять понесла бы нелегкая на поиски приключений…

Черт, до встречи с Машей нормальная жизнь была, не приходилось судорожно думать, чем занять вечер, чтобы не одолевали злые тоскливые мысли. Жил человек себе легко, вольно, свободно… а теперь словно подменили.

Как водится, после бани и водки разговор плавно свернул от обсуждения дел и самолетов к не менее важной и животрепещущей для каждого мужчины теме — женщинам.

— Ну облом так облом! — с возмущением рассказывал Серега. — Главное, я ж купился, как пацан! Такой прямо ангел с крылышками. Я ее по кабакам ночным вожу, букеты в корзинах с утра присылаю, а она глазками хлоп-хлоп, из машины выпрыгнет — и домой. Вроде, на «динамо» не похоже, звонка ждет, видит меня, аж сияет вся. Я думаю, малолетка неопытная, приручаю понемногу… А тут днем мимо ехал, ну и заскочил. — Серега выпил и, не морщась, раскусил острый жгучий перчик. — Она дверь открыла, покраснела, глазки забегали… Я ее плечом отодвинул, в комнату… а там парниша, биточек такой… брюки натягивает… А моя фея под халатиком тоже в чем мать родила… И диван у них разложен…

— Я бы врезал, — возмутился Костя.

— Да ну… — Серега усмехнулся. — Она лепетать начала, что ревность в своем бугае будила… А во мне ей машина нравилась и дорогие развлечения… Короче, я для души, а парниша для тела.

— Это что! — подхватил Костя. — Я не рассказывал, как полторы штуки баксов в борделе оставил?

— Ты где ж такой дорогой нашел? Или зараз по всем прошелся?

— Да в Италии сдуру ребята шепнули, что там по спецзаказу девственниц предлагают.

— А ты что, целок не ломал? — хмыкнул Серега.

— Да представь, не тянуло раньше. С опытными проблем меньше. А тут думаю, надо же все в жизни попробовать, что ради такого полторы штуки жалеть? Это ж у нее раз в жизни…

— Ну… — подбодрил Серега.

— Про сухой секс слышал?

— Слышал.

— Ну вот. Типичный случай. И стоны, и слезы, и кровь, все как положено. Классика. Дрожит, боится… Ну я себя просто орлом почувствовал. Еще сверху ей дал три сотни. Короче, понравилось. Через несколько дней опять туда пошел. И что вы думаете? Меня снова к ней приводят.

Серега заржал:

— Хорошая подстава.

— Ага. Ну я ей на смеси французского с нижегородским объяснил, что к чему. Она, оказывается, специальными травами так стерилизуется, что как терка вся шершавая внутри, а мужикам кажется, будто они и вправду первопроходцы. А остальное — спектакль. У них это бешеным спросом пользуется.

Иона слушал ребят и молча пил стопку за стопкой. На свежем воздухе после очищения баней хмель совсем не брал, голова была на удивление ясной.

— Я тоже недавно… — начал было он и запнулся.

Перед глазами встала Маша. Она смотрела на него широко раскрытыми испуганными глазами… Только что он прижимал к себе ее упруго напряженное тело, а потом вдруг она с силой хлестнула его по щеке…

Нет, это невозможно… Такого просто не бывает… Это Иона хватается за соломинку… Почему не бывает? Трудно сохранить такое сокровище до двадцати семи? Господи, идиот! Какое простое объяснение всему — и ее робости, и неподдельному страху в глазах, и смущению, и взглядам украдкой… А как она боялась дотронуться до его тела, когда ухаживала за ним… Иона до сих пор чувствует легкие прикосновения прохладных пальчиков, которые Маша тут же, словно обжегшись, отдергивала…

А эта привычка ходить, чуть ссутулясь, постоянно одергивая юбку… Будто прячет себя от нескромных взглядов… Ему и в голову не могло прийти, что у Маши просто не было еще в жизни мужчины, с которым она стала бы близка… Конечно, привык, что любая соплюшка уже имеет немалый опыт… А ведь она стесняется этого! Иначе сказала бы, объяснила свою реакцию… Но Маша ведь приходила к нему, заказывала полет… Для чего? Может быть, хотела объяснить? А он, как последний дегенерат, укатал ее до потери пульса!

Если бы он только понял это раньше! Тогда не полез бы под юбку, как молодой кобель, жадно и нетерпеливо… Он просто отпугнул этим Машу. Она не может довериться первому встречному, она бережет себя для единственного… И им мог бы стать Иона, если бы не повел себя, как самоуверенный, самовлюбленный идиот!

Ребята вгрызались зубами в сочные куски мяса, с нетерпением ожидая продолжения истории. Иона поглядел на них и вдруг улыбнулся.

— А я полный козел, мужики, — сказал он. — Сижу с вами водку пью, а должен быть совсем в другом месте.

Действительно, почему он до сих пор не нашел ее, не захотел все выяснить сам? Может быть… нет, наверняка… Маша ждет его…

Иона пружинисто вскочил.

— Ребята, вы не спешите. Пейте, ешьте… — Он нажал кнопку портативной домашней рации: — Семен, уберешь на поляне и постелишь Сереге с Костей наверху в гостевых.

— Понял, — послушно отозвался Семен, выполняющий функции и охранника, и домоправителя одновременно. — А вы уезжаете, Иоанн Алексеевич? Ворота запирать?

— Да, — сказал Иона и тут же отругал себя за самоуверенность. Может, Маши нет на даче? Может, после всего она вообще не захочет его видеть? Но отступать он не намерен. — Приготовь мне серый костюм и выведи «мерседес», — велел он.

Как странно устроена человеческая память. Она безжалостно стирает болезненные воспоминания, блокирует к ним доступ, и только случайно одного толчка оказывается достаточно, чтобы все минувшее вновь ясно и четко встало перед глазами. Как будто лишь вчера это произошло…

Ионе тогда было ровно в два раза меньше, чем сейчас. Ему пошел шестнадцатый год, и он казался сам себе ужасно взрослым и самостоятельным. А если учесть, что за высокий рост, широкие плечи и безудержную смелость в потасовках он был допущен в компанию местных «королей», то можно себе представить, насколько Иона тут же вырос в собственных глазах.

Одно смущало — новые друзья постоянно бахвалились своими победами над слабым полом, причем порой приписывали себе неслыханные подвиги. А Иона все никак не мог решиться… И вот однажды случай представился, судьба улыбнулась ему. Красивая девушка Катя, которая в их компании славилась безотказностью, шепнула, что ждет его вечером, предков дома не будет. Катя была на три года старше, опытнее, и именно это тянуло к ней Иону.

Полдня он слонялся в ожидании вечера, ощущая смутную дрожь внутри, предвкушая первое интимное свидание и рисуя в воображении картины одна заманчивее другой. Чтобы хоть как-то убить бесконечно тянущееся время, а еще для храбрости и куражу Иона купил бутылку портвейна и выпил ее прямо из горлышка в заброшенной беседке, заедая яблоком.

Он до сих пор помнил, как шуршали под ногами опавшие листья, когда он шатался по скверу, не замечая осеннего холода, и думал о Кате, которая встретит его в полумраке своей квартиры и, не включая свет, поведет прямиком в спальню… И там она станет мягкой и податливой, позволяя Ионе делать с собой все, что ему заблагорассудится… и только ее тихий, словно мурлыкающий, смешок будет раздаваться в темноте… А потом он перейдет в долгий протяжный стон, она вскрикнет, прижмет Иону к себе и выдохнет восхищенно:

— О! Ты гигант! Я так и знала… Ты лучше всех!

Кровь горячими толчками пульсировала в висках, ладони почему-то стали мокрыми, а листья все шуршали, словно брошенный ему под ноги шелковый халатик… Иона посмотрел на часы. Еще долго, ужасно долго ждать назначенного часа… Он посчитал остатки денег и взял еще «бомбу» дешевого плодово-выгодного. Он пил его большими глотками, но дрожь не проходила, только желудок сжимался, словно судорогой… Иона решил, что от голода, но не мог себя заставить поесть. Кусок в горло не лез, наоборот, при мысли о еде начинало тошнить.

Как ни странно, он совсем не опьянел, хмель не брал, а нервы оставались взвинченными до предела. И голова работала ясно и четко, поэтому все, что произошло потом, навсегда врезалось в память.

Лучше бы и не помнить ничего, не соображать в хмельном угаре… Ровно в условленное время Иона позвонил в Катину дверь. Она открыла, дразня манящей улыбкой, отступила назад, взяла его за руку и повела за собой.

— Ты замерз, что ли? Весь дрожишь…

Иона кивнул.

Вся его отчаянная храбрость куда-то вмиг улетучилась, он слова не мог вымолвить.

— Выпить хочешь? — спросила Катя.

Он помотал головой и нетерпеливо схватил ее обеими руками.

— Подожди… — она отстранилась и засмеялась. — Какой быстрый!

Но Иона видел, что ей нравится его напористость… И на ней действительно был шелковый халат, и он шуршал, когда он дрожащими пальцами развязывал пояс, одновременно тычась губами в ее теплую тонкую шейку с завитками белых, как лен, волос. За Катиной спиной была расстелена широкая кровать… розово-оранжевые пальмы на простыне… приглушенный свет ночника золотит ореол тонких, летящих волос… Он разом опрокинул Катю на эти пальмы. Она прикрыла глаза, подставляя всю себя под его разгоряченные губы… Под распахнувшимся халатиком больше ничего не было, и Иону просто ослепило ее обнаженное тело с оставшимися после летнего загара белыми полосочками на груди и животе… Он с такой силой сжал эту неправдоподобно белую грудь с крошечным коричневым соском, что Катя вскрикнула:

— Потише! Больно же… Не так… глупый…

Она взяла его руку и принялась водить ей по своему телу, опуская все ниже и ниже, пока пальцы Ионы не коснулись других волос, жестких и курчавых… Там, куда они скользнули, было горячо и влажно, и Катины бедра раздвигались призывно, приглашая приступить к тому, ради чего он, собственно, и пришел…

Иона с трудом оторвался от заманчивой ложбинки и трясущимися руками принялся стаскивать джинсы. Как назло, они плотно обтягивали ноги, просто прилипли к ним, и он путался в штанинах, как детсадовец, злясь на себя за нерасторопность. Он так хотел ее, что каждая лишняя секунда казалась целым веком… А когда наконец справился с одеждой и рухнул сверху, вмяв в розовые пальмы мягкое теплое тело Кати, то понял вдруг, что… не может… Тело не подчинялось его приказам… Еще пару минут он отчаянно елозил по ней, чувствуя, как сжимают его бока ее голые коленки, как нетерпеливо постанывает в его объятиях Катя… и был готов расплакаться от досады.

— Ну… — хрипловато выдохнула она. — Ты что?

Иона резко поднялся и сел на постели, отвернувшись в сторону. Его колотило, словно от озноба.

Катя приподнялась на локте и разочарованно хмыкнула:

— И это все? Ну, герой…

Ее мурлыкающий смех был таким обидным… Иона сжался в комок, нашаривая на полу джинсы.

— Ладно… — она протянула руку и погладила его по ноге. — Не хнычь. Давай я помогу…

Прохладная ладонь скользнула по его паху, затеребила по-хозяйски… но от этого стало еще хуже. Удушливой волной поднялась брезгливость, и Иону вдруг затошнило. Он вырвался, схватил джинсы и бегом умчался в ванную. Желудок сжимался от боли, когда его выворачивало наизнанку, а в паху словно засела острая игла. Все плыло перед глазами, розовые пальмы почему-то скакали по белому кафелю… Он умылся, надел штаны, осторожно приоткрыл дверь… и наткнулся на насмешливый Катин взгляд.

— Убегаешь?

— Д-да… мне пора… — пролепетал Иона.

И тогда она презрительно скривила красивые губы и зло припечатала:

— Слабак. Импотент!

Эта стерва раззвонила по всей округе о его позорном фиаско, и парни теперь встречали Иону громким гоготом:

— Эй, Казанова! Какой ты импо…зантный!

Пару раз он дрался с бывшими дружками, потом, сцепив зубы, проходил мимо, стараясь не реагировать на насмешки, а потом словно с цепи сорвался. Иона стал доказывать всем и себе, что может воистину стать Казановой. Он даже не помнил, как звали его первую женщину. Встретил ее на улице, целый вечер они таскались по подъездам, он целовал ее и чувствовал, что она согласна… А потом взял быстро и дерзко прямо в подъезде у мусоропровода, кайфуя не столько от близости, сколько от риска быть застигнутым в самый ответственный момент. И понесся калейдоскоп лиц и имен: Даши, Кати, Оли… Он испытывал к ним только физическое влечение и моментально забывал, добившись своего.

И всем им он мстил за тот издевательский смех, за те упреки и насмешки… Все они, грязные, гнусные, продажные, должны были компенсировать, замолить своей покорностью его обиду. И ни разу почему-то не встретилась ему непорочная девушка. А может, он сознательно выбирал таких? Но почему-то Иона вбил себе в голову, что их просто не бывает, вымерли, как динозавры, и становятся опытными искусительницами прямо с пеленок. Теперь дружки называли его Казановой уже уважительно, он всех их переплюнул по числу бестрепетных побед.

Сколько за эти годы у него было женщин? Иона даже сам затруднился бы сосчитать. Шатенки, брюнетки, блондинки… Высокие, низенькие, худенькие, полные… И законченные дуры, и умницы-разумницы… Он доставлял им радость, они — ему… И больше никаких обязательств. Иона просто выбрасывал их из головы, как ненужный мусор. Есть много других забот: бизнес, клуб, самолеты, парашюты, друзья… А женщины не стоят того, чтобы тратить на них свою умственную энергию.

И только к Маше постоянно возвращаются мысли…

Он чувствовал себя полностью защищенным от женского влияния и вдруг влип… Это чувство обрушилось, как лавина, внезапно, с первого взгляда… Говорят же: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» И Иона оказался совершенно не готов к такому испытанию. И, словно защищаясь, мерил ее старыми привычными мерками: расчетливая, лживая, коварная… А она оказалась так непохожа на всех остальных… Он оскорбил ее, обидел и теперь представляется ей таким же чудовищем, как и остальные мужчины вроде ее скользкого, противного соседа…

Да как он мог поверить этому Антону?! Идиот! Самому разве глаза застило? Вот уж олух царя небесного! Поднебесного… Бросился искать утешения в голубом просторе, а надо было спуститься на грешную землю и исправлять свои ошибки.

«Ничего, еще не поздно… — думал Иона, заводя «мерседес». — Господи, хоть бы не было поздно!»

Глава 12

Тау-квадрат

— Ну куда ты на ночь глядя? — не выдержала мама. — Нарвешься на неприятности…

— А! Кому я нужна? — беспечно махнула рукой Маша.

Она быстро собирала сумку, не отдавая себе отчета в том, что рвется на дачу, просто минуты лишней не может дома усидеть. Однако причина для столь спешной поездки была уважительная. Утром встречать арендаторов, так что ей всю ночь придется мыть и чистить дом. Не может же она допустить, чтоб резной терем-теремок предстал перед чужим критическим взором в жалком, неприглядном виде!

— Ой, Маша, — вздохнула мать. — Может, лучше все-таки с утра? Что-то на сердце неспокойно.

— Ну сама подумай, что со мной может случиться? Волки съедят? — пошутила Маша. — Там же дачи кругом, люди допоздна гуляют, молодежь на мотоциклах гоняет…

Она примирительно чмокнула мать в щеку. Узнав о том, что продажа откладывается, мама заметно повеселела. Вот, ругала отца, проклинала эту дачу, а чуть с ума не сошла, поняв, что ее может больше не быть… Да и Маша хоть и лелеяла свое решение, а словно камень с души свалился… Продать — предать. Это самое легкое, и все равно ее проблему этим не решить. Что она сбежала, как трусишка? Надо встречать трудности с гордо поднятой головой. Надо учиться жить без Ионы, зная, что он рядом, но она его никогда не увидит… Так, как мама жила все эти годы в нескольких кварталах от новой отцовской семьи.

…Маша выскочила из метро и быстро глянула на электронное табло. До ее электрички еще оставалось время, можно не спеша купить билет и спокойно пройти по перрону в первый вагон. От последнего идет к их кооперативу широкое асфальтированное шоссе, по нему стремглав носятся местные «рокеры», но к Машиной крайней даче ближе от первого, через небольшой лесок, по тропинке. Она всегда так ходит, только маме не говорит, чтоб не волновать.

Маша встала в очередь к кассе и тут только заметила между киосками в углу знакомого астролога с компьютером. Надо же, Пикассо опять на своем месте. А ведь поздно, в метро уже все лоточники по домам разошлись… Впрочем, у него самая работа — в пятницу вокзал забит людьми, все торопятся на дачи, вон парочка внимательно выслушивает, что им вещает Пикассо. Небось убеждает, что сами звезды предназначили их друг другу… Ему же за это деньги платят.

Она не удержалась и словно невзначай заглянула в монитор. Опять картинка в стиле абстракционистов с двумя наложенными друг на друга кругами, исчерканными красными и синими линиями. Пикассо поднял глаза и встретился с Машей взглядом.

— А, старая знакомая… — весело сказал он. — Ну что, рискнете попытать судьбу?

Маша смешалась:

— Зачем? — пролепетала она. — Я про себя и так все знаю.

— Ну вы же думаете, что это шарлатанство…

— Вовсе нет… Просто…

— А хотите, я докажу? Просто ради принципа, бесплатно? Я ведь вас не знаю. А всю правду расскажу.

— Не надо! — быстро отказалась Маша. — У меня сейчас электричка…

— А это быстро. Всего пару кнопочек нажать. Когда у вас день рождения?

— Десятого сентября… — почему-то сказала Маша.

Интересно, поймет этот электронный Пикассо по своим кружкам и линеечкам, что происходит сейчас в Машиной жизни? Записано в его компьютерной программе то, что сейчас происходит в ее душе? Выделен там день, который перевернул всю ее жизнь? Конец мая… сильная гроза… падающий самолет… Ее вдруг охватил азарт, словно она приготовилась сразиться с этими бездушными кубиками и треугольниками. Ну-ка, кто кого?

Услышав Машин год рождения, Пикассо не сумел скрыть удивления, и Машу это обрадовало. Не так уж плохо она выглядит, если незнакомый парень искренне сообщил, что она похожа на школьницу, а не на взрослую даму.

— Конечно, — словно оправдываясь, тут же залепетал он. — Надо было предположить… Это Меркурий…

— И Прозерпина, — не задумываясь, ляпнула Маша всплывшее в сознании слово.

Он посмотрел с каким-то подозрением.

— Вам, наверное, уже кто-то делал гороскоп?

— Нет-нет, — быстро заверила Маша. — Просто сейчас столько об этом пишут… Вот Плутон, например…

— Плутон — планета смерти и трансформации, — словно учитель, сообщил Пикассо. — Он отвечает за массы, катастрофы и секс.

Маша густо залилась краской. Она хотела было тут же уйти, но на экране возникла странная, напоминающая звездочку, картинка. Красные и зеленые черточки делали ее немного зыбкой, как бы не до конца проявленной.

— Интересно… — пробормотал парень, и она замерла рядом, словно ребенок, заинтригованный непонятной игрушкой, вслушиваясь в странную магию слов: — Венера в Деве, подавлена Меркурием, да в конъюнкции с Плутоном… Ого! — Он пристально посмотрел на Машу. — А сегодня у вас все было в порядке?

— А что?

— У вас транзитный тау-квадрат на Плутон. От Венеры и Марса.

— Ну и что?

— Могут быть нападения, денежные потери, опасности насилия…

— Абсолютно все в порядке! — сообщила Маша с тайной гордостью, что может опровергнуть эти компьютерные расчеты.

Пикассо смущенно замолчал и опять посмотрел на картинку.

— Нет, точно сегодня… Может, просто с кем-то поругались? — предположил он.

— Наоборот, помирились. И избежали непоправимой потери. Раздумали дачу продавать.

— Ну вот! — тут же нашелся Пикассо. — Отказались от запланированных денег… Возможно, от наследства умершего…

— От наследства, — подтвердила Маша, и астролог обрадованно закивал, найдя наконец подтверждение своим словам. — Только не отказались, а сохранили.

Пикассо выглядел таким растерянным, что Маше стало жаль его. И чего она так панически боялась, будто он сумеет раскрыть все ее тайны? Это же просто элементарная психология: человек ждет, что ему расскажут о его проблемах, и сам поневоле выдает их, кивает, комментирует сказанное астрологом, подсказывает ему своими реакциями, что именно хочет услышать, а потом восхищается, каким точным получился его портрет. Портрет работы Пабло Пикассо… С ухом на подбородке и глазом, размазанным по щеке… Теперь, развенчав его «науку», Маша сжалилась и бесстрашно поинтересовалась:

— Так что вы мне хотели сказать насчет «классического типа»? Помните?

— Да-да, — заторопился он. — У вас еще есть время? Пять минут до электрички? Тогда в двух словах… Ваши чувства подавляются разумом, но вы очень сексуальны… Такой, знаете ли, тип Катюши Масловой…

Маша не выдержала и расхохоталась. Прямо пальцем в небо! Ну, Лев Толстой, ему бы романы писать! Когда ей дарили синий чулок и фаллический кактус, почему-то никому в голову не приходило, что она сексуальна, как проститутка…

— Я сказал что-то смешное? — растерялся Пикассо.

— Простите. Просто у меня хорошее настроение, — ответила Маша. — Вопреки вашим квадратам. А теперь я правда спешу.

И она помчалась на платформу, оставив Пикассо, который озадаченно уставился в свою картинку.

«А вообще, в чем-то он прав, — думала Маша, трясясь в битком набитой электричке. — Я всегда стараюсь себя контролировать. Но разум здесь ни при чем, это происходит помимо моей воли, само собой. И может быть, эти странные сны, которые начали меня буквально преследовать, сны, в которых я с радостью позволяю Ионе то, чего так боюсь наяву… может, это выплескивается из подсознания либидо, как говорит Фрейд? Основной инстинкт? А какими умными словами это ни назови, все просто… Просто я тоже живая, тоже женщина… И не стыжусь этого, а радуюсь».

Маша поймала себя на том, что мчится на дачу, словно там у нее назначено свидание… После пикировки с астрологом настроение стало — высший класс. Она всегда обожала загнать собеседника в тупик острым словечком или неожиданным поворотом в диалоге. Он сам нарвался, загрузил ее непонятными терминами… Впрочем, она ведь ни капли не соврала. Тау-квадрат… Грозные тучи над головой… Страшилки для слабонервных. Человек впечатлительный поверит и действительно сам накличет на себя беду. Если ждать плохого, оно и исполнится.

А Маша почему-то ждала хорошего. Ей казалось, что сегодня она обязательно должна увидеть Иону. Она даже чувствовала, как он торопится к ней… Может, он встретит ее на платформе, молча обнимет, попросит прощения и произнесет слова, которых еще никто ни разу в жизни ей не говорил?

А почему этого не может быть? Глупо верить в сказку со счастливым концом? Нелогично? Тогда долой логику! Да здравствует абсурд и хаос!

На Машиной станции вышло несколько человек. Она из-за астролога так и не успела дойти до первого вагона. И теперь толкалась вместе со всеми на платформе и… искала глазами… Кого? Вот мужчина встретил жену и взял у нее сумки… Вот двое ребят обняли сошедших с электрички девчонок…

С чего она взяла, что Иона должен ее встретить? Как глупо… Маша побрела через всю платформу к своей тропинке. Все остальные пошли по освещенной трассе… Как пусто, темно и одиноко… Неужели предчувствие обмануло ее?

Маша спустилась по железной лесенке с насыпи и растерялась. Ничего не видно, деревья сплетаются в сплошную черную полосу, а тропинка едва угадывается под ногами. Ничего, здесь недалеко… Она же не маленькая, чтобы бояться темноты. И Маша, подбадривая себя, шагнула в сумрачную пугающую тень, в черное, подрагивающее от ветерка, колышущее ветками чудище… Вблизи она хорошо различала стволы деревьев и чуть заметно белеющую тропинку, а дальше все сливалось в сплошную непроглядную жуть. Раньше было наоборот — Маша под носом ничего не видела, зато вдали — до мельчайших деталей. Она еще не успела привыкнуть к перемене своего зрения и потому не сразу заметила густые заросли дикой малины. Сбилась с пути? В трех соснах заблудилась? Глупейшее положение! Где тропинка? Куда теперь, вправо? Влево? Главное, до дачи рукой подать…

Кто-то вдруг резко дернул ее за сумку.

— Пусти! — громко сказала Маша, а сердце ухнуло в пятки. — Я закричу! А-а-а!

Невидимка не пускал. Он вцепился в сумку… подкараулил… обокрасть хочет… Да кто мог заранее знать, что она здесь пойдет? Маша быстро повернулась… Никого. Просто ремешок сзади зацепился за ветку. Все логично, никакого абсурда…

Она отыскала тропинку и медленно пошла дальше. Вон уже виднеются за деревьями огоньки дачного поселка… Здесь тропинка свернет вправо, запетляет через луг, чтобы выбежать к пруду… Значит, Маше чуть левее, вдоль крайних неосвоенных участков… Она подходила все ближе, и все сильнее колотилось в груди сердце. Не может быть! Ей показалось… Нет… Показалось… Точно. Это свет на веранде… И в нижней комнате… Это свет! На ее даче! Значит, Иона все-таки пришел! И ждет ее…

Гундос, Еж и Колян хорошо затарились в сельпо и весь день киряли на берегу пруда, изредка освежаясь в мутноватой водичке. Дачники уволокли своих детей подальше от их жизнерадостного гогота и ненормативной лексики. Ну и славно, никто не мешает, не цепляется с нравоучениями… Однако стемнело, и закуска кончилась… И тут Коляну пришла в голову идея пошарить по дачкам.

— Ты че, вик-энд ведь… Щас людей в каждом сарае, как мух… — отговаривали дружки.

Но Колян присмотрел крайний нехилый домишко с резным крылечком, смотревший темными окнами прямо на луг. Хороший домик, главное, на отшибе… Хозяева, видать, в Москве оттягиваются, не ждут дорогих гостей… А калитка-то! Проволокой к ограде прикручена… Только от кошки и запирать! Даже возиться долго не пришлось.

— Картошки подкопай! — велел хозяйственный Еж, но Колян нашел грядку с помидорами и издал радостный вопль.

Спелые сочные помидорины просто умоляли, чтобы их сорвали. Пожелтевшие кустики клонились под тяжестью огромных плодов. Колян нарвал полный подол майки, а остальное потоптал. Просто так, от нечего делать. Гундос разбил стекло на веранде, смешное такое, разноцветное… и они влезли через окно в дом.

Ну, нормально хозяева им тут приготовили… Весь шкаф забит вареньем, пачка макарон, несколько банок тушенки… А выпить у них еще есть. Хоть залейся! То-то будет пир горой! Они открыли тушенку, высыпали в миску помидоры, а Еж пошел шарить по дому в поисках стаканов. Свои, пластиковые, они у пруда бросили. Вернулся злой. Ну и дача! С виду богатая, а ни видика тебе, ни телика, ни мебели приличной… Так еще и стаканов нет! Одна дурацкая чашка в горошек.

Делать нечего, пришлось пить по очереди. Только настроение с каждой новой дозой становилось все хуже и хуже. Какие козлы здесь живут? Даже взять нечего… Колян предложил поколотить на фиг все эти варенья-соленья, раздолбать цветные стекляшки в окнах, в общем, оттянуться как следует. Он выволок откуда-то огромный медный таз, обхватил, как барабан, и поискал, чем бы стукнуть, чтоб зазвенело и загудело… Как вдруг на веранде послышались чьи-то шаги…

Маша еле передвигала ноги, постепенно замедляя шаг. Чем ближе к даче, тем больше ее охватывала робость. Она замерла у калитки, поглядела на сорванную проволоку… Сквозь освещенные цветные стекла веранды в глубине дома виднелся чей-то силуэт… Высокий мужчина… Ну что она стоит?! Зачем оттягивает этот миг? Всего-то надо взбежать по крылечку, распахнуть дверь и…

Маша перевела дыхание, быстро подколола растрепавшийся пучок на затылке и одним махом, почти не касаясь ступеней, взлетела на крыльцо, не в силах сдержать глуповатую счастливую улыбку… Она распахнула дверь… И тут же шарахнулась, оглушенная неожиданным гулким грохотом. Это высокий юнец с противной пьяной рожей лупил поварешкой в медный таз.

Она сразу не поняла, кто это. Что они делают в ее доме? Только выхватила одним быстрым взглядом кучу деталей: пустые бутылки, растоптанные по полу окурки, консервные банки на служившей столом шахматной доске… И еще двух не менее омерзительных типов, которые, увидев ее, медленно начали подниматься навстречу…

— Что здесь происходит? — придя в себя от неожиданности, строго сказала Маша. — Ну-ка выметайтесь! Я милицию позову!

— Зови… — осклабился Колян, бросил таз и шагнул к ней. — Только громче кричи, а то не услышат.

— Ты вовремя, хозяйка, — хихикнул Гундос. — Мы как раз не знали, чем заняться…

Потные цепкие руки крепко схватили Машу, дернули вперед и захлопнули дверь.

— Помогите! — Изо всех сил крикнула она в отчаянной надежде, что услышит кто-то из соседей. — Помо… ги…

Тяжелая ладонь зажала ей рот, и Маша оказалась прижатой спиной к высокому… а прямо перед ней возвышались еще двое… И довольные сальные улыбочки сияли на прыщавых физиономиях…

Антон Белецкий досматривал по видику свежий боевичок и пил холодное пиво. На экране стреляли, орали, машины взрывались и переворачивались в воздухе… И вдруг откуда-то со стороны Машиной дачи донесся слабый далекий крик…

— Помогите…

Антон остановил фильм и выглянул в окно. Тихо. Может, показалось? Надо бы выйти, посмотреть, кто кричал… А собственно, чего идти? Он что, крайний? Если кого-то грабят или убивают, чем он защитит? Голыми руками? Только себе неприятностей заработает… Может, звякнуть ментам? А что он скажет? Слышал звон, да не знаю, где он? И потом, другие дачи рядом… Соседи, если надо, пусть выходят, вызывают… Да почти наверняка это кто-то балуется! Какой-нибудь молокосос зажал подружку, а она орет, дразнит его… Антон зевнул, закрыл окно и вернулся к фильму.

На соседних дачах никто вообще ничего не слышал. Слишком далеко. Да и окна закрыты, чтоб комары не налетели. И телевизоры орут, так что рядом друг дружку не слышно… Да тут еще чей-то припозднившийся сынок вернулся с гулянки на своем драндулете, вспорол рычащим мотоциклом сонную разморенную тишину… Некому приходить на помощь в престижном профессорско-академическом кооперативе «Солнечный»… Да разве кто-то звал?

Глава 13

Незваный гость

Иона гнал «мерседес» по глухому проселку, на глазок сокращая путь. Елки и березы на обочине сливались в сплошную полосу, а ему казалось, что машина едва плетется. Почему нельзя летать на самолете, куда и когда вздумается? Почему обязательно соблюдать выделенный «коридор»? Сейчас бы рвануть на себя рукоятку штурвала и взмыть ввысь… и всего через несколько мгновений увидеть сверху теплый уютный огонек в окнах Машиной дачи… Все-таки скорость — понятие относительное. «Птица-тройка»… — писал Гоголь. — Какой русский не любит быстрой езды?..» И мчались лихачи, рвались вперед горячие кони, ветер свистел в ушах… А максимальная скорость, которую может развить лошадь, всего сорок километров в час. Иона как-то ради смеха попытался проехаться со скоростью «птицы-тройки»… Просто издевательство над современным человеком!

Современный… значит, шагающий в ногу со временем. Иона всегда считал себя таковым. А вот Маша… Она как будто опоздала родиться. Ей бы жить в прошлом веке, собирать с девушками ягоды, плести венки, следить за хозяйством в отдаленной деревенской усадьбе, читать французские романы и ждать своего единственного, которому с благословением вручат ее родители. И она «будет век ему верна»…

Интересно, что она сейчас делает? Пьет чай с вареньем и читает книгу? А может быть, спит уже? Ведь она встает очень рано, с первыми лучами солнца… Или просто лежит на своем потертом диванчике, закинув руки за голову, смотрит в темноту широко открытыми глазами и думает… о нем.

Все-таки они с ребятами много выпили. Иона чуть не прозевал поворот, реакция замедленная, надо бы сбросить скорость. Но вместо этого он еще сильнее выжал газ.

Надо бы найти заранее слова, которые он скажет Маше. Ведь она может встретить незваного гостя гневной тирадой, да просто выставит его вон и будет совершенно права… Но Иона никогда не умел планировать и рассчитывать, действуя наобум и полагаясь на то, что кривая вывезет…

Рядом с шоссе загудела электричка, вынырнула из-за леса, пронеслась мимо. Застучали колеса, замелькали огоньки вагонов… Последняя… Иона глянул на часы. Неужели уже так поздно? Раньше время тянулось бесконечно, а сейчас, когда он решил объясниться с Машей, оно словно спрессовалось и несется с необъяснимой скоростью.

Ничего, лучше поздно, чем никогда… Никогда — это, значит, пустота и бессмысленность, тоска, которую не залить водкой, не заполнить податливыми подругами, и даже полеты не дают привычной радости… Без нее — все ничто.

Наконец-то показались впереди сбившиеся в кучку дачи кооператива «Солнечный». Он одним махом проскочил через весь поселок, свернул на боковую улочку… Фары выхватывали из темноты знакомый зеленый штакетник, через который перегибались, свешиваясь на улицу, пышные ветки малиновых и облепиховых кустов. Они тихонько скрежетали по стеклу, словно старались удержать Иону.

В окнах первого этажа горел свет. Иона заглушил мотор, тихо вышел, стараясь не хлопнуть дверцей, и подошел к калитке. Хорошо, что Маша не спит… Только… кажется, она там не одна. Он явился некстати…

За ситцевыми шторками угадывались мужские фигуры. У Маши гости… И один из них, похоже, прижимает ее к себе…

Кровь ударила в голову. Иона зло стиснул зубы. Нафантазировал, идиот! Девушка из прошлого века… тургеневская героиня… А видно, ее мерзопакостный сосед был все-таки прав! Он знал, о чем говорил. Эта тихоня развлекается под покровом ночи, пока все спят, и думает, что все шито-крыто…

Он повернул было к машине, но тут же остановил себя. Неужели он будет спасаться бегством? Оставит позиции без боя? Нет уж! Он войдет сейчас туда, где его не ждут, и посмотрит в ее лживые глаза. Ах, как она смутится, растеряется… может быть, зальется краской… Притвора! Она так умеет краснеть, как будто по-настоящему…

— Какая приятная компания, — скажет он спокойно. — Познакомь меня со своими друзьями, Маша.

А она захлопает глазками, затеребит косу, неловко оттолкнет этого фраера, который облапил ее своими ручищами, и примется быстро поправлять сползшую с плеча лямку сарафана, якобы скромница… Или не заходить? К чему испытывать очередное унижение? Разве Маша давала ему обещания, разве он обладал ей, чтобы теперь предъявлять претензии?

— Ты не вовремя, — скажет она. — Не помню, чтоб я тебя приглашала.

И ему останется только повернуться и уйти, как оплеванному. Иона вернулся к машине, но не удержался, глянул еще раз на ее окна. Что у них там, танцы? Толкутся посередине, вплотную друг к другу. Тогда почему не слышно музыки? Только неразборчивые и, судя по интонациям, пьяные мужские голоса доносятся через плотно прикрытые рамы. Ругаются? Выясняют отношения? Может, у нее одновременно встретились сразу три соперника? В таком случае только его там и не хватало…

В лицо пахнуло удушливым перегаром. Машу чуть не стошнило от отвращения. Липкие, потные руки больно стиснули грудь, над ухом раздался короткий смешок… Она резко дернулась, изо всех сил пытаясь вырваться из этого отвратительного плена, но Колян крепко зажал ей рот ладонью.

— Держи крепче, — сопя, бросил ему Гундос.

Он вплотную подступил к Маше и рванул на себя блузку. Пуговицы градом посыпались на пол, полы распахнулись, открывая взорам пьяных подонков простенький белый лифчик. Маша инстинктивно вскинула руки, чтоб загородиться от чужих взглядов, но Гундос быстро перехватил их и до боли сжал запястья.

— Не дергайся, киска, — хрипло хохотнул он. — Давай по-хорошему.

— Желание гостя — закон, — подхватил Еж.

Он вдруг нагнулся и оторвал от пола Машины ноги, вскинул их вверх, одновременно разводя в стороны. Маша повисла между ними, извиваясь всем телом, выгибаясь в тугую струну, чтобы помешать этим чужим рукам задирать узкую юбку.

Отчаяние и ужас совершенно парализовали волю. Только глухие стоны и мычание прорывались из крепко зажатого рта. Прямо перед собой она видела налитые кровью, нечеловеческие глаза…

— На пол клади, — выдохнул Гундос.

— Я там диван видел…

Они перетащили ее из кухни в комнату. Жесткий диванный валик уперся в шею, а сверху тут же навалилось сопящее чудовище. Кто-то больно вывернул назад руки, рванул книзу растрепавшиеся волосы.

— Не дрыгайся, сучка, хуже будет!

Юбка сбилась в комок вокруг талии, от сильного нетерпеливого рывка лопнула резинка трусиков…

— Не… нет… — отчаянно сопротивляясь, замычала Маша, чувствуя, как сильные колени расталкивают в стороны ее ноги…

И вдруг тот, кто был сверху, отлетел в сторону от мощного толчка.

— Чего пристроился? Я первый…

— Ты держи…

— Сам держи, козел!

На какую-то секунду рука, зажимавшая Маше рот, отпустила ее, чтобы дать корешу в зубы. Она быстро заглотнула воздух, пружинисто подтянула колени и со всей силы пнула ногами того, что был ближе, и крикнула что было мочи:

— Спасите!

— Не ори, курва!

Насильники вновь объединились. Мощный удар впечатался в скулу. У Маши в глазах потемнело. Еще один удар под дых остановил дыхание. И последняя коротенькая, безысходная мысль возникла и угасла вместе с меркнущим сознанием: «Вот и все… Конец… Иона! Где же ты?!» Она увидела его напоследок так ясно и четко, как наяву, и свет исчез…

Она уже не чувствовала, как три пары рук разворачивают ее обмякшее тело, торопливо сдирая остатки одежды…

Иона сел в машину, протянул руку к стартеру и последний раз бросил взгляд на освещенные окна дачи. И вдруг отчаянный крик прорезал ночную тишину. Хрипловатый, переполненный нечеловеческим ужасом, но такой знакомый голос.

— Спасите!…

Это кричала Маша!

Иона одним прыжком выскочил из машины, в одно мгновение миновал короткую дорожку и взлетел на крыльцо. От сильного удара плечом дверь едва не сорвалась с петель. В ярком электрическом свете он моментально «сфотографировал» жуткую картину происходящего.

Трое пьяных подонков выкручивали бесчувственное тело Маши. Они собирались изнасиловать ее…

Дикая животная ярость мощным толчком поднялась откуда-то изнутри, и Иона взревел, словно раненый зверь. Он бросился на них, расшвыривая в стороны и нанося удары направо и налево. Бац! И стриженный под ежик верзила захлебнулся кровищей из расквашенного носа. Второго коленом в мошонку и одновременно мордой о бедро… Третий попытался сопротивляться, замахал ручонками и тут же скрючился, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Не помня себя, Иона колотил их, не давая опомниться, с такой жестокостью, которой сам от себя никогда не ожидал. Они что-то лепетали, пускали кровавые сопли, пытались отползти от обрушивающихся на них ударов…

Иона бил их до тех пор, пока подонки не затихли на полу, невнятно постанывая и плюясь выбитыми зубами. Тогда он перевел дыхание, пнул напоследок под ребра длинного, который тужился встать на четвереньки, и тот снова рухнул как подкошенный.

— Получили, суки? — яростно процедил Иона.

Теперь за шкирку, как кутенка, и со всего размаха прочь, так, чтоб он вышиб лбом дверь и посчитал мордой ступеньки. И второго следом. Третьего, самого тяжелого, он протащил по полу, оставляя на половицах грязный кровавый след, и швырнул сверху на распластанных у крыльца дружков.

Они извивались на земле, сжимая ладонями отбитые причинные места. Ничего, надолго отпадет охота искать развлечения.

— Следующий раз с корнем оторву, — пообещал им Иона. — А теперь дуйте отсюда. Или помочь?

Цепляясь друг за друга, его противники с трудом поднимались на ноги, снова падали, отползали к калитке, подальше от этого сумасшедшего…

В пылу драки Иона совершенно забыл о Маше. Он видел перед собой только гнусные рожи и с яростью наносил удары, думая только о том, чтобы уничтожить их, стереть эту пакость с лица земли. Он с трудом остановил себя, чтобы не убить их. И только сейчас осознал, что все это время Маша неподвижно лежала на диване, не подавая признаков жизни…

Господи! Они убили ее! Иона бросился к дивану, затряс ее за плечи, прижался ухом к груди… Ну, сволочи! Если она сейчас не откроет глаза, вам не уйти далеко. Возмездие настигнет вас. И оно будет страшным…

Часть четвертая

— Прощай, — сказал Лис. — Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

— Самого главного глазами не увидишь, — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

— Твоя роза так дорога тебе, потому что ты отдавал ей всю душу.

— Потому что я отдавал ей всю душу… — повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

— Люди забыли эту истину, — сказал Лис, — но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил…

Антуан де Сент-Экзюпери

Глава 1

Спаситель

Маша тихо застонала, не открывая глаз. У Ионы сердце зашлось от жалости: такая беззащитная, слабенькая… словно цветок, который сорвала чужая безжалостная рука… Голова откинута назад, длинная коса касается пола… Он не выдержал и тихонько поцеловал полуоткрытые губы, едва коснулся, ощутив знакомый запах земляники. Господи! Что они с ней сделали! Какое счастье, что он оказался рядом, иначе… Эти подонки могли совершить непоправимое. Распахнутые полы тонкой блузки открывают маленькую девичью грудь, и по нежной коже наискось прочерчена глубокая припухшая царапина… На голом бедре прямо на глазах проступают огромные синяки… Эти сволочи до боли сжимали ее тело, били, глумились над ней, а она испытывала только ужас, отчаяние и беспомощность… Она сопротивлялась из последних сил. Даже без чувств Маша плотно сжимала перекрещенные ноги, словно пыталась скрыть свою наготу, защититься от нескромных глаз. Сейчас вид ее обнаженного тела не вызывал в Ионе привычного мужского вожделения. Это было другое чувство, оно горячим комком перехватило горло, разлилось по груди, так что дышать стало трудно.

Он осторожно повернул Машу, распрямил поудобнее ноги и прикрыл юбкой бедра. Поднял с пола подушку, подложил под голову и сел рядом с диваном, тихо поглаживая ее лежащую вдоль тела руку.

Он появился как раз вовремя. Они не успели… Он точно помнил, что все негодяи были еще в брюках… Страшно подумать, что случилось бы, если б Иона завел машину и отъехал от Машиной дачи за несколько мгновений до того, как раздался ее последний крик… Он еще не успел обрести ее, а уже чуть не потерял… В пылу своей благородной битвы он не обращал внимания на удары, которые сам получил от сопротивлявшихся подонков. Ему казалось, что вся схватка продолжалась лишь короткий миг. Сейчас он начал чувствовать, что глаз дергается и заплывает мутной пеленой, а при каждом вдохе резкая боль пронзает ребра. Но сейчас не до себя, надо привести в чувство Машу. На ее опухшей скуле расплывается багряное пятно…

Иона поднялся, нашел полотенце, смочил его водой и приложил к Машиному лицу.

— Потерпи, детка… — тихонько шепнул он. — Все пройдет.

Какая она маленькая, как ребенок… Будто школьница, в юбке и блузке, как носили в его юности комсомолки, а коса только усиливает это впечатление. Иона осторожно провел ладонью по ее волосам. Маша дернула головой и невнятно забормотала:

— Мама… закрой балкон… холодно…

Она и вправду дрожит, легкая судорога пробегает по всему телу…

Иона достал из шкафа одеяло и укутал Машу, подоткнул края и прижался лицом к его мохнатой клетчатой поверхности. В голове гудело, будто раскачивалась внутри пудовая чугунная гиря. Вправо — влево, вправо — влево… Колотила о виски, разрывая их изнутри невыносимой болью. От выпитого или от пропущенных в запале ударов? Теперь не поймешь… Не важно… Серо-коричневые перекрестья клеток как будто пульсировали, то приближаясь к глазам, то отдаляясь, расплываясь в нечеткие пятна…

Наверное, надо бы вызвать Маше «скорую»… Нужно встать, в машине остался мобильный телефон… Сейчас он поднимется… сейчас… только еще минутку…

Иона с трудом приподнял голову и увидел, что на пушистый ворс стекает тоненькая струйка крови, а там, где был прижат его нос, осталось бурое пятно. Ну вот, еще и одеяло ей запачкал…

Теперь шаг, еще один… Он ухватился рукой за косяк двери…

Кто послал самолет в штопор? Все кружится, вертится в бешеном калейдоскопе… Надо дернуть на себя рукоятку штурвала…

Иона покачнулся, пальцы скользнули, пытаясь зацепиться за гладкий лаковый наличник, любовно отполированный Машиным отцом… и упал во весь рост между дверью и диваном.

…Самолет сделал последний виток и с размаху врезался в землю.

Маша с трудом открыла опухшие глаза. Она плакала во сне? Ей снился кошмар? Нет, это был не сон…

В голове постепенно прояснялось, как будто рассеивался липкий туман. И в памяти всплывали обрывочные детали: вонючая ладонь зажимает ей рот, липкие, потные руки шарят по телу… Это было с ней, было! И мозг обожгла ужасная мысль: она потеряла сознание как раз в тот момент, когда пьяные верзилы готовились приступить к своему… Неужели ее все-таки изнасиловали?!

Маша тихонько шевельнулась, прислушиваясь к своим ощущениям. Тело болело, саднила грудь, свинцовой тяжестью налились ноги, по ним словно трактор проехался… Но внутри боли не было. Она скользнула рукой вниз и потрогала свой живот. Пальцы коснулись мягкой ткани юбки. Она была аккуратно опущена вниз, прикрывала колени. Только сейчас Маша заметила, что сверху укрыта одеялом. Кто это сделал? Кто подложил ей под голову подушку? Откуда на лице прохладное влажное полотенце? Не насильники же позаботились о своей жертве…

Она осторожно приподнялась на локте и обвела комнату взглядом. Ее мучителей не было. Только все вверх дном, словно здесь бились огромные динозавры, да еще какой-то человек лежит ничком на полу… Серый костюм… Подонки были в джинсах и трениках… Значит, это не один из них… Значит, кто-то услышал ее вопль и пришел на помощь… Господи, наверное, они его убили!

Маша откинула одеяло и медленно опустила ноги на пол. Краем глаза заметила большущие синяки на икрах и бедрах. Это пустяк, синяки заживут, главное, что не случилось непоправимого… И за это она, видимо, должна быть благодарна этому незнакомцу. Ноги не держали, словно стали чужими. На каждый шаг сведенные судорогой мышцы отзывались пронизывающей болью. Наверное, так ходила по земле Русалочка, променяв свой хвост на пару ножек. Маша опустилась на пол рядом с лежащим человеком и попыталась повернуть его. Тяжелый… Она уцепилась за его плечо и сумела только приподнять голову, которая тут же бессильно упала на ее колени. Она еще не поняла до конца, кто перед ней, а пальцы, казалось, сами собой вспомнили прикосновения к этой гладкой горячей коже, к этим густым, жестковатым волосам…

— Иона… — выдохнула Маша.

Он лежал перед ней, ее спаситель, и кровь запеклась узкой полоской от носа к подбородку, а глаз совсем заплыл бесформенной багровой опухолью.

— Ионочка… — она заплакала от бессилья. — Иванушка…

Что же делать?! По крайней мере, он живой. Из груди вырывается хриплое тяжелое дыхание. Маша склонилась к его лицу, и тут в нос шибанул крепкий дух перегара. Она даже отшатнулась от неожиданности.

Он пьян. Крепко. Можно сказать, в стельку… Герой… Да как он сумел сладить с теми тремя? Грех так думать… Он успел вовремя, он защитил ее честь… Видимо, ярость придала ему силы. Это ее герой! Настоящий. Как в сказке явившийся на ее зов с нереальной, космической скоростью. По воздуху перенесся… Да, по воздуху! А что тут удивительного? Ведь воздух — его стихия. Милый, любимый… самый лучший… Здорово тебе досталось… Еще немного, и Маша рассталась бы со своей невинностью совсем не так, как видела в смутных, томительных мечтах. В которых… был ты.

В разбитом носу что-то забулькало, засвистело, словно закипающий чайник, и могучий, раскатистый храп сотряс всю деревянную дачу. Маше показалось, что даже стены задрожали. Он неудобно лежит. Это она слишком запрокинула ему голову… Маша немного подвинулась, переместив ее выше, так что макушка Ионы уткнулась в мягкую ложбинку живота. И словно горячая щекотка тут же пробежала по Машиному телу от этого прикосновения.

И вдруг мысль обожгла, заставила всю ее залиться мучительной краской стыда. Господи, он ведь видел, что с ней вытворяли эти гады! Видел ее растерзанную, голую, в разорванном белье, с безобразно растопыренными ногами… Хорошо, конечно, что он вырвал Машу из их рук, но… Как после этого она посмотрит ему в глаза?

Она словно увидела себя со стороны в этот жуткий момент, так, как видел это Иона. Все покровы сорваны, все тайны напоказ, бесстыдно и неприглядно. Безобразная картина… И он будет вспоминать ее всякий раз при взгляде на Машу. И она тоже теперь всегда будет помнить об этом…

Значит, это Иона привел в порядок ее одежду, прикрыл юбкой ее срам, укутал одеялом… Он касался ее тела, пока она была без сознания. Он видел все. Как пережить этот позор?

Маша закрыла глаза и застонала от горечи. Единственный мужчина, которому она могла бы позволить, подавив смущение, смотреть на нее обнаженную, лежал перед ней. Но теперь между ними встал барьер, который Маша будет не в силах преодолеть.

А пальцы тем временем легонько касались его волос, гладили щеку, словно напоследок хотели запомнить получше. А в голове билось отчаянное: «Никогда… больше никогда… ничего не будет…» Но пока он был здесь, рядом, Маша боялась даже пошевелиться, чтобы не причинить ему лишнюю боль и неудобство. Она не могла встать, чтобы найти в аптечке нашатырь, развести порошок бодяги для примочки… Хорошо бы дать ему горячего чаю или кофе… Но он, кажется, стал дышать ровнее. Пусть спит. Сон тоже лечит. Если у него сотрясение или перелом, все равно не стоит его беспокоить, перекладывать, поднимать: только хуже будет. Да и не справится она сейчас с ним, таким большим и тяжелым, сама ослабела, даже руки дрожат…

Она обхватила всклокоченную голову Ионы, словно баюкая, и обессиленно приткнулась рядом с ним на полу, сжавшись в комочек. Щека коснулась мягкой ткани его пиджака, будто пропитанной его теплом. Глаза сами собой закрылись, мысли пропали, весь мир куда-то исчез, словно провалился в разверзшуюся черную дыру…

Не хотелось думать о том, что будет, когда они оба проснутся. Что они скажут друг другу? Как сумеет Маша выдержать его взгляд?

Иона с трудом разлепил единственный здоровый глаз, когда только-только начало светать. Воробьи уже расселись по веткам кустарника и подняли неимоверный галдеж. Их чириканье отдавалось в тяжелой ватной голове будто стократно усиленное эхо.

Да, крепко они вчера с ребятами после баньки перебрали… Кажется, в холодильнике осталось полупаковки пива, надо попросить Степана принести. Где рация, черт побери?!

Иона повернул голову и уткнулся носом во что-то мягкое и теплое. Оно мерно вздымалось вверх-вниз, оно дышало…

Где он? Вместо шелковых фисташковых драпировок бревенчатые стены… И кто это спит рядом, свернувшись в калачик, согревая дыханием его бок? Спутанные пшеничные волосы волной рассыпались по полу, а под ними тонкая, золотистая от загара ручка с маленькими детскими пальчиками… Мысли ворочались с трудом, словно скрипучие жернова старой мельницы. Есть святое правило: при похмельном провале в памяти начинать с самого начала. Значит, так: они парились в бане, это Иона точно помнил. Потом пили под шашлыки, трепались… Вот… Кажется, что-то проясняется… Треп шел о бабах. Да! А потом Иона поехал к Маше… Словно короткие молнии, мелькнули в мозгу обрывочные воспоминания и сложились в стройную картину. Маша кричала, он ворвался в дом… Была драка… Ага, ясно, почему так болит глаз… Он вышвырнул этих подонков, которые напали на нее… А потом? Опять провал… Почему он лежит посреди комнаты на полу и почему рядом с ним Маша? Его голова на ее коленях… Она приводила его в чувство, тратила последние силы, а потом сама свалилась рядом в изнеможении?

Хорош герой! Нализался до поросячьего визга и рухнул в полном отрубе, а девчонка после такого стресса еще возилась с ним… Он вспомнил, какой беспомощной и растерзанной была Маша, какой ужас ей пришлось пережить… И, едва очнувшись, она подползла к нему, чтобы прийти на помощь…

Ионе сквозь землю захотелось провалиться. Вот уж позорище! Шершавый язык распух и с трудом ворочался во рту. Фу, словно табун ночевал… И разит от него, наверное… Сам себе противен. Он осторожно сел и посмотрел на нее. Так хочется зарыться лицом в эту пшеничную волну, подхватить на руки маленькое, легкое тельце, прижать к сердцу, поцеловать горько опущенные уголки тонких губ…

Да ее передернет от отвращения, едва она ощутит этот жуткий перегар! Не с такой рожей лезут объясняться к возлюбленным… Иона, пошатываясь, добрел до умывальника, плеснул в лицо водой, поморщился и глянул в зеркало. Ну красавец! Теперь неделю из дома не выходить… Спаситель хренов! А какой случай предоставила ему судьба! Как красиво все могло произойти… Просто индийский фильм! Отважный герой врывается в последний момент, спасает девушку из гнусных лап, расшвыривает бандитов, а потом берет ее на руки и нежно целует. А она в ответ обвивает руками его шею и шепчет сквозь слезы:

— Спасибо… милый…

— Не стоит, — мужественно говорит он. — Ты ведь знаешь, я всегда рядом.

— Да… — Она приникает головкой к его груди. — И так теперь будет всегда…

Диафрагма… затемнение… хеппи-энд. И вот он, как последний идиот, упустил такой шанс! Не может же он сейчас растолкать измученную девушку, склонить к ней свою измятую, вонючую рожу и косноязычно прошепелявить:

— Я был не прав…

— Пойди проспись, скотина. Потом поговорим, — ответит она. И это будет справедливо.

И нечего гордиться тем, какой он молодец. Ах, подоспел на помощь! Да если бы хмельная решимость не ударила в голову, не поехал бы он к Маше. И ведать бы не ведал, что с ней, цела ли, жива ли… Целый месяц избегал встреч, а ведь знал, что она одна сидит на своей даче, знал, сколько всякой шушеры шастает вокруг. Да такое с ней могло случиться в любой вечер, и тогда хоть обкричись, никто из соседей не услышит, дачка-то на отшибе… Иона тихонько приоткрыл дверь — они даже не заперли ее на ночь — и оглянулся.

Маленький комочек посреди комнаты тихонько сопел. Разорванная блузка чуть-чуть приоткрывала высокий холмик груди, одна длинная стройная нога вытянута, а вторая поджата к животу… Как будто Маша бежит во сне куда-то, а встречный ветер разметал, откинул назад волосы…

Нет, он не будет ее трогать, не будет тревожить чуткий болезненный сон. Он не хочет, чтоб она видела его таким… Иона медленно спустился по ступенькам, вышел за калитку и закрутил ее за собой проволокой, потом просунул руку сквозь штакетник и еще и щеколду повернул. Чтоб не возникло больше ни у кого искушения зайти в распахнутую ограду.

«Мерседес» тоже всю ночь простоял с раскрытой дверцей. Просто некому здесь было его угонять, а уползающим зализывать раны говнюкам было не до чьей-то машины. Мотор работал плавно и бесшумно, на самых малых оборотах. Иона ехал даже медленнее, чем пресловутая «птица-тройка», он вообще тащился черепашьим шагом. Негоже спозаранку будоражить ревом двигателя сонный поселок. Люди спят… Спит маленькая девушка с русой косой… И Иона своими руками удушит каждого, кто посмеет потревожить ее…

Глава 2

Беспорядок

Мама, наверное, волнуется, почему Маша не приехала вечером домой. И женщина, хотевшая снять дачу, прождала на платформе напрасно… Неудобно получилось. Маша терпеть не могла, когда люди подводят, не выполняют обещаний, а теперь поневоле сама так поступила.

Весь день она пыталась навести порядок на даче, в огороде и в собственных мыслях и чувствах. Все вверх дном: в доме, в душе, в голове… невозможно сосредоточиться.

Соседская кошка прыгнула в разбитое окно, вдоволь полакомилась недоеденной тушенкой, а потом прошлась прямо по Маше мягкими лапками, принялась с урчанием тереться мордочкой о ее руку. Если бы она не разбудила, Маша проспала бы до вечера. Ведь даже в полдень она поднялась совершенно разбитая, с тяжелой головой, будто ее палками били. Ионы уже не было. И осталось только горькое недоумение: почему же он ушел? Неужели ему нечего было сказать ей? А что она хотела услышать? Чего ждала? Любопытство мучило: как он оказался здесь, зачем приехал?

Но Маша тут же начинала убеждать себя, что так даже лучше. Не пришлось проходить постыдную процедуру взаимных воспоминаний и обмена впечатлениями. Иона захотел бы узнать подробности, а как бы она ему это рассказала? «Один схватил меня за грудь, а другой сорвал трусы»?

Она нашла на полу у дивана свое разорванное белье и брезгливо, двумя пальцами бросила в мусорный бак. Достала из шкафа старенький купальник, переоделась в домашний халатик и принялась за уборку.

Засохшая кровь на полу, комки грязи, растоптанные окурки, осколки разбитой тарелки — все это вымыть, выскоблить, ликвидировать, чтоб и памяти не осталось.

Каждое движение давалось с трудом, и Маша долго возилась, пока дом наконец не засиял свежевымытыми окнами и оттертыми до блеска полами. Теперь огород. Они и здесь похозяйничали. Выдернутые из земли, поникшие кусты помидоров беспомощно топорщили вверх припеченные солнцем сухие корни. Маша рассортировала их и те, что не очень пострадали, снова присыпала землей и аккуратно подвязала к колышкам. Двадцать ведер воды пришлось ей таскать от колонки, чтобы полить грядки и клумбы с увядшими, осыпавшимися цветами. Ничего, так ей и надо! Наплевала на все, торчала в городе, сбежала от своих питомцев. Забыла старую, усвоенную с детства истину: ты в ответе за тех, кого приручил…

Она управилась со всеми хлопотами только к вечеру, сменила халатик на длинное, закрывающее икры платье с большим воротником и рукавами-фонариками. Так не будет видно синяков. Придирчиво осмотрела себя в зеркало: на скуле желто-фиолетовое пятно, его-то как скрыть? Может, пустить одну прядь на щеку? Маша с удовольствием не показывалась бы никому на глаза в таком виде, но надо дойти до поселкового совета, позвонить маме из автомата. Как назло, прямо у калитки она столкнулась с Антоном.

— Что за видок, Мери? — присвистнул он. — По тебе телега проехала? Кто это в скулу засветил?

— В темноте на дверь наткнулась, — быстро ответила Маша.

— Бывает… — Антон засмеялся, но продолжал стоять перед ней, не давая обойти. — Кстати, не слышала, кто там ночью вопил?

Маша пожала плечами.

— Нет. Я крепко спала.

Он продолжал сверлить ее глазами.

— Одна? Или гости были? Мне показалось, «мерседес» от тебя спозаранку отъехал…

— Слушай, Белецкий, — процедила Маша, — ты не думал насовсем в деревню перебраться?

— Зачем это? — удивился он.

— Хорошо впишешься между бабками на лавочке. Будете все новости обсуждать: кто, что и когда видел.

— Да я бы не отказался посмотреть… — гадко усмехнулся Антон. — Позвала бы свечку подержать…

Маша не выдержала и с размаху хлестнула его по щеке. Шершавая, натруженная на огороде ладонь отпечаталась на его лице всеми пятью пальцами.

— Ты! — Он отшатнулся, и Маше на секунду показалось, что он сейчас ударит ее в ответ.

«Вот, взяла привычку руки распускать», — тут же укорила она себя. И вдруг со стороны тропинки раздались громкие аплодисменты.

— Браво, отшельница!

— Напросился, Белецкий? Еще мало получил!

Большая компания молодежи с соседней с Антоном дачи возвращалась с пруда и стала невольной свидетельницей конца их разговора. Антона в поселке не любили и потому бурно приветствовали его позор.

— А ты врежь ей, врежь, — с издевкой посоветовал паренек в клетчатой ковбойке. — Чего стесняешься?

— С идиотками я не связываюсь, — пытаясь сохранить достойную мину, отозвался Антон. — Ей лечиться надо от бешенства матки, уже на всех мужиков кидается…

— А вот сейчас ты от меня схлопочешь, — крепкий парень выдвинулся вперед, угрожающе закатывая рукава.

— Шутка, — стушевался Белецкий — Шуток не понимаете?

Он быстро отступил назад, но парень остановил его:

— Извиниться не забыл?

— Прости… — пролепетал Антон. — Просто с языка сорвалось. Язык мой — враг мой.

Он выжал жалкую улыбочку и поспешно ретировался под общий хохот.

— Маша! Что же ты творишь? Мне весь день звонят! Разве можно так безответственно относиться к людям? — тут же набросилась на нее мама.

Маша рта не успела раскрыть, только чуть отодвинула трубку от уха.

— Я передумала…

— Опять?! Мы же договорились!

— Мам, послушай, — быстро сказала Маша, вклинившись в готовый обрушиться на нее новый поток слов. — Я остаюсь на даче. В конце концов, у меня отпуск! — И быстро повесила трубку, оставив мать в полном недоумении.

…Каждый день похож на предыдущий. Зарядка, уборка, огород, потом консервирование… Только одна разница — все бледнее и незаметнее синяки и все тоскливее и тревожнее на душе. Теперь Маша маниакально проверяла перед сном все запоры, задвигала дверь кухонным столом, а рядом с диваном клала звонкий милицейский свисток, который выменяла у мальчишек на целую миску пенок с крыжовенного варенья.

Она с удовольствием смотрела, как они зачерпывают сладкие пенки чумазыми пальцами, как чудесно светятся довольными улыбками перепачканные рожицы… Один карапуз лет шести удивительно смахивал на Иону: такой же черноволосый, смуглый от загара, с огромными черными глазищами. Из выгоревших за лето шортиков торчит игрушечная «Моторолла», и пацан, на забывая макать палец в миску, другой рукой поминутно нажимает кнопку, и тогда на весь участок раздается механический голос:

— Хело… Хау а ю?

Наверное, когда Иона был маленьким, он был похож на этого мальчугана… Так же лазил по деревьям, обдирал в чужих садах зеленые сливы, хотя своих навалом, так же морщил нос и улыбался щербатым ртом… И если у него родится сын, то вырастет таким же сорванцом, смело карабкающимся по тонким веткам на самую верхушку старого тополя…

Маше вдруг остро захотелось, чтобы этот мальчик был ее сыном, ее и Ионы… Она бы тогда со смехом прощала ему все шалости и гордо говорила отцу:

— Смотри, весь в тебя!

Она тут же прогнала эту мысль. К чему мечтать о невозможном? Ее удел только с завистью смотреть на чужих детей. У ее одноклассниц уже свои такие, а у Лены Нефедовой вообще дочка во второй перешла.

Прошлой осенью она встретила Лену около их бывшей школы. Она вела за руку белобрысую девчушку с огромным бантом и гигантским букетом гладиолусов, за которым ее саму-то было не разглядеть. А за ними гордой толпой шествовали бабушки, дедушки, тетушки и смущенный папаша в строгом костюме. Он теребил галстук и все стремился свернуть в сторонку, но Лена останавливала его строгим, властным взглядом. А ведь в школе она была самой некрасивой, толстым неуклюжим увальнем с прилипшей ко лбу жиденькой белесой челкой. Ее дразнили Бомбой и Жиромясокомбинатом. С тех пор она не стала изящнее, наоборот, еще больше расплылась и растолстела после родов. Но на лице ее сияла такая счастливая улыбка… Перекинувшись с Машей парой слов на ходу и выяснив, что ни семьи, ни детей она так и не завела, Лена посмотрела на нее со снисхождением и плохо скрытой жалостью. И Маша будто съежилась вся под этим взглядом, почувствовала себя никчемной и вроде в чем-то виноватой…

Есть в природе такие растения, которые цветут пышным цветом, а когда приходит пора, оказывается, что плоды так и не завязались. Вот и Маша проживает свою жизнь таким же пустоцветом…

Незаметно подошел к концу отпуск. Соседние дачи опустели. Все, у кого были дети, уже перебрались в город. В школе начались занятия, прощай каникулы и привольная жизнь… Шумная ватага, среди которой бегал «маленький Иона», тоже разъехалась. И сразу стало скучно и пусто. Маша уже привыкла высматривать их на улице и провожать взглядом. На клумбе распустились астры, их неяркие пушистые шапочки словно возвещали о том, что пришла осень и все краски скоро поблекнут. Завтра и она уедет домой. И хотя выходные по-прежнему будут посвящены даче, все равно что-то кончится… Словно перевернется страница.

Маша смотрела в темноту. Она никак не могла заснуть. Привычное, излюбленное одиночество стало вдруг тяготить ее. Затворница… монашка… отшельница… Никому она не нужна… В тишине вдруг отчетливо скрипнула калитка. Маша тут же вскочила, накинула на плечи халат и взяла свисток. Крепко сжимая его в руке, она осторожно, на цыпочках, вышла на веранду. Никого… пусто… Нет, вроде тихий шорох на крыльце. Сердце словно сжала ледяная ладонь, по спине пробежал озноб. Неужели опять? Эти подонки подкараулили, высмотрели ее и теперь решили отомстить… Не выйдет! Маша резко включила свет, рывком распахнула дверь и отчаянно дунула в свисток. Оглушительная милицейская трель разнеслась по всему дачному поселку. В некоторых домах тоже зажегся свет.

— Что там?

— Ловят кого-то?

— Надо в милицию позвонить узнать… — сонными голосами переговаривались через ограду соседи.

Маша заметила маленькую черную тень, которая метнулась у забора и исчезла, слившись с ночной темнотой. Может, собака приблудилась? И зачем она только всех переполошила? Маша шагнула на крыльцо, чтобы спуститься посмотреть, и споткнулась о маленькую берестяную коробочку. Она нагнулась и подняла ее.

Резная шкатулка была тяжелой, а по крышке вился тонкий узор из сплетенных между собою кружков. Осторожность говорила о том, что нельзя брать в руки и рассматривать незнакомые, тем более подброшенные предметы, но любопытство пересилило. Маша открыла крышку. Шкатулка была доверху полна… засахаренных орехов. Вот так штука! Она могла бы решить, что это мальчишки, но они уже давно уехали… В полном недоумении Маша машинально положила в рот один орех. Сладкий, медовый… Что за диво?

Глава 3

Игра по всем правилам

— Ну что, Митрофановна? Положила? — нетерпеливо спрашивал Иона.

— Положила, соколик, — мелко кивала в ответ маленькая сухонькая старушка.

— А она попробовала?

— Отведала, милый, отведала… Сама видела…

— И что это значит?

— А коли девка сладкое медовое из рук твоих приняла, то и сговор сладится, — в сотый раз принялась разъяснять Прасковья Митрофановна.

— Так она ж не знает, что из моих!

— А это не важно, яхонтовый. Положено так.

— Ну ладно, — сдался Иона и вынул из кошелька несколько сотенных купюр. — Возьми за труды, Прасковья Митрофановна.

Эту бабульку он едва нашел среди местных жительниц, разослав по самым глухим деревням своих гонцов. Ему нужна была та, которая назубок знает все народные обряды и традиции. И Ионе повезло. Митрофановна была настоящим кладезем, а к тому же на всю округу славилась как самая удачливая сваха. К ней даже из Москвы девчонки ездили, чтоб научиться заговорам, приманивающим суженого. А уж если за дело бралась сама Прасковья, то дело непременно кончалось свадьбой. Как говорится, фирма гарантировала.

— Меня ж не зря Параскевой нарекли. Ей, святой заступнице, девки исстари молятся: «Параскева-матушка, выдай меня замуж поскорей. Расскажи про замужество», — с известной гордостью говорила Митрофановна.

Иона внимательно выслушивал все советы и рассказы бабки Прасковьи и тщательно выполнял ее указания. Едва залечив ссадины, он собрался было поехать к Маше, но потом решил, что лучше пусть все задуманное станет для нее сюрпризом. Его не оставляла мысль о том, что раз уж ему встретилась в жизни такая необычная девушка, то и все должно быть необычным. Долой современность, где все сумбурно, все наспех… Маша казалась пришедшей из прошлого века, так и надо, чтоб все было как в старину, красиво, по строгим укладам и канонам. Он хочет взять в жены самую лучшую девушку на свете. Он раньше даже не думал, что отважится на такой шаг… Так и для него это событие должно стать настоящим запоминающимся праздником. Такое неожиданное решение стоит отметить со всем размахом, но не по-новокупечески, с плясками в супердорогом ресторане и эскортом из «линкольнов», а по-настоящему, как издавна заведено в народе. Узнав, что Маша до сих пор не пила, не ела «от него» — нельзя же считать угощением буфетные бутерброды! — бабка Прасковья только руками всплеснула.

— Да что ж ты себе думаешь, молодец? — укорила она Иону. — Перво-наперво девице на зубок надо конфетки сладкие да прянички, орешки медовые. Думаешь, хлопцы просто так подарочки носили? Знали, что от кого сладкое почуешь, тот уж горьким ни в чем не покажется.

«А теперь девчонки считают, что их мужчины должны по ресторанам водить. И хлещут там «горькую». Такой вот странный перекос у обычаев, — с усмешкой подумал про себя Иона. — Все шиворот-навыворот».

— А кроме пряников-орешков? Еще какой подарок положен? Может, колечко?

— Ни-ни! — замахала руками Митрофановна. — Не ставь телегу впереди лошади! Это позже позволено. — Она задумалась. — По-хорошему, косыночку можно… Но моя матушка говорила, что косынки, платочки — это к слезам. Вот если шкатулочку… Есть такие, берестяные, их в монастыре мастерят с молитвою. Береста — материал мягкий, все слова в себя впитывает и отдает владельцу с благодатью.

— Хорошо, — моментально решил Иона. — Давай адрес монастыря, я пошлю туда человека.

Старушка несказанно удивилась:

— Так, может, и под венец кого вместо себя пошлешь? Нет уж, касатик, коли тебе это надо, так сам и поезжай, не поленись лишний раз подметки стереть да лоб в поклоне побить.

И пришлось Ионе самому ехать в далекий приволжский монастырь за берестяной шкатулкой. Собственно, на джипе он за пару дней обернулся бы, но оказалось, что по монастырской технологии шкатулка делается семь дней, и у монахов строго расписано, в какой срок и какие молитвы читать над ней следует. Иона сначала нервничал, а потом неожиданно странный, давно позабытый покой сошел в его душу. Встав спозаранку, он заходил в храм на молебен, а потом весь день проводил с удочкой на берегу реки, относя выловленную рыбу в кухню при трапезной. То ли от свежего воздуха, то ли от простой здоровой пищи он словно бы очистился внутренне. Тишина, покой, природа… не пиликает в кармане сотовый телефон, не рычит мотор автомобиля, не надо никуда мчаться, бояться опоздать, пропуская, по сути, свою собственную жизнь.

Когда через неделю ему вручили заказанную шкатулку, Иона удивился: разве уже прошло семь дней? Словно одно мгновение пролетело…

И вот теперь эта шкатулка с сахарными орешками попала наконец той, кому была предназначена. Прасковья сама отнесла ее, а потом призналась Ионе, что одобрила его выбор.

— Настоящая девка! — прищелкнула она языком, и в ее устах это прозвучало высшей похвалой.

«Сам знаю», — горделиво подумал Иона.

Хоть бы одним глазком увидеть Машу… Но Прасковья Митрофановна строго-настрого предупредила, чтоб не совался сам с объяснениями, все сватовство она на себя берет. Вот сговорятся, сладят дело, а тогда веди под венец и там уж что хочешь выясняй да объясняй.

И права она, и сам Иона знал, что так лучше: чем из пустого в порожнее переливать — сразу вопрос ребром. Идешь за меня? Видишь теперь, что я не с гнусными приставаниями, а с серьезными намерениями? Да — да, нет — нет. А если он сейчас самодеятельностью займется, то точно все испортит. Вот только повидать бы… хоть издали… хоть с высоты… А ведь это несложно. Один раз он нарушил отведенный «коридор», когда попал в грозовую тучу, так и теперь не грех. Авось пронесет…

Маша доела орешки и осторожно упаковала шкатулочку в сумку, предварительно обернув в мягкий платочек. Вещи уложены, пора идти на электричку. Маша последний раз оглядела дом. Почему такое ощущение, что она что-то забыла? Среди густой зелени уже все чаще попадаются желтые листья, они шуршат в траве под ногами, медленно кружась, падают с поредевших кленов. Уже поутру возвращаются из леса удачливые грибники с полными корзинами белых и подберезовиков. Осень… Маше почему-то всегда становилось грустно в это время года. Предчувствие неотвратимой зимы, холодов, морозов… Наверное, так же грустила мифическая Персефона-Прозерпина, понимая, что скоро уже покидать ей матушку-землю. И Маше скоро придется прощаться до весны со своим милым уголком. Без живительных токов, исходящих от теплой земли, она чахла и угасала в закованном в бетон и асфальт городе.

Она повторяла себе, что через неделю, в следующие выходные обязательно вернется, но тоска не отпускала. Маша почему-то вдруг остро стала ощущать бессмысленность и никчемность своего существования.

Через пару дней ей стукнет двадцать семь. Мама всегда старалась устроить Маше в день рождения маленький праздник, насколько позволяли средства. Но с каждым прожитым годом все меньше радости доставляло ожидание праздника, все горше было отсчитывать еще один прожитый год. В двадцать семь Лермонтова уже убили на дуэли. А он успел оставить после себя много томов бесподобных стихов и поэм. А Маша лишь протирает пыль с корешков его произведений, стоящих на библиотечных полках… На Востоке говорят, что за свою жизнь человек должен построить дом, посадить дерево и родить сына. Дом для нее построил отец, несколько чахлых яблонек и кусты малины и облепихи посажены тоже его руками… а сын… появляется только в смутных мечтах, и вряд ли эти мечты станут реальностью…

Вот теперь вспомнила! Свисток… Он совершенно не нужен ей в городе, но Маше почему-то просто необходимо, чтобы он лежал в кармане и она всегда могла дотронуться до него рукой. Тогда в памяти отчетливо всплывает голоногий сорванец со щербатым ртом, несущийся по улице с заливистой озорной трелью… Чужой мальчишка, так похожий на Иону… Девушка нашла свисток и сунула его в карман.

Серебристый спортивный самолет кружил над дачным поселком. Он опускался все ниже и ниже, так, что сверху уже можно было различить каждую дощечку в штакетнике, каждую шапочку из сплошного ковра разноцветных астр на клумбах вокруг резного деревянного терема…

Вот дверь приоткрылась, маленькая фигурка остановилась на крыльце, запирая замок. Золотистая коса убрана наверх, на плечи наброшена шерстяная кофточка… Маша подхватила тяжелую сумку и медленно пошла к калитке.

Что у нее там, в этом огромном бауле? Камни, что ли? Ах да, наверное, банки… соленья-варенья… Хозяюшка… Ну что ты смотришь под ноги, что так низко голову нагнула? Подними глаза к небу, посмотри, я здесь… Неужели не слышишь стрекота мотора?

И Маша подняла голову. Остановилась, приложила ладонь к глазам козырьком и посмотрела в прозрачное осеннее небо. Прямо над ней низко-низко кружил маленький спортивный самолет… И ей на секунду показалось, что пилот за стеклянным куполом кабины приветственно поднял руку. Нет, показалось… Самолет качнул крыльями и резко взмыл вверх, набирая высоту. И скрылся вдали, за лесным частоколом.

Глава 4

У вас товар — у нас купец

— Хеппи бездэй ту ю! Хеппи бездэй ту ю! — нестройными голосами затянули девчонки, неся на вытянутых руках тортик с семью зажженными свечами.

— Дуй, Мария, — велела Вера Петровна. — Чтоб одним махом, на счастье.

— А почему семь? — улыбнулась Маша.

— А десятки мы отбрасываем! — хихикнула Сашенька. — Какая разница, семь, семнадцать или сорок семь? В женщине что главное? Внутренний тонус! А вы вечно математикой занимаетесь!

Маша набрала воздух и дунула. Пламя свечей сбилось набок, заколебалось… и загорелось с новой силой.

— Не считается, — быстро сказала Лариса. — Еще свет не погасили. Еще раз.

Она щелкнула выключателем, и тесная библиотечная каморка наполнилась зыбкими серыми сумерками. Свечи погасли наконец, и все преувеличенно бурно захлопали. Лариса ловко откупорила шампанское и наполнила шипучей пеной чайные чашки.

— За твое счастье, Машуня, — прочувствованно сказала она. — За нормальное бабское счастье!

Маша выпила и махнула рукой.

— Да уж какое там счастье! Оно нашу улицу обходит, в переулочек сворачивает…

— Ерунда! — бодро тряхнула головой Сашенька. — Главное, хвост пистолетом держать. И не позволять этим козлам себе голову заморочить. А то останешься, как Ларка, лавка с товаром…

— Дуреха, — беззлобно фыркнула Лариса. — Вот пустозвонка, сил моих нет! Сама же моего Илюшку тискаешь, аж слюнки текут. И бутузик он, и карапузик… Рожать тебе пора, а не по мальчикам скакать.

— Ага! — вскинулась Сашенька. — И сидеть потом одной, куковать? Я на тебя насмотрелась, как ты хвостом крутишь, своим хахалям о сыне сказать боишься… Вон Пашка так и слинял, как узнал…

— Туда ему и дорога! — прищурилась Лариса. — Мне такой нужен, чтоб Илюшку как родного полюбил. И я найду, рано или поздно!

— Ищи, ищи… Мечтать не вредно.

— Девочки, ну что вы как с цепи сорвались? — всплеснула руками Вера Петровна. — Мы же Машу поздравить собрались. А вы о своих глупостях…

— А что? — вдруг сказала Маша. — У меня смелости не хватает. А я, если честно, Ларисе завидую. Правда, Ларочка, ты правильно сделала, что Илюшку родила. Это же и есть счастье…

— Тебе шампусик в башку ударил? — изумилась Сашенька. — Думаешь, большое удовольствие, когда тебе вслед все бабки плюются, гулящей называют, а сына выродком? Большое счастье по ночам в подушку сопли мотать, что опять не сложилось? Ты не смотри, что Ларка хорохорится, ей до чертиков тошно…

— А вот и нет! — гордо заявила Лариса. — Лучше один раз влюбиться до потери пульса, и чтоб ребенок от любимого остался, а не скакать каждую неделю по новым… Это знаешь как называется?

— Как? — прищурилась Сашенька.

— Сама догадайся.

— Нет, ты уж договаривай! Не виляй по кустам! И не свисти тут про единственную любовь. Твой единственный и неповторимый сразу слинял, как узнал, что у тебя в пузике крупная проблема назревает.

— А это не твое дело! — прищурилась Лариса.

— Правда, Саша, перестань, — вступилась Маша. — Я не хочу кого-то судить, но ты ведешь себя… легкомысленно…

— Значит, у меня мысли легкие! А у тебя тяжелые. Ты своим видом всех мужиков распугиваешь. Думаешь, явится принц на белом коне и увезет в тридевятое царство? Глаза раскрой и лапшу с ушей стряхни. Вилку дать?

— Явится, — тихо сказала Маша. — Надо только верить и ждать.

— Тю… — тихонько присвистнула Саша. — Ты в отпуске не перегрелась на солнышке? Запомни: мы их выбираем. Кого окрутим, того и заполучим. А ждать будешь, так и прождешь всю жизнь.

— Ой, девочки, — вступила в разговор Вера Петровна. — Даже моя Леопольдина и та хвостом крутит! Я тут как-то наблюдала: сидит под лавкой, а вокруг пять котов. Такие красивые, такие пушистые… А она фырчит, шерсть дыбом. Одному по морде лапой, другому… Меня увидела, сразу на руки прыг — и домой. Ночью сплю, слышу: в кухне кто-то возится. Встала, свет включила. И что вы думаете? Сидит под столом рыжий кот помоечный. Облезлый, ухо разодрано. И из Диночкиной миски «Вискас» жрет. А Леопольдина вокруг него трется, мурчит вся…

— Закон природы, — задумчиво сказала Лариса. — Выбирает самого сильного.

— А моя Пуся… — начала было Маша и осеклась. Вот, две старые девы с мужчин разговор на кошечек сворачивают… Она покашляла и продолжила, подняв чашку с шампанским: — Пусть все будет хорошо, девочки! У всех, кому как нравится…

— Я бы помоечного в жизни не выбрала, — хмыкнула Сашенька.

— Сердцу не прикажешь, — парировала Лариса. — Каждому свое, да, Маша? Давайте лучше споем, посидим нормально… А то мне скоро домой бежать, маму сменять.

— «Ой, цветет калина в поле у ручья…» — затянула Вера Петровна. У нее был роскошный оперный голос с богатыми вариациями.

Девчонки только охнули изумленно и нестройно подхватили:

— «Парня молодого полюбила я».

— «Парня полюбила на свою беду», — тихо подтянула Маша.

— Нет, не эту! — вскочила Саша. — Что вы тоску нагоняете? — И заголосила что было мочи:

Я тучи разведу руками!

И в прошлое закрою дверь!

Голоса то разбредались по нотам, то сплетались в стройную мелодию. Одна песня сменяла другую, под них откупорили еще одну бутылочку, окончательно примирились между собой, доели тортик и закончили дружным задорным воплем:

Иду я по канату!

Сама себе кричу: «Стоять!»

Маша торопливо взбежала по лестнице. Как неудобно! Засиделись с девчонками, и она совсем позабыла о маме. А мама ведь ждет… Для нее этот день — самый большой праздник в жизни. Но Маша так давно не была в компаниях, а сегодня сослуживицы устроили сюрприз, она даже не ожидала… Так приятно… И девушка впервые не чувствовала себя лишней, не комплексовала… У каждого свои проблемы, все хорохорятся, как умеют, а копнешь — не так уж все легко и безоблачно…

Из комнаты пахло сдобным горячим пирогом… Маша быстро скинула туфли и с виноватой улыбкой крикнула:

— Мамочка! Я уже пришла. Извини, что задержалась. Это тебе…

Она встряхнула букетик алых роз, который купила на углу, и вошла в комнату. За накрытым столом сидела какая-то очень торжественная мама с Машиной шалью на плечах, а напротив нее маленькая сухонькая старушка. На ней красовались сразу две шерстяные шали, словно в доме стужа была… Обе они одновременно повернулись к Маше и молча посмотрели на нее.

— Смородины нынче много уродилось, — сказала старушка.

— Да, — подхватила мама. — Машенька столько варенья наварила!

Маша недоуменно подошла к ним, протянула маме цветы. Что это с ними? Словно не замечают ее… Конечно, мама могла обидеться, но не настолько же, чтобы портить ей день рождения… Старушка мелко закивала и зачем-то тронула ножку стола.

— А ловка ли доченька?

Мама повернулась к Маше:

— Веничек возьми, замети-ка тут.

Что заметать, когда в доме вылизано все до блеска? И почему надо указывать на какие-то недостатки при гостях? Маша поджала губы и пошла на кухню. Не спорить же сейчас в присутствии этой старушки… Она вернулась с веником и для вида махнула несколько раз по паласу.

— Все?

— Вот теперь хорошо, — удовлетворенно сказала старушка.

Цирк какой-то! Все настроение испортилось. Обязательно надо было унизить ее? Маша стряхнула в ведро абсолютно чистый совок.

— Ну что, матушка? К делу перейдем? — спросила старушка.

— Перейдем, Митрофановна, — просияла мама.

Старушка приосанилась и неожиданно звучным голосом начала, искоса поглядывая на Машу:

— Через реку ехали — броду искали, да в стремнину попали. Обсушиться бы…

— Будьте добреньки… — как-то суетливо поддакнула мама.

— По ярмарке гуляли, да ничего не сыскали. А тут видим, дом стоит, в доме девица сидит… У вас товар — у нас купец, настоящий молодец, — нараспев зачастила старушка.

Что это? Где-то Маша слышала уже… или читала… Кажется, так в старину говорили свахи… Ах, вот оно что! Ну, мама, удружила! Подстроила специально! Небось бегала к кому-то, искала эту старушонку с нехитрым набором «приличных и непьющих»… Фу, позор-то какой! Просто водевиль! Перезрелая барышня на выданье, суета в доме да никчемные женишки… «Женитьба»…

Маша решительно подошла к столу.

— Вот что, — сказала она решительно. — Прекратите эту комедию. Стыдно же, взрослые люди!

— Ты что! — испуганно всплеснула руками мама. — Замолчи!

— А почему? Разве это меня не касается?

— Ты послушай, Прасковья Митрофановна сватать тебя пришла. За хорошего человека…

— А ты его видела? — перебила Маша. — Кто он? Как зовут?

— Не велено говорить, — заметила старушка.

— Значит, тебе все равно, за кого меня выпихнуть? Лишь бы с рук сбыть?

— Так узнаешь… познакомишься… — лепетала мама. — Может, сладится, понравитесь друг другу…

— Я в благодетелях не нуждаюсь! — гордо заявила Маша. — Не надо думать, что я сплю и вижу, как бы замуж выскочить, все равно за кого!

— Ох, непочтительна девица, — укоризненно покачала головой Митрофановна.

Но мама неожиданно вступилась:

— Вы не слушайте, это она сгоряча. Не понимает… — Она всхлипнула. — Я вот на пенсию вышла… Сижу одна как перст… А мне бы внуков понянчить…

— Ты горячку-то не пори, — строго сказала старушка. — Мать послушай. Она дурного не посоветует. И я абы за кого не сватаю. Мужчина видный, состоятельный, по тебе давно сохнет, да с какого боку к такой фыркалке подступиться не знает.

Кто это по ней сохнет? Да еще состоятельный? Уж не Антон ли Белецкий это все подстроил? Не мытьем, так катаньем? Или это тонкая месть за ее насмешки? Вот уж потом раззвонит всем, животики надорвут, как Маша губы раскатала, что ее просватали…

Она твердо велела:

— Уходите. И передайте вашему заказчику, что кота в мешке мы не берем. Пусть сам приходит, если не трус. Да, пусть приходит, я сама с ним поговорю. — Она насмешливо прищурилась: — Только ручаюсь, что у него кишка тонка, он и носу не покажет.

Митрофановна с достоинством поднялась и поправила на плечах свои шали.

— Хорошо, девица, я ему передам. Ждите гостя дорогого. Ты, Наталья Петровна, питья медового свари к завтрему. А теперь руку давай, вкруг стола обойдем.

Она взяла мать за руку и трижды обвела вокруг стола.

— Зачем это? — удивилась мать, покорно следуя за ней.

— Положено. И дверь вашу спиной затворять не стану. Приглянулись вы мне.

Она запахнула на груди шали и с достоинством удалилась, перекрестившись напоследок в пустой угол.

— Ну и подарочек… — глядя на захлопнувшуюся дверь, протянула Маша. — Хороший сюрприз! Говори откровенно, мама, где ты ее откопала? Кто посоветовал? Тетя Клава?

— Она сама пришла. — На лице у мамы застыла жалкая гримаска. — Правда, Маша… Я думала, ты с работы, дверь открыла… А она крестится, кланяется, на порожек что-то сыплет… А потом в лоб: сваха, мол. Я так обрадовалась…

— Обрадовалась, — вздохнула Маша. — Сама бы подумала: откуда? Кто меня сватать явится? Если бы был кто, я бы тебе сказала… — И тут же подумала, что врет: даже под пыткой она никому не призналась бы в своем чувстве к Ионе…

— Я думала, может, на даче с кем познакомилась… Бабка-то деревенская… Осталась ты там неожиданно… Может, роман…

— Романы в книжках, — отрезала Маша.

— А вдруг она правду говорила?

Маша обняла мать за плечи.

— Мне кажется, это просто чья-то глупая шутка. Давай забудем. Сейчас пирог съедим, и спать. Я так устала сегодня…

— Конечно. — Мама сразу вскочила и засуетилась. — Сейчас горячее подогрею…

Глава 5

Жених

Иона надел новый костюм и туго затянул галстук. Черт, чувствует себя полным идиотом. Даже руки дрожат от волнения. Никогда не терял он самообладания, даже в самых критических ситуациях, когда стоял выбор между жизнью и смертью, а сейчас поджилки трясутся…

— Назвался груздем — полезай в кузов, — сказала Прасковья Митрофановна. — Все будет ладом, милок. Держись твердо да уверенно. Придешь с миром — уйдешь с пиром.

Иона в сотый раз пригладил перед зеркалом всклокоченный чуб. В минуты волнения мальчишеский вихор вставал на голове дыбом и безнадежно портил всю прическу.

«Красуюсь, как баба, — недовольно подумал он. — Сейчас бы грамм пятьдесят для храбрости…» Нет, нельзя. Маша разозлится, если учует запах спиртного. Он уже показал ей себя во всей красе… Иона сел в «мерседес» и закурил. Тут же запиликал телефон. Звонила Леночка.

— Иоанн Алексеевич, вы сегодня будете? Здесь три клиента записались на полет.

— Пусть сегодня Костя командует, — решил Иона. — Меня не ждите.

Степан раскрыл перед ним ворота, и Иона вырулил на обсаженную буками аллею.

Маша никак не могла проснуться.

Корабль, на котором она плыла, вдруг натолкнулся на подводную скалу и с громким скрежетом раскололся пополам. Он был ветхий, деревянный, с заштопанными парусами и, конечно, не выдержал такого удара… Люди кричали, но криков не было слышно… Маша только видела беззвучно открываемые рты и полные ужаса глаза… Ее подкинуло вверх, высоко-высоко, так что далеко внизу она увидела крошечный, стремительно погружающийся в пучину корабль… Дыхание перехватило, и последняя отчаянная мысль билась в голове, пока Маша медленно, будто парила в воздухе, опускалась вниз: «Я не хочу умирать… Не сейчас…» Какой безбрежный океан… Весь в белых барашках пены… И вода в нем не синяя, а почему-то тоже белая, как молоко… Она плюхнулась в эту воду, погрузилась с головой и, отчаянно барахтаясь, выбралась на поверхность. Под ударами ее рук вода взбивалась в густую массу, словно сливки… Белая пена сметаны, кисло-сладкая на вкус, как крем, которым мама промазывает торт…

— Машенька, хватит спать! — Мама лихорадочно трясла ее за плечо. — Проснись, к тебе пришли…

— Кто? — Маша с трудом разлепила глаза и провела по губам языком, будто хотела слизнуть вкусную сметанную пену…

— Твой знакомый… Из библиотеки… Наверное, поздравить…

— Кто? — Маша села на постели и недоуменно потрясла головой, прогоняя остатки сна.

— Вставай, постель надо прибрать, — суетилась мама, распихивая по шкафам брошенные с вечера вещи. — Неудобно человека в дверях держать…

Маша вскочила, быстро сунула постель в ящик под диван-кроватью, сдвинула разложенные половинки и набросила сверху плед. Суматошно метнулась в ванную, наскоро умылась, пригладила волосы, схватила первое попавшееся платье… Кого еще принесла нелегкая? Какой читатель? Откуда он узнал про день рождения? Может, девочки сказали? Она судорожно перебирала, в уме всех знакомых, но ни один из них никогда не выказывал ей каких-либо знаков внимания, чтобы потом вот так заявиться прямо домой.

Иона топтался у двери и никак не мог справиться с нервной дрожью. Он притронулся рукой к притолоке, как велела перед выходом Митрофановна, и зашептал наказанные ею слова — просто так, на всякий случай…

— Как нога моя стоит твердо и крепко, так слово мое будет твердо и крепко, тверже камня, лепче клею и серы сосновой, острее булатного ножа. Что задумаю, да исполнится… Не знать мне отказу, ни потом ни сразу…

Маша рывком распахнула дверь и замерла от неожиданности. На пороге с огромным букетом бело-кремовых роз стоял Иона. Маша остолбенела и почему-то не могла оторвать глаз от букета. Нежное кружево чуть распустившихся лепестков… белая пена… словно та, в которой она барахталась во сне… Кажется, сметанное море тоже пахло розами…

— Мне можно войти? — тихо спросил Иона. Голос у него был странный, приглушенный и низкий.

— Да… — Маша растерянно оглянулась на дверь. — Входи… те…

Мама стояла в коридоре, с любопытством глядя на вошедшего.

— Мама, это Иоанн… — начала было Маша. — Ах да, вы ведь знакомы…

— Знакомы. — Мама торжественно подала ему руку лодочкой.

Иона склонился к ней и коснулся губами. Мама тут же отдернула ладонь.

— Ах, что вы! — жеманно воскликнула она. — Машенька, приглашай гостя. Сейчас чай будем пить, у нас пирог остался…

Она сделала попытку ретироваться на кухню, но Иона удержал ее.

— Не уходите, Наталья Петровна. Позвольте мне… — Он запнулся, откашлялся и выдавил: — Я к вам.

Проклятый букет в руках мешал, а он не догадался спросить у Митрофановны, кому положено цветы вручать, матери или невесте. Секунду помешкав, повернулся к Маше и буркнул:

— Это тебе.

Как смешались в ее глазах бурная радость и болезненное недоверие… Она даже розы взяла так, словно боится уколоться… Смелее, Иона! Сейчас твоя судьба в твоих руках. Держи штурвал крепче… Дергай кольцо, а то не раскроется парашют… Постепенно они все переместились в комнату и замерли неловко прямо посередине.

— Я пришел сам… — сказал наконец Иона. — Маша сказала, что хочет так… В общем… — И решительно выпалил: — Я хочу попросить у вас, уважаемая Наталья Петровна, руки вашей дочери, Марии Николаевны. Благословите нас на брак… Нет, на свадьбу… Ну, в общем, благословите…

У Маши горло перехватило от внезапного странного чувства. Это не может быть правдой, это сон… Сейчас эти розы, к которым она прижимает горящее от волнения лицо, снова превратятся в сметанную морскую пену… Что он говорит? Просит ее руки? Да нет же, так не бывает… Иона делает ей предложение?

Мама вдруг хитро улыбнулась и ответила:

— А что вы у меня спрашиваете? Машенька уже взрослая, сама решает… Вы у нее спросите…

— Да, конечно… — Иона торопливо повернулся к Маше: — Я прошу тебя стать моей женой.

Маша беспомощно заморгала и посмотрела ему в глаза.

— Ты не шутишь? Это правда? А почему?

— Давай-ка сюда цветочки, я в вазочку поставлю, — опять зачастила уменьшительными суффиксами мама. Она забрала у Маши букет и все-таки нашла повод уйти на кухню. Там сразу же громко зашумела льющаяся вода, словно мама показывала этим, что ничего теперь не слышит… Машин вопрос поставил Иону в тупик. Почему? Она еще спрашивает! Разве сама не знает, что с первой секунды он влюблен, как школьник?! О Господи, а ведь не знает… Или боится в это поверить?

Иона шагнул к ней и взял в ладони маленькие холодные ручки.

— Я люблю тебя, — глядя в ее широко раскрытые глаза, тихо сказал он. — Я не могу жить без тебя… ни минуты…

«Я сейчас упаду в обморок… — испуганно подумала Маша, чувствуя, что ноги подкашиваются и слабеют. — Я упаду и… проснусь…» Его лицо склонилось к ней, и горячие сухие губы коснулись краешка рта, как раз там, где была маленькая ямочка. Даже в самых смелых своих фантазиях Маша и мечтать не могла о таком… Ее губы сами потянулись ему навстречу и, перед тем как слиться в долгожданном поцелуе, выдохнули едва слышно:

— Я тоже… тебя люблю…

Мама вошла в комнату и поставила вазу на стол.

— Вы целуйтесь, целуйтесь, не обращайте внимания, — быстро сказала она. — Я пойду чайник ставить…

Но они уже отпрянули друг от друга и оба залились краской. Иона с удивлением почувствовал, как горячая волна заливает его лицо, поднимаясь от шеи. Он сто лет уже не краснел, с тех самых пор, как принялся оправдывать кличку Казанова. Ну что мама так бестактно себя ведет? Вон Иона стал как вареный рак… Такой милый, смущенный, не знает, как вести себя…

Маша перевела дыхание и громко сказала:

— Я согласна.

— Что? — встрепенулся Иона.

— Я согласна стать твоей… женой, — с трудом произнесла это слово Маша.

Он вдруг порывисто подхватил ее, оторвал от пола и закружил по комнате.

Все слилось в неразборчивые цветные пятна, завертелось перед глазами… Мир качался, он казался зыбким и неустойчивым, словно почва ушла из-под ног…

Как в тумане Маша села с Ионой в машину. Они мчались по московским улицам, потом свернули за город. Куда? Зачем? Кажется, они едут подавать заявление…

Слова Ионы с трудом доходили до сознания…

— Я договорился в нашем загсе. Не хочу дворцы, там толкотня, суета… А здесь тихо, мы одни будем… Тебе нравится?

Маша кивала, не понимая до конца, о чем он…

Подмосковный районный загс помещался в бывшем клубе с облупленными колоннами. Рядом суетилась бригада маляров.

— Не волнуйся, к свадьбе все покрасят, заштукатурят, — сказал Иона, вводя Машу в гулкую пустоту большого обшарпанного холла.

Суетливая женщина средних лет выбежала им навстречу и порывисто затрясла Ионе руку.

— Спасибо, Иоанн Алексеевич, за безвозмездное спонсорство… Это ваша невеста? Вот сюда проходите… Извините, но формальности надо соблюсти…

Она протянула им бланки. Маша трясущимися руками принялась писать, а строчки прыгали перед глазами, буквы сливались… Неужели зрение опять пропадает?.. Крупная капля вдруг упала на бумагу. Потом еще одна… Это слезы…

— Не плачь, — шепнул Иона. — Все будет хорошо.

— Конечно… Это я от радости…

— Когда вы хотите? Шестнадцатого? Не волнуйтесь, я все подготовлю. Во сколько вас ждать?

Шестнадцатого? Это же через пять дней! Так скоро?! Маша растерянно покосилась на Иону. Да она даже к мысли о том, что она вдруг стала невестой, не успеет привыкнуть…

— Успеем, — в ответ на ее возражения улыбнулся Иона, когда они снова сели в машину. — Дольше ждать я просто не могу…

Он крепко сжал Машино колено и тут же отдернул руку. Знакомый горячий ток пробежал вверх по ноге, и Маша смущенно подумала, что ей тоже хочется поскорее приблизить этот волнующий, сладостный и пугающий момент, когда она станет его женой… по-настоящему…

Глава 6

Лихорадка

С утра начинались суматошные хлопоты, поездки, подготовка, так что к вечеру Маша без сил падала на постель. Больше всех суетилась мама. Она что-то бегала покупать, то и дело показывала Маше какие-то вещи, подушки, рулоны льняных неразрезанных простыней. Говорила озабоченно:

— Надо у Савельевых машинку одолжить, подрубить простыни.

— Мама, зачем? — слабо возражала Маша.

— Не спорь. Это приданое.

Иона только усмехался, но ни слова не говорил своей будущей теще. Утром он заезжал за Машей, отвозил ее в шикарное ателье на примерку, долго выбирал фасон, спорил с известной модной модельершей:

— А мне не надо, как в Париже. Мы русские. Напрягите фантазию.

Маша молча смотрела на себя в отражении трех огромных зеркал. Это не она, а чужая девушка, утонувшая в пышных оборках…

— Не то, — злился Иона.

И снова это не Маша, а утонченная леди с волочащимся по земле шлейфом… Только русая коса выглядывает из-под кокетливой шляпы…

— К черту шляпу! — вспылил Иона.

Модельерша поджала губы:

— Но на венчание голову-то надо прикрыть. Не фату же вам шить.

— Да! Фату! Вот именно!

— Это сейчас не носят…

— А меня это не касается! Моей невесте положена фата. До пола.

Маша тихонько тронула его за рукав. Неудобно, что он так раскипятился… Но модельерша вдруг просияла, словно ее озарило, повертела Машу туда-сюда, придирчиво оглядывая со всех сторон:

— В народном стиле подойдет?

— Только скорее, свадьба через день.

После примерок они ехали в знаменитые бутики, где Иона пытался уже купить все без разбора. Здесь Маше приходилось его останавливать. К чему ей двадцать юбок, десять костюмов и восемь шляп? Она одобряла только то, что было достаточно скромно и достойно, не понимая, что выбирает именно самые дорогие вещи. Вышколенная обслуга с удивлением смотрела на простенько одетую девушку, которая с непостижимым вкусом вычленяла из вороха одежды самое качественное и достойное, единичные экземпляры, к которым приложили руку лично знаменитые кутюрье. Эти фирменные полиэтиленовые пакеты так и лежали дома нераспакованные. Маша даже дотронуться до них боялась. Она и соглашалась на эти подарки только потому, чтобы сделать приятное Ионе, думая про себя, что ему, наверное, неловко появляться рядом с такой простушкой.

— Хоть бы новое надела, что в старом ходишь? — не выдержала мама. — Иона вон какой элегантный, а ты как Золушка.

— Потом… успею… — отвечала Маша, втайне боясь, что это «потом» может так и не наступить.

Каждое утро она открывала глаза и спрашивала себя: не кончился еще счастливый сон? Ага… машинка стрекочет, мама готовит приданое… в углу на кресле лежат пакеты с подарками Ионы… а под окном хлопнула дверца машины… Значит, продолжается…

На работу она теперь не ходила. Иона привез ее в библиотеку и велел написать заявление на отпуск без содержания. Вернее, он настаивал на увольнении, но Маша воспротивилась. Она любила свою тихую библиотеку, книжки на стеллажах, покой и полумрак… Не может же она вот так сразу сжечь за собой все мосты. Ой, что было с девчонками, когда Маша появилась перед ними в сопровождении Ионы! Сашенька чуть со стула не упала, а Лариса рот открыла, а закрыть забыла. Так и сидела, пока Маша у стола Веры Петровны корябала под диктовку заявление.

— На месяц пиши, — склонившись к Маше, шептал Иона, ловя губами разлетающуюся золотистую прядь. — А лучше на два… Может, у нас медовый месяц затянется…

Маша заливалась горячей краской, потом бледнела и холодела от его слов. От них томительно сосало под ложечкой и бросало в дрожь.

— Ну, Маша, тихушница! Даже не намекнула… — обиженно протянула Сашенька. Она и предположить не могла, что эта скромная тихоня отхватит себе такого кадра. Серебристый «мерседес» — это же с ума сойти — в таком ездить!

А Лариса тихонько завидовала, замечая, какими влюбленными глазами пожирает Машу Иона. «Мерседес» или ступа с метлой — какая разница. Здесь любовь, товарищи! Только грустно, что опять эта капризная дама прошла мимо нее… к Маше свернула…

Вера Петровна подписала заявление и вдруг всхлипнула:

— Вы только с деточками не тяните… Слышишь, Машка? Сразу рожай.

— Ну что вы, Вера Петровна! — смутилась до слез Маша и покосилась на Иону.

— Ни в коем случае, — торжественно заверил он. — В таком деле промедление смерти подобно. — И этим окончательно вогнал Машу в краску.

— И у меня вот Леопольдиночка котят родила. Всю ночь я с ней сидела, гладила… Троих… Доходился-таки рыжий. Все в папу, — добавила Вера Петровна.

— Я там… каталог не дописала… — вспомнила Маша.

— Иди уже, какой каталог! Без тебя управимся, — махнула рукой Вера Петровна и смахнула рукавом слезу. — Первая ласточка ты у нас. Ну, девки, чтоб легким почин был. Теперь вы на выданье.

— Иоанн Алексеевич, а где вы работаете? — неожиданно спросила мама, когда они уселись вечерком выпить чаю.

— В аэроклубе, — ответил Иона.

— Летчик, значит? — уточнила мама. — А живете где?

— В Подмосковье.

Иона тихонько дул на чашку и искоса поглядывал на Наталью Петровну. Та задумчиво пожевала губы:

— Я почему спрашиваю… По телевизору говорят, мол, зарплата у летчиков низкая…

— Мама, ну при чем тут зарплата? — возмутилась Маша.

— Так ведь траты какие… У меня осталось немного от выходного пособия, взяли бы…

— У меня есть сбережения, — лаконично ответил Иона. — Свадьбу я сам оплатить в состоянии. Не обижайте меня, Наталья Петровна.

— Да я не хотела… Конечно… Просто из Подмосковья Машеньке на работу ездить далеко будет. Так я подумала… Живите здесь! — Она торжественно обвела их взглядом. — А я на дачу переберусь. Там отопление есть, Машенькин отец сам делал… А вашу квартиру сдавать можно, все деньги лишние…

— Ты на дачу? — изумилась Маша. — Ты же ее терпеть не можешь.

— Ничего, обживусь…

— Нет, Иона, не соглашайся. Я в состоянии встать на час раньше и добраться на электричке. Каждый понедельник так на работу езжу, — решительно возразила Маша.

— Понимаете, Наталья Петровна, — дипломатично отозвался Иона. — Исстари положено, чтоб жена к мужу в дом шла. Что же я, как примак, к вам пойду? Только хлопоты лишние и неудобства.

— А вы с родителями живете?

— Нет, отдельно. Вы не переживайте, Маше там понравится. Я как раз ремонт делаю.

Маша еще ни разу не была в доме Ионы и даже не предполагала, где он находится. Наверное, неподалеку от аэроклуба. Остальное не важно. Говорят ведь, с милым рай и в шалаше. Похоже, мама обиделась, что ее великодушная жертва не была принята, но виду не показала. Только Маша заметила, как сдвинулись на переносице тонкие черточки подведенных бровей.

— Ну, как знаете… Вам жить…

Хоть и мечтала она о том, чтоб выдать Машу замуж, чтобы внуки пошли, а все-таки не хотелось отпускать дочку из родного гнезда. Не положено плакать — радость ведь, а слезы сами катятся…

…Иона все это время спал часа по два в сутки. Помимо непосредственной подготовки к свадьбе была еще масса других забот. Он успевал проверить, как идет ремонт клуба, в котором расположен загс, договаривался в лучших ресторанах о найме поваров и обговаривал с ними меню, к тому же в доме затеял грандиозные переделки, так что Степан сбился с ног и с лица спал. В загородную резиденцию постоянно подъезжали машины, груженные мебелью, столами, столовыми принадлежностями.

— Принимай товар, — бросал ему на бегу Иона и опять исчезал, на этот раз на конезавод, а оттуда в реквизиторский цех «Мосфильма».

Он не чувствовал усталости, словно был семижильным. Нетерпеливая горячка приготовлений к торжественному дню будоражила кровь радостным волнением. Все-таки это были приятные хлопоты…

— Что ты чудишь, Иона? — щурился Костя. — Заказал бы «Пенту», пару «линкольнов», потом на недельку на Канары, и дело в шляпе.

— Ты сколько раз женился?

— Три, — ухмылялся Костя.

— А я первый и единственный.

Оглянуться не успели, как подошел уже назначенный день. Накануне вечером Иона по традиции собрал друзей на мальчишник. Даже в просторном холле его деревянной баньки стало тесно. Гости, словно римские патриции в тогах, расположились на кожаных диванах, завернувшись в простыни. Иону как виновника торжества напарили зверски, до болезненной красноты, нещадно исхлестав вениками.

— Смывай грехи, Соколов! Сейчас ты у нас заново родишься, как новенький будешь! — ухмылялся Серега и с оттяжкой шлепал Иону по спине дубовым веником. А Костя с другой стороны березовым…

— А девок выписал? Забыл, как с холостой жизнью прощаются? — подкалывали они Иону.

— Все, мужики, я свое отгулял…

— Ха-ха! Не прикидывайся ягненком, Казанова!

— Ей-богу!

— Тогда еще получи! Сейчас всю дурь из тебя выбьем!

— Хоть бы показал, что это за штучка такая сумела нашего Иону с пути истинного сбить.

— Завтра увидишь.

— Поддай парку, Серега! А теперь за ноги его! А ты руки держи! Раз-два, взяли!

Мужики подхватили Иону, вытащили из парной и с размаху, раскачав, бросили в наполненный ледяной водой бассейн. Он вылез, отфыркиваясь, разбрызгивая вокруг себя тысячи капель, а они хохотали, благодушно отпуская чисто мужские шуточки по поводу его неоспоримых достоинств.

Иона выпил стопку коньяка и неожиданно сказал:

— Вы тут гуляйте, ребята. А я спать.

— С ума сошел?! — раздался дружный вопль, но Иона был непреклонен.

— Что эти бабы с нами делают? — глядя Ионе вслед, сказал Серега.

— Лучшие кадры теряем. Ладно, наливай!

А Иона задумчиво обходил свой огромный дом. Степан уже заменил в спальне мебель, приглашенные из деревни женщины вымыли и выдраили все до блеска, выветрив из Иониных хором холостяцкий дух. Интересно, понравится тут Маше? Он так старался предугадать ее вкус, сделать все просто, удобно и изысканно…

Иона остановился на пороге спальни и посмотрел на большую двуспальную кровать. Нежно-кремовый полог скрывал ложе от посторонних взглядов. Даже страшно войти и прикоснуться, такое все здесь еще не тронутое и невинное… Его старый «сексодром» отправился на помойку, не мог же Иона привести Машу на постель, которую делили с ним до нее многие женщины. Нет, эту страницу своей жизни он напишет заново, набело, а до сих пор был всего лишь черновик…

Завтра он останется с ней наедине, и этот полог станет свидетелем первых ласк… Скорей бы уже пролетела эта ночь! Но она тянулась, как нарочно, словно время замедлило свой бег. Иона ворочался с боку на бок в верхней комнате для гостей, а сон все не шел. Уже вернулись с гулянки ребята, протопали по коридору со смешками и громким хохотом, разбрелись по спальням, угомонились, изредка прорезая тишину могучим храпом, а Иона, едва смыкал глаза, видел Машу…

Она была совсем рядом, тихая, волнующе покорная, пшеничные пряди скрывали обнаженную грудь. Она склонялась к нему, он чувствовал земляничный запах ее губ, тянулся, чтоб заключить ее в объятия… и рука хватала пустоту. Нет, он не в силах дождаться завтрашнего дня…

Маша тоже не находила себе места. Она коротала последний вечер с мамой, и они зачем-то укладывали в чемоданы ее вещи, словно в дальний путь собирали.

— Пальто зимнее не забудь. — Мама суетливо пыталась впихнуть в разбухшую сумку еще и пальто.

— Потом возьму. Я же не на край света уезжаю.

— Не спорь. Смотри, в этой коробке постель. А это осторожнее, я сюда сервиз чайный уложила.

— Мама, не надо, оставь его себе.

— Это нам с отцом на свадьбу дарили, настоящий фарфор… Теперь тебе должен перейти…

Они, словно на вокзале, перешагивали через тюки и коробки. Потом мама спохватилась и принялась мерить свои платья, решая, в чем же ей быть на свадьбе. Тут же вспомнила, что Машино свадебное так и не забрали из ателье, и совсем расстроилась.

— Вот всегда так! Все сами да сами… Родителей не слушаете… А ведь забыли! Что теперь будет?

— Иона сказал, что одеваться мы будем у него.

— А из дома в чем выйдешь? Все соседи смотреть соберутся, а невеста в кофтенке да юбчонке!

— Ой, мама, хватит, — взмолилась Маша.

Она сама совершенно не представляла себе, как это все будет завтра… Легкий озноб пробегал по плечам, а щеки горели от волнения.

— У тебя температура! — снова всполошилась мама. — Пойди попарься и аспирин выпей.

Маша с радостью закрылась от нее в ванной. Теплая ласковая струя душа сразу сняла напряжение. Маша вымыла голову ромашковым отваром и медленно, словно лаская, стала намыливать тело жесткой мочалкой.

Завтра к ней будут прикасаться руки ее любимого… Завтра она должна будет отдать ему всю себя. Она станет принадлежать ему, и он сделает ее женщиной… Это страшно и заманчиво… Она готова вытерпеть самую жуткую боль, лишь бы знать, что ему хорошо с ней, что он счастлив… Неужели это правда так больно, как говорят? Ерунда, все ведь через это проходят… Маша посмотрела на свой живот, плоский, с хорошо натренированными мышцами, на маленький кучерявый бугорок снизу… Она будет женщиной… женой… в голове не укладывается. Вот только сможет ли она преодолеть свой страх, чтобы отдаваться так, как ей виделось в мечтах, — легко и жадно, без стеснения следуя своим желаниям?

Мыльная пена распространяла аромат ландыша. Так будет завтра пахнуть ее тело, когда Иона…

Маша закрыла глаза и попыталась представить себе, как он прикасается к ней, осторожно и в то же время нетерпеливо… Легкая судорога пробежала по ногам, и Маша быстро сжала колени… Нет, лучше не думать об этом… завтра… И будь что будет!

Глава 7

Невеста

Рано утром приехали родители. Мать недовольно поджимала губы, а отец только курил молча одну за другой.

— Что за фокусы, Иоанн? — Прямо с порога на высокой ноте напустилась мать. — Надумал жениться, так хоть познакомил бы! А то на тебе, звонок с бухты-барахты: «Приезжайте, завтра свадьба»! Я даже нового ничего не успела купить!

— Ничего, ты и так хорошо выглядишь, — усмехнулся Иона. — Некогда было на пустяки время тратить.

— Пустяки! — трагически закатила глаза мама. — Единственный сын совершает такой ответственный шаг, а я даже не знаю!

— Вот теперь и узнаешь, — парировал Иона.

— И что за фря тебя так быстро окрутить сумела? — подозрительно прищурилась мать. — Надеюсь, ты навел справки о ее прошлом? Не будешь потом локти кусать? Ты убедился, что ей нужен именно ты, а не это все? — Она широким взмахом руки обвела вокруг себя.

Иона ухмыльнулся:

— Убедился. А об этом… — он повторил ее жест, — Машенька даже понятия не имеет.

Он с удовольствием не звал бы на свадьбу своих родственников, но Прасковья Митрофановна об этом даже и слышать не пожелала.

— Митрофановна! — позвал он. — Проинструктируй моих родителей, что да как. — И строго посмотрел на мать. — Только без твоих фокусов, мама. Договорились? Я долго искал себе невесту и не хочу ее потерять. Поняла?

Маша мучилась перед зеркалом, пытаясь уложить тяжелые пряди. Но, кроме привычного пучка, ничего не получалось. Мама носилась вокруг нее с электрощипцами, пыталась завить локон, но кудри, едва их подхватывали шпильками, моментально распрямлялись. Иона стремительно ворвался к ним, когда они обе уже совершенно отчаялись.

— Посмотри на этот кошмар! — со слезами на глазах сказала Маша. Надо же, столько ждала этого дня, а теперь все из рук валится, все наперекосяк…

— Ты прекрасна, как никогда… — шепнул Иона, целуя ее в шею. — А это что? Приданое? Шесть подвод? Ребята, грузите, — велел он вошедшим вслед за ним мужчинам. — Все помните, как положено?

И, не слушая больше возражений, он заставил Машу с мамой сесть в машину и стремительно помчался вперед. Сгрудившиеся у подъезда соседи так и не поняли, что произошло. Где жених, где невеста, где обещанная свадьба? Вещи вон грузят… Переезжают, что ли?

Серебристый «мерседес» миновал буковую аллею и остановился у тяжелых кованых ворот, по обе стороны которых тянулся в бесконечность высокий забор с сигнализацией.

— Это ваш клуб? — спросила мама.

— Это мой дом, — ответил Иона, искоса поглядывая на Машу.

Ворота открылись, и они очутились в прекрасном ухоженном парке, а вдалеке, в самом конце асфальтовой дороги, угадывался дом. Нет, скорее, замок… Все три этажа прочерчивали стрельчатые арки, а боковая стена была увита настоящим плющом. Маша растерянно вжалась в сиденье и со страхом посмотрела на Иону.

— Мы… здесь будем жить? — заикаясь, спросила она.

— Думаешь, тесновато? Ничего, когда пойдут дети, я еще одну пристройку сделаю, — пообещал он.

Степан выбежал на крыльцо и раскатал перед Машей белую полотняную дорожку. Маша осторожно ступила на нее, оглянулась на Иону… Он стоял и с улыбкой смотрел, как с двух сторон Машу взяли под руки деревенские женщины в длинных сарафанах и повели в глубь дома…

Вслед за «мерседесом» во двор въехал доверху груженный пикап, и из него неожиданно вышла Митрофановна с живой индюшкой в руках, наряженной в чепчик с разноцветными ленточками. Она горделиво улыбнулась Наталье Петровне и зычно велела Степану:

— Веди мать наш поезд встречать. — А Машиной маме шепнула: — Ты отрез приготовила?

— Какой отрез?

— Сватье на платье.

Наталья Петровна охнула, бросилась к вещам, которые выгружали из пикапа дружки Ионы, и принялась лихорадочно копаться в сумке.

Торжественная и подтянутая, появилась в дверях мать Ионы. Видно, Прасковьины наставления впрок пошли, губы ее не кривила больше презрительная усмешка, она с достоинством готовилась исполнить свою роль.

Ребята один за другим нагромождали у ее ног тюки и сумки, она делала вид, что скрупулезно их пересчитывает, и кивала одобрительно. Машина мама радовалась про себя, что не послушалась глупую дочку и собрала-таки приданое. А сваха Митрофановна сопровождала каждую вещь шуточками-прибауточками:

Здесь, чтоб елось и пилось,

Здесь, чтоб сладко спалось.

Пуховые перинки молодым согреют спинки,

Простыней целый пуд в жарких ласках изорвут…

Она с поклоном поднесла матери жениха разнаряженную индюшку, и та взяла ее неловко, крепко прижимая к себе вырывающуюся птицу. Следом Машина мать вручила сватье отрез, и Митрофановна велела новоявленным родственникам троекратно расцеловаться. «Больно строгая свекровь… — подумала Наталья Петровна, вдохнув пряный запах «Шанели», исходящий от ухоженной кожи сватьи. — Ишь, как себя холит. Такой вовек не угодишь. Хорошо, хоть отдельно жить будут, а то пропала бы моя Машка…» А свекровь, бросив на нее испытующий взгляд, отметила: «Мать-то простая, хозяйственная. А дочка какова? Как начнет из Иоанна веревки вить, капризничать да приказывать…»

Они и словечком не успели перемолвиться, как Митрофановна споро развела их по разным половинам, четко разграничив территорию жениха и невесты.

Маша находилась посреди большой светлой комнаты, уставленной множеством зеркал. По углам комнаты висели связки лука и чеснока, маленькие медные колокольчики позвякивали от легкого сквозняка, путаясь в длинных рыбацких сетях… Вдоль стен сидели женщины и тихонько тянули медленную печальную песню, так что душу щемило…

Ой да ты рябина, да ты рябинушка,

Ой да ты садова зелена прекудрявая,

Ой да когда ты взросла, когда выросла?

Ой да весной-то взросла, летом выросла.

Ой да когда выросла, когда вызрела?

Две девушки подошли к Маше и принялись расстегивать пуговицы платья.

— Что вы, я сама, — возразила Маша.

Ей было неловко, что все смотрят, что чужие руки раздевают ее, пусть даже женские… Простенькое платье упало на пол, а девушки отступили в сторону, давая дорогу Прасковье Митрофановне, которая на вытянутых руках несла перед собой большую берестяную шкатулку.

Где-то Маша уже видела такой узор из сплетенных колечек на тонкой, словно медовой бересте… Орешки! Непонятный ночной подарок от неизвестного… Понятно теперь, кто был этот таинственный даритель…

Она улыбнулась и снова почувствовала во рту сладкий привкус того лакомства. А Митрофановна поклонилась в пояс и раскрыла шкатулку.

Пышная белая пена медленно выползала под ее руками, расправлялась, опадала мягкими складками… и превратилась в длинную многослойную фату, которую девушки тут же приняли от Маши, растянув по всей комнате.

А на дне шкатулки лежал букетик флердоранжа, две витые восковые свечи, гребни, щетки для волос, булавки, иголки и черная коробочка, в которой обнаружился маленький флакончик французских духов с тонким нежным ароматом. Маша не удержалась и осторожно мазнула пальчиком за мочками ушей, у ключицы… и даже глаза закрыла. Запах воска, духов, исходящий от ее волос ромашковый дух смешивались с простым резким запахом, источаемым луком и чесноком, в непередаваемую странную гамму. А медные колокольчики, позвякивая, вторили тягучей песне…

Ой да ты, дева, дева, ты зачем рано замуж пошла?

Ой да не сама я, сама замуж пошла,

Да просватал меня сударь-батюшка,

Потакала меня родна матушка…

Слезы вдруг сами покатились по щекам от переполнивших Машу чувств.

— Плачь, плачь, девка, — шептала Митрофановна. — Оплакивай свое девичество. Сейчас отплачешь, потом порадуешься…

Прохладный скользкий шелк коснулся тела, девушки помогли Маше продеть руки в рукава, споро застегнули сзади многочисленные крючочки. Митрофановна опоясала ее талию красной шерстяной ниткой, нагнулась и быстро вколола в подол взятые из шкатулки иголки и булавки.

— Заперто ключами и замками и восковыми печатями запечатано, — скороговоркой пробубнила она.

Ловкие старушечьи пальцы вмиг расплели Машину косу, и Митрофановна провела гребнем по длинным пшеничным прядям. Волосы тяжелой волной упали на спину, приподнялись, разделились пополам, и Маша почувствовала, как они послушно сплетаются, свиваются в непонятный узор. Эти две толстые золотистые плетенки опоясали ее голову, и старушка ловко сколола их изящными жемчужными шпильками. Надо же, а Маша все утро промучилась с непослушными волосами…

Ее подвели к красному бархатному креслу, и мальчик с необычайно серьезным лицом, ужасно важный от возложенной на него миссии, поставил перед ней серебряный поднос с крохотными атласными туфельками, шитыми жемчугом и стразами.

Он аккуратно, сопя от волнения, натянул Маше на ногу одну туфельку, потом другую и отошел в сторонку, взявшись за край пышной фаты, которую девушки поднесли к Маше и укрепили на ее голове такими же жемчужными заколками, какие были в косах. Митрофановна с удовлетворением оглядела Машу с ног до головы.

— Ну, смотри теперь. Какова?

…Нет, это не она отражается в глубине большого зеркала. Она не может быть такой красавицей…

Тонкий шелковый сарафан весь покрыт белоснежным узором плотного ручного кружева, а руки и грудь закрывает тончайшее плетение атласных нитей, усыпанное крохотными жемчужинками. Широкий рукав сужается у локтя, плотно обхватывая руку. Сплетенные хитрым узором косы обхватывают голову, точно золотая корона, которую сверху покрывает кипенно-белая фата. Она спадает с плеч широкими волнами до самых носочков атласных башмачков и тянется дальше пышным шлейфом, который на вытянутых дрожащих руках держит серьезный мальчик-паж. Это царевна Лебедь из пушкинской сказки… «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит…»

Сейчас Маша шевельнет рукой, повернет голову — и исчезнет эта незнакомая девушка-невеста, словно призрак, привидевшийся в матовой глубине зеркал…

Глава 8

Птица-тройка

Иона в парадном черном костюме с белой хризантемой в кармашке нетерпеливо вертел головой, пока Костя с Серегой запихивали ему в башмак золотую монету и пытались пригладить опять вставший дыбом вихор.

Оба дружки были крест-накрест перепоясаны длинными вышитыми полотенцами. Они мешали, то и дело соскальзывали с плеча…

— Ну, выдумщик! Сам от счастья совсем сбрендил, а мы-то за что страдаем?

Вчерашняя гулянка требовала немедленного опохмела. У Кости с Серегой во рту было сухо и шершаво, а этот жених все тянул с поднесением положенной чарки.

— Готово, — заглянула к ним Прасковья Митрофановна. — Садись на квашню, милок. А ты благословляй, дружок.

Иона сел на накрытую новой шубой квашню с подходящим, пыхтящим внутри тестом. А Митрофановна внесла в комнату икону Космы и Дамиана, и под ее строгим взглядом Костя неловко перекрестился и послушно произнес:

Дом священный, мир крещеный,

Тихая беседа, веселое игранье,

Утишитесь на этот час,

Уймитесь на это время,

Благословите Кузьму заиграть,

Благословите князю свадьбу начать.

Иона встал, приложился к иконе святых — покровителей молодоженов, и они пошли вслед за Митрофановной на «невестину половину».

Крепкие деревенские тетки преградили им путь:

— Кто такие?

— Купцы, торгующие красным товаром, — зачастил Серега. — Заблудились, пустите ночевать.

— А задаром дверь не откроется, за просто так девка головы не повернет! — выдвинулась вперед бойкая тетушка. — Выкуп давай!

Дружки принялись одаривать теток деньгами и платками.

— Мало! — хихикали те. — Дешево ценишь! На такую красу пощедрее охотники найдутся!

Костя с Серегой вошли в роль и отчаянно торговались, делая вид, что поворачивают назад.

— Так мы нашего жениха уведем. Пусть холостым еще погуляет.

Маша слушала из-за закрытой двери громкие шутливые пререкания и не верила, что все это действительно происходит с ней. И даже по-настоящему испугалась, что Иона и вправду повернет назад, не допущенный к ней ее требовательными стражами.

— Хватит! — вдруг крикнула она. — Пустите его!

Женщины расступились, дверь распахнулась… И Иона чуть не ослеп от белого сияния.

Солнечный свет пронизывал легкое облако фаты, зажигал мерцающие искорки в россыпи жемчужин, ласково скользил по тяжелому золоту волос… И там, внутри этого белоснежного свечения, угадывалось бледное взволнованное лицо с огромными карими глазами…

Иона замер, не решаясь шагнуть к ней, не веря, что это и есть она, его невеста, его Маша… Неужели его она ждет и он тот, кто поведет к алтарю это неземное волшебное создание? Даже Костя с Серегой затаили дыхание, не в силах оторвать глаз от Иониной невесты. Потом Костя восхищенно повертел головой и изрек:

— Понял… Я пас…

— Настоящая русская красавица, — поддержал его Серега.

Маша протянула руку, и Иона осторожно взял ее дрожащую ладошку, провел по широкому коридору мимо выстроившихся вдоль стен гостей, и они вошли в высокий зал с огромными, до самого потолка, окнами, где их с иконами в руках поджидали родители. Прасковья Митрофановна подвела молодых под благословение, шепотом подсказывая каждой из матерей полагающиеся слова. А у тех горло перехватывало от волнения, они бормотали и путались, пока наконец не сказали синхронно, не сговариваясь:

— Будьте счастливы, дети…

Тетушки в сарафанах опять затянули красивую протяжную песню, под нее соединенные руки Маши и Ионы обвили полотенцем, крепко связали концы и троекратно обвели их вокруг стола. Этот старинный ритуал назывался «своды» — он должен был скрепить новоявленный союз, прежде чем молодые принесут церковные обеты.

Приехали автобусы с гостями, которые Иона послал за Машиными подругами и своими знакомыми. Многие друзья решили ехать на свадебный пир без машин, чтобы вволю мед-пиво хлебнуть, не опасаясь за последующие разборки с ГАИ.

— Ой, это Машка? — ахнула Лариса.

— Ущипни меня! — потребовала Сашенька. — Я не сплю?

А Маша вышла на крыльцо и остолбенела. Прямо у парадного подъезда, фыркая и прядая ушами, нетерпеливо перебирали тонкими ногами три белоснежных коня с вплетенными в длинные гривы пестрыми ленточками. Золоченая сбруя, высокая расписная дуга, а на ней настоящий валдайский колокольчик… И впряжена была чудо-тройка в открытую легкую коляску… или карету… с откидным верхом, белыми лаковыми боками, украшенными гербом с вензелями.

Белая полотняная дорожка, по которой Маша входила в дом, теперь тянулась прямо к распахнутой дверце кареты. Маша ступила на нее, и тут сверху неожиданно посыпались душистые цветы хмеля и крупные янтарные зерна овса. Словно дождь пролился на головы молодых… Дождь, предвещающий плодородие, достаток и терпкую хмельную любовь. А Серега с Костей дождались наконец желанного мига и припали к расписным ковшам с крепким, забористым домашним пивом, сладким и холодным до ломоты в зубах, враз снимающим все похмелье и прочищающим буйны головы…

Женщины в сарафанах обнесли всех собравшихся питьем. Маша двинулась вперед и вдруг испуганно вскрикнула. Прямо у них под ногами вспыхнул пучок соломы. Иона крепко сжал ее руки и первым переступил через огонь. Маша подобрала длинную юбку, опасаясь, что тонкий шелк и кружево сейчас вспыхнут, и осторожно последовала его примеру. Дружки тут же затоптали огонь, легкие рессоры дрогнули, хлопнула дверца кареты… Маша прижалась к плечу Ионы, закрыла глаза. И птица-тройка резво рванулась со двора, унося ее навстречу счастью…

Неслась тройка по буковой аллее, по широкому шоссе, по тихой лесной дороге… Звенел под дугой колокольчик, веселил душу… Летела по ветру пышная длинная фата, развевалась позади кареты. Маша приникла к Ионе, он обхватил ее худенькие плечи. Сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Маше вдруг захотелось рассмеяться громко, крикнуть на весь лес, чтобы выплеснуть переполнявший ее восторг. Но тут Иона привстал в коляске и зычно проорал прямо в осеннее белесое небо:

— Эге-гей!

«Гей…» — отозвалось гулкое эхо…

— Тебе нравится? — спросил Иона, склонившись к Маше.

— Как в сказке… — тихонько ответила она.

Как жаль, что закончился этот сказочный бег. Птица-тройка послушно замерла у входа в районный загс. Маша даже не узнала сразу старое здание клуба. Оно сияло свежей покраской, словно игрушечный пряничный домик. А безмерно довольная заведующая уже встречала у входа дорогих гостей.

На радостях она избавила их от нудной официальной процедуры с непременным вальсом Мендельсона на заедающей фонограмме. Они просто поставили свои подписи, выслушали простые человеческие поздравления, а маленький камерный оркестр тихо играл чудесную музыку, под которую хотелось кружиться, раскинув руки…

— Смотри, — сказал Иона и раскрыл перед ней новенькое свидетельство.

— Жена… — прочла Маша. — Коло… ой, нет, Соколова Мария Николаевна… Я теперь Соколова? Как странно…

Она прижала к груди подаренный Ионой свадебный букет, аранжированный из роз, лилий и незнакомых мелких пушистых цветочков. Они, как снежинки, густо усеяли кружевные веточки…

— Привыкай, — улыбнулся Иона. — Миссис Соколова. — Он посмотрел на часы. — С официальной частью покончено. По коням!

…И снова тройка мчала их по брусчатке райцентра, по узким деревенским улочкам, по полю мимо большого ярко-голубого озера, в котором отражались верхушки сосен…

Храм возник перед ними неожиданно, словно вынырнул из-за поворота, и встал горделиво на перекрестье трех дорог. Блестели на солнце золотые купола, переливались золотистым отливом желтые и красноватые кроны деревьев… Красная бархатная дорожка поднималась по ступеням и исчезала в глубине храма. Оттуда пахло ладаном, теплым воском и еще чем-то волнующим и необычным…

Они ступили под гулкие церковные своды, и Маша замерла в предчувствии того, что сейчас произойдет великое и непонятное таинство — венчание. Она только в книжках читала да в кино видела, как это происходит, но отрывочные сведения путались в голове. Мария даже растерялась, боясь совершить какую-нибудь оплошность…

Иона тоже волновался. При их появлении тихо зазвучал скрытый наверху, за деревянными перилами хор. Словно ангелы сопровождали их до самого конца выстланной перед ними дорожки до самого аналоя.

Маша быстро и нервно сжала руки Ионы, и он ответил ей коротким пожатием. После яркого осеннего солнца таким контрастным был полумрак храма, освещаемого только колеблющимся пламенем свечей вдоль иконостаса… Словно они оба попали в другой мир. Распахнулись царские врата, и из алтаря появился серьезный пожилой священник в длинной, шитой золотом накидке. Следом за ним дьякон вынес на серебряном подносе чашу с обручальными кольцами.

Маша дрожащими пальцами приняла из рук священника зажженную свечу и покосилась на Иону. Он был серьезен и сосредоточен — таким серьезным она еще никогда его не видела. Сладковатый дымок защекотал ноздри, закачалось прямо перед глазами кадило с фимиамом, зазвучала молитва…

Маша, к своему стыду, ни слова не понимала из того, что говорил священник. Она никак не могла сосредоточиться, голова слегка кружилась, горячий воск свечи капал на пальцы, минуя бумажную розетку, и Маша думала только о том, что надо держать ее ровно, не подносить огонек слишком близко к фате… А нежные высокие голоса хористок, будто волны, укачивали, завораживали, отрывали Машу от земли и увлекали за собой в неведомую даль… Вот священник, перекрестив Иону, надел ему на палец кольцо… Вот и на Машиной руке сверкнул тонкий золотой ободок… Она подумала удивленно: «Ведь кольцо мне должен был надеть Иона…» Священник тут же велел им снять их и троекратно обменяться кольцами. И теперь уже Иона склонился над тонкой дрожащей ручкой, надевая символ брака на пальчик своей невесты. А Маша чуть не выронила кольцо и никак не могла от волнения надвинуть его на Ионин палец. Почему-то все время пыталась окольцевать средний, а не безымянный…

— Венчается раб божий Иоанн рабе божией Марии! — раскатистым басом провозгласил священник. — Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Иона коснулся губами иконки на венце, неловко перекрестился.

— Венчается раба божия Мария рабу божиему Иоанну…

И Машины губы коснулись венца, с которого на нее серьезно и внимательно смотрел лик Богоматери. Маше показалось, что взгляд этот был требовательным и вопрошающим: «Понимаешь ли ты всю ответственность своего шага? Сумеешь ли быть верной и достойной женой? Не всуе ли приносишь свои клятвы?» И она торопливо и горячо зашептала про себя: «Обещаю… Сумею… Честное слово… Я буду очень стараться…»

Она не видела, кто держал над ее головой венец, пока на подкашивающихся ногах обходила вкруг аналоя, охваченная внезапным отчаянием оттого, что невольно кривит душой и, наверное, это понятно всем: вон как строго глянул в ее сторону священник… Ведь на самом деле Маша абсолютно не представляла себе, что значит быть женой.

Чаша с вином плещется прямо у губ. Что надо делать? Иона отхлебнул, а вдруг это неправильно? Дьячок кивает, и Маша тоже несмело припадает к чаше. Сейчас вино прольется на платье… Какое сладкое и терпкое… Глоток обжигает горло… Опять Иона, потом она… В три приема они испивают эту общую чашу… Теперь в голове шумит еще сильнее — наверное, от вина. Щеки вспыхивают румянцем. Торжественная звучная песнь звучит с хоров, голоса ликуют… и радостное волнующее чувство поднимается в Машиной душе… Она смотрит на Иону. Вот теперь перед ней стоит ее муж. Господи, как странно…

Иона вдруг лукаво улыбнулся, склонился к ней и крепко поцеловал влажные полураскрытые губы. «С ума сошел! В церкви…» — молнией пронеслось в Машиной голове, когда она помимо воли горячо ответила на внезапный поцелуй и тут же испуганно покосилась на священника. Тот неожиданно широко улыбнулся и только рукой махнул.

А при выходе из церкви с неба вдруг посыпались… цветы. Настоящий ароматный дождь из гвоздик, астр и крупных осенних ромашек… Это гости, выстроившись вдоль дорожки, осыпали их цветами, чтобы совместный путь по жизни был таким же легким, красивым и радостным, как падающие к ногам соцветия. А птица-тройка нетерпеливо перебирала ногами, чтобы немедленно сорваться с места и умчать их в новую, несомненно счастливую жизнь…

И яркий луч солнца вспыхнул на тонком золотом ободке, опоясывающем Машин палец, отразился от него… и озорной солнечный зайчик прыгнул прямо Маше в глаза…

Глава 9

Царский подарок

— Зачем мы сюда приехали? — испуганно шепнула Маша.

Она поклялась себе больше никогда не переступать порог этого проклятого аэроклуба. Ей на всю жизнь хватило того памятного, жуткого полета.

— Увидишь, — загадочно ответил Иона.

Птица-тройка промчалась по широкой асфальтовой дороге, по бетонке взлетной полосы и остановилась рядом с тем самым самолетом, спортивным «Як-52». Только теперь он был отмыт до сияния и украшен длинными цветочными гирляндами.

По бокам от него замерли два вертолета. Маша узнала их — это они прилетали к ее даче, чтобы забрать у нее Иону. Помнится, увозила его хищная, верткая «Алуэтта», разукрашенная под знойную женщину-вамп. Соперница-разлучница!

Теперь эта вертихвостка совершенно изменилась. Куда делись пухлые чувственные губы и кокетливый бантик в рыжей косе? Чьи-то умелые руки разрисовали ее под девочку-скромницу. Тонкие розовые губки, большие глаза-окошки, боковая дверь превратилась в пшеничный локон, а вместо рыжей косы будто развевалась по ветру голубовато-белая фата.

А напарник «Алуэтты» сменил свою пугающую армейскую раскраску на черно-белую пару с хризантемой в петличке.

— Ну как? — кивнул на них Маше Иона.

— Жених и невеста?

— Смотри, наша цаца теперь на тебя похожа. А этот — ну вылитый я. Не находишь?

— Пожалуй… — Маша улыбнулась и взъерошила ему чуб.

— Прошу! — Иона вскинул ее на руки и вместе со своей ношей поднялся в кабину. Перекинул Машу через высокий борт и ободряюще сказал: — Я ведь должен исправить свою ошибку? Расслабься, это совсем не страшно, вот увидишь…

Стеклянный колпак задвинулся над Машиной головой, она даже возразить не успела, а Иона нахлобучил на себя шлем и быстро уселся впереди.

— Не надо! — крикнула Маша.

«Шлем», — показал ей жестом Иона. Она надела шлем, и в наушниках послышался его ласковый голос:

— Взлетаем, девочка… — И потом: — «База», «база», я «первый»… Приготовиться…

— «Второй» готов.

— «Третий» готов… — услышала Маша общую связь.

— Я «база». Даю разрешение на взлет.

— Слушайте все. Этот свадебный полет я посвящаю своей законной жене Марии, — торжественно заявил Иона.

Самолет дрогнул и рванулся с места.

«Ой, мамочка… Лучше не смотреть…» Маша закрыла глаза и впилась пальцами в панель. Ее резко откинуло назад, вжало в сиденье мощной неведомой силой. «Я сейчас умру… Я больше этого не вынесу…»

— Ты как там, малышка?

— Н-ничего… — с трудом выдавила она. На этот раз в ее шлем был вмонтирован микрофон.

— Открой глаза. Посмотри. Это для тебя…

Они летели высоко-высоко, и вокруг было только бескрайнее небо. Голубой простор… Далеко внизу чуть покачивались от ветра золотые кроны деревьев, крохотные квадратики дачных участков напоминали шахматную доску…

Рядом с ними, справа и слева, летели два вертолета: жених и невеста. По Иониной команде они разом открыли нижние люки, и наружу вырвались десятки разноцветных воздушных шаров, наполненных легким водородом.

Иона точно рассчитал момент. Вертолеты тут же стали отставать, не в силах угнаться за стремительным «Яком». Они плавно описали в воздухе круги и пристроились в хвост. А разноцветные шарики, вырвавшись на свободу, с облегчением взмыли вверх, уносясь все выше и выше… Это было похоже на фейерверк, только разноцветные искры не гасли, а плыли неспешно в бескрайнем ясном небе…

— Я люблю тебя! — крикнул Иона. — Я дарю тебе мое небо!

У Маши дух захватило от восторга. Это совсем не страшно, это красиво и необычно… Неужели и вправду все это великолепие — ей?

— И я люблю тебя… — взволнованно шепнула она.

— Что? Не слышу! Говори громче!

Маша засмеялась, с облегчением отпустила панель и огляделась по сторонам. Иона повернулся к ней.

— Держи штурвал! — взвизгнула Маша.

— Повтори, что ты сказала! — потребовал он.

— Я люблю тебя! — изо всех сил крикнула Маша.

Иона тряхнул головой и поправил наушники.

— Оглушительное признание, — нахально заявил он. — Всем внимание: вы слышали?

— Слышали!

— А то как же! — раздались по общей связи веселые голоса.

— Поняли теперь, что такое неземная любовь?

— Это когда двое болтаются между небом и землей?

— «Второй», отставить шуточки! — велел Иона. — Полная готовность…

Самолет плавно развернулся, сделал круг и вернулся к вертолетам. Теперь они вновь на какое-то мгновение оказались впереди. Из люков неспешно выплыли два огромных ярко-красных сердца и повисли в небе прямо перед глазами. На одном было крупными буквами выведено: «Маша», а на втором «Иона». Иона резко потянул штурвал на себя, и они взмыли вверх и пронеслись прямо над парящими сердцами. У Маши дыхание перехватило, холодная щекочущая волна разлилась по животу… а самолет все набирал высоту, забираясь за самые облака.

Она глянула вниз. Ничего… нет больше земли… только белая клубящаяся пена, словно мыльные пузыри… Ничего больше нет — они вдвоем во всем мире… И они вольны, как птицы. Ее охватил радостный азарт. Она летит! И не боится этой головокружительной высоты! Наоборот — ей хочется взмыть еще выше, навстречу солнечным лучам. Только оно не сумеет опалить ей крылья, как Икару. У нее прочная защита: серебристый металл и отважный летчик.

— Еще… — попросила она. — Еще…

— Не боишься?

— Нет!

— Тебе нравится?

— Спасибо! Это чудесно…

Иона довольно ухмыльнулся:

— Бери все, сколько сможешь… Мне не жалко… Хочешь еще вон то облако?

— Да!

— А это?

— Я не слишком жадничаю?

— Нет!

— Хочу!

Сколько они кружили в этом небе? В ее небе! Маша совершенно потеряла счет времени. Здесь, где царила бескрайняя бесконечность, время исчислялось не часами, а вечностью. Земное притяжение, всю жизнь имевшее над ней непреодолимую власть, вдруг утратило свою силу. Она преодолела его, оторвалась наконец от земной тверди, обрела свободу и незнакомую доселе власть — парить по собственной воле в воздушной стихии, покорять ее… И все это дал ей Иона.

Все новобрачные стремятся отправиться в свадебное путешествие, побыть наедине в новом незнакомом месте, оторваться от привычного уклада жизни и окунуться в рукотворную сказку. Но никому из них еще не пришло в голову совершить это путешествие в небо. Оставить внизу земную суету и затеряться среди облаков. Все влюбленные мечтают, чтобы их души соединились в вечном полете во вселенной, а они на самом деле — летят!

Глава 10

Пир на весь мир

Длинные столы, покрытые льняными скатертями, были расставлены прямо в саду. Наливная антоновка и краснобокий ранет свешивались с тяжелых ветвей прямо над головами собравшихся на свадебный пир. При желании можно было протянуть руку и сорвать спелое яблочко с дерева.

Но не до простого яблочка, когда ломятся столы от невиданных яств. Пышный свадебный каравай изукрашен вылепленными из теста розами и магнолиями. Они, словно живые, сплетаются светлым венком на его темно-золотистой медовой поверхности. Разве это хлеб? Разве можно отважиться разрезать такую красоту и отправить в рот? Его целую ночь выпекали приглашенные мастерицы, тихо напевая обрядовую песнь:

Валю, валю каравай

С руки правой на левую,

В богатую сторону взойди, наш каравай,

Выше печи каменной,

Выше столба точеного,

Выше колечка золоченого…

А традиционный курник — давно позабытый современниками король пирогов? В его многослойной начинке и куриное мясо, и петушиные гребешки, и грибки белые, и каша гречневая, и яйца рубленые. Аппетитная золотистая корочка так и просится на язычок, а духовитый парок, поднимаясь над царь-пирогом, щекочет ноздри, дразнит, раззадоривает…

А перед женихом с невестою на почетном месте — крендель свадебный. По краям — кружева резные, поверху — фигурки лепные. Плывут два лебедя, два голубка воркуют, два бутона вместе сплетаются… В одной печи тесто пеклось, а все оттенки разные: и белые, как лен, и желтые, как янтарь, и коричневатые, как яшма самородная…

А там и гусь с антоновкой в белом вине запеченный, и поросята фаршированные, и кулебяки с рыбою, с грибочками, и расстегаи самые разные — чего душа пожелает. Осетры заливные огромные, краснорыбица со «слезкой», икра черная да красная в больших чашах серебряных, пампушки, ватрушки, пирожки… А уж солений да маринадов! И огурчики хрустящие, и грузди черные да белые, и капустка белоснежная… Слюнки текут, да глаза разбегаются. Исстари у нас гулять широко умели да покушать всласть любили. Особенно под водочку — чистую слезу, под питье медовое, забористое. Ну, а для тех, кто от благ цивилизации оторваться не в силах, — виски, коньяки, джины и шампанское.

Маша сидела во главе стола рядом с Ионой и пыталась осмыслить только что сказанные им слова. Оказывается, он хозяин всего этого великолепия. И огромный особняк, скрытый в Подмосковье от чужих глаз высоким забором, и аэроклуб со всеми этими самолетами, вертолетами — все это его… Маше такое богатство казалось просто невозможным. Так короли жили или принцы… Выходит, теперь и она принцесса? Иона сказал, что она тоже полноправная хозяйка…

В голове не укладывается… И почему он молчал до сих пор? Боялся, что Маша не человека выберет, а жизнь безбедную? Неужели он так плохо о ней думал? Хотя, наверное, встречались ему такие женщины, вот и опасался Иона неискренности, не хотел афишировать прежде времени свое истинное положение. Вон и у мамы вид слегка ошалелый. Она им квартиру свою предлагала, на дачу перебраться собиралась… а тут дом как замок. Наверное, стыдится теперь своего жалкого приданого… Но Иона принял его по обряду, словно безмерно щедрый дар… для бедной мамочки и вправду дорогой и щедрый… Она так гордилась этими тюками и коробками, вся сияла от счастья, передавая их будущей свекрови…

А свекровь через стол перегнулась, шепнула удивленно:

— А ты, Машенька, разве не знала раньше?

И подозрительный взгляд ее потеплел и смягчился. Сашенька с Ларисой и Вера Петровна совсем потерялись среди этого великолепия. Наверное, ругают Машу, что она скрывала. Они ехали в деревню на свадьбу, ожидали простого и привычного… А им официанты в расписных кафтанах прислуживают… Лариса прижимает к груди букет, который Маша бросила ей, выйдя из церкви. Теперь ее очередь свадьбу играть — примета такая. Хоть бы и Лариске наконец повезло! Маша и Сашеньке тоже желает счастья, но букет ведь один, на всех не поделишь. Пожалуй, уверенно себя чувствуют только мастерицы деревенские и друзья Ионы. На их конце стола настоящее веселье идет. А Костя, кажется, на Лариску поглядывает…

Пьют, едят гости, тосты говорят, счастья желают. Только молодым не положено. Они любовью своей сыты должны быть да теми поцелуями долгими, которых приятели и родственники требуют.

— Что-то вино горчит… — морщится то одна, то другая бабка.

— Горько! — тут же подхватывают все.

И Иона поднимает Машу и целует прилюдно, жарко, горячо… Кровь зажигается, голова кружится, ноги подкашиваются… И стыдно ей, и радостно. Она закрывает лицо фатой, прячет блестящие глаза, низко голову наклоняет, чтобы не видели, как щеки пылают, как дрожат губы, не насытившиеся заказным поцелуем. Музыка звучит, громкая, веселая. Ноги сами в пляс просятся. Костя Ларису пригласил, Серега Сашеньку. Повеселели девчонки. Сашка уже глазки Сереге строит, а Лариса зарделась, на плече у Кости лицо спрятала.

Деревенские гости такого гопака-трепака откалывают, что земля дрожит. И откуда прыти столько? Ведь божьи одуванчики, дунь — рассыпятся, а молодых за пояс заткнут.

— Этот танец мой, — шепнул Иона. — Ты еще никому не обещала?

Маша встала и вошла в круг, опираясь на его руку. Все расступились, пропуская их в центр, и зазвучала новая мелодия, нежная и волнующая.

Вальс это был или полонез? Трудно дать название тому танцу, который как вихрь подхватил и закружил Машу. Облаком летела за ней длинная пышная фата, уверенно прижимала ее к себе сильная рука Ионы.

«А ведь мы никогда раньше не танцевали, — подумала Маша. — Это в первый раз… Сегодня все будет впервые…» Ей вдруг стало страшно, что скоро кончится пир и они останутся наедине.

День угасал, догорал багровеющим закатом, мягкие сумерки опускались на землю. В саду зажглись маленькие разноцветные лампочки, развешанные по веткам яблонь. И тут бразды правления вновь взяла в свои руки Митрофановна. На ее плечах красовалась новая кашемировая шаль, поднесенная Ионой за удачное сватовство, и старушка то и дело поправляла на груди длинные мягкие кисти.

— День на убыль, заря догорела, пора молодым приниматься за дело, — громко заявила она. — Прощайся с девичьей вольностью, касатушка.

Полукруг певуний в сарафанах встал позади Маши и Ионы и затянул величальную:

Селезень по реченьке сплавливает,

Ванюшка Машеньку выспрашивает:

«Скажи, скажи, Машенька, кто мил тебе?»

«Мила-то мне милешенька матушка родна».

«Машенька, мила, мила, неправда твоя.

Неправду сказываешь, все ложь говоришь,

Свое сердце тешишь, а мое гневишь».

Сложный печальный мотив повторялся, его, словно эхо, подхватывали все окружающие. И тоска ледяной рукой вдруг сжала Машино сердце. Как приживется она в этом дворце? Как сумеет стать хозяйкой? Ой, разочаруется Иона, что выбрал такую простушку, застыдится перед друзьями, когда сменит Маша праздничный наряд на скромные платьица…

Селезень по реченьке сплавливает,

Ванюшка Машеньку выспрашивает:

«Скажи, скажи мне, Машенька, кто тебе мил?»

«Мил-то мне милешенек ты, господин».

«Машенька, мила, мила, то правда твоя истинная,

Все ты правду сказываешь, не ложь говоришь,

Свое сердце тешишь, мое веселишь».

Правда это, только Иона мил ей. Единственный на всем белом свете… А вот она… Станет ли для него тоже единственной? Или по слепой прихоти он взял ее в жены? А после первой же ночи разочаруется в ней, неопытной, неумелой… Ведь он знал многих женщин, ему есть с чем сравнивать…

Чьи-то руки сняли с Маши фату и принялись осторожно вынимать из волос жемчужные заколки. Тугие девичьи косы расплели, длинные пшеничные пряди свили жгутом вокруг головы и покрыли вышитым платком. Его надвинули низко, до самых бровей, крепко стянули сзади узлы, как положено замужней женщине. Она глянула в поднесенное зеркальце и сама себя не узнала. Взгляд больших карих глаз словно стал печальнее, уголки губ скорбно опустились, румянец поблек на щеках, лицо вытянулось, и только две крохотные ямочки напоминали о прежней Маше. Какой-то толстячок, похожий на Карлсона, поднялся на цыпочки и зашептал что-то Ионе на ухо, выразительно поглядывая на Машу.

— Уймись, Валерий, сам знаю, не маленький, — буркнул Иона.

Словно во сне Маша видела все остальное: как вели их к дому, как семенила впереди Прасковья Митрофановна, открывая дверь в опочивальню, как встряхивала она белоснежные простыни, застилая на Машиных глазах огромную двуспальную кровать, как сунула год матрац круто сваренное яичко и зашептала:

Понеси, несушка, приплод знатный…

Как скорлупушка тверда, так утробушка полна…

За плотно зашторенными окнами шумел, продолжался свадебный пир, веселились гости, гуляли от души… А Маша стояла на пороге ни жива ни мертва.

Митрофановна поднесла им на блюде вареную курицу и затворила за собой дубовую дверь.

Иона посмотрел на Машу и преувеличенно бодро сказал:

— Ну, теперь и мы попируем! Дурацкая затея не кормить молодых. У меня все мысли сейчас только о еде.

Он взял Машу за руку, подвел к этой пугающе большой постели и усадил на краешек. Сам сел рядом, расстелил на коленях вышитый рушник и смачно разломил курицу на две части. А правда, есть хочется ужасно. Маша только сейчас почувствовала, как голодна. Нежное куриное мясо само таяло во рту.

— Посмотри, я чумазый?

Маша глянула на Иону и невольно расхохоталась. Весь перемазался, щеки блестят до самых ушей. Ну и видочек! Она, наверное, не лучше! Хороши молодожены — сидят и жадно чавкают, вместо того чтобы любовью заниматься…

Они вмиг покончили с курицей и утерлись одним рушником. Иона выставил поднос за дверь, распахнул перед Машей еще одну дверцу, скрытую в стене шелковой кремовой драпировкой.

За ней оказалась огромная ванна, глубокая, как бассейн, с множеством краников и вентилей непонятного назначения. Мраморно-розовая раковина на высокой ножке, большое пушистое полотенце, два махровых халата на вешалке… Один большой, а другой маленький, как раз на Машу…

Иона повернул кран, и тугая струя ударила в раковину, они одновременно сунули под нее руки… И так уж получилось, что Иона умывал Машу, а она Иону, осторожно, чтоб не забрызгать торжественные наряды… Она жмурилась, чтоб мыльная пена не попала в глаза, а он крепкой ладонью обтирал ей лицо, как маленькой, и строго говорил:

— Не вертись. Ну вот, весь свой платок замочила. Снимай теперь…

Он стянул с ее головы тугой платок и нарочно растрепал скрученные жгутом волосы. Маша засмеялась и в ответ плеснула ему в лицо водой.

Страх отпустил, схлынул, только маленькая дрожащая капелька осталась внутри. Они наедине, и это любовное ложе ждет их тела, словно хищник, а ей вдруг стало легко и весело…

Глава 11

Брачная ночь

Я подошел к Маше, обхватил сзади руками тонкую талию и уткнулся лицом в спутанные пшеничные пряди волос. Я нарочно делал все, чтобы рассмешить ее, снять сковывающее напряжение. Я ведь по себе знал, что такое первое ожидание… Для меня оно обернулось полным фиаско, а для Маши должно стать самым незабываемым в жизни… И все теперь зависит от меня. Она не знала, что у меня тоже совершенно нет такого опыта. Моя щедрая судьба обделила меня только в одном: у длинной вереницы промелькнувших в моей жизни женщин я никогда не был первым. Может быть, я сам интуитивно выбирал себе таких, без лишних проблем, раскованных и легко идущих на близость, а может, фортуна распорядилась так, чтобы оставить маленькую завесу тайны для этой ночи…

Маша напряглась, как натянутая струна, пока мои пальцы осторожно расстегивали бесконечную череду крючочков, один за другим, от высокого ворота до бедер. Я изо всех сил старался сдержать нетерпение, а мне просто хотелось рвануть тонкий, покрытый плотным кружевом шелк, чтобы поскорее прикоснуться к горячему, напоенному солнцем телу… Я не должен торопиться, надо отвлечься… Один, два, три… Эта знаменитая модельерша, словно в насмешку, поставила на моем пути столько преград…

Иона обнял меня, его горячие губы быстро коснулись шеи… Щекотно… мурашки пробегают по спине от его неровного дыхания. Легкая дрожь под коленками… Страшно… И в то же время я мысленно подгоняю его. Зачем он тянет, продлевая эту муку ожидания? Уж лучше разом! Я ведь приняла решение. Я знаю, что должна принадлежать ему, и я хочу этого… А он все путается в застежках, и я не вижу его лица… А это очень важно, какое у него лицо? Вдруг на нем самоуверенная насмешка, вдруг он смотрит на меня по-хозяйски, как властелин на свою наложницу? Почему он молчит? Такая тишина вокруг… Две свечи у изголовья бросают неровные колеблющиеся блики на затянутые присобранными драпировками стены… И мечутся по ним длинные тени: одна большая, Ионина, а другая маленькая, какая-то жалкая… И мне кажется, что на самом деле я уже не здесь, перед ним, а в этом царстве теней. Там я настоящая, а здесь только мое отражение…

Это белое платье как броня. Я чувствую себя, словно в коконе, я вся опутана липкими нитями-паутинками, а под ними, глубоко внутри что-то зреет. Так гусеница затихает на время, чтобы произошло долгожданное перерождение. Но она-то знает, что по законам природы непременно разорвет свой тесный плен и выпорхнет наружу легкой прекрасной бабочкой… А какая незнакомая сущность появится, когда лопнет мой кокон? Эти кружевные вериги медленно сползают с плеч… В комнате тепло, откуда же вдруг озноб? Почему тело покрывается мелкими мурашками? Наверное, это некрасиво… гусиная кожа… бр-р… Его руки медленно поворачивают меня… Его лицо так близко, а я почему-то не решаюсь поднять глаза…

Ее ресницы трепещут, полуоткрытые губы подрагивают, нежный румянец, словно жар, разливается по щекам… Она вся — ожидание, вся — робость и смущение. Но в глубине этих карих омутов плещется огонь… или это золотые блики от пламени свечей? Она колеблется долю секунды и вскидывает на меня отчаянный взгляд.

— Знаешь… — с трудом выдавливает Маша. — Я… У меня еще никогда…

— Я знаю, любимая…

Огненный шар надувается и лопается у меня в груди. Я останавливаю ее слова поцелуем. Сколько раз я сегодня уже целовал их под шутливый отсчет и бурные крики наших гостей. Но сейчас они совсем другие, мягкие, податливые… Маша больше не косится испуганно, не делает попыток вырваться из моих объятий… Мы не выпили ни капли, а я пьян совершенно. И этот сладкий хмель идет от ее губ. И знакомый запах земляники… Я глотаю терпкую земляничную наливку и никак не могу утолить жажду…

Сколько раз я представляла себе, как это будет происходить. И никогда не могла дойти до конца, даже в самых смелых мечтах. Мне хочется, чтобы он выпил меня всю, без остатка, словно бокал осушил. Но не залпом, а медленно… до последней капли… И горячие губы отнимают у меня силы, все плывет и качается, весь мир стал таким зыбким и неустойчивым. А внутри будто волны накатывают, разбиваются о скалу, вскипают миллионами брызг… Они точат эту скалу, она медленно погружается в пучину… И теперь настоящий шторм вздымает гигантский вал… цунами… Земля больше не держит меня, разорвалась наша прочная связь, и я повисла в воздухе, невесомая, не ощущающая больше ничего на свете, кроме настойчивых и ласковых губ моего любимого… Впрочем, у меня есть опора — это его руки. Они сильные и надежные, они подхватили меня, словно в моем теле совсем нет веса… Я просто легкая пушинка на его руках… И мы плывем, летим вместе куда-то в неизвестность в сладком предчувствии чуда… Нет, мы не летим… Иона несет меня к кровати. Но я могу только догадываться об этом, потому что не вижу ничего, кроме его глаз. В них сейчас сосредоточен весь мир, в этих черных обжигающих каплях, бездонных, словно разверзшаяся бездна… Сейчас я провалюсь в нее, я не могу больше балансировать на краю, я растворяюсь… меня нет больше… это уже не я… Какой сильный запах роз… Откуда? Мягкие шелковистые лепестки прикасаются к спине… Когда он успел осыпать ими наше брачное ложе? Нет, не ложе — поляну в волшебном саду. Только там растут розы, не имеющие шипов… Какая-то незнакомая мне сила рвется наружу, навстречу его рукам. И томительный, разрывающий душу восторг от медленных ласковых прикосновений…

Сожми меня крепче, прижми к себе… мне хочется почувствовать твою силу, ведь я такая слабая… Как приятна эта слабость… Мне надоело быть сильной и независимой, я так от этого устала… Иона… Иван… Ванечка… Я шепчу это или мне только кажется? Твои пальцы чуть прижимают набухший сосок, накрывают всю грудь, спускаются ниже… И за ними вслед пробегает горячий ток, словно электрические разряды… Еще… дальше… мне совсем не стыдно, что я позволяю эти ласки… Я больше не стыжусь наготы… Посмотри на меня… Какой восторг и любовь в твоих глазах… Неужели это все мне?

Маша тихо стонет и шепчет мое имя… Она так прекрасна сейчас. Пшеничное золото волос, золотой отлив загорелого тела с двумя слепящими белизной полосками… Нетронутой белизной… Я первый, кому они раскрываются так доверчиво… Господи, я могу причинить ей боль! Прости меня, маленькая моя… Я чувствую себя просто чудовищем… Но и в этом тоже проявляется любовь. Знаешь, у нее много проявлений, и это таинство для двоих самый высший пик счастья… Просто ты еще не понимаешь этого… А твое тело само подается мне навстречу, напрягается, словно струна, выгибается вверх… И я медленно опускаюсь на него… Тебе не тяжело?

«Свеча горела на столе… Свеча горела…» Горят свечи у изголовья, упало на пол кружевное тонкое белье… И сейчас произойдет то, что я со страхом видела за этими мелодичными строками… Наверное, об этом можно писать стихи… Как жаль, что я этого не умею… Только какими словами я могу передать эти незнакомые ощущения? Судорожный жар внизу живота, дрожь Иониных пальцев, страх и нетерпение… Об этом не принято говорить вслух, это считается постыдным и неприличным… Но мне почему-то нравится такая интимная ласка, хочется продлить ее… нет… мне хочется большего… А может быть, так нельзя себя вести? Я ведь не знаю, как надо… Наверное, девушка должна скромно подавлять такие желания. Что он подумает обо мне?! Надо взять себя в руки… нельзя показывать свои сокровенные чувства… нельзя срывать с тайны последний покров… Нет…

Она словно опомнилась и посмотрела мне в лицо совершенно трезвыми испуганными глазами.

— Ты боишься?

— Нет… не надо…

— Хорошо… успокойся… я просто целую тебя… Так тебе нравится?

— Да…

Она крепко сжала колени. Она вся дрожит, как ребенок перед неведомой опасностью…

И я снова осыпаю поцелуями все ее тело, словно пытаюсь растопить ледяную царевну. И лед поддается… становится мягким и податливым, тает недоверие…

— Я люблю тебя… Ты моя единственная… Я ждал тебя всю жизнь…

Я сам не соображаю, что я еще шепчу в ее спутанные пряди… Только Машины руки крепко обвивают мою шею и прижимают меня к себе.

— Иона… Ванечка… Не слушай меня… Ты мой муж…

— Любимая…

Короткая острая боль, как спица, пронзила все тело. Кажется, я крикнула… Но он тут же закрыл мне губы поцелуем… Сильный, настойчивый язык разжал зубы, и я почувствовала во рту его вкус… чуть сладковатый, обжигающий… А боль отступила… только короткие толчки внутри рождали новые, незнакомые ощущения… Он слился со мной… Мы теперь одно целое: я и он… И мое тело послушно следует за его движениями… Такой странный завораживающий ритм… как неслышная мелодия… И ослепительный свет разливается внутри, заполняет меня всю… Я ничего не вижу, кроме ярких вспышек… Я парю в неведомом пространстве, поднимаюсь все выше и выше… дух захватывает, здесь совсем нет воздуха… ничего нет, кроме сверкающего сияния.

Ты моя… вся до капельки… Среди бело-кремовых лепестков роз появились алые, пунцовеющие по краям, окрашенные твоей первой кровью… Кровная связь, неразрывная и святая… Я каждой клеточкой чувствую, что ты создана для меня. Сам Бог назначил нас в пару друг другу.

— Тебе не больно?

Только тихий стон в ответ… стон облегчения…

— Ты бесподобная женщина…

И короткий счастливый смешок в ответ… Ты задыхаешься, хватаешь воздух пересохшими губами, а пальцы скользят по моему телу, жадно изучая его… Хотел бы я знать, каково это твое первое открытие… Я так старался быть осторожным, что теперь больше не могу сдерживаться. Я улетаю в карее золотистое небо… в твои глаза…

Это не сон, не бред… Я действительно обнимаю его, прижимаюсь всем телом… Мир опять обретает свои очертания, только в голове еще туман… Как странно знать, что теперь я женщина, а рядом со мной лежит мой первый мужчина… Нет, единственный… Он мягко целует меня и благодарно шепчет:

— Спасибо, Машенька…

За что? Неужели ему тоже было так же хорошо, как и мне? Это я должна его благодарить… Но незнакомое чувство гордости и уверенности заставляет меня смело и открыто встретить его взгляд.

«Ты счастлива?» — спрашивают его глаза.

«А ты?»

«Я на седьмом небе…»

«А я на двадцать пятом!!!»

«А я на сто первом. Иначе и быть не могло».

«Я знаю».

«Откуда?»

«Секрет. Женская интуиция, милый… Я ведь женщина…»

Глава 12

Одно целое

Мраморная ванна медленно наполнялась водой. Тугая струя из золоченого крана вскипала и пузырилась, касаясь поверхности. Как приятно расслабиться в теплой воде. Усталое тело благодарно принимает отдых.

Иона принес сюда Машу на руках, опустил в ванну и сам залез следом. Они вполне умещаются здесь вдвоем. И он сам моет ее… Душистая мыльная пена покрывает тело, мягкая губка ласково скользит по спине, по рукам, по груди… Маша смутно вспомнила, что отец так купал ее в детстве. Только его ладони были жесткими и шершавыми, он всегда нечаянно корябал чувствительную кожу, и Маша начинала плакать… Яркий свет плафона дробится в зеркальных плитках. Они оба отражаются в них, голые и незащищенные…

Только Маше больше не от кого защищаться. Счастливая гордость заглушает привычную стыдливость. Маленький аккуратный мысик волос на его груди… так и хочется прикоснуться… Иона протягивает ей мочалку, и она тоже начинает осторожно намыливать его, пытаясь не смотреть туда, где под мыльной пеной прячется пугающе притягательная, запретная часть его тела. А он словно нарочно поворачивается перед ней… и не отвести глаз… Маша отдернула руку, но Иона настойчиво обхватил ее ладонью, вновь приближая к себе.

— Ну что же ты? Опять боишься?

Голос шутливый и в то же время напряженный.

Мягкая губка выпала из пальцев, и они коснулись его обнаженной плоти… Это ее кровь окрашивает пену в розовый цвет… Иона едва слышно застонал от этой робкой ласки, порывисто обнял Машу и прильнул к ее губам.

— Подожди… — смущенно шепнула она. — Я мыльная…

Не глядя, он нащупал позади себя вентиль, и сверху на их головы хлынул теплый водопад. Они стояли, прижавшись, под этим дождем, он омывал их тела, и струящаяся по ним вода смывала все наносные условности, все преграды… Чистая и прозрачная, она каплями стекала по коже, тоже чистой и упругой, и чистота была в мыслях и желаниях. А для Девы очень важно, чтобы все было чисто и безгрешно. Только разве грех слиться воедино с собственным мужем? Ведь сказано, что она плоть от плоти его… Их души соединил навеки священный обряд, а теперь они сплетают воедино свои тела…

Сладкое томление заставило Машу задохнуться, когда Иона принялся ласкать губами набухший затвердевший сосок, будто слизывал капельки влаги со спелой вишни. Он опустился на корточки, продолжая обжигать ее быстрыми страстными прикосновениями: и маленькую впадинку пупка, и мокрые колечки волос на пухлом упругом бугорке под животом, и нежные круглые бедра, и даже крошечные нежно-розовые пятки… А Маша изгибалась, подставляя под его губы распаленное этими ласками тело.

Словно огненный вихрь охватил ее, в мгновение ока превратив из застенчивой скромницы в уверенную в своей власти, раскованную и жаждущую повелительницу чувственной стихии. Маша едва слышно засмеялась, выгнулась дугой на Иониных руках и с жадностью приняла его в себя. Теплый розовый мрамор был холоднее разгоряченной кожи. А в зеркальных плитках дробились в бесконечное множество две сплетенные воедино фигуры.

Иона не мог скрыть радостного изумления. Совершенно новая, волнующая бесхитростным откровением женщина послушно покорялась его воле, но в то же время сама безраздельно властвовала над ним. И он вместе с нею постигал каждую следующую ступеньку бесконечной лестницы любовной страсти.

— Тебе хорошо со мной? — Маша перевела дыхание и смущенно опустила глаза.

— Очень… — выдохнул Иона.

Она приподнялась на локте и прижалась щекой к его щеке.

— Ты колючий…

— Правда? Я сейчас побреюсь. Черт… с утра уже оброс…

— Не надо. Мне так нравится…

Она мягко провела пальчиком по отросшей щетине. Раньше небритый мужчина вызвал бы в ней только брезгливость, а сейчас Маше казалось, что это неоспоримый признак мужественности. И запах пота от его кожи не сравнить ни с каким дорогим одеколоном. Он такой родной и неповторимый… И Маша, словно кошка, потерлась носом о его плечо. И тут же подумала, что именно так ее Пуся обнюхивала своего кота… И наверное, так же доисторические женщины определяли издали по запаху, что приближается их возлюбленный… Инстинкт… Самый древний на свете… Основной инстинкт…

Потом Иона закутал ее в махровый халат и опять перенес на постель.

— Ты не устала?

— Ни капельки.

— Ты не будешь считать меня ненасытным монстром? Я так долго ждал этой ночи…

— Я тоже…

И опять летит на ковер махровый халат, веером разлетаются по комнате розовые лепестки, а тонкие простыни сминаются, сбиваются в комок от жадных, нетерпеливых ласк. Как будто они были в разлуке целую вечность и вот наконец встретились…

— Я все делаю правильно?

— А разве здесь бывают правила?

— Не знаю…

— Ты просто великолепна… Ты сводишь меня с ума…

— Это потому, что я сама давно сошла…

Какое счастье лепетать восторженные ласковые фразы, не задумываясь над тем, умно это или глупо, достойно или неприлично. И не надо думать, как ты выглядишь, потому что благодаря Ионе Маша видит себя его глазами. И сама изумляется тому, что оказывается хороша, что у нее мягкие губы, упругая грудь, сильный плоский живот, а щеки пылают, это его слова заставляют их залиться румянцем…

— Машенька… Иди ко мне… ближе… я хочу тебя…

Какое счастье чувствовать себя желанной, единственной, неповторимой. Маша не знала, что может когда-нибудь испытать такое. Это словно летишь с высокой горы, распластав в воздухе крылья, и сердце разрывается от восторга… И хочется крикнуть: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» Свечи давно догорели, робкий солнечный луч заглянул в спальню, пробившись сквозь плотно сдвинутые шторы. Он упал на лицо Ионе, защекотал глаза, перепрыгнул на Машу и заставил ее тоже зажмуриться.

— Разве уже утро?

— Да, мое сокровище.

— Я не заметила, как пролетела ночь… Я думала, она будет длиться целую вечность.

— Тебе жалко?

— Почему все хорошее всегда так быстро кончается?

— Не думай об этом. Мы теперь всегда будем вместе. Много тысяч таких ночей.

— Мне кажется, так не бывает…

— Ты мне не веришь?

— Я не о том… Мне кажется, это сказка…

— Это быль. И ты самая настоящая Шехерезада.

— Глаза закрываются…

— Спи… Я рядом.

— Они жили долго и умерли в один день?

— Нет, они жили вечно… Одна эпоха сменяла другую, а они были по-прежнему молоды. Это потому, что любовь давала им силы. Сначала я был рыцарем, а ты моей дамой… Помнишь, ты мне бросила на турнире платок?

— Нет… — сквозь сон бормочет Маша. — Не платок, а шаль… фисташковую…

— Помнишь, сколько ты ждала меня из похода? И сама снимала с меня кольчугу и омывала раны?

— Это был шлем… Когда упал твой самолет…

Слова все тише… Головы бессильно клонятся к подушке… А руки все так же сплетены, словно боятся отпустить друг друга… И на широкой кровати, где так много места, им на двоих хватает узкой полосочки…

А мир наполняется утренними звуками, пробуждается к жизни, встречая новый день. Птицы так расчирикались, будто нарочно расселись на ветках как раз напротив окна спальни…

Прасковья Митрофановна тоже ранняя пташка. Чуть свет на ногах. Она машет горластым воробьям и шепчет:

Сон на порог, нега в суставы, хмель в голову…

Летите, летите, молодых не будите…

Крепко любится — сладко спится…

Одна крыша, одно одеялко,

Одна подушка, одна судьбинушка…

Не разлепишь, не отцепишь,

Не разорвешь и вспять не повернешь…

И разом смолк гомон. Стая послушно снялась с места… Фр-р… и нет уже никого…

Сон крепок, веки смежены, спокойно и ясно на душе. А на пороге спальни лежит невесть откуда взявшийся цветок. Одна половинка голубовато-синяя, другая желтая, как мед. Иван-да-марья… навеки слившиеся в одно целое…

Глава 13

Родные пенаты

— Машка, ну расскажи, как там на Гавайях?

Сашенька и Лариса жаждут новых впечатлений. Ведь Маша только что вернулась после медового месяца.

— Не думала, что ты на работу выйдешь, — покачала головой Вера Петровна. — Он у тебя такой состоятельный. Такие любят, чтоб жена дома сидела, все время мужу уделяла.

— Что вы! — засмеялась Маша. — Ванечка совсем не такой. Да и куда я без вас? Вот месяц не видела — соскучилась!

Она так изменилась и похорошела, что Сашенька тихо шепнула Ларисе:

— Что любовь с человеком делает!

— И любовь… и одежда… — рассудительно заметила Лариса.

Как можно преобразиться из Золушки в принцессу? Да просто надеть длинное кашемировое пальто, высокие ботиночки на шнуровке, надвинуть элегантную шляпку на безукоризненно уложенные пшеничные локоны…

Они даже не узнали Машу, когда она вышла из серебристого «мерседеса», махнув на прощанье своему спутнику.

— А загорела-то… — протянула Вера Петровна. — Неужто там правда тепло?

— Жарко! Мы купались целыми днями…

— А ночами? — по привычке встряла Сашенька.

Легкий румянец тронул Машины щеки, легкая улыбка скользнула по губам.

— Ой, девочки… ночи там длинные… темные…

— Ясно… — понимающе присвистнула Сашенька. — И охота тебе после такой сказки опять тут в пыли прозябать?

— Я свою работу люб… — Маша осеклась. Она вдруг почувствовала, что кругом полно пыли… Даже нос щиплет и тошнота подкатывает… Небось целый месяц, лентяйки, не устраивали влажную уборку!

Последнее время Маша стала так чувствительна к запахам… Даже в сверкающем чистотой «мерседесе» Ионы она чувствовала запах бензина. А если муж закуривал сигарету, Маша старалась выйти из комнаты.

— Что-то ты побледнела! — встревожилась Вера Петровна.

— Голова закружилась… Ерунда, пройдет… Я вам подарки привезла! — оживленно сказала Маша. — Ну-ка разбирайте!

В больших пакетах отыскалось множество приятных, так украшающих женскую жизнь пустяков. И гавайские безделушки-сувениры, и ниточки жемчуга с такими же браслетами и серьгами, и шейные платки, и перчатки, и сумочки. Для Веры Петровны длинный вязаный кардиган, для Ларисы бирюзовое платье с летящим воротом и целая дюжина детских костюмчиков на все времена года, а для Сашеньки яркий туземный наряд — весь из кусочков-лоскуточков, шокирующий и шикарный одновременно. Сашенька взвизгнула и тут же бросилась в подсобку переодеваться. Тут, как на грех, принесло клиента с утра пораньше, да еще такого зануду… Пошел бродить сам вдоль стеллажей, не доверяя выбору молоденьких библиотекарш. Пошел, побрел, тычась носом в названия томов, а тут и Сашенька появилась… На ногах пробковые сабо, кусочки-лоскуточки сами с плеч ползут, на шее бусы гирляндами, в ушах по пять пар сережек и клипсов, руки до самого локтя в браслетах, а в руках погремушки из высушенных тыквочек.

— Самба! Румба! Опля!

Читатель из-за стеллажа высунулся, глазами захлопал.

— У вас бал-маскарад? — едва выжал он с кислой улыбкой.

— У нас новая форма обслуживания! — заявила Сашенька, энергично двигая животом и изгибаясь в туземном танце. — Новый роман из современной жизни с живыми иллюстрациями. У кого нет времени на чтение — показываем все прямо здесь!

— Саша… — тихо выдохнула Вера Петровна.

А зануда бочком, бочком… и к двери… Шляпу нахлобучил и испарился. А Сашенька следом:

— Ты куда, Одиссей! Я непрочитанная книга!

Тут и в Ларису словно бес вселился. Она тоже моментально увешалась побрякушками, переоделась в свое бирюзовое, заколыхалась, словно волна…

Вера Петровна тихо дверь затворила и ключ повернула. Разошлись девки… от греха подальше… А то опять кто не ровен час заглянет.

Набесившись и наплясавшись, они дружно уселись пить чай.

— А у нас тут тоже кое-какие перемены произошли, — загадочно сказала Лариса.

— Какие?

— Пока секрет…

— Ой, секрет! — фыркнула Сашенька. — Да ей Костенька по три раза на день звонит. Вон, кольцо подарил. Покажи, Ларка! У них такие шуры-муры… туши свет!

— Правда? — обрадовалась Маша.

Лариса гордо вытянула руку с тонким колечком. В россыпи мерцающих прозрачных капель ярко сверкал гранями зеленый камень.

— Изумруд… Под цвет моих глаз…

— Теперь еще одно осталось надеть, — подколола Сашенька. — Как у Машки. Обручальное.

— Не гони лошадей, — неожиданно рассудительно ответила Лариса. — Всему свое время.

— А ты про Илюшку сказала?

— И показала! — расцвела Лариса. — Они так друг другу понравились! Мне даже кажется, Илюшка на него похож. Правда… Какие-то повадки одинаковые…

— Так мужик! — хохотнула Саша. — Вот и повадки! Все они одним миром мазаны!

Маша обняла подругу:

— Я так рада за тебя. Скоро на твоей свадьбе погуляем?

— Не раньше весны.

— Ну, дура! — возмутилась Саша. — Хоть ты, Машуля, ее вразуми. Такой парень попался, а она тянет. Сразу хватать надо да окольцовывать, пока не опомнился. Не знаешь разве, что они нагуляются, натешатся, а потом на кой жениться? И так хорошо.

— Сейчас гост начнется, — серьезно ответила Лариса, не обращая внимания на Сашенькину эскападу. — Венчаться нельзя. Потом зима… Потом опять Великий пост… Вот как раз получается в конце апреля…

— А зимой что? В январе…

— Холодно, — поморщилась Лариса. — Цветов мало. Я хочу, чтобы все красиво было… Вот как у Машки… И на самолете тоже хочу… Костя обещал.

— Все они золотые горы сулят, пока своего не добьются! — фыркнула Саша.

Маша улыбнулась:

— А ты представь себе: снег, сани… полозья скрипят… Лошади фыркают, пар из ноздрей идет. На сугробах иней серебрится, деревья все в белом кружеве… А Костя тебе шубку запахивает, дыханием своим согревает…

— Ну, прям Арина Родионовна! Заслушаешься! — выдавила короткий смешок Сашенька.

Тут и Вера Петровна вмешалась:

— Хвост надо одним махом рубить, а не частями. — Она поморщилась. — Уж если вы без этих паразитов прожить не можете, так лучше сразу. Чего тянуть? Хотя на мой взгляд…

— Лучше почковаться! — выпалила Сашка и заразительно расхохоталась.

После работы Маша забежала к маме. Иона обещал заехать за ней после восьми, когда разберется с накопившимися за время его отсутствия делами.

Честно говоря, она еле выдержала в четырех стенах библиотеки. Было душно, пыльно, все почему-то раздражало… Она весь день протирала стеллажи, перетряхивала высокие кипы журналов, так что Вера Петровна даже заметила обиженно:

— Думаешь, мы тут без тебя грязью заросли? Вот только в пятницу генеральную уборку делали.

«Отвыкла… — грустно подумала Маша. — Разбаловалась. Море, солнышко, деликатесы… Совсем так белоручкой стану. Иона и дома не велит ничего делать… Ну, в гостинице понятно, там горничные… А дома-то стыдно здоровой девке все на других перекладывать. И к чему столько обслуги? Один убирает, другой протирает, третий продукты привозит. Да еще повариха… Или ему не нравится, как я готовлю? Разве я не могу яичницу пожарить или оладушки сделать на завтрак?»

При мысли об оладушках к горлу подступил горький комок, и Маша отчетливо почувствовала запах подгоревшего масла. Ну конечно, это у мамы опять что-то горело. Она открыла Маше дверь и метнулась обратно на кухню, разгоняя руками клубы дыма.

— Вот, только новости отошла посмотреть… — пожаловалась она. — На минутку всего…

В комнате на полную громкость орал телевизор, на кухне бубнило радио, а мама старалась перекричать их, ей и в голову не приходило выключить. Маша решительно повернула регулятор звука.

— Ты что?! — тут же взвилась мама. — Сейчас проект пенсионного закона передавать будут!

— Зачем тебе?

— Это ты ничем не интересуешься! А мне важно! Я пенсионерка! Говорят, индексацию вводят на два процента.

— Ну мама… — Маша вздохнула. — Что тебе эта пенсия? Переезжай к нам. Мы ведь тебя уже сколько зовем…

— А что я буду в чужом доме делать? Приживалкой жить? — Мама поджала губы. — Не я добро наживала и не ты. Так что не распоряжайся.

Маша молча пошла в кухню, надела фартук, распахнула окно и принялась спасать со сковороды остатки гренок. Они уже превратились в хрустящие сухарики… Мама всегда создает проблему на ровном месте. Наверное, она просто ревнует ее к Ионе. Ну это же глупо! Почему она считает, что ее бросили одну на произвол судьбы? Дом большой, пустых комнат целая куча, а она упорно не желает расстаться со «своим углом».

— Ну как отдохнули? — наконец-то спросила мама. А то встретила, словно вчера с Машей рассталась.

— Нормально.

— А других слов нет?

Маша улыбнулась. Разве это можно описать словами? Она действительно впервые в жизни отдыхала. Не грядки полола, не варенье варила, а валялась на теплом песочке в неприлично узеньком бикини. И ни один мужчина не осмеливался бросить на нее сальный взгляд, потому что рядом всегда был Иона. А как она впервые пошла с ним на ночную дискотеку! Муж закрутил Машу в таком бешеном темпераментном танце, что в глазах потемнело. А все расступились на круглой танцплощадке и хлопали им, крича:

— Браво, рус! Калинка-малинка!

А как она смущалась, пытаясь орудовать двумя тоненькими палочками в китайском ресторане… Иона тогда покосился на нее и нахально влез в тарелку прямо пятерней. И вышколенная прислуга смолчала, потому что они, оказывается, ели труднопроизносимое нечто, доставленное специальным самолетом прямо к столу. Маша потом дразнила его, что страсть к самолетам становится патологией. Еда — самолетом, скоро и в постель он будет опускаться на парашюте. Или катапультироваться? Да… постель… Маша до сих пор невольно краснеет, когда думает об этом. Оказывается, у нее внутри дремал до поры настоящий вулкан, и Иона умело разбудил его. И теперь каждую ночь провоцировал такие извержения, что могли бы погибнуть сотни Помпей. Куда там Везувию!

Им не хватало длинной южной ночи, чтобы полностью утолить страсть, и, вернувшись с пляжа, они вместе принимали душ и опять валились на постель, в шутку называя этот «отдых» сиестой. И как ни странно, спать им совсем не хотелось.

Зато теперь Машу постоянно клонило в сон. Она просыпалась утром и понимала, что совершенно не выспалась. Ходила, клевала носом, улучала каждую свободную минутку, чтобы прикорнуть хоть на немного. И сейчас глаза слипаются… Конечно, она встала ни свет ни заря, чтобы успеть к открытию библиотеки, и весь день на ногах…

— Что ты зеваешь? — спросила мама. — Отвыкла рано вставать? Не распускайся, Маша. Муж мужем, но женщина должна оставаться самостоятельной, мало ли как в жизни повернется…

Мама в своем репертуаре, она выработала жесткую линию недоверия ко всему и всем после ухода отца. И теперь Маша понимала ее: если вдруг Иона полюбит другую, разве сможет Маша безоглядно поверить еще кому-то? Только зачем все время подозревать и ждать самого плохого?

Бесполезно спорить… лень… На диване лежит пушистый плед. Так приятно закутаться в него, прижаться щекой к маленькой подушечке-думке… Она еще хранит Машины думы о ворвавшемся в ее жизнь черноглазом мужчине… Тогда еще мало знакомом, но уже волнующем, будоражащем одним только тем, что он есть на свете…

— Ужин готов! — громко сказала мама. — Будешь есть или Иону подождем?

Но Маша уже не слышала. Мама поправила плед и выключила телевизор. Села в кресло под торшером, открыла книгу. Только взгляд невольно отрывался от строчек и устремлялся на спящую дочку. Словно она и не уезжала никуда, не было сборов, приданого, свадьбы, долгого путешествия… Просто пришла с работы и легла отдохнуть, и все у них по-прежнему.

«Деспот какой, — неприязненно думала о зяте Наталья Петровна. — Совсем мою девочку замучил. Небось все хозяйство на ней. В доме-то одной уборки на целый день. Да готовить ему не то что нам поклевать… Еще и на работу погнал, совсем совести нет! Что ж, она должна каждый день по сто километров наматывать? Туда да обратно… Всего месяц женой побыла, а уж лица на ней нет! Бедная моя…» Как и все женщины, Наталья Петровна была непоследовательна…

И звонок такой громкий и нахальный, на всю квартиру дребезжит. Явился не запылился! Она открыла зятю и строго шикнула:

— Тише! Маша спит!

Глава 14

Тает как свеча…

— А я сказал: никуда ты не пойдешь! — сурово прикрикнул Иона. Он впервые повысил на Машу голос. Она удивленно отпрянула, натянула повыше одеяло.

Голова немного кружится, но ведь надо встать. Будильник давно прозвенел, а Иона не выпускает ее из постели. Так она опоздает на работу впервые за все эти годы… Маша попыталась опустить ноги с кровати, но Иона одним движением легко закинул ее обратно.

— Лежи! Тебе отоспаться надо. Ты видела, на кого ты похожа?

— На кого? — попыталась выжать улыбку Маша. — На чучело?

— Хуже, — жестко ответил он. — И я тебя сегодня никуда не пущу.

Иона не на шутку тревожился. Вчера, когда они ехали обратно, Маше стало так плохо…

— Останови… — тихо сказала она сквозь зубы.

И едва он притормозил, распахнула дверцу, и ее вырвало прямо на дорогу. Иона ужаснулся, увидев, как позеленело ее лицо… Несколько глотков «Боржоми» из холодильника немного привели Машу в чувство, но он видел, что оставшийся путь был для нее сплошным мучением. Она изо всех сил сдерживала тошноту, прикладывала ко лбу лед, дышала в приоткрытое окно.

— Может быть, ты отравилась? — предположил он. — Что ты ела?

— Не помню… — Она пожала плечами. — Ничего… Мне не хотелось.

Не хватало еще, чтоб Маша загнала себя с этой дурацкой работой, когда перекусить некогда! И Иона твердо решил положить конец ее глупому упрямству. Это до добра не доведет, в конце концов, здоровье важнее.

Глядя на Машу, он набрал номер и сказал, чтоб сегодня его не ждали. Жена заболела.

— Я нормально себя чувствую, — возразила Маша и опять сделала попытку встать.

— Маша…

Иона рванулся к ней, и очень вовремя. Он едва успел подхватить разом обмякшее тело. Все поплыло перед глазами, и Маша полетела в серую липкую пропасть…

Иона совсем потерял голову. С Машей на руках он метался по спальне в поисках рации, не догадываясь опустить ее на кровать. Нашел. Рявкнул отчаянно:

— Семен! Врача! Живо!

— Так Валерий Сергеевич на охоту уехал. Он же предупреждал…

— «Скорую» вызывай!

Он мерил шагами комнату, словно ребенка, нося жену на руках и вглядываясь со страхом в тонкое бледное личико.

— Машенька… Машуля… Ну открой глазки… Приди в себя… — тихо умолял он.

Вот черт! Построил дом на отшибе, кто не знает, может и не найти дорогу. Объяснил Семен «скорой», как проехать? Он бы сам отнес Машу в машину и помчался к ближайшей больнице, но боялся, что в пути ей станет еще хуже.

Она как будто легче стала, совсем невесомая… Осел! Только сейчас сообразил, что она уже неделю едва ковыряется в тарелке, морщится, клюет, словно птичка. И не беспокоит жалобами, а он, тупица самодовольная, даже внимания не обращал, лопал сам за обе щеки…

Больше всего Иона боялся, что Маша подхватила какую-нибудь экзотическую болезнь. В прошлом году один его знакомый долго лечился после безобидного укуса африканского жучка. У него под кожей стали размножаться какие-то личинки. Они умели проникать во внутренние органы, в кровь… Врачи сказали, что еще немного — и было бы поздно… А вдруг на этих чертовых островах тоже нашелся паскудный москит, напился Машиной крови, и вот теперь она медленно угасает непонятно от чего…

Ну что они так долго? Где их черт носит! Он опять схватил рацию:

— Семен! Поезжай навстречу!

— Да я уже ворота открываю…

Слава Богу! Жаль, что Валера умчался в Завидово. У Карлсона две пагубные страсти в жизни: сладости и охота. В этом толстеньком добрячке скрывается такой азарт! С таким воодушевлением он делает только три вещи: стреляет из хорошей винтовки, лопает полными ложками варенье и лечит того несчастного, которого угораздило попасть к нему в лапы-эскулапы. Но именно из-за этого страстного рвения в работе Иона доверял Валерию. Он настолько дотошен, что ничего не упустит, руководствуясь принципом, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Ему Иона со спокойной душой мог бы доверить Машу. А эти…

Маша с трудом открыла глаза. В комнате стоял резкий запах нашатырного спирта. Руку стягивал надутый черный манжет. Девчонка в белом халате, примостившись у изголовья, измеряла давление. А толстая врачиха в стоптанных сапогах бесцеремонно лезла холодной металлической лопаткой Маше в рот, оттягивала веки, щупала пульс, выстукивала грудь и спину твердыми костяшками пальцев.

— Сто на семьдесят, — сказала медсестра.

— Маловато, — глубокомысленно заметила врачиха. — Но не смертельно. Мы можем, конечно, укол сделать… Но лекарства сейчас… сами знаете… — Она так прозрачно намекала на причитающуюся мзду. Дом-то богатый, пусть раскошелятся…

— Никаких уколов! — категорически возразил Иона. — Вы можете сказать, что с ней?

— Вы где были? На Гавайях? Ну… — Врачиха подумала и глубокомысленно изрекла: — В принципе все в норме… Акклиматизация, знаете ли… Смена часовых поясов… А тут еще погода. У меня самой как дождь зарядит, так голова просто раскалывается…

— Значит, по-вашему, дело в погоде? — процедил Иона.

Врачиха встрепенулась:

— А что вы думаете? Из лета сразу в осень, день на ночь поменять — это не всякий организм выдержит.

Маша легонько сжала Ионину руку и попросила:

— Не волнуйся. Мне уже гораздо лучше. Правда. Скажите ему, что я вполне могу встать. Совсем не обязательно держать меня в постели.

— Конечно, — энергично закивала врачиха. — Побольше отдыха, и через пару дней все само пройдет.

Но не прошло. Ни через пару дней, ни через неделю. Маша теперь сама не хотела выходить из дома. Боялась, что упадет по дороге. Только Ионе старалась не показывать, что ей плохо, а то опять всех переполошит. Она честно пыталась съесть то, что готовила повариха, чтоб не обижать бедную женщину. Та искренне расстраивалась, унося обратно почти нетронутые блюда. А Маше хотелось не разносолов, а простого, заквашенного в бочке огурца или капустки.

— Как ты себя чувствуешь? — постоянно спрашивал Иона, пристально вглядываясь в бледное лицо жены.

— Хорошо, — неизменно отвечала Маша.

Эта странная болезнь иногда отпускала ее, и тогда начинал мучить стыд, что она сидит тут и бездельничает, притворяется. Маша сразу же спешила в оранжерею, где Иона начал устраивать зимний сад, и с удовольствием копалась в земле, высаживала редкую рассаду, выстраивала новые композиции из карликовых деревьев, кустарника, диковинных широколистных цветов с крупными яркими соцветиями. Больше всего ее умиляли ананасы. Они были еще совсем маленькими, топорщили в стороны стрельчатые листочки, а в глубине, в серединке, уже завязывался крошечный шишковатый плод. Маша осторожно рассадила их посвободнее и попросила Семена принести в оранжерею кресло-качалку и торшер. Теперь темнело рано, и Маша устраивалась с книгой под торшером, а сверху свисали вьющиеся стебли лиан, пальмы раскидывали кроны под стеклянной крышей, терпко пахло незнакомыми цветами… Это напоминало Маше их экзотический медовый месяц.

Иона, вернувшись из аэроклуба, упрекал ее за возню в оранжерее.

— Ты просто неисправима, — строго и ласково говорил он.

А потом подхватывал ее на руки и уносил в комнату, не желая слушать возражения. И со страхом замечал, что маленькое тело жены с каждым днем становится все легче.

Говорят в народе: тает как свеча. Значит, утекает по капле, угасает в человеке жизненная сила. И Маша таяла просто на глазах. Иона дождаться не мог, когда вернется Валерий. Цедил раздраженно:

— Когда он уже нагуляется, настреляется?

Хитрый, предусмотрительный Карлсон не взял с собой ни телефон, ни пейджер. Он по-своему прав: сидишь в засаде, шелохнуться боишься, чтоб дичь свою не спугнуть, а тут трезвон на весь лес: «Получите сообщение…» Но все же должен был подумать, что может случиться непредвиденное и он будет нужен как воздух!

Валерий Сергеевич ввалился под вечер. Веселый, довольный, с красными, обветренными щеками. На поясе, как у завзятого охотника, болтались утиные тушки и фляжка с крепким коньяком.

— Где тебя черти носили? — с порога накинулся на него Иона.

Карлсон подошел к камину, протянул к огню озябшие руки.

— А вертел где?

— Какой, к дьяволу, вертел?

— А там Семен на кухню кабанчика потащил. Сейчас его на вертел да над огнем подержать… — Карлсон сглотнул слюнку.

— Тебе бы только лопать, — зловеще протянул Иона. — У нас кто не работает, тот не ест.

— Я работал! — широко улыбнулся Карлсон. — Я сам пропитание добыл. — И посерьезнел, почуяв неладное: — Что случилось?

— Маша! — вместо ответа позвал Иона.

Маша вошла в комнату, и Валерий тоненько присвистнул.

— Так-так-так… Что это с Марией Николаевной? По-моему, осталось пол-Марии…

— Тебе все шуточки, — мрачно заметил Иона.

С удивительной для своей комплекции быстротой Валерий подскочил к Маше, быстро пощупал пульс, заглянул в глаза и зачастил, засыпал целым градом вопросов:

— Как аппетит? А головокружения? Часто тошнит? Изменился вкус? Грудь болит? Сколько спишь?

Он часто кивал, искоса поглядывая на Иону.

— Врач сказала: акклиматизация… — заметил тот.

— Тебе еще не то скажут! — фыркнул Карлсон и взял Машу под руку. — Где я могу вас осмотреть?

— Как? — растерялась Маша.

— Ну… — Он повертел головой. — По-женски…

— Ты думаешь, это гинекология? — тихо спросил его Иона. — Но она же всего месяц как…

— Вот именно, — кивнул Валерий Сергеевич. — А ты небось дорвался на радостях…

Иона покраснел:

— А может, тропические паразиты? Я слышал, от укуса внутри может всякая гадость завестись…

— Может и завестись… — загадочно отозвался Карлсон. — Нам в спальне удобно будет?

Маша залилась краской и посмотрела на Иону.

— Я с тобой.

Но Карлсон, как колобок, загородил ему проход:

— Выйди.

— Ты что, мою жену без меня осматривать будешь? — вспылил Иона.

Но маленький Карлсон твердо встретил его взгляд и строго сказал:

— Я врач. Выйди. Не мешай.

Глава 15

Обыкновенное чудо

— Что вы сказали? — растерянно переспросила Маша. — Что у нас будет?

— Ребенок, — в десятый раз устало повторил Валерий Сергеевич. — Ну, беби, кулек такой… А-а-а… — Он покачал на руках невидимый сверток.

Иона ошалело переводил взгляд с него на Машу и обратно.

— Это точно?

— Точнее некуда. Семь недель.

— А чем она больна? — с новой энергией набросился на него Иона. — Вдруг это повлияет на беременность?

— Да ничем не больна, — пожал плечами Карлсон. — Нормальный токсикоз. Скоро пройдет.

— Но она же не ест ничего! У нее сил совсем нет!

— А есть надо только то, что хочется, — философски заметил Карлсон. — Вы проводите меня на кухню, Мария Николаевна? Я вам сейчас диету пропишу.

Он по-хозяйски обшарил полки и шкафчики, нашел банку Машиного варенья и с удовольствием устроился на высоком табурете, болтая короткими ножками.

— Ложечку подайте, будьте добры…

— Ты хотел диету… — прошипел Иона.

— М-м? — Карлсон отправил в рот полную ложку варенья и повернулся к поварихе: — Васильевна, у вас в кладовке соленья, маринады есть?

— А то как же! — гордо отозвалась та.

— А рыбка копченая? А грибочки? — Он удовлетворенно кивнул и велел Маше: — Идите, голубушка, сами. И берите что душа пожелает. — Врач проводил Машу взглядом и вздохнул: — А кабанчика придется спрятать до лучших времен… Изверги вы! Бабу от мяса тошнит, а вы пичкаете, пичкаете… Придется тебе, Иона, становиться вегетарианцем.

— Подожди. — Иона так был озабочен Машиным здоровьем, что не сразу ухватил суть поставленного диагноза. — Ты сказал…

— Нет, это ты подожди, — ухмыляясь, перебил его Валерий. — Месяцев восемь… Нет, семь с половиной…

Иона подскочил к нему, обхватил ручищами, оторвал от стула толстенькое круглое тельце и закружил по кухне.

— Осто… рожно… — сдавленно выдохнул Карлсон. — Ребра сломаешь…

Маша спустилась по узкой лестнице в погреб-кладовку. Здесь висели громадные копченые окорока, стояли бочки и бочонки, целая батарея банок и бутылок выстроилась на полках. Словно кто-то готовился к длительной осаде.

На окорока Маша старалась не смотреть. Зажав нос, она прошла подальше, наугад, в самый дальний угол. Мимо мороженых раков, креветок, лобстеров, мимо клубники и ананасов прямиком к неприметной бочке, придавленной деревянным гнетом. С трудом сдвинула гнет и запустила руку в глубину.

Капустка… Как раз такая, как ей хотелось! Хрустящая, остро пахнущая кислым рассолом… Ну, теперь ее за уши не оттащишь! А полученное только что известие никак не укладывалось в голове. У нее будет ребенок? Это он, совсем крошечный, уже диктует ей свои условия, придирчиво выбирая, что ей есть, сколько спать? Это ему противно нюхать запахи табака и бензина, выхлопных газов на московских улицах и библиотечную пыль?

Валерий Сергеевич сказал, что ему уже семь недель… Маша задумчиво загибала пальцы. Семь… Как раз попадает на день их свадьбы… Вернее, на ночь… Как там у Пушкина? «С первой ночи понесла…» Разве так бывает?

Она вспомнила странную сваху-старушку, которая все приговаривала что-то, нашептывала, подкладывая им под матрас яичко. Вот и нашептала-наворожила… Чудо, как в сказке! Теперь она совсем настоящая женщина! В ней растет еще одна жизнь. Они с Ионой слились в одно целое и отдали каждый по половинке для того, чтобы появилось на свет новое существо… Маша осторожно потрогала свой живот. Совсем плоский… Даже не верится, что там кто-то живет уже своей жизнью. А она ведь даже не почувствовала… Как же так? Ей всегда казалось, что женщина должна сразу же чувствовать, что станет матерью. Там, внутри, делятся клетки, растет чей-то организм, отвоевывает себе место, а она ходит как ни в чем не бывало и не замечает ничего… Ну и пусть тошнит, пускай кружится голова, да хоть все девять месяцев она готова провести в постели, не есть и не дышать, лишь бы дождаться явления этого чуда на свет.

— Машенька! — раздался сверху встревоженный голос Ионы. — Ты где? Почему так долго? Тебе не плохо?

Он пробирался по погребу, на всякий случай заглядывая на пол между бочками: вдруг она опять потеряла сознание… И наконец увидел… Маша сидела на полу, привалившись плечом к бочке, и с удовольствием запихивала в рот полную горсть квашеной капусты. Рассол капал между пальцами, стекал по подбородку, оставлял на свитере длинные темные дорожки… А Маша, всегда такая аккуратная, совершенно не замечала этого. Она самозабвенно чавкала, и лицо ее выражало полное блаженство. Только заметив изумленный взгляд Ионы, она смутилась и принялась лихорадочно вытирать мокрые пальцы.

— Это он хочет… — словно оправдываясь, сказала она.

«Лекарство», прописанное добрым Карлсоном, оказалось действенным. Иона прекратил пичкать Машу бифштексами с кровью и куриными бульончиками, только удивлялся, сколько соленых помидоров может за один присест слопать его жена. Банку? Две? Припасы солений в кладовке стремительно сокращались. Иногда Маша ночью прижималась щекой к его груди и вздыхала.

— Что? — подскакивал Иона. — Огурец?

— Перчик… — мечтательно произносила она сквозь сон. — Маринованный… маленький такой….

И Иона топал в одном халате в погреб, разыскивая на полках что-нибудь похожее.

— Такой? — спрашивал он, вернувшись, и проводил маленьким красным перчиком около Машиного носа.

— М-м… — Она тянулась вперед, не открывая глаз, а потом долго причмокивала во сне, сладко, будто леденец сосала.

Маша каждый день придирчиво оглядывала себя в зеркало, изо всех сил выпячивала живот… Бесполезно… Хоть бы намек был на то, что он собирается расти.

«Может быть, Карлсон ошибся? — со страхом начинала думать Маша. — Не растет, не шевелится…» Она заказала целую кипу медицинских книжек и теперь внимательно штудировала все, относящееся к беременности.

С облегчением прочла, что шевелиться ее ребенку еще рано, зато с ужасом узнала, что капроновое и шелковое белье вредно, и тут же сменила все на простые хлопчатобумажные комплекты. И туфли с малейшим намеком на каблук тоже были безжалостно отставлены. В просторном платье с длинной косой, из которой были выдернуты все шпильки, Маша напоминала теперь девочку в одежде с чужого плеча.

Но у Ионы тоже начались свои причуды. Он не читал книжек, зато внимательно изучал рекламные проспекты. И однажды приехал домой, как елка, увешанный пакетами.

— Машуля, быстро снимай этот балахон! Смотри, что я привез!

Он, словно фокусник, принялся извлекать из пакетов прелестные женские штучки. Специально для будущих мам. Пояса-бандажи, лифчики с прокладками, элегантные костюмы и даже джинсы с широким поясом, регулирующимся на растущем животе. И потрясал сертификатом качества, чтобы убедить Машу в полезности этих вещей.

А когда она, все еще сомневаясь, сняла наконец свои «натуральные изделия», не выдержал и опять порывисто подхватил ее на руки.

— Черт, забыл спросить у Карлсона… Тебе не вредно? — зашептал он, неся ее к кровати.

Маша счастливо засмеялась:

— Он сказал: можно все, что хочется…

— А тебе хочется?

Вместо ответа Маша закрыла глаза и приоткрыла губы в ожидании поцелуя…

…Потом Иона прижался ухом к плоскому животу, еще хранящему гавайский загар, и замер.

— Ничего не слышу… — Он позвал, щекоча Машину кожу дыханием: — Эй, ты где там? Ты кто? Отзовись…

Маша вытянулась в струнку, блаженно слушая, как Иона общается с будущим ребенком.

— Я твой папа… — радостно сообщал он невидимому собеседнику.

Маша протянула руку и взъерошила ему волосы. Смешной… сам как ребенок… Тоже ждет чуда… Обыкновенного чуда. Чуда природы.

Эпилог

Прошел год с тех пор, как маленький самолет рухнул на поляну дачного поселка «Солнечный», столкнувшись с грозовой тучей. Прошел год с тех пор, как хозяин и летчик элитного аэроклуба «Гелиос» впервые увидел простую скромную библиотекаршу. За это время Солнце совершило свой круг по зодиаку, вернулось в ту же самую точку и двинулось дальше. Или, наоборот, Земля прошла полный оборот по своей орбите вокруг светила. Все зависит от того, с какой точки зрения посмотреть… что принимать за точку отсчета… Есть система гелиоцентрическая — тогда верно второе замечание, а есть геоцентрическая — тогда верно первое. А поскольку мы все живем на Земле, то и будем придерживаться той версии, по которой Солнце вертится вокруг нашей планеты. А она для нас — центр мироздания.

В общем, как ни смотри, а настал июнь. Травник… Ягодник… Солнце щедро согревало землю, и все живое, истосковавшись по теплу, тянулось к нему навстречу. Дурманящий аромат трав, цветов, листьев кружил голову и опьянял новых влюбленных.

И Лариса в белом платье и кокетливой белой шляпке тщательно принаряжала своего сынишку.

— Ну не вертись, Илюшка! Посмотри, просто франт! Ах ты мой женишок!

Важный Илья в черном костюмчике с галстуком-бабочкой действительно был похож на жениха. На Костю, который терпеливо потел в своей строгой тройке, ожидая, когда Лариса наконец будет готова.

И белый «линкольн» ждал у порога, украшенный традиционными разноцветными лентами. Лариса, поразмыслив, выбрала все-таки автомобиль, а не лошадей. И Дворец бракосочетания вместо маленького загса, и Елоховский собор вместо деревенского храма. Ну, это простительная слабость. Не каждый день замуж выходишь… За этими выборами и суматошной подготовкой она прозевала намеченный было апрель, в мае, говорят, нельзя свадьбы играть, а то маяться будешь… так что дотянули до июня. Ну ничего, лучше позже, зато с таким размахом, чтоб всю жизнь вспоминать! И Костя, вопреки прогнозам Сашеньки, не сбежал, «натешившись», а послушно исполнял каждый каприз своей взбалмошной невесты. Сашенька заранее потребовала, чтобы Лариса бросила букет именно ей, и теперь вся сияла в предвкушении чудесных перемен в своей жизни, которые последуют после этого… А что вы смеетесь? Примета проверенная. Вон Ларке ведь повезло!

Она явилась на свадьбу в привезенном Машей экзотическом наряде, вся пестрая, трепещущая «лепестками»-лоскутками, будто цветик-семицветик.

Ждали Машу с Ионой. Костя поглядывал на часы и нервничал. Ни пейджер, ни сотовый телефон у Ионы не отвечал.

— Вы опоздаете! — волновалась Ларисина мама, а они все тянули. Не может быть, чтобы друзья подвели, не пришли в такой день…

Но Маше не суждено было погулять на долгожданной Ларисиной свадьбе. Утром она уже стала одеваться, несмотря на жару, по полной программе: с бандажом, поддерживающим огромный, круглый живот, полукорсетиком, приподнимающим отяжелевшую грудь… Как вдруг резкая мучительная боль пронзила весь низ живота. Маша охнула и согнулась.

— Помоги завязать галстук, — повернулся к ней Иона… и увидел… и перепугался так, как никогда не трусил даже в самые критические минуты, даже перед лицом смерти…

Он бросился к жене, засуетился вокруг бестолково, бессвязно лепеча:

— Началось? Но ведь еще неделя осталась… Еще рано…

— Засеки время, — попросила Маша, когда боль наконец отпустила.

— Восемь пятнадцать, — сообщил Иона. — А зачем?

— Если схватки нерегулярные, то это предвестники. Они бывают недели за две до родов, — объяснила ему Маша, словно несмышленышу.

— А… — протянул Иона и тут же бросился звать на помощь свою палочку-выручалочку. — Валера!

Добрый Карлсон последний месяц жил у них в доме. «В состоянии полной боевой готовности». Он примчался на зов и тоже уселся у кровати с часами.

— Ну что? — то и дело спрашивали они Машу, переводя взгляды с циферблата на нее и опять на часы.

— Ничего.

— Ничего?

— Абсолютно. — Она улыбнулась. — Ложная тревога.

— Двадцать пять минут… — пожал плечами Карлсон. — Наверное, предвестники…

И тут Маша вновь задохнулась от новой волны боли. Карлсон быстро положил ей на живот свою пухлую ладошку и нахмурился.

— Матка в тонусе…

— По-русски говори! — свирепо рыкнул Иона.

— Ну… напряжена… Сокращается, значит…

— И что?!

Схватка закончилась, и Карлсон опять уставился на часы.

— Подождем.

Теперь он насчитал уже пятнадцать минут… И еще пятнадцать…

— Регулярные… — ворчливо сказал он. — Собирайся, голубушка, поедем.

— Может, еще подождем? — испуганно глянула на него Маша.

— Я не акушер, я врач широкого профиля… Ого! Уже двенадцать минут! Все быстрее и быстрее… Пошевеливайтесь, ребята, успеть бы доехать…

— Я читала, что первые роды длятся восемнадцать часов… — робко возразила Маша.

— А я читал, что земля круглая, а вижу, что плоская, — парировал Карлсон.

— А ты палату заказал? — вновь нервно накинулся на него Иона. — Мы же не ждали раньше!

— Уже неделя, как заказана, оплачена, ждет-дожидается, — гордо отозвался Карлсон. — Это тебе не самолет, чтоб по расписанию летать.

Отдельная палата в Институте акушерства и гинекологии ждала свою пациентку в небольшом платном отделении.

— Кто из вас муж? — строго спросил врач в голубом халате и шапочке.

— Я… — тихо пролепетал Иона.

— Посторонним придется подождать здесь. — Врач кивнул в сторону холла с глубокими креслами.

— Он наш личный доктор, — отчаянно взмолился Иона.

— Все равно.

Валерий вздохнул и без споров поплелся к креслу. Иона отчаянно проводил его взглядом. Маленький толстенький Карлсон одним присутствием вселял в него уверенность. А в одиночку Иона совершенно растерялся. Маша стонет от боли, крепко сжимая зубы… тонкие пальчики с незнакомой силой стискивают ему запястье… А он стоит, как дурак, и не знает, что делать…

— Иди… — тихо выдохнула Маша. — Ты бледный…

— Нет, — твердо ответил Иона. — Я здесь буду. С тобой. Очень больно?

Он ласково поцеловал ее в лоб и поправил спутавшиеся пряди.

— Сестра, наркоз! — велел врач.

Маша собралась с силами и решительно мотнула головой.

— Не надо! Это вредно…

— Вам будет легче… Это газовая смесь… она притупляет схватки…

— Все должно быть естественно, — упрямо возразила Маша.

Она дала себе слово не кричать и терпеть до конца. «Ничего страшного… все женщины через это проходят…» — внушала она себе. Но все, что с ней происходило, было таким незнакомым, непонятным… И пугала именно неизвестность того, что же будет дальше…

Схватки становились все чаще и все сильнее, пока не слились в сплошную невыносимую боль. И Маша словно со стороны услышала вырвавшийся из ее груди истошный, какой-то животный вопль…

Иона держал ее за руку, гладил дрожащими пальцами лицо…

— Я с тобой… маленькая моя… держись, девочка… — бормотал он.

А жуткое чувство вины просто съедало его изнутри. Это он, скотина, виноват, что она так мучается… Негодяй… подонок… последняя мразь…

У Маши в глазах такой нечеловеческий страх, губы прикушены до крови, на лбу выступили крупные капли пота. Он струится по щекам, на подушке уже влажное пятно… А огромный живот колышется, будто его кто-то невидимый сотрясает изнутри мощными толчками.

— Иона… — шепчет Маша, находит на ощупь его руку и снова сжимает так, что даже на задубевшей коже моментально проступают синяки.

— Я здесь… — Иона еле ворочал пересохшими враз губами…

И тут Маша истошно вскрикнула, и животный, отчаянный вопль перешел в долгий чудовищный вой… Ее надутый тугой живот вдруг разом опал, словно сдулся… Лопнул?!

— Да сделайте же что-нибудь! — из последних сил выкрикнул Иона.

И голубые стены вдруг подернулись серой пеленой, яркий солнечный свет погас, и глаза его закрыла непроглядная черная пелена…

…Маша перевела дыхание и открыла глаза. Где Иона? На его месте стоит старая нянечка, обтирает ей лоб влажным полотенцем.

— Умница… Еще чуть-чуть…

Эта жуткая боль куда-то делась, теперь Маша чувствовала только, как с невероятной силой рвется из нее наружу то, что еще минуту назад было ее неотъемлемой частью… Оно стремилось стать самостоятельным, разорвать связующую их пуповину. Оно властно требовало своей собственной жизни. Еще один толчок, последнее усилие… Приятное облегчение разлилось по всему измученному телу. Маша приподняла голову и увидела на руках у врача крохотный, красный, сморщенный комок. Это ребенок? Ее ребенок?

Врач тряхнул маленькое тельце, ловко шлепнул по попке, и новорожденный человечек всхлипнул и огласил палату захлебывающимся отрывистым плачем.

— Красавица! — с одобрением сказала нянька.

«Какая же я красавица? — изумленно подумала Маша. — Такая страшная, растерзанная…» Но другие мысли тут же нахлынули беспокойной лавиной.

— Почему он так кричит? Он здоров? С ним все в порядке?

— Не он, а она, — поправила нянька.

— Почему?

— Так ведь доченька у тебя. Красавица… вся в маму…

— Как — дочка? — не смогла скрыть разочарования Маша. — А сын? Должен быть сын…

Она так мечтала о черноглазом мальчугане вроде того сорванца из дачного поселка. О маленькой копии ее Ионы… О Ванечке…

— За сыном в следующий раз приходи, — улыбнулась нянька. — Специально для тебя оставим…

— Где оставите?

— Прекрати свои шуточки, — строго велел няньке врач. — У человека еще шок.

Он помял Маше живот, посмотрел в лицо и улыбнулся:

— Мама у нас молодцом. Почти и не пикнула, можно считать. Великолепно справилась. А ты, Андреевна, лучше папашу подними.

Маша повернула голову. Иона сполз по стенке на пол и сидел так, откинув голову, с закрытыми глазами и страдальчески приоткрытым ртом.

— Вставай, герой, — хлопотала вокруг него нянька, тыча в лицо ваткой с нашатырем. — Совсем умаялся, рожаючи…

Врач презрительно поморщился.

— И зачем разрешили отцов на роды допускать? Все за заграницей гонимся… Уж сколько раз было: придет, весь из себя крутой… Жена рожает, терпит, а он хлоп в обморок. И не знаешь, к кому бросаться, кому помощь оказывать… Слабаки.

— Он не слабак, — вступилась за мужа Маша. — Он очень смелый.

Он летчик.

— Летчик-налетчик! — хохотнул врач. — Ну что, очнулся? Что ж ты так не вовремя катапультировался? Самолет без управления оставил?

Иона поднялся на ноги и смущенно взъерошил свой чуб:

— А Маша?..

— Жива твоя Маша. Дочку тебе подарила. Хочешь посмотреть? Заслужил за свои страдания…

Медсестра вынесла из соседней комнаты уже помытую и запеленутую девочку. Она смешно открывала маленький ротик, словно искала материнскую грудь. Личико было уже не красным, а нежно-розовым, а на темечке торчали взъерошенные, как у Ионы, но пшеничные, как у Маши, волосенки.

— Три пятьсот. Пятьдесят два, — сообщила сестра.

— Это что значит? — Иона отупел от непривычных ощущений.

— Первое — вес, второе — длина, — улыбнулся врач.

— Это хорошо?

— Просто великолепно.

Иона взял маленький комочек на руки, неловко поддерживая болтающуюся головку, и на него глянули совершенно осмысленные светло-карие глазенки.

— Интересно, о чем она сейчас думает? — спросил он вслух.

Весь медперсонал покатился от беззлобного хохота.

— Ну все, от счастья крыша поехала… — выдохнул сквозь смех врач.

— Она думает о том, что пора бы уже отдать ее маме. У нее все мысли сейчас в желудке сосредоточены. Десять минут человек на свете живет, а еще ни разу не поел.

Толстенький Карлсон нервно грыз ногти и качал ножками. При появлении Ионы он вскочил и с тревогой спросил:

— Что?

— Все.

Вид у Ионы был такой ошалевший и потерянный, что бедный Карлсон тут же предположил самое страшное.

— Иона… — сказал он как можно тверже. — Иоанн Алексеевич… мужайся…

А Иона расплылся в широкой улыбке и заявил:

— Друг! Я и так креплюсь из последних сил. Я мужаюсь… но ничего не могу с собой поделать… Представляешь, нам вместо мальчика подсунули девочку…

— И ты… — тихо пролепетал Карлсон. — Ты не рад…

— Да я просто счастлив! — продолжал мотать нервы этот негодник. — Вылитая Машка! — И он вскинул вверх большой палец. — Идем. Сам увидишь!

Маша устало откинулась на высоких подушках. Грудь непривычно ныла, но это чувство было приятным и сладостным. Маленький ротик жадно высасывал редкие желтоватые капельки молозива, а карие глазки уже закрывались… Дочка затихала на мгновение, засыпала, потом снова, словно спохватившись, принималась усиленно чмокать. Необыкновенная гордость переполняла душу. Она стала матерью. Она произвела на свет это маленькое существо… Вот теперь она действительно стала настоящей женщиной. Только теперь, и глупо было раньше думать об этом.

Толстенький Карлсон уже успел сбегать за цветами, и по всей палате, во всех вазах, бутылках, даже в ведре с водой топорщились огромные букеты. Розы, гвоздики, лилии, сирень, тюльпаны… Похоже, он скупил весь ближайший цветочный рынок. А в ординаторской ожидал врачей ящик шампанского. Вот закончится смена, и выпьют они с легким сердцем за нового человека, которому помогли явиться в этот мир.

Иона сидел рядом и смотрел то на дочку, то на Машу. Она вдруг нахмурилась озабоченно:

— Иона… Ванечка… Ведь теперь надо уже готовить комнату.

— Конечно. Я об этом позабочусь.

— И приданое…

— Не волнуйся, родная, я все сделаю…

Им все говорили, что нельзя покупать вещи для ребенка и готовиться заранее. Но они уже договорились, что отведут под детскую большую светлую комнату рядом со спальней, и выбрали нежные, голубые с золотистым рисунком обои.

— А ремонт успеешь?..

— Я прямо сейчас Семену позвоню. Пусть рабочих вызывает.

Иона хлопнул по карманам в поисках мобильного телефона. Вот черт! Впопыхах в машине оставил.

— Иона… — засмеялась Маша и указала глазами на столик. Рядом с ее кроватью стоял телефон.

— Нет, я все-таки идиот! — Иона шлепнул себя ладонью по лбу. — Мы же ребят не предупредили! У Кости ведь свадьба!

— Где-то свадьба, где-то роды… — философски заметил Карлсон. — Кто скажет, что важнее?

Иона быстро набрал номер.

— Все в порядке, Семен… Да… девочка! Спасибо… Надо ремонт… Уже вызвал? Когда? Сразу как мы уехали? И как ты догадался, чертяка?! Теперь позвони Косте по мобильному, скажи, что мы здесь. Всем семейством.

А во Дворце бракосочетания полным ходом шла официальная церемония. Высокая холеная женщина торжественно провозглашала притихшим новобрачным:

— Объявляю вас мужем и женой!

И тут чопорную тишину прорезал заливистый звонок телефона. И жених, невзирая на важность момента, вынул из внутреннего кармана трубку.

— Где вас черти…? Что? Дочка?! Когда вы успели?

Все гости притихли, только Костин голос звучал в огромном зале.

— Дочка! — завопил он. — Машка девку родила!

А новобрачная от такого известия не залилась слезами, а подпрыгнула и повисла на шее у жениха.

— Молодец! Это Илюшке невеста!

— Где? — орал в трубку жених. — Конечно, едем! Сейчас только обвенчаемся быстренько!

— Маме позвони, — сказала Маша. — Возьми, она уже спит…

Иона осторожно переложил девочку в стоящую здесь же крошечную кроватку и опять взялся за телефон.

— Никто не берет трубку. Она же на свадьбе…

— Нет, — покачала головой Маша. — Она не хотела идти. У нее принципы… Это все непозволительная роскошь, когда в стране разрушена экономика, — горько передразнила она.

— Ну я же не ворую, я зарабатываю, — обиделся Иона.

— Ей не объяснишь… Скорее всего, на дачу поехала. Я же не могла грядки вскапывать, а от тебя помощи она из своей глупой гордости не принимает…

— Ладно, не хнычь… — Иона легонько прижал курносый носик. — Дзинь. Это я улажу.

… — Маша! Ма-ша! — скандировали под окном несколько десятков глоток. — И-о-на!

— Тише вы! — Иона распахнул окно и высунулся наружу. — Детей разбудите! Здесь роддом все-таки!

— Ох, прости, старик! Не подумали!

Посреди двора стоял белый «линкольн», а за ним до самых ворот тянулась длинная кавалькада автомобилей. Толпа нарядных гостей окружала стоящих впереди жениха в строгом костюме и невесту в длинном платье и кокетливой шляпке.

Из соседнего окошка смотрели нянечки и переговаривались между собой:

— Глянь, дожили! Теперь из загса прямиком в роддом едут…

— Девяти месяцев не хватило, чтоб расписаться…

— Да нет, она не на сносях вроде…

— Неужто в пути родила?

А Костя все равно срывался на крик:

— Поздравляю!

— Это мы вас поздравляем! — отвечал Иона.

— Покажи дочку!

— Сначала: горько!

— Горько! — подхватили гости.

— Горько! — тут же завопили нянечки из соседнего окошка.

Костя по-хозяйски притянул к себе Ларису и крепко поцеловал в губы. Она обвила его шею руками и с жаром вернула поцелуй. Маша осторожно спустила ноги на пол, нашарила тапочки и тоже выглянула в окно.

— Тебе нельзя вставать! — испугался Иона.

— Можно. Ходить полезнее, — поддержал Машу Карлсон. Он подошел к ним и сунул Ионе в руки мобильный телефон. — Не орите так. Вот я тебе из машины принес…

Костя тоже достал трубку, и они продолжили обмен впечатлениями.

— На кого похожа?

— На Машу.

— Это правильно!

Карлсон нагнулся к кроватке, взял на руки сопящий сверток и поднес к открытому окну:

— Смотрите!

Он приподнял дитя с такой гордостью, словно тоже был причастен к свершившемуся чуду. А впрочем, ведь он первый распознал, что оно уже существует…

— Ну все! — сказал Иона. — Поезжайте праздновать! Гуляйте от души. Первый тост от моего имени, ладно?

А Сашенька улыбнулась и помахала Маше свадебным букетом. Сколько женских лиц прильнуло к окошкам… Когда-нибудь она с такой же гордостью будет смотреть из них вниз… А в руках у нее будет такой же живой сверточек, как у Маши…

Наталья Петровна с самой зари трудилась на грядках. Она устала с непривычки, все тело ломило…

— Добрый день, соседка! — перегнулся через штакетник молодой франтоватый парень.

Впрочем, не такой уж молодой, отметила про себя Наталья Петровна, вон сколько морщин уже на лбу. Наверное, Машин знакомый… Она приветливо улыбнулась в ответ.

— А Маша где же? Что-то ее не видно… Совсем свою дачу забросила, — продолжал парень.

— Так ей ведь рожать скоро, — вздохнула Наталья Петровна. — Не до дачи…

Антон едва смог скрыть изумление. Вот так сюрприз! Кто-то оприходовал эту недотрогу… умудрился. Может, тот, чернявый, что здесь крутился прошлым летом? А теперь она со стыда на люди показаться боится. Живот небось уже на нос лезет… Ха-ха! Ну и уродина она теперь! Так ей и надо! Строила из себя святошу, а теперь осталась лавка с товаром. Теперь появится через год с лялькой на руках — не будет больше ерепениться. Любому мужику будет рада, кто жениться пообещает, грех ее покрыть… Ну, он-то, может, и пообещает… а потом и передумает…

— Да что вы говорите! — преувеличенно обрадованно воскликнул Антон. — И когда ждете?

— Вот-вот…

— Ну, на крестины зовите.

Антон двинулся было дальше, но тут из-за поворота на полной скорости вылетел серебристый «мерседес», он едва отскочить успел. А из «мерса» вышел тот самый летчик…

— Мамаша! — заорал он на весь поселок. — У нас дочка! С внучкой вас!

Он подхватил Наталью Петровну, закружил, топчась прямо по вскопанным грядкам.

— Иона… Иоанн Алексеевич… — лепетала она. — Ведь задушишь… — А сама утирала тыльной стороной ладони градом брызнувшие из глаз слезы. — Фу-ты… и руки грязные…

— Собирайтесь! — велел Иона. — Машка в роддоме, велела мне комнату приготовить, пеленки всякие купить… А я абсолютно не представляю, что надо… Только на вас вся надежда!

— Ох… так уголок надо… конверт… марлю еще на подгузники… — ошалело забормотала Наталья Петровна.

— Садитесь в машину, вместе поедем.

— Сейчас… сейчас…

Она суетливо бросилась в дом, потом опять на крыльцо, хватая то сумку, то ведерко с дорожки… Антон так и остался стоять с открытым ртом. Так этот хмырь и есть отец? Значит, он его так и не отвадил?

— Вы… знакомы? — вдруг спохватилась Наталья Петровна и с гордостью представила: — Это мой зять, Иоанн Алексеевич, хозяин аэроклуба «Гелиос».

Ни хрена себе! Кто же не знает «Гелиос»? Что же выходит, эта замарашка за миллионера выскочила? А Иона повернулся к забору, и взгляд его не предвещал ничего хорошего.

— А… — протянул он, — старый знакомый… Ну, иди сюда, поздороваемся…

— Я пойду, пожалуй… — быстро отпрянул Антон.

— Иди, не бойся. Я сегодня добрый, до смерти не побью.

— Извините… — дрожащим голоском выдавил Антон. — В другой раз…

Иона ухмыльнулся и пожал плечами.

— Как знаешь. Только в другой раз получишь уже по полной программе.

Наталья Петровна удивленно смотрела, как ее сосед со всех ног стремительно улепетывает на свой участок. А Иона по-хозяйски прибрал в сарайчик тяпки и лопату, вынес сумку с ее вещами, запер дом и отдал ей ключ.

— Все готово, дорогая теща. Поехали. Спасайте меня, беспутного.

— Ну что вы говорите… — растерянно сказала она. — Вы такой толковый… Но я, конечно, помогу… Вы кроватку выбрали? Нет еще? А столик для пеленания?..

Иона повел уж было ее под локоток к «мерседесу», но она опять метнулась куда-то. И вытащила из-под крыльца забившуюся туда пушистую трехцветную кошку.

— Господи! Чуть Пусю не забыли!

Она прижала кошку к груди, и Иона усмехнулся про себя, что он-то точно сейчас меньше всего думал об их Пусе.

К приезду Машеньки и Дашеньки все было готово точно в срок. Обои поклеены, окна покрашены, новые легкие занавески весело колыхались от теплого ветерка. Белоснежная колыбелька с кружевным пологом и большим розовым бантом вполне сгодилась бы для наследной принцессы. На удобном столике разложены приготовленные пеленки, шкаф заполнен пакетами с памперсами, а между комнатами прорублена дополнительная дверь, чтобы Маша могла быстро подойти к ребенку ночью. Иона хотел взять ночную няню, но и Маша, и теща резко воспротивились.

— Никаких чужих рук!

— Ты мне здесь раскладушку поставь, — сказала Наталья Петровна. — Я по ночам вставать буду. Пусть Маша отдыхает.

— Зачем раскладушку? Для вас прямо напротив комната готова, — ловко ввернул Иона. — Ребенку необходима бабушка. Мать — это мать, а бабушка…

— Да… — кивнула Наталья Петровна и не стала спорить.

А особенно ее умилила специальная ванная, примыкающая к детской. По сверкающему кафелю прыгали зайчики и мишки, по дну словно плавали в воде рыбки… Все было такое маленькое, уютное, что самому хотелось вновь стать ребенком. Она с уважением поглядывала на зятя. Как он только успел столько сделать всего за пять дней! Теща видела, что он и ночами не спал, сам окно докрашивал, кафель отчищал после ухода рабочих. А днем то к Маше мотался, то по магазинам вместе с тещей. И действительно советовался, прислушивался к ее выбору. Для себя Наталья Петровна присмотрела бы что попроще… но для внучки! Она зажмуривала глаза и специально не надевала очки, чтоб не видеть пугающие цены со многими нолями. И безошибочно отбирала самое лучшее — и красивое, и практичное. Вот только повариха на кухне ее смущала. Конечно, без нее Иона один не справился бы, Маше тоже сейчас некогда будет стряпать на всех… А она-то что, безрукая? По крайней мере, бульоны Маше в больницу Наталья Петровна варила собственноручно, никому не доверяя. И домашние котлетки, и булочки с маком, Машины любимые…

Маша их сразу узнала:

— Мамины… Ты был у нее, Иона? А она сама почему не придет?

— Она ужасно занята, — таинственно сказал он.

— Чем это? — надулась Маша.

— В настоящее время проводит в кладовке ревизию и кипятит детские бутылочки. А может, шторы подшивает. Ей не нравится, как в ателье сделали.

— Ты сумел ее вытащить к нам? — обалдела Маша.

— А разве есть на свете такое, что мне не под силу? — Иона выразительно расправил плечи.

Маша прыснула тихонько и с намеком сказала:

— Есть… Правда, только одно…

Маша в просторном костюме из тонкого шелка появилась в больничном холле, а следом за ней нянька вынесла кружевной атласный конверт, из которого едва виднелась головка, утонувшая в пышных кружевах чепчика.

Иона важно принял из ее рук сверток и вручил жене цветы.

— Ты меня совсем задарил… Этот запах…

— Запах? — переспросил он. — Знакомые симптомы. Может, ты…

— Пока нет, — улыбнулась Маша.

А Наталья Петровна нетерпеливо приподняла край конверта и заглянула туда:

— Ох, и правда… Машенька… Вот такая же была… Смотрите, и ямочки есть…

— Она Дашенька, — мягко поправила Маша.

— Ну да… Это я по привычке…

Иона отдал ей внучку, и она крепко прижала ее к груди. А свекор со свекровью ревниво подошли поближе, и свекровь низко склонилась над свертком, пристально вглядываясь в личико малышки. Наверное, она искала Ионины черты, но Наталья Петровна была права — вылитая Маша.

— А брови, как у Ионы, — уверенно заявила свекровь. — И уши. Правда, Алексей?

Ее муж пожал плечами и кивнул. Трудно представить девочку похожей на мальчишку…

А Маше почему-то стало грустно, смутное беспокойство охватило ее. Конечно, родители всегда беспокоятся за своих детей, взрослые они или совсем еще крошечные… Но все-таки с мальчиком меньше проблем… А как сложится судьба у ее девочки? В кого она влюбится? Не принесет ли ей страданий эта любовь? Подарит ли ей судьба такого же суженого, как ее отец?

Костя тоже заглянул в конверт. Малышка открыла глазки и весьма кокетливо «состроила» их незнакомому мужчине.

— Ух ты! — воскликнул Костя. — Врожденный шарм! Только вылупилась, а уже кокетничает! Такая не пропадет! Смотри, Иона, за твоей дочуркой глаз да глаз нужен!

— Буду смотреть… — хором сказали Маша и Иона.

Content

Татьяна Дубровина, Елена Ласкарева
Высший пилотаж

Пролог

Часть первая

Глава 1 Портрет в стиле Пикассо

Глава 2 Страх высоты

Глава 3 Гибель дракона

Глава 4 Ребро Адама

Глава 5 Медосмотр

Глава 6 Диалог без слов и со словами

Глава 7 Дуэль с Кощеем Бессмертным

Глава 8 Сцена на балконе

Глава 9 Не стать пешке королевой

Глава 10 Последний день весны

Часть вторая

Глава 1 Исхода нет

Глава 2 Обновка

Глава 3 Перипетия

Глава 4 Карлсон, который живет не на крыше

Глава 5 Солнечная королева

Глава 6 Черный котенок

Глава 7 Волшебный клубок

Глава 8 Маньяк

Глава 9 Шекспир и ассорти из осетрины

Глава 10 Сытый голодного не разумеет

Глава 11 Пенсионный фонд Робин Гуда

Глава 12 Следствие ведет мисс Марпл

Глава 13 «Мери едет в небеса»

Часть третья

Глава 1 Замкнутый круг

Глава 2 Затяжной прыжок

Глава 3 Земля и небо

Глава 4 Уравнение с неизвестным

Глава 5 Первым делом — самолеты

Глава 6 Высший пилотаж

Глава 7 На разных языках

Глава 8 С глаз долой — из сердца вон

Глава 9 Старая дева

Глава 10 Все на продажу

Глава 11 Олух царя небесного

Глава 12 Тау-квадрат

Глава 13 Незваный гость

Часть четвертая

Глава 1 Спаситель

Глава 2 Беспорядок

Глава 3 Игра по всем правилам

Глава 4 У вас товар — у нас купец

Глава 5 Жених

Глава 6 Лихорадка

Глава 7 Невеста

Глава 8 Птица-тройка

Глава 9 Царский подарок

Глава 10 Пир на весь мир

Глава 11 Брачная ночь

Глава 12 Одно целое

Глава 13 Родные пенаты

Глава 14 Тает как свеча…

Глава 15 Обыкновенное чудо

Эпилог