Твои ровесники

ТЭДДИ НАЙС — ПОДДАННЫЙ КОРОЛЯ ВЕЛИКОБРИТАНИИ

1. ЖИТЕЛЬ СТОЛИЦЫ

Тэдди Найс живёт в столице Англии — в Лондоне.

Тэдди, так же как и тебе, девять лет, но он мал ростом и узкоплеч. Сейчас он спит и видит странный сон: огромная серая кошка холодной, мокрой лапой гладит его по щеке. Тэдди открывает глаза и не может понять, где он. Справа и слева тянутся вверх бурые гладкие скалы. Над головой висит тяжёлое облако густого тумана. Всё это похоже на дно глубокой реки.

Мальчик быстро поднимается и, приплясывая от утреннего холода, обматывает вокруг пояса толстую пеньковую верёвку. У верёвки много назначений: она поддерживает штаны, заменяет пуговицы на курточке и, если её стянуть изо всех сил, притупляет острое чувство голода.

Облако тумана поднялось. Теперь оно покачивается на краю крыши. Отвесные скалы превратились в закопчённые кирпичные стены. Два дома так близко стоят друг к другу, что узкий проход между ними кажется трещиной в стене.

Эта щель — постоянная квартира Тэдди.

Застывшими пальцами Тэдди с усилием закрепляет сложным узлом концы верёвки. Потом Тэдди достаёт из бездонного кармана кусок проволоки и садится на угольный ящик. Надо починить башмак. Вчера, убегая от «бобби» (так называют в Лондоне полицейских), Тэдди зацепился за камень и оторвал подошву. Работая, Тэдди напевает:

Если встретишь день с улыбкой,

Он тебя благословит…

Проволока легко прокалывает сопревшую кожу, шов получается ровный и красивый. Тэдди не торопится, стараясь продлить приятную работу.

Башмак готов, но пальцы разогрелись и требуют движения. В поисках работы Тэдди осматривает своё имущество. Солдатская сумка, служащая также и подушкой, радует глаз новой заплатой из сверкающей клеёнки.

Вчерашняя находка — трость с отломанной ручкой — лежит на куче бесцветных тряпок. Ценнейшая находка! Тэдди смотрит на трость, и у него возникают разнообразные планы: можно вырезать на трости кольца — на красном дереве это будет очень красиво. Или нет, лучше украсить её буквой «Т».

Тэдди замечает, что над тряпками поднимается тоненькая струйка пара. Тэдди улыбается. В его глазах появляется тот особенный огонёк, что вспыхивает у людей всех возрастов при виде цыплят, пушистого котёнка или большелапого, ушастого щенка.

Тряпки тихо колышутся. Вот они вздулись горкой, и, словно из морской пучины, вынырнула лохматая голова девочки.

2. БЕССИ КАТАЕТСЯ В ЗОЛОТОЙ КАРЕТЕ

Это Бесси, пятилетняя сестрёнка Тэдди. Он с вечера укрыл её от ночного холода всеми тряпками, какие скопились в щели за много месяцев.

Бесси хорошо выспалась. Тэдди определяет это по румянцу, который бегает по её бледному личику.

Она улыбается, потягивается. Её глаза, вначале бледноголубые, быстро синеют и делаются прозрачными. Она протягивает брату худенькую руку и тоненьким голоском тянет:

— Тэ-э-э-э…

Она умышленно не договаривает слова — это одна из множества забавных игр, которые Бесси сама себе придумывает.

Тэдди — хорошая нянька. Он охотно присоединяется к игре и поёт слегка охрипшим голосом:

— Бе-е-е-е…

Оба хохочут.

Потом Тэдди умывает её дождевой водой из ямки на булыжной мостовой и завязывает на темечке Бесси бант из лоскутика тем же мудрёным узлом, каким укреплял свой пеньковый пояс.

Тэдди рассказывает сестре о большой кошке, которую он видел во сне, но замечает, что история получается мало интересной. Тогда он украшает кошку огненными крыльями. Теперь Бесси глядит на брата не моргая. Тэдди увлекается. Кошка вырастает до размеров лошади, хватает зубами Бесси и поднимает её выше дома.

— А ты? — испуганно шепчет Бесси.

— Я схватился за кошкин хвост, и мы поднялись к облакам.

— А потом?

Тэдди мчится без остановок. Он подробно рассказывает, как после жаркого боя кошка умоляет Тэдди о пощаде, как в благодарность за помилование указывает клад. Бесси едет по улицам Лондона в золотой карете. Тэдди сидит на козлах и щёлкает бичом.

Куда они едут?

Бесси задумывается и приказывает:

— В булочную!

Здесь съедается огромный пирог с вареньем…

Бесси глотает слюну и старается незаметно вздохнуть, но Тэдди всё видит и ловко меняет направление рассказа.

Обматывая грудь сестры дырявым вязаным шарфом, Тэдди с таинственным видом сообщает, что днём сны прячутся в дымовых трубах и сами спят.

Тэдди роется в солдатской сумке. Бесси знает, что в ней таится великолепное собрание удивительных предметов, и от нетерпения подпрыгивает.

Тэдди не спешит. Он достаёт из сумки жестяную коробку из-под печенья и медленно, торжественно обтирает её рукавом курточки. В коробке хранятся яркие картинки. Каждая из них имеет свою особенную историю.

Вот эта, с оранжевым быком на зелёном поле, была наклеена на консервной банке.

В тот незабываемый день Тэдди и Бесси, усталые и голодные, бродили по лондонским улицам. Жёлтые пятна фонарей еле пробивались сквозь мокрый туман. Около переулка Крук-Корт грузовик наскочил на угол дома. Из машины с грохотом посыпались ящики. Один из них разбился, и к ногам Тэдди подкатилась круглая банка. Тэдди схватил её и спрятал в сумку.

К месту ночлега дети возвращались кривыми, неосвещёнными переулками.

Тэдди боялся тюрьмы.

При одной мысли о том, что Бесси, синеглазая Бесси, останется одна, ему хотелось плакать. Поэтому Тэдди избегал тех способов пропитания, которые угрожают исправительными колониями или тюрьмой.

Но случай с банкой допускал различные толкования. Тэдди выбрал себе простейшее: банку потеряли, а он её нашёл. Вот и всё.

Жирное мясо было съедено под туманными лондонскими звёздами. Его сказочный вкус неизменно возникал во рту при рассматривании картинки.

Тэдди сердито сплёвывает, суёт коробку со своим богатством в сумку, вешает её через плечо, берёт обломок трости и ворчит:

— Ну, нечего… Идём!

Глаза Бесси потухают. Ей очень хочется посмотреть и другие картинки, но она знает, что итти необходимо. Шумно вздыхая, она мелкими шажками семенит за братом.

Когда они выбираются из своей щели на улицу, Бесси преображается: она похожа на крохотную старушку, сгорбленную, с трясущейся головой. Она держится за сумку и старательно хромает.

Но улица пуста, и Тэдди говорит:

— Сегодня ты отлично работаешь, но мы немножко рано вышли — все спят.

Бесси мгновенно перестаёт хромать. Она шагает вприпрыжку рядом с братом, крутит головой и поёт на своём замысловатом языке:

— Тэ-э-э-э… Лю-ю-ю-ю… До-о-о-о…

Бледное солнце пробилось сквозь туман. Пыльные окна вспыхнули розовым пламенем.

Вдоль улицы, почти касаясь мостовой, промчалась ласточка. На перекрёстке она взметнулась вверх, попала в солнечный луч и трижды крикнула:

— Жить! Жить! Жить!

3. ДВА ЛОНДОНА

Бесси разговорилась. Она осыпала брата градом вопросов. Тэдди отвечал мгновенно, не задумываясь. Он знал всё на свете. Он прекрасно разбирался в тонкостях птичьего языка. Он запросто болтал с собаками. Кошки советовались с ним о своих делах.

Бесси была твёрдо убеждена, что Тэдди держит весь этот запутанный мир в своих руках. И если он говорил иногда: «Потерпи немножко, совсем капельку», то на это были особые причины, которыми она, будучи девочкой, не интересовалась. Ведь мужские дела такие сложные!

— Когда мы будем богатыми, мы купим дом?

— Разумеется, — отвечает Тэдди. — С чердаком и сараем.

— А как мы будем там жить?

Тэдди излагает увлекательный план.

Он начинает с того, что размещает в доме всех знакомых кошек и собак. В одной из комнат, в той самой, где стены будут украшены картинками, которые пока хранятся в сумке, будет очаг, как в харчевне.

Бесси хорошо помнит этот очаг.

Однажды подвыпивший матрос повёл их в харчевню и угощал варёными бобами и пивом. Они сидели возле очага. Куда теплей лондонского солнца! Кроме того, на пылающих углях жарилась баранина. Воспоминание кружило голову…

— Но наш очаг будет ещё больше и жарче.

— Ещё больше? — шепчет Бесси.

— Ну конечно, — небрежно роняет Тэдди: — ведь мы будем жарить целых баранов.

— А когда?

— Потерпи немножко…

Тэдди старательно объясняет. Ведь нашёл же он в начале весны целый шиллинг. Теперь необходимо найти клад. Вот будет немного потеплее, и — будьте покойны! — Тэдди примется за это дело.

Дети пересекают маленькую площадь. Идут по извилинам тёмных переулков, мимо мрачных коричневых домов. Дома беспорядочно теснятся и выталкивают один другого из рядов почти на середину мостовой.

Встречаются пустыри с глубокими воронками от фашистских бомб. Рядом с остатками зданий, напоминающих сломанные зубы, стоят большие ящики, сбитые из гнилого тёса, ржавого железа и тряпок.

В ящиках живут люди.

В некоторых воронках — шалаши из прутьев и фанеры.

Там тоже живут.

Тэдди хорошо знает эту часть Лондона. Он уверенно ныряет в переулки, похожие на тёмные норы, смело входит в ворота домов, с тем чтобы, проскочив через сломанный забор, сократить путь…

В Лондоне до сего дня существуют два города. Один Лондон — город древних замков, соборов, банков, гигантских магазинов, тенистых парков и красивых особняков, где живут богачи.

Но если пойти от центра города прямо на восток, попадёшь в другой Лондон.

Уже через полчаса пути узкие улицы начинают разбегаться вкривь и вкось. Вместо правильных площадей и садов дымятся горы вонючего мусора. Уроды-дома нависают над бугристой мостовой и зло косятся чёрными впадинами узких окон. Небо летом и зимой наглухо закрыто тяжёлой грязножёлтой тучей копоти и угольной пыли.

Горожане этого Лондона звериных трущоб говорят на особом, кокнейском наречии, которое резко отличается от языка жителей особняков и дворцов другого Лондона.

Тэдди улыбается. Бесси тихонько дёргает его за пояс:

— Ты зачем смеёшься? — Она заглядывает ему в глаза — ей хочется знать, о чём он думает.

Тэдди уменьшает шаги и кладёт руку на её плечо — сейчас начнёт рассказывать. Бесси сдерживает дыхание. Тэдди напоминает сестре о том тёплом утре, когда они после долгого путешествия попали на сказочную улицу…

— Это — где попугайчик? — перебивает Бесси.

— Вот, вот… Удивительно, как ты запомнила — ты была совсем крошка.

— А теперь?

— Ого!

Бесси останавливается.

— Померяемся?

— Давай!

Тэдди чувствует, как острые лопатки Бесси скользят по его пояснице. Она громко пыхтит и вытягивается на цыпочках, с трудом удерживая равновесие. Тэдди незаметно опускается, пока её горячий затылок не касается его шеи. Он так правдиво разыгрывает изумление, с таким растерянным видом почёсывает кончик носа, что Бесси не выдерживает:

— Дай ухо.

Тэдди склоняется.

— Я чуточку поднялась на пальчики.

— Да? Но ведь я на каблуках.

Он безнадёжно машет рукой. Они идут дальше.

— Ну, говори! Длинно-длинно… Докуда?

— Отсюда до того дома.

Бесси меряет глазами расстояние и приказывает:

— Длинней! А иди потише.

— Мы ходили смотреть пароходы и самолёты, помнишь?

— В доки?

Тэдди презрительно кривит губы:

— В доках всё настоящее… А те пароходы, в окне, малюсенькие и за стеклом. Капитан ростом с муху.

— С муху?!

— Даже меньше. А бинокль у него такой крошечный — совсем не видно… А на мосту поезд, в окнах человечки и наверху самолёт…

Бесси быстро говорит:

— Тэдди, идёт…

Бесси горбится и волочит ногу.

Тэдди видит женщину с плетёной сумкой и достаёт из кармана два тряпичных мячика. Затем он устанавливает на лбу трость и, жонглируя мячиками, преграждает женщине дорогу. Она, глядя на Бесси, долго роется в кошельке.

Из ворот дома выходит старушка. За подол её платья держится девочка чуть-чуть повыше Бесси. Девочка подбегает к Тэдди и, открыв рот, следит за полётом мячиков.

Сзади зрителей останавливается длинный, сухопарый полисмен.

Бесси тычет Тэдди пальчиком в бок.

Тэдди переводит глаза на сестру и весело подмигивает: она может быть спокойна — в приют сажают только за попрошайничество, а торговать на улице или давать представления, да ещё такие отличные, можно сколько угодно…

Но всё-таки Тэдди торопится окончить программу: от такого количества зрителей проку мало. Резким движением головы он подкидывает трость и ловит её на носок башмака.

— Ап! — и мячики высоко взлетают вверх.

Тэдди открывает сумку навстречу опускающимся мячикам.

— Ап! Ап! — Мячики один за другим послушно прячутся в сумке.

Тэдди левой рукой хватает трость, правой срывает шапку, закидывает голову и замирает. Представление окончено.

Когда зрители расходятся, Бесси озабоченно спрашивает:

— Сколько?

Тэдди подбрасывает никелевую монетку:

— Чикин-ликин!

И «длинно» рассказывает о горбатом мосте через Темзу, о страшных башнях Тоуэра, куда каждого, кто обидит короля, запирают на сто лет. Узников стерегут вороны с железными клювами, самому младшему из них триста тридцать три года…

— А потом мы подошли к решётке и увидели… Что увидели?

Бесси печально вздыхает:

— Ох, я не угадаю… Говори уж!

Всякие ограды, заборы, даже глухие каменные стены Тэдди считал чем-то вроде черты при игре в «классы» — наступать на неё нельзя, а перепрыгнуть на одной ножке разрешается. Сквозь решётку они легко проникли в сад. Тэдди показал сестре золотых рыбок в мраморном бассейне и даже попробовал поймать одну из них. Они вошли в беседку и сквозь окошечки из цветного стекла видели небо — то холодно-зелёное, то жутко-красное, то весело-жёлтое.

Этот мир за решёткой был так великолепен, что Тэдди стал присматривать в нём уголок, пригодный для жилья.

Но настоящие чудеса начались с появлением девушки в ослепительно белом чепце. Притаившись в кустах, путешественники видели, как она покрыла круглый стол скатертью, как пришли два старика в каких-то петушиных костюмах и принялись ставить на стол такое множество кушаний, что Тэдди сбился со счёта. Потом вышел ещё один старик и вынес большую клетку. В ней сидел попугай с многоцветным хвостом необычайной длины…

— …И вот прибегает мальчишка в красной курточке и бьёт в медную сковородку… Бам-м-м-м! Как в церкви… И приехала старуха в корзинке на колёсах…

Тэдди посадил сестру на ступеньки того дома, возле которого должен был закончиться рассказ, и стал показывать, как везли старуху, как пришла леди с трясущейся головой, как прибежала девочка — не такая красивая, как Бесси, но всё же «ничего себе». На руках она держала собаку, такую жирную, что та хрипела и сопела, словно бегущий «бобби»…

— …И вдруг… — слушай, Бесси, слушай! — попугай начал говорить по-человечьи: «Сэр! Сэр-р-рр…»

— Попугайчик в штанишках из перышек! — хохочет Бесси.

Эту подробность Тэдди позабыл, но запомнил другую, не менее важную.

Все, кроме мальчика в красном и стариков в петушиных нарядах, стали есть. Потом девочка кормила собаку конфетами и вкладывала в клюв попугая кусочки мяса. Тэдди решил, что еды хватит на всех, и вышел из кустов.

Он понял, кто главное лицо в этой компании, и обратился прямо к старухе в корзинке: «Бабушка, дайте и нам кусочек».

Эх, и завизжала же она!

Конечно, Тэдди ничего не стоило убежать. Он бы даже уехал от погони, прицепившись к автомобилю. Но Бесси…

Он мчался к решётке, держа на руках сестрёнку. Ему казалось, что весь Лондон орёт, пищит и свистит…

И громче всех каркал попугай: «Добр-р-р-рое утррро, сэр-р-рр! Добр-р-р-рое утррро! Сэр-р-рр… Сэр-р-рр…»

Да, было дело.

С того «доброго утра» Тэдди, поразмыслив, перебрался в ту часть города, где поиски пищи были делом повседневным и ни у кого не вызывали удивления…

Детям надо пересечь большую улицу. Это деловой квартал Лондона — Сити. Железные ставни банков, контор и меняльных лавок ещё закрыты, но дворники уже шуршат метлами.

Тэдди взял сестру на руки, загудел паровозом и перебежал улицу.

— Эй, оборвыш, куда держишь путь?

Тэдди вздрогнул и замер. Перед ним возвышался полисмен.

Тэдди хитёр и бесстрашен, как старая воробьиха.

— Да вот, иду купить цепочку к своим золотым часам, — беззаботно отвечает Тэдди и, взяв Бесси под руку, идёт мимо «бобби», помахивая обломком тросточки.

Дойдя до угла, оба на всякий случай сворачивают в переулок и бегут.

Остановились на перекрёстке. Бесси часто и шумно дышит. Тэдди замечает: на её лице расплываются серо-голубые пятна. Она мягко опускается на колени, голова свешивается на грудь.

4. ГОЛУБЫЕ ПЯТНА

Тэдди сажает Бесси на край тротуара, садится рядом. Холодный висок касается его щеки. Тэдди чувствует, как на виске испуганно бьётся какая-то жилка.

Появляются редкие прохожие. Это те, кого кормит порт. На узловатых ногах размеренно шагают грузчики. Почти не отрывая от земли подошв, развалисто бредут матросы.

Гулко стучит деревянной ногой инвалид с медалью на выгоревшем тельнике. До войны он был королём грузчиков Лондона и Ливерпуля. Его знали капитаны всего мира. Сейчас он живёт смутной надеждой на встречу с удачливым приятелем, на даровой стакан пива, на толстый окурок американской сигареты.

Караван пятитонных грузовиков сотрясает улицу.

Но Тэдди ничего не видит и не слышит, кроме биения жилки на виске Бесси. Наконец, он улавливает перемену.

Реже… Ещё реже…

Тэдди бережно опускает её голову на колени и, не моргая, глядит на голубые пятна. Они во впадинах щёк, и от этого лицо Бесси сделалось чужим и страшным.

Из ворот напротив вылетели, как выпущенные из рогатки, мальчишки с пачками утренних газет и с воплем растаяли.

По улице поплыл запах горячего хлеба и сейчас же смешался с бензиновой гарью.

Тэдди вздрогнул: ресницы Бесси шевельнулись. Голубые пятна поползли к подбородку и пропали.

Через минуту Бесси сидит на спине брата и поёт ему в ухо новую песенку:

Бу, бе, бу,

Би, бо, ба…

Бесси цепко держится за горло брата. Ему трудно дышать, но, предельно надув щеки, он героически аккомпанирует:

Трум, трам, трим,

Трэм, пам, плям…

С этим маршем они входят в квартал Спитльфильдс.

5. ЗАКОН ВОЛЧЬЕЙ СТАИ

На крохотном базаре нет никаких перемен. Всё так же уныло ходит человек в синих очках. На его груди и на спине висят куски картона с надписью: «Дайте работы!»

На том же месте стоит седоволосая молодая женщина в матросской шапочке. Она продаёт детскую коляску и тряпичную куклу.

— Сладкие ячменные лепёшки!

Тэдди поднимает Бесси. Её колени упираются в прилавок. Тёмные лепёшки похожи на камни — они даже блестят так же, как мостовая после дождя.

— Выбирай!

Легко сказать! Эта поджаристая, но какая-то мятая, та — аккуратненькая, но уж очень мала… Конечно, надо взять эту, пухлую…

Тэдди небрежно швыряет монету. Она описывает полукруг, вертится на месте и ложится среди лепёшек… Вдруг её закрывает огромная волосатая рука. Тэдди бледнеет и поднимает голову.

На него смотрят с мрачной усмешкой мутные глаза бородатого человека.

— Наконец-то я её нашёл, — бормочет бородач и кладёт монетку в карман.

— Пожалуйста! — говорит Тэдди. — Я как раз хотел вам одолжить немного денег… Чикин-ликин…

Бородач виновато пожимает плечами и скрывается.

Состроив грустные лица, брат и сестра ходят по крохотному базару.

Останавливаются перед столиком с жареной печёнкой и умильно глядят в глаза торговке. Та равнодушно отмахивается.

Дети идут дальше.

Коричневый китаец складывает пирамиду из гнилых яблок. Тэдди чувствует на шее жаркое дыхание. Оглядывается: мальчик и девочка. Мальчик кивает головой в сторону китайца. Тэдди прикрывает левый глаз в знак того, что понял, и отводит Бесси в сторону. Мальчик толкает Тэдди в грудь. Тэдди схватывает его за горло. Ребята сцепились. Пыхтя, они приближаются к столику китайца. Девочка вертится около дерущихся. Тэдди толкает противника на столик. Пирамида разваливается. Девочка подставляет юбку. В неё мягко скатываются яблоки. Незнакомцы исчезают. Тэдди остаётся на месте и преувеличенно громко ревёт, изображая побитого. Китаец ругается тонким голоском и собирает с земли яблоки.

Делёжка добычи происходит под воротами.

Тэдди получает четыре яблока. Когда яблоки съедены, детей охватывает яростный голод.

6. «ЭТА ПОМОЙКА МОЯ…»

Они молча идут извилистыми переулками, заходят в тёмные дворы. Тэдди подсаживает сестру на высокий борт помойного ящика. Она некоторое время висит на локтях. Тэдди влезает в ящик и перетаскивает туда Бесси. Всё это надо проделать быстро: мусорщикам и собакам вход во двор воспрещён.

Тэдди палкой разгребает мусор. Бесси разворачивает бумажные комки. Иногда случается найти в бумаге окаменевшую кожицу сыра или хрустящую колбасную шкурку. Тщательно обследуются консервные банки: к жестяной поверхности, особенно около крышки, всегда прилипают ниточки мяса или крупинки сала. Кроме того, с банки можно содрать новую картинку.

Они роются в отбросах, но ничего не находят. Так они идут со двора на двор, от помойки к помойке…

Если вход в ворота охраняется дворником, Тэдди обходит дом, отыскивает лаз в стене и проникает к заветному ящику.

Тэдди не слышит проклятий, с которыми его отгоняют от помоек. Он охотно подставляет свою костлявую спину навстречу ударам, лишь бы грубая рука не коснулась Бесси…

Но вот, карабкаясь на стенку ящика, Бесси не может удержаться и срывается. Тэдди бережно поднимает сестру. Он видит, как она устала.

Тэдди отводит Бесси в угол двора, сажает среди бочек и возвращается к помойке.

Много раз он яростно перекапывает мусор. Ни крошки!

Волоча ноги, они бредут дальше. Улица неожиданно поворачивает и сужается. Тэдди останавливается и смотрит перед собой. Он узнал это место: если свернуть влево, можно добраться до грузовой пристани. Путь далёк. Тэдди глядит на сестру. Она прижалась к шершавой стене, плечи подняты до ушей, и кажется, что у неё под платьем спрятаны острые крылышки. Бант развязался, влажные волосы на лбу похожи на прилипшие соломинки.

Они идут медленно и тяжело…

У мусорного ящика стоит невысокая женщина. Она перегнулась через борт и шевелит отбросы железным крючком.

Женщина ловко работает своим орудием. Тэдди видит, как она снимает с конца крючка большой подгнивший помидор и опускает его в котелок, привязанный к поясу.

Потом она выпрямляется и глядит на Тэдди странными глазами — они не двигаются и не блестят. Её тонкие губы почти неприметно шевелятся. Она говорит, но Тэдди не слышит и делает в сторону женщины осторожный шаг. Та вздрагивает и кладёт руку на котелок:

— Эта помойка моя… И та помойка моя… Здесь все помойки мои… Уходите отсюда!.. Вы можете найти пищу в другом месте… А я не могу… Вот умру… тогда и придёте…

И женщина величественно указывает крючком на ворота. Она вдруг стала похожа на статую у входа в парк Виктория. Тэдди вздрагивает, хватает Бесси на руки и, чувствуя на своём затылке страшный взгляд, бежит на улицу.

7. КУСОК ХЛЕБА

Тэдди стоит около съестной лавки, разглядывает намалёванную на оконном стекле розовую свинью и затем с разбегу решительно входит в открытую дверь.

Он впитывает всеми порами тела горький чад подгоревшего масла и лука. На мгновенье ему показалось, что он взвивается к небу. Тихий звон в ушах превращается в оглушительный хор… Тэдди кусает губы и, стараясь не смотреть на глиняные миски с едой, подходит к стойке. Багроволицый человек, склонив голову набок, режет на тощие кусочки скользкую рыбу.

В его коротких пальцах появляется тёмная бутылочка. Он бережно встряхивает её над тарелкой — вылетают золотые брызги горчицы…

Тэдди слышит вопросительный окрик, знает, что он относится к нему, но не может оторвать взгляда от стойки. На тарелку густым дождём сыплется лук, он мягко ложится на картофель. Несколько изумрудных крошек падает к ногам Тэдди.

Это его добыча. Он имеет право на куски, которые люди выбрасывают или теряют. Но в сознании мальчика вспыхивает смелый план.

Тэдди мысленно измеряет расстояние от стойки до двери, и всё его тело сжимается в комок для решительного прыжка. В это время тарелку с рыбой уносят.

На её место шлёпается каравай хлеба. Под ударом горбатого ножа хлеб лениво разваливается. Тэдди глубоко вдыхает вкусный его запах.

Горка душистых, ноздреватых кирпичиков растёт. Она клонится в одну сторону. Поползла… Поверх сооружения покатой крышей легла краюшка с треснувшей коркой. Горка застыла.

Вокруг подноса с хлебом появляются и исчезают тарелки, дымится картофель, извиваются тонкие стружки сыра, изумлённо раскрывают рты селёдки.

Тэдди не видит этого буйного разнообразия еды. Для него весь мир сосредоточился в неподвижной горке хлеба. Тэдди впился в неё глазами. Он видит то, чего никто не может заметить: он видит, как увесистая краюшка незаметнее хода часовой стрелки ползёт в его сторону.

Человек за стойкой убеждён, что жалкий оборвыш убежал после первого окрика, — он привык видеть нищих, которые ноют и вымаливают подачку. Но в данном случае он ошибся: за стойкой притаился маленький волчонок, подкарауливающий добычу.

Трава растёт быстрее и приметней, чем движется краюшка. Тэдди изучил каждую её трещинку, каждый бугорок.

Вот она быстро дёрнулась и… замерла.

Ползёт!

Её движение равно движению облака в безветренный день…

Ползёт! Теперь это может заметить даже сытый. Краюшка скользит и неслышно падает на пол.

Прыжок!

Есть!

Хозяину съестной лавки показалось, что от стойки к двери метнулась серая тень. Но что это было — кошка или птица, — он не разглядел.

И только взглянув случайно в окно, сквозь изображение розовой свиньи он увидел, как, вобрав голову в плечи, мчится маленький мальчик, быстротой и острыми, стремительными поворотами напоминающий летящую ласточку…

Тэдди знает, что бегущий человек вызывает у собак и полицейских одно желание: догнать бегущего. Поэтому у входа в сквер, где его ждёт Бесси, Тэдди сменяет бег на ленивую походку и идёт по дорожке, ловко изображая чинно гуляющего мальчика. Он даже следит за полётом бабочек.

Бесси неподвижно сидит на скамье. Тэдди садится рядом. Он бледен и трудно дышит. Он разламывает краюшку. Бесси жуёт, качая головой в такт движению челюстей.

Она быстро проглатывает хлеб, смотрит на кусок в руке брата и спрашивает:

— А ты?

Тэдди на секунду задумывается и отдаёт ей хлеб:

— Я? А я уже ел…

8. «БОББИ» ВСТРЕВОЖЕНЫ

Дома́ раздвигаются. Они стоят мрачными островами; овраги, канавы, холмы битого кирпича вокруг них похожи на застывшие волны.

Водоём, вырытый в годы войны, давно высох. Сейчас в него свозится мусор с помоек всего квартала.

Вход сюда никем не воспрещён.

Тэдди и Бесси идут по краю обрыва.

На крутых склонах, в расселинах, в ямах много людей. Их можно принять за камни — так они бесцветны и неподвижны. Одни лежат на спине и, прикрыв лицо ладонью, спят; другие сидят молча.

Человек в маскировочном солдатском плаще склонился над костром. Он смотрит на еле заметное пламя и, когда язычок начинает тревожно прыгать, осторожно кладёт на него комок бумаги. Пламя занимается и быстро угасает.

Человек знает, что занятие его бессмысленно и бесплодно. Но он боится неподвижности, боится окаменеть так же, как эти люди, что сидят и лежат здесь, в вонючей яме. Он не может, не хочет привыкнуть к такому страшному умиранию.

Недавно его день был размерен заводскими гудками, его мускулы радостно слушались малейшего движения мысли. А сейчас вся его жизнь подчиняется чьей-то жестокой воле. Он борется, он не хочет погибнуть, хватается за скользкие берега, но мутный поток мчит его по течению, бьёт об острые камни — ещё одна волна, и он пойдёт на дно…

Человек замечает около своего костра тень и оглядывается. Тэдди и Бесси с любопытством следят за потухающим огоньком. Человек бросает на него весь свой запас топлива.

Густой сизый дым ползёт по бумаге. Она вспыхивает, и костёр пылает шумно и жарко. Бесси хлопает в ладоши.

Человек в солдатском плаще предлагает детям сесть. Они степенно садятся. Бесси глядит на пламя, и в её синих глазах бегают оранжевые точечки.

— Может быть, мальчик хочет покурить?

Хозяин костра достаёт из кармана горсть окурков. Бесси ужасается:

— Тэдди совсем никогда не курит!

Человек внимательно смотрит на Тэдди и говорит, что у него был брат — тоже Тэдди. Он погиб на фронте… Тэдди усаживается поудобнее — он очень любит истории о войне. Но человек рассказывает ребятам о том, как неожиданно закрылась велосипедная фабрика, где он работал с мальчиков, — закрылась потому, что Америка присылает свои машины и захватила это дело в свои руки, — и о том, как он, Стефан Пит, с утра до ночи бродит по Лондону в поисках куска хлеба и ничего не находит…

Тэдди слушает, понимающе кивает головой и собирается дать неудачнику несколько полезных советов.

Но в это время по кромке водоёма, фырча и лязгая, проезжает грузовик, через край нагруженный отбросами.

Люди шевелятся. Лежащие приподнимаются на локтях. Некоторые вяло встают и, сжав кулаки потягиваются. Все следят за грузовиком и, когда он тормозит над обрывом, медленно спускаются вниз, на дно водоёма. Отбросы давно не сжигаются и — от дождей, ветров и туманов, умятые ногами — затвердели. Мусорщики приходят сюда с кирками и лопатами. Они прогрызли в твёрдых холмах переулки, тупики и площади.

Тэдди и Бесси знают, что этот город мёртв — в нём всё исследовано, найдено и съедено. Искать еду следует на его окраинах, куда с вершины на дно низвергаются потоки свежих отбросов и новых надежд.

Люди идут к тому месту водоёма, над которым остановился грузовик. Туда же торопятся Тэдди и Бесси. Вдруг Бесси с разбегу останавливается.

— А дяденька?

Они оборачиваются и с трудом отыскивают на изрытом склоне согнутую фигуру человека в солдатском плаще. Ребятам кажется, что он смотрит на них, и они машут руками и кричат:

— Дяденька-а-а-а Сте-е-е-ефе-е-е-ен…

Потом Бесси манит его к себе двумя руками и протяжно пищит:

— Пи-и-и-и-и-и… Пит, Пит, Пи-и-и-и-и…

Человек недоверчиво поднимает голову.

— Он думает — это жаворонок! — смеётся Тэдди.

Бесси прыгает и хохочет — шутка удалась. Человек лениво спускается вниз.

Кузов машины накренился, и по крутому откосу поползла смрадная лавина.

Тэдди и Бесси копаются в рыхлой дымящейся горе́. Бесси испуганно визжит. Тэдди, по пояс проваливаясь, бежит к сестре. Она лежит, навалившись грудью на поломанную драночную коробку. Над ней, дрожа, стоит кудлатый сутулый пёс. Он рычит и щёлкает остатками зубов над головой Бесси. Тэдди вихрем налетает на собаку. Он бьёт её палкой по морде. Собака отскакивает в сторону, но не убегает.

Коробка набита копчёными рыбьими головами; они перемешались с хлебными корками, пробками и окурками. Тэдди чистит головы, стирает с корок табачный пепел. Они едят и складывают косточки в коробку.

Бесси угощает собаку. Повизгивая и косясь на палку Тэдди, она ползёт на брюхе и, ворча, вылизывает дно коробки. Собака усаживается и признательно бьёт по мусору тощим хвостом.

Бесси замечает на груди собаки рваную рану. В голове Тэдди возник великолепный рассказ об ужасной ночной схватке пса с кошачьим королём. Он уже открыл рот, но изумительное зрелище заставляет его вскочить на ноги.

В том месте, где грузовик сбрасывал мусор, стоит мотоцикл с коляской. Он пылает жёлтой, зелёной и красной эмалью, слепит никелем и бронзой и так выхлопывает газ, что хочется маршировать в такт весёлым выстрелам.

На сиденье коляски стоит человек в морской фуражке и сверкает золотыми пуговицами, кокардой и стёклами очков. Вокруг мотоцикла движутся люди.

Для человека, незнакомого с обычаями здешних мест, такое явление, как небольшая толпа, не покажется ни удивительным, ни необъяснимым, но Тэдди, привыкший видеть людей высохшего водоёма в состоянии окаменелого равнодушия, был поражён.

Люди, утратившие не только работу, но и надежду на то, что когда-нибудь они найдут работу, оживлённо размахивают руками! Люди, вылезающие из щелей, из-под мостов, спускающиеся с чердаков только для того, чтобы порыться на свалке, в отбросах, рядом с бродячими собаками, — эти люди бодро карабкаются по откосу, шумят и кричат!

Тэдди и Бесси бегут, поднимаются по обрыву. Мотоцикл оглушительно хлопнул и рванулся с места. Толпа, как по команде, двинулась за ним. Тэдди и Бесси нагоняют идущих у начала широкой улицы. Эта улица вливается в порт.

В ту же сторону попарно и небольшими отрядами шли полисмены.

Скоро ребята Очутились в людской гуще, и Тэдди увидел человека в солдатском плаще. Они обменялись весёлыми взглядами, как добрые знакомые.

Тэдди осторожно касается его локтя и спрашивает:

— Дяденька Стефен, куда они идут?

— Ну, это, малыш, едва ли тебе интересно…

Тэдди деловито замечает, что там, куда спешат «бобби», всегда интересно.

На перекрёстке толпа внезапно остановилась. Тэдди стал пробираться в первые ряды, чтобы выяснить причину задержки.

Путь был преграждён портовыми грузчиками. Инвалид на деревяшке держал руку на крыле мотоцикла. Мотор поворчал, щёлкнул и утих. Молчали и люди. Одни тяжело переминались с ноги на ногу, как бы пробуя прочность мостовой, другие сосредоточенно разглядывали носки своих стоптанных сапог. Некоторые старательно набивали короткие трубки табачными крошками.

Инвалид покраснел, решительно поднял глаза и откашлялся так неожиданно громко, что Бесси присела.

— Перемените курс, ребята! Порт забастовал. В гавани стоят сотни «купцов» с потопленной ватерлинией — так здорово набиты они товарами. Чтобы разгрузить их в срок, пожалуй, во всём Лондоне рук нехватит…

— Вот и я то же самое говорю, — сказал кто-то сладеньким, мяукающим голоском.

Тэдди оглянулся и увидел, как с той стороны, где стояли полисмены, выбежал юркий старичок в новенькой морской фуражке.

— Давайте все в порт!.. Пора поправить свои делишки… — Старичок захихикал, застонал и осторожно похлопал по плечу человека в солдатском плаще.

Тот передёрнулся, словно ему за воротник попала холодная капля, и крикнул инвалиду:

— Говори, Роджер, мы слушаем тебя!

— Есть. Ребята не хотят гнуть спину за ту жалкую подачку, что швыряют им хозяева… Так?

Грузчики дружно вздохнули:

— Так.

— Этот джентльмен предлагает вам работу… — Инвалид костылём указал на весёлого старичка.

Старичок заулыбался, открыл записную книжку и ласково поглядывал на толпу. Тэдди услыхал его шопот:

— Отличную работу, сказочную… Вы о такой и не мечтали…

— …Но если вы возьмётесь за разгрузку, забастовка будет сорвана… Так что вы уж, ребятки, не мешайте нам довести это дело до конца. Хозяева вот-вот сдадутся…

— Не слушайте его! — закричал старичок. — Это большевистская агитация. В гавани стоит русское судно — это от них…

— Не трогайте русских! Русские — хорошие ребята. Я-то уж знаю их по сорок второму году…

Старичок поднял руку:

— Подумайте о своих детях! — Он указал пальцем на Тэдди и Бесси.

Человек в плаще подхватил Бесси на руки и встал рядом с инвалидом.

— Да, да… Подумайте! — В ушах Бесси звенело — так громко он кричал. — Подумайте, и вам станет ясно, почему мы не можем заменить бастующих…

Теперь Тэдди стоял в рядах грузчиков, и ему хорошо были видны лица тех, кто шёл в порт.

Из толпы вышел бородач, который отнял у Тэдди монетку. Покачиваюсь на дряблых ногах, он подошёл к инвалиду и, дыша вином, заорал:

— Почему? Мне дают заработать, а я должен отказываться? Мои дети голодают, а я буду выслушивать всякие речи… Не работайте, если вам не нравится, а я буду!

Тэдди заметил, что бородач переглянулся со старичком.

— Я хочу получить работу, сэр… Запишите меня, сэр…

— Отлично, отлично… Кто следующий?

К инвалиду подошёл матрос:

— Вот штука-то, Роджер… У меня их трое таких-то… — Он кивнул на Бесси. — Эта работа мне очень бы пригодилась… Как ты думаешь, Роджер? Я, пожалуй, запишусь, а?

— Это будет изменой, Томас. Изменой своим товарищам…

— Вот штука-то… Ну, ладно…

Матрос положил тяжёлую руку на плечо Тэдди:

— Потерпим, что ли?

Тэдди не успел ответить. Бесси сложила ладони трубочкой и протяжно звала:

— Тэ-э-э… Тэ-э-э…

— Что ты?

Бесси показала пальцем в сторону переулка:

— Бобби!..

Она сказала это тихо, но головы грузчиков разом повернулись. Человек в плаще поставил Бесси на мостовую и тихо сказал Тэдди:

— Отведи леди в сторонку, малыш.

Тэдди подхватил сестрёнку и выбрался из толпы. Когда он по скользким ступенькам поднялся на высокое крыльцо, полисмены уже стояли по обе стороны улицы.

— Пропустите, пропустите! — Старичок часто махал руками и поглядывал на полисменов. — Эти люди идут разгружать…

Инвалид легко заглушил его голосок:

— Одумайтесь, ребята!.. Покажите хозяевам, что вы не трусы!

Небольшая кучка людей нерешительно поглядывала по сторонам.

— Не бойтесь! — надрывался старичок. — Мы не дадим вас в обиду…

Человек в плаще бросил пилотку себе под ноги:

— Нет, бойтесь!.. — Он поднял кулаки выше головы. — Бойтесь суда своих товарищей — он будет беспощаден!

— Ага! — Старичок шипел и плевался. — Хватайте его! Он подкуплен русскими большевиками… Он хочет сорвать срочную разгрузку…

Тэдди видел, как полисмены подтянулись и двое из них подошли сзади к человеку в плаще. Толпа загудела. Тэдди уже хотел предупредить его, но инвалид поднял костыль, и стало так тихо, что Тэдди услыхал биение своего сердца.

— Не торопитесь, молодчики!..

Постукивая деревяшкой, инвалид не спеша подошёл к записавшимся:

— Дело ясное, ребята… Расходись!

Бородач заголосил:

— Это насилие!.. Я хочу работать…

Полисмен оттолкнул инвалида и крикнул бородачу:

— Не волнуйтесь: вас проводят до места работы! — И он коротко свистнул.

Записавшихся окружили полисмены. Впереди, важно фыркая, полз мотоцикл. Он был похож на большую помятую бабочку.

Люди, окружённые полисменами, тронулись за ним. Тэдди насчитал девять человек и пьяного бородача.

Толпа заволновалась:

— Трусы!

— Предатели!

— Одумайтесь!

Вдруг все словно по команде побежали и окружили идущих. Шествие остановилось. В руках некоторых полисменов блеснули револьверы.

Тэдди поспешно открыл ногой дверь и с Бесси на руках вбежал в тёмный коридор. Пошарив по стенам, он обнаружил другую дверь. Она выходила на пустырь. За ним виднелись склады. Тэдди знал, что они тянутся до гавани.

— Стой здесь! — приказал он сестре и выскочил на крыльцо.

На улице всё переменилось… Полисмены, окружив толпу с трёх сторон, размахивали дубинками и теснили людей к узкому переулку. Бородач стоял у стены и обеими руками держался за живот. Инвалид размахивал костылем и громко ругался. Огромный полисмен старался отнять у него костыль.

Человек в плаще вырвался из окружения, но сейчас же упал — полисмен подставил ему ногу. Вскочив на ноги, он встретился глазами с Тэдди. Тэдди показал ему на дверь. Человек улыбнулся и стал отступать к крыльцу. На него наседал полисмен с револьвером в руке. Человек сбросил плащ и накинул его на голову полисмена.

Защёлкали выстрелы. Грузчики прорвали цепь и побежали в разные стороны. Тэдди и спасённый им человек были уже за дверью.

— Сюда, дяденька! Бегите всё время вдоль забора, мимо складов, а там и порт рядом.

— Спасибо, сынок!

— А правда, что пришёл русский пароход?

— Да.

В голове Тэдди сверкнула великолепная мысль: в порту советский корабль — надо показать Бесси русских ребят.

Он нащупывает Бесси в самом тёмном углу под лестницей и сообщает свой план.

— А мы скоро пойдём?

— Сейчас.

Он прижимается щекой к двери и вслушивается в шумы затухающей схватки…

Тэдди не раз видел, как полицейские разгоняли толпу изнурённых и оборванных людей.

Но тогда они шли рядами и несли трепещущие алые ленты. И хотя Тэдди был неграмотен и не понимал, что́ означают белые буквы, но по тому, как люди твёрдо держали в руках шесты с огненными знамёнами, по тому, как пылали их запавшие глаза, по тому, как громко и отчётливо они пели и как трусливо ныряли в переулки чистенькие автомобили и закрывались ворота нарядных домов, — по всему этому он чувствовал, что люди идут сражаться…

Случалось ему стоять в толпе перед балконом, с которого длинный джентльмен произносил непонятные слова и то помахивал шляпой, то, сложив руки на груди, вздыхал и, закатывая глаза, поднимал квадратную голову к небу. Когда джентльмен умолкал и вытирал платком вспотевшую шею, все, кто слушал его, свистели и мяукали. А Тэдди не только мяукал и свистел, а визжал, как щенок с отдавленным хвостом.

«Бобби» набрасывались на шумящую толпу и разгоняли её дубинками. Джентльмен съёживался и исчезал за стеклянной дверью.

Поведение полисменов было понятно: нельзя так пугать человека только за то, что он говорит скучно и долго.

Но почему «бобби» встревожились сейчас, когда народ спокойно обсуждает свои дела? При чём тут русские? Нет, попасть в порт просто необходимо. Тэдди знает много окольных дорог и намечает путь, свободный от полицейских преград.

Крики прекратились, свистки стали реже и короче. Взвыла автомобильная сирена.

Тэдди понял, что это означает, и осторожно открывает дверь. Бесси щурится и трёт глаза кулачками: после темноты коридора она не может смотреть на свет.

— Ты зажмурься, — советует Тэдди.

На улице было тихо. Фырчал только полицейский автомобиль. В него заталкивали арестованного инвалида.

— А теперь разожмурься… Видишь? Ну вот…

Бесси открывает глаза и видит уходящий автомобиль. На мостовой недвижно лежит человек. Она вопросительно глядит на Тэдди. Его губы плотно сжаты, над глазом маленькая складка. Это значит, что от него сейчас ничего-не добьёшься.

9. КОРАБЛЬ ПОД КРАСНЫМ ФЛАГОМ

Ваня Чайченко, матрос торгового корабля «Иртыш», покачивался на штормтрапе[1] и жвачкой[2] затирал ссадины на бортовой окраске.

Работа была небольшая и спорая, но Чайченко усложнял её тем, что в случайных мазках старался найти формы грозовых туч, силуэты гор, человеческие профили. Чайченко насвистывал только что сочинённый специально для подновления борта марш и с удовольствием думал о том, как после ужина засядет за окончательную отделку заголовка к первомайской газете.

В сырой ветерок ворвался запах жареной гречи. Чайченко поднял голову: грузно навалясь на леер[3], стоит огромный человек в белом колпаке. Это старейший кок торгового флота Акопыч.

Он всматривается в унылую тесноту портовых строений и вздыхает. Чайченко с трудом сдерживает улыбку. В каждом номере судовой газеты он помещает дружеский шарж на Акопыча: уж очень удобное лицо для рисунка — сросшиеся брови, похожие на мохнатый козырёк, и грушевидный нос.

Чайченко заводит речь о забастовке грузчиков, но Акопыч не поддерживает разговора. Or ласково глядит на Чайченко и сладко произносит:

— Ванычко, большое дело есть… Замечательный план.

Чайченко настораживается.

— Первомайский торт… Корабль… Волны… Леденец, глазурь… Нарисуй, пожалуйста.

Чайченко взлетает вверх. Они жарко шепчут в лицо друг другу:

— Внутри свечечка, иллюминация, понимаешь… Из труб — дым…

— Зачем дым? Паруса!

— Правильно, каждой республике парус… Только не шуми!

— Секрет?

— Секрет.

Акопыч поднимает брови почти под колпак и бесшумно исчезает.

* * *

«Иртыш» готовится к празднованию Первого мая.

Баталёр Федя Раскатов репетирует номер для концерта. Он умоляюще складывает на широкой своей груди пальцы и со слезами в голосе говорит баянистам:

— Не рявкайте, прошу… Страдайте. Бездыханно… А теперь — рррясс!

Кубрик содрогается от грохота басов.

На юте — тесный кружок матросов. Все сидят на корточках. В центре румяный паренёк отбивает мелкую дробь. Обсуждается и оценивается каждое плясовое колено.

Критики поднимаются, переглядываются и решают:

— Пойдёт.

Монтёры скрепляют гирлянды цветных лампочек.

Столяры выпиливают гербы.

Капитан и Акопыч составляют меню праздничного обеда.

Но больше всех суетится, бегает и волнуется Ваня Чайченко. Кричат из библиотеки:

— Ваня! Взгляни — не жидковат заголовочек?

Чайченко склоняет голову вправо и молча протягивает руку. Ему подают кисть.

— А вот я сейчас ударю…

После «удара» буквы встают на место, и Чайченко бежит к Акопычу. Он уже набросал эскиз первомайского торта: на гребне пенистой волны возвышается алый корабль с раздутыми парусами…

Кричат из красного уголка:

— Ваня! Щит готов. Покажи, куда ставить.

На пути его задерживает дежурный:

— Чайченко, вы подкрашивали борт? А кто уберет штормтрап?

Чайченко взялся за концы трапа, вздрогнул и отскочил на шаг от борта… На палубу карабкается непонятное существо в лохмотьях, с двумя чумазыми головами. Оно ползёт на четвереньках, встаёт на колени, и от него отделяется маленькая девочка с бантиком в растрёпанных волосах. Потом перед изумлённым Чайченко, словно из-под пола, вырастает худой мальчик. Он глядит на матроса, мнёт в руках рваную шапочку, откашливается и сипловато восклицает:

— Сэр! Это моя сестра Бесси… Вы, русские, — славные ребята… А это что за флаг?

Через минуту дети стоят среди матросов. Боцман Крюков внимательно слушает жаркий рассказ Тэдди о том, как он узнал, что в порту стоят русские, о Стефене Пите, о «бобби», о мотоцикле, похожем на бабочку, — слушает и разводит руками.

Кто-то советует Тэдди:

— Ты не торопись.

Тэдди вслушивается в незнакомый говор и тоже разводит руками.

Прибегает запыхавшийся Федя Раскатов. Он докладывал капитану о «прибытии иностранцев».

— Ну что, Федя?

Раскатов передает распоряжение капитана:

— Накормить и проводить.

— Вот и займись, — говорит боцман, — только дипломатию соблюдай по форме. Как-никак — королевские подданные…

Отмытые, раскрасневшиеся, ребята сидят в камбузе[4]. Бесси с тревогой и восхищением смотрит на Акопыча. Таких громадных людей она ещё не встречала. Тэдди быстро поглощает кашу с мясом, кладёт в тарелку сестры свой кусок пирога и сердито ворчит. Как можно так медленно есть! Впереди столько дел: надо побывать в машинном отделении, на капитанском мостике… Где-то музыка — надо успеть и туда и сюда, а она сидит над едой, как старуха… Чем смеяться, лучше бы быстрее жевала! Может быть, лучше положить этот кусок в сумку?.. Тогда вот что: пусть она доедает не торопясь. Тэдди сходит по делам и придёт за ней. Раз попали на корабль, пожалуй, торопиться и нечего… Бесси не возражает — здесь так хорошо, только пусть он поправит ей бант и скорей приходит…

— Акопыч, понянчись тут, а я за парнишкой погляжу.

Федя ловит в коридоре Тэдди и ведёт его в библиотеку. На столе — стенная газета. Чайченко наносит последние мазки. Тэдди немеет от восторга. Этого он никогда не видал. Прямо на него из затейливой рамки глядит тот самый человек-гигант, который только что кормил его… Он держит в руках сковородку и окутан паром. Тэдди изучает рисунок и не может понять, как из чёрточек и завитков получился живой человек…

Необходимо сейчас же показать этот фокус Бесси. Он выбегает из библиотеки, гремя взлетает по трапу, распахивает дверь и окаменевает… Плита, стол, великан в белом колпаке и Бесси — всё это исчезло!

За круглым столиком под матерчатым абажуром сидит человек. Он удивлённо смотрит на Тэдди.

Подоспевший Федя Раскатов объясняет появление мальчика. Тэдди приходит в себя и видит, что все стены каюты увешаны картинками. Он робко произносит:

— Сэр, я посмотрю немного, а?

Штурман Скалов хорошо знал английский язык, но кокнейское наречие услыхал впервые. Они поговорили немного, и Скалов частью понял, частью угадал желание Тэдди.

Тэдди хватает за руку Раскатова и тянет его в коридор. Вот и камбуз. Бесси сгребает со стола крошки пирога и слизывает их с ладошки. Тэдди недоволен: так много надо посмотреть, а она копается!

Он знакомит её со штурманом Скаловым, усаживает в мягкое кресло и хочет приступить к изучению стен.

— Выпей чаю, Тэдди.

Тэдди садится на кончик кресла и указывает пальцем на книжный шкаф:

— Там тоже картинки?

Скалов кладёт на стол несколько больших альбомов.

Сейчас Тэдди покажет Бесси удивительные вещи. Он гордо и торжествующе смотрит на сестру и ужасается: она уснула. Ох, эти девчонки! Ну, ничего, он всё это расскажет ей после. Как только быть с осмотром корабля?..

Он заглядывает в альбом, и окружающий его мир исчезает.

Можно смотреть картинки спокойно — перелистывая книгу, взглянуть и подумать:

«Лес и речка, вот лес и медведи, самолёт в пике́, конница, опять лес…»

Можно смотреть, более внимательно отмечая изображённые виды и события:

«Вот белый медведь напал на моржа, они сражаются на льдине, а здесь — это давно было — люди встречают первый поезд, много людей, и все разные…»

Не так надо смотреть картинки! Не так!

Вот как это делает Тэдди: прежде чем прикоснуться к альбому, он каждый раз вытирает об голову и бока обе ладони. Он осторожно открывает толстый переплёт альбома.

Он, величайший знаток, тонкий ценитель цветных картинок, смотрит их умело, любовно, с волнением.

Он медленно открывает страницу и закрывает глаза, чтобы не сразу увидеть картинку. Если потом глаза быстро открыть, краски особенно переливаются, и кажется, что ты спал и проснулся не там, где уснул, а в другом, никогда не виданном месте. И в глаза бросается самое главное.

Тэдди вздыхает и проводит рукой по гладкой бумаге. И только после всего этого приступает к изучению.

Тэдди как бы влезает в картинку, гуляет в ней.

Вот он в далёком, незнакомом городе гуляет под высокими башнями. Их много, этих башен, и все они стройные, радостно стремятся вверх, в прозрачное, солнечное небо. И все похожи одна на другую, и все разные.

Тэдди быстро определяет, в чём различие, и замечает на вершинах острых крыш огненные пятиконечные звёзды.

Он сравнивает их со всеми башнями, которые видел, и невольно вспоминает тяжёлые глыбы Тоуэра, над которыми всегда кружат стаи ворон.

Потом Тэдди вылезает из картинки и рассматривает каждый квадратный сантиметр в отдельности. Для этого он нагибается к альбому почти вплотную, так, что можно вдыхать вкусный запах краски.

Так смотрится каждая картинка.

Люди, прячась за камни и ящики, стреляют… В кого они стреляют? Вот в этих, которые на лошадях… Они размахивают саблями…

Тэдди уже внутри картинки. Он кричит женщине в платке, чтобы пригнулась: её может зацепить пуля… Всем надо бежать сюда, под эти ворота!..

Тэдди размахивает руками, вскрикивает.

Скалов смеётся. Тэдди конфузится.

Шелестит новая страница.

Этого человека Тэдди знает. На языках всего мира в устах трудящихся его имя звучит торжественно, как клятва.

Так подумал Скалов, когда услышал сказанное на кокнейском наречии слово:

— Сталин.

Тэдди и Скалов — лондонский беспризорник и советский штурман — встретились глазами и улыбнулись.

Это имя объединяет биение всех человеческих сердец.

Бесси проснулась розовощёкая, весёлая. Тэдди с сожалением глядит на кипу недосмотренных альбомов. Скалов хлопает его по плечу, как друга. Потом идёт к маленькому шкафчику, достаёт плитку шоколада и протягивает Тэдди. Тэдди берёт и так быстро прячет её в сумку, что Бесси не успевает взглянуть на картинку.

В дверях Тэдди задерживается. На мгновение он делается похожим на того Тэдди, что ходил сегодня по базару Спитльфильдса.

Скалов хмурится. Но Тэдди ничего не просит. У него деловое предложение. На корабле так много свободного места. А ему и Бесси достаточно маленького уголка… Он уже присмотрел такой на кухне, между плитой и столом.

О работе говорить не приходится. Он не такой слабый, как это может показаться. А кое-что Тэдди может делать не хуже матросов. И складывать человеческие лица из палочек и завитушек Тэдди быстро научится.

— Как вы думаете, сэр? Это было бы выгодно и вам и нам…

Скалов молчит.

— Я видел на одном «угольщике» парнишку… Он, знаете, куда слабее, чем я… У него была форма, как у взрослого матроса. А мне даже формы не надо…

Скалов выводит ребят на палубу. Тэдди вытирает шапкой мокрый от внезапного пота лоб.

На палубе матросы примеряют светящиеся буквы.

— А, Федя! — закричал Чайченко, заметив Тэдди. — Вот и тёзка твой… — Он похлопал по груди Федю Раскатова. — Только наш Федя вроде медведя, а ты вон какой… А сестрёнку как зовут? Систер?

— Бесси.

— Леся, значит.

Палуба заскрипела — подходил Акопыч. Его руки были заняты множеством свёртков.

— Нагружайся…

Тэдди быстро заполнил свою сумку подарками. Акопыч торжественно полез в карман. В его руках трепетала яркая синяя лента. Он приложил её к волосам Бесси.

— Как раз в цвет глаз!

Бесси исподлобья смотрела на Акопыча. Огоньки в широко открытых глазах то гасли, то загорались синим пламенем.

Акопыч вздохнул:

— Как цветки…

Раскатов неловко привязал ленту к волосам девочки, косо укрепив мятый бант. Поднимаясь с колен, он громко сказал:

— Вот и закнопили!

Это было как бы сигналом к прощанию.

Бесси впервые за всю свою пятилетнюю жизнь видит, как её брат, бесстрашный Тэдди, моргает и губы его кривятся.

Чтобы скрыть это, Тэдди грубо говорит:

— Ну, что ты стоишь? Пойдём… — И по очереди пожимает руки матросам.

Тэдди и Бесси смотрят на пароход с пристани. У борта стоят матросы. Бесси машет рукой. Чайченко кричит:

— Федя, Леся, до свиданья!..

В конце улицы, где арестовали инвалида на деревяшке, Тэдди и Бесси прижимаются к стене. По улице идут солдаты. Лица их невеселы. Их ведут в порт разгружать пароходы вместо бастующих грузчиков.

10. САМОЕ БОЛЬШОЕ ЖЕЛАНИЕ ТЭДДИ

Бесси лежит под низким навесом из досок от угольного ящика, на стружках и тряпках. Тэдди соорудил эту крышу, чтобы спасти сестру от неутихающего дождя.

Бесси почти не стоит на ногах. От неё пышет жаром, как от костра. Она много спит.

Еда, подаренная русскими матросами, съедена ещё вчера утром.

Тэдди боится далеко отходить от сестры. В поисках пищи он кружит в соседних дворах и закоулках.

— Бесси, — спрашивает Тэдди, — скажи, что́ у тебя болит, и я что-нибудь придумаю.

— Ничего.

— Может быть, голова, грудь?

— Нет, ничего.

— Я нашёл грушу. Хочешь?

— Нет…

— Может быть, пить?

— Да.

И она жадно пьёт из мятой консервной банки холодную дождевую воду. И с банкой в руках засыпает.

Тэдди сидит около неё. Дождь не утихает. Тэдди не замечает мелкой водяной пыли, от которой отяжелели и курточка и штаны.

Он смотрит на спящую Бесси, и разум его мутится от тяжёлых мыслей.

Иногда она открывает глаза, и они светятся прежним синим блеском.

— Тэдди, покажи мне картинку!

Теперь рассматривается только одна картинка: обёртка от шоколада, подаренного Скаловым.

Это точное повторение того города с башнями, который Тэдди видел на советском корабле.

Тэдди рассказывает:

— Корабль вернётся обратно, и мы уедем туда, где нет дождя…

— А скоро?

— Ну конечно.

— Пойдём сейчас!

— Сейчас нельзя, потому что дождь. Когда будет солнце, тогда пойдём в порт.

— Завтра?

— Ну да. Только бы не было тумана. Давай посмотрим наши картинки.

— Нет. Достань ленту.

Тэдди достаёт из сумки синюю ленту, бережно завёрнутую в бумагу.

— Завяжи.

Тэдди своим особенным узлом завязывает на горячей голове Бесси бант.

Но чаще всего Бесси просит рассказать о том, как они были на советском пароходе, как сидели в каюте и что происходило в то время, пока она спала в кресле.

Тэдди, стараясь не упустить ни одной подробности, рассказывает. И всегда выходит так, что он видел и запомнил меньше, чем она. Бесси его поправляет, ужасается, как он мог не заметить на стене кухни фотографию маленькой девочки или как он не слыхал, что матросы велели им приходить на пароход каждый день.

Тэдди лукаво улыбается:

— Как же ты их поняла? Ведь они говорят не по-нашему.

Бесси молчит.

Тэдди продолжает рассказ:

— Я разожмурился и увидел Сталина. Я сразу узнал его. Тогда я влез в картинку…

Бесси понимающе кивает головой. Она сама умеет гулять в картинках.

Сталин держал на руках девочку и смеялся. У неё в руках были цветы, и она тоже смеялась. А вокруг было много детей, все смотрели на Сталина…

— Я всё ещё не подходил… Тогда Сталин сказал мне: «Иди к нам».

Бесси кладёт руку на губы Тэдди и коварно спрашивает:

— А как ты его понял? По глазам?

— Ну конечно.

— Я так и знала…

Бесси слушает рассказ с закрытыми глазами. Она то улыбается, то кивает головой в знак того, что не спит. В щель между двумя домами залетает ветер, воет, стонет и, найдя выход, с тоскливым свистом взвивается вверх по стене и, погремев железом, мчится дальше.

Дождь меняется: по дощатому навесу крупные капли отбивают неровную дробь.

Ни ветра, ни дождя, ни холода, ни туманного, призрачного города не существует сейчас для Тэдди и Бесси.

Они гуляют под тёплым солнцем, играют с ребятами среди цветов и видят Сталина. Он улыбается им. И ярче светит солнце, и птицы поднимаются в небо…

Бесси засыпает. Тэдди заваливает её тряпьём и стружками.

Небо опускается почти на крыши. Быстро темнеет. Тэдди по-воробьиному встряхивается, кладёт руки в карманы и ложится рядом с сестрой.

Обычно сон приходил сразу, стоило только свернуться так, чтобы колени упирались в грудь, закрыть глаза и немного согреться. Но сегодня Тэдди не может уснуть. Он трудно, напряжённо думает…

Он знает, что жизнь слагается из желаний.

Желание есть заставляет его ходить с протянутой рукой по улицам и рынкам, искать пищу в помойных ящиках. Он знает, что желание спать заставляет его искать себе нору или щель. Но, кроме этих двух главных желаний, есть третье, самое главное и большое, и он, Тэдди Найс, не прочитавший ни одной книжки, знает его: это — чтобы Бесси было хорошо.

И для того чтобы Бесси было хорошо, Тэдди может отдать ей всю свою еду, спать под дождём, может рассказывать ей весёлые истории, когда ему невесело, может быть храбрым, когда ему страшно, и нет того, чего он не может, чтобы Бесси было хорошо.

Ну, это понятно: Бесси его сестра, и она маленькая. Но почему люди с советского корабля позвали их к себе и в их глазах Тэдди увидел желание сделать всё так, чтобы им — чужим детям чужой земли — было хорошо?

Ведь тот огромный повар не брат Бесси, он впервые видит её. И он дарит ей красивую ленту!

Он вздыхает, ворочается и засыпает беспокойным, нездоровым сном.

Утром Бесси попросила брата положить ей руку на лоб. Его ладонь была холодна, и Бесси блаженно улыбнулась.

Вскоре она сказала:

— Согрелась уж. Клади другую!

Тэдди несколько раз менял ладони. Бесси дремлет. Временами она вздрагивает и открывает глаза.

Тэдди осторожно снимает со лба руку и хочет итти на поиски еды. Вдруг Бесси поднимает голову, машет около лица руками, и Тэдди с ужасом видит, как на её щеках появляются страшно знакомые голубые пятна. Они ползут по лицу, ширятся, а Бесси всё машет руками, как бы отгоняя их…

— Бесси! — кричит Тэдди, но она не слышит и смотрит на него чужими, пустыми глазами.

Тэдди вскакивает на ноги, опять бросается к Бесси, ещё раз вскакивает, топчется на месте, бормочет:

— Я сейчас, скоро… Подожди, я скоро…

Бесси безостановочно машет руками, смотрит широко открытыми глазами на брата. Тэдди чувствует, что она его не видит.

Наскоро набросав вокруг Бесси доски и тряпки, так, чтобы с улицы её никто не увидел, Тэдди бежит по мостовой. Мимо него проносятся дома, ворота, окна, люди, в ушах свистит ветер… Мысль его быстро работает только в одном направлении: как сократить путь до порта?

Он легко перескакивает невысокие изгороди, проползает под запертые ворота, виснет на грузовике, но ему кажется, что он идёт недостаточно быстро. Тэдди соскакивает и перегоняет машину…

Сторож перед складом растопыривает руки, чтобы задержать мчащегося мальчика, но, взглянув ему в лицо, озадаченно качает головой.

Ещё один забор! Теперь вдоль узкоколейки! Мост! Стена! Порт!

Судно стоит на прежнем месте…

Тэдди бежит мимо вереницы грузчиков, взлетает по трапу и с размаху ударяется в бок длинного, поджарого матроса.

Оба отскакивают друг от друга. Оба стоят с открытыми ртами.

Матрос оскаливает зубастый рот:

— Ну?

Тэдди с трудом выдыхает.

— А где же… Пожалуйста… Скорей!.. Бесси…

Матрос надувает щёки, потом шипит:

— Пошёл прочь, мальчишка!

Тэдди холодеет: перед ним не русский матрос…

— Пошёл, пошёл!..

Тэдди бегает по пристани.

Знакомый бородач собирает окурки. Сел на асфальт. Дрожащими руками сортирует добычу.

— Советский пароход? Ушёл вчера вечером… Разгрузился и ушёл… Подними-ка вот тот… Видишь, дымится… Так… А сестру надо в больницу… Или попроси доктора… Если хорошенько попросить…

Шатаясь, Тэдди выходит из порта.

«Ушёл вчера вечером…»

Тэдди подходит к женщине с ребёнком на руках. Она останавливается, долго думает, смотря по сторонам.

— Нет, в этих краях нет доктора.

Тэдди идёт дальше.

Маленький человечек с распухшим лицом ответил сразу, не задумываясь:

— Вот наш доктор, — и ткнул пальцем на встречного полисмена.

Тэдди быстро выходит на широкую улицу и подбегает к автомобилю, из которого выпрыгивает благоухающая леди в чёрном. Сначала она машет на Тэдди руками, как бы отряхивая с кончиков пальцев воду, потом говорит что-то шофёру и исчезает за высокой дверью. Шофёр глядит на Тэдди и говорит:

— Беги за машиной.

Тэдди бежит.

Около узорчатой чугунной решётки шофёр тормозит, указывает пальцем на ворота и уезжает.

Тэдди открывает калитку в воротах и тихо шагает по хрустящему гравию. Поднимается по широкой каменной лестнице. Смеющаяся львиная морда, в зубах — кольцо.

Тэдди тянет за кольцо. Дверь не подаётся. Он стучит, ушибая кулак о вырезанные на дереве цветы. Бьёт ногой.

Дверь открывается.

Старуха в белом чепчике долго и нудно, повторяя одни и те же слова, объясняет, что надо звонить, а не стучать.

Тэдди отталкивает её и пролезает в дверь.

Старуха кричит. Выходит человек с белыми пучками волос на щеках. Долго расспрашивает Тэдди, как он сюда попал. Тэдди рассказывает. Человек с белыми пучками ничего не понимает. Тэдди повторяет свой рассказ.

Он понял, что это доктор, и смотрит на него с надеждой. Доктор говорит скрипуче и медленно. Тэдди нетерпеливо топает ногой.

— Стой смирно!.. Вероятно, это леди Ундермир… Или Мейлс…

Старуха в чепчике тоже произносит несколько имён. Доктор гладит по мясистому носу указательным пальцем и продолжает:

— Конечно, это Ванблис… Нет… Пожалуй, Блеес… Слушай внимательно…

Тэдди насторожился.

— Не было ли с леди маленькой пушистой собачки? Вот такой… — Доктор изобразил лицом собачку, и сделал это очень похоже. — Нет? Кто бы это мог быть, как вы думаете? — Он уставился на старуху, и оба задумались.

— А что у тебя? — спросил доктор.

Тэдди рассказал. Доктор стал смотреть в окно. Потом походил из угла в угол. Потом встал перед Тэдди и ещё немного помолчал.

Тэдди стало казаться, что время остановилось и всё, что было сегодня, отодвинулось далеко назад и что если доктор не заговорит, время остановится навсегда.

Он решительно начал:

— Сэр…

— Погоди, мальчик… Голубые пятна есть болезнь сердца. Иногда с ней родятся, но чаще она появляется у детей… — доктор говорил теперь громко, точно хотел, чтобы его слышал не только Тэдди, а вся улица, — …в результате дурного питания, переутомления мышц, в результате общего расстройства всей нервной системы…

Тэдди хотелось, чтобы доктор поскорее побежал с ним к Бесси. Он не слушал его. Он обдумывал кратчайший путь от этой улицы до своего пристанища.

Доктор остановился и сказал обыкновенным голосом:

— Но дело в том, мальчик, что бедных я принимаю по субботам, а сегодня понедельник.

Тэдди вцепился доктору в рукав.

— Жаль, что ты не мог толком рассказать, кто тебя послал… Ну хорошо, веди сюда свою сестру.

Тэдди на мгновение растерялся, но сейчас же сорвался с места и, с трудом открыв дубовую дверь, очутился на улице.

Время сдвинулось. Всё пошло вперёд… Он уже видел, как несёт на руках свою Бесси. Он представлял, как потом будет изображать этого доктора, слышал смех дорогой своей сестры.

Тэдди добежал до прохода между двумя домами и, свернув в щель, сменил быстрый бег на осторожный шаг.

Он нагнулся над Бесси и радостно зашептал:

— Вставай, Бесси! Я понесу тебя к доктору… Это потешный старик, и он ждёт тебя, хотя сегодня не суббота, а понедельник…

Бесси смотрела открытыми глазами, но они были неподвижны.

Тэдди коснулся восковой руки Бесси…

Когда Тэдди поднял голову, земля, стружки, стены были окрашены мутной синевой. Жёлтый луч фонаря скользил по спокойному, суровому лицу Бесси.

Свет вздрагивал и шевелил мягкие ресницы. Бант слабо колыхался. Прозрачная синева его казалась кусочком чистого неба прекрасной дальней страны, где никогда не заходит солнце.

Небо над городом было темно и неподвижно. Одинокая звёздочка догорала холодным зеленоватым огоньком.

Глаза Бесси были темнее и неподвижнее неба. Они не отражали звёздного света.

Тэдди ощутил тоску смерти.

Никогда эти глаза не увидят звёздочки. А ведь она будет гореть на этом месте завтра, и через год, и через много лет…

Никогда эти глаза не увидят его, Тэдди. А ведь он будет жить, ходить, искать пищу…

11. ПРЕДСТОИТ ВАЖНЫЙ РАЗГОВОР

Стефену Питу повезло: он целых три дня подряд работал над разборкой разрушенного фугаской дома и получил немного денег.

Пересчитав заработок, он решил по-настоящему поужинать, а оставшуюся часть отложить на ночлег. Наступали сырые осенние ночи, и под мостами спать было холодно — фронтовой ревматизм беспощадно выламывал колени и локти.

Съев тарелку ирландского рагу, в котором костей было больше, чем мяса, а недостаток картофеля возмещался перцем и солью, Стефен с удивлением заметил, что аппетит, его разгорелся до неотложной потребности утолить его чем угодно.

Взяв часть денег, припрятанных для ночлега, он проглотил тарелку мутного ячменного супа. После этого сам собой напросился вывод, что одной ночью, проведенной под крышей, ревматизма не вылечишь.

На остаток своего богатства Стефен купил чёрствую булку и сгрыз её уже на улице. Впереди предстояло привычное дело: найти закуток, где можно переночевать, не опасаясь «бобби».

Побродив по улицам в поисках окурков, Стефен свернул в глухой переулок. Неожиданно он обнаружил между полуразрушенными зданиями узкий проход.

Осмотревшись по сторонам, он хотел нырнуть в найденное убежище, но из щели послышался детский голос.

Стефен прижался к стене.

Голос был глух, но звучал отчётливо. Стефен затаил дыхание и вслушался. Смысл как будто знакомых слов не улавливался. Они были протяжны, ласковы и певучи, и от частого повторения казалось, что кто-то старательно разучивает стихи.

Стефен осторожно пробрался в щель и тотчас же запутался в замысловатом переплетении досок, верёвок и проволоки. А когда, ворча, Стефен освободил ноги из западни, его окутала тягостная тишина. Только что слышанный голос показался ему нелепой игрой воображения.

Водя руками по липкой, холодной стене, Стефен наткнулся на пролом и стал пристраиваться на ночлег.

Он покружился на месте и усмехнулся — вспомнилось, что так делают собаки перед тем как улечься. Расшвырял ногами щебень и опустился на землю. Он оказался как бы втиснутым в каменный мешок. Сделав несколько безуспешных попыток лечь на правый бок, Стефен с трудом поджал под себя ноги, сунул подмышки ноющие руки и задремал.

Таинственные слова послышались где-то совсем рядом. Но у него не было сил размышлять над загадочным явлением…

Стефен проснулся, ощутив на своей щеке струйку горячего воздуха.

В мутном сумраке начинающегося утра он с трудом рассмотрел голову мальчика, до самого рта прикрытую рваной шапкой. Мальчик спал на плече Стефена и обеими руками крепко держался за борт его куртки.

Ноги Стефена затекли, шея ныла. Осторожно шевеля застывшими пальцами и сдерживая кашель, он ждал, когда проснётся хозяин этой каменной норы.

О том, что мальчик спит здесь не случайно — как заночевал Стефен, — не трудно было догадаться по той аккуратности, с какой висела на специально пристроенном крючке залатанная сумка. Выбоина в стене заменяла шкафчик — там стояли помятый солдатский котелок и жестяная банка.

Да и самый вход в убежище был так ловко замаскирован проволокой, досками и кирпичами, что самому старательному «бобби» не пришла бы в голову мысль искать здесь людей.

Тоскливо крикнула ласточка…

Мальчик потянулся и сдвинул шапку на затылок.

— Э-э-э, Тэдди?! — Стефен закашлялся.

— Дяденька Пит? А ведь я вчера не узнал вас… Вам куда? Если в порт, я провожу вас ближним путём.

Стефену было всё равно, куда итти. Он был рад встрече и внимательно разглядывал Тэдди. Он удивился, что мальчик почти не вырос с памятного дня забастовки портовых грузчиков.

Только ямочка на правой щеке, от которой улыбка была какой-то особенно весёлой, превратилась в тоненькую, короткую морщинку.

— Если хотите покурить, там в банке отличный табак.

Тэдди поспешно обулся, укрепил своим узлом верёвку на поясе и перекинул через плечо сумку. Они вышли в переулок.

— Я-то не курю. Это мне удалось раздобыть немного табаку для Роджера… Разве вы его не помните?.. Ну да, Роджер на деревяшке… Сейчас его дела совсем плохи: не пускают в порт. Ну и приходится помогать друг другу: он — мне, я — ему…

Стефен закашлялся и остановился. Тэдди забежал перед ним. Он выпятил нижнюю губу и покачал головой:

— Нет, сэр, это не годится. Вам надо переменить квартиру.

Он сказал это так серьёзно и уверенно, что Стефен, несмотря на колющую боль в груди, хрипло расхохотался.

Тэдди не обиделся. Он молча потянул Стефена за полу куртки.

У чёрной стены заброшенного склада оба остановились. Тэдди раздвинул доски, и они вошли в тесный коридор из ящиков и бочек. Он оканчивался крохотным домиком.

Тэдди осторожно постучал в стену. Никто не отозвался.

— Беда с этими девчонками — они готовы спать, пока…

Часть стены с визгом отъехала в сторону. Стефен увидел заспанное лицо смуглой девочки.

— Никогда не улыбнётся, — проворчал Тэдди.

Стефен вошёл в домик. Оказалось, что он состоял всего из одной стены, той самой, через которую они сюда проникли. Здесь лежали огромные бочки. У одной из бочек вместо днища висел кусок брезента.

Тэдди распахнул занавеску. В бочке жили люди.

— Проходите, дяденька Стефен… Эй, Роджер, получай свой табак! Я сейчас…

Тэдди скрылся.

Глаза Стефена привыкли к полумраку, и он узнал «короля грузчиков», инвалида Роджера. Оба набили трубки, и Роджер подробно и охотно рассказал о том, как за стычку с «бобби» отсидел несколько месяцев в тюрьме, как ему запретили показываться в порту, как он едва не погиб от голода и его спас Тэдди. Рассказал он также и о печальной судьбе Бесси…

Оба сидели молча. Тихо похрипывали трубки.

— Без этого паренька я бы… да и не один я, а и моя маленькая Патти давно были бы на дне…

В бочку втиснулся Тэдди. Он вёл за руку девочку. Теперь смуглое лицо её не было заспано. Она была старательно причёсана; редкие прямые волосы украшал синий, словно майское небо, бант.

Ребята стали шептаться. Потом, очевидно позабыв о присутствии взрослых, Тэдди стал говорить те самые протяжные и певучие слова, которые вчера ночью слышал Стефен.

Роджер взглянул на изумлённое лицо Стефена и объяснил:

— Русская речь… Мальчик ждёт, когда в порт снова придёт советское судно. Ему надо о чём-то поговорить с русскими ребятами.

— Ты говоришь по-русски?

— Пока ещё нет, дяденька Пит. Но я научусь… Мне много надо сказать русским ребятам… Очень много… Предстоит важный разговор…

КРАСНОГОЛОВЫЙ ДЯТЕЛ

1. «НУЖНЫ МАЛЬЧИКИ»

В воскресенье во всех номерах нью-йоркских газет на последней странице появилось мелко напечатанное объявление:

Нужны мальчики

для легкой

и выгодной работы.

Обращаться в контору завода 173

с 9 часов утра.

А в понедельник с шести часов утра множество юных американцев, отмытых и отчищенных заботливыми мамами, сестрами и бабушками, терпеливо стояли перед закрытыми воротами.

Самому младшему из толпы нехватало трёх месяцев до девяти лет, старшему едва перевалило за тринадцать.

Ребята старались походить на заправских рабочих: одни лихо курили дешёвые сигареты, другие мрачно жевали резинку.

Того, которому не было девяти лет, звали Джим Бойд. Сначала он, как и все, пыжился и до отказа расширял плечи, но по мере прибытия рослых мальчиков надежда на лёгкую и выгодную работу таяла, как мороженое на горячей ладони.

Джим Бойд был безнадёжно мал и худ. Поэтому, когда ровно в девять в железных воротах открылась маленькая дверца, Джим не бросился в толпу, а прижался к забору…

С того дня, когда его отец был уволен с фабрики, Джим целыми днями бродил по городу в поисках работы. Но его маленькая фигурка, узкие плечи и растерянный взгляд одинаково неприятно действовали и на хозяина крохотной сапожной мастерской и на управляющего огромным автомобильным заводом.

Всюду, куда бы Джим ни обращался со своим неутолимым желанием работать, предлагая свои услуги, он получал поспешный отказ.

Джим так к этому привык, что и сейчас, когда перед ним открылась дверь в тот желанный мир, где за работу платят доллары, когда ему вместе с другими мальчиками предлагали запросто войти в эту дверь, он, измученный неудачами, оробел и не решался сдвинуться с места.

2. «МУЖЧИНА ДОЛЖЕН УМЕТЬ ДЕЛАТЬ ДОЛЛАРЫ»

Деньги обладают волшебной силой. Их чудесный звон преображает окружающий мир.

Десятицентовик, шикарно брошенный на прилавок, заставляет толстого джентльмена угодливо поклониться и предложить на выбор лучшие сорта жевательной резины.

За пятьдесят центов в любом кино разрешается принять горячее участие в великолепных похождениях неуловимых убийц, похитителей детей и бесстрашных сыщиков.

Три доллара! Их можно обменять на никелированный пневматический револьвер системы «Эрликон», в лакированной кобуре, с сотней патронов.

Такой револьвер всего на двести граммов легче настоящего. Его убойная сила несоизмеримо выше жалких пистолетиков типа монтекристо, пробивная способность… Да что там!..

Самая коварная крыса не уйдёт от пули «Эрликона», а о воробьях нечего и говорить. Величественная мощь его выстрела вызывает тревожные свистки полицейских всех соседних кварталов.

Но Джиму деньги нужны не для того, чтобы жевать резинку, трепетать за судьбу любимых киногероев и вызывать зависть ребят усовершенствованным оружием. Джим мечтает о другом.

Как все герои экрана, Джим любит пышные эффекты. В его сознании, каждый раз с новыми подробностями, возникает созданная мучительными поисками работы картина.

…Джим приходит домой. Ещё никто не знает, что он получил лёгкую и выгодную работу. В маленькой кухне около плиты сидит мать. Джим моет руки.

За столом обычный разговор:

М а т ь (не глядя на Джима). Маленький Мак поступил к зеленщику. (Вздыхает.) Он всего на полгода старше Джима.

О т е ц. Глупое занятие для мальчика. Мужчина должен уметь делать вещи, а не торговать петрушкой.

М а т ь. Мужчина должен уметь делать доллары. (Уходит на кухню.)

(Отец здоровой рукой ищет в кармане табак. Смотрит на сына, виновато улыбается. Оба знают, что табаку давно нет. Мать ставит на стол жидкий суп.)

Д ж и м (оглядывает сидящих за столом. Задерживает взгляд на матери). Мэм! Не кажется ли тебе, что такой обед не годится для мужчин, которые делают доллары? (Мать краснеет. Она не любит неуместных шуток. Джим неторопливо выкладывает на стол пачку денег.) Я попрошу тебя купить кусок ветчины, сыру, пару бутылок доброго пива… Кстати, захвати отцу пачку лучшего табаку и верни матери маленького Мака тридцать семь центов. Да прибавь ей десять центов на кофе: мальчишки в зеленных лавках зарабатывают не очень-то много…

В этом месте видение обычно расплывалось.

Джим вздохнул и нетвёрдой походкой вошёл во двор завода.

3. УХО ВЕЛИКАНА

У серой стены, на расстоянии взмаха руки один от другого, длинной цепочкой растянулись ребята с непокрытыми головами.

Вдоль цепочки смешными шажками быстро ходил коротконогий человечек. Иногда он внезапно останавливался и, покачиваясь на носках, пристально разглядывал замершую в ожидании фигуру мальчика, громко щёлкал языком и, круто повернувшись на толстой ножке, продолжал свой стремительный обход.

Коротконогий сразу заметил появление Джима и мотнул головой.

Джим понял приказ, стал рядом с крайним мальчиком и сорвал с головы кепку.

Сосед не выдержал и громко фыркнул.

Коротконогий очутился около Джима и с изумлением уставился на его волосы. Они вспыхивали золотыми искрами, переливались всеми жёлтыми оттенками…

Мама называла эти непокорные пряди золотыми. Общество, членом которого Джим состоял восемь лет и девять месяцев, определило редкий цвет его волос проще: «Рыжий».

Коротконогий задержал быстрый бег маленьких глаз на стоптанных женских башмаках Джима, вскинул вверх короткие брови и краем рта выдохнул воздух, как бы сдувая надоевшую муху.

Джим сообразил, что это движение означало улыбку, и с надеждой смотрел на странного человека.

Но тот по-воробьиному запрыгал в другой конец цепочки, и Джим услышал короткую команду:

— Ты… Два шага вперёд… Марш!

Мальчик, на котором останавливался палец Коротконогого, поспешно выходил из ряда.

Джим горестно заметил, что палец задерживается на высоких и широкоплечих ребятах.

На два шага оторвался от Джима и его сосед — рослый парень с большими красными руками.

Потом последовала новая команда:

— За ворота… Марш!

Джим рванулся с места, но его остановил резкий окрик:

— Ты… Рыжий… Смирно!

Джим прирос к земле.

Мимо уныло шли ребята, которым он только что завидовал. Когда последний из них скрылся за воротами, Джим перевёл дыхание и оглянулся.

У стены стояло не больше десятка мальчиков. И самым маленьким и тщедушным среди них был он, рыжий Джим Бойд.

Коротконогий сделал страшные глаза и громко крикнул:

— Шаго-о-о-о-м… арш!

Джим очутился впереди колонны. Он видел перед собой широкую спину забавного человечка и старался итти с ним в ногу. Это было легко: шаги командира равнялись длине шагов Джима.

— Стой!

Ребята недружно остановились около звена ржавой узкой трубы.

Коротконогий подробно объяснил, в чём состоит испытание.

Надо, держа в руке полуметровый обрубок рельса, быстро проползти через трубу с таким расчётом, чтобы, перевернувшись в пути, выбраться из неё ногами вперёд. Решение этой задачи даёт право  н а д е я т ь с я  на поступление в сборочный цех завода.

Первый мальчик скрылся в трубе.

Все впились глазами в отверстие, откуда он должен был вылезти.

Что-то случилось…

Коротконогий гулко похлопал по трубе ладонью Мальчик появился с той стороны, куда только что скрылся.

Взъерошенный, покрасневший, жалкий, он виновато улыбался.

Следующий испытуемый, плотный, коренастый, выхватил у неудачника кусок рельса и нырнул в трубу.

Через несколько секунд он выбрался из другого конца, но без рельса.

Джим дрожал, как от долгого пребывания в воде.

Двое мальчиков, один за другим, легко проскочили трубу.

Джим, всё ещё дрожа, принял из чьих-то влажных рук тяжёлый обрубок железа и скользнул в тёмную впадину.

Труба была достаточно широка для маленького Джима, и он пополз легко и быстро.

Его остановил неожиданный удар в плечо…

Джим немного отступил и стал двигаться вперёд на животе, работая локтями и плечами.

Скоро он стукнулся головой.

Ощупывая препятствие, Джим обнаружил две расчалки, расположенные крестом. Ширина прохода сократилась в четыре раза.

Сознание Джима работало стремительно и отчётливо, как это всегда бывает в секунды крайней опасности.

Джим перевернулся на спину, положил на грудь обрубок рельса и, схватившись за железный прут, резко подтянулся.

Теперь поперечная расчалка приходилась над его животом. Прижав к груди колени, Джим упёрся ногами в расчалку и выпрямился.

Преграда осталась позади.

Встав на четвереньки, Джим увидел ослепительный круг. Там был выход из трубы.

Джим повернулся к нему ногами и быстро выбрался наружу.

Это походило на сказку. Давно её мама не рассказывала.

…В дремучем лесу прячется от людей скупой великан. Когда великан спит — а он хитрый, спит только раз в году! — надо прыгнуть в его левое ухо и вылезти в правое. И сразу станешь богатым…

Джим слышит голос Коротконогого:

— Вы приняты… Меня зовут Люс. Мистер Люс! Болтовня и лень остаются за воротами. Работа начинается ровно в семь. Опоздавший может возвращаться на свою виллу и продолжать охоту на райских птичек.

Джим оценил шутку и широко ухмыльнулся.

— Как меня зовут?

Семь счастливцев грянули:

— Мистер Люс!

— Всё в порядке… Шагом марш!

В это утро сборочный цех завода 173 увеличился на семь рабочих.

4. КРАСНОГОЛОВЫЙ ДЯТЕЛ

Безграничное воображение украшало жизнь маленького Джима. Он мог часами играть с мрачным, нелюдимым котом. Джим превращался в чемпиона мира, по прозвищу «Стальной кулак». Кот — наглый боксёр «Чёрный Том» — осмеливается вызвать его, прославленного, непобедимого… Хорошо! Матч состоится! Джим покажет этому самовлюблённому хвастуну, что такое настоящий, мастерской удар.

Многоголосый рёв приветствует появление Джима на ринге. Он сегодня в прекрасной спортивной форме. Под смуглой кожей перекатываются стальные шары мускулов. На нём сверкающие трусики из индийской парчи. Он улыбается; приз в миллион долларов бесспорно получит он, а не противник.

«Чёрный Том» равнодушно глядит на Джима жёлтыми глазками. Потом широко зевает. Этим он скрывает своё волнение. Но Джима не так-то легко обмануть. Гонг! Бой!

Первый раунд протекает во взаимной разведке. Все последующие схватки идут с переменным успехом. «Чёрный Том» часто уклоняется от боя, но Джим наносит серию прямых оглушительных ударов и принуждает его перейти в атаку. Раунды мелькают с преимуществом «Стального кулака», но Джим честный боксёр. Он отмечает ловкость, с какой «Чёрный Том» уходит от нападения. Нет, чорт возьми, это серьёзнейший противник!

Зрители волнуются, стучат ногами, свистят… Джим горячится и наносит могучий удар в нос «Чёрного Тома». Тот шипит и бросается на Джима. Во время отдыха Джим обнаруживает кровь на щеке. Ах, так? Бой!

«Чёрный Том» не выдерживает натиска и позорно бежит с ринга. Джим принимает поздравления, позирует фотографам и пересчитывает полученный миллион, а посрамлённый противник сидит на заборе и облизывается…

Можно совершать подобные путешествия в призрачные миры и в полном одиночестве.

Тряпичный мяч преображает крохотное пространство у ворот в необъятный стадион. Джим одновременно и знаменитый центр, и мировой вратарь, и бесстрашный судья, и восторженные зрители…

Можно отправиться в далёкую и опасную экспедицию за золотым песком. Для этого требуется небольшое снаряжение: мешок или коробка, подвязанные с таким расчётом, чтобы руки были свободны. Маршрут путешествия — самые людные нью-йоркские улицы. Это горы, леса, острова, населённые дикарями и разбойниками. Золотой песок — окурки… При возвращении домой окурки сортируются, потрошатся и сдаются отцу, который в этом случае выступает как старый морской волк, бывший пират, на отдыхе скупающий золотой песок…

Переход к бесцветной действительности Джим совершал легко и быстро.

Мир в его сознании отчётливо разделялся надвое: на мир, в котором всё можно, всё интересно и всё создано так, как хочется, и на мир запутанный, непонятный, где, чтобы быть сытым, надо делать доллары, надо терпеть и надо надеяться на удачу. Но зато придёт удача — только держись: всё пойдёт, как положено. Деньги липнут к деньгам.

Всемогущие миллиардеры начинали с малого: один чистил сапоги, другой торговал газетами. Мама читала это в книжке. А уж печатать неправду никто не позволит. Так говорит мама, а уж она-то никогда не врёт. Такова Америка, здесь каждый может заработать… Для этого надо только быть послушным, усердным и ждать удачи.

Удача пришла к Джиму. Упрятанный по горло в комбинезон, он стоит в сборочном цехе. Ему сказали: «Жди здесь».

Чтобы время шло быстрее, он переходит в свой мир, не ограниченный скучными правилами. И сейчас же сборочный цех превращается в огромную площадь неведомого города.

Путаница из стекла и железа разлетается на мельчайшие частицы. Они вспыхивают, образуя на чёрном бархате неба дрожащие слова: «Джим Бойд».

Почему такая реклама? Очень просто: окончилось состязание по лазанию сквозь трубы. Джим — победитель. Он прополз по самой тонкой трубе девять километров триста семьдесят метров за два часа тринадцать минут семь секунд. Мировой рекорд!

Если считать по два с половиной доллара за метр, получается…

Джиму не хочется возиться с цифрами. Он переносится в глубь веков, на опушку первобытного леса… Над его головой шумят длинные листья, извиваются жирные змеи. Перед ним в папоротнике, — перевитые лианами, обглоданные скелеты огромных рыб… Готовятся к прыжку гигантские кузнечики. Они стрекочут оглушительно и грозно. На этот раз переход из придуманного мира в действительность происходит помимо воли Джима и так неожиданно, что он в испуге пятится назад…

Из брюха гигантского кузнечика вылезает мистер Люс. Он замечает Джима и сгибает всемогущий палец.

Сейчас Джим в мире, основа которого послушание и усердие.

Джим бежит к мистеру Люсу, круто огибая стоящие на пути фюзеляжи самолётов. Его заносит по скользкому полу, как автомобиль в гололедицу. Он лихо тормозит и застывает в двух шагах от своего повелителя. Мистер Люс кричит:

— Филипп!

Около Джима появляется мальчик в клетчатом берете.

Мистер Люс коротким вздохом выбросил ворох непонятных слов, из которых до сознания Джима дошло только одно: «пистолет», — и ушёл.

Стрекотанье заглушается истошным, въедливым звоном. Когда звон обрывается, наступает короткая тишина, и сейчас же цех наполняется шелестящим шарканьем… Из фюзеляжей самолётов вылезают мальчики и взрослые рабочие.

Мальчик в клетчатом берете пристально смотрит на Джима, кривит рот, со свистом выдыхает воздух и отрывисто говорит, ловко передразнивая Коротконогого:

— Меня зовут Фил. Мистер Фил! Кто не хочет работать, может ехать во Флориду загорать… Как меня зовут?

Джим со смехом ответил:

— Мистер Фил.

— Ну вот… Сейчас завтрак. Пойдём во двор, покурим, а потом я превращу тебя в «дятла».

Джим не понял шутки, но на всякий случай улыбнулся. Он пошёл за Филом. Пока тот молча дымил зловонной сигаретой, Джим посматривал на рабочих. Они сидели на рельсах, на ящиках и просто на земле и медленно жевали.

Фил швырнул окурок и повёл Джима в цех.

Около фюзеляжа он остановился, поплевал на руки и сказал:

— Полезай за мной!

К хвосту фюзеляж сжимался и напомнил Джиму трубу, в которую он вчера лазил.

— Крысиное дело! — вздохнул Фил.

Он с трудом умещался в фюзеляже.

— Смотри внимательно: вот это — клепальный пистолет. Держи… Теперь прижми его к заклёпке… Так…

Пистолет запрыгал в руках Джима и застрекотал по металлу мелкой дрожью.

— Клёпку производят вдвоём. Я буду теперь работать снаружи.

Фил показал Джиму, как надо клепать, и вылез из самолёта. Они немного поработали. Фил научил его сверлить дрелью.

Джим быстро освоил нехитрое искусство клепальщика, и когда резкий звон возвестил конец дня, он пожалел, что увлекательная работа кончилась так быстро.

— А ты, красноголовый, ловкач! — искренне похвалил его Фил. — Из тебя получится настоящий «дятел». Моли бога, чтобы он остановил твой рост.

По дороге в раздевалку Джим узнал, что Фил был уже «на вылете» — так называлось увольнение ребят, которые вырастали и не помещались в хвосте фюзеляжа, — но его перевели наружу.

— Мой отец погиб от взрыва баллона здесь, на заводе, и они не хотят со мной связываться… Я бы им показал увольнение!

У ворот Фил познакомил Джима с хромым бледным мальчиком:

— Томми, вот ещё один «дятел».

Джим пожал горячую руку Томми и сказал:

— Джим Бойд.

Фил жалобно захныкал:

— Ну нет… У нас и так четыре Джима!

Он снял кепку с головы Джима, растрепал его огненные кудри и пропел:

— Красноголо-о-о-вый Дя-я-я-ятел!

5. «МНЕ НУЖНЫ ТВОИ РУКИ»

— Джим Бойд! Семнадцать долларов тридцать центов… Распишись.

Джим крепко зажал в кулаке хрустящие бумажки и отошёл от кассы.

В конце заводского двора он остановился. Он сморщил лоб, уставился глазами в носок башмака и шептал:

— Четырежды пять — двадцать… Пятью четыре — тоже двадцать… К четырём прибавить четыре — восемь, к восьми — четыре — двенадцать…

Джим поднял кусок проволоки и стал чертить цифры на пыльной земле. Потом сорвался с места и побежал.

Ни на секунду не останавливаясь, он распахивал двери одну за другой… Письменный стол, о который он ударился грудью, задержал его бег. Но Джим сейчас же стал размахивать рукой с зажатыми деньгами, как бы продолжая движение вперёд.

Холодные глазки мистера Люса остановились на переносице Джима.

— Семнадцать долларов… Я считал, что получу двадцать…

— Здесь считаю я, — ласково, почти нежно объяснил мистер Люс.

Со вторника до субботы — пять дней. Четыре на пять получается двадцать долларов…

— Мне не нужна твоя арифметика, мне нужны твои руки.

— Я работал…

— Значит, ты плохо работал. До свиданья.

У ворот завода на чугунной тумбе сидел Томми. Джиму очень хотелось передать разговор с Коротконогим, но он не знал, с чего начать.

— Тебе в какую сторону?

Томми показал головой.

— А тебе?

— Мне сюда.

Помолчали.

— Ну, пойдём вместе, — сказал Томми поднимаясь. — Домой не хочется. Только не торопись, ладно?

Томми захромал рядом.

Джим, заикаясь и размахивая руками, рассказал, как его обсчитали. Томми внимательно выслушал и спокойно ответил:

— Это ещё хорошо… Мне дали всего одиннадцать долларов, а я в среду отработал два часа лишних.

Джим удивлённо взглянул на товарища.

Оба молча дошли до перекрёстка и молча простились.

Джим выбрал самый длинный путь. Он час за часом стал вспоминать всё, что произошло от понедельника до сегодняшнего дня. Томми на заводе второй год, а Джим работает и быстрее и лучше. Но, оказывается, ещё недостаточно хорошо. Иначе бы у него не отняли два доллара семьдесят центов. Прекрасно! Теперь он покажет, как надо работать! От этого решения ему стало легче.

Он зашел в табачную лавку и купил для отца пачку табаку.

— Сколько стоит? — спросил Джим, пересчитывая сдачу.

Продавец ответил, что со вчерашнего дня табак подорожал на двенадцать центов.

Когда Джим подходил к дому, моросил гнилой дождь. Сорокаэтажные дома казались мёртвыми стволами деревьев, утерявших листву. В густом небе через правильные промежутки времени уныло загорались тупые слова, которых никто не читал:

СЧАСТЬЕ

сопутствует тому, кто покупает

жевательную резинку

ИНДИАНА!

Мать сидела у плиты на своём обычном месте. Её глаза были закрыты, но она не спала. Джим понял это по дрожанию ресниц. Он долго разглядывал её бесцветное лицо, поперечные морщины на тонкой шее.

Большие руки на острых коленях напоминали вылезшие из земли корни. Джим поразился: как изменяется человек, когда у него закрыты глаза!

Он достал деньги, сложил их веером, как игральные карты, и неслышно подошёл к матери.

Он осторожно коснулся бумажками её подбородка. Глаза тихо открылись. Перед ним была его мать…

Джим сбился с роли: вместо того чтобы торжественно произнести речь о некоторых мальчиках, которые не хуже взрослых делают доллары, он обнял мать и вдруг почувствовал горьковатое царапанье в горле… Джим считал всякие нежности проявлением слабости, недостойной настоящего мужчины, но сейчас ему захотелось, чтобы мать потрепала его волосы, ущипнула за нос или просто погладила по спине.

Но мать безразлично взглянула на Джима и сказала, как бы продолжая давно начатый разговор:

— Мясо подорожало на тринадцать центов, а кофе — на двадцать один… Как жить будем — не знаю.

Джим ничего не ответил. Но он знал, что в Америке послушание, терпение и усердие награждаются. Так написано в книжке. Так говорят в воскресной школе.

6. ГИБЕЛЬ ПРИДУМАННОГО ГЕРОЯ

В понедельник Джим попросил Коротконогого поставить его на клёпку в пару со взрослым рабочим.

Мистер Люс посверлил его своими глазками и сдул со щеки несуществующую муху, что, как известно, выражало удовольствие.

Мистер Люс несколько раз за смену подходил к самолёту, где работал Джим.

В середине недели мальчики окружили Джима, и Фил воскликнул, подражая зазываниям уличного торговца:

— Спешите убедиться! Красноголовый Дятел делает доллары!

Все засмеялись.

Томми спросил:

— Для кого?

Фил заголосил, кланяясь и прикладывая руку к сердцу:

— Только для Люса! Только для Люса!

И все разбежались хохоча. Джим остался один. Шутка была неприятна. Джим утешал себя:

«Разве я кому-нибудь мешаю? Никому не запрещено работать так же быстро и хорошо, как я… Томми скоро устаёт и часто портит клёпку. Фил может работать, но ленится. Я ведь не смеюсь над ними…»

В субботу у кассы Джим стоял сзади Фила и рассматривал кустик коротких волос на его макушке. Ему нравился этот парень. Он хотел понять, почему Фил перестал с ним разговаривать, и не мог.

— Джим Бойд! Двадцать семь долларов… Распишись.

Он хотел итти, но Фил задержал его:

— Подожди!

Это звучало приказанием, и Джим послушно остановился. Его сейчас же окружили мальчики.

— Том Гобсон! Тринадцать долларов двадцать центов… Распишись.

Когда Томми отошёл от кассы, Фил сказал:

— Пошли.

Все двинулись за ним. За воротами подождали хромающего Томми. Фил свернул в переулок.

На пустыре между недостроенным гаражом и угольным складом мальчики остановились. Фил посмотрел по сторонам и тронулся дальше.

Шли долго. Джим, опустив голову, покорно шагал за Филом.

— Здесь…

Джим поднял глаза. Он никогда не был в этих местах. Заводские стены остались сбоку и еле вырисовывались сквозь мелкую пыль. Впереди широкая канава пересекала бугорчатую поляну без травы.

Город напоминал о себе отдалённым гулом.

Мальчики окружили Джима. Все с любопытством смотрели на него, ожидая, что он будет делать.

Джим непонимающе переводил глаза с одного на другого. Сначала ему показалось, что они хотят отнять у него деньги, и он подсчитал, что на каждого придётся около двух с половиной долларов. Но они давно бы могли это сделать…

Что они хотят? Почему они медлят? Зачем Фил снимает с себя куртку? Может быть, это одна из тех его шуток, смысл которых иногда бывает трудно понять?

Но вот Фил идёт к нему. Он заложил руки в карманы и не торопится. Вот он подошёл к нему вплотную. Фил почти вдвое крупнее Джима. Не хочет ли он драться?

Фил достал сигарету, закурил, подождал, когда спичка сгорит до основания, и солидно, по-взрослому откашлялся:

— Слушай внимательно, Джим…

Он говорил сейчас просто, никому не подражая, и это было плохим признаком. Но ещё страшнее было то, что Фил называл его не так, как повелось в их компании — Красноголовым Дятлом, — а сухо, по имени.

— Слушай внимательно, — повторил ещё раз Фил, произнося слова с расстановкой, — потому что много нам говорить не придётся. Ты получил за неделю двадцать семь долларов. Это хороший заработок для новичка…

— Я старался, — пробормотал Джим.

— Да, ты старался, — согласился Фил, — мы все это видели. Но ведь Томми тоже старался, однако его оштрафовали на три доллара.

— Но я работаю лучше, я рассчитал каждый удар, это все знают — и мистер Люс и все…

— Верно. Коротконогий ставит тебя в пример. И он отнимает у Томми три доллара и отдаёт их тебе.

Джим стал сердиться:

— Я не виноват, что Томми не может равняться со мной!

— А он виноват? А ты? Виноват ли ты был, когда тебе недодали два доллара и семьдесят центов? Ты забыл?

— Я делаю доллары, как могу, — нерешительно возразил Джим.

— Кому ты делаешь деньги? Себе? Нет… Ты делаешь их для Коротконогого… Для чего ты усердствуешь? Для того, чтобы Томми выбросили с завода? А так будет! Я это знаю… И многих выбросят, а наберут таких, как ты…

Джим ничего не понимал.

— Чего ты от меня хочешь?

— Слушай. Во-первых, ты должен вернуть Томми его три доллара…

Джим дёрнулся.

— Погоди… Во-вторых, ты дашь нам здесь слово не выпячиваться, не стараться быть лучше всех…

— Я не сделаю этого, — твёрдо сказал Джим.

Фил вздохнул:

— Подумай… Ведь мы  б ы л и  товарищами. — Фил подчеркнул слово «были».

— А если я этого всё-таки не сделаю?

Фил ничего не ответил. Он отошёл в сторону. Его окружили мальчики.

Джим стоял один и думал:

«Какое мне дело до этих мальчишек? Разве когда я обивал пороги, искал работы, они помогли мне хотя бы одним центом? Верно — Томми слабенький, хромой, его, действительно, могут выбросить с завода… Но я-то здесь при чём? Почему я не должен стараться заработать как можно больше? Потому что этого хочется Филу? Глупости! Каждый думает о себе… А если они попробуют что-нибудь со мной сделать, я завтра же пожалуюсь мистеру Люсу. Пусть пеняют сами на себя!»

Фил подошёл к Джиму. Мальчики окружили его плотным кольцом.

— Вот что, — сказал Фил: — ты сейчас же отдашь Томми его три доллара.

— Нет! — закричал Джим.

— Ты отдашь Томми три доллара. И завтра же прекратишь свои штучки!

Томми заглянул Джиму в лицо:

— Ты получил мои деньги, Джим.

Фил начал горячиться:

— Оставь его, Томми! Ты не знаешь, кто перед тобой стоит… Ведь это же мистер Люс-младший! — Фил не выдержал и толкнул Джима в плечо. Он задыхался. — Выкладывай деньги!

— Никогда!

— Мы отнимем их у тебя, червяк!

— Отнимайте… Бандиты!.. Но завтра…

— Завтра мы выбросим тебя с завода.

Фил рванул Джима за воротник и швырнул на землю. Кто-то набросил на него куртку…

Джим прижал к щекам кулаки и стиснул зубы. Он ожидал удара. Но удар почему-то задержался. Джим полежал ещё немного и осторожно приподнялся. Ребята спешно удалялись. Они оставили его одного…

Когда Джим, пошатываясь от непонятной слабости, подходил к дому, над городом, стирая звёзды, уже ширилась бледная полоса рассвета. Отец сидел на ступеньках. Джим забыл купить ему табаку. Отец не обиделся. Джим рассказал ему всё.

Отец вздохнул:

— Да, Джим, ты поступил нехорошо…

Джим поднялся со ступеньки. В голове что-то гудело. Воздух сделался красным.

Джим хотел шагнуть — ноги поднялись, как ватные, и он мягко упал на руки отца…

Ёжась под одеялом, Джим мечтал о беспощадном наказании для своих врагов. Отец положил ему на горячую голову мокрую тряпку. От невыразимой тяжести на сердце Джим заплакал…

— Мальчику совсем нехорошо. Надо сообщить на завод.

7. ФИЛ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ КУРЕНЬЯ

«Чёрный Том» не любил резких отклонений от заведенного жизненного распорядка. Обеспокоенный, недовольный, он сидит на вершине пыльного шкафа и разглядывает своего постоянного противника.

Джим лежит на широкой деревянной кровати, по подбородок укрытый одеялом. Одно это обстоятельство может вызвать тревогу — обычно Джим спит на сундуке в кухне.

Кроме того, в этот час место на кровати принадлежит не людям, а ему, Тому, — здесь он отдыхает после ночных приключений. Это правило вошло в жизнь с той далёкой поры, когда Том был малым котёнком, и ни разу не нарушалось.

Том не может сидеть на месте, волнуется, не выдерживает и прыгает на пол.

В квартире тишина. Отец сидит за столом. Он водит пальцем по клеёнке, будто рисует. Потом стирает рисунок ладонью и опять начинает выводить замысловатые узоры.

Так сидит он, почти не поднимаясь, со вчерашнего утра, когда потрясённый Джим возвратился домой.

Том идёт на кухню.

Мать Джима сидит на постоянном своём месте, около плиты.

Щемящей тоской веет на Тома из всех углов.

Молчаливо стоят кастрюли. Мисочка, из которой Том ест, пуста. Он подходит к женщине и трётся об её ноги. Она не замечает этого. Том решительно идёт к постели и прыгает на одеяло, давно утратившее свой цвет. Насторожённо глядит он жёлтыми глазками на своего хозяина и мучителя, подходит к его лицу и осторожно нюхает подбородок.

Джим открывает глаза и тихонько дует коту в ноздри. Тот отступает и укладывается в ногах хозяина. Здесь Том исподтишка поглядывает на Джима. Он не возражал бы даже против возни, хотя за последнее время не любит, когда его тискают, — староват стал. Но сейчас он готов на любую жертву, лишь бы разогнать тягостное состояние, нависшее над этим домом.

Джим закрывает глаза. Он хочет перейти хотя бы на минуту в тот мир, где ему, Джиму, куда интересней жить, где он всегда является героем и победителем… Но это не удаётся.

Он мучительно напрягает воображение, представляет себя героем, могучим, непобедимым, но вместо этого отчётливо видит во всех подробностях то, что произошло в действительности…

Джим думает об одном и том же:

«Как же я должен был поступить? Отдать Томми три доллара? Работать хуже, чем научился? А вот я завтра пойду на завод и буду работать ещё лучше… Посмотрим, кто кого одолеет. Конечно, они будут рады выбросить меня с завода. Как бы не так!.. Но почему же они не отняли у меня деньги? Не взяли даже трёх долларов, что принадлежат Томми. А ведь, пожалуй, верно, что эти деньги принадлежат ему…

Мысли Джима путаются. Он еще раз пытается вызвать в себе злобу к товарищам, но перед ним появляется смеющееся лицо Фила.

«Эх, Фил, — думает Джим, — почему ты не сказал мне всего этого раньше?..»

Фил подмигивает Джиму и скрывается.

«Подожди… Куда ты?», — ужасается Джим, но вместо Фила перед ним на краю постели сидит мистер Люс. Он размахивает перед носом Джима деньгами.

«Возьми их, Рыжий, — говорит Люс. — Я вычел с каждого по три доллара… Мы с тобой славно делаем доллары…»

Он кладёт пачку под подушку и склоняется над постелью. Джим хочет крикнуть, но Коротконогий расплывается в облако грязного дыма.

Джим открывает глаза. Кот принимает это за приглашение и вразвалку шагает по одеялу, прямо к лицу Джима. Кот обнюхивает его, щекочет усами и долго укладывается. От его облезлой шкуры пахнет уличной пылью.

«Сколько же времени я не был на улице?..» Джим начинает высчитывать, но в это время в соседней комнате слышатся осторожные голоса.

Отец, шаркая туфлями, подходит к двери и, не глядя на Джима, осторожно её прикрывает. Джим прислушивается, но до него долетает только сдавленное гуденье.

Джим снимает кота, ставит его на пол и садится на постели.

Он вытягивает руку вперёд, осторожно разводит и сжимает кулаки… Тихий звон в ушах.

Осторожно двигаясь, он ставит босые ноги на пол и подходит к двери.

В скважину видна только голова отца. Джим никогда не видел его таким возбуждённым, бодрым и подвижным.

— Это не борьба, — говорит отец, и Джиму очень хочется увидеть тех, к кому он обращается. — Требования рабочих не так-то велики…

У Джима горько во рту и слегка кружится голова. Он нажимает на дверь. Образуется тоненькая щёлка. Но она, пожалуй, не нужна: отец начинает говорить так громко, что Джим пугается и лезет под одеяло.

Отсюда слышны только отдельные слова, которые отец произносит как-то особенно отчётливо:

— Сообща… Стоять до последнего… Война…

Голоса опять понизились… Вдруг всё стихло. Зашлёпали отцовские туфли. Дверь открылась. Отец спрашивает, не заходя в комнату:

— Джим! Ты не спишь? К тебе пришли.

Джим ничего не успел сказать… Комната сразу наполнилась «дятлами».

К постели подошел Фил. Он смущён, но здо́рово держится. Это Джим сразу заметил.

Фил отогнул одеяло и сел на краешек кровати. Отец незаметно вышел.

Все молчали, и каждому казалось, что он слышит стук сердца соседа.

Фил взял на руки Тома. Тот начал мурлыкать, но быстро умолк — врождённая солидность и преклонный возраст удерживали его от внешних проявлений нежности.

Кто-то из мальчиков нерешительно сказал:

— Хочешь покурить, Джим?

— Что ты! — испугался Томми. — Он не курит.

После этих незначительных слов всем стало легче. Ребята рассаживались. Томми и незнакомый мальчик сели на кровать. Парень из соседнего цеха уселся на подоконник. Кое-кто непринуждённо опустился на пол.

Фил посмотрел в окно:

— Послушай… — Он начал уверенно, но Джим заметил, как голос его чуть сорвался. — Об этом после…

И несмотря на то, что все, в том числе и Джим, поняли, о чём он хотел сказать, Фил повторил ещё раз:

— Об этом поговорим после… Вот что, Красноголовый Дятел… — Он глядел на Джима, и глаза его улыбались. — Если ты не будешь говорить Коротконогому…

Все впились глазами в Джима.

Он легко, даже с восторгом, выдерживал на себе этот палящий перекрёстный огонь и больше, чем следовало, замедлял ответ. Он хотел поразить товарищей своим решением.

Джим открыто смотрел в глаза Филу. Наконец он сказал, обращаясь к Филу:

— Я ничего не скажу Коротконогому.

Вся комната облегчённо вздохнула.

Джим слышит голос Фила:

— Мы были уверены в тебе и поэтому сами сказали Коротконогому…

Фил умолкает. Джим с удивлением и испугом разглядывает широкие ноздри Фила, пухлые губы, веснушки под задорными глазами и волосы, кустиком торчащие на темечке. Он с трудом привыкает к острым поворотам речей Фила, замысловатым его шуткам…

Фил заканчивает:

— …Мы сказали Коротконогому, что ты давно жаловался на головную боль.

— Да, — отозвался незнакомый мальчик и откуда-то извлёк малюсенький букетик фиалок. — Выздоравливающим всегда дарят цветы…

Джим по очереди рассматривал своих товарищей — он не чувствовал к ним ни злости, ни досады.

Когда самая трудная часть дела была сделана, мальчики перешли на изысканный тон деловых гостей.

Фил погладил Тома:

— Это ваша кошка?

— Это кот… Том… Наш.

Фил сделал чаплинскую улыбку — одной верхней губой:

— Симпатичное животное.

Томми снял со стены двухмачтовый деревянный кораблик:

— Сам делал?

— Да. Давно уж.

— Играешь?

Джим покраснел:

— Когда дождик. Он с грузом ходит… И лавирует… А ты?

— У меня самострел.

Разговор стал общим. Гости оказались крупными специалистами в этой области. Начался жаркий спор о своевременности замены дорогостоящего огнестрельного оружия индейским луком и классической рогаткой. Нашлись сторонники австралийского бумеранга и библейской пращи…

Фил не принимал участия в беседе. Он думал о том, о чём думал весь рабочий люд, населяющий Америку… Он думал о том, что за последний месяц молоко вдвое поднялось в цене, а заработок остался прежним. Думал он и о том, что придётся ему, единственному кормильцу семьи, отказаться от сигарет, для того чтобы его больной братишка мог ежедневно выпивать пол-литра молока. От кино и кофе Фил давно уже отказался.

8. ФИЛ — АДВОКАТ

Иногда Джиму казалось, что по его пятам ходит невидимое чудовище. Он ощущал его близость. Оно наносило внезапные удары. И казалось ему также, что все эти мелкие, но ощутительные удары пока ещё — жестокая игра, подобная возне Тома с полузадушенной мышью, и что главный, последний удар чудовище бережёт.

Сознание того, что над головой висит тяжесть, готовая вот-вот обрушиться, делало жизнь бесцветной и безнадёжной.

Началось это с того дня, когда семейный совет решил купить Джиму башмаки.

Мать стала сокращать и без того сжатые расходы, и через две недели нужная сумма была накоплена. И вот здесь чудовище отвесило Джиму первый шлепок: за те две недели, в которые мать Джима экономила даже соль, башмаки вдвое подорожали. Приближалась осень. Башмаки были необходимы.

Мать Джима творила чудеса экономии. Суп, который поглощала семья Бойдов, оскорбил старого Тома, и бедняга выразил свой протест двухдневной отлучкой из дому.

Ещё через две недели Джим получил новый удар, опять у прилавка обувного магазина: башмаки подорожали ещё вдвое.

Сражение было неравным.

На заводе рабочие несколько раз выражали протест против недостаточной для наступившей дороговизны заработной платы, но это привело только к увольнению группы людей, которых немедленно обвинили в антиамериканской деятельности.

Чудовище обладало множеством щупальцев и успевало наносить удары всем, кто добывал пропитание собственным трудом.

Как-то в субботу «дятлы» стояли у кассы в ожидании получки.

— Джим Бойд! Двадцать один доллар… Распишись.

Джим робко заявил:

— Это ошибка. Мне следует двадцать семь.

— Получай деньги и не задерживай других!

Фил отодвинул Джима от кассы:

— Не бери денег, Красноголовый… А вы, — он обратился к кассиру, — объясните нам, в чём дело.

Окно кассы захлопнулось.

Фил вздохнул:

— Пошли к Люсу.

Небольшой кабинет мистера Люса не вмещал всех «дятлов». Джим стоял в задних рядах.

— Ты адвокат? — донёсся до Джима любезный голос Коротконогого.

— Нет, я клепальщик.

— Почему же ты говоришь за Бойда?

— Я говорю за всех.

— Я слушаю.

— Мы просим объяснить, почему нас всегда обсчитывают.

— Всегда? — изумился Люс.

— Вы это прекрасно знаете.

— Ребятки… — Речь Люса потекла, словно касторовое масло. — Разумеется, я всё это улажу. Но мне хотелось бы знать, кто посоветовал вам притти ко мне за выяснением всех этих мелочей? Гуд? Нет? Ага, знаю: Чарли Синг? Славный Чарли, не так ли?

Фил молчал.

— Вам не нравятся наши порядки? — Люс дышал со свистом, и Джим стал бояться за Фила. — Что ж, эта можно исправить… Сегодня суббота… — Люс шелестел листками календаря, — …завтра воскресенье, а в понедельник вы можете с утренним поездом ехать в Рио-де-Жанейро… Охотничий сезон только что начался.

Последние слова Люс выпустил со сладеньким мяуканьем, похожим на стон гавайской гитары.

Тишина.

Джим услыхал, как Фил спокойно откашлялся. Это всегда предвещало неожиданный поворот событий. Так вышло и сейчас.

— Мистер Люс, иного мы от вас и не ждали… До понедельника далеко — распорядитесь рассчитаться с нами сегодня.

Мистер Люс рявкнул:

— Что?!

Фил, слегка возвысив голос, добавил:

— И без обмана!

Мистер Люс изрыгал слова, смысла которых и сам не понимал, ломал и швырял на пол какие-то вещи, рвал бумаги, топал ногами и, собравшись с силами, выдавил с хрипом:

— Вон!..

«Дятлы» собрались против заводских ворот и, поговорив немного и спокойно, приняли предложение Фила: собраться в понедельник у проходной будки.

Когда они стали расходиться, к воротам подъехал полицейский автомобиль и через минуту увёз старого рабочего Чарли Синга, обвинённого в организации бунта клепальщиков сборочного цеха.

А через два часа в спешном выпуске газет Херста появилась статья, призывающая к немедленному увольнению с фабрик, заводов и предприятий всех коммунистов.

9. «ДО СКОРОГО СВИДАНЬЯ!»

В понедельник Джим переживал редкое и любопытное ощущение.

Стоя напротив заводских ворот, он видел, как перед ним с надеждой ходили, стояли, сидели мальчики, ожидающие решения своей судьбы.

Он видел себя, робкого, запуганного неудачами. Вот он, Джим Бойд, восьми лет и девяти месяцев от роду, стоит, прижавшись к забору.

Он думает о том, какая великая сила деньги. Он мечтает о том, чтобы заработать эти деньги. Он ещё не знает, какая работа его ждёт, но заранее согласен на всё, потому что она даст ему возможность ходить в кино, покупать леденцы…

Он, тот Джим Бойд, восьми лет и девяти месяцев, твёрдо знал правила, соблюдая которые можно добиться великого звания миллионера.

Послушание, терпение и усердие — вот основные детали, из которых монтируется самолет для полёта в жизнь.

Так написано в книжках. А в книжках не будут печатать неправду. Так говорит мама, а она никогда не врёт… Так говорят в воскресной школе…

Вздор!

Джим Бойд — не тот, который обожал когда-то мистера Люса за то, что любезный мистер подобрал его у ворот завода и дал ему работу, а этот Джим Бойд — один из лучших клепальщиков сборочного цеха, Красноголовый Дятел — отлично знает цену книжкам, где проповедуются послушание, терпение и усердие.

Мама-то не врёт, а вот маме так много, старательно и красиво врали, что она и до сих пор убеждена, что чистка ботинок и продажа газет — прямой и вернейший путь к богатству.

Джиму Бойду всего десять лет, но он год провёл на заводе с клепальным пистолетом в руках и научился тем наукам, которые от него тщательно скрывались в воскресной школе.

Трудно пришлось ему, пока он не почувствовал локтя своих товарищей, пока не осознал сердцем золотого правила: «Один — за всех, все — за одного», правила, которое в американских книжках всё чаще и чаще пропускается.

Но когда прошёл он через все мучительные для его лет испытания, когда почувствовал рабочую дружбу, прямой и ясной стала лежащая перед ним дорога.

Фил посоветовал всем «дятлам» потолкаться среди мальчиков, явившихся по газетным объявлениям. Задача была сложная: надо всеми способами добиться того, чтобы пришедшие ребята отказались от своего стремления получить лёгкую и выгодную работу.

«Дятлы» взялись за дело.

В толпе работает Фил:

— Ребята! Здесь самая настоящая стачка. Вам известно, что это такое. Мы требовали правильного расчёта, и нас выбросили… Если вы замените «дятлов», Люс ещё выше задерёт нос…

Фил подробно растолковал, что если никто из мальчиков не пойдёт работать — завод станет, и хозяева будут вынуждены принять условия рабочих.

Ребята потолкались немного и вяло стали расходиться. Осталась небольшая кучка.

За них с жаром взялся Томми:

— Я работал на этом заводе. В общем, недурно, если бы не труба.

— Какая труба?

Томми носом набирает воздух и отчеканивает по слогам:

— Па-ра-ме-лис-то-бен-цен-три-а-но-си-сталь-фу-ро-зис-то-ва-я…

Он переводит дыхание, хмурится и закусывает губу, как бы сожалея о том, что проговорился. Фил нехотя разъясняет:

— А это вот как… Тебя загоняют в трубу… Ну, не всех, конечно… Вот я избежал трубы. Зачем же я буду рассказывать? Я говорю только: бойтесь трубы… Вот и всё.

Работает Джим:

— Эй, парень! Поступать на работу? Да и я тоже… Боязно что-то. Такие страхи рассказывают!.. Ты послушай-ка, что вот этот, в клетчатом берете, говорит… Ужас!..

После обработки новичков «дятлы» уселись на тротуаре и стали ждать результатов.

Вдруг калитка распахнулась, и оттуда с воплем выбежали ребята. Они, не оглядываясь, пустились по улице и скрылись за поворотом.

«Дятлы», хохоча, катались по мостовой. Отсмеявшись, они пошли на завод. В проходной будке их задержали. Они попросили вызвать мистера Люса.

Он быстро явился. Посмотрел на торжествующие лица «дятлов» и понял, почему отобранные им малыши, увидев трубу и узнав, что в неё надо лезть, сорвались с мест и убежали.

— Подождите здесь, — вежливо сказал он.

Фил задумался.

Через будку шли взрослые рабочие.

— Ну как, «дятлы», управились с Коротконогим?

— Управимся, — сказал Фил.

— Молодцы!

— Держитесь!

В проходную вбежал пожилой рабочий. Он отозвал Фила в сторону. Они пошептались. Фил подошёл к ребятам:

— Коротконогий вызвал полицию… Выходить из калитки вместе. Потом — врассыпную…

«Дятлы» быстро вышли за ворота. Автомобиль с открытой дверцей стоял против завода.

Как только полицейские двинулись к калитке, ребята бросились в разные стороны.

Джим легко вырвался из свалки, отбежал и оглянулся. Почти все «дятлы» разбежались. Около автомобиля отбивался от двух полицейских Фил. Остальные полицейские бросились в переулок. По замирающим свисткам Джим понял, что они увлеклись погоней.

Он пошёл по той стороне, где стоял автомобиль. Фил извивался на мостовой. Джим подобрался к автомобилю, дождался, когда полицейский, пытавшийся поднять Фила, повернулся к нему спиной, и бросился на помощь другу.

Удар сзади был настолько неожиданным, что полицейский отлетел от Фила и упал на землю. Второй полицейский схватил Джима и швырнул его в автомобиль. Вслед за ним был брошен и Фил.

Машина тронулась.

Фил отыскал в темноте руку Джима, пожал её и прошептал:

— Ну зачем ты?.. Зачем? Теперь они взяли двоих…

* * *

Один из членов суда заглянул в лежащий на столе список, поморщился и сказал:

— Детский сад… Филипп Годар — четырнадцать лет… Или вот Джим Бойд — десять лет… Дети…

Другой член суда, поосанистей и полысее, посмотрел на него со скорбным сожалением:

— А вот увидите…

Он поводил по списку пальцем и крикнул:

— Чарли Синг, Филипп Годар и Джим Бойд!

Он слегка повернулся к тому члену суда, который был менее осанист, и торжествующе объяснил:

— Все с завода Сто семьдесят три. Обвиняются в срыве производственного плана, в антиамериканской агитации, в организации забастовки.

В зал ввели Фила, Джима и старенького Чарли Синга. Чарли приветливо улыбнулся сидящим за длинным столом и поклонился.

Это сразу не понравилось осанистому. Он заворчал:

— Ну, нечего, нечего… Меня не проведёшь… Филипп Годар! Вы обвиняетесь… — Осанистый прочитал, в чём обвинялся Фил.

Фил подошёл к столу.

— Это всё? — спросил он.

— А вам этого мало?

Заседание только что началось, и обвинитель был непрочь поговорить, порисоваться перед другими членами суда и полюбоваться собой.

Фил сказал:

— А не я ли обвиняюсь ещё и в том, что рабочим нехватает заработанных денег, что они живут впроголодь, в постоянном страхе перед увольнением? А в том, что нас обсчитывают, штрафуют без причины, уж наверно я виноват?..

— Помолчите! Вот видите? Вы сказали: детский сад… А за спиной вот такого ребёнка всегда стоит взрослый.

— Верно, ваша милость, — сказал Чарли Синг, — это уж так… А за спиной взрослого стоят дети… И уж наши-то дети увидят другую Америку — свободную, счастливую… Наши-то дети не подведут, уж это так…

Старенький Чарли Синг хотел ещё что-то сказать, но осанистый член суда вдруг утомился и объявил перерыв. А во время перерыва предложил решить дела всех трёх обвиняемых заочно.

Скоро Джиму, Филу и Чарли Сингу прочитали решение суда:

— Чарли Синг за антиамериканскую деятельность приговаривается к одному году исправительной тюрьмы… Что вы имеете сказать?

— Я хочу сказать, ваша милость, что год — не такой уж большой срок. И если я до сей поры был неисправим и думал, что живу в свободной стране, то через годик я исправлюсь. Непременно исправлюсь… А за это время мои детки, это которые за моей спиной, подрастут… У меня их много. На одном нашем заводе тысячи три деток. И все растут… До свиданья!

Чарли Синга увели.

Джиму и Филу объявили, что они отдаются под надзор полиции и, если будут замечены в антиамериканской деятельности, опять предстанут перед судом, но тогда уж решение будет строгое, несмотря на их возраст.

Фил побледнел. Джим никогда не видел его таким. Во время чтения приговора он всё время порывался что-то сказать, крепко сжимал плечо Джима и не отрываясь смотрел в свиные глазки осанистого члена суда. Когда судья замолчал и положил на приговор волосатую ладонь, Фил вздохнул и поджал губы. Он всегда так делал, когда принимал твёрдое решение. Джим хорошо знал это и сразу успокоился.

В дверях Фил остановился. Остановился и Джим.

— Ну? — удивился судья.

Фил откашлялся, расправил грудь и многозначительно произнес:

— До скорого свиданья!

Джим подхватил:

— До скорого свиданья!

И хотя у «дятлов» получилось это звонко и весело, лицо у осанистого члена суда стало испуганным и озабоченным.

ЮГ И СЕВЕР[5]

1. ПРЕДРАССВЕТНЫЙ ВЕТЕР

Солнце уже наполовину вылезло из-за моря, а люди, живущие в долине, видели только его розовые отсветы на вершинах гор.

Свежий ветер вырвался из ущелья, прижал к земле густой кустарник, поиграл верхушками сосен и помчался над полями, оставляя в пшенице узкий дрожащий след.

На краю города Сеула ветер разметал сухие листья, завернул в узкую улочку и вылетел на площадь. Здесь он набросился на белый каменный дом, смахнул с потемневшей черепицы пыль, постучал в закрытые ставни и стал свирепо дуть на полотняную вывеску, прибитую между первым и вторым этажами.

На жёлтом полотнище ядовитой киноварью пылали английские буквы:

«ВЕСЕЛАЯ ЦАПЛЯ»

До прихода в Южную Корею американских войск ветер трепал другую вывеску — та висела на позолоченном шесте, и от крыши к земле по чёрному фону бежали японские иероглифы:

Ж    Д

Ё     Р

Л     А

Т     К

Ы    О

И    Н

Хан Хо Сан, хозяин лучшей в Сеуле гостиницы и ресторана, умел приспособиться к любым обстоятельствам.

Хозяйничали в Корее японцы — он служил японцам.

Советские войска прогнали из Северной Кореи японцев — Хан Хо Сан отнесся к этому спокойно: его поместья, дома́, гостиница и ресторан — хвала судьбе! — находятся на юге.

Пусть на севере происходят неслыханные вещи — у помещиков отняли землю и поделили её между крестьянами (так рассказывали бежавшие сюда богатые корейцы) — Хо Сан может спать спокойно: здесь, на юге, американцы этого не допустят.

Правда, зараза проникает и на юг. Хо Сан, проезжая по своим полям, чувствует и знает, что если бы не порядок, заведённый американцами, вся эта голытьба, живущая его землёй, его милостями, утопила бы своего хозяина в ближайшей речке…

Ветер несколько раз обежал площадь и вновь закружился около «Весёлой цапли».

Теперь он пробивался во двор и раскачивал низенькие ворота. Ветер хитрил: он отступал, прятался в другом конце площади, пробирался по стенам и внезапно обрушивался на старые доски. Ворота вздрагивали и скрипели.

Наконец, ветер изловчился и распахнул калитку…

Во двор вышел мальчик в короткой белой курточке. На вытянутых руках мальчик тащил груду всевозможной обуви. Придерживая подбородком свой неудобный груз и высоко поднимая ноги, чтобы не зацепиться за камни, он добрался до тутового дерева. На бурую низкорослую траву шлёпнулись ботинки, туфли, щётки и бархатные лоскутья. Звеня, разбежались круглые жестяные коробочки…

Расправляя затёкшие руки, мальчик подошёл к морщинистому стволу. На тёмной коре видны засечки: маленькие, похожие на летящих жуков, обозначают недели; столбик нз кружочков — месяцы.

Мальчик пересчитал жуков, задумался и кривым ножом вырезал под столбиком ровный семнадцатый круг.

Он семнадцать месяцев живёт в гостинице «Весёлая цапля» и давно привык к тому, что следует откликаться не на своё имя Ли Кай Су, а на собачью кличку «бой».

Кай Су целыми днями прибирает номера, вытряхивает цыновки, бегает по городу с поручениями, помогает повару и судомойке, колет дрова, носит воду и ловко подаёт на блестящем подносе кофе и письма. Он умеет угодить даже длинному американцу из девятого номера. Но это его не радует.

Подумаешь, работа!

У себя в деревне он просыпался ещё раньше, чем здесь, а работа в поле и огороде куда тяжелее — не разогнёшься…

Кай Су швыряет в сторону туфель и надевает на руку жёлтый тяжёлый башмак.

Из-за забора до него доносятся пыхтенье горна и весёлая песня. Это поёт Син Пек Чан, земляк и друг Кай Су, слесарь. Ему можно петь… Он сирота и никого не ждёт из деревни.

Бабушка должна была навестить Кай Су ещё месяц тому назад… Он со злостью сбрасывает с руки вычищенный башмак и напяливает на руку другой.

В ту тяжкую зиму, когда умер от голода младший брат Кай Су — Бон Хи, бабушка привела его сюда, к хозяину «Веселой цапли».

Бабушка, кланяясь, уверяла Хо Сана, что её внуку полных двенадцать лет, а не восемь, как шутит хозяин.

Жирный Хо Сан смотрел на маленького, худого Кай Су и щёлкал языком. Мальчик ему не понравился.

Хо Сан хотел видеть у себя в гостинице весёлого, толстощёкого боя. Но год был голодный, и такого мальчика, о котором думал Хо Сан, не было на всём юге.

Кроме того, Кай Су стоил очень дёшево.

Бабушка обняла внука и сказала:

— Прощай, Кай Су. Работай хорошенько.

Привязала к спине небольшой мешочек риса — годовое жалованье Кай Су — и ушла домой, в деревню.

Кай Су любит бабушку и данное ей слово держит крепко. Хозяин доволен его работой. Бабушка рада, что её любимый внук не знает голода.

Но почему она не приходит?

Кай Су вымещает свою досаду на жёлтом башмаке. Жалостно скрипит кожа, из жёсткой щётки пучками вылетает щетина.

Ветер пошумел листвой и стремительно обрушился на Кай Су. Мальчик поднял голову ему навстречу: ветер дышал полевыми цветами, он принёс привет с родины.

Вот потянуло влажной свежестью рисового поля. Теперь пахнет сладковатым дымом. Это бабушка варит куксу — густой суп с лапшой.

Кай Су закрывает глаза и слышит тихую песню бабушки:

Начало жизни человека — светлый ручеёк,

что бежит с горы…

Смеясь, прыгает он через камни…

Но, спустившись в долину,

медленно течёт, обходя осторожно утесы…

И, дойдя до обрыва, падает в море

и тает бесследно…

Кай Су нежно погладил щёткой башмак. Где-то резко постучали. Кай Су открыл глаза…

На носке жёлтого башмака блестит чёрное пятно. Кай Су перепутал щётки! Он поспешно вытер кожу травой. Вакса потеряла блеск, но не отчистилась. Кай Су поплевал на башмак и стал оттирать его рукавом. Белый рукав потемнел. По спине Кай Су пробежали ледяные мурашки…

В ворота оглушительно застучали. Кай Су открыл калитку.

Вбежал кореец-полицейский. Приказал Кай Су разбудить хозяина.

Хозяин быстро вскочил, и оба побежали в девятый номер. Там живёт длинный американец.

Кай Су вспомнил: жёлтые башмаки! Бежит к двери номера. Поставил башмаки.

За дверью хриплое:

— Бой!

Кай Су боком вошёл в номер.

Длинный американец сидит на постели. Хо Сан вприпрыжку бегает по комнате и то одной, то другой рукой чешет горло.

Кай Су изумлён.

Трудно поверить, что такой жирный, такой важный человек, как Хан Хо Сан, может так быстро бегать и так смешно чесаться.

Американец хлопает себя по икрам.

Кай Су вылетает из номера и возвращается с жёлтыми башмаками. Всунув в них ноги, американец показывает Кай Су глазами на дверь.

Хозяин не обратил внимания на испачканную куртку! Американец не заметил пятна на башмаке!

Кай Су выходит, и причина суматохи остаётся невыясненной.

2. БУЙВОЛЫ В ОБЛАКАХ

Утренний ветер надул в голову Кай Су много новых мыслей.

До сих пор он был убеждён в прочности всего существующего. Кай Су знал, что если его отец, дядя и бабушка работают на своей пашне, а Хан Хо Сан, не работая, забирает у них большую часть урожая, то это потому, что земля принадлежит Хан Хо Сану.

Понятно ему было также и то, что он, Кай Су, должен делать хорошо и быстро всё, что ему ни прикажет Хан Хо Сан, а сам Хан Хо Сан не должен ничего делать, потому что он хозяин.

Хозяин кормит Кай Су и даёт ему ночлег.

Злись не злись, а раз уж так заведено — надо терпеть. Может быть, и дереву трудно стоять весь свой век на одном месте и хочется погулять, а вода, уж наверно, устала бежать. Однако ручьи и реки не останавливаются, и никто ещё не видел гуляющих деревьев.

Значит, каждому следует делать то, что положено.

Но сегодня всемогущий хозяин метался, как наседка при виде коршуна.

Кай Су хорошо знал привычки длинного американца: он каждое утро прислуживал ему при одевании. Это было скучное дело. Американец вздыхал, кряхтел, а когда с превеликим трудом снимал с себя ночную рубаху, долго гладил ладонями рыжую волосатую грудь.

Потом американец, не глядя, протягивал руку и брал с ночного столика рюмочку виски. Кай Су тут же снова наполнял рюмочку и подавал серый мохнатый халат.

Наступал отдых. Американец долго раскуривал трубку…

А вот сегодня он без помощи Кай Су, позабыв о рюмочке, так быстро вскочил и оделся, словно комната наполнилась змеями.

Кай Су немножко завидует своему другу Пек Чану: тот знает великое множество страшных и забавных историй и так умеет рассказывать, что его охотно слушают взрослые. Кроме того, Пек Чан на год старше Кай Су и никогда не унывает.

Но сегодня он, Кай Су, будет рассказывать Пек Чану о неслыханных событиях, что творятся в гостинице «Весёлая цапля».

Кай Су делается непривычно весело, и он охотно принимается за работу.

Раскалывая сосновые поленья, он воображает, что рубит сухие сучья в лесу около родной деревни, и громко свистит, подражая пению птиц. Он с трудом катит перед собой бочонок с вином, и ему кажется, что он тот самый кореец из бабушкиной сказки, которому посчастливилось отыскать волшебный камень. Сто́ит этот камень сдвинуть с места, и всё пойдёт наоборот: горы уйдут в землю, долины поднимутся к небу, Жёлтое море покроется цветами, рыбы запоют, а буйволы поднимутся к облакам…

Он стал чистить свёклу, стараясь, чтобы кожура не обрывалась.

Старая стряпуха Ан Хи улыбнулась:

— Ты разоришь Хо Сана.

Кай Су порылся в корзине, отыскал свёклу с наростом, похожим на нос, просверлил два глаза и поддел её на кончик ножа:

— Какого Хо Сана? Вот этого?

Повар глянул и задохся от смеха: свёкла была как две капли воды похожа на голову хозяина.

Когда Кай Су принёс в кухню воду, около плиты стоял незнакомый человек в белой одежде крестьянина и что-то с жаром говорил.

Кай Су неосторожно звякнул вёдрами, и незнакомец, оглянувшись, умолк.

Кай Су посидел немного, но все молчали.

Было ясно: незнакомец принёс важные вести, но не хотел говорить о них при Кай Су.

Кай Су, вздохнув, пошёл в гостиницу — убирать в незанятых номерах.

Кай Су вынес цыновки из комнат во двор, разложил их на траве поближе к кухне, но старая Ан Хи сейчас же закрыла дверь.

Тайна ускользала.

3. ЩЕЛЬ В ЗАБОРЕ

Вокруг Кай Су творились загадочные вещи, и он не мог разгадать их смысла.

К воротам подъехал автомобиль с американским флажком. Через двор быстро пробежал — не прошёл важно, нет, пробежал! — хозяин гостиницы «Весёлая цапля» Хан Хо Сан, прыгнул в машину и скрылся.

Мимо ворот проехал грузовик с полицейскими.

Через открытое окно девятого номера слышно, как орёт длинный американец. Кай Су знает, что американец один. Значит — по телефону.

По улице идут два крестьянина в широких соломенных шляпах. Навстречу крестьянам старик толкает перед собой тележку с зеленью. Не останавливаясь, не глядя на встречных, старик спрашивает:

— В Фузане?

Те отвечают негромко:

— В Фузане! — и продолжают свой путь.

Кай Су слышит сзади себя осторожный стук. Оглядывается. В щель забора, отгораживающего от гостиницы двор соседнего дома, где помещается мастерская по ремонту велосипедов и швейных машин, на него глядят чёрные глаза.

Это Син Пек Чан.

Чёрные глаза часто мигают, что в переводе на слова означает: «Иди сюда».

Кай Су небрежно, как бы случайно, подходит к забору и делает вид, что подбирает щепки и бумажки.

Такая предосторожность необходима: жирный Хан Хо Сан и хозяин мастерской запрещают детям встречаться.

В щель просачивается быстрый свистящий шопот:

— Кай Су! В нашей деревне что-то происходит… Туда поехала полиция…

Кай Су рассказывает всё, что сегодня произошло.

— Ночью поговорим.

Кай Су отвечает:

— Как всегда.

Земляки расходятся.

Кай Су идёт в гостиницу. Расставляет около дверей номеров обувь. Садится на подоконник в конце коридора и ждёт, когда постояльцы начнут просыпаться.

Он любит этот час. Тишина, можно думать без помехи. А сегодня есть о чём подумать.

Куда и зачем уехал хозяин? О чём рассказывал на кухне незнакомый человек? Почему плакала Ан Хи? Почему повар, который видит даже то, что делается за его спиной, не заметил, как Кай Су стянул прямо с вертела кусок мяса? Почему сегодня все или шепчутся, или кричат, как американец из девятого?

Может быть, действительно, кто-нибудь сдвинул с места волшебный камень, и теперь всё пойдёт наоборот: хозяин будет сидеть здесь на подоконнике и ждать, пока проснётся крикливая женщина из седьмого номера и пошлёт его на почту?

А Кай Су?

Кай Су сядет на террасе, под тентом, и будет следить за порядком во дворе.

Или нет: Кай Су будет спать в девятом номере. Долго спать… А длинный американец пусть ждёт. И когда уж он совсем одуреет от ожидания, Кай Су прикажет ему подать трубку и будет бить его мундштуком в лоб до тех пор, пока…

Нет! Лучше всего сесть в автомобиль и поехать в свою деревню.

А Пек Чан?

Конечно, они поедут вместе…

Положение окончательно проясняется: за рулём сидит Пек Чан, на пружинных подушках — Кай Су и старая Ан Хи. Это уж обязательно! Автомобиль выезжает на дорогу. «Ту-у-у-у-у…» Кто там сворачивает с пути? Ах, это хозяин! Он прыгает в канаву… Снимает шляпу… Кланяется… А ну его!

Вот если бы можно было до восхода солнца сидеть около своей фанзы! Сидеть и ждать, пока из дверей не выйдет бабушка.

Вот она вышла, маленькая, быстрая. Отодвигает ставни… Повернулась… Морщинки бегут от глаз к ушам…

«Кай Су, внучек, я знала, что ты приедешь!..»

Открывается дверь седьмого номера. Высунулся длинный нос. Женщина квакает:

— Бой!

Кай Су срывается с места.

Открывается другая дверь:

— Бой!

Кай Су бежит с тазом.

Двери хлопают.

Кай Су на кухне.

— Бой!

Кай Су несёт горячий кофе.

Кай Су под деревом выколачивает веничком пыль из пальто.

Кай Су мчится на почту.

— Бой!

— Бой!

— Бой!

4. ЗАРНИЦЫ

Над Южной Кореей опускалась ночь.

С гор поползли мутные тучи и, медленно растекаясь по густой синеве, поглотили дрожащие огоньки серебряных звёзд. Небосвод тяжело повис над землёй и стал похож на почерневший от копоти потолок пещеры. И только на севере, в узкой полосе прозрачного неба, радостно играли зарницы.

Свет из окон второго этажа гостиницы ложился на землю жёлтыми квадратами.

По двору, то исчезая в чёрных тенях, то появляясь бесстрашно в ярких лучах, гуляют Кай Су и Пек Чан. Пек Чан с наслаждением жуёт мясо, что утром утащил для него земляк. Кай Су громко и оживлённо рассказывает подробности удивительных событий сегодняшнего дня. Друзья знают, что если жирный Хан Хо Сан не вернулся засветло, то непременно заночует в своём поместье: он боится темноты.

Говорит Пек Чан:

— Уж ты поверь мне, Кай Су: и мой Хорёк и твой Хо Сан всполошились недаром. — Пек Чан понизил голос: — Я даже думаю, что в наших краях появился Ким Ир Сен…

Кай Су остановился в полосе света.

Какой кореец не знает своего славного генерала Ким Ир Сена и его бесстрашных подвигов!

Но Пек Чан так умеет рассказывать, что стоит послушать историю, даже если она тебе известна.

— Ты этого ещё не знаешь, Кай Су… — начинает медленно и как бы нехотя Пек Чан, но скоро сбивается, вскрикивает и тормошит своего друга. — В Хесандине собралась японская армия… Семьдесят девять тысяч, пушки, пулемёты… Японский генерал велит корейцам отдать свой рис солдатам. Проходит день — нет риса… Генерал ждёт… Другой день проходит — опять ничего… Генерал обозлился и приказывает привести к нему самого старого человека в городе.

«Почему нет риса?»

«Ким Ир Сен не велел…»

«Ага! Если к вечеру не будет риса, я сожгу Хесандин!»

Старик всё рассказал Ким Ир Сену.

Тот взял мешок риса и приходит к генералу.

Генерал орёт.

«Сожгу, повешу, расстреляю!..»

Ким Ир Сен говорит:

«Погоди… Твои самураи голодны? Я их накормлю. Зови всех сюда!»

Собрались японцы. Стоят и зубами щёлкают — голодные.

«Все здесь?»

«Все».

Ким Ир Сен достаёт рис и на землю ка-а-а-ак бросит… Р-р-р-раз! Ба-бах! Из каждого зёрнышка — сто корейских воинов! «Мансе-ее-е-е!» Японцы бежать… Куда там! А Ким Ир Сен всё бросает и бросает… Генерал по земле ползает, плачет:

«Пощади! Я тебе всё золото отдам».

Ким Ир Сен говорит:

«Ладно, тащи».

Роздал золото корейцам, а генерала превратил в крысу…

Земляки посмеялись. Кай Су спросил:

— А правда, что японцы обещали за голову Ким Ир Сена миллион иен?

— Правда. Только дураки они… Мать выткала ему такую рубашку — пуля отскакивает и огонь не берёт…

Поговорили о заколдованных кольчугах, заворожённых стрелах и о поясе, который делает человека невидимым… Потом Пек Чан показал, как Хо Сан расплачивается с мясником. Кай Су так захохотал, что где-то далеко испуганно затявкала собака.

Долговязый американец выглянул во двор и поспешно захлопнул окно.

Пек Чан посмотрел на своего друга и весело подмигнул.

За всю свою жизнь у чужих людей, вдали от родной деревни, мальчики сегодня впервые могли свободно и досыта наговориться.

Обычно их ночные встречи были тревожны и коротки. Ребята торопливо передавали в щель забора события минувшего дня и разбегались, заслыша беспокойное покашливанье Хо Сана или детский плач.

С первыми лучами солнца Пек Чан стоял у пылающего горна. Он раздувал пламя залатанными мехами. Он отскабливал ржавчину, паял, ковал, клепал, обсыпанный медными и железными опилками. После работы он привязывал на спину плетёную корзину с трёхлетней дочерью хозяина, убирал мастерскую, стирал бельё, кормил и поил волов и кур. При этом он пел и приплясывал, словно на свадьбе.

Уложив девочку в люльку, Пек Чан крошил хозяину табак, дробил в ступке зерно, штопал свой фартук.

Укладываясь на охапку соломы, Пек Чан привязывал к ноге верёвку от люльки и в полудрёме ждал мышиного писка — условного сигнала Кай Су.

Кай Су неизменно просовывал в щель забора какую-нибудь еду, а подвижной, неунывающий Пек Чан облегчал бессильную злобу товарища тёплым, ласковым словечком. А во-время сказанное бодрое слово часто дороже самых вкусных лепёшек.

Земляки давно решили бежать от своих хозяев. Они всегда говорили об этом и всегда спорили, а иногда ссорились и расходились молча.

Кай Су хотел бежать домой, в родную деревню, помогать бабушке. Пек Чан уговаривал его бежать в горы и собрать шайку разбойников — грабить богачей.

Но сегодня, встревоженные смутными вестями, они, щедро растратив накопленные за день слова, молча смотрели на север, где в чистом небе играли весёлые сполохи. Они уже видели себя шагающими по горным тропам, по берегам рек, на душистых полях, в тенистом лесу…

И когда Пек Чан сказал: «Пора!», Кай Су решительно подтвердил: «Пора!»

И оба вышли из ворот.

Они видели, как лёгкое дуновение какой-то непонятной силы вселило в хозяев их маленьких жизней трусливую тревогу. Товарищи чувствовали, что это добрая сила: она наполнила их сердца смелостью и горячими надеждами.

В то время, когда Кай Су и Пек Чан выходили из предместья Сеула на древний, забытый путь через горы, американец из девятого номера звонил по телефону какому-то полковнику и настоятельно советовал усилить наблюдение за границей, отделяющей Южную Корею от Северной.

5. «СЕМЬ — ТРИ»

Земляки молча и торопливо шагали по пересохшей дороге.

Тучи рвались в клочья. Они бежали от рассвета, переплетались и прятались одна за другую. Одни из них, опалённые розовым пламенем, клубясь, таяли, другие грузно поднимались вверх, как бы спасаясь от наступающего утра.

Кай Су и Пек Чан остановились над обрывом.

В зелёной долине раскинулось село.

Люди уже работали на полях. Соломенные шляпы крестьян были похожи на жёлтые цветы.

Этой дорогой они никогда не ходили. Село было незнакомое. Но Кай Су и Пек Чан родились в деревне, в такой же фанзе, как там, в низине, под такой же точно крышей из снопов рисовой соломы, и шелковица раскинула над ней свои ветви точно так же.

— Вперёд! — закричал Кай Су и побежал вниз, в долину.

Он мчался огромными скачками. Еле касаясь крутой тропинки, он летел по воздуху, не в силах остановиться. Перескочив широкую расселину, он поскользнулся на мокрой траве, упал на грудь и, кувыркаясь через голову, быстро доехал до края дороги.

Кай Су вскочил на ноги, ощупал намятые бока и поднял голову. Пек Чан, хватаясь за чахлые кустики, осторожно спускался с обрыва. Иногда он вставал на четвереньки.

Кай Су не выдержал и рассмеялся:

— Э-э-эй, храбрый атаман, пощади меня!

Пек Чан добрался до отлогой тропинки и, высоко подпрыгивая, сбега́л вниз. Не останавливаясь, он наскочил на Кай Су и сбил его с ног. Земляки с наслаждением боролись. Кай Су начал одолевать противника, во тот резко вырвался и сказал серьёзно:

— Погоди.

По дороге двигалось странное шествие.

Запряжённый в двухколёсную телегу полураздетый, худой крестьянин, с белой повязкой на голове вместо шляпы, покачиваясь, брёл по дороге. На телеге сидела дряхлая старуха со слезящимися глазами. Вокруг неё копошились голые ребятишки. За телегой, как за гробом, опустив головы, шли трое юношей и молодая женщина. Поодаль, прихрамывая, шагал мальчик. Он нёс на спине плетёную клетку; в ней, раскрыв рты, лежали тощий петух и курица.

Пек Чан подбежал к мальчику:

— Вы куда?

— Прогнал, — неохотно сказал тот.

— Кто прогнал? — приставал Пек Чан.

— Помещик.

— За что?

— Не знаю.

— Куда же вы идёте?

— Не знаю… Проходи, куда тебе надо.

На краю деревни, под кустами, лежали двое корейских полицейских в пробковых американских шлемах. Они лениво играли в кости.

Один из них поманил ребят крючковатым пальцем.

Когда они подошли, он спросил:

— Куда?

Кай Су и Пек Чан растерялись и молчали.

Полицейский бросил на землю кости, сосчитал очки и, не глядя на ребят, сказал:

— Ну?

Пек Чан откашлялся.

— Мы идём домой… В Прохладную Долину…

Полицейские переглянулись и разом повернули головы.

В следующую секунду Кай Су и Пек Чан бежали через редкий кустарник…

На опушке соснового леса ребята отдышались.

— Надо итти лесом, — решил Кай Су.

…Деревья шуршали и скрипели.

Кай Су улыбнулся:

— Боишься?

— Ну вот ещё!.. А что мы будем есть?

— Сейчас увидишь.

Кай Су выбрал старое, треснувшее дерево и постучал по нему ногой. Из расщелины выскочила белка. Кай Су стал карабкаться по стволу. Из дупла высунулись две мордочки крохотных бельчат и сейчас же скрылись.

— Не бойтесь, — пробормотал Кай Су, — мы поделимся честно.

Набив карман орешками, он спустился на землю.

Завтрак запили ледяной водой из ручейка. Пек Чан повеселел и стал рассказывать, как хорошо бы найти в этом лесу пещеру и собрать отряд разбойников. Потом оба стали вспоминать страшные истории о тиграх…

В лесу потемнело, и Пек Чан всё чаще цеплялся ногами за корни деревьев.

Они шли уже много часов, а лес не кончался, не редел. Кай Су несколько раз влезал на деревья, но вокруг были только густые шапки сосен. К вечеру, измученные и голодные, земляки поняли, что заблудились.

— Надо было итти через деревни, — сердито ворчал Пек Чан.

— Устал? В постельку захотелось? — насмешливо отозвался Кай Су. — А как же солдаты Ким Ир Сена?

— Так они же на конях…

Вечерний сумрак мешал разглядеть лицо Кай Су, но Пек Чан догадался, что тот смеётся, обиделся и замолчал.

— А ведь, пожалуй, ты прав! — Кай Су положил руку на плечо Пек Чана. — Хорошо бы найти большую пещеру и собрать ребят со всей Кореи.

— Конечно! — оживился Пек Чан. — У входа поставить пушку…

— Я стал бы атаманом, а ты…

Пек Чан вскрикнул и исчез. Кай Су провёл руками по воздуху. Пек Чана не было…

— Пек Чан! — тихо позвал Кай Су.

В ответ ухнула какая-то птица. Кай Су прислушался. Под его ногами что-то зашуршало… Кай Су в ужасе бросился бежать, но зацепился за корень и упал.

Закрыв глаза руками, он лежал, боясь шевельнуться.

Вдруг у самого уха он услышал кряхтенье и какие-то слова.

«Демон! — подумал Кай Су и сжался в комок. — Он похитил Пек Чана, а теперь ищет меня…»

Голос из-под земли отчётливо произнёс:

— Кай Су, где ты там спрятался?

Это говорил Пек Чан.

«Знаю я эти штуки!» Кай Су плотно заткнул пальцами уши. Стоит только откликнуться… Все демоны так хитрят!…

— Кай Су! Кай Су!

Через закрытые уши голос доносился слабо, но Кай Су казалось, что демон кричит то с верхушки дерева, то из-под земли.

Наконец, голос утих. Кай Су приоткрыл глаза.

Какое-то чудовище, растопырив мохнатые лапы, ощупывало стволы деревьев и, спотыкаясь и всхлипывая, приближалось к Кай Су.

Он вскочил на ноги. Чудовище тотчас же бросилось к нему и принялось трясти его за плечи.

— Что же ты не отзывался! — орал на него Пек Чан. — Я провалился в какую-то яму, еле выбрался… Пойдём скорей! Это замечательная пещера… Мала немного, но мы потом найдём другую.

Под корнями скрипучей сосны ребята обследовали нору неизвестного зверя. Она была набита листьями и хвоей. Оба решили, что лучшего места для ночлега желать не надо.

Земляки завалили вход в берлогу сучьями. Прижались крепко друг к другу и стали согреваться. Кай Су вспомнил, что завтра не надо вставать до восхода солнца и чистить ботинки, что скоро они доберутся до Прохладной Долины и он увидит свою бабушку. Ему захотелось рассказать всё это Пек Чану, но тот уже спал…

Пек Чан был доволен: он спал в настоящей пещере! И если у входа не стояла пушка, это была такая мелочь, на которую не стоило обращать внимания.

…Кай Су проснулся и, не открывая глаз, стал прислушиваться.

Что произошло? Почему не слышно автомобильных гудков и резких выкриков уличных торговцев? И двери не хлопают, и старая Ан Хи не стучит вёдрами, и пахнет не жареным луком, а цветами и хвоей. И никто не кричит: «Бой!»

Вспомнив по порядку, всё, что случилось, Кай Су набросился на спящего Пек Чана и стал его тормошить.

Пек Чан испуганно шептал:

— Я сейчас, хозяин, сейчас… Ещё немного, и я проснусь…

Кай Су вытащил его из берлоги.

Солнечные зайчики прыгали по сосновым веткам. Неистово голосили птицы. Трудно было представить себе пыльный Сеул, гостиницу, слесарную мастерскую, хозяев, американца из девятого номера…

Всё это таяло, как бессвязный сон, который никогда не повторится.

Друзья обезумели. Телята, выпущенные из тесного стойла, показались бы рядом с ними самыми спокойными, самыми благонравными животными. Ребята прыгали через кусты, лазили на деревья, боролись, орали, спели все известные им песни и сочинили несколько новых.

Утомившись, они решили составить план дальнейших действий.

Пек Чан настоял, чтобы совещание происходило в пещере.

Надо было выбраться из леса и найти путь в Прохладную Долину. После возни ребятам особенно сильно захотелось есть. Пек Чан стал вспоминать все кушанья, от которых он бы в данную минуту не отказался. После жаркого спора он согласился, что вкуснее орешков, которыми его вчера угостил Кай Су, он ничего в своей жизни не пробовал.

— Верно! — подтвердил Кай Су. — Лучше грызть кору с деревьев и знать, что никто не позовет тебя: «Бой!», чем…

Он замолчал и прислушался. Где-то недалеко захрустели сухие ветки. Послышалось частое дыхание какого-то зверя.

— Т… т… тигр! — заикаясь, шепнул Пек Чан.

Ребята замерли.

Низкий, густой голос повелительно произнёс:

— Бой, Бой, иди сюда! Где ты там запрятался?

Хриплое пыхтенье приближалось.

Стало отчётливо слышно, как неведомое существо нюхает воздух.

Кай Су прижался к Пек Чану и с трудом глотал воздух.

— Если это демон, ты не бойся, — быстро заговорил Пек Чан. — Я знаю отличное заклинание…

И он закричал нараспев высоким, дрожащим голосом:

Се-ме-не, кле-мане…

Фьюнь си-па, жень ме-не…

Кут, кут

Фуст!..

Он трижды плюнул в отверстие берлоги и добавил: «Фуст! Фуст!»

Сквозь сучья, которыми был заложен вход в «разбойничью пещеру», просунулась мохнатая лапа.

Густой голос окликнул:

— Бой!

Лапа исчезла. Вместо нее показались руки и разметали сучья.

— А ну, мышатки, выбирайтесь на солнышко!

Поражённые такими быстрыми превращениями, земляки вылезли из берлоги. Перед ними стоял высокий, сухой старик в меховой ушанке. К нему жалась большая лохматая собака. Её-то старик и называл «Бой». И старик и собака глядели на ребят весёлыми глазами и улыбались.

Старик расспросил ребят, как они сюда попали, и когда узнал, что им надо в Прохладную Долину, покачал неодобрительно головой:

— Так, так… Я доведу вас до дороги. Зайдём в мою фанзу… Бой, не крутись под ногами!.. Раз уж так случилось, вместе и поужинаем… Американцы запретили нам иметь оружие. Интересно, скоро ли они запретят летать птицам и рыбам плавать? — Старик усмехнулся. — Я сорок лет охотничаю в этих лесах. Меня так же трудно свалить, как это дерево — корни глубоко: чем старше, тем глубже…

Старик показал ребятам самострел, тройку золотых фазанов, поражённых его стрелами, похвалился своей старой собакой Боем, которая, зная, что охота запрещена, перестала лаять и делает своё дело молча.

Фанза старика стояла на опушке леса.

В ожидании ужина старик поставил перед ребятами деревенскую снедь — вяленую рыбу и яйца — и принялся щипать птицу.

Старик был рад гостям и говорил не умолкая:

— Вот при японцах было… Я растил рис, помещик брал его себе — мне оставалась солома… Был неурожай. Целую зиму я выкапывал из-под снега горькие корни. Но к весне не стало и корней… Я отдал сына на год в город на фабрику… Он убежал. Его поймали и били палками… А на моей фанзе разметали крышу и сожгли… Я не забыл этого. Не забыл и сын. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он убежал в горы и отыскал Ким Ир Сена. И они ходили вместе по Корее и убивали японцев… Пришли русские и сбросили японцев в море… Мой сын работал в крестьянском народном комитете. Комитет поделил между крестьянами помещичью землю. Но пришли американцы. Моего сына бросили в тюрьму… Корею поделили на юг и север… На севере новая жизнь уже началась — там Ким Ир Сен. А здесь опять в силе страшный закон «семь — три»…

— Что это такое? — спросил Пек Чан.

Старик вынул из миски десять долек редьки. Уложил рядышком. Покачивая головой, заговорил нараспев:

Бедняк посеял рис и просит солнце:

«Не забудь его согреть — это моя надежда!»

Над бедняком закон раскинул чёрные крылья,

Неумолимый закон «семь — три», «семь — три»…

Бедняк, сидя в воде, смотрит, как рис растёт.

Радуется бедняк, как отец над колыбелью сына,

Пестует всходы, благодарит солнце

И забыл закон «семь — три», «семь — три»…

Собран урожай! Пришла пора молотить.

Работают бедняк с женой, четыре сына, дочь, три внука…

Насыпали десять мешков риса.

Помещик каркает: «Семь моих, три ваших!»

«Семь — три»…

Бедняк зарывает в землю жену,

А с ней заодно двух сыновей, дочь и всех внуков.

Семь с голоду умерло, трое живых…

Неумолимый закон «семь — три», «семь — три».

Все трое долго молчали.

Сидя на пороге, ребята маленьким топориком рубили сучья для костра. Старик опускал вертел с фазаном в весёлое пламя и рассказывал ребятам, как из коры делать лепёшки, как искать ячменные зёрна в норках полевых мышей и как отыскивать в лесу воду для питья.

Старик начинил брюхо одной из птиц орехами и улыбнулся Пек Чану:

— Этим ты угостишь приятеля в пути.

После ужина старик набросал на глиняный пол пушистых шкурок и сказал:

— Тот долго живёт, кто прежде солнышка встаёт. А ещё дольше тот живёт, кто вместе с солнышком уснёт…

Но Кай Су долго не мог уснуть. Сначала ему мешал залетевший в фанзу жук. Он грозно гудел и ударялся в стены, а Бой глухо ворчал.

Потом, кашляя и охая, поднялся старик и подошёл к окну. Он долго смотрел в дырочку в промасленной бумаге, и Кай Су показалось, что старик с кем-то разговаривает.

Со стороны леса раздался крик совы. Бой засуетился и, скуля, стал царапаться в дверь. Старик оторвался от окна, сказал собаке: «Щип!» Кай Су едва успел закрыть глаза. Он понял, что старик прислушивается к их дыханию, и стал слегка всхрапывать.

Совиный крик повторился. По лицу Кай Су пробежала струйка холодного воздуха. Дверь фанзы открылась и закрылась.

Шлёпнув Пек Чана по щеке, Кай Су вскочил и подбежал к окну. Небо розовело, и можно было разглядеть старика. Он неподвижно стоял лицом к лесу. Возле него, нетерпеливо перебирая передними лапами, стояла собака. Торчащие уши её вздрагивали.

Пек Чан жарко дышал в затылок Кай Су и подбородком отталкивал его от дырочки в бумаге. Он рванулся к двери, но она оказалась запертой снаружи.

— Кай Су!.. — только и мог прошептать Пек Чан.

Ему вспомнились рассказы о злых колдунах, что заманивают к себе детей, а потом превращают их в змей, лягушек и прочую нечисть…

Решили немедля бежать через окно, но когда Пек Чан поднял руки, чтобы сорвать с рамы бумагу, снаружи послышались голоса:

— Ли Чун пошёл вниз по реке. Он будет ждать вас у Синего Ручья.

Это говорил старик.

— У тебя всё готово?

— Как всегда, — ответил старик. — Заходите.

Кай Су и Пек Чан бросились на шкурки и притворились спящими.

Фанза наполнилась народом.

— Я жду вас третью ночь.

— Мы задержались на небольшой пирушке.

Все засмеялись. Кай Су приоткрыл левый глаз.

По фанзе, прихрамывая, ходил коренастый кореец. На загорелом лице его играли все красные оттенки, как бы отсветы яркого пламени. В чёрных глазах загорались и угасали раскалённые угольки. Он напомнил Кай Су весёлый огонёк, бегающий по сучьям, перед тем как вспыхнет весь костёр. Кай Су про себя назвал его «Весёлый Огонёк».

Весёлый Огонёк шагал по фанзе, обходя сидящих на полу корейцев. Казалось, никто не слушал его — все были заняты своим делом: одни чистили короткие ружья, другие бинтовали ноги… Старик, присев на корточки, перевязывал обнажённому по пояс юноше раненое плечо.

— Американский отряд вздумал нас угостить калёными орешками… Корейцы — вежливый народ, но самый вежливый из них — Кан Те My. — Весёлый Огонёк положил ладонь на голову раненого юноши. — Он первый отведал американского угощения…

Из его рассказа, пересыпанного шутками, Кай Су узнал, что гости старика — партизаны, что они борются против чужеземного ига и что недавно они выдержали бой с американским карательным отрядом и разбили его.

Старик и Весёлый Огонёк куда-то вышли и принесли ящик с патронами. Ящик был испачкан землёй, и нетрудно было догадаться, что он хранился у старика в огороде.

Так же легко было понять, что Весёлый Огонёк, несмотря на свою молодость и малый рост, начальник всех этих бесстрашных людей.

И уж совсем ясно было, чего так перепугались и жирный Хан Хо Сан и длинный американец из девятого номера…

Друзья давно сидели с широко раскрытыми глазами и жадно слушали беседу партизан, следя за каждым их движением. Весёлый рассказчик раза два небрежно взглянул на ребят и пошептался со стариком. Затем он присел перед Кай Су и двумя пальцами потянул его за нос.

— В Прохладную Долину? — спросил он.

— Да, да, — заторопился Пек Чан. — Но мы можем… Если вы нас возьмёте, мы… мы…

— Слушайте-ка лучше меня… В Прохладной Долине живёт Тек Сан. Это мой друг.

— Он наш сосед, — сказал Кай Су.

— Скажи ему, что Алая Бабочка прилетела к Синему Ручью. Если Тек Сан соберёт людей, пусть ведёт их через горы. Я жду его до конца месяца. Повтори!

Кай Су повторил.

— Повтори и ты.

Пек Чан медленно и торжественно, слово в слово, сказал всё, что надо было передать Тек Сану, и гордо взглянул на Кай Су. Весёлый Огонёк обнял старика, улыбнулся ребятам и сказал:

— В путь!

Партизаны поднялись и направились к выходу. Старик пошёл провожать отряд.

Когда он вернулся, шкурки, что служили постелью, были убраны, пол чисто выметен, а Кай Су и Пек Чан сидели у фанзы на камнях, поджидая хозяина.

Старик пощёлкал языком:

— Тот долго живёт, кто над делом не уснёт. А ещё дольше тот живёт, кто для друга глаз не сомкнёт.

Старик указал друзьям путь к деревне и слегка шлёпнул каждого по затылку.

И когда Кай Су и Пек Чан пошли по берегу узкой ворчливой речки, то скрываясь в кустах, то появляясь вновь, старик стоял у ветхой своей фанзы и смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись за крутым утёсом.

6. ЧЕЛОВЕК В ЗОЛОТЫХ ОЧКАХ

Несколько дней были в пути Кай Су и Пек Чан.

Земляки прошли множество маленьких деревушек. При встрече с деревенской полицией они изображали нищих… Это не вызывало никаких расспросов и давало право на ночлег под крышей.

В одной деревне незадолго до прихода туда Кай Су и Пек Чана полицейскими был пойман мальчик, пытавшийся поджечь помещичий дом. Друзьям не разрешили остаться в этой деревне, и они заночевали в поле.

Сладкий запах трав, свирели цикад, тоскливая перекличка ночных птиц — всё это навеяло на них грустные мысли о доме.

— Не понимаю, — вздохнул Пек Чан и мотнул головой в сторону деревни. Она утонула в ночной мгле, и только узкие полоски света напоминали о том, что там живут люди. — Спят… Спят, словно ничего не случилось…

Кай Су тоже глядел на тусклые огоньки и ясно представлял себе тех, кто находился сейчас в маленьких фанзах. За бумажными ставнями, сквозь которые пробиваются жёлтые огоньки, не спят… Старый кореец, весь жаркий день работавший в поле и на огороде, сидит на цыновке возле светильника и коротким ножом вырезает замысловатую миску или игрушку для внука. После трудного дня сон приходит не сразу, а руки, коричневые от солнца, не могут оставаться покойными.

А вон там вспыхнул и разгорелся свет. Это бабушка, такая же, как и у Кай Су, проснулась от плача ребёнка и, склонясь над колыбелькой, поёт весёлую песенку о том, как глупый тигр позавидовал орлу, захотел полетать, прыгнул со скалы и разбился….

А вот бежит маленький огонёк — верно, проснулась вся семья, идут взглянуть на родившегося телёнка…

— Спят. А партизаны не спят! — Пек Чан говорил громко и зло.

Вдруг он вскочил на ноги.

— Помещики и полицейские — трусы, а они, — он указал на деревню, — их боятся! Почему это?

Кай Су ничего не ответил.

— И ты хорош! Только и думаешь о том, чтобы ходить с лопатой, есть куксу да кланяться помещику…

— Я?! Кланяться помещику?!

— Ну да… Думаешь, я не знаю… — Пек Чан горячился всё больше и больше. — Почему ты не хочешь собрать войско и выгнать всех помещиков, полицейских и американцев с корейской земли?

— Я только об этом и думаю, — спокойно ответил Кай Су. Помолчал и добавил: — Только как это сделать?

— И ты не знаешь?

— А ты знаешь?

— Я? Эх ты!.. — И Пек Чан стал рассказывать, как легко собрать целую армию. У него всё было предусмотрено и рассчитано.

Друзья увлеклись и говорили, не слушая один другого, до тех пор, пока не стало бледнеть небо и громко не запели птички. Оба решили начать формирование армии с Прохладной Долины.

— А бабушка будет на всех готовить, — говорил Кай Су.

— А Чан Бай Су сложит смешную песню об американцах, и мы будем петь её после каждой победы.

— А кто будет генералом?

— Я!

Кай Су мгновенно замолчал и надулся. Пек Чан начал рассказывать, каким способом отбить у американцев самолёты, но, заметив, что друг его не слушает, тоже замолчал.

Мелкие облака стали похожи на пушистые розовые цветы. Из деревни донеслось мычанье волов. Ветер стал тёплым и ласковым. От его дыхания слипались глаза. Кай Су повернулся на спину. Его охватила дрёма.

— Послушай! — Пек Чан жарко дышал в ухо Кай Су. — Будем генералами по очереди — сегодня я, завтра ты… Хорошо?

Кай Су лежал с закрытыми глазами и молчал. Он протянул руку и похлопал Пек Чана по спине.

«Генералы» обнялись и скоро уснули.

Во сне Пек Чан несколько раз вскрикивал и размахивал руками: шло ответственное сражение. Кай Су был ранен. Враги выставили против корейцев крупные части, но Пек Чан заманил неприятельскую армию в горы и, соединившись с отрядом Весёлого Огонька, окружил её и взял в плен…

Кай Су спал спокойно и часто улыбался. Он видел свою землю свободной.

Пек Чан разбудил его в тот час, когда он окончил постройку огромной, в сто окон, фанзы с высокой башней, на шпиле которой трепетал шёлковый флаг.

Земляки рассказали друг другу свои сны и отправились в путь.

Скоро они добрались до большой деревни и пошли по неширокой улице, поражаясь необыкновенной для этого часа тишине.

Солнце ещё не садилось, а все окна были задвинуты бумажными ставнями. Ни в маленьких огородиках перед фанзами, ни на улице не было людей. Ребята пошли тише.

Обогнув на перекрёстке высохшие кусты, они в испуге остановились: перед ними возник белый дом с новой черепичной крышей и высоким крыльцом.

Вдоль стены лениво вышагивали двое полицейских. Они шли навстречу один другому, встречались у крыльца и, повернувшись, расходились.

Один из полицейских увидел ребят, дошёл до положенного угла стены, остановился и махнул на них рукой, как на собаку, по ошибке забежавшую на чужой двор.

Полицейский дыхнул громким шопотом:

— Спать!

Кай Су и Пек Чан побежали.

У околицы они переглянулись.

— Что это? — спросил Кай Су.

Пек Чан задумался.

— Надо узнать…

Они обошли вокруг деревни и увидели, что двор дома с черепичной крышей выходит к широкому ручью. По узкой полоске обрывистого берега тянулся высокий плетёный забор, обмазанный глиной.

Укрытые высокой травой, Кай Су и Пек Чан подползли к забору и почти у самой земли обнаружили дыру, прикрытую со двора большим камнем. Очевидно, это был ход для кур.

Пек Чан осторожно сдвинул камень в сторону. Прямо перед собой ребята увидели толстую цыновку. На ней, облокотясь на японскую подушку в форме длинного валика, полулежал жирный человек в стёганом халате.

Кай Су чуть не вскрикнул от изумления: это был его хозяин — Хан Хо Сан.

Кай Су не знал, что у Хо Сана было много деревень. Он дёшево скупил их у бежавших японцев.

Хо Сан был доволен. Урожай обещал быть отличным. Взбунтовавшиеся крестьяне притихли при одном только виде американских солдат.

Хо Сан улыбался.

Перед ним на низенькой скамеечке сидел вертлявый человек в золотых очках. Он что-то быстро говорил, размахивая руками. Хо Сан слушал с полузакрытыми глазами.

Ребята замерли.

Вертлявый частил:

— Другие времена, Хо Сан… То, что ты делаешь, делать уже нельзя. Народ прислушивается к северному ветру. Если вы, помещики, не хотите, чтобы вспыхнул весь юг, не надо возбуждать крестьян, не надо… Ведь ты кореец. Надо подумать и о меньших братьях своих…

Вертлявый нагнулся к уху Хо Сана, но заговорил громче, чем прежде:

— Надо уметь произвести впечатление, Хо Сан. Фасад тюрьмы штукатурят и красят не для того, чтобы в ней было приятней сидеть. Но это производит впечатление… Ошеломи народ, Хо Сан, и он воздаст тебе сторицей… Объяви «пять — пять», и ты избежишь расходов по содержанию полиции.

Хо Сан открыл глаза. Вертлявый опередил его мысль:

— Знаю, знаю: дед, прадед, предки… Но надо уметь шагать в такт музыке.

Хо Сан зашлёпал мокрыми губами:

— Лучшая музыка — тихий звон золота. Под неё шагает весь мир.

— Не весь, Хо Сан, не весь!

— Знаю! — Хо Сан обозлился. — Ваши разговоры, уговоры, переговоры, проповеди до добра не доводят! Кого вчера била эта голытьба? Тебя. За что? За сладкие слова.

— Но это же драка, это не доказательство…

— Да, драка. Но в драке побеждает тот, кто бьёт, а не тот, кого бьют.

— Но политика требует…

— Довольно!

— Слушаю.

Стало быстро темнеть, и Хо Сан вошёл в дом. Человек в золотых очках шмыгнул за ним.

Ребята посидели немного в траве и, когда замигали первые звёзды, выползли в поле. Кустами они дошли до дороги и побежали к горе́. Там под соснами друзья сгребли хвою в большую кучу и крепко уснули на мягкой душистой перине.

7. ЧТО ВИДЕЛИ КАЙ СУ И ПЕК ЧАН НА РОДНОЙ ЗЕМЛЕ

Кай Су сидел на пороге развалившейся фанзы и старательно дробил в ступке соевые зёрна. Пек Чан держал на коленях голого мальчика, строил зверские рожи и бодал его лбом, отчего малыш взвизгивал и смеялся.

Кай Су стряхнул с пестика пыль и сказал:

— Всё. Тётушка Цон Син, мы пошли.

Из фанзы послышалось:

— Погодите, славные ребятки! Поешьте!

— Благодарим, тётушка Цон Син. Пора. Солнце высоко.

Из фанзы вышла молодая женщина:

— Я вчера и не поговорила с вами, славные ребятки… Куда же вы путь держите?

— В Прохладную Долину.

— Знаю я эту деревню, бывала там. Только не так уж она прохладна, как вы думаете.

— Почему, тётушка Цон Син?

— Пожгли её.

Кай Су вскочил. Пек Чан опустил малыша на землю:

— Как пожгли? Кто?

— Не знаю. Может, полиция; может, солдаты… Люди говорят: там скрывались партизаны…

Кай Су и Пек Чан поклонились женщине:

— Благодарим, тётушка Цон Син, за приют.

Женщина протянула ребятам пару сухих лепёшек:

— Раньше завтрашнего вечера не доберётесь, славные ребятки, да и то если через перевал пойдёте.

— Мы знаем.

К фанзе на низкорослой мохнатой лошадке подъехал человек в золотых очках. Он улыбнулся женщине, приложив руку к серой шляпе, и затрусил дальше. Женщина неохотно кивнула головой и отвернулась. Ребята узнали вертлявого.

Пек Чан спросил:

— Кто это?

Женщина стиснула зубы.

— Змей!.. Ползает по деревням и шипит: «Вы и не ропщите и не ссорьтесь с хозяевами, а если чем недовольны, изложите сообща…» Вот наши и пошли в город излагать, кто чем недоволен. И муж мой с ними вместе… — Женщина усмехнулась: — Земли ему мало показалось. Пошёл спрашивать, почему на севере крестьянам и земли дали и урожай не отбирают, а у нас всё так же, как и при японцах было.

Пек Чан заинтересовался:

— А они?

— Кто «они»?

— Ну те, у кого он спрашивал… Что они ему сказали?

— Не знаю.

— А муж что говорит?

— Тоже не знаю… Муж за своё любопытство, милые ребятки, седьмой месяц в тюрьме сидит.

Кай Су едва дослушал женщину и быстро побежал. Ему казалось, что он успеет чем-то помочь своей деревне, своим родным.

Пек Чан с трудом нагнал его у перевала через горы. Кай Су лежал на горячей земле. Плечи его дрожали. Пек Чан нагнулся и дотронулся до головы Кай Су.

— Кай Су… Кай Су… — с трудом начал Пек Чан, но слова убегали от него. Он гладил спину Кай Су и говорил, говорил одно и то же слово, вкладывая в него всю свою любовь к единственному другу: — Кай Су… Кай Су…

Кай Су заплакал. Он захлёбывался потоком мыслей и слов:

— О Пек Чан! Разве Хо Сан кореец? Разве Золотые Очки кореец? Нет, Пек Чан… Ты был прав… Я хочу стать разбойником! Бежим назад… Надо сжечь дом Хо Сана, дом с новой черепичной крышей… Утопим Хо Сана… Прогоним долговязого из девятого номера… Ты знаешь все заклинания, прикажи демонам: пусть унесут его, запрячут под землю… Запряжём в телегу Золотые Очки. Пусть везёт самые тяжёлые камни. Я буду хлестать его бичом до тех пор, пока он не добежит до обрыва. Тогда я столкну его в море… Потом я расскажу старику с собакой — помнишь Боя? — как мы отомстили за его сына… Он будет смеяться, Пек Чан, он будет радоваться вместе с нами!..

Стоны Кай Су начали утихать и скоро совсем прекратились.

Кай Су и Пек Чан решили итти не через перевал — здесь путь был короче, — а деревнями и сёлами. Им хотелось подробнее узнать о том, что́ произошло в Прохладной Долине.

Пек Чану было ясно, что́ следует делать. Он восторженно описывал своему другу предстоящие сражения. На стоянках он чертил на земле планы крепости. Но Кай Су почти не слушал его рассказов. Когда земляки устраивались на ночлег, он долго не мог уснуть: в памяти воскресало всё, что видели они на родной своей земле.

Едва лишь Кай Су закрывал глаза, его тело утрачивало вес, обволакивалось тёплым туманом и поднималось вверх. Но это не было сном — он слышал каждое слова Пек Чана и чувствовал, как ноют натруженные за долгий день ноги, и знал, что сто́ит открыть глаза — и всё исчезнет. Он тихо летел над пройденной вместе с Пек Чаном родимой землёй. В полях они видели корейских крестьян за деревянной сохой. По опушкам лесов на дрожащих ногах бродили старухи; они сдирали с деревьев кору, чтобы, размельчив её, прибавить в чумизу. А может быть, это были и не старухи, а молодые женщины — ведь горе старит быстрее, чем годы.

Но чаще всего видится такая картина: по просьбе помещика, полицейские наказывают за неуплаченный вовремя долг крестьянскую семью.

Полицейский тянет за кольцо, продёрнутое в ноздри, поджарого вола, а за ним, положив руку на его тощий бок, закусив губы, идёт кореянка. Она прощается с молчаливым своим помощником. Маленький мальчик хватается за заднюю ногу вола, пытаясь его удержать.

Девочка надевает на рога венок из полевых цветов и, плача, целует вола в губы.

Сотрудник американского журнала, прилетевший в Корею в поисках смешного материала для своих читателей, просит полицейского остановиться. Он долго наводит аппарат на группу, потом, сообразив, что полицейский с верёвкой в руках не очень-то радостное зрелище, просит его отойти в сторону и щёлкает затвором. Потом просит девочку ещё раз поцеловать вола, но на этот раз улыбнуться, потому что слёзы могут расстроить его чувствительных читателей.

Американец сам вытирает девочке глаза, щёлкает несколько раз затвором и представляет, какое огромное впечатление произведёт его фотография, отпечатанная на первой странице, в красках, на ослепительно белой бумаге.

Оскаля жёлтые зубы, американец записывает в блокнот название фотографии: «Воскресная прогулка»…

Потом Кай Су и Пек Чан шли по полям и дорогам Южной Кореи…

И нигде не видели они радостных улыбок, не слышали весёлых песен, которые так любит корейский народ.

8. ДЫМ ИЗ ОВРАГА

Незаметно для себя прибавляя шаг, Кай Су и Пек Чан подходили к Прохладной Долине.

Они шли белой волнистой тропинкой, и всё, что много месяцев назад казалось обычным или просто не замечалось, предстало перед ними не как смутное сновидение, тоска о доме, а ощутимо, резко и ярко.

Всё было старым, близким и милым, но вместе с тем новым и трогательным, как бабушка в праздничном платье.

Пек Чан касается плеча Кай Су:

— А вот и два братца…

На берегу высыхающего ручья стоят два дубка. Они переплелись рукастыми сучьями и похожи на обнявшихся людей.

На берегу ручья земляки сбрасывают истлевшие рубашки и моются долго и старательно. Им хочется войти в свою деревню чистыми.

Кай Су бежит через ручей. Пек Чан брызжет ему вдогонку водой. На мгновение в мелких каплях появляется радуга.

Кай Су первым взбегает на высокий берег. Он смотрит с холма на Прохладную Долину и ничего не может понять.

Неприступной крепостной стеной замыкают ступенчатые поля бурые горы. Очертания их неизменно спокойны. Так же, как и тогда, в день расставанья, разбежались по долине зелёные пихты. И небо такое же, чуть желтоватое у горных вершин и ослепительно бирюзовое над головой. И даже сиреневое облачко кажется таким же, каким покинул его Кай Су, уходя с бабушкой в Сеул.

Но где же фанза бобыля Чан Бай Су, балагура и затейника? Где лучшая в Прохладной Долине фанза Син Тек Чена, с двумя окнами, сплошь оплетённая курчавой акацией?

Где фанза Ку Сек Чука, неистощимого певца корейской старины? Где широкая крыша, на которой блестели ослепительным лаком оранжевые и густозелёные тыквы? Где вросшая в землю кособокая фанза бедняка Тек Сана?

— Ведь мы должны ему передать, что Алая Бабочка прилетела к Синему Ручью. Весёлый Огонёк ждёт его до конца месяца…

— Где же наши фанзы, Пек Чан?

Но Пек Чан ничего не ответил. Слишком много разорённых и преданных огню деревень и сёл видел он за длинный путь по корейской земле.

Одинокие стены без крыш, почерневшие балки строений, растерзанные остатки плетней говорили: здесь была деревня.

Но в Прохладной Долине исполинский костёр спалил не только людское жильё, кусты, огороды, траву, землю, но и самую память о том, что когда-то была здесь деревня.

Ветер кружил столбики серого пепла, и казалось, что земля курится. Кай Су рванулся вперёд, как перед прыжком, и молча показал Пек Чану на маленький овражек. Оттуда поднимался настоящий дым. Ребята побежали туда.

Они увидели несколько новых шалашей.

Около одного из них сидела бабушка Кай Су, точно-так же, как всегда сидела у порога своей фанзы. Она помешивала что-то кипящее в чугунке.

Она спокойно обняла сначала Кай Су, потом Пек Чана и сказала просто:

— Вы похудели, мальчики… А ты, Кай Су, вырос… Вам надо переменить рубашки. Подай мне палку, Кай Су! — и, тяжело ступая отёкшими ногами, скрылась в шалаше.

Всё это вместе — шалаши, костёр, запах варева, бабушка — было родным домом и сразу успокоило ребят.

Остругивая ножом палочки для еды, бабушка рассказывала:

— Взгляните, как чисто обработали нашу деревню — ни одной фанзы не позабыли.. А почему? Потому, что бедняк может потерять силы, жену, детей, друзей, землю, но не должен терять того, чем наградила его судьба при рождении…

— А чем, бабушка? — спросил Пек Чан.

Бабушка строго посмотрела на него и замолчала. Она не любила, когда её перебивают.

— Это такое сокровище, которое помогает бедняку при всякой беде… — Бабушка смотрела на Кай Су. Она обиделась на Пек Чана и делала вид, что не замечает его. — Это сокровище — терпение.

И бабушка рассказала ребятам, как рассердился помещик, когда крестьяне отказались отдать ему семь частей урожая, и позвал полицию.

— Тогда Чан Бай Су стал кричать и назвал помещика грабителем. Полицейские повели Чан Бай Су, и твой отец, Кай Су, пристыдил всех мужчин, и крестьяне бросились на полицейских. И ничего хорошего из этого не вышло… Убит молодой Цан Кой Хи, ранена Сель Най… Она лежит там, в шалаше… Народ разделился. Одни пошли на север. Туда же пошёл и твой отец, Кай Су… Другие пошли за Тек Саном. Он сказал: «Разве земледелец покидает свою землю, если на ней выросла ядовитая трава? Надо не бежать, а вырвать её с корнем!» По дороге в тюрьму партизаны пристрелили предателей корейского народа и освободили Чан Бай Су… Я знаю: это сделал Тек Сан — он всегда крепко держал своё слово… Их мало. Чтобы прополоть корейскую землю, надо много рук… Путь через горы труден даже для молодых. Вот я и осталась…

Бабушка помешала палочкой в котелке.

— Ешьте. Такой каши вам не приходилось пробовать? Нет? Это дубовые корни… А потом, когда наши были уже далеко от Прохладной Долины, пришли американские солдаты, разозлились, что не поймали партизан, и разрушили и сожгли деревню.

* * *

Ночью бабушка принесла в шалаш тёплое одеяло величиной с крестьянский огород и ушла подремать около раненой Сель Най. Мальчики сейчас же накрылись одеялом с головой и, дыша друг другу в лицо, стали шептаться:

— Вот видишь, видишь! Вся Прохладная Долина пошла к Ким Ир Сену… Эх, Кай Су, Кай Су, не думал я, что ты струсишь!..

— Я?! — поразился Кай Су. — Замолчи, или я… — Не найдя подходящего слова, он со злостью ткнул Пек Чана в бок и повернулся к нему спиной.

— Дерись, дерись! — с трудом переводя дух, сказал Пек Чан. — Я ведь не упрашиваю — я и один могу пойти. Оставайся… Я думал, ты мужчина… Сиди на своей кочке и кланяйся помещику. Да смотри, не потеряй терпение. Ладно, я и один соберу войско… только уж ты потом ко мне не суйся…

И Пек Чан нарочно громко захрапел.

Кай Су поворочался, потом стал чесаться с таким расчётом, чтобы локоть упирался в спину Пек Чана. Тот не выдержал и засмеялся.

— Значит, завтра пойдём? — спокойно спросил Пек Чан.

— Только вот… бабушка…

— Жалко?

— Ну да.

Утром бабушка, выслушав внука и Пек Чана, сказала:

— В такое время мальчики должны быть вместе с отцами. Идите! — и проводила их до тайной тропы через горы.

9. КРОВАВАЯ ТРОПА

Переход через горы в этом месте считался тяжёлым и опасным. Но другого короткого пути к северу не было. Бабушка рассказала о тропах, по которым ушел народ Прохладной Долины, одёрнула курточку Кай Су, поправила пояс Пек Чана и повернула назад.

Ребята шли молча. Зелёные лужайки сменились голыми площадками. Всё чаще и чаще попадались глубокие трещины.

Кай Су остановился и долго смотрел на вершину перевала. По краям горы ползли сизые тучи. Обломок скалы напоминал рог вола.

— Вот и Сломанный Рог! — отдуваясь, сказал Пек Чан и бережно опустил на камни мешок с припасами, который собрала им в дорогу бабушка.

Возле ручейка земляки присели отдохнуть.

Кай Су привязал мешок к себе на спину и поднялся. Он не мог сидеть на месте. Ему хотелось поскорее догнать людей Прохладной Долины.

— Ты что? — удивился Пек Чан. — Ведь бабушка велела подниматься утром… Забыл?

Кай Су посмотрел на вершину. Солнце уже зашло, и очертания горы медленно таяли. Он не позабыл советов бабушки. Он и сам знал, как опасно переходить горы ночью. Но разве можно спать, когда знаешь, что вся Прохладная Долина идёт сейчас всё ближе и ближе к северу, к Ким Ир Сену!

— Пойдём! — сказал он упрямо и зашагал, не оглянувшись па Пек Чана.

Тропинка часто раздваивалась. Иногда она приводила к бездонному обрыву. Приходилось возвращаться обратно и проделывать путь сначала. Перед вершиной Сломанного Рога дорога растеклась в снежном поле. Резало глаза и звенело в висках. Захотелось спать. Дошли до голубых камней, о которых говорила бабушка.

— Вот видишь, — весело сказал Кай Су, — скоро спуск.

Около широкой трещины Пек Чан почесал затылок: через трещину лежала толстая сосна.

— Всё верно. Перейдём на ту сторону — всё время влево… Потом вниз… Потом лесок… Потом деревня Золотой Ручей… И всё! А ты плачешь!..

Пек Чан обиделся:

— Я не плачу… — Он опять посмотрел на лежащую сосну. — А вот как мы перейдём это?

Оба заглянули вниз. По дну трещины извивались ленты тумана. Казалось, что у неё нет дна.

— А вот так! — сказал Кай Су и ступил на дерево.

Оно скрипнуло и закачалось. Другой конец его таял в сумраке.

Кай Су сделал несколько шагов. Подул ледяной ветер. Кай Су покачнулся, опустился и сел на ствол верхом.

— Иди же, иди! — закричал он Пек Чану.

Пек Чан сразу сел на дерево, но не двигался.

— Ложись на него, ложись! — кричал ему Кай Су.

Пек Чан быстро пополз.

— Вниз не смотри! — Голос Кай Су доносился откуда-то издалека.

Пек Чану казалось, что он ползёт много часов. Он не удержался и открыл глаза. Глубоко под ним бешено кипело что-то белое. Ветер врывался в рукава и холодил спину. Он хотел ползти дальше, но руки сделались тяжелыми и перед глазами закружились сверкающие точки…

Что-то потянуло его вверх, и он, собрав остатки сил, крепко обнял дерево ногами. Потом ноги обмякли, точки перед глазами превратились в бешено вертящиеся кольца, и он почувствовал, что ствол ускользает от него…

— Очнись!

Пек Чан открыл глаза. Над ним склонился Кай Су. Он дул ему в рот.

— Ну и хорошо! — сказал он серьёзно и небрежно спросил: — Испугался? Я и сам тоже…

Пек Чан понял, что его перетащил Кай Су, и виновато ответил:

— Ничего не боюсь, а когда высоко — руки-ноги отнимаются… Я уже хотел бросаться вниз. Всё равно, думаю, конец…

Отдохнули. Поговорили о том, когда и почему бывает страшно. Ледяной ветер завыл и засвистел. Вокруг заклубился молочный туман, и сразу, как будто небо чем-то накрыли, стало темно. Ребята поднялись. Они хотели добраться до деревьев, переждать непогоду, но ветер швырял их из стороны в сторону.

— Иди за мной! — приказал Кай Су.

За его спиной Пек Чану было легко итти. Но правая нога его стала зябнуть, и он нагнулся подтянуть чулок.

Ветер прижал его к земле. Он хотел разогнуться и не мог.

— Кай Су-у-у!..

Ветер заглушал его голос, закрывал глаза, дул в уши… Пек Чан пополз на коленях и наткнулся на след ноги в снегу.

«Он пошёл сюда!» Пек Чан пополз быстрее. «Теперь сюда… Здесь он упал… Так…»

Пек Чан остановился.

Откуда же появились новые следы?

«Ах я глупец! Да ведь он идёт на четвереньках, так же как и я…»

След привёл Пек Чана к обрыву. Его дно было прикрыто снеговыми облаками. Они бурлили, разрывались и обнажали чёрную, бездонную пустоту. У Пек Чана закружилась голова и руки сделались мягкими и бессильными.

Он закрыл глаза и, двигая локтями, отполз от края обрыва. Придя немного в себя, он стал отыскивать следы, но ветер уже заровнял тонкий снежный покров. Теперь он дул рывками: взвоет по-волчьи и замолчит, словно прислушиваясь к тому, как эхо отражает его вопли.

Тишина, наступившая после того, как горы несколько раз повторят стоны бури, была страшнее, чем самый вой. Это было похоже на ожидание громового раската, после того как сверкнёт молния.

Но вот до Пек Чана донёсся слабый голос Кай Су. Он прилетел со стороны обрыва. Пек Чан быстро подполз к самому краю.

Оттого, что ветер утихал, дно обрыва почти всё было обнажено. Пек Чан вытянул голову. Голос поднимался снизу, но как Пек Чан ни всматривался, Кай Су нигде не было видно.

— Я здесь, Пек Чан… Здесь, под тобой…

Пек Чан нагнулся над обрывом. Кай Су висел над пропастью, держась одной рукой за тощий куст. Лицо, обращенное к Пек Чану, было испачкано кровью.

Пек Чан заметался по краю. В одном месте он нашёл узкую расселину. Из неё торчал изогнутый корень. Зацепившись за него ногой, он скользнул вниз. Он мог бы дотянуться до Кай Су рукой, но тот висел несколько правее.

— Можешь схватиться за меня?

— Нет… Не удержусь… У меня что-то с рукой, — ответил чуть слышно Кай Су. — Ты иди… Иди, Пек Чан… Только не гляди на меня… Я недолго…

Пек Чан, вися вниз головой, стал снимать свой пояс. Сделав из него петлю, он стал набрасывать её на Кай Су.

Промахнувшись несколько раз, он набросил пояс на шею Кай Су. Кай Су просунул в петлю свободную руку… Осталось выпустить из руки куст. Кай Су не решался это сделать: он боялся увлечь Пек Чана за собой в пропасть.

— Скорей, скорей!.. — И Пек Чан вцепился в пояс с такой силой, что заломило плечи. — Скорей, скорей!..

Кай Су разжал пальцы. Оба повисли над пропастью. Пек Чан пытался подтянуться на ноге. Это оказалось невозможным. Ветер раскачивал их тела. Острая боль в ноге исчезла. Нога онемела и на секунду Пек Чаном овладело состояние, подобное тому, когда он переползал через трещину.

Он почувствовал на своей спине руку Кай Су. Пальцы, как твёрдые сучья, вонзались в кожу и поднимались всё выше и выше…

Прежде чем до него донёсся хриплый шопот Кай Су: «Не держи, отпусти меня!» — Пек Чан понял, что Кай Су поднимается по нему, как по дереву.

Вот он карабкается по его ногам… Пек Чану стало легче. Кай Су был уже на краю обрыва и вытащил его за ноги.

Они лежали с открытыми глазами, не в силах пошевельнуться. Потом уснули.

Их пробудили первые лучи солнца. Пек Чан увидел, что Кай Су сидит, охватив руками голову, и покачивается, словно от зубной боли.

— Ты что?

— Мешок! — простонал Кай Су.

Это было неожиданным ударом. Предстояло почти два дня пути, а мешок с едой лежал на дне пропасти. Пек Чан весело свистнул и сказал:

— Что-нибудь придумаем.

Кай Су повеселел, и друзья зашагали вниз, наперебой восхваляя вчерашние подвиги друг друга.

Но придумать ничего не удалось, и, подходя поздним вечером к Золотому Ручью, они шатались от утомления и голода. Им казалось, что они слышат скрип телег и голоса своих односельчан; это видение придало им бодрости, и они вошли в деревню…

Они проснулись и увидели вокруг себя незнакомых крестьян. Всё население собралось взглянуть на истощённых, полуголых детей, которые неведомо откуда появились ночью в деревне и уснули посреди улицы.

Все ждали, что́ они скажут.

Пек Чан сел и спросил, не проходили ли через деревню люди из Прохладной Долины. Пек Чан сам не услышал своего голоса, и ему показалось, что он не сказал это, а только подумал.

Но крестьяне поняли его вопрос, и один из них, хромой, нагнувшись к уху Пек Чана, громко и раздельно как глухому, растолковал, что народ Прохладной Долины прошёл на север два дня тому назад.

Земляки сейчас же встали и хотели итти в ту сторону, куда хромой крестьянин махнул рукой. Но тот же крестьянин задержал их и, почесав коричневым ногтем щёку, обратился к толпе:

— Отведём их к нему. Пусть они ему всё расскажут.

Он сделал ударение на слове «ему».

Все закивали головами, и друзей втолкнули в маленькую фанзу.

На цыновке лежал крупный человек с перевязанной головой. Движением век он приказал им сесть.

Человек долго, не моргая, переводил тёмные глаза то на Кай Су, то на Пек Чана. Потом веки его опустились, и он вздохнул.

Хромой крестьянин нагнулся к уху лежащего человека и сказал:

— Дети из твоей деревни. Спроси их.

Глаза человека запылали.

Пек Чан вскрикнул и стиснул колено Кай Су.

Оба разом заговорили:

— Тек Сан, Тек Сан!.. Алая Бабочка прилетела к Синему Ручью. Если Тек Сан соберёт людей, пусть ведёт их через горы. Весёлый Огонёк будет ждать тебя до конца месяца…

Последние слова прокричал один Кай Су: у Пек Чана нехватило дыхания.

— Только ты не успеешь, Тек Сан. Месяц кончается завтра…

Тек Сан поднял голову. Повязка опустилась и закрыла один глаз. Он прошептал:

— Спасибо… Спасибо, ребятки. Мои люди уже там… А куда идёте вы?

— Туда, куда идёт Прохладная Долина, — к Ким Ир Сену.

Голова Тек Сана опустилась.

— Скажите Ким Ир Сену, — сказал он сурово, — скажите, что всё в порядке… Юг будет свободным…

Ребят накормили, дали с собой сушёной рыбы и коробок спичек и подробно объяснили, как можно сократить путь, чтобы нагнать своих.

У опушки леса Кай Су и Пек Чана остановил топот босых ног. По дороге из деревни, обгоняя друг друга, мчались мальчик и две девочки.

Мальчик был широкогруд и на целую голову выше земляков. В руках его сверкал широкий охотничий нож.

— Ну? — с досадой и тревогой спросил Пек Чан, когда прибежавшие, часто дыша, стали внимательно, с ног до головы, разглядывать его и Кай Су.

— Я — сын Оленя, — гордо сказал мальчик, пробуя на ногте лезвие ножа.

Кай Су открыл рот… Олень был знаменитый партизан. О его неустрашимости и славных делах земляки слышали ещё в Сеуле. Это он поднял солдатское восстание, занял несколько городов и разбил американский гарнизон. Это его, Оленя, израненного в неравном бою, захватили и бросили в самую тесную камеру страшной сеульской тюрьмы Кемукван. Об этом было крупно напечатано в газетах. Тогда же был объявлен день его казни.

А на следующее утро Олень бежал сквозь каменные стены, а Кемукван горел, подожжённый с трёх сторон.

Портреты Оленя, напечатанные на блестящей белой бумаге, Кай Су и Пек Чан не раз видели расклеенными по Сеулу. Он смотрел со стен так же бесстрашно и весело, как смотрел сейчас этот мальчик с охотничьим ножом.

— Он бежал на север, это правда? — после молчания спросил Пек Чан.

Сын Оленя презрительно усмехнулся:

— В нашу деревню приходили солдаты, и офицер спрашивал меня, куда бежал мой отец. И я сказал: «Олень, мой отец, не бегает, а догоняет». Офицер ударил меня плёткой и велел сжечь нашу фанзу.

Девочка, похожая на сына Оленя — земляки догадались, что это его сестра, — прижала к груди растопыренные пальцы в знак того, что мальчик говорил правду.

Мальчик ласково поглядел на сестру:

— Солдаты били и её…

Девочка вспыхнула.

— Я сказала: «Вернётся отец, и вы будете ползать у его ног, трусы!»

Мальчик кивнул головой. Потом нахмурился.

— Мы проводим вас до Чёрного Камня… А вы идите вперёд, — сказал он девочкам.

Девочки неохотно побежали, беспрестанно оглядываясь.

— Вы ищете Оленя, я знаю… Я расскажу, как его найти.

Кай Су и Пек Чан посмотрели друг на друга.

— Мы идём за Прохладной Долиной…

Пек Чан пояснил:

— На север… Там Ким Ир Сен и все наши…

Мальчик остановился. Остановились и земляки.

— А разве здесь, на юге, — губы мальчика почти не шевелились, но каждое слово было отчётливо слышно, — …разве здесь не ваши?

Кай Су закусил губы и решительно двинулся вперёд. Пек Чан пошёл за ним. Сын Оленя догнал их и положил руку на плечо Кай Су:

— Сухая глина родного поля дороже жирной земли на чужбине.

Кай Су вздрогнул. Такие же слова часто говорила бабушка. Он посмотрел в глаза мальчику:

— Там мой отец и вся Прохладная Долина.

Сын Оленя ничего не ответил.

— Где найти Оленя? — спросил Пек Чан.

— Разве он один? Их много, и они всюду.

Пек Чан смутился. Глаза сына Оленя стали холодными, и когда ребята поровнялись с невысокой скалой — девочки с букетами и с венками в волосах ждали их здесь, — он сухо сказал:

— Вот Чёрный Камень.

Скала, действительно, была сине-чёрная, и лишь на вершине её яркое изумрудное деревцо раскачивалось во все стороны, как бы стараясь оторваться и взлететь к небу.

Мальчик присел на корточки и концом ножа начертил на земле путь, по которому следовало итти, чтобы догнать Прохладную Долину.

Кай Су подробно расспрашивал о речках, сёлах и поворотах, а Пек Чан — он был уверен, что сразу всё понял, — стал осматривать Чёрный Камень и заинтересовался кучками камней, лежавших у его подножия. Одни кучки — их было много — сложены из мелких острых камешков, другие — этих было немного — из крупных твёрдых пород.

К Пек Чану, играя ножом, подошёл сын Оленя:

— Когда корейцы уходят к Оленю, каждый кладёт сюда камень. Это клятва…

— А большие камни?

— Это целые деревни.

Пек Чан схватил мальчика за руку:

— Ну скажи мне, как его найти?

— Все идут сначала в горы. Там скажут, что надо делать…

Кай Су поднялся с земли. Он хорошо усвоил путь.

Все медленно и молча дошли до поворота тропинки к реке. Сын Оленя остановился и вытер о рукав свой нож.

— Я думал, вы идёте в горы, к отцу. И хотел… Ну, всё равно. Вот… — Он протянул Кай Су нож: — Возьми, всё равно… Он очень острый и никогда не потемнеет.

Мальчик насупился и сердито взглянул на девочек:

— За мной! — и побежал к Чёрному Камню.

Земляки смотрели им вслед, но ни мальчик, ни девочки ни разу не оглянулись. Скоро они скрылись за скалой.

— Кай Су, — решительно сказал Пек Чан, когда они спускались к реке, — нехорошо, что мы бежим со своей земли.

— Мы вернёмся.

— Со своей земли не бегут, Кай Су.

Кай Су ответил не сразу. Он протянул руку на север:

— Там отец мой, там вся Прохладная Долина.

— Но у меня нет отца! — Пек Чан начал горячиться. — У меня никого нет, Кай Су…

Кай Су долго смотрел на друга и тихо спросил:

— А я? Меня не считаешь?..

Пек Чан покраснел и отвернулся.

* * *

Днём было трудно итти. Они спали в тенистых кустах, пережидая жару, и шли в ночной и вечерней прохладе.

Счёт дням был давно потерян.

Они дошли до реки, о которой им говорили. Ещё немного — и будет мост из камней. Значит, они скоро догонят своих.

Берегом итти было легче. Но река часто отклонялась от прямого пути. Ребята шли по прямой линии, то отходя от берега, то вновь к нему возвращаясь. Каждый шаг был дорог.

Вот и мост!

Ребята погрузили свои истомлённые тела в холодную воду. Вода обжигала их — они терпели… Им надо было собрать последние силы. Шум в ушах медленно затихал. Они почувствовали, что их одолевает сон. Тогда они вышли на мост и легли поперёк дороги. Теперь нельзя было проехать или пройти через мост, не разбудив их.

Уснули они мгновенно.

Через час Кай Су вздрогнул и поднял голову. Пек Чан лежал с открытыми глазами.

— Слышишь? — спросил Кай Су. — Что бы это?..

Земля вздрагивала. Ветер доносил до них смутные звуки. Ошибки быть не могло… Ребята поднялись. Мешало шуршанье осоки. Они опять приложили головы к земле.

— Идут, — с трудом выговорил Кай Су.

Пек Чан всхлипнул.

Ребята жадно ловили усиливающийся шум.

— Наши! — прошептал Кай Су.

Ребята вскочили на ноги.

Теперь звуки долетали и по воздуху. Они распались на части: вот что-то звякнуло о камень… вот человеческий голос…

Кай Су и Пек Чан посмотрели друг на друга и побежали.

Вдруг им показалось, что шум исчез.

Они остановились. Громкий стук сердец мешал вслушиваться. Прошло несколько минут, прежде чем к ним вернулась способность отделять желанный шум от журчанья воды и дыхания ветра.

Звуки явственно приближались.

Ребята смотрели на дорогу, ожидая крестьян Прохладной Долины. Но шум нарастал за их плечами.

Послышалась резкая команда, и в воздухе разорвался сухой смех.

Кай Су и Пек Чан скатились с дороги и спрятались под мост.

Через мост на лохматых лошадках ехали корейские солдаты. За ними, по четыре в ряд, шли арестованные корейцы. Мужчины и женщины… Старые и молодые… Вся Прохладная Долина…

Отец Кай Су шёл в первом ряду. Руки его были связаны. Две женщины вели под руки балагура Чан Бай Су. Голова его была обёрнута тряпкой и пятна крови чернели на ней. Но Чан Бай Су, подмигивая в сторону солдат, говорил что-то такое, от чего люди в его ряду с трудом сдерживали улыбки.

Шёл Ку Сек Чук, и рядом с ним шёл его сын…

И много ещё родных и дорогих людей шло через мост, мимо Кай Су и Пек Чана.

Узкоплечий кореец в большом американском картузе — вероятно, командир отряда — что-то презрительно крикнул, и колонна остановилась.

Солдаты въехали в воду. Запотевшие лошади, фыркая и косясь, терпеливо ждали, пока течение не унесёт поднятый со дна ил.

Когда лошади напились, разрешили подойти к воде арестованным.

Женщины осторожно обмыли окровавленную голову Чан Бай Су и, прополоскав тряпку, сделали ему свежую перевязку.

Чан Бай Су шутил не умолкая:

— Теперь моя тыква пойдёт в рост… Земляк, — обратился он к солдату, слезающему с лошади, — сколько вам платят за каждую корейскую голову?

Солдат молча отвернулся.

— Верно, хорошо платят, раз вы так стараетесь… А как с вами рассчитываются? Долларами? А?

Солдат не выдержал. Он густо покраснел и крикнул:

— Молчать!

Отец Кай Су — он сидел на берегу, с опущенными в воду израненными ногами — повернул голову и долго смотрел на солдата.

— Я знал твоего отца и деда, Ли Бон, — тяжело расставляя слова, сказал он. — Хорошие были люди.

Он помолчал и стал глядеть на воду.

— Они бы плюнули тебе в лицо, Ли Бон!

Солдат отвёл свою лошадь в тень дерева.

— Тек Сан говорил правду: со своей земли не бегут… Свою землю защищают… А кто защитит её, как не мы сами?

Кореец в американском картузе опять крикнул, и арестованные поднялись.

А когда скрылись вдали солдаты, ехавшие сзади пленных, и пыль осела на придорожную траву, вышли из-под моста Кай Су и Пек Чан. Они долго смотрели в ту сторону, куда увели людей Прохладной Долины, и пошли на север.

Им хотелось сейчас же рассказать всё, что произошло с Прохладной Долиной, Ким Ир Сену.

10. «ТЫ МЕНЯ ЖДИ, КАЙ СУ…»

Север отделялся от юга глубокой вихлястой речкой. Северная граница проходила по высокому обрыву.

Оба берега были лесисты. Деревья склонялись над водой, и встречались места, где густые кроны сцеплялись, образуя над речкой зелёный коридор.

Кай Су и Пек Чан сидели у воды, под корнями столетнего дерева.

От Северной Кореи их отделяла вода.

Проползая мимо американского поста, они видели, как в тени палатки солдаты играли в карты. С этим берегом всё благополучно. А вот как на той стороне — неизвестно.

Ребята сделали себе шапки из листьев и травы, схватились за корни и бесшумно спустились в воду.

Глубина начиналась сразу от берега. Кай Су тихо подал команду:

— Ну!

Пек Чан разжал пальцы и скрылся под водой… Через мгновение показалась его голова, и по тому, как Пек Чан судорожно глотал воздух, Кай Су понял, что его друг тонет.

Он повис на левой руке и схватил Пек Чана за волосы. Тот с трудом выкарабкался на берег.

— Ты что? — изумился Кай Су.

Пек Чан тяжело перевёл дух:

— Я… Понимаешь, я не знал, что будет глубоко… Если бы я знал… я бы научился… Я ведь не умею плавать.

Кай Су долго, мучительно долго молчал, глядя на воду.

Пек Чан ждал, когда он поднимет на него глаза.

Кай Су посмотрел на верного друга и улыбнулся:

— А может быть, что-нибудь придумаем, Пек Чан?

Пек Чан опустил голову:

— Нет, Кай Су, тут уж ничего не придумаешь.

— Ну что ж, Пек Чан… Отдохни, и пойдём обратно. Я тебя подожду… — Кай Су вздохнул. — Только я тебя очень прошу: научись поскорей!

Пек Чан побледнел.

— Нет, Кай Су… Ты плыви… Вон он, северный берег. Плыви пока один, Кай Су…

Кай Су понял, что это решение Пек Чана твёрдо и непоколебимо, и горячо обнял земляка. Пек Чан прошептал:

— Ты меня жди, Кай Су, я скоро приду.

Кай Су опустился в воду, оттолкнулся от корней и быстро поплыл к северному берегу.

Сквозь слёзы Пек Чан видел Кай Су ползущим по крутому обрыву. Потом он увидел, что Кай Су поднялся во весь рост и вошёл в чащу леса.

11. КАЙ СУ УЛЫБАЕТСЯ

Лейтенант Николаев надел больничный халат и пошёл отыскивать главного врача.

У третьей палаты он остановился и заглянул в дырочку, процарапанную в матовом стекле.

По комнате ходил седоусый человек в расстёгнутом халате. Он огибал табуретку, стоявшую на его дороге, тремя длинными шагами достигал тумбочки, внимательно разглядывал пятнышко на стене, говорил, вернее — рокотал густейшим басом. «Так…» Поворачивался, опять обходил табуретку, на этот раз с другой стороны, подходил к изголовью кровати, на которой спал черноволосый мальчик, и громыхал: «Так-то…»

Николаев осторожно открыл дверь и вошёл в палату. Доктор указал ему глазами на табуретку, повернулся и, не останавливаясь, зашагал от кровати до пятнышка на стене.

Мальчик ворочался и скрипел зубами. Иногда он стонал и с трудом — жилы надувались на тонкой шее — поднимал голову.

Николаев, не отрывая глаз от мальчика, сказал:

— Двадцать третий.

— Что «двадцать третий»? — спросил седоусый не останавливаясь.

— Двадцать третий рейс совершаете, Иван Петрович. Вы бы хоть табуретку переставили — мешает.

Седоусый сбился с ноги.

— А известно ли вам, товарищ лейтенант, — доктор сделал страшные глаза, — что приёмные часы установлены с трёх до семи?

Николаев молчал. Он хорошо знал характер приятеля. Доктор повышал свой громоподобный голос.

— Нарушать больничные порядки я не позволю!.. И не возражайте!

Мальчик что-то забормотал. Доктор замахал на Николаева руками и зашипел:

— Тише, прошу не шуметь…

Он осторожно положил руку на лоб больного. Мальчик притих. Доктор заворчал:

— Ваши молодцы тоже… Рады стараться… Эдак не только мальчишку — меня напугать можно…

Николаев хотел рассказать доктору, как пограничники привели к нему мальчика, полуголого, худого, как он неожиданно уснул за обедом и почувствовал себя плохо, да вспомнил, что не один раз говорил об этом, и промолчал.

А доктор всё ворчал, но так тихо и невнятно, что казалось, будто слова застревают в его жёстких усах и не могут вырваться наружу. Наконец он окончательно умолк и стал ходить по комнате, на этот раз описывая правильные круги.

— Так вы серьёзно решили взять его к себе?

Николаев замялся:

— Ну… на время, конечно… Пока я здесь… Ведь армия скоро покинет Корею. Меня, видите ли, очень интересуют языки восточные. Китайский я немного знаю… А корейцы, знаете, такой поэтический народ… Я записал несколько песен. Чудо!

Доктор задумался:

— Знаете что, Коля…

— Что?

— Мой ферзь на «е» четыре?

— Так точно.

— В таком случае, я его ставлю на «аш» один и… шах! Тонко?

— Не очень. — Николаев закрыл глаза. — Король «эф» один, «е» два.

— Законно… А ну-ка, отойдите!

Николаев отошёл от кровати. Доктор нахмурился и достал из кармана трубку.

Мальчик говорил:

— Здравствуй, Пек Чан… Я знал, что ты что-нибудь придумаешь… Надо сказать бабушке, чтобы она шла не через горы, а прямо к Тек Сану. Как ты думаешь?.. Ей будет трудно на перевале… А ты молодец, Пек Чан!.. Я расскажу Ким Ир Сену, как ты меня спас на перевале…

Николаев со словариком в руках напряжённо вслушивался в бред Кай Су. Найдя нужные слова, он нагнулся над подушкой и сказал по-корейски:

— Русские — друзья корейцев.

Сухие губы Кай Су сложились в улыбку.

— Да он весельчак! — загремел Иван Петрович и откинул одеяло.

Он потыкал пальцем в острые рёбра и проворчал:

— Богатырь! Ишь мускулы-то… Хоть сейчас в цирк… В чём только душа держится! Н-да… Упитанность много ниже средней… А как основной аппарат? — Приложил трубку и весело добавил: — А сердце — высший сорт!

Николаев спросил шопотом, как обычно говорят у постели больного:

— Поправится?

— А как же! — ответил доктор, укрывая мальчика. — Только вот что, Коля… Ваша затея весьма неудачна: человек вы занятой, а ему, — он кивнул на Кай Су, — строжайший режим требуется. Оставьте-ка его мне. У нас порядочек, уход…

Николаев заволновался:

— Нет, позвольте, Иван Петрович, вы заняты не меньше моего! А спать он будет на диване…

— Ну, раз на диване, тогда конечно… — И доктор, довольный, что так удачно подшутил над товарищем, рассмеялся.

Николаев успокоился.

— Какое же это заболевание? — спросил он помолчав.

— Южное… Голод.

Доктор открыл окно. В комнату ворвалась стройная песня: мимо больницы мерным шагом проходила колонна девушек и юношей. Корейская молодёжь готовилась к празднику.

— Отличный край, — пробасил доктор в усы. — Кабы не Волга, ни за что бы не уехал отсюда… А этого младенца надо рыбьим жиром поить. Не забудете? Впрочем, я вам всё запишу.

…У больничных ворот доктор взял Николаева за пуговицу кителя:

— Коля, ваш король — с «эф» один на «е» два?

— Так точно.

— Слушайте внимательно: я ставлю слона на «е» четыре.

И доктор, не дожидаясь ответа, поднялся по лестнице и скрылся за дверью.

Доктор и лейтенант были заядлыми шахматистами. Оба играли без доски. У них был матч из десяти встреч. Сейчас игралась решающая партия, определяющая победителя.

12. ЗМЕЙ С ЮГА

Через две недели Кай Су, скрипя новыми сапогами, гулял по древней столице Кореи — Пхеньяну.

Город готовился к торжественным проводам советских войск, освободивших корейский народ.

На площадях стояли высокие мачты с алыми полотнищами. Поперёк улиц на верёвках развевались многоцветные флажки. Ma домах, в окнах магазинов висели красочные портреты Ленина, Сталина и главы Народного Комитета — Ким Ир Сена. Свежевыкрашенные фасады зданий отражали мягкий свет ласкового августовского солнца.

Кай Су мог свободно ходить по любой улице, мог стоять перед любыми воротами и даже заглядывать во дворы, где тоже шла спешная работа: натягивали на рамы красные ткани, пилили, строгали, красили деревянные бруски, привязывали к проволоке бумажные фонарики. Рабочих рук явно нехватало.

В одном месте Кай Су перенёс и приставил к стене невысокую лестницу. Девочки попросили его помочь украсить вход в школу сосновыми ветками и живыми цветами.

Кай Су не соглашался с распределением гирлянд, придирался, язвительно спорил, лазил на табуретку, поднимал гирлянды то выше, то ниже и в конце концов добился того, что по одну и другую сторону, на одинаковой высоте, у пышными кострами запылали букеты, перехваченные золотой лентой, а точно на середине, внутри зелёного венка, в раме из белых цветов расположился портрет Ким Ир Сена.

Кай Су подробно изучал флаги, спускавшиеся с крыш домов, рассматривал кружевные арки, в которые вколачивали последние гвозди. Он долго стоял перед высокой трибуной — она ещё не была задрапирована, и от неё пахло свежей сосной. Этот запах вызвал воспоминание о Прохладной Долине.

Кай Су хотелось говорить. Люди были заняты. Они вежливо отвечали на его вопросы, но сейчас же переходили к своим делам. А ему требовался внимательный, понимающий слушатель. И Кай Су беседовал сам с собой.

«Почему бы, — думал он, — не построить мост, чтобы жители юга, не умеющие плавать, переходили сюда, на север?..»

Кай Су видит себя стоящим на мосту… Он знает, кого можно пропустить…

Бабушка, Пек Чан, отец… Вся Прохладная Долина!

«Проходите, пожалуйста!»

Экая досада: комната у Николаева маленькая, всем не поместиться. Стойте! Мы пойдём к доктору — у него много комнат с большими кроватями…

А Пек Чан пойдёт ко мне. Мы будем спать вместе на диване, под одним одеялом, как у бабушки в шалаше…

«А, и ты идёшь через мост, жирный Хо Сан? Ну уж нет!..»

Кай Су бросается на своего бывшего хозяина и колотит его по мягкому животу…

Проходящие мимо девушки удивлённо смотрят на корейского мальчика, который руками и ногами бьёт куст акации. Они хохочут…

Но Кай Су не замечает девушек. Он бежит вместе с другими ребятами за военным оркестром. Его глаза сверкают ярче серебряных труб. На повороте улицы Кай Су вспоминает, что русский офицер Николаев покажет ему сегодня самое великое чудо: картины, которые двигаются и говорят…

Около высокого дома с белыми колоннами Николаева не было. Кай Су стал рядом с часовым и замер в ожидании.

Над крышами зеленеет священная гора Марамбо. Тонким лучом устремляется в небо монумент, воздвигнутый трудящимися Северной Кореи в честь Советской Армии, освободившей эту угнетённую страну от сорокалетнего японского ига. Вершина памятника увенчана золотой пятиконечной звездой.

Кай Су даёт имена всему, что видит.

Улицу от дома до площади он назвал «Быстрая Река», седоусого доктора — «Тихий Гром», а русского офицера Николаева — «Большой Пек Чан».

Кай Су разглядывает звезду на горе Марамбо и придумывает ей название.

Перед ним бесшумно возникает длинный автомобиль. Из него выходит русский офицер. Кай Су подбегает к нему и протягивает руку. Офицер хмурит брови.

Кай Су говорит:

— Здравствуй!

Офицер улыбается. Они обмениваются рукопожатием. Офицер прикладывает руку к фуражке и поднимается по ступенькам.

Кай Су не хочет показаться невежей и тоже прикладывает руку к голове, хотя она ничем не покрыта.

Он подходит к автомобилю и внимательно изучает своё отражение на чёрном лаке.

— Кай Су!

Кай Су оглядывается. Николаев! Сейчас они пойдут смотреть картины: они двигаются и говорят… Это сказала кореянка — соседка Николаева.

Кай Су знал только такие русские слова, как «здравствуй», «свобода», «товарищ», «победа», «земля», «Ленин», «Сталин».

Николаев понимал по-корейски всего несколько фраз. Шли молча.

Путь лежал через базар. Здесь было тесно, пестро и шумно. Николаев взял Кай Су за руку, и они медленно пробирались через толпу. Кай Су нравилось то, что он слышал.

Говорили о хорошем урожае, о том, кто сколько продаст риса и сколько заработает. Речи пересыпались шутками.

За несколько минут Кай Су увидел столько улыбок, сколько не видел их за всю свою жизнь. Ему хотелось вмешаться в чужой разговор, рассказать о своей деревне.

Густая толпа преградила дорогу.

Кай Су услыхал знакомый голос. Увидеть говорившего ему мешали спины слушателей. Николаев повёл Кай Су в обход. Кто-то рассказывал о делах на юге. Кай Су насторожился.

— Сейчас на юге тоже неплохо, а кой в чём даже лучше, чем здесь… Американцы помогают крестьянам… Товаров навезли таких, каких мы и не видали…

Кто-то спросил:

— А земля всё у помещиков?

— Ну что же? Разве помещики не корейцы? Разве мы не одной страны дети? Всегда можно договориться…

Все засмеялись. В шум ворвался звонкий, озорной голос:

— Можно!.. Урожай пополам: помещику рис, а крестьянину солома… Нет, друг! Лучше уж сеять на своей земле.

— Сейте, сейте… Работайте… А потом русские заберут себе ваш урожай. Даром, что ли, они пришли…

Николаев и Кай Су хотели обойти толпу, но она хлынула в сторону, увлекая их за собой.

Кай Су увидел человека с юга: он был в крестьянской одежде. Он быстро махал кулаками, неумело отражая нападение.

Из толпы вырвался старик в белом халате и, со свистом размахивая суковатой палкой, подбежал к человеку с юга. Тот упал на колени и поднял вверх дрожащие руки.

Это был тот вертлявый человек, которого Кай Су видел во дворе своего хозяина Хо Сана. Тогда на нём были чужеземный костюм и золотые очки.

— Змей! — закричал Кай Су. — Я знаю тебя! — и бросился на переодетого человека, но лейтенант Николаев крепко прижал его к себе. — Не выпускайте его! — надрывался Кай Су. — Его прислал жирный Хо Сан…

Николаев приложил руку к горячим губам Кай Су.

Старик опустил дубину и грозно спросил:

— Это правда?

— Мальчишка врёт, — зашипел вертлявый. Кай Су не выдержал:

— Ты сам врёшь, трусливая лисица!

К Николаеву подошёл пожилой кореец в белом костюме и, с трудом подбирая слова, сказал:

— Товарищ офицер, арестуйте его. Народ может разорвать обманщика… Мальчик что-то знает… — Он обратился к толпе: — Ведите его к начальнику.

Старик поднял вертлявого с колен. Кай Су шёл рядом с Николаевым, сзади арестованного. Голова его горела.

«Счастье твоё, Змей, что русские так добры, — думал он. — Попался бы ты в руки мне и Пек Чану… Мы бы заставили тебя ползать!»

Кай Су вспомнил своего отца, вспомнил пепел на месте Прохладной Долины, и ему захотелось вцепиться в горло гнусному Змею, заползшему с юга.

Все трое подошли к дому и поднялись по широким ступеням. Кай Су оглянулся.

— Мальчик! — крикнул из толпы старик с дубиной. — Не бойся, расскажи всё, что знаешь.

Кай Су кивнул головой.

В коридоре к Николаеву подошёл молодой кореец и, спросив его о чём-то по-русски, посмотрел на Кай Су.

— Тебя зовут… — Он сделал вид, что прекрасно знает Кай Су, но забыл его имя.

Кай Су назвал себя.

— Слушай, Кай Су: Если ты знаешь этого, — он пальцем указал на Змея, — расскажи всё мне, а я передам начальнику. Я знаю русский язык.

Кай Су подтянулся. Ему хотелось как можно лучше выполнить важное поручение.

Высокая дверь открылась, и все вошли в большую комнату.

Кай Су всё время следил за вертлявым. Он боялся, что Змей обманет доверчивых русских. При первых же его словах Кай Су насторожился.

— Да, я с юга. — Вертлявый говорил тихо и жалобно. — Крестьянин. Земли у меня нет. Я батрак. Поэтому я и перешёл границу. Здесь дают землю.

Кай Су дрожал от негодования. Он впервые слышал такую чудовищную ложь. Он сорвался со стула, но его удержал Николаев. И начальник спокойно слушает его! И пишет…

Послушаем, что он ещё скажет.

— Я говорил то, что видел на юге. Корея свободна. Ведь каждый может сказать то, что думает… Этого мальчика я не знаю.

Переводчик сказал:

— Кай Су, подойди сюда, к столу, и скажи всё, что знаешь об этом человеке.

Кай Су не забыл ни одной мелочи. Он говорил долго, а начальник терпеливо писал.

— А как по-твоему, Кай Су: этот человек говорил правду?

— Нет! — твёрдо ответил Кай Су и добавил тихо: — Посмотрите в его глаза.

Кай Су посмотрел в бегающие глаза незнакомца. Тот шевелил белыми, дряблыми пальцами.

— Смотри, — обратился Кай Су к начальнику и протянул к нему свои жёсткие руки с тонкими, чуть припухшими на суставах пальцами. — Вот руки…

Он посмотрел на побледневшего незнакомца и презрительно усмехнулся.

— А этой рукой, — Кай Су коснулся руки Змея, — этой рукой даже почесаться как следует нельзя.

И, выпятив грудь, Кай Су застыл, глядя в глаза начальнику. Он видел, что так делали советские воины.

Когда незнакомца увели, все гладили Кай Су по голове, хлопали по плечу, жали руку.

Кай Су отвечал крепким рукопожатием, и все имели возможность убедиться, что он неплохо держал в руках лопату и соху, и выразили уверенность, что винтовку он будет держать не хуже. Это переводчик передал ему дословно и от себя добавил, что он, Кай Су, славный парень.

13. «ЛЮБИ СВОЮ РОДИНУ!»

В семь часов утра Кай Су в одних носках ходил на цыпочках по комнате.

Сапог он не надевал. Они скрипели великолепно, неподражаемо, упоительно, но чуть-чуть звучнее, чем следовало для раннего часа. Кай Су берёг сон лейтенанта Николаева.

Сегодня корейский народ торжественно провожает воинов Советской Армии, которые освободили и теперь покидают Северную Корею.

Жители севера в знак благодарности своим освободителям устроили большой праздник — праздник любви и уважения корейского народа к Советскому Союзу, — и он, Кай Су, получил билет на трибуну.

Он знает, за что ему дали такой почётный билет. Это за то, что он распознал врага. Он хорошо помнит всех врагов своего народа.

Лейтенант Николаев может спокойно ехать домой. Кай Су теперь сам прогонит врагов своей родины.

Недаром он клялся вместе с Пек Чаном быть таким же верным сыном корейского народа, как Ким Ир Сен.

Кай Су достаёт из кармана курточки пригласительный билет и целует напечатанное золотом изображение Сталина.

Когда Николаев поедет в Россию, он попросит его сказать Сталину, как счастлив Кай Су.

Кай Су надевает сапоги и выходит на улицу. Ему трудно сидеть на месте.

Он ходит около дома, слушает пение птиц, смотрит, как розовеют легкие облака, как над священной горой Марамбо вспыхнула золотая пятиконечная звезда.

Кай Су и Николаев идут по Быстрой Реке и сворачивают на площадь, где стоит трибуна. Она затянута кумачом. Трепещущие флаги и золотые шнуры делают её похожей на корабль.

На площади пустынно — ещё рано.

Демонстрация начнётся не скоро. Николаев подводит Кай Су к высоким ступеням и показывает ему место, где он будет сидеть. Потом они идут к ворогам большого дома.

Кай Су знает, что это Народный Комитет.

Во дворе маленький садик. В тени под деревьями много людей. Кай Су узнаёт знакомых. Вот, в белом костюме и в белом картузе, доктор Тихий Гром. Вот начальник, которому Кай Су рассказывал правду о человеке в золотых очках.

Кай Су подходит к ним и протягивает руку. Знакомым он просто говорит:

— Здравствуй!

Незнакомым громко и отчётливо называет себя:

— Ли Кай Су…

Народу много. Он обходит всех не спеша и солидно пожимает руки. Ему улыбаются.

Он про себя называет этот двор «Садом Улыбок».

Кай Су обошёл всех, кроме корейца в белом кителе и белой полотняной шляпе — он тихо разговаривает с нарядной пожилой женщиной. Кай Су знает, что нельзя подходить к взрослым, когда они заняты, и терпеливо ждёт.

Наконец-то! Кореец в белом кителе и полотняной шляпе стоит один.

Кай Су бежит к нему с вытянутой рукой и представляется:

— Ли Кай Су.

Кореец жмёт ему руку и говорит:

— Ким Ир Сен.

У Кай Су останавливается дыхание. Он отступает на несколько шагов и долго смотрит в ясные молодые глаза Ким Ир Сена… Да, конечно, это он! Улыбается точно так же, как на том портрете, который Кай Су помогал украшать цветами…

Кай Су подбегает к нему и говорит о бабушке, о Прохладной Долине, о Тек Сане, об Олене и о Весёлом Огоньке…

Ким Ир Сен слушает его так, как слушают песню — с закрытыми глазами.

— Он остался на том берегу… Но ведь он придёт? Партизаны вырвут ядовитую траву? Правда? Мы не знали, что река… Там отец мой и бабушка… Увижу ли я их?

Ким Ир Сен открывает глаза:

— Нет такого меча, которым можно было бы разрубить пополам озеро.

Кай Су смеётся:

— Даже капли воды не разрубишь.

Ким Ир Сен смотрит на часы. Кай Су понимает это движение и холодеет: осталось самое главное.

Он идёт рядом с Ким Ир Сеном и спрашивает:

— Что делать, Ким Ир Сен, чтобы быть похожим на тебя?

Ким Ир Сен нагибается к Кай Су и говорит:

— Люби свою родину!

Кай Су глядит вслед Ким Ир Сену. Потом он бежит за ворота. Там уже играют на серебряных трубах.

С того места, где сидят доктор и Кай Су, хорошо видно всё, что происходит на площади.

Прямо перед глазами — два огромных портрета, с дом величиной: Ленина и Сталина. Влево от портретов — оркестр. На той стороне площади, во всю ширину её, сомкнутым строем стоят советские солдаты.

Кай Су ищет среди них офицера Николаева. Это невозможно: знамёна, ордена, серебряные трубы так сверкают, что глазам делается больно, как если бы долго смотреть на отражение солнца в реке.

Кай Су поворачивает голову вправо. Там — трибуна. На ней стоит Ким Ир Сен. Он оперся на барьер локтями. Красиво! Перед Кай Су нет барьера. А жаль! Перед ним чья-то широкая спина. Кай Су ещё раз смотрит, как стоит Ким Ир Сен, облокачивается на плечи сидящего впереди человека и мнёт ему шляпу.

Теперь он стоит так же, как Ким Ир Сен.

— Сядь! Экий шельмец… — Доктор делает страшные глаза и колет жёстким пальцем живот Кай Су.

Но легко сказать «сядь», когда грянул оркестр и на площадь вышли школьники! Вот они подходят к трибуне…

Все девочки в одинаковых платьях. Они несут большие букеты.

А вот девочки, которым Кай Су помог украсить школу. Неужели они не видят его?

Девочки подходят к трибуне и бросают цветы Ким Ир Сену. Ким Ир Сен громко кричит:

— Да здравствуют школьники свободной Кореи!

И вся площадь одним дыханием трижды восклицает:

— Мансе!

Но громче всех кричит Кай Су.

Идут юноши с длинными трубами. За ними — поле с живыми цветами. Это девушки. Они танцуют. Многоцветные волны заливают площадь…

Вдруг площадь взрывается:

— Мансе! Мансе! Мансе!

Автомобиль. Высоко на скале стоит женщина с мечом. Под скалой — японец. Он дрожит, пытается спрыгнуть с автомобиля.

Кай Су приплясывает и хохочет.

Тихий Гром косится на Кай Су и урчит медведем:

— Поберегите горло, молодой человек!

Но Кай Су ничего не замечает…

Идут партизаны, участники боёв с японцами. Рваное, закопчённое знамя развевается гордо. Кай Су узнаёт старика в белом халате, который на базаре замахивался дубиной на Змея в золотых очках. Сейчас у старика в руках старинное ружьё. На конце дула — красный флажок.

Кай Су простирает к партизанам руку точно так же, как это делает Ким Ир Сен, и кричит звонко и раскатисто:

— Мансе!

И вдруг партизаны дружно ему отвечают:

— Мансе!

Идут рабочие… Идут крестьяне… Бурным потоком протекает перед затуманенным взором Кай Су его ликующая родина.

Течение утихает.

Вот пошли строители гидростанции; они несут огромный макет плотины. Качают знатных людей. Высоко над толпой взлетают молодые корейские инженеры, кореянки-ударницы…

Перед трибуной, стоя на плечах идущих, девушка бросает в руки Ким Ир Сена букет. Ким Ир Сен ловит цветы.

В воздухе плавно кружатся розовые лепестки.

Кай Су подхватывает каждую песню, и ему кажется, что голос его мчится через крыши города, через священную гору Марамбо, над реками и полями, сёлами и дорогами.

Он уверен, что песня его вместе с северным ветром долетит до сердца его друга Пек Чана…

Протекает час за часом.

Тысяча за тысячей идут радостные люди свободной Кореи…

Кай Су устал. В ушах его шумит, ревёт водопад… Медь оркестра… Вихри песен… Тысячеголосое «мансе»…

Но ему хорошо. Он продвигается к Тихому Грому и крепко прижимается к его колючей щеке.

— А? Да, да, — бормочет доктор, проводит ладонью по жёстким волосам Кай Су и осторожно, как бы вынимая соринку, касается двумя прокуренными пальцами своего заблестевшего глаза.

Оркестр заиграл старинную корейскую песню о том, как горы Чонпяксан раскинулись длинной цепью… О том, как через перевалы тянется кровавый след…

И, усиливаясь и заполняя площадь, улицы и переулки, жарким ветром взвились над Пхеньяном памятные слова о многострадальной Корее, взвились и растаяли под ослепительным солнцем.

Вспоминая о прошлом, пел народ древнюю песню, сложенную из стонов и вздохов. Пела вся площадь, пел весь город, пела вся страна, вспоминая о прошлом, смело глядя в грядущее…

На площадь торжественно вливалась новая колонна. Все поднялись со своих мест и обнажили головы. Шли корейские женщины, и в первых рядах величаво выступали старейшие из них. На спинах несли они плетёные корзины. Из корзин выглядывали румяные, темноголовые внуки и внучки и восторженно махали руками. Первый ряд мягко оторвался от колонны и уверенной поступью двинулся к изображениям Ленина и Сталина.

Там женщины остановились.

Бережно, как умеют это делать только матери, они достали из корзин своих внуков и внучек и протянули их к портретам.

И пристально и внимательно смотрел на них Ленин, по-отцовски улыбался Сталин…

— Ленин мансе!

— Сталин мансе!

— Ким Ир Сен мансе!

Доктор сорвал с головы белый картуз и взметнул его в небо. Над головами взмывалась стая шапок, платков, цветов…

На площадь выехал советский генерал. Все взгляды приковались к всаднику. Белая лошадь под ним звонко выстукивала дробь передними копытами, и в полной тишине было слышно её горячее дыхание.

В руках генерала сверкнула шашка. Громко и торжественно грянул оркестр. Поплыли знамёна…

Раз, два! Раз, два!

Советская Армия прощалась с корейским народом.

Кай Су увидел офицера Николаева. Их глаза встретились…

Николаев улыбнулся, и Кай Су почувствовал себя взрослым, сильным и отважным. Поэтому Кай Су нисколько не было стыдно слёз, что текли по его загорелым щекам…

А когда площадь опустела и медные раскаты оркестра доносились словно тихая колыбельная песня, Кай Су положил голову на плечо соседа и думал о том, как построится и зацветёт новыми садами Прохладная Долина и он вместе с Пек Чаном, бабушкой и отцом будет сидеть на пороге новой фанзы, смотреть на вечерние, потухающие облака и вспоминать советского офицера Николаева и доктора Тихий Гром.

Примечания

1

Штормтрап — подвесной трап, род верёвочной лестницы.

2

Жвачка — тряпка.

3

Леер — поручни.

4

Камбуз — корабельная кухня.

5

В повести рассказывается о событиях, происходивших в Корее в 1948 году.

Content

Твои ровесники

ТЭДДИ НАЙС — ПОДДАННЫЙ КОРОЛЯ ВЕЛИКОБРИТАНИИ

1. ЖИТЕЛЬ СТОЛИЦЫ

2. БЕССИ КАТАЕТСЯ В ЗОЛОТОЙ КАРЕТЕ

3. ДВА ЛОНДОНА

4. ГОЛУБЫЕ ПЯТНА

5. ЗАКОН ВОЛЧЬЕЙ СТАИ

6. «ЭТА ПОМОЙКА МОЯ…»

7. КУСОК ХЛЕБА

8. «БОББИ» ВСТРЕВОЖЕНЫ

9. КОРАБЛЬ ПОД КРАСНЫМ ФЛАГОМ

10. САМОЕ БОЛЬШОЕ ЖЕЛАНИЕ ТЭДДИ

11. ПРЕДСТОИТ ВАЖНЫЙ РАЗГОВОР

КРАСНОГОЛОВЫЙ ДЯТЕЛ

1. «НУЖНЫ МАЛЬЧИКИ»

2. «МУЖЧИНА ДОЛЖЕН УМЕТЬ ДЕЛАТЬ ДОЛЛАРЫ»

3. УХО ВЕЛИКАНА

4. КРАСНОГОЛОВЫЙ ДЯТЕЛ

5. «МНЕ НУЖНЫ ТВОИ РУКИ»

6. ГИБЕЛЬ ПРИДУМАННОГО ГЕРОЯ

7. ФИЛ ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ КУРЕНЬЯ

8. ФИЛ — АДВОКАТ

9. «ДО СКОРОГО СВИДАНЬЯ!»

ЮГ И СЕВЕР

1. ПРЕДРАССВЕТНЫЙ ВЕТЕР

2. БУЙВОЛЫ В ОБЛАКАХ

3. ЩЕЛЬ В ЗАБОРЕ

4. ЗАРНИЦЫ

5. «СЕМЬ — ТРИ»

6. ЧЕЛОВЕК В ЗОЛОТЫХ ОЧКАХ

7. ЧТО ВИДЕЛИ КАЙ СУ И ПЕК ЧАН НА РОДНОЙ ЗЕМЛЕ

8. ДЫМ ИЗ ОВРАГА

9. КРОВАВАЯ ТРОПА

10. «ТЫ МЕНЯ ЖДИ, КАЙ СУ…»

11. КАЙ СУ УЛЫБАЕТСЯ

12. ЗМЕЙ С ЮГА

13. «ЛЮБИ СВОЮ РОДИНУ!»

Примечания