Ирина Лобусова

Без суда и следствия

Часть 1

Глава 1

Помню, как лицо выступает из мрака комнаты и приглушенный свет торшера кажется бледным пятном. Склонившись, Андрей рассматривает лежащий на коленях рисунок, проводя пальцем по четким, твердым линиям, наслаждаясь гармонией цвета и формы.

— Иди сюда!

Мои руки в муке — пытаюсь соорудить что-то съедобное на кухне. Я нахожусь там последние два часа и считаю ее весьма скучным местом. Я — обычная женщина, которой не очень повезло с мужем. Впрочем, я никому (даже себе) об этом не говорю… Меня зовут Татьяна Каюнова (по мужу), и, хоть я ношу его фамилию, отличаюсь весьма критическим взглядом на собственную семейную жизнь.

— Посмотри на этот рисунок.

Я отряхиваю руки и спрашиваю:

— Твой? (Хотя сама прекрасно вижу — для него рисунок слишком хорош. Но я не могу так не спросить).

— Разумеется, нет! Нравится?

— Не знаю… Какая-то чушь… Кто автор?

— Рисунок мальчика из моего класса.

— И сколько лет мальчику? Тридцать?

— Девять. Ему действительно девять лет. Зовут Дима Морозов. Ребенок из неблагополучной семьи. Отца нет, мать — вечно пьяная шлюха, из самых дешевых. Скорей всего ребенок вырастет — и тоже станет таким, как они. Он потрясающе талантлив. Если б ему повезло родиться в богатой семье, из него бы сделали вундеркинда. Возили по заграницам, увешивали бы призами конкурсов… А так… Так он шляется по подворотням, сигареты переводит пачками и первый раз покурить траву попробовал лет в шесть. Смешно, да? Того, чем одарен этот мальчик в девятилетнем возрасте, многие не могут добиться даже к сорока годам. Но для всех это очередной злобный зверек, выросший на помойке и скалящий острые зубы. Да он и ведет себя так, иногда и со мной. Я, пожалуй, все-таки единственный человек, которому он доверяет.

— И что ты собираешься делать?

— Знаешь, я его очень люблю. Для начала — выставлю рисунки в галерее. Мне плевать на коммерцию. У него должно быть будущее. А дальше — увидим. Надеюсь, я не дам ему пропасть.

— Этот рисунок возьмешь?

— Я его уже взял. Остальные — на таком же уровне. Нет, ты только посмотри на эту линию…

Помню, как из темноты выступало лицо, в приглушенном свете торшера казавшееся совсем бледным. Голова болела ужасно, и я встала с кровати, чтобы принять таблетку, а потом вновь свернулась клубочком на простынях, еще хранящих тепло моего тела. Накрылась одеялом до подбородка, и внезапно мне захотелось стать как можно меньше, превратиться в ребенка, за которого отвечают другие, чтобы полностью избавиться от чего-то очень страшного, черной тенью нависающего надо мной. Захотелось лежать так — в спокойствии, тепле и уюте — всю жизнь, в этой полутемной комнате, и не подниматься больше, не становиться собой, не слышать, не видеть, не чувствовать. На душе было так гадко, что еще немного — и я заскулила бы как потерявшийся щенок, который ищет, но не может найти бросивших его хозяев.

Телефонный звонок прорезал окружавшую меня тишину.

— Привет. Ну, мадам, я вас вчера видел. Обалдеть можно — ты была похожа на чудо природы. Естественно, без супруга. И почему твоему мужу так повезло?

— Не болтай чушь!

Это был Димка с моего четвертого телеканала.

— Я тебя разбудил?

— Нет.

— Поздравляю — после передачи Филипп рвет и мечет!

— Передай, что ему вредно смотреть телевизор!

— Он тебя ревнует — во-первых.

— Дима, ты глуп.

— А во-вторых, он желает видеть тебя в пятичасовом выпуске.

— Зачем?

— Для тебя кое-что есть. Новость, которая поставит на уши город. Особенно если в эфир провещаешь ее ты.

— Что именно?

— Все со временем узнаешь.

— Из какой области?

— Из криминальной.

— Терпеть не могу детективы.

— Это не детектив, а сенсация. Очень, очень интересненько. Так что передать Филиппу?

— Я приеду.

— Ну тогда пока.

— Ну давай.

Когда в комнату ворвался Димка, поток раскаленного июльского воздуха ударил меня по ногам.

— Ага, пришла, прекрасно, так, значит, постараюсь кратко ввести тебя в курс дела. Смотри.

С размаху Димка бросил на стоящий передо мной столик несколько цветных фотографий. Я взяла их в руки и разложила на столе. В первую минуту не могла понять, что на них изображено, потом приступ тошноты тисками сжал горло. Фотографии были цветными. Столько крови я не видела никогда… Мне стало казаться, что кровь была там повсюду — на стенах, на потолке, на решетке крошечного окна (которое было прилеплено почти под потолком), не говоря уже о том, что творилось на полу… Сплошной кровяной поток! Одна из фотографий изображала обезображенный череп, на других — то, что осталось от туловища. Я бросила фотографии изображением вниз, потом схватилась одной рукой за горло, другой за рот.

— Девятилетний мальчик Дима Морозов. Его нашли 26 июля днем, то есть вчера. Еще до начала вашей презентации. По заключению экспертизы, он был убит 26-го утром. Когда его нашли, тело (вернее, то, что осталось) было еще теплым. Он был в подвале дома по улице Красногвардейской. Один из жильцов вышел погулять с собакой во двор. Собака начала вести себя странно. Дверь в подвал была приоткрыта, он спустился вниз и увидел все это… Вызвал милицию. Милиция считает, что это сделал маньяк, и вид у них жутко довольный, потому что они уже знают, чья это работа. Но молчат, так как главный подозреваемый еще не арестован. Они даже не говорят, кто предполагаемый убийца, не называют никаких имен. Сказали только, что это маньяк, и ничего больше. Представляешь, ребенка изнасиловали, а потом так зверски убили… все тело изуродовали… Орудия убийства не найдены. Предполагают, что это были строительные клещи и топор. Ты бы видела… Впрочем, избавлю от жутких подробностей. Их сообщать ни к чему. кстати, опознал ребенка твой муж.

— Андрей?!

— Да. Его галерея находится где-то рядом, кажется, дома за два или за три… Милиция подъехала, собралась толпа. Он пробился туда и увидел Диму… Потом опознал, поехал в милицию, где зафиксировали протокол опознания. Ведь ребенок занимался в классе, где преподавал твой муж.

Я почувствовала, как на меня опускается темнота и мелкая противная дрожь бьет все тело. Дима закричал:

— Таня, тебе плохо?! Что?!

Я выдавила:

— Как, ты сказал, его имя?

— Дима Морозов. Девять лет, пятый класс, школа 237. Рисование и черчение у них преподавал твой муж.

— Дай воды.

Ледяная вода помогла мне взять себя в руки, и было отчетливо слышно, как мои зубы стучат о стеклянные грани стакана.

За три минуты перед началом эфира Филипп Евгеньевич давал мне последние инструкции, но слова его растворялись где-то в области потолка и пролетали мимо моих ушей. Этот эфир был самым страшным испытанием в моей жизни. Значит, Андрей все знал… Во время презентации и потом, ночью. Даже этим утром. Но не сказал мне ни слова. Опасался меня расстроить? Боялся произнести вслух, вспомнить об этом кошмаре еще раз?

Я переживала, что не смогу закончить, но все прошло хорошо. Последним в эфире было сообщение об убийствах.

— 26 июля, в 14 часов 50 минут, гражданин В. прогуливался со своей собакой во дворе по улице Красногвардейской. Вдруг животное стало беспокоиться и тянуть хозяина в подвал, дверь которого была приоткрыта. Человек спустился вниз и нашел в подвале обезображенный труп ребенка. Немедленно вызвал милицию. Следственная группа прокуратуры определила имя пострадавшего и время преступления. Девятилетний учащийся пятого класса школы 237 Дима Морозов был убит около одиннадцати утра 26 июля в подвале дома по Красногвардейской. По предположению экспертизы, орудиями преступления (они не найдены) послужили обычные строительные клещи и топор. Убийство совершил маньяк. Имя главного подозреваемого пока держится в глубокой тайне. Нам остается лишь надеяться, что преступник будет обезврежен и этот грязный подонок, животное, не имеющее права называться человеком, никому больше не причинит вреда…

Я возвращалась со студии домой. Не знаю, с чего это началось, — я была слишком погружена в собственные мысли и почти не глядя вела машину. Кажется, я прозевала зеленый свет и слишком резко затормозила у перекрестка. Резина колес отвратительно завизжала, водитель грузовика, затормозившего рядом, высунулся из окна, чтобы покрутить у виска и усмехнуться. И тогда я увидела эту машину. Которая неотступно следовала за мной. Я вдруг поняла, что она едет за мной уже довольно долго — может быть, от самой студии. Наверное, сознание автоматически фиксирует мелочи, выпадающие из привычной схемы действий. Это были красные «Жигули», «семерка», довольно новая, с городскими номерными знаками и женщиной за рулем. Именно тогда, резко затормозив, я разглядела в зеркало женский силуэт, но все было слишком далеко, чтобы я могла запомнить ее лицо более подробно. На светофоре вновь зажегся зеленый, и я поехала гораздо медленнее, чем прежде. Потом свернула в какой-то переулок, где совсем не было машин. Красные «Жигули» следовали за мной как привязанные. Я вновь почувствовала себя плохо. Руки вспотели, руль стал скользким и влажным. Пряди мокрых волос прилипли ко лбу. Я стала петлять по городу и лихорадочно соображать, что следует делать дальше. К счастью, я заправилась перед поездкой на работу, и бензина мне должно было хватить.

Неизвестная машина была достаточно далеко, чтобы я могла запомнить более подробно ее номера. Только один раз (там, на повороте) мне удалось мельком их увидеть. Наверное, ничто не воспринимается человеком так остро и трагично, как потеря свободы. Я старалась не нервничать и, чтобы избавиться от слежки, принялась выбирать наиболее запруженные машинами улицы и перекрестки. Все продолжалось более часа, а еще в студии я решила, что для разговора с Андреем мне следовало бы пораньше вернуться домой. Почему же я не поехала домой сразу? Начитавшись шпионских романов, не хотела привести за собой «хвост»? Но ведь я не делала ничего, чтобы вызвать с чьей-либо стороны подобную слежку. Я не имела никаких дел с мафией (правда, насчет Андрея я не была столь уверена). Скорей всего я не поехала домой потому, что во мне проснулся некий охотничий азарт, который не позволял мне струсить и капитулировать сразу. Словом, просто так захотелось поиграть в прятки! Сознаюсь — это была дурость.

Когда в очередной раз я выехала на центральный проспект, красные «Жигули» свернули в один из многочисленных переулков и пропали из виду. Остальной путь до моего дома был свободен. Когда я подъехала и остановилась у подъезда, то все еще продолжала испытывать легкий шок.

Накануне ночью (27 июля) я, конечно же, ничего не могла знать. Но, уже задыхаясь на рассвете от привидевшегося ночного кошмара, я точно знала — что-то должно произойти. Все изменилось в какую-то долю секунды — страшно и непоправимо. И не было следа от ночи настоящего счастья — словно рассвет навсегда унес последние счастливые секунды. Нестерпимо раскалывалась голова, и, думая, что схожу с ума, я вспоминала ночной кошмар.

Тяжесть пригибала меня к земле. Так бывает, когда задыхаешься и нехватка кислорода в крови вызывает ощущение тоски и тревоги. Тело содрогается от физической боли в суставах, и нет ничего, кроме страшной неопределенности в душе. Тяжесть давила сверху, словно кто-то бросил на меня чугунную плиту. В темноте поплыли радужные круги, хотела закричать, но не могла. Наверное, я просто открывала рот, как выброшенная на песок рыба. И сквозь это безумие услышала крик… Нет, не мой, а моего мужа. Я открыла глаза и села в кровати, повернувшись к Андрею лицом. И тогда меня затрясло… Ему тоже снился кошмар. Его лицо в тусклом свете раннего утра казалось искаженным какой-то чудовищной судорогой и застывало жуткой маской прямо на моих глазах. Я никогда не видела Андрея таким… Дьявольская гримаса, и это даже не ночь. Что же это, господи?.. Я сама чуть не закричала. Мне казалось, что лицо самого дьявола уставилось на меня. На его лбу выступила испарина, и через несколько секунд судорога прошла по всему телу. И выражение лица сразу стало испуганным, беззащитным. А потом он без сил выгнулся на подушке и сказал ясно и отчетливо: «Нет». Тогда я легонько толкнула его в плечо. Он был безумно напуган и некоторое время просто не мог прийти в себя. Я обняла его и принялась уговаривать:

— Все хорошо, это был сон, только сон, успокойся… Все уже прошло, все хорошо.

Наконец он остановил на мне вполне ясный взгляд.

— Господи, что это было?

— Просто ночной кошмар. Но он уже прошел, дальше все будет хорошо.

Муж посмотрел на меня тяжелым взглядом (так, как никогда не смотрел прежде), и я снова почувствовала странную тяжесть, придавливающую к земле уже в моем сне. Кошмар — снова чуть не стала хватать ртом воздух…

Тогда он сказал:

— Это не было сном. Я удивилась:

— Что ты имеешь в виду? Словно не услышав, он попросил:

— Скажи, что все хорошо… Скажи, что все уже закончилось!

— Да, все хорошо. Все прошло. Не о чем беспокоиться.

Он встал с кровати и начал одеваться.

— Куда ты уходишь?

Но он будто не расслышал моих слов.

Начала болеть голова, и я подумала, что все изменилось за какую-то долю секунды. Изменилось непоправимо и страшно. Что-то должно произойти.

Андрей оделся и ушел.

Глава 2

«ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА», 28 ИЮЛЯ:

«… мы часто сообщали об альтернативном четвертом канале. Одно из крупных изданий охарактеризовало четвертый канал как отсталый, но именно на нем самые обыкновенные новости могут превратиться в сенсацию. Согласно социологическим опросам среди нашего населения, 78 % граждан считают работу правоохранительных органов резко отрицательной, а 54 % граждан (более половины) не чувствуют себя в безопасности даже в собственной квартире. В ближайшие дни все общественное внимание будет приковано к работе милиции больше, чем обычно. Город желает получить ответ на вопрос — кто убил 9-летнего Диму Морозова. И действительно ли в нашем городе появился маньяк, как сообщила в выпуске новостей четвертого канала ведущая Татьяна Каюнова. Кстати, выпуск новостей, который вела Каюнова, вызвал повышенный интерес благодаря эмоциональности, с которой диктор сообщила о зверском убийстве в эфир. Манера Каюновой (полное отрицание обычных дикторских норм — в начале ее работы профессионалы отметили как полный дилетантизм) создала каналу бешеную популярность. Все это может восприниматься как недостаток или как собственный неповторимый стиль, однако спору нет — только в новостях Каюновой события повседневности приобретают поистине общественный интерес. Мы постараемся в следующем номере сообщить вам более существенные детали происшедшей трагедии. Надеемся, что следственные органы и прокуратура сообщат имя главного подозреваемого, которое пока содержится в глубокой тайне».

ГАЗЕТА «СЕВЕРНЫЙ ОКРУГ», 28 июля: «…Дима Морозов, жертва зверского надругательства, был достаточно талантлив в изобразительном искусстве. В частности, несколько его работ выставлены в частной галерее художественной «звезды» Андрея Каюнова. Добавим к этому, что Дима был учеником школы в классе Каюнова (на прошлой неделе мы рассказывали о странностях известного маэстро)».

Когда, совершенно разбитая после бессмысленного преследования красных «Жигулей», я отперла дверь своей квартиры и вошла внутрь, первое, что бросилось мне в глаза, был включенный на полную мощь телевизор. Перед ним в кресле сидел Андрей. Я прошла через всю комнату, выключила звук, потом спросила:

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Ты была великолепна в эфире.

Взмахом ладони он откинул назад длинные черные волосы. Несколько вьющихся волосков прилипли к влажному лбу. Глаза Андрея были печальны.

— Я не мог тебе сказать. Я до сих пор в шоке. До сих пор не могу поверить. А в самом начале — просто впал в ярость. Потом все словно растворилось в темноте, потеряли смысл какие-то слова, события, все происходящее… Был только Дима, такой, каким я увидел его там…

— Тебя вызывали в прокуратуру?

— Сначала — для опознания. Но не в прокуратуру, а в милицию. Когда я сам нарвался на толпу. Пришлось сказать, что ребенок был из моего класса. После того как тело отправили в морг, меня повели подписать протокол… Боже мой!

Я опустилась на колени перед его креслом, сказала:

— Это был кошмар. Особенно когда Дима показал мне фотографии. Я думала, что умру. Все время перед собой в эфире видела только твое лицо…

Он обнял меня:

— Не надо.

Раздался телефонный звонок. Андрей снял трубку.

— Да, добрый вечер. Это я. (Пауза.) Я вас не понимаю… Что вы имеете в виду? (Пауза.) Да. (Пауза.) Да, теперь понял… (пауза)… да… да (пауза), конечно… нет, я ничего не имею против… даже наоборот…(Пауза.) Наоборот, так будет даже лучше… Я скажу жене… Мы обязательно придем. До свидания.

— Кто это звонил?

— Из прокуратуры. Следователь. Нам велят прийти завтра в 14.30 дня для дачи свидетельских показаний. Ты не возражаешь?

— Конечно, нет! Пойти необходимо. Только не очень понятно, при чем тут я… Впрочем, с ними лучше не связываться. Но почему нас не вызывают повесткой?

— Не знаю — Андрей сжал кулаки.

— Если б только знать, кто это сделал! Если б я только знал! Я бы удавил его своими собственными руками! Боже мой, когда я думаю обо всем этом…

Меня испугала резкая вспышка его гнева, и я крикнула:

— Успокойся! Прекрати!

Ночью проснулась от света автомобильных фар, прорезавших стену сквозь незашторенное занавеской окно. Андрей не спал, лежал на спине и смотрел прямо перед собой. Его лицо стало суше и строже, глубоко запали глаза, он словно похудел за несколько часов.

Вдруг он сказал:

— Давай отсюда уедем.

— Уедем — когда?

— Когда закончится это все.

— Что — это? Что закончится?

— Допросы. Нас подвергнут множеству допросов и разных очных ставок.

— С кем?

— Откуда мне знать? Давай уедем — просто уедем, хотя бы на две недели. Я не вынесу больше здесь.

— Я не возражаю. Только вряд ли нас выпустят из города, пока не закончится следствие.

— Можно просто уехать завтра. Не спрашивая никого.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он резко сел на кровати.

— Давай уедем отсюда завтра! Махнем, куда ты захочешь, и никому не скажем ни слова. У нас ведь есть деньги. У нас есть оформленные паспорта. У нас есть множество оформленных виз в разные страны. Никто не станет нас преследовать, ну подумаешь, не дадим каких-то там показаний! Тем более что мы можем знать?! Ты и я — ну что мы можем знать?! Ну, подумай сама! Хорошо подумай! — Постепенно его голос сорвался на крик. — Это хуже самого отвратительного кошмара! Хуже всего, что только может с нами произойти! Ради всех святых, давай отсюда уедем! Пожалуйста! Я не вынесу! Я так редко тебя о чем-то прошу! Завтра, сразу же, с утра… Ты оставишь записку на работе или позвонишь… Нас никто не станет искать… Ты меня слышишь?

Я растерялась:

— Завтра? Но это невозможно!

— Почему? Ты не хочешь?

— Речь не об этом! Здесь убийство — серьезное уголовное преступление! Мы не можем вот так просто взять и уехать! Не психуй, пожалуйста! Держи себя в руках.

По мере того, как я говорила, ко мне возвращалась уверенность.

— Мы покончим со всем этим — и уедем. Куда ты хочешь и на сколько хочешь. Но не иначе! Не будь ребенком! Мы не можем связываться с милицией. Нечего бежать от мифических пропастей. Уехать завтра — безумие, и ты сам прекрасно все понимаешь. Необходимо подождать хотя бы неделю. Думаю, больше одного раза нас вызывать не будут. Если хочешь, спросим завтра в прокуратуре, когда мы можем уехать.

— Нет!

— Почему? Ты же только что этого так хотел…

— Чего хотел?

— Уехать…

— Я сказал — нет! Нет!

— Ну хорошо, не кричи! Давай без истерик! Не хочешь, я ничего не скажу. Возьми себя в руки! Нельзя же так!..

Его плечи поникли. Он замолчал и снова лег на спину. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, потому что не понимала, что происходит. Я чувствовала себя невольной свидетельницей каких-то событий, неспособной полностью уловить их смысл. Словно шла в темноте по бесконечному тоннелю.

Утром принесли газеты. Их подбросил кто-то под дверь. Все произошло странно: раздался звонок, я вышла, но в коридоре никого не было. Только на коврике перед входной дверью лежало несколько газет. На этаже было всего две квартиры: наша и одного богатого коммерсанта. Он почти не жил в ней. Мы были едва знакомы, но я знала, что газет он не выписывал. Мы выписывали «Вечернюю газету», но ее приносили днем или вечером. А номера были совсем свежие и пахли типографской краской. Все это показалось мне странным. Я вернулась в квартиру.

— Кто это? — спросил Андрей.

— Нам подбросили газеты… — протянула я. Он бегло просмотрел заголовки, сказал:

— Будешь читать?

— Конечно. Тебе не кажется, что…

— Что все это странно? Да. Я спущусь вниз.

— Зачем?

— Вахтерша. И охрана.

Он вернулся через пять минут.

— Внизу никого нет. Ни вахтерши, ни охраны. Безобразие! Сейчас позвоню.

Позвонил.

— Они говорят, что должны быть только с девяти. Возмутительно! Они должны быть сейчас!

— Успокойся! Ты знаешь, который час?

— Который?

— Половина седьмого!

— Да… А чего же я тогда орал?

После завтрака я уселась читать.

ГАЗЕТА «ОБЩЕСТВО».

Заголовок: «Маньяк в городе! Мальчики всех возрастов, берегитесь!»:

«Если вы не хотите, чтобы ваш ребенок стал следующей жертвой, лучше заприте его дома. Достаточно мы терпели произвол преступности! Пора подняться на борьбу с убийцей, уничтожающим наших детей. Никакой пощады ублюдкам, насилующим и убивающим! Неужели в нашем городе в столь тяжелое для всех время никто не может справиться с убийцей? Призовем к ответу милицию, которая не может обеспечить безопасность жизни, а в нашем городе — порядок!»

Чушь какая-то!

Позвонил Филипп Евгеньевич. Мой директор.

— Я прошу вас приехать к двухчасовому выпуску.(Я вела только вечерний блок, с пяти часов.)

— Есть что-то новенькое из милиции?

— Пока, к сожалению, нет.

— Я бы приехала с радостью, только меня вызывают в прокуратуру как раз в два часа (я приврала полчаса).

— Вас? В прокуратуру? Для чего — вас?

— Мальчик занимался в классе моего мужа.

— А… понятно. Я что-то слышал об этом. Но к пяти вы освободитесь?

— Обязательно.

— Ну хорошо. Удачи вам и не теряйтесь.

— Я постараюсь. Спасибо.

Прокуратура располагалась в четырехэтажном массивном здании из бурого кирпича. Внизу нас остановил дежурный. Андрей ответил ему что-то (я не разобрала слов), и мы поднялись наверх. Пол в коридорах и лестничные пролеты были устланы ковровой дорожкой. Андрей открыл одну из дверей, и мы оказались в приемной, обставленной вполне современно и комфортабельно. Здесь разговаривали двое мужчин. За столом сидела секретарша. Увидев нас, оба мужчины обернулись, и один из них сказал:

— Хорошо, что не заставляете себя ждать.

Его собеседник распрощался и вышел, а оставшийся в приемной подошел к нам. Это был мужчина средних лет невысокого роста, упитанный, коренастый, с квадратным лицом и лысоватым черепом, причем по бокам лысина была покрыта темной плешью. Толстые стекла очков полностью скрывали глаза. Он почему-то обратился ко мне:

— Вы, конечно, Татьяна Каюнова. Очень рад вас видеть. Я, если честно, ваш поклонник, смотрю все ваши передачи.

Тут он глупо хихикнул. Это выглядело так неожиданно и дико, что я растерялась. Потом он повернулся к Андрею:

— Что ж, начнем с вас. Прошу в кабинет.

Я хотела пойти за мужем, но меня остановили:

— Нет, вы подождите, пожалуйста, здесь.

Они вошли в кабинет, и тяжелая дверь захлопнулась за ними. Я опустилась в одно из кресел приемной и стала ждать. Все здесь было каким-то торжественным и застывшим. Подходило только одно определение — «казенный дом». Может, потому, что прежде я никогда не бывала в прокуратуре? Не знаю.

Я вспомнила, что этот мужчина не подал Андрею руки. Показалось ли мне это странным? А может, здесь просто не принято вести себя так? Прошло двадцать минут. Я встала и подошла к двери, но она была заперта слишком плотно. Наружу не пробивалось ни одного звука. Секретарша посмотрела на меня настороженным взглядом, я сразу смутилась и села на место. Бросив на меня еще один подозрительный взгляд, она принялась печатать на машинке.

Прошел один час. Я стала нервничать. О чем они могли говорить? Наконец, когда мое беспокойство достигло предела, дверь открылась и вышел Андрей. Он был очень бледен (даже слишком), избегал смотреть мне в глаза. В общем, он выглядел так, словно попал в автомобильную катастрофу. Не было только крови. Я хотела спросить, что случилось, но он буркнул сквозь зубы:

— Подожду в машине, заходи, — и быстро покинул приемную.

Я вошла в кабинет. Это была большая комната с двумя огромными окнами, выходившими на улицу. Два стола представляли собой букву Т. За первым сидел тип из приемной (следователь прокуратуры), его стол был завален бумагами. Возле второго стола стояло много стульев.

— Садитесь, — сказал он. Я села на стул.

— Это официальный допрос?

— Ну зачем такие слова? Мы просто побеседуем с вами, дорогая Татьяна Каюнова. Побеседуем об убийстве. Надеюсь, вы бы хотели, чтобы убийцу нашли.

— Насколько я знаю, вы имеете информацию, только не хотите ею делиться.

Он улыбнулся:

— Мы не находимся в вашей студии. И здесь вы не представитель средств массовой информации, а свидетель по делу.

— Свидетель?

— Да. Вы были знакомы с Димой Морозовым?

— Только понаслышке. Лично — нет.

— От кого вы слышали?

— От моего мужа. Он преподавал в классе, где занимался Дима. Дима был очень талантлив. Андрей показывал мне его рисунки.

— Рисунки вам нравились?

— Сложно сказать. И да, и нет. Общее впечатление было странным.

— Чем именно?

— Не знаю. В них были выражены чувства, которые не сразу можно понять. Мой муж выставлял рисунки в своей галерее.

— А что говорил о ребенке ваш муж?

— Что мальчик из неблагополучной семьи, рос без отца. Мать им совершенно не занималась. Ребенок получил воспитание на улице. Андрей говорил, что мальчик был маленьким диким зверьком, никому не раскрывающим свою душу. Андрей жалел его.

— Ребенок звонил вам домой?

— Да, несколько раз.

— Вы брали трубку?

— Нет, Андрей.

— Как же вы узнавали, что звонил именно Дима?

— Странный вопрос! Муж говорил.

— А помимо школы ваш муж встречался с ребенком?

— Да. Мальчик бывал в его галерее.

— Как вы узнали об этом?

— Со слов Андрея. А почему, собственно, я должна была это точно знать?

— Вы когда-нибудь видели фотографию Димы?

— Нет.

— У вашего мужа не было его фотографии?

— Нет.

— А как вы думаете, где еще мог быть утром 26 июля мальчик? Конечно, кроме Красногвардейской?

— Ничего не думаю.

— Вы не знаете, с кем должен был встретиться ребенок 26 июля на Красногвардейской?

— Не имею ни малейшего представления!

— Где вы сами провели этот день?

— Вечером должна была быть презентация выставки моего мужа, которую снимало телевидение в прямом эфире. Потом, после передачи, — банкет. В этот день я не работала. Я провела весь день дома — утром и днем. А вечером за мной заехали и отвезли на презентацию.

— Заехал ваш муж?

— Нет, его друг.

— А как провел этот день ваш муж?

— Андрей ушел очень рано. Он занимался всеми делами, связанными с передачей и презентацией лично сам. Я не видела его, но знаю, что он был в галерее. Я звонила ему днем, и он был там. А вечером мы встретились только на передаче.

— Занимаясь делами, ваш муж мог быть где угодно?

— Конечно. Но утром и днем он находился в галерее.

— Почему вы так уверены?

— Я же говорила с ним!

— Вы говорили днем. Как вы объясните то, что он оказался возле дома № 15 по Красногвардейской и смог опознать Диму?

— Он сказал, что услышал шум толпы и вышел посмотреть, что случилось. Галерея расположена всего за два дома, в номере 11.

— Вы не знаете, с кем именно должен был встретиться Андрей утром или днем?

— Нет. Он никогда не говорил подробно о своих делах, а я не спрашивала.

— Кто может подтвердить, что вы весь день были дома?

— Охрана, дежурившая внизу. Но я не понимаю, почему это нужно подтверждать! Утром ко мне в квартиру ворвалась какая-то психопатка, и мне пришлось позвать охрану, чтобы ее вывели.

— Кто ворвался к вам?

— Какая-то девчонка. Я ее не знаю. Хотела взять автограф.

— Что произошло в квартире?

— Девчонка прошмыгнула мимо охраны и позвонила мне в дверь. А я открыла.

— Такие случаи бывали прежде?

— Да, очень часто. Мне приходилось к ним привыкать.

— Ну что ж, пока достаточно. Если вы нам понадобитесь, мы вас пригласим.

— Хорошо.

— Всего доброго.

В машине ждал Андрей.

— О чем он тебя спрашивал?

— Да так, мелочи. Была ли знакома с Димой. Почему ты дергаешься?

— Терпеть не могу милицию!

Было около семи часов вечера. Я одевалась, чтобы ехать на студию. К пятичасовому выпуску новостей не успела. Работал телевизор, поэтому я не слышала телефонного звонка. Трубку взял Андрей, он говорил недолго — из другой комнаты не было слышно слов. Я спросила его, кто звонил, но он ничего мне не ответил. В прихожей я стала искать ключи от машины в своей сумочке, когда вышел Андрей со старым портфелем в руках. Прежде я никогда не видела у него такого портфеля.

— Ты уходишь тоже? — спросила его.

— Да.

— А куда?

— Не твое дело! — зло огрызнулся он.

— И все-таки мне хотелось бы знать…

— Не лезь не в свое дело!

— Не хами мне!

— Сама нарываешься!

— Я просто спросила…

— Оставь меня в покое!

Вновь раздался телефонный звонок. Андрей поставил портфель на столик в прихожей и пошел взять трубку. По его разговору я поняла, что звонил один из друзей. Я решила воспользоваться отсутствием Андрея в прихожей, чтобы посмотреть содержимое портфеля, я взяла его в руки — он был тяжелый, но полупустой. Очевидно, то, что лежало внутри, было очень тяжелым, но небольшого размера. Только-только хотела открыть, как вернулся Андрей. Увидев в моих руках портфель, он прямо озверел! Черты лица исказились, он заорал:

— Дай сюда!

Попытался вырвать у меня из рук, но не рассчитал, и… портфель с грохотом свалился на пол. Звук от удара был невероятно громкий — такой звук мог издать только металл. Портфель не открылся. Мы с Андреем молча смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он его поднял.

— Может, тебя подвезти? Я беру машину, — все-таки я не теряла надежды узнать, куда он идет.

— Не лезь не в свое дело, бестолковая идиотка! — Это было все, что он мне ответил. Вернее, процедил сквозь зубы, чтобы поскорее отделаться. И вышел, оглушительно хлопнув входной дверью.

Когда я приехала на студию, мне сказали, что новостей об убийстве Димы Морозова больше нет.

Глава 3

А потом раздался телефонный звонок. Поначалу я Приняла его за самый обычный — один из многих. Несколько дней нашу квартиру шумным своим поведением терроризировал телефон. Звонили разные люди. Они говорили множество длинных слов — и ничего не изменяли в судьбе. Хватаясь спросонок за телефонную трубку, я не знала, что этот человек, множество раз уже звонивший сюда, может повлиять на ход моей жизни. Я вообще не думала ничего. Просто звонок меня разбудил, я лежала в кровати и не собиралась просыпаться еще часика два.

— Таня, срочно к дневному, на студию! — Это был Дима.

— Но мы же договаривались!

— Подробности об убийстве.

— Что?!

— Узнаешь!

— Но хоть слово ты можешь сказать?

— Даже два — мир дрогнет.

— Я приеду.

Дима схватил меня за руку еще на входе и поволок в глубь коридоров.

— Нашли еще два трупа вчера ночью.

— Чьи?!

— Два мальчика из класса Димы Морозова. Это сделал тот же тип. Утром пришло заявление прокурора. Ты будешь читать его в эфире. Они обещают поймать этого козла еще до вечера. Правда, они до сих пор не говорят его имени! Это странно. В общем, будь похладнокровней. И выпей воды — на тебе лица нет! Заканчивай принимать все так близко к сердцу. До эфира зайди к Филиппу — он даст тебе бумагу с прокурорским заявлением.

В половине одиннадцатого прошлой ночи вернулся Андрей. Я слышала, как щелкнул замок на входной двери. Слышала шаги. Я не спала. Лежа в кровати, перелистывала какой-то журнал, уговаривая себя хотя бы взглянуть на него, но печатные строчки прыгали перед глазами. Я собиралась проследить, в котором часу вернется Андрей. Но долго ждать не пришлось. Когда он вошел в спальню, я спросила:

— Где ты был?

Спросила более резко, чем следовало бы. Андрей посмотрел так, словно не понял моего вопроса. Словно вообще не понимал ни слова по-русски.

— Я спрашиваю, где ты был!

Ноль эмоций! Ни звука, ни поворота головы! Подошел к окну, отдернул штору. Уставился в стекло.

— Ты меня слышишь?

Он не показывал вида. Нервы мои были на пределе.

— Я, конечно, понимаю — ты не хочешь отвечать.

Что ж, это твое право. Но до тех пор, пока я буду твоей женой, ты обязан со мной считаться! И если ты наглеешь до такой степени, что являешься в половине одиннадцатого ночи неизвестно откуда, то можешь убираться спать на диван!

Несмотря на грозное предупреждение, он не пошевелился. Я швырнула в него журнал. Журнал ударил его по спине и шлепнулся на пол. Андрей обернулся, поднял журнал и положил на столик. Потом небрежно бросил через плечо:

— Успокойся!

Я озверела.

— Я не собираюсь успокаиваться! Я спрашиваю тебя по-человечески: где ты был! Я твоя жена — пока еще — и должна это знать!

— У меня была деловая встреча.

— Врешь! Никакой встречи у тебя не было! На деловые встречи старые портфели, взявшиеся неизвестно откуда, с тяжелыми железяками не таскают! Что там было? Бомба? Гранатомет? Два топора с бензопилой?

Он резко отошел от окна, нагнулся над кроватью, и от его взгляда у меня по спине прошел мороз… У него еще никогда не было таких глаз… Я инстинктивно сжалась и до предела отодвинулась вглубь.

— Заткнись, идиотка! Заткнись по-хорошему, иначе я тебя по стенке размажу! Поняла, сука?

Мне стало страшно. Никогда — ни разу за все время, что мы прожили вместе, он не разговаривал со мной так. Что я сделала? Влепила ему пощечину. Поступок был совершенно идиотский (учитывая мой страх), но он оказал свое действие. Андрей отпрянул от меня, как от ядовитой змеи, схватился за щеку (с Перепугу я стукнула его довольно-таки сильно) и словно очнулся. Я ждала самых жутких последствий, но ничего не случилось. Он улыбнулся как-то грустно и сказал:

— Извини, не прав. Но у меня действительно должна была быть важная деловая встреча, только она не состоялась. Больше я так поступать не буду, прости.

Пожалуйста, прости меня. Успокойся. Давай лучше спать.

Он лег в кровать и потушил свою лампу. Моя продолжала гореть и отбрасывала тени по стене.

— Я волновалась. Я не люблю, когда ты уходишь надолго, не сказав куда.

— Извини. Но теперь все будет хорошо.

— Ты повторяешь это как заведенный который день, но я не понимаю, что должно быть плохо!

— Да ничего! Все будет хорошо.

— Ты невозможен! Просто невыносим!

— Спи.

Я потушила лампу и закрыла глаза. Я вспомнила: когда он вернулся, у него не было портфеля.

Утром — я одевалась, чтобы ехать в студию, — Андрей вел себя так, словно ничего особенного не произошло. После завтрака устроился на диване с детективом, и я спросила, собирается ли он ехать на работу в галерею.

— Нет, не собираюсь. У меня сегодня отгул.

— В честь чего?

— Не в честь чего, а просто так. Я, может, устал. У меня, может, голова болит.

— Шляться надо поменьше.

— Если б я шлялся, я возвращался бы домой не в половине одиннадцатого ночи, а в половине одиннадцатого утра!

— Только попробуй!

— Да ладно тебе! Имею я право на отдых?

— Нет!

— Ну что за характер — ни капли жалости к родному супругу!

— Хватит ныть. Валяйся на диване, раз ты сам себе хозяин, но, если ты потеряешь деньги за этот день, тебя сама убью!

— Ничего не случится за один день.

Потом я повторяла его слова много раз. Позже я повторяла его слова тысячи, миллионы, миллиарды раз и всегда находила в них новый смысл, новые оттенки и значения, кроме одного — того, что должно было произойти на самом деле.

«Ничего не случится за один день»! Больше ничего не может случиться. Я сказала себе именно эти слова, мельком взглянув на фотографии еще двух убитых детей, выслушивая отвратительные подробности Димкиного рассказа, вчитываясь в заявление прокуратуры и сообщение, предоставленное телевидению следственным пресс-центром. Я повторяла все время (даже не отдавая себе отчета почему), твердила как заведенная: «Ничего не случится за один день».

— Вчера ночью были обнаружены трупы двух одноклассников Димы Морозова — Тимура Кураева и Алеши Иванова, в семидесяти километрах от города, на станции Белозерская. Экспертизой установлено, что убийства были совершены одним и тем же лицом. Согласно заявлению прокуратуры и следственной группы для всех средств массовой информации убийца известен и будет арестован еще до вечера. Сейчас, когда выходят в эфир дневной блок новостей четвертого канала, группы захвата выехали к месту задержания преступника. О дальнейшем развитии событий мы сообщим в блоке вечерних новостей.

После окончания эфира Филипп Евгеньевич попросил меня задержаться на полчаса.

— В любой момент может поступить информация из милиции.

Все полчаса я слушала Диму, повествующего те подробности, сообщить которые он не решился перед выходом в эфир.

— Короче, золотая молодежь, сама понимаешь. Веселая компашка, пять пацанов лет по семнадцать-восемнадцать и три бабы лет эдак по двадцать пять. Занятие баб, сама понимаешь, какое. На трех машинах — старый «Форд», новые «Жигули» «семерка», «Ниссан-Премьер» выпуска девяностого года. И устроили в лесу ночную гулянку, костер, выпивка, телки… И вот одна парочка решила отползти в кусты и там трахнуться. Отошли, короче, и наткнулись на отрезанную башку, да еще в полутьме не разглядели, что это такое. А потом, естественно, крик. Остальные собрались, начали кусты окрестные осматривать — ночью, представляешь? Ну и нашли все остальное — руки, ноги, куски туловища… Двое самых трезвых сели в «жигуленок» и поехали в поселковое отделение милиции. А те сразу в город позвонили, группа выехала, следователь — вся милиция на ушах стояла. Хорошо хоть эта молодежь ничего не трогала. Те, из города, сразу поняли, что один тип орудовал. Труп так же расчленен был. А утром, часов около семи, на железнодорожной станции поселка за несколько километров от леса некая баба-алкоголичка, местная уборщица, мыла пол. Встала, видно, утречком с перепоя, похмелье в башку ударило, или уж больно совестливая насчет работы бабка попалась, только пошла она в семь часов утра мыть пол. Ну и решила воду к кусты вылить, а мусор — в контейнер выкинуть. Воду вылила, заглянула в мусорник, а там… все как в лесу — голова, руки, ноги… Бабка в крик, потом в обморок, служащие станции вызвали милицию. Не знаю, как их там опознали, этих детей, но как-то все-таки опознали (может, сообщили родители, что дети исчезли и целую ночь не появлялись дома), и уже в одиннадцать передали заявление для прессы и телевидения: что, мол, убийца будет арестован днем. Вот и все, что удалось пока выяснить. Какая-то жуть полная — я имею в виду, ну кому понадобилась смерть этих детей? Кому они помешали? Конечно, только маньяку. Тогда этих гадов, маньяков, просто сжигать надо, как колорадских жуков!

— Что ты говорил про родителей? — спросила я.

— Вроде бы приличные, не то что у Димы Морозова. Без конфликтов, без отклонений. У Тимура Кураева — очень состоятельные. Папаша — мясник на рынке. Да, вот еще что мне удалось выудить у следователя: дети вроде бы знали, с кем Дима должен был встретиться утром, очевидно, они его ждали, а когда он не вернулся — отправились искать. Особенно когда они узнали, что Диму убили… Я лично думаю, что дети точно знали убийцу — иначе зачем их вывезли за город и убили?

— Вывезли? Ты хочешь сказать — убийц было несколько?

— Нет, это я так, к слову. Милиция говорит, что один. Точно один — во всех трех случаях. Нет, ну ты представляешь себе этих родителей приличных? Которые не знали, не ведали, во что их деточки собираются вляпаться? Господи, когда я об этом думаю, у меня мурашки по коже бегают — как тараканы в столовой телестудии.

Болтовню Димки прервал мой шеф, Филипп Евгеньевич, сообщивший, что информация пока не поступила, но, если она поступит, меня обязательно вызовут, и отпустил домой.

Это было несколько лет назад, в год, когда меня вышибли из института. Я ходила на грани, и одна из знакомых силком потащила меня к модному психоаналитику (или психиатру). Он решил погрузить меня в гипнотический сон, но я совершенно не поддавалась гипнозу. Тогда он сказал, что я интересный случай в его практике и он решился попробовать другой способ. И объяснил:

— У вас ярко выраженное аутичное мышление. Это очень необычно, когда подобное явление и проявляется, и в то же время не проявляется так явно. Поэтому особенно важно то, что вы запомните.

Потом он стал произносить обычные слова (вы спокойны, вы спите и т. д.), я почувствовала, — как становится тяжелым мое тело. И вот что я запомнила лучше всего.

У меня были мокрые волосы — мокрые до такой степени, что вода стекала на лицо, плечи, грудь. Я сидела на песке, подогнув колени и обхватив их руками. Потом голова моя стала клониться все ниже и ниже, пока я не упала, а когда упала, песок начал забиваться в мои волосы, До корней, голова стала невыносимо тяжелой, теперь уже не вода, а песок струился мне в глаза, на лицо. Я пыталась стряхнуть его руками, но песчинки словно прилипали к коже намертво. Чтобы избавиться от наваждения (я боялась, что песок станет меня душить), я покатилась по песку и стала падать куда-то вниз, а потом открыла глаза и поняла, что падаю со скалы. Я летела вниз и чувствовала, как разрезаю собственным телом воздух. Кажется, я стала кричать, и тогда врач снял с меня сон. Он спросил, что запомнилось мне больше всего, больше, чем остальное, и я ответила — как песок забивался в мои волосы и еще страх, когда я падала со скалы. Тогда врач сказал, что никакому лечению меня подвергать не надо, что я сама себя излечу, смогу решить все свои проблемы, потому что достаточно сильный человек. Может, это странно и глупо, но, возвращаясь домой (медленно, нехотя останавливая машину у каждого светофора), я чувствовала, как невидимый песок снова намертво и тяжело забивается в мои волосы.

У подъезда стояли милицейские машины. Возле одной из них стоял коренастый омоновец небольшого роста. Он окинул меня дерзким, презрительным взглядом и плюнул на асфальт. Я резко затормозила, вышла из машины, с остервенением захлопнув дверцу, бросилась в подъезд. В вестибюле находились двое омоновцев. Я стала бегом подниматься по лестнице. Пустота отражалась от стен. Кто-то внутри оглушительно кричал о том, что я могла бы двигаться быстрее. А потом с Лестничной площадки я увидела распахнутую дверь своей квартиры. Я еще не знала, что произошло, только каким-то внутренним чувством понимала, что это — беда, непоправимая, страшная. Потому что не может быть ничего страшней, чем возвращаться домой и видеть настежь распахнутой дверь своей квартиры.

В прихожей я проталкивалась среди массы тел, облаченных в милицейскую форму, я рвалась сквозь них, мне казалось, что я топчусь на одном месте. Мне казалось, их было слишком много, заполнивших даже малейший просвет. Я рвалась сквозь живую стену, расталкивая кого-то руками, ничего не различая вокруг. И, ворвавшись в комнату, я закричала очень громко в окружившую меня пустоту, закричала, не слыша звука собственного голоса, но, наверное, достаточно громко, чтобы находящиеся в комнате повернулись ко мне.

— Что здесь происходит?

И тогда я увидела Андрея. Он сидел в кресле и держал перед собой руки, неестественно их согнув (мне сразу не пришло в голову, что черные браслеты на его запястьях — наручники). Пронырливый тип с фотокамерой снимал то комнату, то Андрея. Двое омоновцев стояли за креслом. Еще двое рылись в шкафу, переворачивая ящики вверх дном, в центре стоял следователь из прокуратуры. Сосед-бизнесмен и какая-то женщина рядом с ним жались на диване. Несколько секунд я разглядывала картину полного разгрома в комнате, затем повторила более спокойно:

— Что здесь происходит?

Следователь из прокуратуры подошел ближе, поморщился и сказал;

— Не кричите!

— Что здесь происходит?! Это мой дом, и я вас сюда не звала!

— Гражданка Каюнова, согласно статье Уголовного кодекса Российской Федерации в вашей квартире производится обыск. Вот ордер на обыск, подписанный прокурором.

Дрожащими руками я развернула бумагу, которую он мне протянул, — это действительно был ордер на обыск с подписью прокурора.

— Но я не понимаю, при чем тут обыск?

— Согласно статье 102-й Уголовного кодекса Российской Федерации ваш муж Андрей Каюнов арестован по обвинению в предумышленных убийствах Димы Морозова, Тимура Кураева и Алеши Иванова. В течение трех суток со времени ареста ему будет предъявлено обвинение.

Постепенно до меня стал доходить смысл его слов.

— Но это невозможно! Это какая-то чудовищная ошибка! Мой муж никого не убивал! Это ложь!

Я бросилась к Андрею — и остановилась как вкопанная, разглядев наручники. Мой муж посмотрел мне в глаза и сказал очень тихо:

— Таня…

Я резко повернулась к следователю:

— Вы не имеете права его арестовывать и обвинять! Это незаконно! Я буду жаловаться куда только можно! Это грязный поклеп и ложь! Вы не имеете права его арестовывать!!!

Следователь снова помахал перед моим лицом какой-то бумажкой.

— Ордер на арест, подписанный прокурором города.

А потом сразу стало темно — на несколько непостижимых секунд. Их хватило, чтобы я прислонилась к шероховатой поверхности стоящего рядом шкафа. В комнате слышался лишь протяжный скрип выдвигаемых ящиков, которые переворачивали, предварительно перерыв, прямо на стол. Горло сжал какой-то спазм, и я не могла произнести ни звука. Темнота стала медленно отступать. Было необходимо двигаться, что-то говорить, куда-то идти, чтобы показать себе самой — я еще жива, это не смерть, просто так продолжается мое существование на земле… Я хотела сойти с этого места. Андрея стащили с кресла и поволокли в спальню, за ним проследовали двое понятых и следователь, какой-то из омоновцев толкнул меня по направлению к двери. В спальне продолжился обыск. Я стояла в дверном проеме. Мои платья валялись на полу, постельное белье сдернули с кровати и швырнули в угол, личные бумаги (письма друзей, открытки, записки), мои старые институтские конспекты были разбросаны по всей комнате и белели поверх одежды, эскизы Андрея, его краски — все это скомканное, изорванное бросили в одну кучу под стол. Один рылся в моем туалетном столике — он методично вынимал ящик за ящиком, открывал все коробки, простукивал дно, стенки, потом на пол летела моя бижутерия и косметика, раскрытые духи выливались на ковер, создавая дикую удушливую атмосферу. Второй орудовал в шкафу — просматривал, прощупывал наши вещи. А я стояла на пороге и смотрела на них. Понятые жались на нашей кровати. Андрей с омоновцами и следователем находились в противоположном от меня углу. На спинке кресла повис мой лифчик. Это был очень красивый, дорогой и совсем новый лифчик — я надевала его всего два раза. С горечью мне подумалось, что больше я не смогу надеть эту вещь никогда.

И внезапно уже вторично дикий спазм сжал мне горло. Лифчик на спинке кресла — это было недопустимо, словно чья-то грубая рука вторглась в мою интимную жизнь, словно на поругание всех этих глазных пар было выставлено что-то беззащитное, очень личное, глубинное, мое. Это было ужасно, чудовищно. И дело не в том, что на интимную принадлежность моего туалета пялились злорадствующие чужие лица, а в том, что я не могла им помешать, ничего не могла сделать, скрыть, словно во мне самой уже не было ничего. Это было как по сердцу ножом. И вдруг я поняла, что сейчас закричу, что буду кричать, как озверевшее, потерявшее человеческий облик животное, до тех пор, пока не сойду с ума, пока не растворюсь в темноте от собственного крика.

Процессия вернулась из спальни в гостиную. Двое понятых стали подписывать какую-то бумагу, потом я увидела, что ее подписывает Андрей. Потом следователь подошел ко мне:

— Подпишите!

— Что это?

— Протокол обыска в вашей квартире.

— И что вы нашли?

— То, что искали.

— Еще один труп? Или холодильник с человечьими окорочками?

— Подпишите протокол обыска!

— Не подпишу!

— Не понял?

— Я ничего подписывать не буду! Его лицо посерело.

— А ну немедленно подписывайте, иначе я привлеку вас за соучастие! Вы обязаны подписать!

— Нет, не обязана! И вы не имеете права меня заставлять!

— Подпишите по-хорошему! А иначе будет хуже вашему мужу!

Я взяла бумагу и на всем свободном пространстве, которое оставалось после предыдущих записей, размашистым почерком написала: «Мой муж невиновен! Я не согласна с нарушениями юридических прав моего мужа! На меня было оказано давление со стороны следователя! Мой муж невиновен, и обвинять его никто не имеет права!»

Прочитав, он усмехнулся:

— Вы совершили глупый поступок. Вам не следовало идти на конфликт. Вам нужно было просто подписать протокол.

— Я же сказала вам, что ничего подписывать не буду!

И вышла из гостиной. Я шла очень медленно и столкнулась в прихожей с бизнесменом-соседом и женщиной, которая была с ним. Кто она такая, я не решалась спросить. Они остановились, хотели мне что-то сказать, но я обошла их, лишь безразлично махнув рукой. Я вернулась в гостиную. Не помню, сколько стояла там, вновь прислонившись спиной к шкафу. Двое омоновцев подхватили под руки Андрея, стащили с кресла и поволокли к выходу. Я слышала, как открыли входную дверь. Я бросилась за ними, бежала по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки, чуть не сломала каблук на правой туфле, долго не могла справиться с тяжелой дверью парадного. Я нагнала их в тот момент, когда Андрея затолкали внутрь машины с решетками. На мгновение он обернулся, чтобы крикнуть несколько слов, но не смог — его уже втолкнули внутрь и с грохотом захлопнули двери. Заработал мотор. Я закричала. Машина тронулась с места, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Я бежала за ней по улице. Не помню, что я кричала. Может, повторяла имя или просто выла на одной ноте, как раненый зверь. Наверное, я размахивала руками, и прохожие принимали меня за сумасшедшую. Людей на улице было много. Потом снова стало темно. Темнота опускалась медленно и постепенно, сплошным черным туманом, и в этом тумане все дальше и дальше удалялась машина, увозящая Андрея в тюрьму.

Я очнулась на диване в собственной квартире. Надо мной склонились два лица — соседа по лестничной клетке и женщины.

— Что со мной? — Мой голос доносился как бы со стороны.

— Вы потеряли на улице сознание, и мы с женой перенесли вас в квартиру. Дверь была открыта.

— На улице? Ах да… Вы…

— Нас позвали понятыми еще до того, как вы пришли… А там, на улице, мы шли за вами, зная, что вам понадобится помощь.

— Спасибо.

— Было ясно, что вы на взводе.

Силы возвращались. И я поднялась с дивана. Женщина вышла и вскоре вернулась со стаканом воды.

— Вот, выпейте, — сказала она, — вам станет легче.

Я выпила, но легче не стало. Я поднялась на ноги:

— Спасибо за помощь, но не хочу больше отнимать у вас время.

— Да, конечно, понятно, что вы хотите остаться одна. Но если что-то вдруг понадобится, позовите.

Они ушли, и я закрыла за ними дверь. Прошлась по пустым комнатам. Зашла в ванную. Умылась холодной водой, причесалась, подкрасила губы, отыскала в прихожей сумочку, переодела туфли и вышла из квартиры, заперев за собой дверь. Я не решилась взять машину — в моем состоянии было небезопасно садиться за руль.

Я открыла массивную дверь прокуратуры, решительно направилась к лестнице, но меня окликнул дежурный: — Девушка, вы куда?

Из-за стекла на меня смотрел некрасивый парень в форме.

— К прокурору.

— Сегодня не его приемный день.

— Очень жаль. Но я иду к прокурору.

— Девушка, я не могу вас пропустить. Прокурор сегодня посетителей не принимает.

— Мне необходимо его увидеть.

— Всем необходимо. Но, во-первых, рабочий день уже закончен (часы над лестницей показывали половину шестого), а во-вторых, прокурора нет и его кабинет закрыт.

— Я в этом сомневаюсь.

— Ваши проблемы. Но я, не могу вас пропустить. Понимаю, что у вас важное дело, но сделайте вот как: завтра утром позвоните в приемную и запишитесь в приемный день на определенное время. Если хотите, я дам вам телефон. Поверьте мне, так получится быстрее и удобнее.

— Что ж, спасибо за совет. — Я отошла от стекла и быстро направилась к лестнице. Я даже не заметила, как дежурный вскочил со своего места и бросился за мной. Он схватил меня за руку и резко развернул к себе.

— Так не пойдет! — Он оказался выше меня почти на две головы. — Еще немножко, и я задержу вас на пятнадцать суток! А ну немедленно покиньте здание!

Я попыталась вырваться и продолжить подъем наверх, но у него была железная хватка, руки как железобетон, и пальцы больно впивались в кожу.

— Дайте пройти, — прошипела я, — я же знаю,(что он там. И не только прокурор. Дайте мне пройти…

Он молча поволок меня к выходу, открыл дверь и вышвырнул на улицу. Это не составило ему труда — всю операцию по выталкиванию меня за дверь он проделал так, словно только и занимался этим. Я чуть не упала на асфальт, за что-то зацепившись, но вовремя сумела удержать равновесие. Я обернулась. Из-за стеклянной двери на меня смотрело ничего не выражающее лицо. Я усмехнулась и пошла прочь. Ветер на улице растрепал мои волосы. Я шла очень медленно. Начинало темнеть. Сумерки окутали город сапфирной мглой. Кое-где яркими бриллиантами загорались на небе звезды. Небо казалось темным и бархатным.

В окнах домов зажигались огни. Моя квартира была пустой и темной. Я села на стул посреди дикого раз-грома. В кухне тикали часы. У меня не было сил плакать. Я находилась абсолютно одна в абсолютно чужом мире.

Пустота отражалась от стен.

Глава 4

Утро 27 июля…

— Знаешь, на кого вы были похожи после этой презентации? Вы оба? — сказала Юля.

В тот день после ночных кошмаров я поехала утром к сестре. Дороги были почти пусты, и я спокойно, уверенно вела машину.

— Ну и на кого? — спросила я.

— На куклу Барби с приятелем. Причем куклой Барби была не ты.

— Несешь какую-то чушь!

— Знаешь, просто жалко было смотреть, какую дешевку вы устроили! Кто писал этот дебильный сценарий?

— Никакого сценария не было!

— Ну, допустим, от твоего супруга всего можно ожидать. Все художники ненормальные. Но ты… Как ты могла пойти на такой дешевый рекламный трюк? Все смотрелось невероятно жалко! Именно жалко! Кого вы собрались убеждать, что ваш брак не разваливается по частям? Себя? Всех, кто смотрел вас по телику? Кого? Ваши отношения столько лет распадаются прямо на моих глазах, что мне на них просто невозможно смотреть. Да вы давным-давно совершенно чужие люди! С какой стороны ни глянь — все, абсолютно все трещит по швам. И вот вы устраиваете дешевый аттракцион на весь мир, не понимая, как глупо вы будете выглядеть!

— Юля, ты дура! Если бы ты была умной (это во-первых), ты бы поняла, что мы ничего не придумывали, а во-вторых, ты мне просто завидуешь!

— Я?! Завидую тебе?! С какой стати?

— Ты вечная неудачница! Во всем! Тем более в личной жизни.

— А ты? Кто тогда ты? Я, по крайней мере, не корчу довольные рожи в телике, когда на самом деле чувствую себя настоящим зомби. Ладно, что было, то было. В конце концов, все уже прошло. Бессмысленно говорить. Но на твоем месте именно теперь я хорошенько бы задумалась!

— Задумалась — о чем?

— Об окружающих тебя людях! Видишь ли, подобные сцены гладких идиллий не способны вызвать ничего, кроме ненависти. А чужое счастье (особенно если оно настоящее, а не выдуманное) способно разбудить самые темные силы человеческого сознания. Человеку вообще (а живущему в этой стране в частности) свойственна логика типа «Если корова сдохла у меня, она обязана сдохнуть и у соседа! А если не подохнет, тварь, я ее сам отравлю!».

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Все прекрасно ты понимаешь. Я просто советую быть более осторожной. Следует немного поостеречься. Осторожность не помешает. Знаешь народную мудрость? Бережного бог бережет.

— Перестань говорить загадками! Если тебе что-то известно — выкладывай! Перестань темнить!

— У тебя будут неприятности.

— Какие именно?

— Этого я пока не могу сказать. Не знаю. Но я вижу, что ты и сама их предчувствуешь. Иначе почему у тебя такой вид?

— Мне приснился плохой сон.

— Дело не в этом.

— И Андрею тоже. Одновременно.

— Он рассказал?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Я видела.

— Надеюсь, ты все-таки уловила мою мысль?

— Пожалуй.

— Запомни только одно. Люди в этом мире могут простить очень многое, кроме двух вещей (их никто не в силах простить, так устроена человеческая природа) — кроме чужих успехов и счастья. Если человеку сопутствует успех в работе, а кроме того, он еще счастлив в личной жизни — за это мстят. И мстят порой очень жестоко. А когда я увидела вчера вечером с экрана телевизора твое лицо, я перепугалась… Я поняла, что ты имеешь и успех, и счастье, и больше в этом мире тебе нечего хотеть. Ты даже не представляешь, как светилось твое лицо! Оно просто сияло счастьем! Ты вместе со своим мужем ходишь по краю. Не забывай.

— Если ты хотела напугать меня своими словами, ты этого добилась.

— Ты не маленький ребенок! Слушай, а может, твой муж просто сошел с ума?

— А может, свихнулась ты?

— Ладно, я пошутила. И все-таки во многих ситуациях он производит впечатление помешанного.

— Ты тоже.

— А разве ты сама ничего в нем не замечала?

— Нет, не замечала. И вообще — я не собираюсь распространяться на эту тему.

— Слушай, а может, он завел себе любовницу?

— Сразу десять!

— А мне кажется, что кто-то у него все-таки был.

— Знаешь, Юля, если бы ты не была моей сестрой, я набила бы тебе морду!

— А если бы ты не была моей сестрой, я вообще не стала бы с тобой разговаривать!

Утро 26 июля…

Утро презентации выставки Андрея. Утро смерти Димы Морозова. Когда начался день, Дима был еще жив. Я же думала, что это утро, этот день принесет мне только победу и счастье…

Платье лежало на кровати и блестело в лучах восходящего солнца. Это было одно из самых красивых и дорогих платьев в моей жизни. Восхитительное, нежно-сиреневое, словно сотканное из таинственных цветов, в которые превращаются упавшие с неба звезды.

Вызывающие в памяти ясный восход зари. Я — это женщина, смотрящая на себя в зеркало, чтобы убедиться: все происходящее с ней — не сон. Сколько лет назад я приехала в этот город — глупый ребенок, не знающий, что делать с собственной жизнью. Институт, разочарование, мнимые потери, Андрей, чьи-то незнакомые лица — и вновь Андрей, до конца он, и словно аккомпанемент — меня выгоняют из института. Свет софитов. Эфир. Я сяду в машину этим вечером и среди множества лиц стану искать только одно лицо. И платье на кровати — символ моей победы. Этим вечером — открытие персональной выставки Андрея, потом — презентация, телевизионная съемка и роскошный банкет. Андрей стремился к этому всю свою жизнь. Он не добился признания как художник. Но он добился всего как бизнесмен. Галерея давала огромную прибыль. Правда, я до сих пор не понимаю — как. Наверное, от торговли антиквариатом. Не знаю. На сумму, в которую обошлось предстоящее торжество, можно было свободно купить несколько особняков в самом центре нашего города. Андрей спекулировал антиквариатом и иконами, за бесценок скупая у нищих художников картины, через год или два становившиеся (не без его участия) шедеврами. На будущие шедевры у него был просто настоящий нюх. Я ничего подробно не знала о его делах. Четкой, хорошо продуманной политикой Андрея было держать меня в полном неведении. Я узнавала о его делах только по слухам вокруг или догадывалась сама. Провалившись в искусстве, Андрей преуспел в своем стремлении зарабатывать деньги чужим искусством. Вечером ожидался его триумф. И мой — его жены, Татьяны Каюновой.

В день презентации Андрей ушел около семи утра. Я слышала, как захлопнулась входная дверь. Мы должны были встретиться только вечером, перед началом съемок. Я собиралась приехать с одним из его друзей. Скорей всего с его компаньоном по галерее, Геннадием Кремером. В то утро я испытывала неприличное восхищение собой. Когда ходила по квартире из комнаты в комнату, в памяти возникали слившиеся воедино обрывки прошлого. Например, о том, как я в первый раз увидела Андрея…

Около полудня раздался звонок в дверь. Это было более чем непонятно. Внизу сидела охрана, и никто не мог войти в нашу квартиру, не сообщив предварительно о своем приходе. Даже близкие друзья и Юля, моя сестра, и те должны были звонить. Каждый месяц Андрей возобновлял договор с охраной. Он решил взять обученных телохранителей после того, как пятеро подростков пытались вломиться в его галерею с целью грабежа. Плюс те ненормальные, которые изредка подстерегали возле дома. Около известных людей всегда водится множество различных ублюдков. Это крест известных людей.

В дверь звонили не переставая. Меня это удивило. В вестибюле еще с вечера дежурила охрана. Я посмотрела в глазок. В коридоре стояла миловидная девушка лет 20–23, совершенно мне незнакомая. Я решила открыть.

— Добрый день, — сказала девушка (у нее был приятный низкий голос), — Андрей дома?

Андрей? Не сомневаюсь, что девчонка заметила, как недоуменно стало вытягиваться мое лицо. Она быстро произнесла:

— Вы извините, что я так фамильярно, просто мне очень нужно его увидеть. Это срочно.

— Как вы сюда вошли? — спросила я.

— Но охрана же меня знает!

— Каким образом?

— Простите, я сейчас все объясню. Вы ведь Татьяна Каюнова, жена Андрея?

— Да.

— Очень хорошо. Если вашего мужа нет дома, мне бы хотелось поговорить именно с вами.

— Разве мы знакомы?

— Нет. Я работаю в галерее вашего мужа. Извините, но я могу с вами поговорить?

— Только недолго. Входите.

Я посторонилась, дав ей войти. В гостиной девушка весьма непринужденно уселась в кресло.

— Так даже лучше, что Андрея нет, — сказала она, — я давно собиралась с вами поговорить, но он мне запрещал.

— Кто вы такая?

— Меня зовут Вика.

— Ну и что?

— Я — любовница вашего мужа. Вернее, возлюбленная Андрея.

Удивляться этому не следовало. То есть не в том смысле, что эта девочка действительно была любовницей Андрея, а в том, что за время нашей работы мы оба повидали достаточно придурков. Существуют совершенно ненормальные люди, с успехом отравляющие жизнь. Так, месяц назад меня каждый день подкарауливала у входа в студию одна сумасшедшая, которая была уверена в том, что я ее потерянная в детстве дочь. Охрана едва отвязала меня от нее. Кстати, любовницы Андрея тоже были — две психически больные девчонки, приставшие ко мне возле самого дома. И даже Юле звонили какие-то психи. Я училась обращаться с ними.

Главное — их не нервировать, потом — как можно быстрее выпроводить из квартиры. Насчет квартиры… Но эта девчонка все-таки вошла сюда! Каким же образом? Охрана не впускала сюда сумасшедших. Да и девушка производила совсем другое впечатление. Я прислонилась к стене и стала ее рассматривать. Темные волосы, бесцветные глаза, ничего не выражающее лицо… Таких не различают в толпе. Нельзя даже сказать, красива она или уродлива. Никакая — самое верное слово. Нет, определенно, она не сумасшедшая — девчонка производила впечатление уверенного в себе человека.

— Вы пришли не по адресу. Моего мужа нет дома.

— Вы не поняли. Я пришла к вам!

— Да, может быть. Но сейчас я занята. Мы поговорим позже.

— Я понимаю — вы решили, что я обычная психопатка. На вашем месте я подумала бы так же.

— Я занята! Уходите!

— Вы сразу же спросили, как я прошла охрану. Почему же вы не задаете этого вопроса сейчас? Теперь это вас не интересует? Я сказала вам вначале, что охрана меня знает — и это действительно так. Разве то, что я уже нахожусь в вашей квартире, не служит тому доказательством? Подтверждением моих слов? Охрана строго охраняет вас от сумасшедших. Андрей рассказывал, что какая-то женщина преследовала вас возле студии. О тех, кто звонил вам домой. И даже вашей сестре! Видите, я все это знаю! И охранники часто видели меня с ним!

Я почувствовала, что у меня начинает кружиться голова. Нет, она сумасшедшая, не может быть иначе! Только откуда она знает…

— Зачем вы сюда явились?

— Рассказать вам правду — ведь это просто, не так ли? Андрей любит меня и хочет на мне жениться, но вы никогда не дадите ему развода. Он любит только меня — вам понятно? Очень скоро он вас оставит, и будущим летом он обещал поехать со мной отдыхать на Гавайи. Не с вами, а со мной! Он вам пообещал, но теперь горько сожалеет об этом!

Мне стало не хватать воздуха! Дело в том, что следующим летом мы действительно планировали с Андреем такую поездку и уже усиленно обсуждали предстоящее путешествие. Но откуда она могла знать?

— Вы мне не верите — это естественно. Я так и предполагала. Тогда смотрите!

Она раскрыла сумочку и протянула мне три фотографии. На них была изображена девица… с Андреем. Их позы не заставляли сомневаться в характере отношений. Я пошатнулась, потому что прямо в глазах заплясали электрические искры. Впрочем, у меня хватило сил, чтобы подойти к столику и поднять телефонную трубку.

— У меня в квартире психопатка! Выведите ее отсюда!

Фотографии я швырнула на пол изображением вниз. Девица усмехнулась. Через несколько секунд раскрылась дверь, и охранник, грубо схватив девицу под мышки, выволок из квартиры. Она принялась брыкаться и орать. На ее губах выступила пена.

— Вы еще пожалеете! Гадина! Подлая мерзавка! Он все равно будет мой! Он мой, слышите?!

Ее поведение действительно было поведением психопатки. Но, несмотря на столь ясный вывод, я опустилась вниз, на пол, рядом с фотографиями. Положила снимки перед собой, снова перевернув их, и поняла, что от восхищения и счастья не осталось даже следа. Я была уничтожена, раздавлена, убита. Я еще не знала, что сделаю. Пойду на прием, потом убью ее и его, может быть, убью себя. Но тут мой взгляд совершенно случайно упал на снимок, который лежал в центре, и я почувствовала, что в нем что-то не так. Присутствовало что-то странное. Это была чистая интуиция, но интуиция, кольнувшая в самое сердце. Я вскочила с места, поднесла фотографию к окну. На левом плече Андрея была родинка размером с пятак, темного цвета (фотографии были цветные). Но… на самом деле никакой родинки на левом плече у Андрея НЕ БЫЛО! Кому, как не мне, это знать! Я схватила с пола и другие снимки. Родинка была на всех. Я стала различать и другие несоответствия и наконец поняла, что это тело не принадлежало Андрею! Короче, все ясно. Монтаж! Очень умело и тонко выполненный фотомонтаж (с элементами компьютерной графики?). Недаром их позы с самого начала показались мне неестественными. Проверяя одну из своих догадок, я побежала в спальню и принесла папку с вырезками из газет и журналов об Андрее, с его фотографиями. И без труда узнала, из какого именно журнала было взято его лицо. Лицо — Андрея, тело — чужое. Фотомонтаж. Девица подставная. Все для того, чтобы заставить меня поверить. НО ЗАЧЕМ?! Если б я не заметила родинку, то никогда не узнала бы, что это — неправда. Сначала я поверила — именно этого от меня и хотели. Но ЗАЧЕМ?! Ради чего?! Я почувствовала, что разобраться в этом происшествии пока не смогу. Все случившееся оставляло какое-то тревожное чувство. Я стала ощущать сильную тревогу и даже страх. Тут и вспомнила про охрану. Быстро спустилась вниз. При моем появлении двое охранников встали. Я сказала:

— Простите, я хотела спросить… Эта женщина… Она сказала, что кто-то из вас ее видел раньше.

Один ответил:

— Да, я видел. Один раз она приходила в галерею к вашему мужу. Они говорили минуты три, потом она ушла. И все. А сейчас она сказала, что у нее к вам срочное дело, она встретила в галерее вашего мужа, он просил ее передать вам что-то очень важное. Я решился ее пропустить. Я сделал что-то не так?

— Нет, но, пожалуйста, больше никого ко мне не пропускайте!

Андрея я застала в галерее сразу. Я слышала в трубке его взволнованное дыхание.

— Скажи, в твоей галерее работает девушка лет двадцати трех по имени Вика?

— Вика? Нет. Первый раз слышу. А что случилось?

— Нет, ничего особенного, просто так, встретила одну приятельницу…

Я что-то наплела ему и повесила трубку. Тревога не оставляла, наоборот, становилась все тяжелей и неопределенней. О снимках и визите этой женщины я решила Андрею пока ничего не говорить. А завтра… Завтра будет видно. Мысли об этом случае ни на секунду не оставляли меня. Не уходило ощущение тревоги… Что я могла об этом знать? Конверт с фотографиями лежал на диване. Я взяла их, пошла в спальню и спрятала в нижний ящик платяного шкафа под ворох белья. Брезгливо вытерла руки о халат. Все это больше не имело никакого значения! Но все-таки во мне настойчиво билась мысль — «зачем?».

Вечером тихо шуршала машина по асфальту опустевших улиц. В домах зажигались огни. Я чувствовала себя так, словно из одного измерения попала в другое. А потом было море ослепительных огней, и обезличенная толпа разукрашенных лиц расступалась при моем появлении. Андрей обращал на меня внимания не больше, чем на обычную гостью. Я видела гораздо раньше все из представленных здесь картин. Знала историю создания каждой. Но ничего особенного в них не находила. Эти картины на самом деле были бездарны. Мне казалось, что я исчезаю и одновременно появляюсь в окружающем меня тумане. Мне улыбались фальшивыми, приклеенными улыбками, обращались со штампованными словами, и я почувствовала, что не совсем вписываюсь в тесноту этих стен, как не вписалось бы, наверное, подлинное великое искусство в безвкусную пошлость этой выставки.

Андрей стоял перед микрофоном, и взгляд его был устремлен вдаль. Я вглядывалась в его лицо и понимала, что хоть этот человек и является моим мужем, но на самом деле я совершенно не знаю его. Я не видела его таким прежде. По сценарию он был обязан толкнуть речь. Он начал с обычных благодарностей фирмам, устроившим все это, и всего того, что говорят на обычных презентациях. Его голос разносился по залу и тонул в сводах потолка. И мы совершенно случайно встретились глазами. Честное слово, я и понятия не имела о том, что он собирается сделать! (Юля упрекала меня именно за то, что произошло потом.) Мы просто встретились взглядом, и Андрей сказал:

— Я благодарен за вашу любовь и за все теплые слова, сказанные обо мне. Я искренне благодарен всем моим друзьям, которые пришли сегодня на эту выставку. Но особенно — одному человеку. Я очень счастливый человек. И счастлив не успехом, не деньгами, не славой, а тем, что встретил в своей жизни настоящую любовь. Я хочу представить вам единственную женщину, которую люблю, и открыто признаться в этом. Однажды теплым осенним днем я вошел в светлую комнату и увидел женщину, стоявшую у окна. В ее волосах отражались солнечные лучи. Она не могла увидеть меня, потому что стояла ко мне спиной и смотрела на улицу за окном, а потом вдруг обернулась. И тогда я понял, что она станет самым большим откровением в моей жизни. Может быть, именно в тот момент я почувствовал всю силу художника, потому что необычайно глубокое и светлое чувство открылось в моей душе. Эта женщина стала той звездой, чей яркий свет привел меня к вершине. И сегодня, в счастливый для меня день, я хочу выразить уважение и благодарность женщине, которую очень люблю, без которой была бы невозможна вся моя жизнь, женщине, ставшей моей королевой. Итак, я представляю вам эту женщину — мою жену, я представляю вам мою королеву — Татьяну Каюнову!

И тогда я встала, чтобы идти к нему, ничего не видя и не слыша вокруг. Я дрожала, глаза мои застилал туман, и на какую-то долю секунды я услышала вокруг себя шум, производимый толпой, и увидела человеческие фигуры, вставшие со своих мест. Но я различала перед собой только одно лицо, и этот человек протягивал мне руку. Я шла, чтобы навсегда соединить свою жизнь с его жизнью, той связью, которую ничто не может нарушить. Я боялась, что упаду, и дрожала как ненормальная — руками, всем телом, и он взял мои руки в свои и сжал с силой. А я все боялась, что разревусь и тушь черными уродливыми потоками потечет по щекам.

Я слышала, как бьется его сердце. Потом мы снова встретились взглядом, и я увидела в его глазах веселых огненных чертиков, прыгающих посреди целого моря нежности и любви, чертиков, подбивших на то, чтобы устроить все это.

Вокруг был шум, огни, толпа, кажется, я даже различала всех, кто находился по ту сторону телекамер в скопищах огромных домов, и все это кружилось вокруг, обволакивая туманом, а я видела только одно — теперь мы связаны самой прочной связью и отделить меня от него было уже невозможно. Слезы дрожали радужными кружочками в глазах. «Я представляю вам женщину, которую люблю… Я представляю вам мою королеву».

И у меня не было сердца — наверное, оно выпрыгнуло из груди за те несколько шагов, пройденных вперед, на месте сердца бушевало какое-то большое светлое пламя, в котором уже догорали кончики волос, и я сама видела этот огонь, в котором четким оставалось только одно лицо, одни глаза — и руки, прижимавшие меня вместе с огнем и слезами не к моему сердцу.

Не знаю, как смотрелось все это со стороны, только потом все говорили мне, что завидуют нашей любви и силе, читавшейся в наших лицах. Все говорили, что я должна быть самой счастливой женщиной на земле, если меня так любят. Но все происшедшее в этот вечер находилось за пределами счастья.

Я не помню, как мы ехали обратно домой — почти под утро. Мы больше не разлучались ни на секунду. Окружающий меня туман принял форму Андрея — его тела, его рук, глаз и губ. И пьяняще ненормальная, безумная ночь счастья. Таким ночам не суждено повториться.

Очень странно, но мне иногда снится шум, свет, толпа, Андрей протягивающий ко мне руки — и я иду к нему, и все боюсь, что не дойду. Это самый отчетливый эпизод, именно он жив в подобных снах: иду к нему и все боюсь, что не дойду…

Глава 5

Я до сих пор помню, как в первый раз увидела Андрея.

Последние дни того августа стали для меня настоящим кошмаром. Я находилась в состоянии жесточайшей депрессии. В халате, непричесанная, неумытая, я слонялась по квартире, не зная, чем бы себя занять… Юлька наблюдала за мной, потом махнула рукой, сказав: «Совсем с ума сошла». Чтобы как-нибудь убить время, я стала встречаться с кем-то из Юдиных друзей. Как его имя, теперь даже не могу вспомнить.

Вечером накануне 1 сентября я вошла к Юле и сказала:

— Знаешь, я подумала и приняла решение — я не хочу идти в институт.

— Что ты несешь?

— Юля, понимаешь, мне просто нечего там делать… Я устала. Пойду лучше работать, секретаршей в какую-либо контору… Может, это лучший выход.

Не дослушав до конца, Юлька залепила мне здоровенную затрещину.

— Чтобы я больше никогда этого не слышала!

Я сидела в ванной и плакала, но не потому, что Юля меня ударила, а потому, что она была права.

В институт (31 августа) я приехала вовремя. Только вошла в главный корпус, и сразу же хлынул проливной дождь. За пять минут до начала собрания в актовый зал навалила огромная толпа людей, и я словно растворилась в ней, будто уже не существовало меня — отдельного человека, а лишь безликая частица огромной биологической массы. Я чувствовала себя нелепо, но убежать не могла. Почему-то мне захотелось плакать. Потом, сидя в актовом зале, слушая выступления ректора и каких-то людей, я пялилась на окружающие меня лица. После собрания выдали студенческие билеты, потом — учебники, потом всех позаталкивали в обшарпанные аудитории и снова стали говорить о чем-то очень пустом и никому не нужном, и только к трем часам дня я приехала домой.

Юля и Володя уже ждали меня, и сестра даже немного нервничала.

— Я думала, что ты или под машину попала, или заблудилась, или тебя похитили, или вляпалась в какую-то глупую историю и попала в милицию — ты на это вполне способна, — сказала она.

Володя сказал, что заедет за нами в семь часов и повезет в ресторан отпраздновать мое поступление. Месяц назад Володя уволился из института, ушел работать в коммерческую фирму и получал в этой фирме за неделю столько, сколько получал в институте за целый год. Я спросила Юлю:

— Почему ты не выйдешь за него замуж?

— Это не твое дело! Скажи лучше, в институте мальчики приличные есть?

— Я что, на них смотрела?

— Дура! А на что ж еще там смотреть?

Домой мы вернулись в три часа ночи, и первую пару на следующий день я умудрилась проспать.

Когда, проснувшись утром, я взглянула на часы и увидела, что уже половина девятого (занятия начинались в восемь), я разревелась, думая при этом, что подобное начало может стать очень дурным знаком. Юля заставила меня успокоиться и вытолкала в институт.

Дальше (уже в самом институте) со мной случилось несколько кошмаров подряд. Во-первых, я заблудилась. Я не смотрела на номер троллейбуса, подъехавшего к остановке. (Здесь останавливался только один номер, и я полагала по наивности, что не может приехать никакой другой.) Но, как случается везде и всегда, троллейбус, в который я села, поехал по прямо противоположному маршруту, в другую сторону, и завез меня черт-те куда. Пока я разбиралась, куда заехала, пока выбиралась оттуда, прошел весь перерыв и начало второй пары. Во-вторых, я заблудилась в самом институте. Пока я вспоминала номер своей группы и бегала к деканату смотреть расписание, пока нашла аудиторию, был уже конец второй пары. Что мне оставалось делать — не возвращаться же обратно! И, стиснув зубы, я открыла дверь. Сначала я увидела только очень много людей в огромной комнате и совсем не заметила фигуру преподавателя возле доски, слева от входа. Разглядев несколько свободных стульев в конце, я бросилась к ним, забыв закрыть за собой дверь.

— Девушка, закройте дверь! — услышала скрипучий старческий голос.

Повинуясь, закрыла и попыталась вновь пробраться назад, но не тут-то было! Меня остановили снова:

— Вообще-то культурные и воспитанные люди извиняются за опоздание и просят разрешения войти.

— Извините, можно мне войти? — сказала я.

— А теперь выйдите за дверь, постучите и произнесите то же самое!

Кто-то в глубине громко заржал. Я не сдвинулась с места.

— Вы слышите, что я вам говорю?

— Нет, не слышу! — И тут же прикусила язык.

— Вот, дорогие студенты, посмотрите на образец вашего хамства! Вот какими хамами вы приходите сюда, и задача нашего института сделать из вас культурных людей! — Рукой он указал сначала на меня, а потом почему-то в потолок.

Я почувствовала, как на моем лице выступают красные пятна и предательски начинают дрожать руки. Никогда в жизни меня не унижали перед таким количеством людей! Я снова услышала:

— Девушка, стойте! Я еще не закончил с вами разговаривать! Хорошо же вы начинаете учебу, ничего не скажешь! И зачем только вы сюда явились? Как опустился уровень нашего института, если сюда принимают таких студентов, как вы. Кстати, вы пришли не слишком рано? На первой паре я вас не видел! Где выбыли на первой паре? Что молчите? Я вас спрашиваю!

— Спала!

Вновь кто-то громко заржал в глубине.

— Да, вот почему столько недостатков у нашей страны! Наличие уже одного подобного студента — настоящая трагедия для общества! Люди, которые неизвестно зачем живут и неизвестно зачем приходят в институт, где готовят хороших специалистов — это несчастные люди, запомните, девушка! Нам нужны только хорошие кадры! Можете идти на свое место и подумайте о том, что я вам сказал! Еще одно ваше опоздание — и больше двойки по моему предмету на экзамене вы не получите!

Чуть не плача, не в силах поднять на кого-то глаза, села на место и твердо решила завтра же забрать документы. В перерыве ко мне подошли две девчонки.

— Слушай, да плюнь ты на него! — сказала одна из них.

— Вон девчонки из общаги про этого козла рассказывали, — сказала другая, — он шизанутый. К нему на лекции нельзя опаздывать, это его пунктик. А так он классный — на экзаменах ниже тройки никому не ставит.

У меня было несколько другое мнение по этому поводу. Но чтобы не обижать девчонок, проявивших ко мне искреннее участие, я промолчала и вышла вместе с ними из аудитории. Потом была третья пара. Лысоватый пожилой мужичок совсем низенького роста прыгал возле доски и размахивал руками.

— Теперь вы понимаете, какая новейшая система введена в институте? Система рейтинга — по западным образцам! Теперь каждому студенту за успеваемость будут выставлены не оценки, а баллы.

Я сидела с теми двумя девчонками, в третьем ряду. Их звали Люда и Наташа, и жили они в первой общаге.

— Пятерка — сто баллов, четверка — восемьдесят, тройка — шестьдесят, и так далее! Теперь вы видите, какой прогресс? Чтобы упорядочить систему остаточных знаний по поводу нашего рейтинга, специальным научным советом для первого и второго курсов была разработана формула, по которой будет выставляться рейтинг. В ней учитывается все — количество лекций, лабораторных работ, время посещения занятий и т. д. Но скажу вам сразу — лично я буду ставить больше всего только двойки! А теперь я напишу формулу на доске.

Мужичок остановился и мелом крупными буквами написал в середине доски:

ФОРМУЛА РЕЙТИНГА Р =!!!!!!

Потом отряхнул руки от мела и с гордостью произнес:

— Вот!

Мой смех раздался в полной тишине. Я смеялась очень искренне только потому, что думала: он шутит. Я решила, что это очень удачная шутка (правда, несколько архаичная, устаревшая, как динозавры третичной эпохи), усиленно отдающая перекисшим запахом горкомов, райкомов, высших инстанций, но, несмотря на свою официозность, недалекость, очень смешная. И еще подумала: как хорошо, что у нас будет такой веселый преподаватель. Мой смех прозвучал в застывшей, напряженной тишине заполненного людьми зала.

— Девушка в желтой кофточке! — Его брови угрожающе сдвинулись на переносице. — Что вас так развеселило?

Мой смех моментально смолк, когда я поняла, что его слова обращены ко мне.

— Чего вы веселитесь?

— Я смеюсь вашей удачной шутке!

— Удачной… чему?!

— Ну… вы так хорошо пошутили с этой формулой…

— И как же я пошутил?

— Ну… показали, какие недалекие бывают люди! — Он побагровел.

— Да я… да вы… да как вы смеете смеяться над учетом рейтинга студентов!!! Что вы себе позволяете?!Я вам покажу!!! Вон из аудитории!!!

Я ничего не понимала. Не понимала, что человеческая тупость способна принимать такие угрожающие размеры, подавляя и калеча все, что содержит хоть крупицу разума. Я не понимала, что подобную тупость с какой-то нелепой формулой, просто поражающей своей ограниченностью и претенциозностью на значительность (подобным самомнением обладают все посредственные, бюрократические усовершенствования), не понимала, что все это могли создать человеческие мозги. Не понимала одна я — более сотни испуганных детских глаз уставились на мое лицо.

Я взяла сумку и вышла из аудитории. Последней, четвертой парой была физика. Сама по себе физика еще ничего, но… Как только я увидела преподавательницу, я поняла, что мое пребывание в этих стенах может стать самой большой ошибкой. Это была типичная старая дева — с зачесанными, зализанными, собранными в тугой узел на затылке серыми волосами, очками на утином носу, поджатыми белыми губами без грамма помады. От всей фигуры веяло злобой и осуждением тех, кто не похож на нее. С самого начала она дала решить задачу и, кровожадно сверкнув бесцветными глазками, принялась выискивать жертву на заклание у доски. Ее глазки алчно рыскали по аудитории и наконец остановились на мне. Я почувствовала, что если она вызовет меня — я умру! Мне и так уже досталось сегодня… В физике я ничего не понимала! И ничего не помнила со школы! Я понятия не имела, как решить эту задачу! Мне захотелось спрятаться под столом. Она поправила очки на носу и прокаркала:

— Так-так… К доске у нас пойдет…

— Можно я? — произнес сзади мужской голос. Мучительница уставилась в другую сторону.

— Вы? — И разочарованно протянула: — Ну, пожалуйста…

К доске вышел невысокий коренастый парень довольно обычной внешности. Его черные волосы были собраны сзади в хвост. Глаза его тоже были черными, вдобавок он обладал весьма мужественными чертами лица.

— Юля! Я больше не могу! Я не могу, слышишь? — Сумка выпала из моих рук на пол, и в полутьме узенькой прихожей Юлины растерянные глаза уставились на меня.

— Что произошло?

— Я больше не вынесу там ни секунды! Это тупо, это отвратительно! Ты не понимаешь… Это целое стадо забитых тупиц с интеллектом табуретки! Сегодня понять смысл происходящего с этой формулой смогла я одна! Это бред, тупость, бюрократия, черт знает что! Такого отвратительного невежества я еще не встречала! И, кроме меня, никто этого не понял!

— Да, такое могли выдумать только больные. И каким надо быть кретином, чтобы выдумать эту формулу. Но ты ведь тоже не ангел!

— Речь не об этом! Я больше не могу! Не хочу! Слышишь? Я ничего не понимаю, я не могу сидеть каждый день четыре пары! Мне плохо!

— Успокойся! Выхода у тебя все равно нет. Придется терпеть. Ничего, привыкнешь — со временем все пройдет. Я не думаю, что многое бывает лучше. В жизни тебе придется очень много терпеть. Поверь, бывают ситуации гораздо хуже твоего института…

Со временем не прошло. И терпеть я тоже не научилась. Мне опротивело абсолютно все: от лиц преподавателей — и однокурсников до институтских стен. Прошла почти неделя занятий.

Я узнала, что преподаватель по высшей математике собирается вызвать меня к доске на следующей паре. Узнала совершенно случайно. Так получилось, что я вышла очень рано и очень рано приехала в институт. В аудитории, кроме меня, сидел еще тот самый черноволосый парень, который спас меня на самой первой паре по физике. Имени я его не знала. Третьей прибежала Людка и с порога заявила:

— Я только что встретила в коридоре нашего козла по вышке. И он мне почему-то сказал, что собирается вызвать тебя доказывать ту теорему, которую он давал домой, к доске.

— Почему меня?

— Чтобы наказать. Тебя на прошлой лекции не было.

Прошлую лекцию я прогуляла. Мне стало нехорошо. Дома я не прикасалась ни к какой теореме. Прошлым вечером мы с Юлей и Володей ходили на премьеру какого-то интеллектуально-эротического фильма, вернулись домой поздно, фильм испортил мне все настроение (хотя оно и так было плохим). И я легла спать.

— Люда, я не пойду на следующую пару.

— Дура! Он в деканат на тебя телегу накатает, и тебя лишат стипендии.

Она говорила правду: чтобы не дали стипендию, мне достаточно было одной двойки.

И тогда в поисках очередного спасения я посмотрела на парня, сидевшего с абсолютно непроницаемым лицом.

— Как его зовут? — тихо спросила я.

— Андрей Каюнов.

Я встала и подошла к нему:

— Андрей, ты доказал теорему по вышке?

— Доказал.

— Тогда спаси меня.

Он улыбнулся и протянул мне тетрадь. Я быстро переписала доказательство.

— Ты спасаешь меня уже второй раз.

Он снова улыбнулся, но эта улыбка сделала его несколько старше. А я обратила внимание на его необычайно умные глаза (прежде я ни у кого не встречала таких глаз). Сопоставив факты, подумала, что передо мной незаурядная личность (ребенок явно не серийного производства). А уже через несколько минут я напрочь забыла о нем.

Глава 6

На следующее утро после ареста Андрея я проснулась очень рано. Накануне забыла задернуть шторы, и теперь потоки света вливались в комнату сквозь раскрытые окна. Как назло, день был солнечный и теплый. Проснувшись, едва открыв глаза, я сразу же почувствовала, как должно измениться все в моем дне… Сидя в кровати, я думала о том, что теперь делать. Когда-то мне приходилось слышать, что к следователю для допроса вызывают повесткой. Но кто знает, сколько эта повестка может идти? Нет, ждать я не могла. Было необходимо добиться встречи с прокурором и следователем раньше, чем они вызовут меня к себе. Необходимо знать, на основании чего был арестован мой муж, что у них есть такое, позволяющее предъявить ему уголовное обвинение? Необходимо найти хорошего адвоката. Для этого следует узнать, кто вел юридические дела галереи. Может быть, у Андрея уже был адвокат? Именно этим я и решила заняться. Не откладывая дела в долгий ящик, я позвонила другу Андрея, совладельцу галереи Геннадию Кремеру. Ни Кремер, ни его очередная подруга ничего не знали об аресте. Я не стала им говорить. Адвоката у галереи не было. Юридическую сторону (оформление договоров и т. д.) представляла некая фирма-посредник, с ней вел дела нотариус, ни Андрей, ни Кремер не знали ничего об этой фирме. Контора занималась исключительно гражданскими делами. Кремер очень заинтересовался моими расспросами и, в свою очередь, спросил, придет ли в галерею Андрей. О первом (почему я всем этим интересуюсь) я говорить не стала, на второе ответила «нет» и повесила трубку.

В вестибюле прокуратуры был другой дежурный. Я спросила, могу ли видеть прокурора, и мне ответили, что могу записаться на прием во второй половине дня. В приемной сидела молоденькая девчонка.

— Что вы хотели? — осведомилась она.

— Запишите меня сегодня на прием к прокурору! — потребовала я.

— Через месяц. Раньше нельзя, все занято.

Я вынула купюру в двадцать долларов и положила перед девицей на стол. Она спрятала деньги в сумочку, окинула мою фигуру презрительным взглядом, потом открыла ящик стола, вытащила листок с гербовой печатью в углу.

— Фамилия?

— Татьяна Каюнова.

— Сегодня в три. Не опаздывайте.

Я вышла из приемной. Мягкий ковер заглушил шаги, и у поворота я лицом к лицу столкнулась со следователем.

— Вы здесь? — удивился он.

— Очень хорошо, что я вас встретила! Я хочу с вами поговорить и узнать, за что арестовали моего мужа.

— Я собирался вызвать вас повесткой.

— Но я не собираюсь сидеть и ждать сложа руки, пока вы незаконно держите моего мужа в тюрьме!

— Вы зря разговариваете таким тоном. Все совершенно законно. Каюнова арестовали за убийство. Вернее, за три убийства.

— У вас есть доказательства? Может, свидетели?

— Вы что, его адвокат?

— Я — его жена! Андрей невиновен!

— Неужели вы не разглядели за столько лет, что живете с психом?

— Не смейте его оскорблять! Мой муж не псих, ион не совершал никаких убийств!

— Оставьте этот тон! У меня нет времени с вами разговаривать, я спешу. Меня ждет слишком много дел.

— Что, специальность — допросы с пристрастием?

— Будь моя воля, я б вашего мужа повесил на центральной площади на виду у всех!

— Вы ответите за эти слова!

— Да бросьте! ЭТО ЕЩЕ самое мягкое, на что он может рассчитывать! Ладно, мы с вами побеседуем, но позже!

— Имейте в виду — никаких показаний я давать не собираюсь!

— Вообще-то я хотел вас вызвать официальной повесткой. Но раз уж вы здесь, то запишитесь на прием к прокурору.

— Я уже записалась. Сегодня, в три часа дня.

— Вот как? Действуете быстро! Я буду там, и мы побеседуем. А пока извините.

— Я могу увидеть мужа? Где он содержится?

— Никаких свиданий! Исключено!

Он резко повернулся и ушел прочь. Я поспешила покинуть здание прокуратуры.

Шла по улицам, знакомым и близким столько лет, и почему-то все они казались мне чужими. Словно неудачно собранная декорация из плохой сказки для взрослых. Когда я проходила мимо одного проспекта (любимого места наших с Андреем прогулок), к горлу подступил горький ком. Я не плакала ни разу после ареста Андрея. Не было слез.

Позже я бродила по комнатам, подбирая с пола разбросанные вещи, и горечь подступала к горлу. Андрей любил своих учеников. Лично я никогда не вспоминала о школе. Годы, проведенные в ней, до сих пор кажутся мне вырванными из жизни. Я столько лет стремилась отогнать от себя прочь лица одноклассников и учителей. Пыталась думать об этом, в памяти моей возникало лишь что-то липкое, по особенному темное и тягучее. Однажды я совершенно случайно проезжала мимо школы, где работал Андрей. Я оставила машину напротив ворот, вошла вовнутрь. Пожилая благообразная учительница показала мне нужный класс. Я очень хотела знать, какое занятие нашел себе мой муж-идиот. Мой муж всегда был идиотом. Дверь в класс была приоткрыта, и я заглянула внутрь. В окружении кучи детей Андрей восседал на столе и что-то увлеченно рассказывал этим обращенным к нему детским мордочкам, жадно ловящим каждое слово. Дети не сидели за партами. Они собрались вокруг него — кто на столах, кто на подоконниках, и впитывали в себя каждое слово. Мордочки горели восторгом. Не знаю, что он рассказывал им, но я отошла от дверей и вернулась домой. Однажды я даже взбесилась, когда Андрей полчаса обсуждал по телефону со своим восьмилетним учеником мультик Диснея. Я посчитала такое неслыханным, но… но даже с близкими друзьями, даже со мной Андрей никогда не разговаривал так. Я чувствовала, что, общаясь с ними, мой муж счастлив. Осенью он вывозил свой класс за город в лес — рисовать деревья — и возвращался часов в десять вечера с охапкой желтых листьев и озорным блеском в глазах. Андрей никогда не рассказывал о своих учениках. Редкое исключение составлял разве что Дима. В самом начале, когда он только сообщил мне новость и я открытым текстом объяснила, что он больной, придурок и идиот, Андрей рассмеялся и ответил:

— Зато мне нравится! Дети — светлые, с ними легко, они говорят, что думают, без утайки, без лжи. И если привязываются к тебе, то от всего сердца. Впрочем, как и ты к ним.

Утро 28 июля… День… Вечер… Туман… И острая, обжигающая мозг мысль — в тот вечер, 28-го, вернувшись с неизвестной ночной отлучки, он не принес с собой того портфеля…

— Филипп Евгеньевич?

— Да. Кто говорит?

— Татьяна Каюнова.

— Хм… До меня дошли некоторые вести… Они соответствуют действительности?

Меня неприятно поразил ледяной, застывший тон.

— Вы имеете в виду арест моего мужа?

— Да. Он действительно арестован?

— Я надеюсь, что это ошибка.

— Очень странно… Завтра утром все попадет в газеты. Это вы понимаете? И там будет фигурировать ваша фамилия.

— Да.

— По-человечески мне вас жаль.

— Вы недовольны моей работой?

— Нет, почему же, напротив. Вы одна из самых талантливых наших сотрудников. И мне жаль, что вы попали в беду. Я могу что-то сделать для вас лично?

— Да. Я не смогу выйти в эфир сегодня.

— Почему? По какой причине?

— Я должна быть в прокуратуре, чтобы все выяснить. Я надеюсь, что это просто ошибка.

— Но завтра вы будете на работе?

— Конечно. Все выяснится…

— Вас вызвали в прокуратуру повесткой?

— Нет, я иду сама — я должна знать… Филипп Евгеньевич, я вас очень прошу — пожалуйста, не называйте в сегодняшних новостях имя моего мужа!

— К сожалению, я не понимаю, о чем вы просите.

— Потом скажете, что убийца арестован, ему будет предъявлено обвинение, но не называйте имени!

— Это невозможно! Вы бредите! Я уже вам сказал, что завтра все появится в газетах.

— Да, и вы сообщите об этом первыми в утренних новостях. Но до завтрашнего утра еще остается время. И может выясниться, что арест Андрея был просто недоразумением или ошибкой. Я вас очень прошу! Сегодня все встанет на свои места. Я же знаю, мой муж невиновен. Пожалуйста, не сообщайте его имени в сегодняшнем вечернем выпуске! Я же сотрудница вашего канала, я вас очень прошу…

— Это слишком сложно.

— Филипп Евгеньевич, а если моего мужа освободят уже сегодня? Если действительно произошло недоразумение? Сообщив имя убийцы утром, вы все равно ничего не потеряете! Я вас очень прошу, ради всего святого…

Долгое молчание. Лед в чужом голосе, калечащий мембрану. Я, наверное, на самом деле сошла с ума.

— С вечерними новостями выйдет Алла. То, о чем вы просите, сделать очень сложно.

— Филипп Евгеньевич!

— Ну ладно. Я постараюсь сделать для вас это невозможное одолжение.

— Я так вам благодарна…

— Сегодня вечером имя вашего мужа в эфире не прозвучит. Я вам это обещаю. Но завтра…

Когда я повесила телефонную трубку и дрожащими руками вытерла со лба пот, я сомневалась в том, что наступит завтра.

Когда позвонили в дверь, я складывала в ящик разбросанные фотографии с нашей свадьбы. Внутренний голос подсказывал, что теперь мне не следовало бы никого ждать. По крайней мере к добру. Но я все-таки подошла к двери и выглянула в глазок. Это была моя соседка по лестничной клетке, жена бизнесмена, с которой мы познакомились во время ареста. Я открыла дверь.

— Здравствуйте, — она боком протиснулась в прихожую, и меня поразило странное выражение ее лица.

— Ваш муж уже дома?

— Нет.

— Как, его еще не отпустили? Мы были уверены, что это ошибка. Разве не так?

— Не знаю.

Странное выражение приняло более яркий оттенок. Я охарактеризовала бы его как злорадство здорового человека, входящего в тифозный барак.

— Зайдите, — сказала я.

— Нет-нет, я на минуточку! — Она принялась отбиваться, словно атмосфера моей квартиры могла ее задушить.

— Слушаю вас.

— Я пришла с вами попрощаться. Мы с мужем уезжаем отсюда.

— Вот как?

— Мы уже договорились с покупателем нашей квартиры. Он переедет через год — он сейчас за границей. А мы уезжаем отсюда завтра. Эта, нынешняя квартира больше не удовлетворяет нашим потребностям. Видите ли, она слишком мала, вдобавок — шумный район и неподобающая положению моего мужа обстановка. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Нет.

— Ну как же… Эти обстоятельства с арестом вашего мужа…

— А вы тут при чем?

— Вы меня неправильно поняли… У моего мужа очень тяжелая, напряженная работа, ему необходимы безопасность и покой.

— Зачем вы ко мне явились?

— Я только хотела попрощаться.

— Вы это сделали, теперь можете идти.

— Ну вот, вы на меня рассердились. Но вы должны понять, что действительно неприятно жить рядом с человеком, который обвиняется в таком отвратительном преступлении. Мы с мужем были просто возмущены всей отталкивающей жестокостью…

— Убирайтесь!

— Хм, вы обиделись, но моего мужа почему-то никто не арестовывал! Следует же смотреть правде в глаза! Но, впрочем, я пришла, чтобы просто сказать вам: будет лучше, если вы съедете с этой квартиры!

— Почему же?

— Мы хотим получить приличные деньги за свою жилплощадь, а это будет весьма проблематично при таком соседстве! Правда, мы еще не рассказали нашему покупателю, с кем рядом он собирается жить, но очень скоро вся эта история появится в газетах! И когда он узнает, то может снизить цену! Потому что ни один нормальный человек не захочет жить рядом с семейкой убийцы-маньяка.

Я старалась держать себя хладнокровно. Что-то внутри подсказывало: если я дам ей по морде, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Вы все сказали?

— Нет, не все! Своим присутствием здесь вы снижаете цены на недвижимость в этом доме!

Я распахнула дверь настежь и сказала:

— Вон!

Она вышла, презрительно фыркнув:

— Вы такая же, как ваш супруг!

Я захлопнула с громким стуком дверь, потом прислонилась к стенному шкафу. Ноги отказывались держать меня. И горькие, долго сдерживаемые слезы покатились по щекам.

Собираясь в мрачное здание прокуратуры, я поняла, что все случившееся со мной — полный бред! Так не бывает! Андрея отпустят, ведь ясно же — это ошибка. И вечером, дома, мы вместе будем смеяться над этим. Потому, что все закончится хорошо — не иначе. День был жаркий, солнечные лучи, словно в зеркалах, отражались в стеклах домов и прыгали по мостовым маленькими светлыми зайчиками. Я чувствовала в себе уверенность, словно твердо знала: через час Андрея отпустят. И он вернется. И я приготовлю что-то необычное на ужин. И все обязательно будет хорошо.

Девушка из приемной (я говорила с ней утром) печатала на машинке.

— Я могу войти? — спросила ее.

— Идите. Вас ждут.

Ждут? Я вошла в кабинет прокурора. Первым, кого я увидела, был следователь, он сидел возле одного конца стола Т-образной формы. Вторым был человек, при взгляде на которого я подумала: что с такой внешностью он делает здесь? Ему было лет тридцать (вместе со следователем они смотрелись как отец с сыном), и он был красавцем! Это был потрясающе сложенный блондин примерно двухметрового роста. Безукоризненный темный костюм, сшитый по последней моде в Париже. Модный галстук пастельной расцветки. Супершикарная стрижка. Лицо манекенщика, повадки — тоже. Массивная челюсть, что-то грубоватое в разрезе глаз, в скулах. Жестокий узкий рот. Накачанные мускулы явно выступали из-под парижского пиджака. Все портили только глаза. Глаза у него были слегка навыкате, прозрачно-голубые, большие, в них сквозило что-то рачье или бычье, что-то до удивительности тупое. Наверное, примерно такой взгляд был у барана из пословицы про новые ворота. Когда я разглядела это, очарование пропало, словно его совсем не было. Я отношусь к тем женщинам, для которых во внешности мужчины главное — глаза. Впрочем, ему все-таки с успехом подошла бы роль манекенщика или кинозвезды, но никак не прокурора.

Он рассматривал меня с таким же пристальным вниманием. Когда взаимное разглядывание стало невыносимым, я сказала:

— Вы прокурор?

— Да. Садитесь.

Я присела напротив следователя.

— Меня зовут Татьяна Каюнова.

— Я знаю.

— По какому праву был арестован мой муж?

— По юридическому, — ответил прокурор.

— Вы думаете, с вами кто-то стал бы нянчиться, если б вы не являлись бывшей телезвездой? — вступил в разговор следователь. «Бывшей» — слово резануло меня ножом по сердцу.

— Это правда, — я вновь услышала голос прокурора, — для вас сделано исключение. Поэтому вы и находитесь сейчас здесь. — У него был женский голос, который очень ему не шел. — Вашему мужу будет предъявлено обвинение в трех предумышленных убийствах по статье 102-й Уголовного кодекса Российской федерации. Впрочем, вам ничего не скажут юридические тонкости. Очень много они сказали бы вашему адвокату, если бы вы привели его с собой.

— Моему адвокату?

— Вернее, адвокату вашего мужа. Надеюсь, вы знаете, что ему полагается по закону защитник? Вы достаточно состоятельны, чтобы оплатить все расходы. Или вы хотите, чтобы у вашего мужа был бесплатный государственный защитник?

— Нет, я найду адвоката.

— Прекрасно. Итак, мы отвлеклись. Ваш муж виновен в трех убийствах.

— Насколько я знаю, вину доказывает суд.

— Мера наказания по данной статье — смертная казнь.

Из моих рук выпала сумочка и с глухим стуком упала на пол.

— Вы хотите сказать, что суд может вынести смертный приговор…

— Да, и я надеюсь, что вынесет. Я убежден в виновности Каюнова. И на суде я буду требовать смертной казни. Вы меня поняли?

Я подняла с пола сумку, одновременно скрыв выражение лица. Тем временем прокурор открыл ящик стола и достал прозрачный целлофановый пакет.

— Вам знакома эта вещь?

В прозрачном пакетике была записная книжка Андрея.

— Да, безусловно.

— Что же это?

— Записная книжка моего мужа. Я сама ее подарила ему.

— Блокнот был найден на месте первого убийства. На нем отпечатки пальцев вашего мужа.

— Но это же естественно! Андрей выбежал на улицу, увидел собравшуюся толпу и милицию и в суматохе выронил блокнот.

— Вы не поняли! Блокнот был найден в подвале возле трупа. В самом подвале.

— Это все равно ни о чем не говорит! Его могли туда подбросить!

— Вы узнаете почерк?

Прокурор вынул блокнот из пакетика и раскрыл его на середине. На чистом листке была надпись, сделанная карандашом и, очевидно, в большой спешке:

«Дима Морозов. 26 июля, 11 часов. Прекратить эту историю!» Почерк принадлежал Андрею.

— Вы узнаете почерк?

— Нет.

— А как насчет статьи о даче ложных свидетельских показаний?

— Это официальный допрос?

— Считайте, что так. Кому принадлежит почерк?

— Не знаю.

— Вы его несомненно узнали. Это почерк Каюнова. Есть заключение экспертизы. Вы уже поняли, что Каюнов виновен в этой смерти? Мы сделали ошибку, не арестовав его сразу. И вот в результате еще два трупа. Два детских трупа! Скоро будут известны результаты психиатрической экспертизы. Ваш муж давно был в связи с Димой Морозовым. Он чем-то запугал ребенка. Существуют показания матери Морозова о том, что ребенок жаловался на «плохого человека», который его преследовал. Преследовал в сексуальном плане. Мать не обратила внимания.

— Разве упоминалось имя Андрея?

— Косвенно. В конце концов мальчик начал угрожать, что расскажет всем правду. Для вашего мужа огласка была хуже смерти. Тут он и решил расправиться с Димой. Он назначил ему встречу утром 26 июля в своей галерее, расположенной за два дома от места убийства. Но в галерею мальчик не входил. Скорей всего убийца дожидался ребенка на улице и под каким-то предлогом сумел заманить в подвал. Свидетельские показания всех, кто находился в галерее в то утро, подтверждают: Каюнов вышел утром и вернулся только в половине двенадцатого.

— В котором часу вышел?

— Существует свидетельница, которая столкнулась в воротах дома по Красногвардейской, 15 с Каюновым в тот момент, когда Каюнов выходил оттуда. По ее словам, он был в невменяемом состоянии — именно поэтому свидетельница (пенсионерка, живущая в этом же доме) его запомнила. Итак, Каюнов заманил ребенка в подвал, изнасиловал (в который раз) и зверски убил. Убегая с места преступления, в спешке потерял свой блокнот. Скорей всего потерю он заметил только через некоторое время. Именно поэтому он решил вернуться на место преступления, но труп уже обнаружили, там была милиция и толпа. Тогда, надеясь смыть с себя подозрения, он инсценировал сцену опознания, сообщив, что беспокоился, почему мальчик опаздывает, и решил дождаться его на улице. Позже Каюнов изменил свои показания. В своих измененных показаниях он утверждал, что убийца позвонил ему в галерею и вызвал в подвал. Вернее, утверждает. Больше показания он пока не менял. Каюнов якобы пришел и увидел ребенка уже убитым, там потерял блокнот, но милицию вызвать не решился. Он утверждает, что вышел из галереи в 11.15 и отсутствовал ровно пятнадцать минут. Однако совладелец галереи, все утро находившийся в одной комнате с Каюновым, утверждает, что никакого звонка не было и Каюнов покинул галерею ровно в одиннадцать утра. В своих показаниях Каюнов утверждает, что, увидев милицию и толпу возле дома, он выскочил на улицу, чтобы опознать ребенка, но сообщить, что он уже был на месте убийства, не решился. Теперь вернемся к двум другим убийствам. Двое приятелей знали, с кем должен встретиться Дима. И знали зачем. Когда мальчик не вернулся, они пошли к убийце, чтобы все выяснить. Очевидно, они еще не знали, что Дима убит. Или знали, но это не играет большой роли. Может, они просто хотели его припугнуть. Убийца под каким-то предлогом повез их за город. Вернее, приказал им самим ехать за город и ждать его там. Он убивает их, так же расчленяет трупы и разбрасывает части тел в разных местах. Неподалеку от строений железнодорожной станции найдены орудия убийства. На них — отпечатки пальцев только вашего мужа. Каюнов утверждает, что орудия убийства в портфеле были каким-то образом подброшены ему в галерею утром 27 июля. Каюнов также утверждает, что, как и в первом случае, его вызвали на станцию Белозерскую по телефону. Он поедет, захватив с собой портфель с орудиями убийства (это топор и клещи), чтобы самостоятельно расквитаться с убийцей. Но, проблуждав в лесу и никого не встретив, он выбросит портфель в кусты и вернется в город. То есть, по его словам, второй раз убитых детей он не видел. Кассирша пригородной кассы запомнила Каюнова, когда он брал билет на электричку. По ее словам, детей с ним не было, он взял только один билет. Поэтому резонно утверждать, что с детьми он встретился уже на Белозерской. Теперь вы видите — нет ни малейших сомнений в том, что убийца — ваш муж. Поэтому, если больше вопросов ко мне нет — вы свободны.

— Есть! В котором часу был убит Дима Морозов?

— По времени все сходится.

— Я хотела бы знать…

— Это будет знать только адвокат. Вы сами понимаете, что следствие не может пока разглашать информацию, которой располагает.

— И время других убийств узнать тоже нельзя?

— Я уже ответил на ваш вопрос.

— Почему вы не спрашиваете меня, уезжал ли вечером на Белозерскую Андрей?

— Вы будете допрошены отдельно.

— Я могу увидеться с мужем?

— Нет. Идет следствие. Свидания запрещены.

Во время всей беседы следователь не проронил ни слова.

— Когда будет суд?

— Когда следствие закончится. Более точно я вам сказать не могу.

— Где содержится Андрей?

— В следственном изоляторе. Уезжать из города вам запрещено. Вас вызовут повесткой для дачи показаний.

Когда я вышла из кабинета прокурора, я почувствовала, как земля уходит из-под моих ног.

А в семь часов вечера я включила телевизор, чтобы посмотреть новости четвертого канала. Последним сообщением было:

— А теперь подробности о деле убитых детей.

Убийца арестован и содержится под стражей. Ведется следствие. По утверждению прокурора, ни малейших сомнений в вине подозреваемого нет. Невероятная сенсация: убийцей оказался известный художник Андрей Каюнов. Подробности — в завтрашних выпусках новостей.

Глава 7

26 июля… 26 июля — 26 февраля… Полтора года назад… Если вернуться в памяти хотя бы на полтора года…

— Наташа, выйди!

— Ты совершенно ненормальный! Мне через десять минут в эфир. Как я пойду с такой головой! Наташа, останься!

— Заткнись! Наташа, выйди, пожалуйста, на три минуты!

Мой стилист Наташа бросает на меня удивленный взгляд и выходит из комнаты. Димка подходит сзади и двумя ледяными руками сжимает мне шею.

— Значит, хитренькая, да? Самая умная? Ты, гадюка, подслушала мой разговор по телефону и все продала…

— Дима, ты что! Мне же больно!

— Больно? Сука! Это еще приятно по сравнению с тем, что я с тобой сделаю! Ты мужу продала идею?

— Я не понимаю, о чем ты!

— Отвратительная, лживая сука! Ты знала, что я хотел купить эту галерею на Красногвардейской — выкупить долю Виталика. И пока я копался во всех юридических проволочках, ты побежала докладывать супругу!

— Димочка, честное слово, я тут ни при чем, это случайность!

— Случайность? Ну да, как же! Я видел сегодняшнюю газету! Прекрати делать из меня идиота!

— Мне больно, прекрати!

— Да тебя убить мало! Я читал интервью твоего мужа!

Я пытаюсь встать, но Димка силой придавливает меня к креслу. Мое тело покрывается неприятной, липкой испариной. Стараясь, чтобы голос не дрожал, я говорю как можно спокойнее:

— В таком случае тебе повезло больше, чем мне, потому что я еще не видела этой газеты и не читала никаких интервью. Странно, ты же должен знать, что вся пресса — сборище лживых сволочей! Но как бы тони было, я тебе клянусь, что совершенно тут ни причем! Это покупка моего мужа, а не моя, ведь это он купил галерею на Красногвардейской. Я не подслушивала никаких разговоров и не собиралась перебегать тебе дорогу. Подобные вещи не в моем характере.

Хриплым от ненависти голосом Дима произносит:

— Мне следовало бы тебя задушить! Знаешь, почему я этого не сделаю? Потому что синие следы удушья будут слишком уродливо смотреться на твоей шее.

И выходит из гримерки, громко хлопая за собой дверью. Я вздыхаю глубоко, с невероятным облегчением. Нервное напряжение выматывает все силы. Прическа свисает липкими от пота прядями. Наташе придется начинать все сначала. Конечно, я была виновата и совершила подлый, бесчестный поступок. Но другого выхода у меня не было. Я должна была жить иначе. Карьера моя на телевидений только-только начиналась. Одна из газет в крохотной заметке назвала меня несравненной (это сделал Филипп Евгеньевич, чтобы услужить человеку, который устроил меня на четвертый канал, конечно же, за его деньги — в смысле оплаты за эту заметку). Но я очень хотела действительно стать такой.

Существовало много причин, по которым я не могла этого достичь. Андрей не вылезал из депрессий. Эти непрекращающиеся депрессии были обычным делом, как насморк или головная боль, вызванные тем, что Андрей все знал. Знал, что он — посредственный художник. Обладая прекрасной интуицией и нерушимой логикой, с самого начала Андрей понимал, что свалившийся подобно снегу на голову успех не что иное, как признание миром его посредственности, сладко окрашенной лжи, которая так нравится ограниченным людям. Андрей стал понимать, что означает полное отсутствие таланта, когда очень многое хочешь выразить, но не можешь, и впал в депрессию. И настал день, когда я тоже поняла, что Андрей — бездарность. Раз это было на самом деле, я начала понимать, что не может быть никакой уверенности в завтрашнем дне. Когда ажиотаж вокруг имени Каюнова спадет, люди перестанут покупать его картины. И придется нам обоим ходить по краю. Но я хотела иметь много денег, я всегда хотела много денег и уверенности в завтрашнем дне. Я чувствовала — необходимо что-то предпринять, только понятия не имела — что.

В тот вечер я задержалась на студии допоздна. В съемочном павильоне давно погасли огни, все начали расходиться. Город уже спал. Я закрыла за собой дверь гримерки, вышла в пустой коридор и вдруг услышала голос Димы — он говорил по телефону. Несколько фраз, произнесенных на повышенных тонах, меня заинтересовали, и я стала внимательно прислушиваться к разговору. Стараясь двигаться бесшумно, подошла совсем близко и услышала все достаточно хорошо. Из разговора я поняла, что два приятеля Андрея вместе с незнакомым мне третьим собираются купить частную художественно-антикварную галерею, но неизвестный мне третий собрался уезжать из страны и решил продать свою долю. Эту долю и собирался купить Димка. Документы должны были оформить через десять дней. Я дождалась конца разговора, вышла из своего укрытия, вежливо попрощалась и поехала домой. План возник у меня в полупустом автобусе (у меня тогда еще не было машины). Антиквариат, недвижимость, частная галерея — деньги, хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне! И этим двум наверняка приятней будет видеть рядом с собой Андрея, а не Димку с его скверным характером.

Короче, все выходило очень просто — следовало только убедить Андрея оформить документы и договориться раньше Димки. Деньги одолжу у сестры, потом отдам. Юля мне не откажет. Я убеждала Андрея всю ночь, приводила разные доводы — естественно, не раскрывая свой источник информации. Узнай Андрей о нем, он возмутился бы до глубины души бесчестным моим поступком и, уж конечно, никогда не согласился бы поступить так. Может быть, я и совершила подлость, но я не видела другого выхода. Ровно через семь дней Андрей стал полноправным владельцем галереи. В честь открытия владельцы дали интервью местной прессе, и Андрей сказал, что идею о художественной галерее подала ему жена. Димка тоже прочитал газету и пришел в дикую ярость. Я боялась, что он действительно меня задушит. Но все вроде бы обошлось. Андрей же был счастлив (как ребенок, получивший игрушку), а значит, была счастлива я тоже.

Через три месяца мы купили квартиру и выплатили весь долг моей сестре. Удивительно четко помню тот день… Когда я впервые поднялась на третий этаж красивого восьмиэтажного дома старой постройки и вошла в свою квартиру.

Внутри пахло свежей древесиной и масляной краской. До этого я была здесь только один раз — осматривала вместе с Андреем и представителем фирмы будущую покупку. Но наконец сделка совершилась, бумаги оформили, и я впервые в жизни вошла в свою собственную квартиру. В ней еще не было мебели. Потоки ослепительного солнечного света вливались в большие окна, и все три комнаты вместе с ванной и кухней были залиты этим светом. Трудно передать словами, чем была для нас с Андреем эта квартира. Оба мы никогда не имели дома, жили на чужих территориях, словно два бездомных бродяги, слоняющиеся из угла в угол, не имея того единственного угла, который стал бы нашим домом. Я помню то удивительное ощущение свободы. Единственное, о чем можно пожалеть, — только то, что потеряли мы в теплоте этих стен, в ослепительных потоках света, открывающих для нас новое утро. Мы не знали, что через некоторое время эта квартира уйдет от нас навсегда и такое долгожданное, нужное, живительное счастье, как стеклянный хрупкий цветок, будет растоптано на асфальте. Я помню первую ночь в необжитой квартире. Сидя на полу (еще не было мебели), мы пили шампанское и были счастливы так, как больше не будем. Наверное, трудней всего мне было расстаться с иллюзией нашего обетованного дома. Но тем не менее я бережно храню в своем сердце те ночи и дни, те самые дорогие часы и минуты, которые невозможно вернуть назад. И чем бы ни согласна я была заплатить — все это уже никогда не вернется.

Через три месяца мы купили для меня машину. Андрей устроился работать учителем рисования и черчения в школу. Ну вот, я так спокойно и просто пишу об этом, а когда-то его поступок стал для меня настоящей трагедией. Его поступок поверг меня в ужас, в кошмар, в шок, я сходила с ума, я думала, что убью его или совершу что-то еще более ужасное.

Это было не по-зимнему теплым днем, вернее, вечером. Андрей вернулся поздно и сказал:

— Я устроился работать учителем рисования и черчения в 237-ю школу на полставки.

Я выронила из рук тарелку, и она с грохотом разбилась на полу на множество мелких осколков.

— Тебе плохо? Ты заболел? Грипп, лихорадка, белая горячка, шизофрения в последней стадии?

— Да не воспринимай ты все так трагично! Что в этом плохого? Просто мне стало в жизни тесно.

— Тесно? А работа в галерее? А картины? А аукцион на следующей неделе? А я?

— Все это остается без изменений. С галереей я отлично справляюсь, тем более что я в ней не один. Но я хочу увидеть жизнь с другой стороны.

— Ублюдок! Кретин! Сволочь!!! НЕНАВИЖУ!!!

— Успокойся! Я ведь уже устроился на работу!

— Еще бы! Какая сенсация для захудалой школы! Сам Каюнов ведет уроки рисования для первоклашек! Дерьмо вонючее! Несчастный козел! Псих пришибленный!

— Мне очень жаль, что ты меня не понимаешь. Но ничего, настанет время — поймешь. А если нет — что ж, тем для тебя хуже. Я в тебе не так уж и заинтересован.

Поступки Андрея с точки зрения обыкновенного человека были необъяснимы. Мне казалось, что весь мир будет смеяться надо мной. И не без оснований — ведь я связала свою жизнь с полным придурком! Я пошла черт-те на что, лишь бы устроить его в галерею, это стоило мне таких усилий, и вот теперь все коту под хвост… Помню, в тот день я заперлась в ванной и долго плакала от обиды.

Потом решила пойти в гости к Юле и посоветоваться с ней. Моя сестра была настроена более оптимистично:

— Ну и что? Учитель в школе — подумаешь, трагедия! Да, он придурок, идиот, но тебе придется с этим смириться. В конце концов, бывает и хуже. Тебе было бы лучше, чтоб он открыто связался с мафией?

— Откуда я знаю, что он с ними не связан?

— Но ведь он не дает тебе об этом знать? Он — особый человек, не такой, как я или ты, значит, к нему нужен особый подход. Он творческая личность, художник (от слова худо) — этот твой кретин. Ты же знала, что он за штучка, когда выходила за него замуж! И ты всегда любила его именно таким. Этот поступок лишь проявление еще одной его грани, вот и все. Глупая, не дергайся, лучше гордись своим мужем!

— Гордиться?! Мне?!

— Лучше посмотри на все это с другой стороны. По крайней мере ты имеешь мужа, отличного от всех остальных мужей. Короче, возвращайся домой, можешь от души плюнуть в супруга, и прекрати, корчить из себя дуру! В конце концов, главный его заработок — галерея, и ее он не бросит. Интересно, как тебе удалось его туда устроить? Молчи, я и так знаю, что это была ты! В общем, не вздумай снова (господи, уже в который раз!) с ним разводиться! Боже мой, если б не я, ты, наверное, не вылазила бы из бракоразводных процессов! Иди лучше домой и хорошенько подумай о моих словах!

Так постепенно и размеренно прошла уже неделя работы Андрея в школе, и я нашла в себе силы смириться. И вот однажды Андрей вернулся домой очень рано, в необыкновенном нервном возбуждении, с сияющими глазами.

— Танюш, у меня сегодня был один разговор (глупый смех)… Право же, я не знаю, как начать.

— С начала. Я слушаю внимательно, говори.

— Знаешь, мне предлагают персональную выставку с презентацией и телевизионным эфиром. Конечно, это будет бешено стоить, но я мечтал об этом всю свою жизнь! Таня! Самая большая и хорошо представленная выставка!

Никто из нас не знал, что за этими бессвязными словами начнется самый страшный кошмар.

Глава 8

«Невероятная сенсация (можно подумать, бывают сенсации вероятные!), убийцей оказался известный художник Андрей Каюнов. Подробности — в завтрашних выпусках новостей».

Я выключила телевизор и осталась сидеть в полной темноте. И вот, застыв перед погасшим телевизионным экраном, я думала, что именно так разливается пустота — в каждой трещинке необитаемой квартиры, в каждой клетке моего тела. Пустота. И почему-то заледенели руки.

«Убийцей оказался Андрей Каюнов…»

— Бедная! — Кажется, не в один разговор со мной сестра не вкладывала столько чувств. Целая масса, мировой океан тех чувств, которые, по мнению моей сестры, следует вкладывать (словно в коммерческий банк) в женщину, обманувшуюся в жизни.

— Бедная моя девочка! Бедная! — Отвратительное слово резью отдавалось в моих ушах. Было около семи утра. Накануне я заставила себя лечь в постель только в четыре.

— Танечка, милая, я звонила тебе весь вечер, до часу ночи, как только посмотрела семичасовые новости. Это ужасно, чудовищно! Бедная, представляю, сколько тебе пришлось пережить! Как это, должно быть, ужасно, понять однажды, что ты живешь с убийцей, маньяком и психом! Твой телефон не отвечал. Ты сняла трубку или отключила совсем?

Вечером я действительно отключила телефон. Никогда в жизни меня не предавали по-крупному. Конечно, было как у всех — какие-то сплетни подруг, неурядицы с мужем, сестрой, коллегами по работе. Пожалуй, самое крупное из всех — предательство родных. Но так бесчеловечно, нагло, в лицо — никогда. Силы воли хватило, чтобы отключить телефон. Если бы я не сделала этого, я не вынесли бы всех человеческих голосов, по-звериному орущих мне в душу.

А потом, как и множество раз, как и сотню раз — потому что больше ничего не оставалось делать, — я ходила по пустым комнатам, широко раскинув по сторонам руки, и мне казалось, что я кричу в пустоту этих стен изо всех сил, но на самом деле (я поняла это потом) я не издавала ни звука.

— Таня, я понимаю, удар слишком жесток. Но ты сильная, и ты переживешь. Когда его арестовали?

— Позавчера вечером.

— Ты видела это?

— Да. Вернулась со студии, застала милицию в квартире.

— Ты уже хоть что-то выяснила?

— Сто вторая статья, предумышленное убийство.

— Господи… Ты веришь?

— Нет.

— Так я и думала. А я тебя предупреждала!

— О чем?

— О том, что твой муж — псих! Маньяк! И что ты теперь собираешься делать?

— Не знаю.

— А я вот знаю! Первое — подать на развод! Второе — разменять квартиру! Третье — поехать в круиз по Средиземноморью! Четвертое — начать поиски нового мужа.

— Извини, но сейчас я не могу говорить, я спешу.

— Ты обиделась, да? Считаешь, что я сволочь? Но кто, как не я, предсказал все, что произойдет? Вспомни мои слова, я говорила тебе — твой муж сумасшедший, маньяк, я ни секунды не сомневаюсь в том, что он — убийца!

— Я сейчас положу трубку.

— Я к тебе сегодня вечером приеду.

— Меня не будет дома.

— Да? И где же ты будешь?

— В прокуратуре Или у следователя Целые дни — только там.

— У тебя есть адвокат?

— Нет.

— Что-нибудь придумаем Ладно, топай в свою прокуратуру И не сердись на меня, хорошо? Лучше подумай о том, что я тебе сказала.

Я повесила трубку и подумала «Завтра их будет больше, через дней пять — целый город, ко дню суда — вся страна. А пока только еще один Еще один человек, свято верящий в вину Андрея».

Телефон снова взорвался звонком:

— Говорит следователь Ивицын.

— Я понадобилась вам так скоро?

— По-моему, это в ваших же интересах, чтоб следствие поскорее закончилось.

— Вы слишком красиво говорите Если б вы еще говорили правду.

— Вы можете сейчас ко мне приехать?

— По закону я в полном вашем распоряжении.

— Оставьте иронию Я жду вас через полчаса: РОВД, кабинет 317.

Он подробно объяснил адрес Моя машина по-прежнему ржавела на стоянке После ареста Андрея я не решалась сесть за руль. Боялась разбиться, не справиться с управлением, скоропостижной смерти. Знала, что, если со мной что-то случится, Андрею уже никто не сможет помочь. Необходимо было думать об адвокате. Это надо сделать прямо сейчас, но я не знала, как именно. Наверное, следователь Ивицын предполагал, что при нашей жизни адвокатов у нас должно быть предостаточно, и ждал, когда я приведу хоть одного за руку, и радовался, что его до сих пор нет. Я еще не видела сегодняшних газет. Шел первый день после того, как по всем телевизионным каналам Андрея объявили убийцей. Я запрещала себе думать, что может случиться потом.

Следователь Ивицын встретил меня у входа — за эти несколько дней я уже успела привыкнуть к нему. Мы поднялись на третий этаж, прошли большую комнату, в которой было много столов и еще больше людей, затем проследовали в клетушку, огороженную перегородкой. Там еще помещался стол с пишущей машинкой и два стула. Ивицын сел за стол, я — перед ним.

— Вчера прокурор был слишком категоричен в разговоре с вами.

— Вы хотите сказать, что не верите в вину моего мужа?

— Я этого еще не знаю. Существует такое понятие, как презумпция невиновности. Всякую вину следует доказать.

— Вы тоже были категоричны раньше, как и прокурор.

— Существует слишком много белых пятен. Скоро будут известны результаты психиатрической экспертизы.

— Андрей не псих!

— Это решать не вам.

— Да уж, конечно, ведь нужно объявить моего мужа опасным сексуальным маньяком, не так ли?

— Его будут проверять. И если он педофил, все это выяснится.

Я вспыхнула:

— Вы не смеете…

— Вы узнаете о результатах. Теперь, очевидно, мы будем видеться с вами очень часто.

— Где находится мой муж?

— В СИЗО.

— Когда я смогу его увидеть?

— Не скоро. Когда закончится следствие. Перед судом.

— Почему?

— Так положено. Слишком тяжелый случай!

— Не смейте зубоскалить!

— А вы ведите себя культурно! Держаться в рамках приличия — в ваших же интересах. Знаете, я ведь решил сделать вам подарок.

— Подарок? Мне?

— Да. Я заинтересован так же, как и вы, в том, чтобы восстановить справедливость. Я собираюсь дать вам прочесть некоторые свидетельские показания. Это делать я не обязан, это вообще не положено. Более того, за это выгоняют с работы. Но, как я уже сказал, справедливость должна быть восстановлена. Тем более что во всей этой истории слишком много неясных мест. Вы поможете мне их выяснить.

Он вынул из ящика стола папку, достал из нее несколько машинописных листков и протянул мне.

— Вот, для начала показания совладельца галереи Кремера.

Я стала читать. Помню дословно:

«ИЗ ПОКАЗАНИЙ СВИДЕТЕЛЯ ГЕННАДИЯ КРЕМЕРА, СОВЛАДЕЛЬЦА ХУДОЖЕСТВЕННО-АНТИКВАРНОЙ ГАЛЕРЕИ ПО УЛИЦЕ КРАСНОГВАРДЕЙСКОЙ.

26 июля вечером должна была состояться презентация персональной выставки Андрея Каюнова и телевизионная передача с презентации. Я должен был принимать участие тоже. Каюнов находился в галерее с утра. Я пришел около девяти часов, кажется, без пяти, он уже был там. Галерея кишела людьми. Каюнов попросил меня заняться обычной текущей работой, потому что сам целиком был занят своей презентацией (он возился с ней, словно поп с кадилом). Фирмы-спонсоры, телевидение — я даже не знал большую часть тех, кто приходил к нему в то утро. Около половины десятого Каюнов сказал ребятам, дежурившим у входа в галерею, что к нему должен прийти мальчик, Дима Морозов, но в котором часу — не уточнил, и чтоб они его пропустили. Помещение галереи состоит из нескольких комнат. Два больших демонстрационных зала (в одном — живопись, в другом — антиквариат), за ними — внутренние помещения, три комнаты. Одна — общая, для сотрудников, другая — совместный кабинет, мой и Каюнова, за кабинетом — хранилище. Около половины десятого Каюнов вошел в наш кабинет и стал просматривать какие-то бумаги. Я уже давно находился там, занимаясь текущими делами. В одиннадцать Каюнов сказал, что выйдет не надолго; Я спросил, куда он идет. Он ответил, что к нему должен прийти мальчик, и он решил дождаться его на улице, а если ребенок не придет — тогда просто проветрится. Нет, телефон не звонил. Это я помню точно и хорошо. Не было никаких телефонных звонков! Каюнов вообще по телефону в то утро (до 11 часов) не разговаривал. Вернулся он где-то в тридцать пять двенадцатого. Выглядел как обычно, вновь стал заниматься своей презентацией. Я спросил, приходил ли мальчик, но Каюнов ничего не ответил. Диму Морозова я знал хорошо. Он часто приходил к Каюнову. Этот мальчишка был довольно шпанистого вида, грубый, уже в девять лет напоминающий уличного бродягу. Я возражал против его визитов в галерею — ведь у нас много ценных вещей, а мальчишка мог иметь таких же шпанистых приятелей. У нас с Каюновым даже был спор, когда мой коллега решил выставить в галерее рисунки Димы Морозова. Я возражал против этой идеи, но в конце концов Каюнов одержал вверх и рисунки были выставлены».

Прочитав, я отложила бумагу. Ивицын усмехнулся.

— Учтите, Кремер был единственным, кто находился в то утро в кабинете с вашим мужем. Эти показания просто убийственны. Теперь читайте дальше.

«ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА АНДРЕЯ КАЮНОВА.

Я договорился встретиться с Димой Морозовым 26 июля в одиннадцать утра в галерее. Зачем? Должен был отдать ему исправленный рисунок, поговорить.

Я думал, что успею до презентации, тем более что мне нравилось общаться с этим ребенком, и разговор с ним улучшил бы мое настроение, прибавил сил. Кстати, я еще не знал, что презентация будет точно 26-го, вначале это число только предполагалось. Если вы потрудитесь спросить руководителей фирм-спонсоров и всех тех, кто участвовал в создании передачи, они вам скажут, что день презентации стал известен только в последний момент, потому что существовало слишком много чисто технических проблем». Тут я прервала чтение:

— Вы потрудились спросить руководителей фирм-спонсоров?

— Читайте дальше! Есть материалы следствия, которые не разглашаются.

«Как известно, лето — время школьных каникул. Последний раз я видел Диму только 28 июня, он уезжал в деревню к бабушке и должен был вернуться только 24 июля. Поэтому мы договорились встретиться 26-го в одиннадцать утра в моей галерее. Я был там с раннего утра, занимался делами, связанными с презентацией. Около половины десятого я сказал ребятам, дежурившим у входа, чтобы они пропустили ко мне мальчика. Но в одиннадцать он не пришел. А в десять минут двенадцатого зазвонил телефон. Я находился в кабинете вместе с Геной Кремером, совладельцем, он занимался просмотром каких-то счетов.

«Мне нужен Андрей Каюнов». — Голос был мужской, хриплый, совершенно незнакомый. — «Я слушаю». — «Если тебя интересует этот сопляк, топай в подвал дома по Красногвардейской, 15. Подвал слева. Не заблудись!» — «Кто говорит?»

Но он уж повесил трубку. Я немедленно пошел искать этот дом. Вышел из галереи ровно в четверть двенадцатого. Гена слышал мой телефонный разговор полностью, но куда иду, я ему не сказал. Дом и подвал нашел очень быстро. Дверь была приоткрыта. Я стал спускаться по лестнице и увидел на нижних ступеньках кровь. В небольшом коридоре, примыкающем к лестнице, на полу была смешанная с землей кровь, она приобрела грязный оттенок. Комната тоже была забрызгана кровью. По запаху я понял, что кровь еще свежая. Части изувеченного тела были разбросаны по комнате. Диму я опознал с трудом. Мне хотелось закричать, но я не смог. Бросился бежать из подвала, руки тряслись… В подъезде я столкнулся с какой-то старушкой, чуть не сбил ее с ног. Наверное, она решила, что я сумасшедший. По дороге в галерею взял себя в руки. Почему не позвонил в милицию? Не знаю, растерялся. А потом уже было поздно. Потом я увидел из окна галереи, как по улице проехала милиция с включенной сиреной, увидел, как возле дома 15 начала собираться толпа. Я понял, что труп обнаружили, выскочил на улицу, бросился в толпу. Тело несли на носилках, и я закричал, что знаю его, что это мой ученик. Был составлен протокол опознания, потом меня повезли в отделение милиции, чтоб я подписал. Я не сказал, что должен был встретиться с ребенком, а они ни о чем меня не спрашивали. Как по-вашему — зачем бы я выскочил на улицу и устроил все это, если убийца — я? Рассказать, что уже был в подвале, не решился тоже. Конечно, это говорит против меня, но почему-то я не смог рассказать. Почему, не знаю.

— Когда вы вошли в подвал, записная книжка была у вас?

— Да, я всегда ношу ее с собой.

— Вы сделали запись про встречу с Морозовым?

— Да, я написал еще в июне, чтоб не забыть.

— Что означает — прекратить эту историю?

— Уже не помню.

— Когда вы выбежали из подвала, где был блокнот?

— Не помню. Я вполне мог потерять его там. Я находился в невменяемом состоянии.

— Когда вы обнаружили потерю?

— На следующее утро после презентации, в галерее. Но я не помнил, где именно потерял блокнот.

— Кто может подтвердить, что вам звонили в 11.10?

— Гена Кремер. В тот момент он был в кабинете».

Прочитав, я положила листки перед собой.

— Как вы думаете, кто из них врет? — спросил Ивицын.

— Кремер.

— А ради чего?

— Этого я не знаю.

— У Кремера был повод ненавидеть Каюнова?

— Вроде бы нет. Наоборот.

— А по-моему, каждое слово Каюнова — ложь. Неудачная попытка создать себе алиби. И с Кремером ему почему-то не повезло.

Я смотрела на Ивицына, испытывая странное чувство, словно ко мне приближалось то, что я обязана была понять, ухватить. Я спросила:

— В котором часу был убит Дима Морозов?

— Вы уже задавали этот вопрос, — недовольно поморщился Ивицын.

— Да. И вы не ответили на него. Но я хочу знать, в какое время был убит Дима Морозов.

Недовольство теперь читалось на лице Ивицына слишком явно.

— Это относится к следственным материалам, которые разглашать нельзя! Я вам уже отвечал, что повремени все сходится, тем более что ваш муж врет — он вышел из галереи не в одиннадцать пятнадцать.

Тут я сказала:

— Вы не хотите говорить время потому, что Дима был убит раньше. Раньше! До одиннадцати часов!

Ивицын нахмурился:

— Думайте о том, что вы говорите!

— Да, именно до одиннадцати часов, поэтому вы молчите! Вы понимаете, что, если Каюнов покинул галерею даже в одиннадцать или одиннадцать пятнадцать, совершить убийство он бы уже не успел. Потому, что невозможно изнасиловать, убить, разрезать на куски за пятнадцать или даже двадцать пять минут! Это полный абсурд! И это полностью доказывает невиновность Андрея!

Глаза Ивицына превратились в щелки.

— Вы берете на себя слишком много. По-видимому, с вами невозможно общаться по-хорошему. Единственный выход — только вызов повесткой!

Я промолчала. Он продолжил:

— Если вы будете вести себя так, вы ничем не поможете своему мужу.

Я снова ничего не ответила. Он протянул еще один машинописный листок.

— Что это?

— Показания некой Ксении Агаповой, пенсионерки.

«ИЗ ПОКАЗАНИЙ АГАПОВОЙ КСЕНИИ ВАСИЛЬЕВНЫ, ПРОЖИВАЮЩЕЙ ПО АДРЕСУ КРАСНОГВАРДЕЙСКАЯ, 15, КВАРТИРА 3.

Он на меня налетел, я как раз за молоком вышла и вот возвращалась. Я одна живу, пока силы есть ходить, я и хожу. Он на меня как налетит — глаза дикие, патлы всклокочены, руки дрожат, чуть с ног не сбил. Ну все, думаю, псих. Эта молодежь вечно сломя голову, вечно все шиворот навыворот. А из окна Таньки-то рыжей, к которой каждую ночь шофер «КамАЗа» приезжает и махину свою под окнами ставит, радиоточка время сказала — одиннадцать часов тридцать минут. Это, значит, когда тот черт на меня налетел. Ну, я тогда в голос, а он руками взмахнул, посмотрел дико — и бегом, бегом. Даже не извинился, вот так-то».

— Художественный бред, — прокомментировала я. — И что это показывает?

— Что хоть в одном ваш муж не врет.

— Он вообще не врет! Я помню, прокурор говорил что-то про показания матери Димы.

— Да. Я хотел вам их показать. Но сейчас их здесь нет, они в работе. Вы сможете прийти часов в шесть вечера сюда же?

— Да.

— Тогда до вечера.

Приблизившись к дому, увидела несколько грузовиков возле подъезда, в них грузили мебель. Это выезжали мои соседи. Возле машины суетилась бывшая соседка. Увидев меня, она отвернулась. Я вошла в дом. Дома стала звонить Кремеру. Трубку взяла какая-то женщина.

— Гену можно?

— Кто его спрашивает?

— Знакомая.

— А его нет.

Явная ложь. Я слышала мужской голос, который что-то ей крикнул. Голос принадлежал Кремеру.

Собираясь в студию четвертого канала, я вдруг поняла, что еду туда в последний раз. По дороге к кабинету своего шефа я старалась ни о чем не думать. Еще раньше я решила, что буду вести себя соответственно обстоятельствам. Заявление об уходе по собственному желанию написала ночью, и, если признаться честно, вырвала его у себя из сердца с кровью. Когда-то работа была моей жизнью. Теперь у меня ничего не осталось. Следовало сделать выбор — и я его сделала. Я не могла остаться.

Я открыла дверь кабинета Филиппа Евгеньевича и… застыла на пороге. Напротив Филиппа восседал прокурор, и они оба уставились на меня. К этому я не была готова.

— Зайдите, — ледяным тоном заявил Филипп, — вы явились очень кстати. Хорошо, что хоть раз в жизни не опоздали!

Это была подлая ложь! Во-первых, он не мог знать, что я приду, во-вторых, я не опоздала на работу ни разу в своей жизни. Пока я придумывала достойный ответ, он заговорил снова:

— После выпуска новостей вы проведете десятиминутное интервью с прокурором. Список вопросов возьмете у секретарши. Город наэлектризован, следует разрядить обстановку. Прокурор объяснит, что убийца арестован и опасаться больше нечего.

— Вот как? — сказала я.

Во взгляде прокурора сквозила ирония.

— Борис Александрович Драговский кратко изложит факты. Понятно?

Я молчала.

— Если все понятно и вопросов нет, можете идти.

— У меня есть один вопрос.

— Слушаю.

— Где вы потеряли свою совесть? Здесь?

— Я не понимаю… — Филипп раздулся, как индюк, но я его перебила:

— Я не собираюсь проводить никаких интервью и никаких выпусков новостей.

Достала из сумочки заявление, швырнула на стол. Кажется, прокурор Драговский получал от всего происходящего истинное удовольствие. Филипп стал красный, словно вареный рак, дрожащими руками он держал мое заявление прямо перед собой и пытался вникнуть в его смысл. В дверях я обернулась:

— Филипп Евгеньевич, вы просто грязный подонок!

Это привело его в чувство.

— Вы… Вы ответите за это!

— Только не вам!

Так закончилась моя карьера на телевидении. Я думала, что найду в себе силы пережить еще и эту потерю, но не нашла. Каждый шаг (по дороге домой) превращался в сгусток мучительной боли, было трудно дышать, и асфальт, расплываясь, кружился перед глазами.

К шести часам вечера я была в милиции. Большая комната опустела — лишь в далеком углу несколько человек склонились над слабо освещенным настольной лампой столом. Ивицын сидел в своей клетушке и что-то внимательно читал. Кивнул при моем появлении, сказал:

— Садитесь. Новости я уже знаю.

— Какие новости?

— Вы ушли с четвертого канала.

— Всегда говорила, что здесь — большая деревня.

— Земля полнится слухами. Новость сообщил мне Борис Александрович, прокурор, буквально минут за двадцать до вашего прихода.

— Представьте, я догадалась.

— Вы интересная личность. Действительно ли вы ничего не знали о своем муже?

— Я знаю о нем только то, что не понравилось бы вам!

— Так разговора у нас не получится. И где же вы теперь собираетесь работать?

— Не в уголовном розыске, это точно. Пока — нигде. До тех пор, пока не выяснится судьба Андрея.

— Это вы сказали красиво и умно. Вот, читайте.

«ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЕЛЕНЫ МОРОЗОВОЙ, МАТЕРИ ДИМЫ МОРОЗОВА.

28 июня я отправила ребенка на месяц к своей матери в деревню. Рассчитывала забрать его 24 июля, впрочем, так и забрала. Я собиралась в начале июля в Ялту, но так вышло, что моя поездка сорвалась. Если вы хотите знать, кто отец Димы, отвечаю: сейчас я и понятия о нем не имею. Мы не были женаты. Познакомились, когда я в ПТУ училась. Я ведь приехала из деревни, молодая была, глупая. А он был намного меня старше — лет на двадцать пять, если точно. Ну потом, короче, поразвлекался и бросил, а я не знала, что беременная, внимания на признаки не обращала, а когда спохватилась, так уже поздно было сделать что-то. Так Димка и родился. Я его решила в детдоме не оставлять, с собой забрала, мыкались так по углам, пока не попался один кадр. Он мне квартиру купил однокомнатную, сам был из Чечни. Долго я с ним была, он хороший был, Димку любил, а потом уехал, и я узнала, что убили его. А работаю я в ресторане. Кем? Когда официанткой, а когда подменяю девиц из варьете. Короче, моя жизнь вас не касается! А Димка у меня хороший, добрый был! Любил меня, хорошие слова говорил. В школе я у него ни разу не была. Так, все крутилась. А зачем? Дима хорошо учился. Он оценки приносил хорошие. Мы редко виделись. Он рано утром в школу уходил, а я ночью работаю, а когда он днем приходил, я спала или меня дома не было. Иногда я подбрасывала его на недельку-другую к приятельницам, пока хата была нужна. Или запирала его на кухне, когда ко мне кто-то приходил. А летом я его в деревню к мамаше отправляла, но ненадолго, потому что без него скучно было. Как же я теперь вообще без него буду… Димка мне редко что рассказывал про себя, но вскоре я заметила, что он как-то изменился. Когда заметила? Пару месяцев назад. Он стал издерганный и начал пропадать по вечерам, поздно (мне соседка рассказывала, что он очень поздно приходит, соседка за ним приглядывала). И сразу после школы он шел не домой, а еще куда-то. Издерганный стал, нервный, дотронешься ненароком — он аж весь вздрагивал. А один раз в синяках пришел, сказал, что подрался, а подробности я не спрашивала. А потом он пришел как-то, а у меня две подружки из ресторана сидели, ну, мы выпили, а он весь в слезах, и ко мне, и говорит: «Мама, что делать, если один дядя очень-очень плохой, и я это знаю? Это надо всем рассказать, да?» Я его спросила, чем плохой. «Ну, ко мне плохой, — говорит, — он себя ведет не так, как надо. Он меня обижает, пристает и говорит, чтоб я молчал». Моя подруга одна говорит: «Он что, голубой, твой дядя?» Ну мы захохотали, а пацан из комнаты вышел, ушел куда-то, а потом я начисто забыла об этом разговоре. Я тогда сильно пьяна была, и вот теперь только вспомнила. Еще однажды его какая-то училка в школе дерьмом собачьим и ублюдком подкинутым обозвала, он мне рассказал, так я взяла двух дружков, мы ту училку после работы подождали, Димка нам ее показал, мы к ней подвалили, ребята ножи достали, а я говорю: «Если ты, падла, мать твою, еще раз моего ребенка обзовешь, я тебе всю морду на клочки изрежу, и вообще тебя в какой-то канаве найдут, поняла, сука? И если кому хоть слово скажешь — в школе, в милиции, тебе не жить!» Ну она перепугалась и Димку моего больше не трогала. А еще я знала, что Димка красиво рисует — у него даже рисунки покупали, во как! Я всем рассказывала, очень гордилась. А насчет того мужика, о котором он говорил, я не знаю, кто это был. Больше Димка ничего не говорил, а я не спрашивала, хотя вру, нет. Когда 24 июля я его забрала из деревни, мы ехали в автобусе, он ко мне прижался и говорит: «Мама, я решил, я про того дядю плохого расскажу, и знаю, кому расскажу. Правильно так будет?» А я и говорю: «Правильно. Если он плохой, то расскажи». Больше мы об этом не говорили. А 25 июля я ушла как всегда, в восемь вечера. Димка был дома. Я вернулась на следующее утро, 26-го, около полудня, но Димки уже дома не было…»

— Таких матерей стрелять надо! — сказала я, закончив читать.

— В чем-то вы правы. Но она все-таки любила его по-своему. Считала, что любила. Вы видели ее?

— Нет, никогда. Андрей упоминал, что мальчик из неблагополучной семьи, без отца, что мать-пьяница и проститутка, но я не видела ее никогда.

— Она молодая, ей двадцать четыре года. Мальчика родила в пятнадцать. Худая, высокая, волосы короткие, крашеные, лицо испитое, выглядит лет на сорок. Это вам ни о чем не говорит?

— Нет.

— Ладно, вы можете идти. И приведите завтра хоть какого-то адвоката.

Глава 9

Постепенно Андрей стал моим наркотиком.

Этому способствовала моя сестра. Однажды она спросила (я лежала на диване, смотрела по телику какой-то фильм и поедала коробку шоколадных конфет, которую кто-то подарил Юле, а она сладкое не любила).

— Какие пары у тебя завтра?

— Две математики, физика и история.

— А сейчас сколько времени?

— Около полуночи. А что?

— То, что я не помню, чтобы ты когда-то хоть чем-то занималась! Я имею в виду, готовилась к занятиям. И не только сегодня. Я наблюдаю за тобой уже не первый день и успела заметить, что ты совершенно ничего не делаешь. Так что скажешь, золотко мое?

— Неслыханная наглость!

— Вот и я так подумала! Я не поверю, что вам ничего не задают.

— Мне Андрей решает, я у него переписываю.

— Что еще за Андрей?

— Один очень умный и симпатичный парень.

— Так… Зачаточная стадия семейной жизни? Разделение труда?

— При чем тут это? Андрей — просто умница, отличник и хороший парень. И у него потрясающие черные глаза. Я таких людей еще не встречала. Он мне все делает — контрольные, лабораторки…

Тут я обнаружила что-то странное во взгляде Юльки и резко прекратила свой монолог.

— Ты в него влюбилась! — прокомментировала сестра. — Ты в него влюбилась! Сто процентов! Надо было только увидеть твое лицо, когда ты принялась расписывать его глаза!

— Юля, но это совершенно не так!

— Не спорь! Я все равно лучше знаю!

Ночью я долго не могла уснуть, думая о Юлиных словах. Со всех сторон оказывалось, что Юлька права. Честь открытия принадлежала не мне, но, несмотря на это, я была рада. Признаки правды оказывались налицо. Я стала рассматривать в новом свете свои поступки, мысли, непроизвольные взгляды — истина представала во всем блеске. Я действительно влюбилась в этого чертова Андрея. Потом я стала искать признаки, говорящие о взаимности моего чувства. Их найти я не сумела.

Конечно, я еще могла реально смотреть на происходящее — глазами, пока не затуманенными безумной любовью. Что-то в глубине души мне подсказывало, что Андрей не очень подходящая для меня партия во всем. Слишком много девчонок бегало за ним, слишком много ходило вокруг сплетен. Его нечистоплотность в отношениях с женщинами просто бросалась в глаза. Да и хорошие поступки были столь редки, что, как ни пыталась я их перечислить, мне приходил в голову только один (то, что он мне дал переписать лабораторную). И еще, пожалуй, спас в первый день от физички. Это было много? Или наоборот — мало? Но разве недостатки близких людей мешают нам их любить? Тем, кого мы действительно любим, мы умеем прощать. Почти все. Или абсолютно все. Без обстоятельств. Он был бесхарактерным, слабовольным бабником (к сожалению, это я не могла не признать!), но… Но…

Каждое утро я дарила ему первый взгляд, и от того, в каком настроении он входил в аудиторию, зависело и мое душевное состояние в этот день. Я жадно вглядывалась в отражение солнечного света на его волосах, в малейшие изменения лица. Андрей (такой, какой есть) стал мне необходим — как глоток свежего воздуха, сумерки или рассвет. Мне не хватало его все те часы, которые я была вынуждена проводить за пределами института. Этот человек был незауряден, с первого взгляда я определила, что он не такой, как все. Именно поэтому за ним бегало такое количество женщин. И, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я жила только им — не потому, что мне необходима была хоть какая-то любовь! Подсознательно я даже чувствовала, что могу не стать с ним счастливой… Но мне хотелось слышать его голос, просто молча сидеть рядом. Впрочем, целая ночь ушла на то, чтобы разобраться: необходимо ему мое присутствие так же, как мне его? Все равно выходило, что нет…

На следующее утро я оделась красиво, накрасилась, сделала прическу и поехала в институт. Осенняя непогода уступила место последнему дыханию теплого солнечного света. Всю первую пару я не спускала глаз со входной двери. Он не пришел ни на вторую пару, ни на третью. Он вообще не показывался в институте целых два дня. А на третий я подсела к одной из тех девчонок, что постоянно ходили в его «свите».

— Ты уже знаешь главную новость? — спросила она.

— Какую?

— Неужели ты ничего не знаешь? Все ведь только об этом говорят! Ты первый темный человек. Словно живешь в джунглях!

— Да скажешь, наконец? Что произошло?!

— Каюнов забрал из института документы! Совсем!

— Что?! Ты это серьезно?

— Конечно! И выписался из общаги.

— Но почему?!

— Этого никто не знает. Если честно, он всегда был немного сдвинутый. Ни с кем не сходился особенно близко, все время молчал. Не откровенничал даже со своими бабами. А тут утром вдруг взял и пошел забирать документы. Потом выписался из общаги, забрал сумку и ушел. Никому не сказав ни слова. Мне ребята из его комнаты рассказали.

— Не могу понять! Зачем?

— Никто не может. Он же был в группе самый умный. Ему все легко давалось. В общем, как тебе главная новость? Я, например, потрясена!

До конца дня все падало из моих рук и я не находила себе места. К счастью, у меня хватило сил держать себя в узде. Я никогда не отличалась сильной волей, но, если было нужно, выдержать могла. Возвращаясь из института домой, не заплакала в автобусе. Просто снова почувствовала себя неудачницей, которая никому не нужна. А я бы сделала абсолютно все, только бы быть нужной ему.

Мне суждено было испытать не только пустоту. Так же я убедилась в избитой истине о том, что представляет собой женская дружба. Однажды Наташка и Людка не явились на первую пару.

И я села с той самой девчонкой, которая сообщила мне об уходе Андрея.

— Почему ты вчера не пришла? — спросила она.

— Куда?!

— Ну к нам в общагу. Мы отмечали день рождения. Весело было.

— Я не знала.

— Странно. Люда обещала все тебе передать. А потом нам сказала, что ты просто не хочешь прийти, потому что у тебя плохой характер.

— Это неправда! Она мне ничего не говорила! Я бы пришла!

— Может быть. Ведешь себя как дура… Знаешь, Наташка с Людкой — две суки. Обалдеть от них можно. Они взяли три бутылки водки, заявились к пацанам из комнаты Андрея, принялись их спаивать, чтоб выяснить новый адрес Андрея. Он же из города не уехал, вот они и принялись выпытывать. Озверели совсем, что им ничего не сказал.

— А должен был сказать?

— Ты что, уже совсем дура?

— Не понимаю… И те дали адрес?

— Нет. Наташку чуть с лестницы не столкнули, она оступилась, мордой о косяк двери стукнулась, теперь у нее под глазом фингал. Знаешь, они ведь спали с ним, с Каюновым — и Наташка, и Людка. Они даже поспорили с девчонками, что с ним трахнутся обе. И вот однажды Людка выждала, пока он останется один в комнате, прыг к нему и сама раздеваться начала. Ну, он и не выдержал. А на следующий день так же поступила Наташка. Они потом ходили по институту собирали с девчонок по десять баксов за выигранное пари. Можешь себе представить!

— Разве они ему нравились?

— Не в этом дело! Просто он относится к тому слабому типу мужчин, которые всегда выбирают наименьшее сопротивление. Такого понятия, как верность, для него просто не существует. Он готов с любой переспать. Но сам он при этом не думает, что причиняет кому-то зло. Понимаешь? Для него это естественный звериный инстинкт, такое поведение нормально. Инстинкт-то звериный, но вот жестокости в нем нет. И ничего ненормального тоже нет. Я-то знаю.

— Откуда?

— У меня брат в психичке работает. И я успела у него на работе наглядеться на психов. Я даже умею их различать. К нему часто привозят маньяков. Их в специальном отсеке содержат. Как собак. И у них всех есть что-то общее. Неуловимое. Это сложно объяснить. Этого нет у Каюнова. Он подонок, но не псих. И потом, он безобидный подонок. Хотя для кого как… Он по жизни ведет себя таким образом, словно ему позволено абсолютно все. Он настоящий эгоист, как и все слабые люди. А эгоист всегда считает себя правым. Конечно, в глубине души он-то сам, может, и знает, насколько он подловат. Но все равно, он не способен на настоящую жестокость. Понимаешь, что я хочу этим сказать? К тому же, обладая завышенным самомнением, он прекрасно понимает, что все, что бы он ни сделал, ему обязательно простят…

На второй паре я увидела, что у Наташки под глазом действительно сияет крупный фингал. Я сама подошла к ним.

— Ну Что, достали адрес?

— Какой еще адрес?!

— Тот, который искали.

Нисколько не смутившись (даже для приличия), огрызнулась:

— Не твое дело! Между прочим, я собираюсь за Каюнова замуж! — как самая наглая, выступила Наташка.

Я засмеялась:

— Если его найдешь!

Потом я ушла. Больше мы никогда не общались.

Приближалась зима. Выпал первый снег. Ударили морозы. Встав однажды утром, я отодвинула занавеску и увидела, как вся улица вместе с домами напротив стала белой, а на стекле расцвели ледяные цветы, лепестки которых переливались радужными искорками, напоминающими северное сияние. Я замерзла в легкой ночной рубашке, чтобы согреться, прижалась коленями к горячему радиатору и подумала, что прошло совсем немного времени с тех пор, как я навсегда уехала из дома. Однако время успело стать тысячей лет, и столько изменений произошло, я нашла любовь и снова ее потеряла и на приближающуюся зиму осталась одна…

Мой день рождения в октябре (по календарю выпавший на воскресенье) прошел вроде бы неплохо. Пришел Володя со своим другом, принесли большой букет белых роз, пришла поэтесса со своим люмпенизированным супругом, еще несколько Юдиных друзей. Я не приглашала никого — друзей у меня здесь не было, да никого и не хотелось звать. Единственное, в чем проявилась моя инициатива, стал торт — его съели быстро, за какие-то десять минут, и мне пришлось признать, что, несмотря на подгоревший крем, торт вышел довольно вкусным. Днем позвонила мать, поздравила меня и, даже не извинившись, сказала, что не могла приехать, и почему-то усиленно выясняла, не подружилась ли я с каким-нибудь мальчиком. Меня перекосило от слова «подружилась», и, сдерживая злобу, я усиленно лепетала в трубку нечто, по содержанию напоминающее американское «все о\'кей». Я не видела мать несколько месяцев, и мне хотелось ее увидеть. Я все ждала, что она приедет именно в этот день, и как ненормальная бросалась на каждый звонок в дверь. Но она не приехала. Голос Сергея Леонидовича, как всегда, был официален и сух, произнося заранее тщательно заученные поздравительные фразы, подразумевающиеся как поздравительные, потом прибавил, что посылку с подарком мне уже выслали. В целом день рождения прошел неплохо, только в течение всего вечера я постоянно ловила себя на мысли, что эти люди словно пришли не ко мне, потому что позвала их не я, и что, если б не было Юли (пригласившей всех Юли), никто не поздравил бы меня в этот день. Думать так было немного глупо, но я ничего поделать с собой не могла. Единственного человека, которого так хотелось видеть мне в этот день, я не могла не только пригласить, но даже найти.

Приближалась сессия. Мне было плевать на экзамены, на институт. Я любила Андрея. Я ничего не знала о его дальнейшей судьбе и подготавливала себя к мысли, что больше никогда его не увижу. Не хотела понимать, что потеряла его окончательно, и не хотела убеждать себя в этом, но здравый смысл брал верх над романтизмом, и на душе становилось горько и пусто. Однажды я проснулась с мыслью, что действительно рассталась с ним навсегда. Впрочем, между нами ничего и не было. Разве могли означать что-то несколько пустых, невзначай сказанных слов? Разве могло получиться что-то иное, кроме убийства скучного досуга? Но боль продолжала существовать, так же, как и Андрей, — с этим я ничего не могла сделать. Постепенно каждый день стал напоминать предыдущий — все как должно быть.

Однажды зимой я вернулась из института раньше, чем обычно, — отпустили с последней пары.

— Таня, ты не могла бы поехать к нашей поэтессе и отвезти ей свитер? Я обещала его еще на прошлой неделе.

Юля немного вязала, брала заказы у своих знакомых. Благодаря ее мастерству я щеголяла шикарными вязаными вещами, вызывая бешеную зависть окружающих.

— Она сама не может за ним заехать?

— Может. Но я же взяла у нее деньги еще на прошлой неделе, и мне очень неудобно.

— Хорошо. Я поеду.

— Если, конечно, ты ничем не занята и ничего не должна делать.

— Я свободна. Только объясни, где она живет.

Юля подробно нарисовала, как пройти к дому, и, пока я одевалась, пошла звонить.

— Она тебя ждет.

Я взяла сверток и пошла к троллейбусной остановке. К вечеру мороз усилился. Мне пришлось очень долго ждать троллейбуса, потом я, по своему обыкновению, потерялась среди новостроек, потом все-таки нашла нужный дом, но в подъезде не работал лифт, и, пока я дотащилась до седьмого этажа, поэтесса уже недоумевала, куда я умудрилась пропасть. Очевидно, я ей нравилась. Она долго поила меня душистым индийским чаем и кормила бутербродами с колбасой, сотню раз примеряла свитер и осталась очень довольна Юлиной работой. Когда я вышла от нее, было половина восьмого. Зимой темнеет очень рано, уже в половине четвертого, но в новых районах я открыла для себя какую-то особенную темноту — явление необычайно дикое, страшное и опасное, словно декорация из фильма ужасов, показавшаяся особенно чудовищной из-за отсутствия хотя бы одной лампочки на весь район. По пути к остановке я молилась, чтобы со мной ничего не произошло, никто меня не убил, не разрезал на куски и не спустил в канализационный люк. Наконец я доплелась до остановки и обнаружила, что там толпятся пятеро в доску пьяных мужиков. Мне стало страшно, но выхода не было, поэтому я сжалась в комок и, не глядя по сторонам, принялась ждать троллейбус. Другим способом уехать из этого района было невозможно. Но, очевидно, даже в маскировке я выглядела привлекательно, потому что через несколько секунд ко мне прицепился один из пьяных мужиков с нелепой фразой;

— Девушка, выходи за меня замуж.

Эта столь заманчивая (с его точки зрения) перспектива оставила меня совершенно равнодушной, и, понятно почему, я стала дико озираться по сторонам в поисках убежища, что было охарактеризовано моим собеседником следующей гениальной фразой:

— Что ты пялишься, он не придет!

Местность вокруг остановки была совершенно пустынной. Все внутри у меня заледенело. Тем временем «жених» решил, что уже достаточно сантиментов, пора переходить к делу, поэтому начал меня хватать и тянуть. Я закричала:

— Убери свои поганые лапы!

Моя сумка полетела через плечо и упала на асфальт. В этот момент от лесопосадки (видневшейся неподалеку) отделилась темная мужская фигура, быстро бросилась к нам. «Жених» отлетел в сторону, и чей-то знакомый голос резко произнес:

— Девушка со мной!

Я обернулась и, широко раскрыв глаза, закричала, полувопросительно, полуудивленно, но зато истерически:

— Андрей?!

Одновременно с моим криком послышался шум подъезжающего к остановке троллейбуса.

Глава 10

Утром под дверь подбросили газеты. Я не знала, что столько злобы может излить человеческая рука. Газеты стирали с лица земли меня и Андрея. Мои прогнозы сбывались.

«ОБЩЕСТВО И Я»:

«…следовало бы только взглянуть искушенным взглядом на бесталанную мазню Каюнова, чтобы понять — перед вами творение рук психически ненормального человека. Хотелось бы посмотреть в глаза тому, кто возьмется оспаривать виновность Каюнова — чудовища, заслуживающего такой же дикой смерти, которой подверг он ни в чем не повинных детей. Все это лишь власть денег — известно с давних времен, как способен уничтожить человеческую личность презренный металл. Мы все когда-то ужасались в школе описаниям римских оргий, жесточайших преступлений и причуд, совершенных обладателями крупных состояний. Теперь происходит то же самое. С помощью чьих-то грязных средств и низкосортной рекламы из посредственного ремесленника Каюнова была создана звезда. Но вот прошло время, и все встало на свои места. Каюнов оказался маньяком и убийцей, а его дешевая мазня потеряла всякую ценность. Может, история с Каюновым станет для кого-то жестоким уроком?»

«СЕВЕРНЫЙ ОКРУГ»:

«Итак, арестован Андрей Каюнов. Что же это? Чудовищные странности избалованной знаменитости или психические отклонения, которыми страдает каждый талантливый человек? Факты бесспорны — и уже теперь, не дожидаясь суда, можно с уверенностью заявить: известный художник Андрей Каюнов оказался убийцей. Можно только надеяться, что убийца не избежит наказания и справедливость восторжествует».

«ЦЕНТРАЛЬНАЯ ТРИБУНА»:

«…что же касается жены грязного убийцы, Татьяны Каюновой, бывшей сотрудницы четвертого канала, то народ уже давно пустил в оборот гениальную пословицу: муж и жена — одна сатана. Следует еще разобраться, почему эта женщина так горячо защищает своего супруга-убийцу. Всем известна та дешевая показуха, когда Каюнова отказалась сообщить в эфире заявление прокурора города только потому, что в нем содержалась информация, обвиняющая ее мужа!» О какой нравственности может идти тут речь — ведь это были факты, утвержденные прокуратурой! Если человеку нравится общаться с чудовищем, значит, что-то не в порядке и в его душе».

«ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА» — подробное изложение фактов.

КОММЕНТАРИИ: «Существует такое понятие, как презумпция невиновности. И сложно утверждать что-либо до суда, до завершения следствия. Но на сегодняшний день факты таковы, что Каюнову надеяться не на что. Если бы суд рассматривал только эти доказательства, приговором стала бы смертная казнь. Но не будем забегать вперед. Еще идет следствие, и впереди — суд. Мы будем подробно информировать вас о дальнейших событиях».

Газеты пахли свежей типографской краской. Стал звонить телефон.

— Это из газеты «Северный округ». Несколько слов. Вы верите что ваш муж — убийца?

Повесила трубку.

— Это из газеты «Слово народа». Почему вы ушли с четвертого канала?

— «Вечерняя газета». Кто будет защищать на суде вашего мужа? Кстати, собираетесь ли вы с ним разводиться?

После нескольких звонков я с ожесточением отключила телефон. Потом раздался звонок в дверь. Я открыла. Там было двое — один начал меня фотографировать, другой завопил: «Ваш муж — убийца?!» Я с трудом захлопнула дверь. Через несколько минут сцена повторилась, но уже с другими типами.

Я позвонила Ивицыну:

— Почему вы не оградите меня от травли?

— Да? Что, серьезно? Но это же поразительно! Видите, ваш муж сумел расшевелить целый город! Чтобы пресса так суетилась?! Да я в жизни такого не припомню! Обычно, чтобы твою фамилию упомянули в газете (хоть несколько строчек), следует заплатить круглую сумму. Эти, из прессы, уже привыкли сидеть и ждать — кто больше заплатит, о том и пишут. А чтоб даром, да еще и суетились, да еще и во всех газетах… Милочка, такого просто не бывает! Вы — героиня дня! Поздравляю! За антирекламу платят деньги. А вам все дается бесплатно. И на что же вы жалуетесь?

После разговора с Ивицыным в дверь снова позвонили, я заорала:

— Я вызову милицию, если вы не уберетесь!

— Танечка, милая, ты что? — раздался голос моей сестры.

Сестра вошла в квартиру с каким-то низеньким лысоватым и полным мужчиной.

— Знакомься, это Роберт. Он адвокат, специалист по уголовным делам. Согласен вести твое дело.

Мне он не понравился с первого же взгляда, но выбора у меня не было. Он начал говорить с порога:

— Все знаю, все читал. Из показаний вашего супруга мы сделаем конфетку! Во-первых, докажем, что звонок в галерею был, во-вторых, добьемся свидания. В общем, дело пойдет. А на процессе — представляете, камеры, журналисты, толпа, все кричат, а вы — как королева…

Он нес полный бред, размахивал руками, горячо жестикулировал, смахнул с журнального столика несколько книг, но даже не заметил и внес в затхлую атмосферу моей квартиры огромный заряд бронебойной энергии! А я была слишком измучена, чтобы возражать. Это был единственный человек за несколько жутких дней, точно знающий, что предпринять, с кем поговорить — короче, точно знающий, что и как следует делать. Мне показалось легче легкого переложить часть моего непомерного горя на профессиональные адвокатские плечи. Он в две минуты выбил мое согласие на ведение дела Андрея. Заставил подписать соглашение. Я подписала, почти не глядя. Я была слишком измучена и ослеплена собственным горем, чтобы пристально вчитаться в дерзкий смысл написанных там слов… Я не видела, что по этому соглашению набегали чудовищные проценты в оплате… Только потом, после суда, после всего, я поняла, как нелепо и юридически безграмотно, но хитро и ловко была составлена эту бумага, созданная затем, чтобы обманывать таких дур, как я… Впрочем, это случилось потом, а пока Юлька отправилась на кухню варить кофе, мы уселись в гостиной, где я стала вводить своего новоиспеченного адвоката в курс дела. Надо отдать ему должное: слушал он меня очень внимательно, все понимал с полуслова и быстро вникал в суть.

— Будем бить на аффект! Будем делать все, чтобы скостить срок…

Он делал вид, что знает подробности дела Андрея лучше меня. И эти лживые, в общем-то, глупые слова смогли меня успокоить…

А через час, оставив в квартире Юльку и научив, как отбиваться от журналистов, мы поехали к Ивицыну. Я взяла свою машину, Роберт сидел рядом и излагал свою теорию защиты:

— Прежде всего мы докажем, что ваш муж вышел не в начале двенадцатого, а чуть позже. Ну приблизительно в 11.20. Потом будем ждать результатов экспертизы. Короче, не сомневайтесь, скоро ваш благоверный будет на свободе.

Я пропускала его слова мимо ушей. Потерянные в пространстве… Это выражение сохранилось в моей памяти еще с институтских лет. Эти слова обозначали полную отрешенность от реального мира. Я чувствовала себя потерянной в пространстве, словно была выброшена на необитаемый остров и пыталась докричаться до человечества сквозь непробиваемую стену, за которой никого не было.

Это случилось прошлой ночью. Я сидела одна в неосвещенной пустой квартире, и было так одиноко и дико, и тогда, потеряв человеческий облик, я вдруг завыла истерически, по-бабьи. Наверное, страшное со стороны зрелище. Я сидела на полу одна, вцепившись в волосы и выла с надрывом, чтобы хоть кто-то — неважно кто — просто вошел в эту комнату… Но никто не входил. Никто и не мог прийти. Пустота, отражаясь от стен, впивалась в мою душу, и мне хотелось увидеть в проеме распахнутых дверей силуэт Андрея — но только в дверях никого не было… И сейчас, за рулем машины, я ощущала ту же пустоту и одиночество, я хотела кричать и выть, только приходилось соблюдать общепринятые нормы, а рядом сидел совершенно посторонний человек, излагая высоким фальцетом безумную чушь. Я терпела его потому, что, кроме него, никого не было. Затормозив у входа в здание РОВД, я обернулась к Роберту и резко сказала:

— Послушайте! В первую очередь добейтесь свидания с мужем, а теории будете излагать потом…

Мне показалось, что Ивицын был знаком с Робертом. Даже не знаю, почему так показалось. Ивицын сказал, что ему нужно задать мне несколько вопросов.

— Надеюсь, вы не будете нарушать права моей клиентки? — сказал Роберт.

Ивицын от него отмахнулся.

— В котором часу 28 июля ушел ваш муж? Я имею в виду вечер 28 июля.

— Не помню.

— Послушайте, этим вы никак ему не поможете.

— Я действительно не помню.

— Но он уходил?

— Кажется. Меня не было дома, я была в студии.

— Когда вы вернулись, он был дома?

— Не помню.

— Что было в руках вашего мужа, когда он уходил?

— Я не видела, как он уходил.

— Вы хотите составить супругу компанию?

— Эй, без запугивания! Моя клиентка действительно ничего не помнит, — сказал Роберт.

— Что было в его руках?

— Ничего.

— Вы ведете себя просто глупо.

— Я не буду давать показания, потому что я ничего не помню. А вы докажите, что я лгу!

— Впрочем, ваши показания не очень нужны. Вот, читайте.

Мы с Робертом склонились над листками бумаги.

«ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА АНДРЕЯ КАЮНОВА.

Портфель с инструментами подбросили в галерею. Инструменты мне не принадлежали. Я никогда не видел их раньше. По случайности я захватил их домой.

ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ. Вы утверждаете, что никогда прежде не видели этих инструментов?

ОТВЕТ КАЮНОВА. Да, утверждаю. Они мне не принадлежат.

ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ. Но на инструментах обнаружены ваши отпечатки пальцев. Как вы это объясните?

ОТВЕТ КАЮНОВА. Это естественно — я же брал их в руки, чтобы рассмотреть.

ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ. Но ваши отпечатки были единственными.

ОТВЕТ КАЮНОВА. Я уже сказал, что брал в руки. Может, этим я стер другие отпечатки?

Звонок раздался вечером, не помню, в котором часу. Я никуда не собирался уходить. На этот раз позвонили мне домой. Тот же голос, что и 26-го. Я сразу понял, с первых его слов, что это убийца Димы. Он сказал:

— Ну как, понравилось? В этот раз понравится еще больше, потому что нам надо поговорить. Станция Белозерская, Северный вокзал. Лесопосадка около станционной постройки. Половина девятого. Инструменты захвати с собой, я тебе на хранение их давал. Если не трус, то поговорим.

Я уже знал, что поеду. Взял портфель с инструментами. Зачем? Я решил, что убью этого гада — так, как он убил Диму Морозова. Сказал жене, что у меня деловая встреча. Купил на Северном вокзале билет на электричку до Белозерской, в 19.15. Приехал на станцию ровно через час, в 20.15. Было очень темно. Я пошел в лесопосадку, но заблудился и никого не встретил. Я ходил там ровно час, разозлился и бросил портфель в кусты. Уехал последней электричкой в город в 21.15. В половине одиннадцатого был дома. Это все, что я могу сказать. Мальчиков я не видел. Так же, как и Дима, они занимались в моем классе. Я и представить не мог, какая им угрожает опасность».

— Существуют показания кассирши с вокзала, которая запомнила Каюнова, купившего билет на электричку в 19.15. По ее словам, детей с ним не было, Каюнов был один. Это обстоятельство сейчас выясняется. По заключению экспертизы, мальчиков убили между восемью тридцатью и девятью часами вечера. Есть заключение экспертизы об отпечатках пальцев — на орудиях убийств найдены только одни отпечатки, и они принадлежат вашему мужу. Об этом вы уже прочитали. На Белозерской Каюнова никто не видел, очевидно, он купил билеты в автомате. В последнюю электричку с этой станции он сел один. Кстати, обратного билета у него не найдено. Нет и свидетелей, показывающих, что обратно Каюнов уехал именно электричкой. Это обстоятельство также проверяется. Он мог уехать автобусом из поселка в 20.30. Учтите, то, что он сел в последнюю электричку один, известно только с его слов.

Я перебила Ивицына:

— Но он вернулся домой в половине одиннадцатого! Я его ждала!

— Ага, значит, все-таки решились заговорить!

— Но это правда!

— А кто знает? Вы — жена, заинтересованное лицо.

— Да нет же!

— У вашего мужа был в руках портфель, когда он вернулся?

— Нет.

— Тем не менее по времени все совпадает.

— Как могли мальчики сами оказаться ночью на Белозерской?

— Я же вам сказал — выясняется! Дети играли в детективов, и убийца каким-то образом заманил их загород. Детские игры порой бывают небезопасны.

— У вас есть еще вопросы ко мне?

— Нет, вы можете идти. А вот адвокат пусть останется — я должен побеседовать с ним.

— Все уже закончилось? А где Роберт? — спросила Юлька, когда я вошла в квартиру.

— Остался беседовать с Ивицыным. Кстати, где ты этого Роберта откопала?

— Порекомендовал наш общий знакомый. Ну, тот, кто устроил твою карьеру.

— А…

— Как тебе Роберт?

— Вроде ничего. На безрыбье и рак рыба.

— Зря так говоришь. Он спец.

— Я надеюсь. Юля, я очень устала.

— Расскажи, что произошло с твоей работой?

— Позже.

Я легла на диван в гостиной. Все заволокло туманом. Юля ушла, буквально через несколько минут вернулся Роберт. Он завалился в кресло и начал без предисловий:

— Все слишком сложно, давайте о гонораре.

— Я же подписала с вами соглашение.

— Безусловно. Но мне следует аванс.

— Сколько?

— Пять тысяч долларов.

— Для начала?

— Дело безнадежно. Понимаете? Безнадежно! Чтобы добиться хоть какого-то результата, необходимы деньги. И я объясню вам зачем. Вы понимаете, что вашему мужу грозит смертная казнь? Необходимы свидетели. Никто не станет говорить даром. Вы думаете, что я бессовестный вор и деньги пойдут мне в карман? Ни в коей мере! Тому десять, тому — двадцать, тем — пятьдесят, и, если рационально использовать эту возможность, смертная казнь начнет отдаляться все дальше и дальше, пока не исчезнет вдали. Вы улавливаете мою мысль?

— Да. Хорошо, я дам вам деньги. Но не сейчас, через несколько дней. Сейчас у меня нет столько наличных.

— Договорились. Скажите, вы собираетесь возвращаться на телевидение?

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Потребуется слишком много денег. Вы можете не вытянуть.

— Я все рассчитала. Если вас это волнует, то не беспокойтесь. Денег хватит.

— Ладно. Теперь я вас кое о чем спрошу. Только отвечайте мне предельно откровенно. В тот день, 26 июля, вы действительно не виделись с мужем?

— Днем — нет. Я позвонила ему, мы говорили по телефону. Вечером один из его друзей заехал за мной на машине, чтоб отвезти на презентацию выставки.

— Ваш муж был обеспокоен?

— Трудно сказать. Ночью его мучили кошмары. Но на следующий день все было как обычно. Когда я вернулась после съемки домой, он был очень подавлен — из-за смерти Димы.

— Теперь к вечеру 28 июля. Когда он ушел?

— Время не помню. Я спросила, куда он идет, он ответил, что у него деловая встреча. Я не поверила. А потом вышел в прихожую с тяжеленным портфелем. Раздался телефонный звонок.

— Вы слышали звонок?

— Да. Но это был его друг. Андрей говорил по телефону, а я решила посмотреть, что находится в портфеле. Но тут Андрей вернулся, хотел вырвать портфель у меня из рук, но не рассчитал, портфель упал, был жуткий грохот. Жутко рассердился, выскочил, — хлопнув дверью…

— Когда вернулся?

— В половине одиннадцатого. Но без портфеля. Мы поругались. Потом он предложил куда-то уехать. Я отказалась. А на следующий день я вернулась домой, и… Уходила в студию, он сказал: «Не беспокойся, ничего не случится за один день…»

Роберт ушел через полтора часа. Заставив меня поговорить с журналистами. Я не хотела этого делать. Но Роберт говорил о том, что необходима огласка, следует приостановить поток грязи, выливающийся в прессе… Перед дверью квартиры, в коридоре, я разговаривала с несколькими журналистами. Стараясь не отвечать на их вопросы, я сказала, что верю в невиновность Андрея, что люблю его по-прежнему, не обвиняю ни в чем, надеюсь, что справедливость будет восстановлена и настоящий убийца найден.

На следующее утро в газетах напечатали: «Супруга убийцы Татьяна Каюнова жалеет о том, что не помогла мужу убивать детей! Каюнова утверждает, что убийства детей ее мужем — явление нормальное. Бывшая телезвезда считает, что любовь к маньяку дает множество острых ощущений, и она ни за что не собирается отказываться от них. Она способна сама убить любого, сомневающегося в нормальности ее мужа». Господи, какой это был ужас… Прочитав газеты, я сказала, что подам на них в суд, ведь я не говорила ничего подобного… Роберт уговорил меня этого не делать. «Лучше пусть травят, чем молчат», — сказал он.

Это было около девяти часов вечера. Я лежала на диване и смотрела специальную передачу четвертого канала, посвященную нравственности и компетентности бывших сотрудников. А именно: Филипп Евгеньевич и незнакомые мне личности рассуждали на тему, почему ушла с телевидения Татьяна Каюнова. И вот в самый патетический момент, когда Филипп проливал слезу над грешной моей душой со словами «чисто по-человечески ее можно понять», раздался телефонный звонок, — Говорит Ивицын.

— Что-то случилось?

— Кремер изменил показания. Позвоните своему адвокату и вместе с ним сейчас же приезжайте.

— В такое время?

— Дело слишком серьезное, чтобы думать о времени! Вам необходимо все это знать.

Я нашла в сумочке визитку Роберта, позвонила ему домой, передала слова Ивицына и попросила немедленно ко мне приехать.

— сказал, как именно изменил? — спросил Роберт.

— Нет, ничего. Как вы думаете, стоит надеяться?

— Кто знает…

Здание РОВД было темным. Большая комната с множеством столов тоже была темна, только в клетушке Ивицына горел свет. Мы вошли.

— Я вас ждал, — сказал он, — вот читайте.

«ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ГЕННАДИЯ КРЕМЕРА.

Подчиняясь жесточайшему давлению со стороны Андрея Каюнова, я был вынужден дать ложные показания. Я понимаю, что могу быть привлечен за дачу ложных показаний и осознаю всю юридическую ответственность. Каюнов обещал мне огромную сумму денег, если я солгу, деньги должен был передать один из его прихлебателей. Но Каюнов меня обманул и денег не дал. Поэтому я теперь даю правдивые показания. Как оказалось чуть позже, один из ребят, охранников, дежуривших возле двери, запомнил точное время ухода Каюнова из галереи утром 26 июля, и он первый спросил меня: «Почему ты солгал, что Каюнов ушел в 11 утра, когда он ушел намного раньше?» Это правда! Дело в том, что Каюнов 26 июля вышел из галереи не в 11, а в 10 часов утра! Я лгал. Каюнов обещал мне деньги, чтобы я сказал — он вышел на час позже. Но это было не так! Каюнов вышел из галереи 26 июля ровно в 10 часов утра и вернулся в половине двенадцатого».

Роберт молчал. Я пыталась понять смысл написанных слов, потом спросила:

— Какому давлению? Какие деньги? Что он несет? Андрей же в тюрьме! Как он мог из тюрьмы оказывать на него давление?

— Через вас, например. Ведь вы звонили Кремеру.

— Я?!

— Да, вы, утром, очевидно, прочитав показания Кремера и вдохновившись тем, что он действительно сказал ложное время…

— Вы прослушивали мой телефон? Это незаконно! Вы не имеете права!

— Мы прослушивали не ваш телефон, а Кремера. Прокурор дал санкцию, все было законно. Мы проверяли заявление Кремера о том, что на него оказывают давление.

Я вспомнила о том единственном звонке…

— Да, я звонила ему, но Кремера не было дома. И звонила совсем по другому поводу…

— Это неважно. Теперь вы видите, что любое давление на Кремера могло быть оказано?

— Нет, не вижу.

«ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ВИКТОРА ПОПОВА.

Утром 26 июля я дежурил у входа в галерею. Я работаю платным охранником в галерее на Красногвардейской уже несколько месяцев. Каюнов вышел из галереи ровно в 10 утра, я хорошо помню время и готов отвечать за свои слова. Я сам лично закрыл за ним дверь. Когда приходили из прокуратуры, Кремер давал показания, и я слышал, как Кремер сказал, что Каюнов вышел в 11 часов. Я очень удивился — единственными людьми, видевшими, как выходил из галереи Каюнов, были я и Кремер, я спросил, зачем Кремер лжет. Он начал что-то про деньги, но я посоветовал ему не рисковать, а лучше пойти и рассказать правду. Что он и сделал».

Роберт молчал.

— Вы все пытали меня о времени убийства, — сказал Ивицын, — но теперь все сходится. С прошлыми показаниями Кремера действительно выходила неувязка, это вы верно подметили. По заключению судмедэкспертизы, Дима Морозов был убит около 10.30 утра 26 июля. А к обвинениям вашему супругу прибавляется еще одно — об оказании давления на свидетелей. Между прочим, сейчас проверяется, кто именно оказывал это давление и могли ли вы это сделать.

Садясь в машину Роберта (мы приехали на его машине, потому что бежать за моей на стоянку заняло бы слишком много времени), мы оба хранили тягостное молчание. Было половина двенадцатого ночи. Темный город спал. Подъехав к моему дому, Роберт затормозил у подъезда. Потом потушил фары, обернулся ко мне и сказал:

— Между прочим, вы понимаете, что это — конец?

Глава 11

Прошло несколько дней. Утром после ночного визита в РОВД приехал Роберт.

— Был у Ивицына. Следствие почти закончено.

Ждут только заключения психиатров. На самом деле следствие вести никто больше не будет. Доказательств достаточно, выше головы.

— А презумпция невиновности?

— Чушь собачья! Всего хватит на три процесса. Все в наличии: и отпечатки пальцев на орудиях убийства, и время, и армия свидетелей. Единственное, что еще можно сделать, — доказать, что ваш муж псих. Но и это вряд ли поможет.

Я вручила ему пять тысяч долларов.

— Скажите, почему Кремер так ненавидит вашего мужа?

— Не знаю. Раньше они были друзьями.

— А кому в действительности принадлежит галерея?

— Андрею. Но Кремер считается совладельцем.

— Слышал, что галерею купили мужу вы?

— Я только посоветовала ему приобрести. От кого вы слышали?

— Да так, земля слухами полнится…

Прошло еще несколько дней. Вовсю светило солнце, стояла жара. Город опустел. Листья на верхушках деревьев свернулись, пожелтели, высохли. Днем город вымирал. Мне больше не подбрасывали газет под дверь. Очевидно, тому, кто это делал, опротивела вся история, или не хватило денег, или он уехал из города, как и большинство обитателей. Я сама теперь покупала газеты, надев для конспирации темные очки. Но конспирация не удавалась. Меня все равно узнавали — очевидно, мое лицо слишком долго было на виду. При случайных встречах на улице мои знакомые переходили на другую сторону. Однажды какая-то незнакомая женщина подошла и плюнула мне на блузку со словами: «Чтоб ты сдохла, сука!» Газеты в тот день я так и не купила, потому что бегом вернулась домой и разревелась до конца дня. Ни в прокуратуру, ни к Ивицыну я больше не ходила, предоставив Роберту появляться там вместо меня. Наконец все оставили меня в покое — и репортеры, и ублюдки, угрожавшие по телефону. Настал период затишья. Кроме Роберта, никто не звонил в мою дверь. Общественный интерес к делу моего мужа совсем затих. «Ничего, — каркал Роберт, — скоро все начнется сначала, подождите только!» Заключение экспертизы задерживалось. «Решают, что написать», — говорил Роберт. Он появлялся у меня раз в два дня, отдохнувший и загорелый. Я удивлялась, почему Роберту запрещено видеться в тюрьме с Андреем. Что запрещено, сказал мне он сам. Я вынула старую фотографию Андрея и поставила на тумбочку рядом с кроватью. Глаза Андрея улыбались мне и говорили: «Ничего не случится за один день».

Следовало заниматься делами. Говоря о делах, всегда подразумевались деньги. Теперь, когда Андрей находился в тюрьме, я уже не могла распоряжаться банковскими счетами, записанными на его имя. Очень часто, долгими часами слоняясь без дела по пустой квартире, я думала о том, что многие женщины выходят замуж ради денег и ради этого даже убивают своих мужей. А я отдала бы все состояние и все деньги, все, чем я когда-то владела, чтобы мне только вернули моего мужа.

Это случилось вечером, вернее, ночью. Уже прошла неделя. Я смотрела по телевизору какой-то американский фильм. Вдруг погас свет. Я поспешила выключить телик. И в этот самый момент что-то тяжелое влетело в окно, я услышала звон разбитого стекла. Бросилась к окну, но следующий камень (это были камни) попал мне в руку, причинив сильную боль. Я закричала и тут услышала, как в других комнатах бьются стекла. Камни летели со всех сторон. Дикий грохот и звон разбитого стекла наполняли квартиру минут десять. Потом все стихло. Я поднялась с пола (внутренний голос приказал мне лечь на пол), подошла к окнам. Два больших окна в гостиной были полностью разбиты, ворвавшийся в комнату ветер в каком-то странном трагическом танце трепал занавески. На улице я рассмотрела трех подростков, лет 14–15, в доску пьяных. Увидев меня в окне, они заорали и снова стали бросать камни, но стекла уже были разбиты, и камни падали прямо на ковер. Я прислонилась к простенку между окнами и стала ждать, пока они уйдут. Минут через десять на улице уже никого не было. Сильнее всего пострадали окна в гостиной, одно в спальне (другое чудом уцелело) и в кухне. Окно в ванной (выходившее на другую сторону) не пострадало. Света по-прежнему не было. Очевидно, население близлежащих домов решило не реагировать на разгром моей квартиры. А может, считали битье моих окон заслуженным и правильным? Улица оставалась пустынной, а любопытные, подходившие к освещенным окнам напротив, сразу же исчезали. Было около половины второго ночи. По руке текла кровь, и халат был безнадежно испорчен. Я перевязала руку в. ванной и вызвала милицию. В ожидании их прихода хотела позвонить Ивицыну, но поняла, что не знаю куда. На работе его быть не могло (два часа ночи, какая работа!). Домашнего телефона я не знала. Через полчаса приехала милиция (двое лбов в форме омоновцев, машину оставили у подъезда). Осмотрели окна, захватили с пола один камень как вещественное доказательство, записали приметы трех подростков, составили протокол, заставили меня написать заявление и уехали. Света все еще не было. Заснуть я не могла. Я занавесила окна шторами, потом зажгла свечку. Попыталась читать, но строчки прыгали перед глазами. В квартире стало прохладно. Измучившись, отбросила книгу, потушила свечу и стала просто сидеть в темноте, глядя перед собой. Прав бы Роберт — началось второе действие трагикомедии. Думать об этом было совсем тошно.

Утром позвонила Роберту, и он обещал привезти кого-то вставить стекла. Позвонила Ивицыну, он сразу же приехал. Я рассказала ему подробности.

— Мой адвокат обещал найти кого-то, чтобы вставить стекла. Но где гарантия, что на следующую ночь их снова не побьют? Может, мне так без стекол и сидеть?

Ивицын подумал и неохотно сообщил, что оставит внизу, в вестибюле, одного охранника.

Роберт привел двух мрачных типов со стеклами, они обещали, что за день все сделают. А пока я не должна выходить из квартиры. И еще сказал:

— Вы что, надеетесь, что ваших хулиганов кто-то станет искать?

Я ответила: «Нет, не надеюсь». После того как рабочие вставили стекла, я спросила, не могут ли они посмотреть, что со светом. Они пошли смотреть.

— Вам не только стекла побили, — прокомментировал Роберт, — вам еще и пробки выкрутили, между прочим, исключительно в вашей квартире.

Значит, кто-то из них поднялся на этаж… Мне стало нехорошо. Починка света и стекла обошлись в астрономическую сумму.

— Ну вот и начался второй этап, — повторил Роберт мою мысль. — Может, вам лучше уехать из этой квартиры? Хотя бы временно?

— Мне некуда идти. И потом, Ивицын обещал оставить внизу охрану.

— Ну я б на это надеяться не стал. Охранник посидит до десяти вечера и уйдет. А если даже не уйдет, все равно даже на улицу не вылезет, когда вам снова стекла начнут бить. Может, подумаете?

— Мне некуда идти! И почему я должна уходить из собственной квартиры?

— Потому что находиться здесь становится опасно! Думаете, вам хулиганы побили окна? Нет! Это не хулиганы! Это общественное мнение во всей его красе! Которое только начинает проявлять свою великую любовь к вам!

— Что же делать? Если милиция не собирается меня защищать, положусь на бога.

— А ваша сестра? Вы не хотите переехать к ней хотя бы до суда?

— Вы думаете, что после суда меня оставят в покое? Нет, у Юли своя жизнь, я не хочу ей мешать. И потом, положение еще не безысходное. Бывает и хуже. Нет, я никуда не уйду.

— Как хотите. Я вас предупреждал.

Вечером я снова осталась в квартире одна. Старалась понять, что нет смысла бояться — все равно, что бы ни произошло, я ничего не смогу изменить. Теперь мне не сможет помочь никто. Разве только судьба.

Черные, навеянные особенной горечью мысли травили мозг: ради кого ты терпишь все это? Ради убийцы, если твой муж действительно убил? Все эти люди верят в его вину. Может, ошибаешься именно ты, а не они? Я гнала эти мысли прочь. Но через некоторое время они снова возвращались — черные, тяжелые, злые.

Андрей плохой человек. Слабый, поддающийся чужому влиянию, абсолютно безвольный. Человек, который не умеет бороться с соблазнами и сомнениями. Для таких легче всего отступить. Способный на предательство и трусость… Может, убийцы и должны быть такими. Не знаю. Только он — не убийца. Он слишком слаб для того, чтобы убить. Я знаю это. Чувствую. Понимаю. Он способен на любую подлость или коварный поступок. Но он никого не сможет убить.

Прошло еще несколько дней. В моей квартире больше ничего не случилось. Об аресте Каюнова стали писать газеты, выходящие в других городах, — скупо, несколько жалких строчек, режущих, словно по сердцу ножом. Зато о ночных событиях в моей квартире ни в газетах, ни в новостях не было ни слова. Не было и в тех сплетнях, которые Роберт мне приносил.

— А знаете, чего все ждут? — сказал он.

— Чего же?

— Результатов экспертизы. Вот тогда действительно станет ясно. Между прочим, для окончательного вердикта съехались медицинские шишки со всей страны. Вам теперь осталось только молиться, чтобы вашего мужа признали психом… Из психушки человека гораздо легче вытащить, чем из настоящей тюрьмы…

— Не понимаю…

— Если будет доказано, что он псих, то есть не соображал, что делает, его отправят в психушку и суда не будет, не будет и смертной казни. А из психушки всегда легко вытащить кого надо. Понимаете? Я тут ищу кое-какие концы к этим шишкам. Серьезно говорю: единственное спасение вашего мужа — чтоб его признали психом.

И текли деньги сплошным потоком в липкие руки Роберта, и пять тысяч долларов первоначального гонорара стали просто копейками по сравнению с тем, сколько я заплатила ему потом. Так незаметно оказался закрытым мой личный счет в банке и остались только счета Андрея, которые я не могла тронуть…

Мы столкнулись с Робертом на лестнице. Я шла в магазин, чтобы купить хлеб и кое-что из продуктов. Он схватил меня за руку и сказал:

— Танечка, понимаете…

У него было красное растерянное лицо. Я спросила:

— Вы были в прокуратуре? Пришло заключение, не так ли…

Он молчал. Я встряхнула его за плечи:

— Говорите!

Он подбирал слова.

— Да говорите же, ну! Что там написано? Я спрашиваю!

— Психически нормален, с сексуальными отклонениями.

— Не верю.

— Что не верите?! Я почти наизусть заучил: психически нормален, с сексуальными отклонениями! Педофил! Убийства совершал в полном рассудке, отдавая себе отчет…

— Роберт, что вы говорите! Но могут же быть мои свидетельства…

— Не унижайтесь, это все равно ничего не даст. Вы заинтересованное лицо с подмоченной моральной репутацией…

— Я?! Да как вы смеете…

— Весь город о вас судачит. О вас и директоре четвертого канала, о том, как вы попали на этот канал…

— Это ложь!

— Может быть, но какое теперь все имеет значение? В вас хотят видеть манящий ореол сияющего порока, неподвластный обычному обывателю. Вы слишком красивы, и, даже если взять в расчет только это, порядочности и нравственности вам не простят…

— Я же могу доказать… Господи…

— Что вы докажете? А знаете, вы покраснели. Не скажешь, что вы были звездой. Ваши свидетельства в расчет не примут, только посмеются и плюнут вам же в лицо. Тем более что есть в реальности заключение судмедэкспертизы… Ваш муж…

— Не повторяйте! Это чушь! Чушь собачья! Кому знать, как не мне…

— Вас так тянет все время унижаться передо мной? Да прекратите, в конце концов! Успокойтесь! У вас есть больший повод для волнений: к концу этого дня заключение появится во всех газетах полностью, во всех новостях без сокращений! Вы понимаете это? Полностью, без сокращений!

И тогда моя сумка полетела в него.

— Но вы же обещали! У вас же были какие-то концы! Что же теперь — суд, расстрел, да?

— Танечка, я ничего не смог сделать.

Он довел меня до дверей квартиры, и в собственной гостиной со мной случилась истерика. Когда я чуточку успокоилась, спросила его:

— Вы читали заключение лично?

— Да.

— Значит, вы видели его и держали в руках?

— Ну конечно!

— Тогда я тоже хочу его видеть!

— Зачем?

— Вот хочу — и все.

— Мне кажется, это уже невозможно. Оно в прокуратуре.

Я потянулась к телефону и набрала номер Ивицына.

— Это Татьяна Каюнова. Я хотела бы увидеть заключение экспертизы.

Молчание. Несколько позже:

— К сожалению, нельзя. Заключение находится у прокурора, оно подшито к делу и будет передано в суд. Но ваш адвокат его видел.

— Да. Я хотела бы сама.

— Это невозможно и не положено. Достаточно было ознакомить защитника…

— Все, что написано в заключении, — заведомая ложь!

— Пожалуйста, успокойтесь! Работала высококвалифицированная комиссия, ведущие специалисты страны, причем достаточно долго. Не может быть никакой ошибки.

— Это неправда! Мой муж — полноценный здоровый мужчина. Я могу это доказать!

— С каких пор вы стали профессором психиатрии?

— Я его жена!

— Понимаю, как вам тяжело. Прожить столько лет с человеком и вдруг узнать, что он…

— Ничего вы не понимаете и не можете понять! — Бросила трубку.

— Зачем вы это сделали? Неосторожно разговаривать с ним таким тоном! — укоризненно сказал Роберт.

— Плевать мне на осторожность! И на ваше мнение! Я еду в прокуратуру.

— Вы сошли с ума!

— Нет! Я еду к прокурору!

Я вскочила с места и стремительно пошла к выходу, по дороге отыскав свою сумочку и в ней — ключи от машины. Роберт бежал за мной следом, я заперла дверь, и мы пошли к стоянке.

— Вы больная! Совершенно ненормальная! Но разя ваш адвокат, придется ехать с вами.

В прокуратуре дежурный попытался меня задержать, но я сказала:

— Если хотите меня остановить — вызовите подразделение ОМОНа!

И бегом бросилась к лестнице. Дежурный выскочил из-за заграждения, принялся что-то кричать, но я не разбирала слов. Рядом бежал Роберт, потный и задыхающийся.

Секретарша в прокурорской приемной попыталась преградить мне дорогу, но я оттолкнула ее и ворвалась в кабинет. Прокурор сидел за столом. Увидев меня, он очень удивился, брови его поползли вверх и лицо приняло глупое выражение.

— Я хочу видеть заключение экспертизы по делу Каюнова!

— Что вы хотите? — Он поднялся из-за стола.

Я стояла перед ним и тяжело дышала.

— Как вы сюда вошли? — спросил он.

— Я хочу видеть заключение!

— Слышал. У меня его нет.

Краем глаза я увидела на столе белый листок с гербом известного медицинского института в углу, бросилась к столу, но он перехватил листок и так же быстро спрятал его в ящик.

— Отдайте! Я хочу знать, кто сфабриковал эту ложь! Немедленно отдайте!

— Вон отсюда! — сказал он спокойно, но угрожающим тоном.

— Вы подменили заключение!

— Сами выйдете или вызвать охрану?

— Вы за это ответите! Это же уголовное преступление!

Он нажал кнопку на столе, и через секунду в кабинет ворвались двое здоровенных омоновцев.

— Ну как, сами уйдете? Или вас вывести? — спросил прокурор.

Только теперь я обратила внимание на Роберта, который стоял рядом со мной с лиловым лицом, трясущимися руками, и, вытирая платком лысину, гнусаво бубнил:

— Танечка, это неблагоразумно, выйдите отсюда, не следует себя так вести, пожалуйста, вернитесь домой…

Я повернулась и покинула кабинет прокурора. На последнем лестничном пролете первого этажа я пошатнулась и упала бы, если б Роберт не подхватил меня.

— Вы вели себя просто чудовищно! — сказал он. Я ничего не ответила.

Потом мы вернулись в мою квартиру, и, блуждая по комнате, Роберт проповедовал, что еще не все потеряно, что эту экспертизу можно оспаривать и вообще существует масса всяких надежд… И, перескакивая с одного на другое, тут же начинал о том, что мне не следует вести себя так, что я могла попасть в скверную историю, меня могли задержать, и даже он не смог бы меня вытащить… На что я ответила, что он не смог бы вытащить таракана из тарелки, не то что человека из тюрьмы… Потом сказала:

— Оставьте меня одну.

— Я позвоню вам завтра вечером. — Он захлопнул за собой дверь.

В спальне я легла на кровать, вдавливаясь лицом в подушку. На тумбочке стояла фотография Андрея, и глаза его лучились удивительным светом. Я подняла голову:

— Я люблю тебя. Я тебя люблю, что бы ни говорили все вокруг! Очень тебя люблю! Ты меня слышишь?

Он не слышал. За окном ветви деревьев плакали на ветру. В собственной жизни я полагалась на судьбу очень редко.

Заключение экспертизы принесло слишком сильную боль. Я ждала выпуска утренних газет (где должно было появиться заключение полностью), как самого страшного проклятия. Полностью — это значит масса безумных, пустых слов, не соответствующих истине. Кто их придумал? Зачем? Завтрашним утром город будет смаковать по деталям мою оплеванную любовь и почти убитую душу. Пытаясь смириться, спрашивала: почему, за что… Но была лишь бессонница — и ночи моей любви, полузадушенные воспоминания о счастье. Их нельзя выставлять толпе напоказ, они испарятся от одного прикосновения чужих рук. Они уже исчезают — счастливые воспоминания о прошлом. Когда боль отступала, каждый раз прихватывая с собой новые нервные клетки, я говорила себе, что я просто патентованная дура, идиотка, кретинка, повредившая Андрею всем, чем только могла, потому что слова, сорвавшиеся с моих губ, не прощают. Не прощают обвинения в подмене заключения, которое я проорала в кабинете прокурора. Как повернулся мой язык, громко, во всеуслышание крикнуть правду… Естественно, заключение я в глаза не увижу. Мне его никто никогда не покажет — это понятно. Существует явная установка на информацию, которая нужна, чтобы убить Андрея. Кому нужно его убить? Если б можно было доказать, что в заключении все неправда, потому что… потому… Фотографии! 26 июля! Это фотографии! Как же я могла забыть! Девчонка, ворвавшаяся в мою квартиру! Стоп. Фотографии — подделка. Да, но кто будет об этом знать? Никто не станет разбираться. На снимках изображен Андрей с девицей в самом разгаре любовного акта. Единственный выход: убедить их, что у Андрея была любовница, значит, он нормальный. Я бросилась к шкафу, в один из ящиков которого утром 26 июля положила злополучный конверт. Только сейчас, восстанавливая все в памяти, я понимаю, какую жестокую шутку сыграла со мной судьба. Это дико, чудовищно: любящая жена пытается доказать своре бешеных бессовестных псов, что у супруга давно была любовница, а значит, он нормальный. Такой, как все…

Фотографии при обыске не пострадали. Небольшой конверт упал за стенку и так остался лежать. Даже я отыскала его с трудом. И вот теперь я уже готова на все… Я даже предпочитаю видеть его с другой, чем там, где он находится теперь. Я решила не посвящать Роберта в свой план.

Утром я сидела в кабинете Ивицына, наблюдая, как изменяется его лицо. Наконец он оторвался от снимков.

— Почему вы не говорили раньше?

— Думала, что этого можно избежать.

— Вы ее знаете?

— Знаю только ее имя — Вика. Больше ничего.

— Расскажите еще раз, как получили фотографии.

— Это было утром 26 июля. Она позвонила, и я открыла ей дверь. Сказала, что уже почти год она любовница Андрея. Я ей не поверила, пока не получила эти снимки. Еще сказала, что Андрей был против ее встречи со мной, но она его не послушала, потому чтохочет выйти за него замуж. Я пыталась ее выгнать, она стала устраивать скандал. В конце концов я вызвала охранника, и он ее выставил.

— Вы показывали фотографии мужу?

— Да. Он сказал, что уже порвал с ней, потому что хочет остаться со мной. С помощью снимков (их сделал какой-то ее приятель) она пыталась шантажировать Андрея.

— Кстати, никто из друзей вашего мужа и работников галереи никогда не видел рядом с ним другой женщины. Мы опрашивали их всех.

— Это естественно. Женатые мужчины не любят выставлять своих любовниц напоказ всем.

— Чего вы хотите добиться?

— Разве это не показывает ошибочность экспертизы?

— Охранник, дежуривший у вас дома, категорически отрицает, что выводил из вашей квартиры каких-то девиц. Утверждает, что вообще не видел вас утром.

— Но охранников же было двое… — Я еще не поняла полностью, какой удар мне готовится.

— Вы сами прекрасно знаете, что у вашего мужа не было других женщин!

— Я не понимаю…

— А я вот понимаю, что вы лжете, и эти фотографии — подделка.

Он бросил снимки на стол.

— Искусная подделка, которую сфабриковали вы сами. Посмотрите сейчас на свое лицо — более яркого признания вины мне не приходилось видеть. Никаких любовниц не существовало! Боже мой, как пришла вам в голову эта чудовищная мысль! Знаете, следует усомниться в вашей нормальности.

Теперь он стоял, возвышаясь надо мной. Я чувствовала на своих губах вкус катастрофы.

— Вам будет предъявлено обвинение в попытке запутать следствие с помощью ложных улик. Вслед за своим мужем вы предстанете перед судом!

— Но я не лгу! — Крик вырвался из меня помимо воли. — Она действительно принесла мне эти фотографии в то утро!

— Замолчите! — Ивицын и не собирался меня слушать. — Неужели вы рассчитывали, что я полный идиот и не смогу отличить поддельные фотографии от настоящих? Или я сегодня первый день работаю следователем? Знаете, я вам искренне сочувствовал, но сейчас ясно вижу: вы такая же плесень, как и ваш муж! А теперь уходите и не забудьте позвонить своему адвокату!

— Позвольте мне все вам объяснить!

— Я обещаю вам, что к завтрашнему утру отыщу фотографа, который сделал эти снимки по вашему заказу! А теперь уходите отсюда, иначе я вас задержу. Вон отсюда!

Глава 12

— Представлять ваши интересы — все равно что бросаться головой вниз с обрыва. Но я никогда не ожидал того, что вы сделали! Я просто не ожидал такого от вас!

Взвинченный до предела, взбешенный и страшный, Роберт бегал по комнате, сотрясая воздух. Впустую. Я сидела на диване, поджав ноги, и совершенно не слышала его слов.

— Можете искать другого адвоката! Нет, все, хватит! Плевать я хотел на вас и на ваши деньги! Слышите? Я плюю на ваши деньги и отказываюсь работать!

— Хватит сотрясать воздух!

— Нет, вы сами понимаете, что натворили? Вы попадете в тюрьму!

— Роберт, я не понимаю, что происходит! Я не могу этого понять!

— Вы что, еще и сумасшедшая?! Вы не понимаете, что вас посадят? Кое-кому не терпится это сделать!

— Заткнитесь, в конце концов! Ни в какую тюрьму я не попаду потому, что ничего не сделала! Пожалуй, только одно — рассказала правду. Где-то убивают войны, где-то — болезни, бедность, голод, а здесь — правда.

— Что вы тут философствуете?! Плевать я хотел на ваши деньги и на вас тоже!

— Черта с два! Прекратите ломать комедию и давайте думать, как возможно доказать, что никаких фотографий я не делала.

— Если бы у нас существовал, как на Западе, суд присяжных, то, слушая вас, все до единого обливались бы слезами умиления.

— Бог мой, Роберт, да прекратите наконец истерику! Меня тошнит от вашей эмоциональности! Давайте ближе к делу!

— Хорошо! Я вас в сотый раз спрашиваю, какого черта вы поперлись туда с этими фотографиями, не показав их мне и не посоветовавшись со мной?

— Я хотела просто помочь Андрею! Я ничего подобного не предполагала!

— Да уж, конечно! Если вы хотите совсем отмазаться, понадобятся деньги. Много-много-много денег. Вы разоритесь.

— Пусть. Если это поможет Андрею.

— Да при чем тут Андрей? Речь идет о вас! Вы понимаете? Только о вас! Вашему Андрею уже никакими деньгами помочь нельзя! Его уже ничего не может спасти. А вас — может. Я еще точно не знаю, какая понадобится сумма. Следует заплатить Ивицыну, еще кое-кому. Потребуются наличные — и сразу.

— Вы что имеете в виду? Вы заплатите Ивицыну, ион прикроет дело?

— Нет, вы не просто дура, вы патентованная, марочная идиотка!

— Роберт!

— Вы где живете? Вы на луне живете? Вы с луны свалились? У меня просто здоровья нет вас выносить! Вы городите чушь, которую даже пятилетний ребенок постыдился бы сказать. Я вам объясняю: потребуются деньги, чтобы заплатить Ивицыну и нужным людям, тогда дело будет закрыто, и все обойдется только истерическим криком о вашей безнравственности! Скажите лучше, фотографа они действительно могут найти?

— Да откуда, какого, к черту, фотографа? Вы что?.

— Ладно, но если вы мне солгали…

— Вы устроите еще одну истерику, потом потребуете побольше наличных и свалите загорать на Кипр!

— Да ну вас к черту!

Я успела взять себя в руки за одну только ночь. На следующее утро мы с Робертом ехали к Ивицыну, чтобы окончательно обо всем договориться. Чтобы уточнить сумму, которую я должна заплатить. По дороге, в машине, Роберт давал мне последние наставления:

— Держитесь уверенно и спокойно. Не митингуйте, громко не выступайте. Не дай вам бог повторить выходку в прокуратуре. Если станете себя так вести — вам никто уже не сможет помочь. Не нервничайте! Успокойте себя тем, что через несколько дней вы увидитесь с мужем.

— Это правда?

— Да. Время суда приближается. Вспомните, я же обещал вам свидание, но только перед судом. Ведите себя спокойно и молитесь, чтоб на суде не слушалось и ваше дело.

Я давно уже перестала считать, сколько раз за последний месяц мне приходилось переступать порог здания РОВД. Этот месяц состарил меня на тысячу лет. Говорили, что внешне я не изменилась ни капельки, но это было не так. Все минуты и дни, недели, целый месяц я жила в сплошном темном тумане, в мире, который потерял краски, и, если случайно сквозь непробиваемую толщу мрака сиял слабенький огонек чьих-то так походящих на правду слов, мне приходилось даже против собственной воли идти за тем человеком. У меня не было сил разобраться самой, где истина, где ложь. Единственное, что запомнилось, только выжигающая все на пути своем боль… Я просыпалась от нее по ночам, мне казалось, что я кричу и протягиваю к кому-то руки, но я молчала — всегда, даже во сне, да и кого я могла позвать, к кому прикоснуться рукой, если в действительности в комнате никого, кроме меня, не было. И голос Роберта нудно читал запоздавшую юридическую мораль, и еще — скрип шин по утренней мостовой.

— Прекрасно-прекрасно, вас давно уже ждут, — сказал довольный — Ивицын.

— Неужели нашли фотографа? — ехидно спросила я.

— Нашли-нашли, — сказал Ивицын, — конечно, нашли.

Возле стола в клетушке Ивицына сидел маленький, плешивый, очкастый старичок.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Ивицын, — сейчас между вами будет проведена очная ставка.

Только в этот момент я заметила прыщавую девицу, вдавившуюся в самый угол, в готовности выставив свои тощие руки над клавиатурой пишущей машинки.

— Гражданин, вы знакомы с этой женщиной? — обернулся к старичку Ивицын.

— Да, — прошепелявил старичок.

— Расскажите, как вы познакомились с ней? — Гулко звучали клавиши пишущей машинки.

— Я фотограф, имею небольшую мастерскую, в которой работаю уже очень давно. Эта женщина пришла ко мне и попросила сделать фотомонтаж. Она принесла с собой фотографию мужчины, вырезанную из журнала, и фотографию обнаженной парочки в весьма фривольной ситуации. И попросила сделать фотографии так, чтоб с девицей оказался мужчина из журнала. Мне очень часто приходилось делать подобные вещи, это ведь такая тонкая, деликатная работа. Но я не знал, что это связано с уголовным делом, я низа что не стал бы этим заниматься, потому что всегда был в хороших отношениях с милицией. Конечно, я не спросил женщину, зачем ей снимки, я не задаю лишних вопросов своим клиентам, и они во мне очень ценят это качество. Я думал, что она хочет немного припугнуть кого-то — например, подругу или поклонника, Нет-нет, никакого шантажа, не дай господь, у меня и в мыслях не было! Нет, все законно — она сама так сказала! Да, она сказала, что все совершенно законно и мне нечего опасаться. Я и представить себе не мог, что это связано как-то с убийствами. Она пообещала хорошо заплатить и сдержала свое слово. Мы условились на семьсот долларов, а это, как вы понимаете, очень много. Я выполнил работу в срок и отдал ей. Это было два дня назад. А потом ко мне пришли из милиции, и я все понял…

— Вы уверены, что это та самая женщина?

— Да. Это она.

— Гражданка Каюнова, вы знакомы с этим человеком?

Только теперь до меня стал доходить смысл его слов. В глазах становилось все темнее и темнее, что-то, словно плита из железобетона, давило на грудь.

— Вы узнаете этого человека?

Вопрос Ивицына вывел меня из забытья.

— Нет! Нет, я впервые его вижу!

— Прекрасно. Вы в этом уверены?

— Я никогда не видела его прежде! — машинально вскочила с места. — Да как вы можете такое делать? Неужели я могла знать о результате экспертизы два дня назад? Каким образом?

— Вы не знали результатов! Вы просто знали, кто на самом деле ваш муж и догадались, что экспертиза все откроет и огласит официально. И тогда вы задумали этот план. А когда результаты стали известны, вы привели его в действие.

— Нет! Это чудовищно! Вы не имеете права! — Мой голос сорвался на крик. Роберт предостерегающе ухватил меня за руку, но было поздно, я вырвалась и закричала еще громче: — Это ложь! Как вы смеете! Как вы можете это делать! Это же преступление! Вы не имеете никакого юридического права! Вы прекрасно знаете, что я ничего не делала! Я потребую официального расследования вашего произвола, я докажу, что вы подставили свидетеля! Я пойду по всем инстанциям! Где вы откопали этого типа? Он же лжет! Вы знаете лучше меня, что он лжет! Он ответит за все так же, как и вы!

— Да как вам не совестно! — перебил меня старичок, тоже вскочив с места и начав размахивать руками, выкрикивая слова высоким фальцетом. — Вы подставили меня под статью и еще смеете утверждать, что мы с вами незнакомы!

Девица в обалдении смотрела на нас, прекратив печатать. Наши крики привлекли внимание, потому что в дверь стали заглядывать чьи-то лица.

— Вы не смеете! Это ложь! Это подлость! — Мой давно сорвавшийся голос солировал в этом хаосе. И сквозь безумие боль сжала горло, все смешалось в одно мгновение — крики Ивицына: «Держите себя в руках!», Роберта: «Успокойтесь!», старика: «Это она врет», выпученные глаза девицы… Горло мое сжали стальные тиски, и все исчезло за пару секунд. Я очнулась в незнакомой длинной комнате, лежа на холодном диване. Рядом стояли Роберт и врач в белом халате. Врач держал в руках шприц. В воздухе был разлит острый запах камфоры.

— Вам лучше? — спросил Роберт, увидев, что я открыла глаза.

— Да. Что это было?

Боль почти отпустила меня, остался лишь саднящий осадок и безграничная слабость.

— Вы потеряли сознание, Ивицын вызвал «Скорую». Вам стало плохо с сердцем.

— Сердце? — Я посмотрела на врача. Он был молод и симпатичен.

— Да, — сказал он. — Но все уже хорошо. Это сильный нервный стресс. Я сделал вам укол. Теперь следует поехать домой и поспать. Всего доброго.

Врач ушел.

— Я отвезу вас домой, — сказал Роберт. — Знаете, что сказал Ивицын, когда мы перенесли вас в другую комнату на диван, ожидая приезда «Скорой»? «Надеюсь, что теперь я встречусь с ней исключительно в суде».

— Что ж, это взаимно, — ответила я.

По дороге домой в машине царило гнетущее молчание.

— Я не знал, что у вас больное сердце, — нарушил его Роберт.

— Оно никогда не было больным.

— Теперь будет. Странное дело с фотографом. Татьяна Каюнова, вы можете объяснить, почему вас поймали на такой дешевой лжи?

— Роберт, вы не имеете права.

— Ладно, я пошутил. Все понятно — Ивицын цену набивает. Теперь вам придется оплатить и то, что затратили на старичка-фотографа.

— К чему вы клоните?

— Ни к чему. Все хотят жить. Вот Ивицын цену-то и набивает. Пусть все остается как было. Я отвезу вас домой и вернусь.

— Зачем?

— Чтобы узнать сумму.

— Но я думала, что теперь…

— Я же вам популярно объяснил — инсценировка с фотографом была задумана затем, чтобы получить от вас побольше денег. И они своей цели добились.

Тут, подъезжая к моему дому, мы увидели толпу. Роберт резко затормозил, потом обернулся ко мне и побледнел.

— Это что такое?

Откуда я могла знать? Улица была перекрыта двумя милицейскими фургонами, но, странное дело, представители власти вовсе не собирались разгонять толпу. Омоновцы просто стояли возле своих машин, опустив щиты на асфальт. Толпа что-то скандировала, но стоял такой гвалт, что разобрать слов не представлялось возможным. Подъехав поближе, мы увидели, что толпа собралась возле моего подъезда…

— Роберт, но они же… они возле моего подъезда…

— Началось, — сквозь зубы процедил он, потом добавил: — Устроили митинг протеста.

— Против чего?

— Против вас и таких, как вы. Есть другой вход в дом?

— Нет.

— Что ж, в квартиру мы не попадем. Нас разорвут в клочья, как только мы выйдем из машины.

— Но милиция…

— Что милиция? Она даже пальцем не пошевельнет, вы же видите!

— Что же делать?

— Откуда я знаю?! Я вас давно предупреждал!

Пока мы стояли, нас заметили, со стороны толпы полетели какие-то угрозы, от машин отделился один омоновец и направился к нам.

— Проезжайте!

— Мы живем в этом доме, — сказал Роберт, — именно в этом подъезде.

Омоновец пристальней вгляделся в меня и спросил:

— Вы Каюнова?

— Да.

— Подождите.

Он отошел к своим и что-то им сказал. Посовещавшись минут десять, человек пять омоновцев подошли к машине.

— Выходите, мы попробуем вас провести.

— Идите все время за мной, — шепнул Роберт. Омоновцы окружили нас, когда мы вышли.

— Приезд мировой кинозвезды на Каннский фестиваль, — съехидничал Роберт.

Толпа насторожилась. Мы сделали несколько шагов по направлению к подъезду. Я стала различать надписи на плакатах: «Убирайтесь!», «Убийцы, мы вам покажем!», «Фашисты!», «Смерть Каюнову!». Я почувствовала смутный ужас. Как только мы двинулись, меня узнали в ту же секунду. Толпа, притихнув на мгновение, словно вздохнула, потом издала дикий вопль и бросилась ко мне. И в ту минуту начался ад, который буду помнить до конца своих дней. Омоновцы из машин бросились в толпу. Началась бойня. Ко мне тянулись какие-то руки, скрюченные, словно сведенные судорогой пальцы, искаженные злобой лица — выливалась животная ненависть толпы… Роберт прижал меня к себе, и в кругу омоновцев мы стали рваться к подъезду. С оглушительным ревом сирен приехали еще несколько милицейских машин. Я плакала от ужаса.

— Бегите к подъезду! — крикнул омоновец и толкнул нас вперед.

Мы с Робертом пытались бежать, но на нас уже набросилось несколько человек. Скрюченные пальцы вцепились мне в волосы, в одежду, в лицо и стали рвать. Кровь потекла по груди, по лицу, голова была словно в огне — кто-то рвал мои волосы. И тогда я закричала. Я стала дико кричать и метаться из стороны в сторону, пытаясь вырваться из окружения тех, кто хотел разорвать меня на куски. Помню до мельчайших подробностей мой крик. Словно это была не я, а незнакомое мне обезумевшее от ужаса и боли человеческое существо. Сквозь боль послышался шум бьющегося стекла и скрежет металла — это разбили машину Роберта. Кто-то вырвал меня из толпы, с силой втолкнул в подъезд, я упала на пол вестибюля. Я не успела обернуться и разглядеть лицо своего спасителя. Одно знаю — это был не Роберт. Внутри холла, за пределами досягаемости толпы, сидело несколько омоновцев. Они сидели в креслах, спокойно разговаривали и смеялись, а их начальство пило из термоса кофе. Протиснулся в двери Роберт. Одежда его была в плачевном состоянии — костюм разорван, галстук исчез. Под глазом всеми цветами радуги переливался синяк. Я лежала на полу лицом вниз. Роберт бросился ко мне (у меня не было сил подняться. Когда я упала на пол вестибюля и осталась лежать так, никто из омоновцев даже не повернул в мою сторону головы), он закричал:

— Я вас ненавижу! Они разбили мою машину! Слышите? Все это произошло из-за вас! Из-за вас они разбили мою машину! Я вас ненавижу!

Он кричал так, словно я была во всем виновата. Но тем не менее подняться с пола он мне все-таки помог. Я разбила оба колена, лицо мое было исцарапано, пряди волос вырваны, синяки на руках, и почти уничтожена одежда — блузка превратилась в клочки, юбка — в полосы, у туфель сломаны каблуки, сумку я потеряла. Да, еще были разбиты часы.

Наконец один из омоновского начальства соизволил обратить на нас свое внимание.

— Запритесь в квартире. Двери никому не открывайте и никуда не выходите. Окна занавесьте.

Мы поднялись наверх. Я сделала перевязку и переоделась.

— Теперь я не смогу уйти от вас до ночи, — сказал Роберт. — Черт, вот уж не повезло, так не повезло!

Мы остались сидеть в квартире. Под окнами бесновалась толпа. Подъезжали новые милицейские машины. В дневных и вечерних новостях по первому каналу передали заключение экспертизы дословно. В вечерних — меня обвинили в подлоге. К ночи разогнали толпу. Около десяти вечера Роберт смог уйти. Он обещал с утри поехать к Ивицыну договориться и гарантировал, что все будет в порядке. Сразу же после его ухода явился Ивицын собственной персоной.

— Я надеялся больше не встречаться с вами до суда, — сказал он, — но, как видите, не получилось.

Внизу, в холле, дежурит наряд милиции, на улице — тоже. Пока вас будут охранять. Но больше вы не сможете выйти из квартиры. Выходить слишком опасно. Шторы не открывайте и старайтесь поменьше включать свет.

— Но мне обещали свидание с Андреем…

— В этом случае я пришлю вам письменное разрешение, подписанное мной, которое позволит вам выйти из квартиры. Но запомните, никакой самодеятельности. Мы охраняем вас только до суда, а после можете идти куда вздумается.

Так начались дни моего затворничества. Я сидела в пустой квартире с опущенными шторами, избитая, уничтоженная, униженная, больная, не решаясь зажечь свет и передвигаясь, словно привидение, в темноте. Утром приехал Роберт.

— Ну у вас и вид! Вы жутко выглядите, словно ведьма после публичной экзекуции!

— Хам!

— Да бросьте! Надеюсь, ваше настроение сейчас улучшится. Я договорился о сумме.

Услышав, какую именно сумму должна заплатить, я чуть не упала в обморок снова. Ведь уже закрыты все мои счета, я стала продавать драгоценности.

— А деньги за машину? Вы обязаны возместить мне ее стоимость!

— Почему же обязана?

— Но ведь машина была разбита по вашей вине!

— По моей?

— Ну конечно! Ведь демонстрация собралась ради вас!

У меня не было сил спорить.

— Что ж, Роберт, берите мою. — Мне пришлось написать доверенность.

— Да, забыл, — уже в дверях сказал он, — через парочку дней вы увидитесь с мужем.

После его ухода мне принесли пакет с продуктами из какого-то магазина. В пакете лежала записка от Роберта: «Эту гуманную акцию оплатила по моему настоянию ваша сестра. Я ей сказал, что вы умрете с голода, если она этого не сделает. Кстати, ее к вам не пускают. Так что вы почти в тюрьме».

ГАЗЕТА «ОБЩЕСТВО И Я»:

«…да если посмотреть, что за личность эта самая Татьяна Каюнова? Давайте рассмотрим факты. Она переехала сюда, поступила в ГТЭИ, жила у сестры. Заметим, что она не поддерживает связи со своими родителями со дня отъезда. Еще занимаясь в ГТЭИ (Государственный технологический электромеханический институт), в одном из подвалов она повстречалась с Андреем Каюновым, тогда еще никому не известным молодым бездельником. Заметим, что они расписались через несколько лет после знакомства. Из института Каюнову выгнали. За что? О нет, никаких политических или других репрессий! Каюнова просто завалила сессию и не смогла пересдать ни одного экзамена. Вдобавок большинство преподавателей ГТЭИ на вопрос нашего корреспондента о Каюновой ответили, что это была посредственная личность без каких-либо выдающихся качеств и весьма неуспевающая по причине своей недалекости студентка. Итак, эта восхваляемая Татьяна Каюнова не смогла даже закончить институт! Идем дальше. По личной протекции главы фирмы-спонсора ее устроили на четвертый канал. Подчеркнем — по личной протекции! Вся инсценировка с конкурсом была устроена ради амбиций Каюновой. Руководитель канала подтвердил, что фамилия Каюновой была в приказе о зачислении на работу раньше, чем объявили конкурс. Дальше, благополучно устроившись на телевидение, Каюнова обманным путем завладела художественно-антикварной галереей на Красногвардейской, которую затем передала своему неуспешному супругу, сидевшему без работы потому, что его низкосортную мазню давно перестали покупать. После ареста Андрея Каюнова была уволена с четвертого канала. Сообщим сразу, что ее увольнение никак не связано с нашумевшим делом. Просто она была плохим работником. Она позволяла себе опаздывать на час и более, вообще не являться на работу. Позволяла себе появляться в эфире в нетрезвом виде (что подтверждают большинство сослуживцев), перевирала в эфире информацию, любое сообщение переиначивала на свой лад, не считаясь с требованиями начальства. Вдобавок канал нашел другого главного спонсора. Накануне своего увольнения Каюнова просто не явилась на работу, и только благодаря случайности выпуск новостей не был сорван. Итак, вот факты, которые характеризуют облик Татьяны Каюновой. Следует ли удивляться, что такая женщина совершила подлог доказательств уголовного дела? Мало того — совершила подлог с вопиющей наглостью, безответственностью, порочностью! По нашему мнению, Каюнова — просто явление общества. Чем скорее общество начнет бороться с подобными каюновыми, тем лучше».

«ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА»:

«Поздно вечером Каюнова позвонила следователю прокуратуры Ивицыну и, застав его на работе, сообщила, что имеет важные доказательства, якобы оправдывающие ее мужа. Явившись в милицию, она отдала фотографии, на которых был изображен ее супруг в постели с голой девицей, и заявила, что супруг имел множество любовниц женского пола и, следовательно, не мог являться педофилом (мы оставляем без комментариев врачебный, психологически-сексуальный аспект, согласно которому с медицинской точки зрения все слова Каюновой являются сплошной безграмотной чушью и не могут иметь никакого значения. Кроме как доказательства повреждения ее рассудка). И заявила, что таким образом он не имел повода убивать детей, тем более иметь с детьми связь. Но опытный и знакомый с медициной следователь усомнился в ее словах, тем более что на фотографиях имелись явные следы подделки. Причем следы свежие. Было очевидно, что фотографии изготовили недавно. А утром оперативниками был найден фотограф, несколько дней назад изготовивший по заказу Каюновой подделку за семьсот долларов. В качестве исходного материала она принесла журнальный снимок своего мужа и фото обнаженной девицы, сообщив, что хочет просто припугнуть свою подругу. Фотограф сделал подделку. На очной ставке в прокуратуре фотограф опознал Каюнову. Каюнова оставлена на свободе, ведется следствие».

«ЛИЧНАЯ ГАЗЕТА»:

«Зная о положении на сегодняшний день высшего и среднего образования, можно с уверенностью сказать: ни один нормальный, здоровый человек, имея колоссальный доход в долларах каждый месяц и стабильное собственное дело, не пойдет работать в школу на ставку учителя, унижающую человеческое достоинство. Если, конечно, не преследуются совершенно иные цели. Где находится самое большое скопление детей? В школе. Где можно иметь беспрепятственный подход к этим детям, узаконенный государством? В школе. Где существует самая меньшая защита от того, что к детям не допустят аморальную, разлагающую личность или убийцу-маньяка? В школе! Поэтому предполагаемый убийца, педофил, маньяк Каганов пошел работать именно туда! Случай с Каюновым доказывает еще раз, в какое униженное положение попала школа. Наши дети не защищены от подобных маньяков ни обществом, ни государством! Разве способен кто-то за низкую зарплату учителя заботиться о душах детей, разве это не унижение — за столь тяжкий и благородный труд получать в месяц столько, сколько какой-нибудь толчковый бизнесмен имеет в час! Вот и стараются молодые выпускники педвузов найти что-то поприличней. Вот и идут работать в школу всякие каюновы, потому что властям наплевать на то, кто вообще будет работать в школе. Вот и становятся не повинные ни в чем дети жертвами убийц-маньяков. Когда верстался этот номер, в редакцию пришло сообщение, что жена обвиняемого Татьяна Каюнова задержана при попытке подлога доказательств уголовного дела. Ведется следствие».

ГАЗЕТА «СЛОВО НАРОДА»:

«В редакцию приходят письма, постоянно раздаются звонки с просьбами сообщить подробности нашумевшего дела Каюнова. И вот очередная подробность: супруга убийцы, бывшая сотрудница телевидения совершила подлог доказательств уголовного дела с небывалой наглостью и цинизмом. Доказательства якобы утверждали, что ее супруг имел любовницу, другую женщину, и потому не мог быть педофилом. Тут стоит призадуматься о женских прелестях и женском достоинстве Каюновой, которая, очевидно, сама не смогла доказать мужскую полноценность своего супруга и для этого прибегла к подобному позорному способу. Каюнова — пример дикой, чудовищной сексуальной необразованности, царящей в нашем обществе! И это естественно, ведь сексуальная культура и воспитание полностью отсутствуют в этой стране. Впрочем, столь дикое, нездоровое поведение может доказывать, что Каюнова предпочитала женский пол так же, как ее супруг детей? Надеемся, вы, дорогие читатели, понимаете, что это всего лишь недостойная шутка. И чтобы сохранить достоинство нашей газеты, извинимся перед Каюновой за двусмысленные слова. Итак, Татьяна Каюнова, мы извиняемся перед вами, преследуя несколько иную цель. Мы хотим показать, что еще существуют в этом мире такие неизвестные вам понятия, как честь, порядочность, женственность, нравственность и просто человеческое, женское достоинство».

«Ровно через неделю состоится суд над Андреем Каюновым, обвиняющимся в убийствах троих детей девяти лет. Сложно объяснить подоплеку этого дела как с психологической, так и с юридической стороны. Известно, что после суда над Андреем Каюновым может состояться судебное разбирательство по делу Татьяны Каюновой, обвиняющейся в подлоге документов, но скорей всего никакого судебного разбирательства не будет. Неуместно, да и смешно. В самом деле, к чему все может свестись, если на суде Андрею Каюнову будет определена смертная казнь. А именно таким решением, по прогнозам профессионалов, закончится этот процесс. Даже не прислушиваясь к юридическим прогнозам, можно с уверенностью сказать, что все сведется исключительно к высшей мере наказания. Поэтому поступок Татьяны Каюновой прежде всего на совести ее самой. Не сумев помочь мужу, она нанесла непоправимый вред себе. После подлога доказательств (после вызванной широкой огласки) ей никто не станет верить. Татьяна Каюнова напрочь дискредитировала себя как личность и уничтожила как свидетеля, который мог сказать хоть одно слово в защиту. Ей никто не станет верить, даже если она будет утверждать, что дважды два — четыре. А пока идет подготовка к суду. Впрочем, общественное мнение давно вынесло свой приговор. Этим обусловлены некоторые массовые волнения, случившиеся прошлой ночью возле дома Каюновых. Но страсти улеглись, и милицией был наведен порядок. Люди более культурные и цивилизованные вместо того, чтобы устраивать митинг протеста под окнами злополучной и неудачливой свидетельницы и жены, с нетерпением ждут суда, который расставит все точки.

ВЫПУСК НОВОСТЕЙ

МЕЖДУНАРОДНОГО КАНАЛА:

«В городе бушуют страсти, вызванные убийствами трех девятилетних детей, по обвинению в которых арестован Андрей Каюнов. Недавно поступило новое сообщение: жена обвиняемого в убийствах Татьяна Каюнова была задержана при попытке подлога документов уголовного дела. Ведется следствие. По оценкам экспертов, на суде Каюнову будет вынесен смертный приговор. Слушание дела начнется ровно через неделю в центральном уголовном суде».

ВЫПУСК НОВОСТЕЙ ЧЕТВЕРТОГО КАНАЛА: «Бывший работник телевидения Татьяна Каюнова обвиняется в подлоге документов и подтасовке доказательств уголовного дела. Напомним, что суд над ее мужем Андреем Каюновым начнется ровно через неделю».

Наступила осень — солнечным теплым днем 1 сентября. 3 сентября была годовщина нашей свадьбы. Каждый раз мы с Андреем отмечали этот день. Мы приглашали знакомых в ресторан, я щеголяла роскошными туалетами и драгоценностями. Теперь не было ни знакомых, ни денег. Не было рядом и Андрея. День суда в точности еще не был известен. Я ждала его с безнадежностью и каким-то тупым отчаянием.

— Я буду требовать десять-пятнадцать лет, а не высшую меру. Это единственное, что можно теперь сделать. Может быть, и удастся. Молитесь, чтобы вашему мужу дали пятнадцать лет, — говорил Роберт. — Вот скажите, только честно, как другу, — неужели вы собираетесь ждать его из тюрьмы целых пятнадцать лет? Что же вы будете делать всю жизнь — только ждать? На что вы потратите себя?

— Да, я буду ждать. — Мой тон не вызвал у него желания продолжить разговор.

А утром 10 сентября позвонила Юля.

— Танечка, милая, я хочу сказать тебе что-то очень важное.

— Что же?

— Приехала наша мать с Сергеем Леонидовичем.

Я чуть не выронила телефонную трубку.

— Зачем?

— Ну как же? На суд.

Я представила себе на мгновение их разговор, их лица.

— Юля, они что, не боятся всеобщего позора с такой дочерью?

— Таня, они приехали, чтобы помочь тебе оформить развод и уехать обратно домой. Там тебя все помнят, знают, ты получишь какую-то профессию, например, временно поработаешь инженером, жить будешь с ними. Потом снова выйдешь замуж, забудешь о прошлом, и все будет хорошо вновь. Они приехали, чтобы тебя уговорить.

Тут бесполезно было что-то говорить, поэтому я молчала.

— Танечка, нам разрешат к тебе прийти? Я молчала.

— Если можно, то мы сейчас же и приедем.

Во мне боролись противоречивые чувства — я не видела мать очень давно. Я представляла себе их лица.

Глухой голос матери: «Я всегда предупреждала, что ты плохо кончишь с этим типом». Сергей Леонидович: «Таня пойми, мать права». Видение было столь ярким, что я решилась.

— Юля, — сказала я, — ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра я не желаю их видеть в своей квартире. Запомни это! Я не просила их приезжать и не желаю видеть!

— Ты слишком злопамятна.

— Может быть! Но ты меня поняла?

— К сожалению.

— С тобой увидимся на суде.

Закончив разговор с Юлей, я почувствовала себя еще более одинокой. А вечером по чистой случайности я включила телевизор и попала на передачу по первому каналу, видимо, уголовного свойства.

«А сейчас, в заключение, сенсационное заявление сестры обвиняемого в убийствах Каюнова Оксаны Каюновой».

Какая, к черту, сестра?! И тогда на экране возникло лицо Оксаны. Я видела эту девочку лишь один раз в своей жизни. Тогда она занималась в школе и была угловатым, нескладным подростком. Это было, когда, решив пожениться, мы с Андреем стали объезжать наших родителей. Я хорошо помнила прием, оказанный нам его семьей. И вот теперь с экрана телевизора на меня смотрело лицо Оксаны. Прошло много лет, она, конечно же, изменилась. Теперь это была интересная взрослая девушка с резкими чертами лица, серыми глазами и короткой стрижкой. Она до удивительности походила на Андрея. Это был Андрей, изменивший прическу. Она сказала:

— Наша семья приехала специально на суд. Мы остановились в гостинице потому, что не поддерживаем отношений с Татьяной, женой Андрея. Теперь я хочу сказать правду, потому что кто-то должен это сделать. Я была на похоронах трех убитых детей и поняла, что обязана сказать. Я была совсем ребенком, когда уехал Андрей, но я прекрасно помню его склонность к маленьким детям, очень волновавшую всю нашу семью. Потом, много позже, я узнала правду. И теперь я не могу остаться равнодушной. И я твердо уверена, что на совести Андрея смерть этих детей, что он — убийца. Пусть это жестоко, но я единственная из нашей семьи, кто решился сказать правду».

Передача закончилась, пошла реклама, а я в оцепенении продолжала смотреть в экран. Потом у меня вырвалось одно слово: «Господи…» Много позже я узнала, что за это выступление Оксане была обещана однокомнатная квартира в городе, но, кажется, квартиру она так и не получила. Предателей презирают даже те, кто оплачивает их услуги. Есть много преступлений, но предательство смыть с собственной совести нельзя. В темноте наступившей ночи я надеялась, что Андрей не мог увидеть передачу, и молилась, чтобы он ни от кого не узнал об этом… В темноте наступившей ночи я молилась и плакала перед погасшим телевизионным экраном.

Глава 13

Из-за поворота показались яркие огни троллейбуса. Андрей поднял с асфальта мою сумку и быстро подтолкнул к двери. Затем влез следом. Я не верила своим глазам. Он улыбнулся. Я поняла, что все это время мне так не хватало именно его улыбки.

— Откуда ты взялся? — только и смогла выдавить из себя.

— Что ты делаешь одна ночью в таком районе?

— Была у подруги сестры.

Тут я вспомнила, что должна поблагодарить Андрея за то, что он сделал. Я выдавила слезы на глазах и пролепетала:

— Андрей, спасибо тебе, я никогда не забуду… Нетерпеливым взмахом руки он прервал мои излияния:

— Это неважно! Тебе крупно повезло, что я оказался рядом. Могли прибить.

— Я думала, ты уехал из города…

— Нет, как видишь.

— Почему ты ушел из института? Все недоумевают. Вроде бы никаких конфликтов у тебя не было. Никто даже не предполагает, почему ты…

— Заткнись, пожалуйста!

Прежде я не замечала в нем той резкости, которая появилась сейчас. Но, глядя в его глаза, поняла, что сморозила какую-то очень крупную глупость (какую, я еще не могла понять). Очевидно, он не хотел разговаривать со мной так резко, потому что сказал:

— Извини, пожалуйста. Я пока еще не готов к разговору на эту тему.

— Это ты меня извини. Я, наверное, сказала глупость. Больше ничего не спрошу. Но, встретив тебя, мне просто захотелось узнать, почему ты так сделал, ведь у тебя там были неплохие перспективы и…

Он предостерегающе поднял руку:

— Опять? Я же тебя просил!

— Все, больше не буду. А… ты живешь в этом районе?

— Нет. Я живу в центре. Здесь был в гостях у одного знакомого. Кстати, где нам выходить?

— Ты о чем?

— На какой остановке тебе нужно выходить?! Я не допущу, чтобы ты шла одна.

— Спасибо. Я не думала, что ты проводишь меня.

— Хорошо же ты вообще обо мне думаешь! Как я могу отпустить тебя одну после того, что произошло? На твоем месте я вообще не рисковал бы выходить после наступления темноты. Вечером и ночью тебе можно появляться только в парандже.

В мерцающем свете троллейбуса пристально вглядывалась в его лицо. Появилась какая-то особая сухость в заострившихся чертах, в припухлостях под глазами, в опавших щеках. Его новый облик принадлежал человеку, сумевшему понять что-то главное в жизни и преодолеть какую-то несокрушимую преграду, — я не знала, откуда появилось это чувство. Я не видела его несколько месяцев, и за несколько месяцев он сильно изменился. Внезапно мне захотелось узнать о нем все: о родителях и друзьях, о его жизни, о дне рождения — все то, о чем до сих пор я не имела ни малейшего представления. Он никогда не казался мне таким чужим и далеким, как в тот вечер.

Я спросила его:

— Андрей, когда твой день рождения?

— 11 марта. Я Рыба. А тебе зачем?

— Да так, просто интересно. Я, например, Скорпион…

Несколько кварталов до моего дома мы шли молча, я очень мучилась, совершенно не зная, о чем с ним говорить. Несколько раз я пыталась начать разговор об институте, еще о чем-то, но он резко обрывал меня. И постепенно я совсем замолчала. Обо мне он не задавал никаких вопросов (было ясно, что я его не интересую), он шел рядом, словно выполняя нудную, насильно навязанную повинность, и, если б с ним рядом находился крокодил в валенках из зоопарка, он обращал бы на него гораздо больше внимания. Такое отношение неприятно задевало и мое самолюбие, и мою любовь. Наконец мы остановились возле Юлиного дома.

— Ну, счастливо. Больше не ходи в такое время, — сказал он.

— Спасибо, что проводил. Может, зайдешь?

— Делать мне больше нечего! (Услышав это, мне захотелось его убить.)

Увидев мою реакцию, он засмеялся и добавил:

— Ладно, не сердись, как-нибудь в другой раз.

Я не могла смириться с тем, что вот сейчас он уйдет и я никогда в жизни больше его не увижу. Полагаться на счастливый случай больше не собиралась.

— Я оставлю тебе свой телефон. Позвони, чтобы я знала, как твои дела, или если просто захочется с кем-то поговорить.

— Хорошо, давай.

Я порылась в сумочке, нашла огрызок бумаги, но ручки у меня не было. Не было этого бесценного предмета и у Андрея.

— Я сейчас забегу возьму ручку, подожди две секунды…

Если б он ушел, я умерла бы на месте! Но он успокоил:

— Да ты скажи, запомню. Я хорошо запоминаю телефоны.

Несколько раз повторила свой номер. Не дожидаясь, пока я войду в подъезд, он махнул рукой и ушел. Оставшись в гордом одиночестве, я медленно вошла в дом. Я знала, что он не позвонит, что уже через несколько минут, он полностью вычеркнет из памяти мой номер. Но ждала каждый день. Прошло две недели. Потом месяц. Я потеряла последние остатки надежды. Мне захотелось все забыть, но мешало какое-то особенно горькое чувство. А через месяц и несколько дней раздался телефонный звонок. Юля позвала меня к телефону. Я никак не могла узнать голос, а он все смеялся, и наконец я все-таки поняла, кто это говорит.

— Скучаешь?

— Нет.

— А мне вот захотелось с тобой поговорить. Странно, да?

— Думала, что ты давно забыл мой номер.

— Как видишь, не забыл. Тогда, в троллейбусе, я сказал, что еще не готов к этому разговору.

— Помню. А теперь?

— Кое-что изменилось. Знаешь, я много думал… Почему-то мне хочется поговорить именно с тобой.

Мне захотелось истерически заорать в трубку, что увидеть его я мечтала целый месяц! Но я этого не сделала. Он оставил свой адрес.

Потом я петляла по незнакомым переулкам, недоумевая, почему он захотел встретиться со мной в таком странном месте. Неужели он там живет? На углу одной из улиц я увидела его фигуру (похудел еще больше за месяц и несколько дней). Он стоял, засунув руки в карманы старенькой холодной куртки, с лиловым от мороза лицом. Мы долго блуждали по переулкам, я никогда прежде не была в этом районе, поэтому с интересом глазела по сторонам. Андрей привел меня во двор старого трехэтажного дома (двор напомнил мне глубокий колодец), а затем мы спустились в подвал по шаткой заплесневелой лестнице. Подвал состоял из двух комнат. Первая совсем крохотная, без окна, представляла собой нечто вроде кухни совместно с прихожей и санузлом. Вторая была несколько больше, имела окно, выходящее во двор, и мебель — стол, два колченогих стула, две кровати, разбитый шкаф.

В углу стояла печка-буржуйка, в ней горел огонь. В комнате за столом сидел симпатичный бородатый парень и что-то быстро писал. Когда мы вошли в комнату, он вскочил, неуклюже как-то дернул плечом и почему-то бросился ворошить дрова в печке.

— Знакомься, это Толик, мой друг, сосед по квартире и гений. Толик, это Таня, очень хороший человек.

— Мне приятно познакомиться, — ответил Толик, — я ухожу. Андрей, если ты уйдешь, ключ забирай с собой, у меня есть.

Накинул пальто и вышел. Мы с Андреем остались одни.

— Садись, чего стоишь, — сказал он. Я сняла шубу и села на кровать.

— Что ты здесь делаешь?

— Живу. Чем тебе не нравится моя вилла?

— Я не говорю, что не нравится. Твой друг… он кто?

— Художник.

— А ты?

— Я — тоже. Причем хороший. Может, самый лучший в мире! — Я об этом не знала…

— Ты вообще ничего не знаешь обо мне.

Андрей помешал кочергой дрова печки.

— Я никогда не видела настоящей буржуйки!

— Теперь увидела. Впрочем, если б кто-то узнал, что мы здесь топим, нас бы в два счета отсюда выкинули.

— Разве нельзя?

— Тут вообще жить нельзя. Подвал записан как склад, завскладом Толин кореш, он его здесь, как в квартире, прописал, дал нам ключи, мы тут нелегально живем. Вернее, я. Толик здесь у себя дома. А печку мы сделали, чтоб не околеть. Подвал не протапливается. Настоящий склеп.

— А если кто-то узнает?

— Кому это надо? Управдомше все по фигу, мы ей бутылку ставим, она и рада. Не все ли равно — живет тут кто-то или барахло разное держат.

— А прописка?

— Какая прописка? Кто мне ее даст? Кот с соседнего двора лапой нацарапает?

— На что же вы живете?

— На что придется. Трудно, но хватает.

Я не поверила этому и с сомнением покачала головой.

— Почему ты ушел из института?

— Мой смысл жизни в другом. Какого черта — потратить пять лет, а потом получать жалкие гроши? Мой смысл жизни абсолютно в другом! В том, чтобы поскорее пришел успех. Все равно какой.

— В институте тебе все давалось легко!

— Не будь идиоткой, а не то я не хочу тебя видеть! Я просто в «художку» не поступил летом. Хотел податься в педин на худграф, но потом понял, что не хочу пять лет плакаты расписывать. А тут подвернулся прием в ГТЭИ без экзаменов. Я и пошел. Но еще хуже, чем педин. Месяц посидел — думал, мозгами двинусь. А потом появился Толик с подвалом. Я и ушел.

— Может, ты поступил правильно…

— Я не люблю бороться за что-то. Самое верное — плыть по течению, просто сложив руки.

Что-то с громким треском загорелось в печке и рассыпалось на тысячу крохотных искр.

— Я ищу здесь смысл своего ощущения мира… Здесь идет отсчет других измерений. Совершенно не так, как принято видеть, как должно быть…

Я чувствовала удивительную умиротворенность. С каждым словом образ Андрея становился почти божественным.

— Мне так хорошо с тобой рядом… — Слова вырвались у меня случайно, и по его глазам я поняла, чтоон уже давно все знает.

— Этот институт… Вот тебе он зачем? Почему ты туда пошла?

— Мне нужно было уехать из дома…

— Понимаешь, все, что окружает нас каждый день, — просто вопиющая бессмыслица. Я не считаю себя сверхчеловеком — упаси боже… Но многое, подносимое как истинное величие или доказанная догма, на самом деле просто блеф, мыльный пузырь. В институте я вглядывался в лица проходящих мимо меня однокурсников — и ничего не видел в них, словно таки должно быть. Окружающие видели значительность в том, чего на самом деле не существовало. И тогда я объявил себе выходной. Просто объявил несколько дней воскресеньем и неожиданно понял, что могу стать свободным… Скажи мне: свершая ложь, в которой человек не отдает себе отчета, повинен ли он во грехе? Может ли считаться индульгенцией для ничтожества запись в трудовой книжке о наличии диплома? Я не хочу участвовать в этом. И на общественное мнение мне плевать! Однажды понял, что я всего лишь один из когорты идиотов, пошел и забрал документы. Существует множество более важных вещей. Для меня один вечер, проведенный в темноте, освещаемой только слабыми вспышками догорающих в самодельной печке газет, значит гораздо больше, чем для тебя успешная сдача зимней сессии.

Кто вообще имеет право влиять на мою жизнь? Я ненавижу тупые понятия «право», «зависимость», «надо», «должен», потому что ненавижу бессмысленную неопределенность! Я не хочу жить по правилам, по которым живет большинство. Не хочу плевать на собственную жизнь! Но еще — не хочу и бороться за нее. Потому что изначально я пришел в этот мир не как человек борьбы. Я не умею бороться. Чем лезть в драку, я предпочитаю отойти в сторону. Мне противны лоснящиеся морды тех, кто считает, что много знают о жизни и за свое готовы перегрызть глотку. Эти пять букв — «жизнь» — напоминают мне истерзанную ветошку, разрываемую всеми кому не лень, чтобы лоскутьями оправдать собственное ничтожество или свои ошибки. Как вообще можно что-то знать, если твое неприглядное украшение — башка — забито всем, чем угодно, кроме истины, и ты не хочешь ничего знать, понимать, видеть! Наверное, ты думаешь, что я болен манией величия или что я знаю истину. Ни то, ни другое. Я хочу только догадаться, интуитивно приблизиться к ней…

Как можно вдолбить понятие света брошенным в темноту? Тот, кто утверждает господство света во тьме, — тот мерзавец… Быть таким я не хочу… Если толпу бросают в хлев, разве получается что-то иное, кроме свиней? И разве на помойке растет трава? В навозе иногда растут только цветы. Бывает, очень красивые… Видишь, выходит замкнутый круг. Это — конвейер, по краям которого стоят уже сошедшие с него и бешено смеются над теми, кто приближается к ним, ржут с пеной у рта, чтобы потесниться чуть позже и дать место новоприбывшим. Каждый с рождения обречен пройти этот конвейер. И выходит замкнутый круг — направление истины вдоль окружности. А я не хочу быть еще одним звеном в этой цепи. И не буду — ты меня понимаешь?! И еще, я пришел к выводу, что отсутствие сопротивления — самое лучшее из всех сопротивлений. Может, я и не стану великим художником (потому что я недостаточно талантлив, я и сам знаю, и еще потому, что не хочу за это платить), я просто хочу жить спокойно. Делать только то, что хочу. Например, найти близкого человека, который мог бы решить за меня все проблемы. А я буду делать только то, что хочу, не считаясь ни с кем.

Огненные блики сквозь щели в печке отражались на стенах. Мне стало трудно дышать — от одного вида Андрея, а не от смысла произносимых им слов. Я ничего не слышала и не видела. Я не хотела ничего понимать. Он был рядом — и это стало для меня главным. Все же остальное… Тогда я думала: как мало значат в этом мире какие-то слова.

Я вгляделась в него пристальней и поняла, что должна показать, как много значит для меня его откровенность. Я сказала:

— Хочешь я стану решением всех твоих проблем?

Он засмеялся — один звук его голоса значит для меня больше всех объятий и поцелуев…

— Конечно, хочу!

Огненные чертики заплясали в его глазах, и таким же серьезным тоном, как говорил раньше, он произнес:

— Я тебя хочу!

Часть II

Глава 1

Суд назначили на 15 сентября. Сообщение об этом появилось во всех газетах.

Что должен испытывать нормальный человек при виде тюрьмы? Страх? Интерес? Жгучее любопытство? Радость, что его там нет? Я не чувствовала ничего потому, что уже не была нормальным человеком. Когда плотная металлическая дверь пропускного пункта захлопнулась за мной, я ощутила только тягучую, нудную боль, словно от незажившего ожога. Я вступила на каменные плиты двора. Сторожевая вышка была сходна по цвету с колючей проволокой забора на фоне ясного утреннего неба. И, насмехаясь надо мной, над моей жизнью, над всем проклятым и потерянным миром, в этот теплый осенний день ярко светило солнце. И солнечный свет блестел в решетчатом окне.

Когда я ступила на каменные плиты двора следственного изолятора, я слышала стук своих каблуков и скрежет двери, захлопнувшейся за мной. Наваждение, бред — я смотрела на серость каменных плит, на вышку, на здание с решетками на окнах, к которому шла в сопровождении двоих тюремных конвоиров и тусклой тюремной фигуры в штатском, и чувствовала себя на экскурсии. Я не понимала, где нахожусь, куда иду, что могу там увидеть. Или это было лишь отупение, восстановление нервных клеток после изматывающей душу боли?

Накануне вечером позвонил Ивицын.

— Завтра, 12 сентября, вам разрешено свидание с мужем в СИЗО № 1 с 10 до 11 утра.

Потом позвонил Роберт, сказал, что все знает, потому как свидание это он сам устроил, значит, с меня причитается, и еще он меня подвезет, в полдесятого будет ждать на машине у моего дома. Роберта внутрь тюрьмы не впустили, только меня одну.

Накануне я проплакала всю ночь. Не ложась спать, я ходила по комнатам, чтобы прикасаться к вещам, к которым когда-то прикасался Андрей, чтобы вызвать его образ — до рези в глазах. Ходила по комнатам и плакала. Я не люблю слез. Неизвестность еще хуже горя. Что я могла увидеть в лице Андрея в стенах тюрьмы? Что будут значить несколько слов, которые мы успеем сказать друг другу?

Последний раз я видела Андрея больше месяца назад. Где-то в глубине души еще жила я, веселая, молодая, красивая. Словно маска античного лицедея: с одной стороны лицо плачет, с другой — смеется. Я, одинокая, измученная, заранее надела траур. Я носила траур по человеку, которого еще не успели убить. По человеку, одной ногой стоящему в могиле. Эту боль я не могла разделить ни с кем. С самого начала следствия я не видела Андрея. Его увезли еще до того, как мне удалось понять всю сущность кошмара… Я слышала версии преступлений из уст прокуратуры и милиции, уголовного розыска и собственной сестры, семьи моей и семейства Андрея, бывших коллег по работе, телевидения, радио, газет, толпы — миллиарды обезличенных голосов, заглушающих друг друга. Я не слышала только одного голоса и одной версии — Андрея. Я даже не знала — господи, как я могла это знать! — что думает он по поводу того, в чем его обвиняют. Мне приходилось умножать собственную боль во сто крат, и получалась только сотая часть кошмара, в котором находился Андрей. Я была много наслышана об ужасах, творящихся в тюрьме, и я боялась, во что там могли превратить Андрея… Он никогда не был сильным человеком. Мой муж всегда был слабым.

А в начале июля мы с Андреем даже не любили друг друга… Если бы можно было что-то вернуть назад… Андрей был героем трагедии, главным действующим лицом, заранее отошедшим на второй план. Он ни на секунду не исчезал из моих мыслей — я думала о нем постоянно. Он все время был рядом — и я любила его таким. Время прошло. Завтра мне предстояло увидеть Андрея в предпоследний раз в моей жизни. Я проплакала всю ночь напролет. А утром, промыв красные, воспаленные глаза водой, я заколола волосы и вышла из дома.

— Вы прекрасно выглядите сегодня, — сказал Роберт.

Я оставила его слова без ответа.

На пропускном пункте СИЗО меня встречала мрачная тюремная личность в потертом костюмчике, со смазанным личиком и тусклыми глазками — типичный канцелярский слизняк. Все-таки я оставалась высокой особой, и, очевидно, сохраняя уважение к моей бывшей звездности, даже свидание в тюрьме с мужем мне устроили как-то особо. Серая личность, прихватив двух конвоиров (очевидно, чтоб я не убежала), провела меня внутрь тюрьмы. Мы прошли двор, вымощенный гулким камнем (во дворе, кроме нескольких часовых, никого не было), потом меня провели в четырехэтажное серое здание с решетчатыми окнами, расположенное в глубине двора. Железная дверь отворилась со скрипом, выматывающим мои больные нервы, и мы стали подниматься по лестнице. На каждом пролете была масса дверей, и на всех — запоры (наверное, весом в тонну), каждая железяка издавала скрип, словно в фильмах ужасов. До сих пор при слове «тюрьма» в памяти моей возникают лишь колоссальные железные запоры. Железо, скрип, глухой стон несмазанных дверей (неужели эта тюрьма была такой старой?) — и ничего больше. Наконец мы вошли в светлый коридор с обычными дверями (в пролетах лестниц я видела двери камер). Очевидно, этим коридором начиналась административная часть, располагавшаяся на последнем этаже. Меня завели в одну из комнат в самом конце коридора. Решетка на окне пропускала слабый свет. Стены были темными (серыми, по-моему). Посередине — стол с двумя стульями, стоящими друг против друга. На дверях — всевозможные засовы, замки. На потолке — не зажженная люминесцентная лампа. Кроме стола и стульев, в комнате ничего не было.

— Подождите здесь, — сказала серая личность, — сейчас его приведут. Но должен вас предупредить, чтов вашем распоряжении только полчаса. Так распорядилось начальство.

И вышел. В комнате остался один охранник, он встал у двери. Я поняла, что, кроме охраны моего супруга (это чтоб я не унесла его в сумке — глупая шутка, юмор висельницы), в его обязанности входило также дословное прослушивание нашего разговора. Я подошла к окну — в него были видны клочок неба и плиты двора. Мой страж щурился на свет. У меня пересохли губы. Чтобы не видеть физиономии охранника, вновь принялась смотреть в окно. В воздухе растворялись минуты. Я обернулась.

В проеме дверей стояла тень, оставшаяся от моего мужа. Сколько раз, представляя эту сцену, я мечтала, что подумаю, сделаю, что скажу. Может, брошусь на шею, расцелую и пообещаю любить, что бы ни произошло. Может… Может…

И вот стою, как дура, на фоне решеток окна и чувствую только, как трескаются пересохшие губы и в горле — сухость, в которой застревают слова. Тень моего мужа переступает порог комнаты под аккомпанемент вновь захлопнувшейся двери (господи, сколько будут захлопываться в душе моей эти двери!..) и говорит сухим, совершенно незнакомым мне голосом:

— Ну, здравствуй…

Я облизываюсь, как полная идиотка, со стороны так же глухо звучит мой голос:

— Здравствуй.

Мы садимся к столу. Это самое страшное, что делает тюрьма, превращая двух близких людей в чужих. Это не Андрей. Это тень. Неужели это все, что от него осталось? Сидящему передо мной мужчине лет сорок пять, не меньше (не двадцать восемь). Сетка густых морщин на темном лице, до неузнаваемости заострившиеся черты. Стрижен почти налысо, и больше нет черных вьющихся кудрей, в художественном беспорядке спускающихся ниже плеч. Нет озорного веселья в темных глазах — в них только застарелое, как ревматизм, страдание. Сутулые плечи, костлявые руки. Господи, он страшный! Просто страшный! Вдобавок тюремная одежда. Мне хочется кричать.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он. Охранник внимательно слушает наш разговор. Мы сидим друг против друга, пытаясь спрятать собственные взгляды. Два полумертвых (или уже мертвых) человека. Мне хочется взять его руки в свои и прижаться к ним губами, прося прощения за свой наряд и за слой светлой помады на губах. Но в присутствии чужого человека я ни за что не смогла бы это сделать.

— Как твои дела? — Светский тон, но глаза говорят другое. На мгновение молнией мелькает детское «забери меня отсюда», а потом взгляд вновь гаснет.

— Ты болен? — Почему я спрашиваю об этом? Мое сердце подсказывает — так не может выглядеть здоровый человек.

— Нет! — Слишком резко, чтобы ему поверить. — Я слышал, ты ушла с телевидения. Нашла что-то лучшее?

— Я не работаю.

— Понимаю. Ждешь суда…

— Я наняла опытного адвоката. — Зачем я несу подобную чушь?..

— Куда думаешь устроиться, после суда, конечно?

— Не знаю.

Почему, за что мы сидим друг против друга словно чужие, почему совершенно противоположное пустым, заученным фразам говорят его глаза…

— Таня… ты… Ты прости, что я разбил твою жизнь… я… Видишь ли…

— Не смей!

— Суд через три дня.

— Я знаю.

— Постарайся начать новую жизнь. Потом.

— Что?

— Ну… выйди замуж.

— Андрей!

— Ты молодая, очень красивая, у тебя еще будет много шансов начать все сначала. Ты найдешь человека, с которым тебе повезет больше.

— Я просила — не смей.

— Ты сумеешь заново построить свое счастье. Я разбил твою жизнь. Обрек тебя на страдание. Из-за меня ты ушла с работы — не говори, я и так все понимаю. Я больше не буду камнем на твоем пути. Поэтому я очень хочу пожелать тебе счастья. В суде не будет возможности поговорить. Прости меня, если только ты сможешь. Лучше, если вообще не будешь вспоминать обо мне. Ведь обо мне тебе всегда будет неприятно думать. Забудь прошлое и живи будущим. Ты обязательно должна быть счастлива.

— А теперь запомни раз и навсегда! — Мой голос сорвался на крик, и постепенно я совершенно забыла об охраннике и что нахожусь в тюрьме. — Слушай и запоминай! Я не потерплю, чтобы ты нес подобный бред! Я не желаю слушать эту чушь и не желаю, чтобы ты произносил подобное в моем присутствии. Прекрати быть идиотом и пойми наконец, что я буду бороться за тебя до конца. Мы не виделись с того самого дня — твоего ареста, но знай, что ни минуты, ни секунды я не прекращала этой борьбы, не переставая думала о тебе и просто не заслужила таких слов! Я сделаю все, что в моих силах. Я наняла одного из самых лучших адвокатов. Он уже много для нас сделал. И сейчас я пришла, чтобы тебе это сказать. Не следует терять надежды. Адвокат сделает все, чтобы снизить срок. И я буду тебя ждать, сколько бы ни прошло лет. Десять, пятнадцать — не имеет значения. Я хочу сказать, чтобы ты держался. Знай, каждую секунду суток я думаю о тебе. Я ушла с телевидения, чтобы иметь побольше времени в этой борьбе. Как только все выяснится, я обязательно туда вернусь. Я всегда сумею заработать себе на жизнь, об этом можешь не беспокоиться. Знай: какой бы ты ни был, что бы ты ни думал и ни слышал, я всегда хотя бы мысленно буду рядом с тобой. Перед судом — ты знаешь, остается только три дня, — ты увидишься с адвокатом. Все закончится хорошо. Не теряй надежды. Помни: я всегда буду тебя ждать. И я люблю тебя. Ты понял?

— Спасибо…

Мне показалось, что он раскусил мою ложь про телевидение и про десять-пятнадцать лет тоже. Я увидела, как заблестели в его глазах слезы. От выражения его глаз я словно спустилась на землю, больно сжалось сердце.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я не хотела понимать, чувствовать, знать, что в этот теплый сентябрьский день я навсегда прощаюсь с ним, что уже сказаны самые последние слова из тех, которые мы должны были друг другу сказать… Я не хотела верить, осознавать, что это — всё и больше никогда я не скажу ему ни одного слова, никогда не увижу его… Я потянулась через стол, сжала его ладонь своими руками и так не отпускала — до самого конца. Потом появилась серая личность с охранником, сообщив, что свидание закончено.

— Ты держись, слышишь? — сказала я, запоминая до мельчайших подробностей его облик.

Возле дверей он обернулся и прошептал так тихо, что его расслышала я одна:

— Пожалуйста, помни — я очень-очень тебя люблю…

И переступил через порог. А я зажала руками рот, чтобы не закричать, и, застыв словно каменный образ горя, молча смотрела, как захлопываются двери тюрьмы за человеком, которого я люблю. Молча стою и смотрю ему вслед — любимому человеку, уходящему в вечность. В вечность и небо — оттуда не возвращаются.

Я шла домой по оживленному, залитому солнцем городу, мимо веселых и озабоченных, счастливых и грустных, куда-то спешащих людей, и каждый проспект этого города жил своей жизнью. Я шла, не различая оттенка осени и человеческих лиц. А солнце заливало улицы потоками ослепительного огня…

Утром 13 сентября я проснулась и поняла, что у меня больше нет денег. Обычно такое открытие всегда вызывает глубокий шок. Особенно у людей, совершенно к нему не подготовившихся. Но претендующие на звание нормальных заранее беспокоятся о своих финансовых делах. Я же вообще не думала об этом несколько недель, продолжая тратить то, что у меня осталось. Но утром, после единственного свидания с Андреем, я проснулась и поняла, что больше нет денег… Чтобы одолжить хоть немного, я была вынуждена позвонить Юле.

— Ты не могла бы одолжить мне немного денег?

— Сколько?

Назвала сумму.

— Таня, у меня нет ни копейки. Я бы с радостью отдала тебе все, но у меня действительно нет.

В ее голосе звучала искренность (или тонкая актерская игра). Так или иначе — смысл слов был ясен.

— Юля, что же мне делать?

— Подожди немного. — Она куда-то отошла от телефона, потом вернулась, — Таня, Сергей Леонидович может дать тебе эту сумму только с одним условием…

— Каким?

— Взамен ты подашь в суд заявление о разводе с Андреем.

— Не поняла.

— Сергей Леонидович и мать сказали, что дадут тебе любую сумму (конечно, в пределах разумного), если ты подашь на развод. Понимаешь, они хотят твердых гарантий, что ты разведешься и уедешь. Они хотят, чтобы ты вернулась.

— Кто тебе это сказал?

— Мать, Сергей Леонидович. Они здесь, рядом со мной. Хочешь, я дам матери трубку?

— Знаешь, Юля, я больше никогда тебе не позвоню.

— Таня, но у меня действительно нет денег! Ты же знаешь, чтобы тебе помочь, я отдала бы все! Ну подожди несколько дней…

— Нет, не нужно. Я как-нибудь достану сама.

— Танечка, только не клади трубку. Я не хотела передавать тебе их слова, я знаю, что ты его любишь. Но я подумала, что у них есть деньги и они бы могли…

— Извини, я спешу.

Повесила трубку. После этого я продала на книжном рынке несколько ценных книг. С унижениями — книги не хотели брать. Я получила гроши, но уверенность, что этих грошей хватит хотя бы на хлеб, придала мне сил.

До суда оставалось два дня. По несколько раз забегал Роберт. В предвкушении занятного действа (суда) он оживился, стал более деловитым. Ему разрешили видеться с моим мужем. Роберт говорил, что Ивицын не желает про меня слышать, а я сказала, что мне глубоко наплевать на Ивицына, и на всю прокуратуру, и на весь уголовный розыск со всей милицией.

— А вот это вы зря, — ответил Роберт. — Между прочим, обвинителем будет прокурор. А с ним лучше не связываться, это все знают. Но вы уже связались. Он вас ненавидит и звереет при одном упоминании вашего имени. Он сделает все, чтобы добиться смертной казни.

— А пятнадцать лет?

— Я собираюсь настаивать. Но говорю вам, что это будет почти невозможно. Лучше приготовьтесь сразу.

— Что-то вы слишком часто так говорите!

— Надо заранее готовиться к худшему. Но в данном случае…

— Лучшего не будет?

— Только в угоду толпе вашему мужу могут датьвысшую меру…

— Можно обжаловать приговор! Прошения о помиловании, кассации, даже комиссии по помилованию… Вплоть до президента…

— Все будет отклонено. Если вашего мужа захотят расстрелять — его расстреляют.

— Но он же невиновен!

— Вы — странная женщина. Я давно хотел вам об этом сказать. Я общаюсь с вами недолго, но уже кое-что знаю. Вы обладаете редким мужеством. К тому же вы очень хороший человек. Вы благородны по своей натуре, но стоит ли защищать того, кто не стоит защиты? На кого вы тратите свою жизнь?

— И это говорите вы, адвокат? Вы ошибаетесь. Он нуждается в моей защите. Я — единственный человек, который может его спасти. Кроме меня, он больше никому на этом свете не нужен. Всем остальным на него плевать.

— А такого, как он, нужно спасать?

— Вам не приходило в голову, что в справедливости нуждаются даже очень плохие люди? Может быть, единственный шанс сделать плохого, недостойного человека чуточку лучше — это спасти ему жизнь.

Второй раз Роберт пришел рассказать о свидании с Андреем.

— Несомненно, он жутко выглядит. Что-то с вашим мужем не ладно.

— Тюрьма не санаторий. Вы не знали об этом?

— Мне не понравился ваш муж.

— Он и не должен вам нравиться. Вы всего лишь его адвокат.

— Он вас недостоин. Это только в теории противоположности притягиваются. А в жизни… что между вами общего? Вы — хорошая, он — плохой. Полный Бред! Зачем он вам?

— Как это зачем? Чтобы самой выглядеть покрасивее на его жалком фоне!

— Вы его полная противоположность. Он мне ничего не сказал, в том-то и дело. Странная смесь: он ужасно уверен в себе и в то же время до ужаса сломан. Никогда не думал, что два таких разных состояния могут как-то смешаться. Это очень странно. Он мне даже не намекнул, что собирается сказать.

— В суде?

— Да. Я попытался его настроить, кое-что объяснить, но он резко оборвал меня, заявив, что он и сам все знает. Вообще, он разговаривал со мной очень резким тоном. Правда, открытым текстом не заявил, что не нуждается в услугах адвоката, но косвенно дал мне это понять. Его тон потеплел только один раз — когда я заговорил о вас. Я заметил, что о вас он не может говорить твердым или злым тоном. Неужели он способен кого-то любить? Знаете, он даже не спросил, почему ваш выбор остановился на мне — он намеренно демонстрирует, что ему не интересны другие люди. Единственное, что он соизволил сказать, — это передать вам то, что он просит прощения за все. Он так и сказал, дословно: «Передайте, я раскаиваюсь в том, что сломал ее жизнь. Я сам во всем виноват. Я прошу у нее прощения — за все».

Накануне суда, 14 сентября, Роберт явился ко мне и спросил:

— Что вы собираетесь надеть?

— С каких это пор вы стали интересоваться модой и моими туалетами в частности?

— Не иронизируйте! Долг адвоката — продумать все до мелочей, а одежда совсем не мелочь! Как известно, встречают по одежке. Важно первое впечатление, которое вы произведете на судью…

— Я не обдумывала этот вопрос и потому выслушаю, что вы мне посоветуете.

— На вашем месте я надел бы темное платье и шляпу с вуалью. Да-да, именно плотная вуаль. У вас есть? Пусть судья, и обвинитель, и все, кто будет находиться в зале суда, думают, что вы глубоко во всем раскаиваетесь.

— Разве меня будут судить?

— Не перебивайте! Что вы раскаиваетесь публично в своем неудачном замужестве. Стыдитесь общественного мнения, осуждения, заранее носите траур по своему супругу и своей жизни, не можете смотреть людям в глаза. Я вас уверяю, это произведет благоприятное впечатление.

— Я не раскаиваюсь, не стыжусь, не ношу траур и могу спокойно и честно смотреть в глаза всем. А суд и толпа — вот кто должен опускать глаза передо мной. Пусть все видят мое лицо. Я хочу смотреть в глаза этим убийцам.

— Вы сделаете ошибку.

— Я не собираюсь больше выслушивать ваше мнение по этому поводу.

— Вы чудовищно непреклонны!

— Может быть.

— Что ж, тогда увидимся прямо в суде.

Накануне ночью пошел дождь. Это был первый осенний дождь в году. Я достала из шкафа легкое и нарядное красное платье. Никто не должен был видеть моих страданий. Я была обязана найти в себе силы пережить то, что мне предстоит.

Глава 2

А накануне ночью пошел дождь… Лежа в кровати, я смотрела в потолок и представляла свою жизнь. Мельчайшие обрывки мелькали в темноте, словно отрезки немого кино. Я наглоталась успокоительных таблеток, чтобы не плакать. Таблетки вызвали страшную слабость. Может быть, смесь — валериана, капли от сердца, что-то еще… Завтра самый изматывающий и страшный день. Решающий все. Когда я начинала об этом думать, даже руки мои дрожали. Я так боялась.

Явиться в суд предстояло в девять часов утра. Но по всем признакам ожидалось столпотворение, поэтому следовало выехать заранее. В половине восьмого позвонил Роберт. Он уже находился там.

— Беседую с вашим неразговорчивым супругом, — доверительно сообщил Роберт. — Будьте готовы к встрече со всем городом, да и не только.

Утро было сумрачным, тоскливым и суетным. Серый асфальт слепил глаза, и снова надо мной опускался непробиваемый черный туман. Андрей всегда был раненой птицей. Во мне горел какой-то странный огонь, только вот за этим огнем ничего не было. Словно сердце, захлебнувшись моей судьбой, не вынесло боли. Запеклось, почернело, рассыпалось в прах. Я шла в суд, повторяя: «Запеклось, почернело, рассыпалось в прах…»

Накануне вечером я морально приготовилась к встрече с родителями Андрея и своими тоже. Решила к ним не подходить, просто поздороваться, кивнуть, подчеркивая свое хорошее воспитание и не говорить ни слова.

В четверть девятого возле входа уже собралась толпа. Роберт предупреждал меня раньше, чтоб я подошла к милиционеру возле двери, назвала свою фамилию, а если он потребует, то показала бы паспорт. Но этого не потребовалось. Роберт уже встречал меня.

— Где можно столько ходить?! Я вас уже полчаса жду! Кстати, все ваши близкие на месте.

Мы вошли внутрь.

— Вы видели Андрея?

— Да. Не понимаю таких людей. Роет себе могилу. Как вы с ним столько лет общались? Знаете, впечатление, что он не соображает, куда его сегодня повезут, совершенно не понимает, что его будут судить и вообще что такое суд.

Я тоже понимала это с трудом. Зал был почти пуст. В первых рядах сидела моя мать с Сергеем Леонидовичем и Юлей, чуть дальше — семья Андрея в полном составе и несколько незнакомых мне людей. При моем появлении семья Андрея демонстративно отвернулась, Оксана даже поджала в недоумении губы. Кивком я поздоровалась с матерью и ее мужем, дав им понять, что подходить к ним не намерена. Заняла место в первом ряду.

— Вы сели в опасный ряд, — прокомментировал Роберт.

— Почему же?

— Потребуется слишком много выдержи. Вы сможете?

Я ничего не ответила. Роберт, очевидно, понял, что сказал глупость.

— Я вас покидаю. Иду снова к вашему мужу. Этот суд просто обязан войти в историю криминалистики. Держитесь.

Без четверти девять в зал впустили толпу, начавшую с шумом рассаживаться по местам. Сквозь туман мне показалось, что все это похоже на цирк. Две женщины сели рядом со мной. Одна из них меня разглядела, узнала, шепнула что-то своей подруге, они демонстративно поднялись и ушли, хотя уже негде было протиснуться. Потом подсесть ко мне попытались пожилые муж и жена, но, узнав меня, встали и ушли. Зал был переполнен, люди стояли в проходе плотной стеной, но возле меня пустовали два места, потому что никто не хотел садиться со мной рядом. Ну вот, теперь я пишу эти строки совершенно спокойно. А тогда мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не убежать из зала. И за пять минут до начала (словно в театре, после третьего звонка! Господи!) я увидела, как Юля, моя сестра, встала со своего места, протолкалась через весь зал и демонстративно села со мной рядом, сжав мою руку и прошептав: «Успокойся!» Толпа зароптала, потом смолкла. На протяжении всего суда Юля держала мою руку.

— Встать, суд идет!

Дальнейшее помню смутно. Все происходило, как в тяжелом сне. Темном, безумном, не мне приснившемся. Я была в суде первый раз в жизни. Я чувствовала себя бесконечно одинокой, несмотря на Юлю, сжимавшую мою руку. Ввели обвиняемого. Андрей был одет в джинсы и темную майку — в этой одежде его арестовали два месяца назад. Выглядел он еще хуже. Он смотрел на меня, словно больше никого не было в зале суда. А я отвела глаза, отвернулась, не в силах выдержать этого последнего взгляда.

— Таня, он же на тебя смотрит! Ты слышишь, что я говорю? Таня! Так некрасиво, неприлично — ты должна на него взглянуть! Таня, он отвернулся и уже больше не смотрит.

Жалкие события и жалкие слова. Я внимательно изучала судью — женщину лет пятидесяти, со строгой прической, суровым выражением лица и в очках. Обвинителем был прокурор Драговский. Речи обвинителя и Роберта помню смутно. В самом начале запомнились лишь страстно-жалобные слова, исполненные первобытного чувства мести, произнесенные Драговским. В память мою врезались несколько особо красочных эпитетов, клеймящих Андрея, но потом постепенно стерлись совсем. Настолько же, насколько речь прокурора была хорошо отрепетированной, ярко эмоциональной, умелой, речь Роберта была тусклой, бесцветной, бессвязной, нелепой. Даже Юля удивилась и все время шептала: «Боже, что он говорит! Что говорит…» Все это выглядело так, словно Роберт вовсе и не был защитником. Первым свидетелем вызвали Ивицына. Он весьма логично и четко, без лишних комментариев, в двух словах охарактеризовал суть дела. Его выступление произвело очень хорошее впечатление — я почувствовала это по реакции толпы. Потом были вызваны эксперты. Графологи, спецы по отпечаткам пальцев и т. д. Зал заметно оживился, когда выползла молоденькая девица с прокуренным голосом и кривыми ногами, объявленная как доцент мединститута (она была таким же доцентом по своему уму, как я негром по цвету кожи), и прочитала заключение комиссии. Юля побледнела (наверное, не слышала раньше, как читают подобное вслух), потом спросила:

— Как ты можешь выносить все это?

Я пожала плечами. Потом вновь был вызван Ивицын, так же кратко сообщивший о фотографиях, якобы подложенных женой обвиняемого в дело, и о том, что судебного разбирательства по этому поводу не будет. Зал зашумел, мой муж позеленел, а я гипнотизировала пол, стараясь, чтобы ничего не выражалось на моем лице. Ни экспертам, ни Ивицыну Роберт ни одного вопроса не задал. Потом суд перешел к разбирательству первого убийства. Судмедэксперт сообщил о времени и причине смерти, о характере нанесенных жертве повреждений и т. д. Графолог пробубнил что-то, должно быть историю с записной книжкой. Потом вызвали Кремера. Сцену его допроса запомнила хорошо, вернее, только его ответы. Кремер в подробностях рассказал о жесточайшем давлении, которое оказывал на него обвиняемый (сквозь стены тюрьмы), заставляя дать ложные показания, о скромной честности охранника, наконец дал сами показания.

— 26 июля Каюнов вышел из галереи в десять часов, предварительно — около половины десятого — предупредив охранников, что к нему должен прийти ребенок и чтоб они его пропустили. Да, я точно знаю, что он вышел ровно в десять часов утра, и я готов отвечать за свои слова. А вот вернулся в половине двенадцатого.

Роберт несколько оживился и задал свой первый вопрос:

— Какого рода давлению вы подвергались со стороны обвиняемого?

— Он предлагал мне крупную сумму денег, — ответил Кремер, — настолько большую, что я не смог устоять.

— И деньги вам уплатили?

— Нет. Тогда я не сомневался, что Каюнов в силах дать такую сумму — он очень богатый человек. Но потом я понял, что мне лгали.

— Через кого давление оказывалось?

— Это делал один из его дружков. Кто именно, я не хочу говорить.

— У вас были причины ненавидеть Каюнова?

— Нет. Я считал его своим другом. До тех пор, пока он меня не обманул.

Выходя из зала суда, Кремер бросил на меня взгляд, который я поймала совершенно случайно. Столько подлости и приниженности было в его глазах, что меня чуть не стошнило. Давать показания вышел охранник Виктор Попов. Он рассказал, что первым заметил обман Кремера и растолковал ему, что это неправильно. Что он сам лично видел Каюнова, выходящего из галереи в десять утра. Роберт не задал ему ни одного вопроса. После этого были зачитаны показания Агаповой Ксении Васильевны, которая по состоянию здоровья не смогла присутствовать в суде. Она сообщала, что столкнулась с Андреем в подъезде на Красногвардейской, где произошло убийство, в половине двенадцатого. Андрей был в состоянии полной невменяемости.

Заседание шло уже четыре часа. Я прислушивалась к происходящему даже с интересом. После был вызван благообразный молодой человек, названный коллегой Каюнова по работе в школе. Он был учителем физики. Давая показания, молодой человек ни капли не нервничал, и его слова я запомнила лучше всех. Они прозвучали резким диссонансом на фоне всего остального.

— С Андреем Каюновым я познакомился, когда он пришел работать в школу. Я был классным руководителем Димы Морозова, Алеши Иванова и Тимура Кураева. С Каюновым у нас сложились очень хорошие отношения. И я могу сказать только одно: Каюнов — удивительный и очень порядочный человек.

В зале раздался ропот.

— Я могу с уверенностью сказать, что для своих учеников Каюнов был хорошим взрослым другом, и ничего больше. Я не знаю, что произошло на самом деле, не знаю, кто убил этих детей, но я уверен, что Каюнов невиновен в их смерти. Он очень добрый, порядочный и честный человек. Я надеюсь, что суд разберется во всем и настоящий убийца будет наказан.

— Кто это? — зашептала над ухом Юля. — Ты его знаешь?

— Вижу в первый раз, — ответила я, проглотив горький комок в горле. Молодой человек сел на свое место в зале суда, и я подумала, что до конца жизни сохраню память об этом незнакомом человеке — единственном, кто нашел в себе силы, мужество и порядочность сказать правду.

Выступление парня настолько расшевелило зал, что судья вынуждена была призвать к порядку. В половине второго объявили часовой перерыв. Юля предложила пойти перекусить в кафе напротив, чтобы потом вернуться в суд снова.

— Ты не пойдешь с матерью? — спросила я. Юля поморщилась:

— Понимаешь, я тебя очень люблю, и я не могу постоянно выслушивать то, что они про тебя говорят.

Впереди к выходу шли две пожилые дамы, неизвестно что забывшие в этом суде, и разговаривали, конечно же, об Андрее.

— У него типичная бандитская морда, — сказала первая, — удивляюсь, как он мог быть художником.

— Да уж, — отозвалась вторая, — а как ты думаешь, почему этот тип, его компаньон, изменил свои показания?

— Не сошлись в цене. Эта его супруга, Каюнова, с телевидения, наверное, слишком скупая. Не удивлюсь, если через месяц она вновь выскочит замуж. Стоит только поглядеть, как она разрядилась на процесс собственного мужа! Вообще слов нет!

— Но ведь свидетель из школы, тот, который хорошо говорил…

— А, это она сделала для очистки совести, чтоб было видно — она хоть что-то для муженька сделала. А этот адвокат… Она специально такого тупого подставила, они ж два сапога пара! Ты только на нее посмотри! Я все время ее разглядывала! Она типичная шлюха! А как морду раскрасила! Вот скажи, ты б пришла в суд над своим мужем в красном платье да еще с накрашенной мордой?

— Нет, конечно! Видно, она весьма легкая особа!

— Типичная проститутка! Шлюха она, эта Каюнова! И муженек все знает!

А «типичная шлюха эта Каюнова» шла сзади и внимательно прислушивалась к их разговору.

В кафе мы заняли столик у окна. Народу было немного — это кафе считалось очень дорогим, и немногим по карману было в нем пообедать. Толпа рассеялась на час, денег я не имела, и за нас платила Юля.

— Знаешь, в течение этих двух месяцев я тебя не понимала, — сказала Юля, — признаюсь честно. Но теперь, находясь в самой сердцевине этого кошмара, так же. как и ты, я не понимаю, откуда в тебе столько сил, чтобы вынести…

— Не надо, — попросила я.

— Ты прости, если говорю что-то не так, ладно?

— Я не сержусь. У тебя вид, словно ты сейчас заплачешь.

— Нет. Я ведь твоя сестра. И если ты держишься отлично, я тоже буду держаться. Скажи лучше, ты специально надела красное платье, чтоб поддразнить народ?

— Не знаю. Не думала об этом. Я часто веду себя вразрез с тем, как должна.

— Я сказала глупость, прости. Это не так важно. Как ты думаешь, чем все закончится? Лично я почувствовала смутную надежду, когда услышала этого молодого человека…

Я молча пожала плечами. В кафе ворвался Роберт.

— Где вы запропастились? Я вас искал!

— Что-то случилось?

— Все слишком плохо. Драговский отстаивает смертную казнь, и судья склоняется к этой мысли. Вообще эта старая стерва пляшет под дудочку Драговского.

— Не похоже.

— Только внешне. На самом деле Драговский здесь главный. И он требует смертной казни. Теперь все зависит только от вашего мужа, от того, что он скажет.

— Вы объяснили ему это?

Роберт махнул рукой:

— Давно! Но вы же сами знаете, что разговаривать с ним бесполезно.

Он убежал.

— Что теперь будет? — спросила Юля.

Что я могла ей сказать… В кафе вошел молодой человек из школы. Увидев нас, подошел к столику.

— Я незнаком с вами лично, — обратился он ко мне, — но часто видел вас по телевизору. Я работал вместе с вашим мужем. Меня зовут Евгений Сикоров.

— Спасибо за ваши слова об Андрее.

— Но я рассказал правду! Я действительно хорошо к нему относился. Очень уважаю его. И хочу сказать вам: какой бы приговор суд ни вынес, я не поверю в его вину. И еще. Я всегда буду вашим преданным другом. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, сразу же обращайтесь ко мне.

Этот жест благородства был так неожидан, что у меня на глазах выступили слезы.

— Спасибо вам большое, — тихо сказала. Он попрощался и отошел от нашего столика.

— Вот видишь, видишь! — горячо реагировала Юля. — В него верит хоть один человек! Верит потому, что хорошо его знает! Значит, есть какая-то надежда. Значит, не все потеряно.

— Не стоит об этом думать. Это слишком слабый признак надежды. Надеяться не стоит.

Час пролетел очень быстро, и мы вернулись в зал суда. Слушание, касающееся двух других убийств, закончилось быстро. Еще до начала суда общепринятым героем стал маленький Дима Морозов, поэтому основной акцент делался на это убийство. Двое других детей оставались как бы в тени, и все словно забывали, что они были убиты таким же зверским образом. Выступил с показаниями Ивицын, потом — всевозможные эксперты. Показания давала и кассирша с вокзала, не заметившая с Андреем двоих детей. Допрашивали также уборщицу с Белозерской, тех, из пьяной компании, кто обнаружил тело. Свидетелям вопросов не задавали. Сложилось впечатление, что в зале суда просто разыгрывался дешевый спектакль, в то время как все давным-давно было ясно. Роберт хотел задать вопрос эксперту, обнаружившему отпечатки пальцев Андрея на орудиях убийств, но ему не дали. Все скомкали и ускорили — заканчивалось надоевшее действие трагикомичной пьесы с известным финалом.

В зале суда стало холодно: на улице вновь пошел дождь, и казалось, что холодный влажный воздух просачивается сквозь стены. Кто-то приоткрыл входную дверь, и легкий сквозняк растрепал прическу сидевших в первом ряду. На потолке вдруг затрещала, замигала лампа, и это показалось чем-то необыкновенным — словно в зале суда ничего уже не могло произойти.

Андрей выглядел только нелепым серым пятном на деревянной обивке стен. Он сказал:

— Я признаю себя виновным в смерти Димы Морозова.

Зал замер. Вцепившись в подлокотник кресла изо всех сил, я сломала ноготь, но не почувствовала боли.

— Я виновен, и это все, что я могу сказать. Существует множество обстоятельств, заставляющих меня говорить то, что я произношу сейчас. И я признаюсь в своей вине. Можете занести мои слова в протокол, или как там у вас принято.

В зале стояла мертвая тишина, слышен был только треск лампы на потолке. Рядом охнула Юля, по-бабьи ухватившись за щеки. Я смотрела широко раскрытыми глазами на Андрея и чувствовала, что умираю. Андрей признался, что он убийца? Я думала, что никогда не переживу этой минуты…

Первым нарушил молчание Роберт. Он вскочил и дико завопил:

— Что он говорит?!

Это разрядило обстановку, зал вздрогнул и раздался шум. Андрей выглядел так, словно ничего уже не ждал. Судья призвала к молчанию. Для вынесения приговора суд удалился. Я ничего не видела перед собой. Вскоре в окружающем тумане прояснилось лицо Юли, которая усиленно трясла меня за плечи и что-то кричала, но я не слышала — что… Возмущался Роберт. Я разобрала слова:

— Он же ненормальный! Псих! Больной, больной!

— Встать, суд идет!

Я не знала, сколько прошло времени после их ухода.

— Согласно статьям Уголовного кодекса Российской Федерации… — слова терялись, я разбирала только обрывки, — в предумышленных убийствах с особыми, отягчающими вину обстоятельствами… — или все это было не так? Другие слова? Не на самом деле? — …суд постановил… признать виновным по статьям… признать виновным… виновным… к высшей мере наказания — смертной казни.

— Нет! — Крик разлился под потолком сотней маленьких пронзительных криков.

— Нет! — Со стороны доносился мой голос, и незнакомая женщина с обезумевшими глазами отражалась на деревянном барьере первого ряда. Словно незнакомая женщина кричала в замеревшем зале суда: — Нет! Это неправда! Он невиновен!

Тысячи, тысячи чужих глаз со всех сторон… Гораздо позже я поняла, что все время видела свое смутное отражение на блестящем деревянном барьере прямо перед собой. Я не помню, как упала на свое место. Кажется, Юля крепко держала меня (я хотела бросигься к Андрею), и в тот момент я поняла, что это был именно мой крик…

Судья брезгливо поправила на носу очки и бесцветным голосом сказала:

— Приговор обжалованию не подлежит.

Я не видела, как уводили Андрея. Видела толпу, расступавшуюся перед конвоем, и множество человеческих спин отгораживали его от меня.

Потом был только дождь, бесконечный осенний дождь и темные комнаты моей квартиры. Я болела несколько недель. Каждый день ко мне приходил молоденький врач и делал внутривенные вливания. Устоявшийся запах камфары стал неотъемлемой частью моего существования на земле. Юля не отходила от меня ни на минуту. Врач запретил мне читать газеты и смотреть телевизор (он считал, что от этого приступ мог повториться вновь), и Юля строго выполняла его распоряжения. Когда мне стало чуть лучше, явился Роберт.

— Мне очень жаль, что не смог вам помочь.

Как будто все могло пройти от его слов!

— Единственное, что теперь остается, — ходатайства о помиловании. Приговор должен утвердить Верховный суд страны, Генеральная прокуратура. Если они утвердят, тогда — комиссия по помилованию и, наконец, президент…

Я ответила:

— Не знаю почему, но больше никогда в своей жизни я не хочу вас видеть!

— Вы можете повторять это сколько угодно, но я все-таки пробьюсь к вашему мужу и заставлю его подать кассацию…

Роберт выполнил свое обещание. Позже я узнала, что Андрей от своего имени подал прошение о помиловании.

И я принялась писать кучи бесполезных бумаг, не вставая с постели. Я писала, куда только можно и куда нельзя. Писала под диктовку Юли и по собственному усмотрению, оставляя тысячи копий, которыми была завалена вся квартира, направляя свои письма и прошения трижды, четырежды в одну и ту же инстанцию.

Я не получила ни одного ответа. Ответы приходили в прокуратуру — через день. Юля ходила туда узнавать новости. Все мои надежды давно почернели, засохли, рассыпались в прах. Я не выходила из квартиры.

К концу октября Юля узнала, что Верховный суд и Генеральная прокуратура утвердили приговор суда: высшую меру наказания — смертную казнь. Комиссией прошение о помиловании было отклонено. Президент помилование не подписал. Единственное, чего удалось добиться, — отсрочки исполнения приговора на три месяца. Согласно всем юридическим кодексам и законам прошение о помиловании нельзя было подавать дважды. Исполнение приговора — в феврале. Три месяца жизни — декабрь, январь, февраль…

Глава 3

Я родилась в маленьком городке, где были только дома и дороги. Круглый год в воздухе кружилась серая пыль, и все, с чем ассоциируется у меня часть детских и юношеских воспоминаний, — только серые одноэтажные дома и обрубленные перекрестки улиц вдоль не вымощенных асфальтом мостовых… Я очень плохо помню родной город, не ощущаю к нему ни нежности, ни теплоты. Разве что пустоту (что еще можно испытывать к кучке одинаковых, уродливых строений), да и это постепенно стирается в памяти — никому не нужная часть прошлого, в которую я никогда не собиралась вернуться. Очень редко (чаще в снах) я видела отрезок сельской дороги, по которой куда-то бреду, и, просыпаясь, с трудом вспоминала, что так приходил (вернее, уходил от меня) этот самый родной город, где круглый год в любую погоду в воздухе кружилась серая пыль… В школе я изучала, что место, где я появилась на свет, не село и не город, а поселок городского типа с населением около 150 тысяч, филиалом педагогического института и четырьмя металлургическими заводами, ради которых, собственно, и возник городок. Достопримечательности дополняли так же несколько заплеванных кинотеатров и один Дворец культуры (сельский клуб). Мать родила меня в восемнадцать лет в законном браке. В то время она была студенткой экономического факультета университета и жила в городе, в общежитии, а мой отец — увы, это совсем не романтично — был таксистом сорока трех лет, да вдобавок еще женатым (не на моей матери). Следует естественный вопрос: откуда тут мог взяться законный брак? Но все было очень просто. Когда дражайший папашка понял, что мать не вешает ему лапшу на уши, а действительно ждет ребенка, он развелся со своей женой и женился на матери. Она бросила университет и, беременная, вернулась обратно в пэгэтэ с новоиспеченным мужем, чего до конца, собственно, ни ему, ни мне так и не сумела простить. Разумеется, я была виновата в том, что она вместо учебы развлекалась и по глупости залетела от сорокалетнего женатого козла! Впрочем, моя мать не вдавалась в тонкости, и я навсегда осталась у нее виноватой. Но сорокалетний соблазнитель женился и даже согласился на переезд! Вот какой благородный попался папашка! По словам матери, он тоже особо не радовался моему появлению на свет божий. А вот родители матери очень радовались по поводу того, что я родилась в законном браке. Их это устраивало больше, чем учеба незадачливой дочери в университете — за которую нужно было платить.

Я была отвратительным созданием, вечно орала противным голосом (может, потому, что, по словам бабушки, мать сразу же отказалась меня кормить?), я невзлюбила «благородного папашку» и, когда он пытался взять меня на руки, брыкалась и ревела, а позже, когда у меня прорезались зубы, я больно цапнула его за мясистый нос. Позже выяснилось, что злоба моя была полностью оправданной. Когда мне исполнилось полтора года, он бросил мать, уехал в город, вернулся к прежней жене, расписался с ней вторично, и вместе они укатили в Канаду, где оказались какие-то родственники супруги. Больше я никогда об отце не слышала. Я даже не видела его фотографии. И мы никогда не встречались с ним в моей сознательной жизни. Мать всегда говорила о нем плохо, но скорей всего только из мести. Моя мать обладала довольно злопамятным, коварным характером с невероятной долей актерского мастерства. Оставшись со мной на руках, она закончила курсы бухгалтеров и вышла замуж за своего однокурсника.

И вот тут произошло самое интересное событие нашей семейной истории, потому как выяснилось, что на самом деле я не первая ее дочь, а вторая! Первую дочь она родила в пятнадцать лет неизвестно от кого и втайне отправила в детдом. Мой биологический отец (я не случайно употребила это выражение, оно слишком точно определяет суть вещей) ничего не знал о первом ребенке. Мне неизвестно, пробудилась ли в ней совесть или уж больно хороший попался однокурсник, но мать обошла все инстанции, заплатив кому сколько надо, заявилась в детдом, устроила скандал (чуть не набила морду начальнику) и отобрала ребенка обратно. Так в моей жизни появилась Юля — моя старшая сестра. Второй муж матери усыновил нас и записал на свою фамилию. Мать прожила с ним всего пять лет, а потом изменила ему с его же другом. Сразу же после развода появился дядя Толя, поселившийся в нашей квартире. Если отца я не видела ни разу, отчима помню смутно (он нас не навещал), то дядю Толю запомнила хорошо, наверное, лучше всех, потому что мы с Юлей его обожали и мечтали втайне, чтобы он женился на матери и стал нашим папой. Дядя Толя кормил нас конфетами, покупал игрушки, водил в кино, но не женился на маме. Их гражданская семья продержалась около двух лет. Потом дядя Толя женился на смазливой двадцатилетней девчонке и оставил маму — женщину за тридцать с двумя детьми. И мама осталась одна.

Подозреваю, что она безумно ненавидела второго мужа, в полном смысле слова оставившего ее с двумя детьми (ведь Юля появилась именно при нем). Если б не его добрая воля, у матери был бы только один ребенок. В период так называемого простоя мать работала сначала бухгалтером в какой-то конторе, потом — в следующей организации, а потом устроилась главным экономистом на завод (подозреваю, что занять без высшего образования такую должность ей помог какой-то высокопоставленный любовник), где и работает до сих пор. И вот когда мне исполнилось тринадцать лет, а Юле — шестнадцать, мать официально вышла замуж за Сергея Леонидовича. Сергей Леонидович был старше матери на пятнадцать лет и работал главным инженером на том же заводе. Он стал последним мужем матери. Они живут до сих пор.

Сергей Леонидович был с нами холодно вежлив и делал дорогие подарки. Помню, как на Юлино восемнадцатилетние он подарил ей серебряный гарнитур (ожерелье, серьги, браслет и кольцо), набор тайваньской косметики и духи «Фиджи». Меня он задаривал также роскошно, но я оставалась совершенно равнодушной к его подаркам и не визжала так, как Юлька, на всю улицу. Ничего особенного из них мне не запомнилось. Может, потому, что запоминаются только те подарки, которые дарят тебе в знак любви, хорошего отношения, а не для того, чтобы от тебя откупиться. Я не видела в его глазах ни внимания, ни интереса, ни какой-то (пусть самой маленькой) приязни. Я действовала ему на нервы и оставалась чужой. Мы существовали в одной квартире, как соседи по коммуналке. Он просто меня не замечал. Мать, счастливая, что наконец-то получила законного мужа, нас с Юлей тоже не замечала, и таким образом тихо, мирно мы делили жилплощадь, как абсолютно чужие люди. И тогда самым близким и любимым человеком стала для меня Юля. Юля, которая была полной противоположностью матери.

Поэтому огромной неожиданностью для нашей так называемой семьи стало то, что Юля вышла замуж. Сразу, как только закончила школу. В восемнадцать лет. На дискотеке она познакомилась с курсантом военного училища из города, будущим офицером, который после окончания собирался остаться в училище на преподавательской работе. Он заканчивал вуз, ему было двадцать пять лет. В нашем пэгэтэ он гостил у бабушки. Его звали Павел, и он не нравился мне до такой степени, что, когда приходил к нам, меня мучило страшное желание заехать ему чем-то тяжелым по морде и выставить вон. Кроме того, я безумно ревновала Юлю. Но Юля очень хотела уехать в город — любой ценой. Она вышла замуж и уехала. У него была двухкомнатная отдельная квартира в новом доме, которая и являлась для Юли главной целью… Однажды моя сестра (еще до замужества) высказала мне потрясающее определение любви. Любовь — это фасон перед окружающими и сексуальное наслаждение, а также возможность переложить собственные заботы-проблемы на чужие плечи (на плечи того, кто станет их нести), то есть сконцентрированный эгоизм. Я пользовалась этим принципом на протяжении всей жизни и отступила только два раза. В день, когда арестовали Андрея, и в день, когда его приговорили к смертной казни… А свою жизнь Юля еще в восемнадцать лет полностью подчинила этому правилу. Она вышла замуж и уехала, нас осталось трое. И я стала совсем лишней. Чужой.

Но однажды вечером раздался междугородний телефонный звонок. Мать взяла трубку.

— Юля? Ты? Как дела? Что случилось? Что?!

Последнее слово заглушило телевизор, и словно по команде мы с ее мужем обернулись к телефону. Закончив разговор, мать сказала:

— Юля разводится с мужем. Суд через неделю. Она сошла с ума. Мне надо завтра же ехать. Ничего не объяснила, только буркнула, что он ушел красиво — оставил ей квартиру. Кажется, она изменила ему с его другом. Какой кошмар!

Дальше начались хлопоты, сборы, тысячи предположений, советов… Но Юля не страдала тяжелой наследственностью. Юле просто надоел муж, и таким способом она решила его выгнать. Она переспала с его другом, и муж ушел. А Юля получила и квартиру, и свободу.

На следующий день после возвращения матери из города мне был устроен допрос в семейной обстановке. Проводил его Сергей Леонидович, восседавший на кухне за столом.

— Что ты собираешься делать после школы?

Я ничего не собиралась делать, поэтому промолчала.

— Почему бы тебе не уехать к Юле? И не поступить в какой-нибудь институт? Там большой выбор институтов и есть где жить. Что скажешь?

Что я могла сказать?

Быстро прошла весна. Наступило лето. Я стояла на перроне в окружении матери, Сергея Леонидовича, нескольких школьных друзей и чувствовала себя удивительно одинокой. Настроению не способствовала также пригородная станция — вернее, ее унылый пейзаж. Собственная фигура казалась мне вырезанной из какого-то снимка, и почему-то настойчиво думалось о том, что на самом деле я никому не нужна. Через несколько минут я уеду, и все, стоящие на перроне, вряд ли вспомнят когда-то мое лицо. Да, конечно, сейчас на их лицах застыло трогательное выражение фальшивой печали, вызванное якобы отъездом близкого человека. Со стороны все выглядело так, как и положено. Только не было в этом даже мельчайшей частички искренности. Я уеду от людей, которым никогда не была нужна. Хоть моя мать и пытается выдавить слезу краешком глаза, но я же прекрасно вижу, с каким напряженным трудом это удается ей сделать! Ладно, пусть хотя бы пытается, зато на лице ее мужа — только замаскированное облегчение от того, что скоро из его жизни навсегда исчезнет одна из самых неприятных проблем — я и ничто больше не нарушит привычный, удобный уклад жизни. На лицах друзей вообще ничего нет, и мне непонятно, зачем они пришли. Чтобы отмучиться один раз — и до конца?

И когда, поцеловав всех с плохо скрытым равнодушным облегчением и получив в ответ точно такие же поцелуи, я вошла в вагон и увидела их лица по ту сторону поездного окна, в душе моей не было никаких чувств, так же как ничего не отражалось на их лицах. А через минуту тронулся поезд, и у меня больше не было времени думать о том, что так легко и просто оставляю я за своими плечами навсегда.

Прежде я никогда не была в городе (я вообще не была нигде, кроме пэгэтэ). Огромный город напомнил мне застывшего в неловкой позе гиганта и испугал своей неуклюжей массивностью. Меня совершенно подавляли двадцатичетырехэтажные громады-дома. Дома, только дома — по обеим сторонам железной дороги, и ни одного деревца. Неужели теперь всю свою жизнь мне придется провести среди этих безликих коробок? Словно здесь нет ничего, кроме них.

Я приехала в восемь вечера. Юля радостно прыгала на перроне, и у меня потеплело на душе. Она действительно искренне радовалась моему приезду. Сестра очень похорошела и выглядела просто отлично. Я же путешествовала целые сутки и безумно устала. Мы несли мои чемоданы (их было всего два) и весело болтали.

— Сейчас на троллейбус, — сказала Юля, — я живу в самом центре. Впрочем, ты сама все увидишь.

Вечерний город был залит ослепительными огнями. Я почти не ориентировалась в шумной людской толпе.

— Сегодня я всех разогнала, чтобы мы могли побыть вдвоем.

— Кого всех?

— Моих друзей. С ними тебе еще предстоит познакомиться.

У меня слипались глаза, я была слишком измотана (я никогда прежде не ездила на поезде так долго), что, ничего не замечая, вошла в квартиру, прилегла в первой комнате на диван и так, в одежде, заснула.

Следующим утром я никак не могла вспомнить, где нахожусь и почему сплю на чужом диване в одежде, а когда вспомнила, то обозвала себя идиоткой и пошла искать Юлю. Она готовила на кухне завтрак.

Юдина квартира состояла из двух комнат с разными входами, кухни и крохотной ванной. Комната, которую отвела мне Юля, оказалась небольшой, но очень светлой, и я почувствовала себя так, словно всегда жила в ней. Несколько позже мы гуляли, Юля показывала мне город, и я пыталась приспособиться к его бешеному ритму.

Вечером я познакомилась с друзьями Юли. Их было четверо — женщина и трое мужчин. Женщина оказалась поэтессой и очень много курила. Ее муж работал шофером в строительном управлении, и оба представляли довольно экзотическую пару. Юля сомневалась, что они проживут вместе долго. Остальные двое мужчин были персональными поклонниками Юли. Один работал переводчиком в Интуристе, а второй — преподавателем в каком-то институте. Юля предпочитала преподавателя.

Этот разговор моя сестра завела специально (как я поняла позже, именно ради этого разговора она собрала их всех).

— Что у вас там насчет приема? — спросила она.

— Как всегда — берут всех, кто подходит к нашему институту ближе, чем на сто метров.

— Моя сестра вообще-то приехала поступать. Ей все равно куда. Можно ее к вам протолкнуть?

— Да ради бога! Только пусть учтет: в наш институт поступают только разочарованные в жизни пофигисты.

— Это ей как раз подойдет.

— Тогда пусть завтра приходит.

— Как насчет экзаменов?

— Юлечка, для тебя все, что угодно! У тебя тройки в аттестате есть? — обратился ко мне преподаватель.

— Нет. Пять четверок, остальные пятерки.

— Это хорошо. Тогда оформим тебя без экзаменов. Сделаем вид, что ты прошла собеседование. Тебе повезло: в этом году я в приемной комиссии, так что ясам его и проведу.

— А о чем вы будете меня спрашивать?

— О погоде.

— Володенька, ты золото, милый, — сказала Юля, — можешь остаться сегодня на ночь.

«Интурист» обиделся, а Володенька расцвел. Засыпая (после этого вечер очень быстро закончился, потому что Юлька выставила всех вон), я вспомнила, что даже не спросила, как называется тот институт, в который я уже фактически была зачислена.

— Ну что? Надеюсь, твоя душенька довольна? — сказала за завтраком Юля. — И не смей говорить мне нет!

— Да, я довольна. Спасибо. Только скажи мне, пожалуйста, как называется этот институт.

Юля поморщилась:

— Ну… э… понятия не имею! Спросишь у Володи сама.

— Да неудобно как-то!

— Тогда на вывеске название прочитаешь!

Я не успела прочитать. Володя стоял возле входа и, увидев меня, приветливо помахал рукой.

Мы вошли в здание и поднялись на третий этаж. Зашли в приемную комиссию. Дальше все произошло очень быстро. Кто-то спросил:

— Зачем такая красивая девушка хочет в наш институт?

— Замуж выйти. У нас мальчиков много, — ответил за меня Володя.

Я страшно рассердилась, но вынуждена была сдержаться. Наконец все было оформлено, мои документы приняли, и какая-то пожилая женщина в очках сказала, нервно пожимая мне руку:

— Поздравляю с поступлением в наш институт.

Володя проводил меня к выходу.

— А можно я кое-что спрошу? — сказала я.

— Да, конечно, спрашивай.

— Только… вы не рассердитесь?

— Нет, говори.

— А как этот институт называется?

Володя заржал так, что на всех окнах затряслись стекла, а проходящие мимо нас люди нервно припустили рысцой. Немного успокоившись, он вытер выступившие от смеха слезы и сказал:

— Ну насмешила! До конца своих дней запомню!

Государственный технологический электромеханический институт. ГТЭИ сокращенно. Поняла?

И повторил по слогам:

— Го-су-дар-ствен-ный тех-но-ло-ги-че-ский эле-ктро-ме-ха-ни-че-ский институт…

Я открыла тяжелую входную дверь и вышла на улицу. Мне в лицо ударил пряный запах лета.

Прошло два месяца. Я врала по телефону матери и ее мужу о том, как сдаю вступительные экзамены (какие именно — предварительно узнав у Володи). Я не воспринимала всерьез то, что происходило со мной. Жизнь словно проходила мимо, как река, а я, сидя на берегу, наблюдала за ее течением. Долгими часами я бродила по чужим улицам незнакомого города и старалась подавить в себе пустоту. Словно бы я что-то предчувствовала… Что-то очень тяжелое, ожидающее меня впереди… Но я была обыкновенным человеком и не умела предвидеть. Мне было одиноко и страшно. Так, будто я потерялась и все никак не могу найтись.

Списки о зачислении в институт были вывешены 1 августа. Я отправилась их смотреть. Долго искала свою фамилию среди незнакомых 449 фамилий. Все мои мечты разбились о маленькую реальность в виде серой машинописной строчки… Осталась только пустота — и больше ничего.

Мои глаза застряли жалобными пятнами на собственной фамилии. Затем я перечитала заголовок: «Согласно приказу от такого-то числа зачислены в Государственной технологический электромеханический институт…»

Глава 4

Андрей поступил в художественное училище летом. Наверное, следовало бы больше рассказать об этом огромном периоде, но, если честно, я не люблю вспоминать поступки или события, не играющие никакой особенной роли.

Мы стали встречаться. Вскоре я не могла представить себе ни одного дня без посещения этого подвала. Я часто оставалась у него ночевать и вскоре свыклась с новой ролью необходимого существа, без которого не желали и не могли обходиться. Я стала уговаривать Андрея решиться — ведь в будущем следовало хоть что-то делать, нельзя же всегда жить так! Но вся беда Андрея заключалась именно в том, что он принимал перемены только в одном случае — если специально для него их совершал кто-то другой. Кто-то должен был стараться ради него. Сам для себя (или для меня) он был не способен ударить пальцем о палец.

Он намеренно не хотел что-нибудь делать. Андрей прекрасно понимал, что на свете существуют не только подвалы, но и роскошные особняки. Но он считал, что шикарную жизнь в одном из особняков кто-то должен ему предоставить. А может, он прекрасно знал, что я всегда была намного энергичней и деятельнее его. И (что греха таить) меня даже притягивала его слабость. Он казался мне беззащитным, как ребенок, и порой я ловила себя на мысли, что в этом жестоком и тяжелом мире он без меня совсем пропадет. Конечно, Андрей был и приспособлен, и честолюбив, но все качества проявлял только за мой счет. Это я была способна отдать все свои с трудом заработанные деньги первому встречному нищему на улице! Андрей скорее умер бы, чем поступил так. Деньги означали для него комфорт и уютное существование, и он безумно злился оттого, что зарабатывать деньги я не могла. Я училась в институте, и у меня не оставалось времени для работы. А он постоянно в этом меня упрекал.

В первый месяц нашего совместного существования я впала в бешеное отчаяние, которое угрожало рассорить нас навсегда. Меня убивал его образ жизни. Когда я встречалась с кем-то из его приятелей, про которого знала, что это самая опустившая сволочь без чести и совести, которой совершенно нельзя верить, то специально, чтобы меня разозлить, Андрей принимался выступать, что это самый честный, хороший и порядочный человек на свете! Таких приятелей у него были сотни. Я с трудом выживала в этом кошмаре.

Но однажды я посмотрела на ситуацию с другой точки зрения. И пришла к выводу, что недостатки могут быть и гораздо большими. И лучше Андрей со всеми его недостатками, чем жизнь без него. Потом я научилась не воспринимать Андрея всерьез. То есть на словах соглашаться с ним, а делать все по-своему. Это оказалось очень удобно.

С самого начала наших отношений Андрей стал показывать мне все свои работы. Даже обычная мазня (если б я тряпкой размазала краски по холсту) выглядела бы более художественно. Не разбираясь в искусстве, я все-таки поняла, что в случае Андрея не только о таланте, даже о каких-то способностях говорить очень сложно! Но ему было все равно, талантлив он или бездарен. Скорей ему нравилось то, что он бездарен — таланту нужно много работать, а работать Андрей не любил.

Картины Андрея с первого взгляда поражали слащавой нелепостью, хотя выглядели очень красиво. Я терпеть не могла слащаво-сентиментальный тип этих каминных украшений. Типичные картинки для спален старых дев, где ни один лепесток цветка, ни один стебелек или облачко не смели омрачить устоявшуюся убогую атмосферу. Стараясь потрафить мещанским вкусам, Андрей специально рисовал свои «картины»… с открыток (потому что открытки лучше покупаются!).

Я старалась избегать неприятной темы критики его творчества. Но притворяться я не умела. Он знал, что я думаю о его работах, и это его бесило. Часто в спорах он орал:

— Да кто ты такая! Тупая провинциалка, приехавшая из деревни! Тоже мне, художественный критик! Какая разница, что это не Ван Гог! Но Ван Гог при жизни продал только одну картину и закончил в сумасшедшем доме! А я продам все и стану очень богат!

Закончив орать, он выскакивал из дома, хлопнув дверью (на шум прибегала Юля и тоже орала: «Да выгони к черту этого психа!»), и шел к тем, кто его понимал (а значит, подальше от меня). Но потом он всегда возвращался. А когда он ко мне возвращался, у него начиналась депрессия. И я ухаживала за ним, словно за маленьким ребенком, терпеливо ожидая, когда он придет в себя.

Он был мне благодарен, и, кажется, в такие моменты ему было все равно, верю я в него или не верю. Он не понимал того, что я верю в него хотя бы потому, что безумно люблю. И мне хотелось, чтобы, начав работать, он подал хоть какие-то надежды!

Но Андрей не любил работать и предпочитал малевать плохие картины, не вкладывая в них никакого труда.

Долго наблюдая нелепость нашей семейной жизни (которая была похожа черт-те на что, только не на семейную жизнь), Юля подсказала мне выход. И за реализацию этого выхода я принялась со всей своей энергией, грызла Андрея до тех пор, пока он не сдался. А когда он сдался, то клятвенно пообещал сделать все, что я хочу. Юля уговорила своего шефа перевести крупную сумму денег в художественное училище и зачислить туда Андрея.

Каким образом он должен был попасть в училище, даже не сдавая экзамены, ему было абсолютно все равно. Пытаясь найти в своей душе некое подобие внешнего благородства (тяжело во всем быть обязанным женщине, тяжело даже для таких, как Андрей), он предпочитал ничего «не знать».

Все должно было быть хорошо. Но я почему-то жутко нервничала. Не знаю, сколько прошло времени, когда из дверей показалась фигура Андрея. Мы с Толиком вылетели из подворотни и бросились к нему.

— Ну что?

Лицо Андрея, как всегда, ничего не выражало.

— Кажется, поступил, — бросил он совершенно небрежным тоном.

— Кажется или точно?

— Какое имеет значение?

— Ты списки смотрел?!

В гневе я сама бегу внутрь, поднимаюсь на второй этаж, где на дверях возле деканата должны висеть списки, просматриваю и наконец нахожу: «А. Каюнов». Андрей понял уже тогда, что это поступление (такое нужное мне и такое не нужное ему) ничего не изменит в его жизни. Наоборот, станет еще одной из множества жизненных преград на его пути. На художников не учат. Не каждый, умеющий рисовать, может считаться художником…

— Ветер воет так, словно бог проклинает землю.

В подвале тепло, мои слова растворяются в жарком воздухе под потолком. Я лежу на кровати, накрытая двумя одеялами, с наслаждением вытянув ноги. На мне, кроме этих двух одеял, ничего нет. Но не холодно ни капельки, напротив, я чувствую что-то напоминающее жар (изнутри), мне так спокойно лежать, ни одну из этих секунд я не поменяю ни на что. Идет февраль — очередной месяц нашей любви. Древние часы с треснувшим циферблатом и гантелью вместо гири, бьют четыре часа ночи.

Андрей в старых джинсах сидит на полу возле печки и смотрит на огонь. Изредка он открывает дверцу, и яркая вспышка, с бешеной какой-то радостью вырвавшаяся на волю, освещает янтарным блеском его черные волосы и голую спину. Медленно и флегматично он произносит:

— Зачем ему проклинать? Все и так, без него уже проклято.

— Неправда!

— Тебе не холодно?

Я отрицательно качаю головой. Мне нужно говорить с ним, чтобы чувствовать его присутствие рядом, вырывая из железных тисков других измерений, необходимо говорить обо всем — об этой ночи, о печке, зиме, стульях, кровати, столе, наконец, о его настроении, о моей любви.

Но Андрей словно зависает в липком эфемерном пространстве, может быть, сегодня его уже не вырвать оттуда, может быть, его лучше не трогать, чтобы не нарушать священного бездействия души, но с каждым месяцем я люблю его даже сильней, чем прежде.

— Здесь так натоплено, будто нет никакой зимы.

В ответ — молчание, прерываемое лишь треском неизвестно откуда взявшихся дров.

— Ты либо молчишь, либо философствуешь, это невыносимо! Да скажи же хоть что-то наконец!

— Что тебе сказать?

— Откуда я знаю? Хотя бы что видишь там, в огне!

— Саламандру!

— Больной!

— Неправда. Я здоров и логичен, как танка Лао-Цзы.

— Немедленно прекрати, слышишь?

— Ладно, не буду. Лао-Цзы, кстати, не писал танка. И вообще каждый человек — паршивый мерзавец. По-своему, конечно.

— И я?

— И ты. Чем ты лучше всех? Мы все единое целое!

— Но я не хочу быть единым целым!

— Ты уже есть.

Теплая волна настоящего счастья (никак не связанная со смыслом его слов) обволакивает его туманом.

— Да что ты нашел там, в этом огне!

Андрей встает, подходит ко мне и садится на край кровати. Я обнимаю его за шею. В полумраке, нарушаемом только отблесками буржуйки, я целую резкие черты его лица.

— Я очень-очень тебя люблю, — говорит Андрей впервые со дня нашего знакомства.

Переселиться в общежитие «художки» из подвала Андрей решительно отказался. Одним осенним вечером после очередного скандала я вернулась домой, опечаленная до крайности, уставшая и с какой-то особенной пустотой в душе. Юлька внимательно в меня вглядывалась, потом решительно усадила на стул и сказали не терпящим возражений тоном:

— Рассказывай!

— О чем? — удивилась я.

— Обо всем. Об этих походах в подвал.

— Откуда знаешь?

— Тебя там видели. Кто — говорить не хочу. Так что давай выкладывай все про своего высокохудожественного друга, который благодаря деньгам моей фирмы поступил в художественное училище.

Я устала, я запуталась в собственной жизни, заревела и рассказала все. Юля слушала меня очень внимательно. Когда я закончила, она сказала:

— Что ж… Приведи своего гения, мы на него посмотрим. В конце концов, если он мне понравится, пусть переселяется сюда, в твою комнату.

— Юля, но…

— Что но?

— Мы не женаты.

— Девочка, Ты совсем дура. Не женаты — и слава богу! Я разве об этом веду речь? Ты его любишь, он тебя тоже, вот и живите с ним на здоровье, квартира ведь имеется. Не валяй дурака, а то его потеряешь.

— Ну, допустим, не потеряю, но что скажут родители?

— Это их дело?

— Боже мой, Юля, если б не ты… Я не знаю, что бы я делала. Ты мое божье благословение!

— Не дели шкуру неубитого медведя! Я же сказала: если он мне понравится.

Окрыленная, в тот же вечер я потащила Андрея к себе. Юльке он понравился, впрочем, исключительно внешне. Скорей всего вначале она не понимала его так же, как я. Впрочем, не поняла и потом, только никогда не показывала вида.

Андрей переселился в мою комнату, оставив мастерскую в подвале, где постоянно продолжал работать. Он отказался от этой мастерской через много лет, после того, как стал владельцем галереи на Красногвардейской. Я перешла на третий курс, Андрей завершал последний год учебы в училище.

Поженились мы осенью, 3 сентября, в воскресенье. Был чудесный теплый день, по-летнему ясный. Мы оба знали, что когда-нибудь все равно поженимся. Поэтому просто решили, ничего не оговаривая заранее. Свадьбы не было. Белое платье (короткое, вечернее, совершенно не свадебное)) я купила в комиссионке. Свидетельницей была Юля, свидетель — Толик. В Юлькиной квартире накрыли стол, пришли друзья Андрея и Юлькины приятели. У меня друзей не было.

Мы подали заявление летом, в июле, а в августе (как раз на каникулы, совпадающие у Андрея и у меня) поехали ко мне домой. Я заранее написала письмо, где сообщила, что собираюсь замуж и приеду с моим избранником (это глупое слово «избранник» подсказала Юлька, чтобы получилось более официально и смешно). Мать с Сергеем Леонидовичем — встретила нас довольно прохладно. Андрея они не одобрили, как не одобрили ни меня, ни Юлю, как не одобряли вообще все, что противоречило их образу жизни. Прищурившись и глубокомысленно склонив голову набок, Сергей Леонидович все интересовался, на что мы собираемся жить, и проповедовал заумный трактат о том, что все художники — пьяницы, бездельники и нищие. Мать вторила ему и через каждые десять минут сообщала, что помогать средствами они нам не намерены. И выражала горячее разочарование во мне — в своих родительских мечтах она видела, как я выхожу замуж за более степенного взрослого человека, приживаю троих толстых детей и сама становлюсь толстой и противной. Бездомный художник без прописки — такой вариант не мог привидеться ей даже в самом кошмарном сне. Мы пробыли там три дня. Все это не вызвало в моей душе ничего, кроме пустоты и отрешенности. Все показалось чужим, прежние друзья и одноклассники — пошлыми и примитивными, родительские знакомые — пустыми и отставшими от жизни. Через три дня мы распрощались очень холодно, словно с чужими, посторонними людьми, и вернулись обратно. Я сказала, что заявление в загс мы уже подали, но ни мать, ни Сергей Леонидович не высказали желания присутствовать на свадьбе, они даже не произнесли поздравительных слов. Так мы и расстались, не зная, встретимся ли еще когда-нибудь. Юля не удивилась ни капли, услышав подробности о поездке — со дня своего отъезда она ни разу не была у родителей.

А через неделю мы поехали к родителям Андрея. Наверное, следует рассказать о них хотя бы несколько слов. Родители Андрея жили в поселке городского типа, где мать заведовала магазином, а отец был инженером на местном заводе — вроде со всех сторон приличная семья. Поселок Андрея был славен тем, что поставлял рабочую силу на один из расположенных поблизости крупных заводов. В семье — трое детей. Два сына — Андрей и его старший брат Виталий — и младшая дочь Оксана. Виталий был женат на местной жительнице и имел трехлетнюю дочь. Он работал на заводе, там же, где и отец. Оксана училась в школе. Виталий всегда был гордостью и надеждой семьи, Андрей считался уродом (см. пословицу: в семье не без урода). После того как он забрал документы из института и занялся черт-те чем, семья прервала с ним все отношения. Андрей ни за что не хотел ехать к ним, но я уговорила его только на один день. Мы решили приехать утром, а вечером уехать обратно.

Нас ожидал еще более холодный и уже откровенно враждебный прием. Я им не понравилась так, как может не понравиться невеста нелюбимого сына. Меня сразу же охарактеризовали «беспутной шлюхой», с которой связался Андрей, «впрочем, они друг друга стоят». Андрей этого вынести не мог. Устроил скандал. Семейка набросилась на него, обвиняя во всех смертных грехах. Местная клушка, жена Виталия, смотрела на меня с откровенным ужасом (ей не понравились длина моей юбки, ярко-красные губы и обесцвеченные волосы). Андрею ставили в пример старшего брата — человека, который пошел в жизни правильным путем, добился всего и преуспел, не занимаясь ерундой, не бродяжничая и не связываясь со всякими дрянями. Двумя живыми существами, не проявившими ко мне враждебности, стали трехлетняя племянница Андрея, доверчиво усевшаяся у меня на коленях, и беременная полосатая кошка, которая долго терлась о мои ноги, а потом залезла под шкаф с довольным мурлыканьем. Вскоре склока переросла в открытый скандал, и нас выгнали вон из дома в самом прямом смысле. Собрание постановило, что Андрей может жениться на ком угодно, хоть на этом «черте крашеном», им плевать, потому как он им больше не сын. За «черта крашеного» я очень обиделась. Но вида не показала, потому что Андрей и так натерпелся достаточно. До вечерней электрички мы гуляли по поселку, ели помидоры, стянутые с бесхозного поля, а потом вернулись в город.

Однажды скучным субботним вечером (когда нечего было делать и некуда было идти) раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. Это был Толик.

— Таня, на Пушкинской в арт-галерее висит картина Андрея.

— Ты что? Серьезно?

— Ну да. Вчера вечером мимо проходил и увидел. Андрей дома?

— Его нет, но я скажу ему обязательно…

— В общем, идите смотреть.

Через полчаса вернулся Андрей, и я рассказала ему о звонке Толика. Он просиял.

— Да, они действительно взяли у меня несколько работ, хотя не думал, что выставят. Я поэтому тебе и не говорил, боялся сглазить. Но если выставили, значит, надеются продать?

Мы побежали на Пушкинскую. Картина висела на видном, хорошо освещенном месте. Краски были тусклые, сюжет, смысл — чушь собачья, но цена стояла баснословная. Эта крошечная удача стала первой ступенью восхождения Андрея наверх.

Андрей оказался не подготовлен к собственному успеху. Я видела, как все сильней и сильней он меняется у меня на глазах. Постепенно (словно чьей-то рукой) стали стираться энергия и живость, искры живого огня, горевшие раньше в глазах. Я не могла объяснить этой перемены. Словно из него вынули какой-то стержень, к которому была прикреплена вся его жизнь. Почему? Видя, как гаснет его интерес к жизни, я билась над неразрешимыми вопросами, мучилась еще больше, страдала и совершенно ничего не могла сделать. Я готова была на что угодно, лишь бы вернуть ему силы, но я не знала, как это сделать. Тем не менее его картины продавались одна за другой, лишенные хотя бы проблеска таланта и искусства. Чудовищные, безвкусные, аляповатые, бездарные, нелепые — их раскупали картинные галереи, частные лица, вывозили за границу, а один крупный журнал посвятил целый разворот исследованию о работах Андрея. И чем больший успех сопутствовал ему, в тем большую пропасть тоски и отчаяния скатывался мой муж.

Постепенно он привык считаться одним из самых известных, престижных молодых художников. Он не пил, не притрагивался к наркотикам и даже не изменял мне, но его депрессия была одной из самых жестоких. Денежный поток хлынул в мои руки. Андрей никогда не считал, сколько зарабатывает в точности, ему было все равно, он не обращал на это внимания и постоянно забывал потребовать денег там, где ему обещали заплатить, но не выполнили обещания. Я занималась его финансовыми делами, и я выбивала деньги, а тем временем депрессия медленно сжигала его душу (а может, душа бывает только у талантливых художников?). Однажды посреди ночи я проснулась и увидела Андрея сидящим в темноте за столом, обхватив голову руками. Я зажгла лампу. Черты его лица осветились, и я увидела, что он плачет. Я никогда не видела его слез. Я чувствовала, что ничего не следует говорить. Он заговорил сам, и голос его звучал странно:

— Все это не то, понимаешь? Происходит не со мной, я не то должен был сказать. Я хотел другого, но не смог. Я знал, что должен делать, но не смог! И это почему-то никто не может понять… Я продаюсь, я лгу… Я не хочу… тоже… всегда… вот так… Я бездарность… понимаешь? Бездарное, тупое ничтожество… ничего не могу…

Следовало ли мне что-то сказать? Каждое из его слов было правдой. Он действительно оказался бездарен. Если он понимал, значит, не был потерянным до конца. Кроме меня, ни один человек на свете не замечал происходящих в нем перемен. Прежних друзей оставалось все меньше и меньше. В самом начале успеха Андрея его покидали решительно все — преднамеренно, жестоко, специально стараясь причинить боль. Андрей прекратил работать и неделями не заходил в мастерскую. Я не пыталась на него влиять. И вот в самый тяжелый период для Андрея и со мной разразилась довольно приличная по своим масштабам катастрофа.

Я перешла на пятый курс института и стала писать диплом. И когда мой дипломный проект был уже на середине, оказалось, что у меня есть один несданный экзамен за третий курс. Один-единственный экзамен, по которому я имела устойчивую двойку. Меня вызвал к себе руководитель и сказал, что по правилам высшей школы я не имею права приступать к диплому, если есть несданный экзамен. Документы затерялись, и раньше о моем «хвосте» не было известно. На ликвидацию задолженности мне даются две недели. Если же в течение двух недель задолженность не будет ликвидирована, к диплому меня не допустят и отчислят из института. Я пришла в ужас — ведь я проучилась в институте без малого пять лет! И теперь, когда осталось всего несколько месяцев… Ситуация была нелепой. Договориться с преподавателем я не смогла. Это была женщина лет сорока пяти с ужасным характером. Конфликт произошел из-за пропуска, который ошибочно она отметила в своем журнале и ни за что не хотела исправить.

Но на занятии я была! Она назначила мне отработку в воскресенье. На отработку я не пошла, потому что в этот день была презентация частной галереи, в которой собирались открыть выставку Андрея (галерею открыл его приятель). Не пойти я не могла. Я подошла к ней, объяснила ситуацию и попросила назначить отработку на другой день. Она уперлась. Так и пошло — она не допустила меня к экзамену, поставила в ведомости двойку, и в результате на пятом курсе у меня обнаружился один несданный экзамен. Я хотела пересдать зав кафедрой, но она пригрозила, что устроит скандал, и завкаферой не захотел портить с ней отношений. Договориться я не смогла. Не помогло ничего — ни деньги, ни путевки в круиз по Средиземноморью, ни тряпки! Все было бесполезно. Она не хотела принимать у меня экзамен из принципа.

Прошло две недели. Экзамен я не сдала. А еще через неделю мне выдали справку о незаконченном высшем образовании и отчислили из института. Теперь уже я впала в отчаяние. Это был слишком тяжелый удар. Я осталась без работы, без перспектив, без надежного источника существования (не было никаких гарантий, что завтра поступление денег за мазню Андрея не прекратится). Я совершенно не знала, что буду делать.

Глава 5

Наступило лето — дождливое, хмурое, злое. Неделями лил дождь. Мне не хотелось выходить из дома. Каждый день я наблюдала в окно, как льются на землю потоки воды, и мне хотелось, чтобы этот ливень смыл мои мысли и мою боль. Я собиралась развестись с Андреем. Юля уехала отдыхать в Болгарию. Андрей уехал в Крым. Конечно же, не один, а с компанией богатых прихлебателей-дружков. Он рассчитывал провести в Крыму около трех месяцев — в Ялте, Феодосии, Коктебеле… Когда я вернулась домой, зажав в руке справку о незаконченном высшем образовании, что-то навсегда сломалось в моей душе. Андрей сказал всего несколько слов, ранивших меня больней ножа:

— ты сама во всем виновата. Ты же дура.

Я отшатнулась. А он рассмеялся и ушел на очередную вечеринку. Помнится, за все это время мы не поговорили по-человечески ни разу. Мы даже прекратили заниматься любовью. Андрей по-прежнему страдал от депрессии. А две депрессии на семью из двух человек — это слишком много. Мы превратились в две бесплотные тени, неизвестно зачем шатающиеся по чужой квартире. Андрей поставил меня в известность о своей поездке только за день до отъезда. Я не дослушала его до конца, просто повернулась и вышла из комнаты. Я осталась в квартире одна. Наверное, в жизни любой семьи бывает так, что даже самые пламенные отношения дают трещину и требуется максимум такта одного из супругов, чтобы начать все снова. Так вот, ни я, ни Андрей не обладали этим тактом, ни у кого не хватало решимости.

Андрея выбила из колеи слава, испортили деньги. С деньгами он получил доступ к вещам, раньше закрытым. Я же все не могла прийти в себя после истории с институтом и сомневалась, что когда-нибудь смогу. Я чувствовала себя очень несчастной. Потому и решила, что самым лучшим выходом будет подать на развод. И заявление было написано. Я собиралась отнести его в тот день, когда неожиданно (раньше на три дня) из Болгарии вернулась Юля. Она видела и понимала, что происходит между нами, и, хотя мы ни разу не обсуждали это, вся история моего брака складывалась на Юлиных глазах.

— Значит, все-таки ты собралась с ним развестись. — Я до сих пор помню слово в слово тот разговор с моей сестрой.

— Да. Так будет лучше.

— Тебе?

— Ему.

— А ты в этом уверена?

— Да.

— Ты заболела?

— Нет.

— Знаешь, идиотка, когда у женщины есть муж, она может позволить себе абсолютно все. Даже от него уйти, если, конечно, эта женщина такая же идиотка, как ты. Думаешь, кроме него, ты кому-то нужна? Ага, щас! Ты и ему-то не нужна. Ровно через полчаса после развода он женится на другой — более умной, красивой, богатой, женственной, чем ты. И у него всегда будет женщин столько, сколько он захочет — сотни! А ты останешься одна, и так тебе и надо, идиотке! Ты не самая лучшая на земле и далеко не единственная. Сама знаешь, жизнь с тобой не такой уж подарок! Он всегда будет устроен по высшему классу, если, конечно, захочет. А ты? С чем останешься ты, идиотка? Из института тебя выгнали, диплома ты не имеешь, профессии тоже. В жизни своей ты не проработала ни дня. Чем собираешься зарабатывать деньги? Собой? Не каждый польстится! А где будешь жить? Со своим супругом, ты, кажется, планировала купить квартиру. Вот представь себе на минуточку, что я выхожу замуж и у меня рождается ребенок. Четыре человека в двух клетушках? Нет уж, милая, уволь! Конечно, я не выгоняю тебя из дома, но ты будешь вынуждена заботиться о себе сама. Я больше не обязана обеспечивать твою жизнь, ты замужняя женщина! Ты к этому готова? Нет, ни в коем случае! За тебя все всегда делали другие! Что, не ожидала таких слов, да? Ты мне просто осточертела своей тупостью! Давай, вали в суд, подавай на развод! Кому ты нужна вообще, идиотка? Ты больше никогда не выйдешь замуж, потому что ты отвратительная зараза! В данном случае развод станет крушением твоей жизни! Думаешь, это причинит горе и ему? Чушь! Найдется миллион умных баб, пожелающих незамедлительно его утешить! А вот тебя не пожелает утешить никто! Поняла?

Я разревелась, порвала заявление на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.

В августе вернулся Андрей. Ничего не изменилось между нами, мы не разговаривали по-прежнему. Он не показал мне ни одной из своих крымских работ и не сказал о поездке ни слова. Я тоже не говорила ему о себе.

Жизнь — совокупность временных отрезков, написанных на разных языках. Чтобы читать их связно, необходимо по меньшей мере быть полиглотом. В тот же день Андрей отправился в мастерскую, предупредив Юлю, что ночевать не вернется. (Юлю! Не меня!)

Юля обычно возвращалась с работы около шести часов, в самом крайнем случае около половины восьмого. Я находилась в квартире одна и готовила ужин к ее приходу. Юля не вернулась ни в восемь, ни в девять. Рабочего телефона сестры у меня не было. Я нервничала, не находила места. В половине десятого раздался звонок в дверь. Я открыла.

Юля стояла, прислонившись плечом к двери. Платье на ней было разорвано. Левое плечо и часть груди обнажены, через грудь тянулся след от удара. В области правого виска кожа была рассечена острым предметом (края раны выглядели ровными, будто аккуратно разрезанными). Рана рассекала всю щеку, до шеи. Текла кровь. Под глазом оттенками фиолетового и бордового переливался фингал. Сумочки, которую она брала с собой на работу, не было в руках. Каблук на одной из туфель был сломан. Я потеряла дар речи, инстинктивно отпрянула назад. Потом помогла Юле зайти и уложила ее на диван. Она разрыдалась. Я принесла йод, перекись водорода, бинт, вату, кувшин теплой воды и принялась обрабатывать раны. Кроме перечисленного, других повреждений на теле сестры не было. Я потянулась к телефону вызвать милицию, но она выхватила из моих рук телефон и брякнула его об пол. Тогда я села рядом с ней и принялась выяснять, что случилось. Но ничего, кроме нескольких бессвязных слов, выудить мне не удалось. Через два часа Юля почти пришла в себя.

— Прости меня, — были ее первые слова.

— Что произошло?! Кто?!

— Только не надо милиции!

— Кто?

— Я сама во всем виновата. Я просто была такой дурой…

— Кто это сделал?!

— Понимаешь, я задержалась на работе, а он начал приставать, сказал, если я не буду с ним спать, он меня уволит. Руки распустил. Я кричала, но все уже ушли. Дала ему по морде. Тогда он избил меня, сволочь, еле вырвалась.

— Твой начальник?

— Кто же еще?

— Юля, но такое не укладывается у меня в голове!

— Да, но понимаешь… Он такая сволочь…

— В чем же ты виновата?

— Что не поняла раньше, какая он сволочь.

— Надо вызвать милицию.

Юля задумалась, потом спросила:

— Ты полагаешь?

— Но надо же что-то делать! Нельзя терпеть такой произвол! Он же тебя избил! Ты должна написать на него заявление!

— В милицию?

— Ну да.

— А ты… ты могла бы для меня кое-что сделать?

— Только скажи!

— Ты можешь к нему пойти?

— Я?! Зачем?!

— Чтобы поговорить…

— Но что я ему скажу?

— Что я напишу заявление в милицию.

— Юля, зачем именно ему говорить об этом?

— Ты скажешь, а потом послушаешь, что он тебе ответит…

— Я не понимаю, какой смысл… И что он должен ответить?

— Таня, я же никогда тебя ни о чем не просила! Ты видишь, я сама идти не могу.

— Но я не понимаю, зачем туда идти вообще!

— Нужно!

— Ты хочешь вернуться на работу?

— Нет! — Юля затряслась в истерике. Поток слез хлынул по щекам, из горла вырвались нечленораздельные звуки. Она производила настолько тяжелое и беззащитное впечатление, что мне пришлось сказать помимо своей воли:

— Ну хорошо, хорошо, я пойду.

Истерика сразу же прекратилась, лицо посветлело, и голосом, чуть дрожащим от пролитых раньше слез, Юля принялась наставлять меня, что именно я должна сказать.

На душе было паршиво и гадко. Я чувствовала, что меня втягивают в какую-то гадостную авантюру, но отказать Юле не могла. Во-первых, мы с мужем жили в ее квартире, во-вторых, она была так избита, несчастна, а я любила сестру. В-третьих, я не жалела для нее ничего, и теперь представлялась хорошая возможность хоть что-то сделать.

— У вас назначено? — Молоденькая секретарша, совсем девочка, взятая на Юлино место, хлопала неаккуратно накрашенными ресницами и всем своим видом выказывала раздражение.

— Нет. Я по личному делу.

— Вас не смогут принять.

— А вас не спрашивают. Пойдите спросите у вашего шефа и передайте ему записку.

На листе, вырванном из блокнота, я нацарапала дрожащей рукой: «Я от Юли. Вы мерзавец, и я хочу с вами поговорить». Чувствовала себя особенно неуверенно и уже откровенно паршиво.

Девица брезгливо взяла бумажку, выползла из-за стола (на ней была короткая юбка, открывающая жирные ляжки, похожие на два куска свежего сала) и вошла в кабинет.

— Заходите. — Выйдя оттуда, она смотрела на меня с нескрываемым интересом.

Я вошла. У окна стоял высокий черноволосый мужчина. Услышав мои шаги, обернулся, и я с большим удивлением отметила, что он довольно красив и ни капли не похож на маньяка-садиста. Ему было лет тридцать пять, у него были нежные глаза и мужественная фигура. Кабинет его выглядел роскошно.

— Это вы называли меня мерзавцем? — Голос у него тоже был очень приятный.

— Я.

— И кто вы такая?

— Сестра Юли.

Он сел за стол, жестом указал мне на кресло возле стола, я села также. Он сказал:

— Ну и что с того?

— Вы мерзавец!

— Вот как?

— За что вы избили мою сестру?

— Эту суку?

— Да как вы смеете!

— Девочка, со мной не разговаривают таким тоном! — Его глаза откровенно смеялись.

Я вскочила с кресла и стояла напротив, красная, дрожащая от возмущения.

— Я не знаю, зачем к вам пришла. Этого хотела Юля. Она хотела, чтоб я сказала вам о том, что она уже подала заявление в милицию!

— Ой, ну и напугала! — Он рассмеялся. — Сейчас от страха умру! Это все, что ты хотела сказать?

— Да, все, кроме того, что ты сволочь, подлец и мразь и за все твои вонючие баксы не сможешь откупиться от того, что ты сделал! Понял, ты, мразь? И попридержи свой вонючий язык!

— Девочка, ты мне нравишься! Такая маленькая — и такая злая! Нехорошо! Очень нехорошо! Вышвырнуть тебя, что ли, отсюда? Или оставить?

— Я сама уйду. Я уже сказала все, что хотела! — Направилась к двери.

— А ну сядь и успокойся!

Я обернулась.

— Иди сюда и успокойся! Надо поговорить.

Я вновь села в кресло.

— Значит, Юлька послала тебя сказать, что подала заявление в милицию?

— Да.

— И все?

— Все.

— Хм… Ну, во-первых, никакого заявления она не подавала, это и ежику ясно. А во-вторых… она что, снова хочет работать секретаршей?

— Нет.

— Так, все ясно.

Он открыл ящик стола и вынул оттуда какую-то папку.

— Скажи ей, что бумаги оформлены — все, как она хотела. Конечно, не стоило это делать, но у меня добрая душа. Можешь ей сказать, чтоб она спала спокойно.

— Вы о чем?

— Ты что, девочка, ничего не знаешь?

— Что я должна знать?

— Жаль, что она втянула тебя в эту грязную историю.

— В какую историю?

— Ей не следовало этого делать! Ты тут ни при чем. Юлька меня шантажировала, чтоб я переписал филиал, который открываю через месяц, на ее имя. Короче, назначил ее директором. У нее были кое-какие бумаги, впрочем, это неважно… Вчера мы крупно поговорили, ну я не удержался и… Конечно, не стоило распускать руки… Бумаги уже все равно были подписаны…

— Я не знала… Вы были ее любовником?

— Да. И твоя милая сестричка постоянно мне изменяла. То с одним, то с другим. Вдобавок еще выкрала бумаги. А я всегда переводил на нее столько денег! И даже жениться хотел!

— Жениться?

— Она отказалась! В который раз! Это было еще одной причиной, почему я… В общем, скажи ей, что мне очень жаль. Возьми папку. К работе она может приступить через месяц. Она ведь посылала тебя именно за этими бумагами. Вот и отдай ей их.

Я взяла папку и снова пошла к двери. На душе было слишком мерзко. Я знала, что с Юлей не буду разговаривать добрых два месяца. В тот момент я ее ненавидела.

— Эй, постой!

Я снова обернулась.

— Ты сейчас где-то работаешь?

— Нет. Но на должность вашей секретарши не подхожу!

— Я о другом, о личном.

— Ах, о другом! Ты, мерзкая сволочь…

— Нет-нет, успокойся. Видишь ли, недавно я купил один местный телеканал. Он еще не готов, но скоро уже начнет работать. В нем будет моя реклама, новости, музыка, фильмы. В газете будет объявлен конкурс телеведущих. Я хочу, чтобы ты работала на этом канале.

— Я?!

— Да.

— А как же конкурс?

— Формальность, если, конечно, ты хочешь. Я скажу — тебя выберут. Но, конечно, для проформы ты на конкурс придешь.

— С вами спать я не буду!

— А на фиг ты мне нужна? Ты меня не возбуждаешь! Вот твоя сестра — другое дело. Просто у тебя морда смазливая, хорошо с экрана смотреться будет. Ну так как?

— Право, не знаю…

— Неужели ты никогда не хотела быть звездой? Ну подумай, требуется только твое согласие! Ну так как?

Что я ответила? Я ответила:

— Да.

Глава 6

Я ненавидела Юлю до такой степени, что мне хотелось ее убить. Конечно, ненависть — ужасное чувство, но что иное я могла сделать, если меня так откровенно, открыто выставили просто смешной дурой. «Начал приставать…» «Если я не буду с ним спать…» Мерзкая сволочь, она была его любовницей все время, пока работала в фирме! Шлюха! Вернувшись домой, я швырнула папку с документами ей в лицо и не разговаривала целых две недели. О беседе с этим типом я давно забыла. Конечно же, я не поверила ни единому его слову. Это было просто смешно! Нелепо настолько, что даже воскрешать в памяти разговор с ним казалось мне безумием. Какой, к чертовой матери, телеканал! Какой идиот допустит меня к этому пирогу? Все же ясно — своя компания, которая все уже поделила. В общем, я забыла об этом типе, о телеканале, о его предложениях и целые дни занималась только тем, что не могла простить Юлю. До тех пор, пока не открыла однажды «Вечернюю газету» ровно на середине. Обычно я никогда не читала газет (меня от них тошнит), но в тот день зачем-то вынула «Вечерку» из ящика и раскрыла ее на середине. Мои глаза уткнулись в объявление: «Приглашаются девушки и женщины в возрасте от 17 до 28 лет принять участие в конкурсе дикторов-телеведущих для работы на коммерческом четвертом канале. Желающие должны прислать заявку и свою фотографию по адресу…»

Когда выходишь на тропу войны, почему-то на тебя сразу же сваливается все то, чего ты не ждешь. Кроме (конечно) боевой раскраски племени эскимосов по сниженным предрождественским ценам. Я написала заявку, швырнула в конверт фотографию и отправила письмо. Ответ пришел через полторы недели: «Для участия в конкурсе вы приглашаетесь такого-то числа в 11 часов по адресу… комната 448, четвертый этаж. При себе необходимо иметь паспорт».

«Ну вот, вляпалась», — было первой мыслью. А второй — «Ну и при чем тут этот гад?»

Постепенно я забыла, что у меня есть муж. Ни Юльке, ни Андрею я не собиралась говорить ни слова. Сталкиваясь с Андреем лицом к лицу в тесной квартире, я в удивлении широко раскрывала глаза и словно спрашивала: «Это еще что?» Накануне конкурса я распсиховалась, выбирая платье. Я расшвыривала тряпки из шкафа по всей квартире так, что даже Андрей нарушил обет молчания. Он спросил:

— Ты с ума сошла, да? — ласковым таким тоном.

Я посоветовала ему убираться к черту, а потом популярным нелитературным языком объяснила, куда именно и зачем он должен пойти.

— Ты что, собираешься в Букингемский дворец?

— Нет, в Версаль!

— А зачем тебе платье?

— Чтобы положить в сумку, с которой пойду на прием, неужели не понятно?

— Ну и дура!

— Да пошел ты!..

Конечно, так разговаривать с мужем было нехорошо, и он очень даже обиделся. Но зачем мне вообще муж, если передо мной открывалось такое шикарное, восхитительное будущее?

Я толкнула дверь под номером 448 и попала в большую длинную комнату с низким потолком и двумя крошечными, неказисто прилепленными окошечками. Было еще достаточно рано. По случаю плохой погоды — дождя — горели лампы. В комнате было полно девушек и молодых женщин. Возле одной из стен стояли стулья. Я села с краю в этом ряду и стала наблюдать за толпой. Вскоре заметила особое скопление людей в правом углу. Я подошла поближе — женщины толпились возле стола, за которым сидел мужчина средних лет и их записывал. Я заняла очередь и через несколько минут протянула ему свой паспорт и вызов. Он взял их с ничего не выражающим лицом, но, как только прочитал фамилию, сразу же с удивлением поднял глаза:

— Вы Каюнова?

— Да.

— Хм… А вы знакомы с условиями конкурса?

— Нет.

— Ну ничего. Ваш номер в списке шестнадцатый.

Через полчаса регистрация закончилась. Мужчина вышел на середину комнаты и жестом призвал к молчанию.

— Дорогие девушки, нам очень приятно, что вы так горячо откликнулись на наш призыв. Конкурс заключается в следующем: из всех претенденток будет выбрана только одна девушка. Ей будет предоставлена работа на телеканале. Выбирать мы станем по результатам съемок. Каждая из вас получит письменное уведомление о решении комиссии. В будущей ведущей нам требуется естественность, умение себя держать в любой ситуации. Съемки начнутся сейчас. Сегодня пройдут первые сто претенденток, завтра — тоже сто, послезавтра — все остальные. Каждая из вас получит маленькое рекламное объявление и отрывок незнакомого текста — вы должны прочитать его за одну минуту перед включенной камерой без подготовки. Вы должны уложиться в минуту времени. Сначала вы будете читать текст, затем — рекламное объявление, и все это без подготовки. Надеюсь, с заданием вы справитесь. А теперь я хочу пожелать вам удачи и еще раз поблагодарить за проявленное внимание. Я прошу остаться здесь номера с 1 по 100, остальные могут быть свободны до завтра. Вы будете заходить по десять человек.

Большая часть народу ушла. После того как возня закончилась, на середину вышла женщина в очках и попросила следовать за ней номера с 1-го по 10-й. Чтобы успокоиться, я сунула в рот мятную конфетку, предусмотрительно захваченную из дома. Через десять минут вышли девушки с озабоченными и растерянными лицами. Право же, среди них я не разглядела ни одного радостного, светлого лица. Я входила в следующую партию и должна была сниматься шестой. Очутилась в комнате без окон, полностью обитой черной материей и ярко освещенной огромными лампами, стоящими на середине и возле стен. Высокие штативы доходили почти до потолка, и все вокруг было залито плотными потоками ослепительного света. Напротив двери в комнате стоял стол, возле стола — кресло, куча проводов на полу и перед столом — камера на тонких ножках. Возле нее суетился толстенький оператор в наушниках. Вдоль стен стояли стулья, все сели. Возле камеры, чуть сбоку, находился стол, за которым сидела женщина в очках, мужчина, проводивший регистрацию, и еще неизвестный мне тип с сальным выражением лица. Два огромных штатива заливали пустое кресло ослепительным светом. Женщина в очках называла номера и выдавала тексты. Девушка под номером 11 зажмурилась, закашлялась, начала слишком тихим голосом и не уложилась в минуту, даже не успела прочитать вырезку с рекламой.

— Номер 16.

Я взяла два картонных листа с наклеенными газетными вырезками. Когда я опустилась в кресло, поток света попал мне в глаза. Я загородилась рукой, прогоняя болезненное наваждение, а потом просто принялась представлять, что я нахожусь летом на пляже и смотрю на солнце. Я могла смотреть на солнце долго, не жмурясь. Текст был идиотский — про мальчика, дружившего с дворнягой. Я уставилась в камеру.

— Начинайте!

Над черным глазом камеры зажглась красная точка. Текст я прочитала быстро, не забывая улыбнуться в нужных местах. Реклама была еще более идиотской — про банк, «который придаст вам уверенность в будущем!». Я произнесла текст рекламы с выражением, заставляющим верить в мою правоту только дебилов! Это было очень странно и нелепо, но я уложилась в минуту.

Когда я вышла на улицу, покинув здание телецентра, дождь уже закончился. Я решила пройти несколько остановок троллейбуса пешком — мокрый зонтик неприятно бил по ногам. Я улыбалась, и прохожие оглядывались мне вслед.

Первый съемочный день не помню. За три месяца подготовки перед выходом в эфир из меня сделали настоящую куклу. Отполированную, уродливую и глупую. Когда меня оформили на работу в четвертый канал, я чувствовала только необыкновенную гордость. Не знаю почему, но мне захотелось рассказать Андрею обо всем — именно в мастерской. Спускаясь по стертым ступенькам подвала, я испытывала ностальгию о том, чего нельзя вернуть, — о несбывшихся надеждах, мечтах, родившихся именно здесь, а потом жестоко и тяжело разбившихся одна за другой.

— Ты? — Глаза Андрея выражали бесконечное удивление. Только удивление — и ничего больше.

— Да, это я. Знаю, не ждал.

— А с чего вдруг мне нужно было тебя ждать?

— Нет, конечно. Просто я захотела прийти именно сюда.

— Что ж, раз пришла — садись.

Я опустилась на кровать. Мне хотелось, чтоб на грязном полу были видны отпечатки сотен крысиных лап…

— Андрей, нам нужно поговорить.

— Ты так считаешь?

— Да.

— Может, лучше дома?

— Нет, здесь.

— Ну, говори.

— Я хочу тебе рассказать… Прости меня, пожалуйста!

— За что?

— Я виновата перед тобой.

— В чем?

— Андрей, прекрати, ты и сам все знаешь. Я вела себя отвратительно, мерзко, я… Прости меня, пожалуйста.

— Это лишнее.

— Тогда я заблудилась в своей жизни. Мне было больно, а ты не хотел замечать мою боль.

— Ты действительно думаешь так?

— Если я не права — прости меня. Еще раз. Все было раньше, понимаешь?

— Нет.

— Я устроилась на работу.

— Куда же?

Захлебываясь словами, я рассказала ему все (опустив заключительную часть рассказа про то, как именно и с чьей помощью я попала на телеканал. Андрей бы этого не понял). Он был рад за меня, и я поняла, что мир наконец установлен.

Юлька же прокомментировала мою работу так:

— Ты всегда была авантюристкой и скрытной ненормальной! Но я за тебя рада!

Теперь несколько слов о Димке и о моем шефе. Димка был режиссером. Красивый черноволосый парень 27 лет, холостой, страшный бабник (кажется, я была первой, на ком он обжегся). Страдал диким самомнением, чтобы просто так снести отказ от женщины, любящей своего законного супруга. Короче, слишком темпераментный для того, чтобы разглядеть существующие границы, и слишком влюбленный в себя, чтобы остановиться вовремя. Филипп Евгеньевич — директор четвертого канала. 52 года, женат, двое детей и одна внучка, злой на моего мужа только потому, что он муж. Личность неприятная, выражение лица сальное. Большой друг Юлькиного любовника, устроившего меня на работу. В самом начале, как только я пришла оформлять бумаги на работу, он завел меня в кабинет и сказал:

— Вы одна из самых красивых женщин, которых я только знал. Вы — Татьяна Каюнова, вы принесете каналу славу и деньги.

— Спасибо, я польщена.

— Ну что вы! Вы очень красивы, это правда. Только жаль, что вы замужем. Замужество может основательно подпортить вашу карьеру. Вы не хотите бросить супруга, пока не поздно?

— Нет! К чему этот разговор?

— Что ж, если не хотите, тут уж ничего не поделаешь. Мне вашего мужа жаль.

— Почему?

— Потому что красивые жены не приносят своим мужьям ничего, кроме огорчений и настоящих несчастий. Особенно если муж знаменит так, как ваш. Особенно если у жены будет блестящая, затмевающая все карьера. Красивые женщины всегда и всем приносят только несчастье. Запомните это!

Я подумала: «Чушь собачья!»

С тех пор прошло ровно семь лет.

Глава 7

Помню пустоту. Болезнь словно сковала мое тело тяжелыми цепями. Все обрывки прежней (словно никогда и не принадлежавшей мне) жизни, как лоскутное одеяло, рвались и исчезали за спиной… Оставалось только одно. Только распятое в пустоте лицо и слова: «Я виновен… я совершил эти убийства…»

Вот он входит в подвал. На губах — полусумасшедшая улыбка. Он идет для того, чтобы убить… раскрывает портфель… детские глаза… он… самый мягкий и нежный, не обидевший даже мухи…

Яркие картины разрывали в клочья мое воображение, и в замолкнувшей квартире я умирала от пустоты, волей рока оказавшись женой убийцы. Ничто во мне больше не протестовало против этих слов, и, как страшный призрак слоняясь в ледяной пустоте четырех стен, я говорила про себя: жена убийцы. И принимала это как данность. Как божью волю. Как непреложный факт, ниспосланный мне судьбой. И мне казалось, что я умру. Через три месяца. Вместе с Андреем.

Кроме Юли и Роберта, никто больше не приходил и никто не звонил. Все старательно избегали моей зачумленной двери. После того как прошение о помиловании, пройдя все верховные инстанции, было отклонено самим президентом, для меня больше не существовало надежды. Роберт исчез сразу же, как только в прокуратуру пришел ответ. Я уже не представляла для него интереса. Он давным-давно получил причитавшиеся ему по бандитскому соглашению деньги. Если б я имела здоровье и силы, я еще могла бы протестовать… Но я медленно умирала в пустоте, и у меня не было ни желания, ни сил отбивать обратно незаконно полученные им мои деньги. Мокрая осень уныло стучала в окна. И в угасающем свете холодного солнца раскачивались на промозглом ветру уже по-зимнему голые ветки…

В тот день я впервые встала с постели и, не зная, чем себя занять, просто пошла по комнатам, не понимая, что делать — тихо биться лбом о стену или закричать, заорать нечеловечески — во весь голос…

Юля позвонила днем, где-то после полудня, и, еще не поднимая трубку, я уже знала, что это моя сестра… Кроме нее, некому было звонить.

— Как ты сегодня?

— Есть новости?

— Наступила осень.

— Послушай… Я не знаю, как тебе сказать… У меня есть для тебя кое-что… Ну, я нашла некоторые вещи… В старой дорожной сумке, в которую сваливаю ненужное старье… Думаю, тебе интересно будет посмотреть.

— Меня не интересует твое барахло.

— Но это связано с Андреем.

С Андреем. Что-то больно оборвалось в моей груди. И непонятно почему, жалостливым голосом я сказала:

— Юля… ты можешь сейчас приехать?

— Нет, — в тоне сестры был металл (по желанию она умела и быть, и прикидываться очень сильной и строгой), — нет. Ты сейчас оденешься, выползешь из своей норы и сама приедешь ко мне. Тебе слишком мало лет, чтоб хоронить себя заживо.

— Врач запретил выходить.

— Плевать! То, что я покажу, лучше любых врачей поможет тебе выздороветь.

— Я не понимаю.

— Я объясню. Когда ты увидишь… кое-что, ты поймешь, что твой муж всегда был подонком и убийцей.

— Нет смысла продолжать этот разговор.

— Есть смысл. Сейчас же приезжай ко мне и сама все увидишь.

— Я больше не вожу машину. Я боюсь садиться за руль.

— Возьмешь такси.

— У меня нет денег.

— Доедешь на трамвае.

— Я не могу.

— Разве тебя не интересуют личные вещи Андрея?

Я вздохнула. В конце концов…

— Насколько я помню, у тебя не может храниться никаких его личных вещей. Все они находятся здесь, в этой квартире.

— Говорить об этом по телефону — все равно что толочь воду в ступе. Немедленно приезжай, сама все увидишь.

Очень медленно я натягивала на себя вещи, безумно боясь подойти к зеркалу. Я страшилась увидеть свое лицо. Мне казалось, меня уже нет. И в пространстве холодного зеркального отражения будут плясать лишь бесформенные темные тени. Я шла вдоль пустоты, принявшей силуэты знакомых до боли улиц, и думала, как странен и глуп был этот разговор. «Твой муж всегда был подонком и убийцей…» В глазах общества — да, но не в моих. В моих он был прежним Андреем. Человеком, которого я любила.

Юля открыла дверь сразу. В гостиной на журнальном столике лежала исписанная стопка бумаги.

— Вот, — она протянула ее мне, — возьми.

— Что это?

— Кстати, я забыла тебе сказать — звонил Роберт.

— Зачем?

— Сказал, что Андрея перевели в другую тюрьму. Я чуть не ляпнула про эти письма. Он мне сказал, что его мучает совесть. Он говорит, что как только вспоминает тебя, так сразу начинает сомневаться в том, что Андрей совершил эти убийства.

— А при чем тут письма?

— Ты сама все увидишь.

Эту фразу она повторила в бессчетный раз, и мне захотелось от нее взвыть! Я сократила визит до минимума только для того, чтобы поскорее оказаться в своей квартире. Дома. Господи, неужели мог существовать для меня дом?! Юля успела остановить меня возле самой двери.

— Ты уже собрала его вещи? Нужно собрать все его вещи в коробки и как можно скорее избавиться от них. Знаешь, есть такие благотворительные фонды, где принимают одежду для бедных. Или просто выбросишь на свалку, и быстро соберется куча бомжей… Разберут моментально. Вот увидишь.

Я не сразу поняла, о чем она говорит. Я не могла понять потому, что никогда не представляла свою жизнь без Андрея.

— Избавиться от его вещей? Но зачем?

— Неужели ты не понимаешь, что он уже никогда не вернется?

Это было почти как в зале суда. Там, где кричала отраженная на деревянной перегородке, обезумевшая от горя, страшная женщина. Я схватила Юлю за плечи, начала трясти и орать:

— Он не умер! Слышишь ты меня?! Он не умер!!!

Отрывая мои руки, она тоже повысила голос:

— Но он умрет! Его нет! Его больше не существует!

Я кричала какие-то ничего не значащие слова, и горькие, раскаленные слезы текли по лицу, вызывая такую боль, будто сдирали заживо кожу…

Потом я провалилась в темную пустоту и очнулась только на знакомом диване. Этот диван когда-то очень давно стоял в нашей комнате. И мы с Андреем занимались на нем любовью. Рядом стояла Юля и злобно тыкала мне в лицо стакан воды:

— Пей! Пей и скорее читай то, что писал этот подонок!

Он что-то писал? Я окинула взглядом комнату. На журнальном столике лежала та же самая бумажная стопка.

— Я решила сделать генеральную уборку в квартире и полезла в кладовку. И там, в сумке, нашла эти письма. Я не знаю, кто их туда положил. Я лично их туда не клала. Это были письма, написанные рукой Андрея, но без имени и без адресов. Я узнала его почерк. Когда я прочитала то, что он вздумал в них написать, я чуть не упала в обморок. В них Андрей признавался в каком-то убийстве. Я решила, что нужно рассказать об этом тебе. Может, тогда ты поймешь, что связала свою жизнь с убийцей.

— Собачья чушь!

— Хорошо, тогда слушай!

Нагнувшись к столику, Юлька достала какой-то листок.

«Моя милая, нежная девочка! Сегодня, блуждая по городу, я вдруг вспомнил, что не видел тебя уже сорок восемь часов. И острая волна боли подступила к моему горлу. Мое бесценное сокровище… Ты даже представить не можешь, что постоянно находишься рядом со мной. Не существует места и времени, чтобы я тебя не вспомнил. Я постоянно вспоминаю твои глаза, твою улыбку, твою нежную грудь, крепко обнимающие меня руки, твои похожие на солнце волосы… Стоит закрыть глаза, и я слышу шум прибоя, слышу, как волны бьются о гальку пляжа, а я ласкаю твое податливое, горячее тело… И через несколько секунд наша страсть будет напоминать море…»

— Ну, как?

Я сидела на диване, широко раскрытыми глазами ловя отражение Юли на полированном журнальном столике. Я еще не понимала, что произошло, но это было похоже, как будто разом из меня выкачали весь воздух, и, задыхаясь, я сжимаюсь все больше и больше, пытаясь понять, почему вдруг перестал поступать в мои легкие кислород.

— Очевидно, это письмо Андрея к любовнице. У него была любовница, и, как видишь, он ей писал.

Я выхватила из ее рук листок бумаги. «Моя милая, нежная девочка…» Не было сомнений — каждая из этих букв была написана его рукой. Боль вспыхнула резко, словно ядерный взрыв, и я ослепла от одного только ощущения пришедшей вместе с болью тоски… Юля стояла, держа пачку оставшихся писем, всем своим видом выражая неприкрытое торжество. Злобно улыбалась тонкими, сухо сжатыми в этой страшной улыбке губами.

— Возьми, почитай. История простая, как мир. Очевидно, у твоего муженька была любовница, какая-то девчонка. Он с ней за твоей спиной бурно трахался и даже возил к морю. А потом ты устроилась на телеканал, начала зарабатывать неплохие бабки, и он понял, что ему будет очень невыгодно бросить тебя на этом прибыльном этапе. И тогда он ее пришил, чтобы ты ничего не узнала и чтобы он полностью успокоился, псих несчастный!

Несмотря на то что я ничего не соображала от боли, до меня все-таки дошел смысл ее слов. Я переспросила:

— Что он сделал?

— Я сказала: убил ее. Твой муж ее убил. И до сих пор никто об этом не знает.

— Что ты такое дикое несешь?! Кто кого убил?!

— Глухая дура! Разумеется, твой муж убил свою любовницу!

— Это ты дура! Андрей находится в тюрьме, и его скоро расстреляют, но он никого не убивал! Он не убивал Диму! Не убивал других детей! Он невиновен!

— А при чем тут дети? Разве речь о них? Он убил свою любовницу, когда никаких детей еще не было в проекте. А тот, кто убил один раз, уже ни перед чем не остановится.

— Я не понимаю…

— Я тоже — раньше, но теперь поняла. Твой муж больной. У него существует потребность убивать. Он убил эту женщину, но так, что никто даже не догадался, что это было убийство!

— У тебя бред.

— Тогда слушай дальше.

Порывшись в куче бумажек, она снова извлекла на поверхность какой-то листок. И начала читать — твердым и уверенным голосом:

«Я предупреждаю в последний раз: если ты не прекратишь, я тебя уничтожу. И мне плевать, что доказательством моей вины будет служить это письмо. Я не боюсь тюрьмы — у меня достаточно денег, чтобы выбраться оттуда. Я хочу избавить от потрясающей гадины не только себя, но и весь остальной мир. Я тебя убью и сделаю это так, что никто не сумеет доказать, что я виновен. Если ты не понимаешь человеческих слов, я тебя убью, и тогда ты точно оставишь меня в покое. Я тебя просил. Я тебя умолял. Я давал тебе деньги. Я почти молил не доводить до крайности эту ситуацию. И что ты сделала? Ты не попыталась даже просто понять. Если ты думаешь, что я испугаюсь, то я спешу сообщить: я не остановлюсь перед убийством. Я тебя убью. Это все, что ты от меня услышишь».

По мере того как Юля читала письмо, я все внимательней и внимательней вслушивалась в содержание.

После этого у меня возникла одна мысль. Я поспешила высказать ее вслух:

— Не существует человека, который хотя бы один-единственный раз в жизни не угрожал кого-то убить. В пылу гнева, в ссоре, подчиняясь своей вспыльчивости, мы часто орем: «Я тебя к чертовой матери убью!» В мире нет человека, который в пылу агрессии не проорал бы «Я убью тебя» соседям, друзьям, коллегам, супругам или даже родителям. Но это не значит, что он сейчас же пойдет и всех их убьет. Как правило, человек, говорящий такое, не способен по-настоящему совершить убийство.

Юлька прищурилась:

— А что ты знаешь о правилах? Ты о таких вещах даже понятия не имеешь! Разве ты догадывалась, что вышла замуж за сумасшедшего? И разве ты знала, что столько лет бок о бок с тобой живет полный псих?

— Если он угрожал ее убить в письме, значит, он ее разлюбил и бросил. И предпочел остаться со мной. Что уже характеризует его хорошим образом.

— Ты его оправдываешь? — обалдела моя сестра.

— А почему бы и нет? Не существует мужчины, который хотя бы раз в жизни не сходил на сторону. Но большинство после этого возвращаются к своим женам. Так в чем же его винить?

— Но он ее не бросил! Он ее убил!

— Это доказать невозможно!

— И снова неправда. Чтобы доказать, он позаботился сам.

— Да неужели? Ему мало трех убийств? За которые его осудили? Ему нужно больше?

— Слушай дальше.

«Сегодня я убил человека. Если когда-то этот листок попадет в чужие руки, мне уже не будет смысла скрывать, что я убийца. Я пишу для того, чтобы оправдаться перед собственной совестью. Письмо мертвецу, которое не будет отправлено никогда. Сегодня я чувствую страшный ком в горле. Если кто-то когда-то спросит… Чтобы исправить ошибку, обычно совершают еще большую. Я сделал все это только потому, что… За свою жизнь я любил одну-единственную женщину. Кроме нее, для меня во всем мире никого больше не существовало. И как страшно для нее будет узнать, что человек, проживший рядом с ней несколько лет, подлец и убийца. Я не жалею ни о чем. Я знаю: если вдруг все станет известно, Татьяна, единственная и любимая моя женщина, все простит и поймет. Я предпочел бы умереть, только б не выглядеть в ее глазах тем, кто я есть, — убийцей и подонком. Но, впрочем, я ни о чем не жалею. Ни о том, что совершил ошибку, ни о том, что убил. Будь что будет. Я написал все это только потому, что для мужчины невероятно тяжело оставаться наедине с собственной совестью. И каждый раз в дыхании любимой женщины слушать свой приговор, занимаясь с ней любовью…» Закончив читать, Юля спросила:

— Что ты на все это скажешь?

— В наш век компьютеров и мобильных телефонов люди очень редко пишут любовные письма. Практически никогда. Но он писал их. Почему?

— Наверное, потому, что он был сдвинутый, как все художники.

— И это последнее признание — оно же более чем странное! Кто же так признается?

— Что ты имеешь виду?

— Ни деталей, ни подробностей, ни форм, ни способов! Обычно, если убийца решается облегчить свою совесть, он подробно рассказывает — как, где и когда. И кого. А тут нет ничего подобного.

— Ты хочешь сказать, что не он написал эти письма? Но это его почерк!

— Нет, не это. Он написал так потому, что не был уверен!

— Ты заболела?

— Он взял на себя вину за то, что не совершал. Комплекс вины. У него всю жизнь был комплекс вины. А письма были написаны потому, что она жила в другом городе. Иначе все это теряет смысл…

Глава 8

«Моя милая, нежная девочка…»

Я лежала на полу, уткнувшись лицом в жесткий ковровый ворс. Крепко обхватив голову руками. Я не знала, сколько прошло часов. Я потеряла способность ощущать и чувствовать время. На полу возле меня веером из пожелтевшей бумаги были разбросаны письма. Вернувшись домой, я внимательно прочитала их все. Писем было штук десять. Вначале я хотела сосчитать их точно. Но я и так делала над собой сверхчеловеческое усилие — уже тем, что позволяла прикасаться этой отраве к моим рукам. Пожелтевшие клочки бумаги обжигали мою кожу, и мне казалось: если я начну их считать, то рассудок не выдержит и я окажусь в чужом, искусственно созданном для самой себя мире… Откуда уже никогда не сумею вернуться назад.

«Моя милая, нежная девочка…»

Существует вполне определенный цвет крови. Но иногда, растворяясь, этот цвет меняет окружающий мир. И ты замечаешь красные, уносящие чью-то жизнь капли в отражении серых домов напротив, в занавесках, в деревьях, в так привычно окружающих предметах, что небо прямо над твоей головой постепенно меняет свой цвет. И превращается в запекшийся сгусток потемневшей от времени крови. Небо цвета грязной крови. Мой цвет. Сколько еще нужно смертей для того, чтобы наконец-то осознать непреложную истину: мы ничего не значим во всем этом мире? Сколько нужно отчаяния для того, чтобы от меня навсегда ушла смерть?

Мне казалось: я живу в каком-то необъяснимом аду, где, стоит случиться одному убийству, тут же следом за ним происходят все новые, новые… Но мне было плевать на них, как, наверное, будет легко наплевать на собственную смерть. Самым важным и самым страшным было другое. То, что в окружающем враждебном и злом мире меня подло и больно предал самый близкий на земле человек. И боль этой утраты посильней любых человеческих страданий — даже от пролитой крови.

По ночам, застывая в сгустившейся над городом тишине, я прижималась к теплому плечу и, слушая дыхание спящего рядом со мной любимого человека, понимала ясно и отчетливо, что это и есть счастье. Счастье — просто тихонько прижаться к родному плечу и блаженно замереть в кольце обнимающих тебя рук. Самое драгоценное, простое и самое непрочное на земле… Но что-то произошло, и на месте родного плеча осталась только пустота и глубокая, саднящая боль, и ветер в окнах вместо дыхания спящего любимого. И — калечащее открытие: все твои вымученные иллюзии — всего лишь предательство и боль. И за какие-то десять минут весь окружающий мир превращается в кровоточащую, глубокую рану…

«Моя милая, нежная девочка…»

Это было самой обыкновенной историей. Я внимательно изучила все письма — до мельчайших подробностей. Первое было самым нежным (именно эти слова ранили меня больнее всего). В остальных страсть постепенно угасала. Где-то к середине в письмах появился равнодушный, холодный тон, после которого сразу пошли угрозы. Эти угрозы становились все сильней, все откровеннее — вплоть до предпоследнего письма, где угроза была выражена уже явно. Последовало признание в убийстве. Постепенно передо мной вырисовывалась какая-то картина. В жизни Андрея появилась женщина, в которую он влюбился и вступил в связь. По всей видимости, эта страсть продлилась недолго. С течением времени она начала ему надоедать, теряя всю свою привлекательность и новизну, а постепенно совсем угасла. Женщина решила, что, оставив жену, Андрей на ней женится. Делать это он никогда и не собирался. Разобравшись, что она его больше не интересует и он хочет от нее избавиться, она принялась угрожать. Очевидно, вначале он пытался договориться с ней мирным путем. В одном из писем пробовал откупиться от нее деньгами. Но женщина ничего не хотела слушать и не собиралась отступать.

Тогда ему ничего не оставалось, кроме как… пойти на убийство?

Тут мои мысли делали скачок и проваливались в черную космическую дыру. Мое воображение не способно было представить Андрея в роли убийцы. А кроме того — для какой цели ему потребовалось убивать ее? Как, где и когда он это сделал? Во всех письмах ни разу не упоминалось ее имя. А сами письма представляли вырванные из тетрадки листы без конвертов и каких-либо указывающих на адрес получателя надписей. Кто она была? И для чего он ее убил? Может быть, она ждала ребенка? Но не было даже ни слова, намекающего на это. Тогда зачем? Прожив со мной несколько лет и прекрасно зная мой характер, Андрей должен был понять, что, поплакав и попереживав, я его прощу и не стану отказываться от нашего брака. Даже если б эта женщина заявилась прямо ко мне и рассказала все об их связи, я не стала бы выгонять Андрея и подавать на развод. Ее признание не разрушило бы нашу семью. Но если все выходит именно так (и Андрей не мог об этом не знать), тогда зачем ее убивать? Для чего? Для какой цели? Пытаясь разобраться, я натыкалась на сплошное белое пятно. Думать об этом было все равно что разгадывать головоломку или играть в шахматы.

Углубляясь все больше и больше в дебри мучающих меня вопросов, я постепенно отрывала свое лицо от ковра. Усевшись, почувствовала, что в глубине моей души становится меньше боли. По одной простой причине: вся эта история была сплошной неувязкой. А если так… Если все лишено смысла и логики, я хочу узнать истину до конца. Я хочу узнать конец так, как узнала начало. У меня достаточно свободного времени, чтобы чем-то себя занять и отвлечься от страшных мыслей. Может быть, разгадка этой истории станет каким-то стимулом, который вырвет меня из оцепенения и из постоянного кольца замкнувшейся вокруг боли. Поднявшись с ковра, я поплелась в ванную (несмотря на то что мне по-прежнему было больно), чтобы умыться холодной водой. И впервые без страха посмотреть на свое отражение. Черт возьми! Женщина, ради которой идут на убийство (судя по письмам, чтоб не потерять ее уважение), чего-нибудь да стоит! По крайней мере, больше, чем та, которую пришлось убить. Намного больше.

Вернувшись в комнату, я взяла в руки первое письмо — для того, чтобы еще раз внимательно вчитаться в его текст. Что-то мне подсказывало, что именно в нем мне следует искать разгадку.

«Моя милая, нежная девочка! Сегодня, блуждая по городу, я вдруг вспомнил, что не видел тебя уже сорок восемь часов. И острая волна боли подступила к моему горлу…» Стоп. Зацепка первая. Ключевые слова: «блуждая по городу». На письмах совершенно не было указано время, когда все произошло, — ни чисел, ни месяцев, ни года. Судя по состоянию бумаги (пожелтела) «великая страсть» началась несколько лет назад. Значит, давно, в самом начале нашей семейной жизни, именно в те годы… А из этого следует, что во мне появляется еще больше азарта в точности все узнать. В мире нет женщины, которая не попыталась бы выяснить о своей сопернице все подробности — вплоть до размера ее бюстгальтера. Но большинство женщин делают это для того, чтобы в глазах мужа или любовницы соперницу очернить. Я же сделаю для того, чтобы понять, почему существование этой женщины вынудило моего мужа пойти на убийство. И действительно ли он его совершил. Способен ли он убить… А когда я это узнаю (когда я узнаю все), это поможет мне в будущем. В чем именно поможет, я боялась думать, даже не могла бы в точности сказать… Но что-то вроде надежды поселилось в тот момент в моей душе. Если (я сама поправляла себя) на поминках уместно это слово. Итак, ключевой момент: блуждая по городу. Дело в том, что Андрей был обладателем новенького красного «БМВ» (в то время как я предпочитала ездить на белой «Тойоте»). Когда у Андрея появились первые деньги (за проданные картины, галереи еще не было), он сразу же купил себе машину (его первой машиной были синие «Жигули») и с тех пор навсегда прекратил блуждать по городу. Потом он постоянно менял машины и разучился ходить пешком. Прогулки по городу (бесцельные блуждания вдоль улиц) были его привычкой в первые годы нашего брака, когда он поступил в училище и мы только-только расписались. Мы были молоды и бедны и жили в Юлиной квартире. Значит, эта связь началась, когда Андрей учился в училище. Уже есть что-то.

Зацепка вторая: сорок восемь часов.

Так как в самом начале я установила, что письма были написаны потому, что женщина жила в другом городе, то эти «сорок восемь часов» явно рассказывают мне о том, что она приезжала сюда либо временно жила здесь. Приезжала к Андрею…

Читаем дальше. Зацепка номер три: обращение «девочка». Так не обращаются к зрелым женщинам даже в ласкательной форме. Значит, либо его ровесница, либо намного моложе. Она вполне могла учиться вместе с ним в училище… Да, но тогда он не жаловался бы на то, что не видел ее «сорок восемь часов». Он бы видел ее каждый день… Тоже кое-что. Я должна искать девицу, в окружение которой входят художники. Девушку, которая тусовалась в богеме. (Иначе как они познакомились? Во время учебы Андрея в училище — впрочем, и несколько лет после — в его окружение входили только художники и люди из художественной тусовки. Никого кроме.)

Дальше. «Стоит закрыть глаза, и я слышу шум прибоя, слышу, как волны бьются о гальку пляжа, а я ласкаю твое податливое, горячее тело. И через несколько секунд наша страсть будет напоминать море». Бр… Какой отвратительный слог! В жизни не читала ничего омерзительней! Прибой, галька на пляже, море… Стоп. Все, я знаю точно, когда это было. Теперь я знаю точно. Все это было в Крыму. В то время, когда Андрей уехал летом один, без меня, в Крым — Ялту, Феодосию и Коктебель. С компанией каких-то богатых дружков-прихлебателей. В то время у него еще не было машины. Но он уже начал становиться знаменитостью, зарабатывать первые деньги. Именно тогда наши отношения дали самую серьезную трещину. Мне казалось, потому, что две депрессии на одну семью — слишком много. Так мне казалось… Но во всем этом была замешана женщина. Он изменился ко мне потому, что у него была другая женщина! Господи, как грязно, больно и пошло… Пиком их страсти стал Крым. Очевидно, девушка была составной частью той компании. Да, но я знаю (вернее, я помню — это было единственное, что Андрей мне сказал), что все те, уехавшие с ним в Крым, были очень богаты. Компания золотой молодежи. Детки, имеющие богатых родителей или родственников. Таким образом, эта девушка была богата. Тоже кое-что. А может, этот фактор послужил главным, что подогревало страсть Андрея? Тогда у нас не было ни достаточного количества денег, ни перспектив на будущее… Помню, что после того, как мы с ним помирились (тогда мне совершенно не казалось странным, что наше примирение произошло так же быстро и внезапно, как и сама ссора), он не показал мне ни одной крымской работы… Я всегда была единственным человеком, которому он показывал свои картины после того, как их заканчивал. Я видела их все. За исключением привезенных из Крыма.

Тогда я думала: он не показывает мне крымские работы потому, что это неприятно напоминает ему о нашей ссоре. Сентиментальная, наивная дура! Он спрятал картины потому, что на них была изображена та женщина! Он боялся, что я ее увижу…

Вот та реальность, которая у меня уже есть. Крымские работы. Когда я найду их, я увижу ее портрет. Тогда мне будет легче понять, что с ней случилось.

На следующее утро я позвонила Юле.

— Ты действительно нормально себя чувствуешь? Ты даже не хочешь, чтобы я приехала?

Очевидно, моя сестра решила, что после ее шокирующего открытия я буду биться в истерике или срочно решу покончить с собой. Но, как ни странно, боль поражения вернула мне силы. Во мне словно бы открылось второе дыхание (азарт охотника или жажда борьбы, то, что я сама не могла объяснить и чему не могла придумать название). Поэтому ее поразил мой жизнерадостный голос. К сожалению, именно ей, Юле, моей сестре, я ничего не сумела бы объяснить.

— Я чувствую себя прекрасно. Я вылечилась. Ты была права. Мой муж всегда был подонком и убийцей. Теперь я знаю об этом. Именно поэтому я хочу поскорее уничтожить все его вещи. — Не помешает немножечко сладкой лжи. — И у меня к тебе большая просьба.

— Я рада! Правда! Очень! Что нужно сделать? Говори! Я от радости все для тебя сделаю!

Рада! Ну еще бы.

— Посмотри, пожалуйста, в кладовке, в стенном шкафу и в ящиках, в комнатах, на кухне, не осталось ли там старых рисунков. Меня интересуют спрятанные где-то в квартире картины и рисунки Андрея. Хорошо?

— Да, я посмотрю и сразу же тебе перезвоню.

Через два часа она мне позвонила.

— К сожалению, я ничего не нашла. Я облазила всю квартиру — по закоулкам и углам, но ничего не нашла. Наверное, когда вы переехали, он все забрал с собой.

Два часа до телефонного звонка Юли я потратила на свои собственные поиски. Так же, как и она, я об-, лазила каждый закоулок и ящик в своей квартире. Было много всего, кучи перемешанного хлама, который я так и не успела спрятать и рассортировать после обыска. Я нашла миллион черновых набросков и эскизов, старые варианты уже знакомых мне картин… Все это были привычные, прежде не раз виденные мной вещи, но даже никакого намека на Крым. Ничего подобного. Каждую серию своих работ Андрей очень аккуратно раскладывал по стопкам, в папках. Подписывал место, где выполнена работа, и время. Обыск перемешал все в кучу, но даже после него легко было понять и найти. Все работы (даже старые, до училища, даже детские и юношеские) были на месте. Все, кроме крымских…

Оставалось единственное место, где я могла бы что-то найти. Мне стоило бы ровно половины жизни возвращение в это место. Чтобы удержаться изо всех сил и не вцепиться в морду лживому, трусливому подонку… Сыгравшему в приговоре, который вынесли Андрею, немаловажную роль… Если и был на земле человек, которого я глубоко и искренне ненавидела всеми фибрами своей души, то это был Кремер. Другого выхода я не могла найти.

Во второй половине дня поехала в галерею. Села на троллейбус, потому что машины у меня уже не было. Я отдала ее (так же, как и многое другое) Роберту. Но мне было стыдно сказать об этом Юле. Я отговаривалась тем, что после нервного срыва и сердечного приступа боюсь садиться за руль, поэтому не езжу. Как ни странно, она почему-то мне верила. От остановки троллейбуса до галереи оставалось три квартала пешком. Я делала вид, что осматриваюсь по сторонам, и поэтому шла очень медленно. На самом деле я думала. Я вспоминала проклятые письма. Ближе к концу (а значит, ближе к откровенным угрозам) из текста становилось ясно, что связь Андрея с этой женщиной продолжилась уже после того, как он стал владельцем и директором галереи. Он писал ей, чтобы она прекратила приходить к нему на работу, «отравлять одним своим видом окружающий воздух» (цитата из письма). Не очень приятные слова для женщины, которая в самом начале их связи была для него самой милой и нежной. Значит, все это время, что с ним была я… И дети в школе. И галерея. Чем это было? Искусно сплетенной подлостью, тонко сфабрикованной паутиной? Или тупоумным незнанием ошибки и ловушки, куда животная похоть вгоняет любого самца?

Мне было противно и больно думать об этом. Но я не могла не думать. Как интересно и своеобразно устроены мужчины — они регулируют собственную жизнь не мозгами, а другим местом. Разрушать все, что свято и дорого, — физиология или просто недостаток ума?

Так рассуждая, я подошла к дверям галереи. Кремер не сменил вывеску. Все осталось по-прежнему. Я помнила, что на внешнее оформление Андрей затратил слишком много денег и сил. Он просто бредил этим, он носился с галереей, как с родным ребенком. Но стряслась страшная, непоправимая беда, и все плоды работы Андрея пожинает какой-то подонок. Я с трудом подавила в себе желание камнями разбить вывеску и витрины.

На входе стоял совершенно новый охранник. Он меня не знал.

— Я хотела бы видеть Геннадия Кремера.

— Как ему вас представить?

— Просто скажите, что пришла Татьяна — он поймет…

Кремер вылетел через несколько секунд в радостном возбуждении, и я поняла, что в его многочисленную коллекцию многофункционального кобеля входила Татьяна. Он был бы рад увидеть ее, а не меня…

Во второй половине дня в галерее всегда было мало посетителей. Этот раз тоже не был исключением. В просторном, хорошо проветриваемом и освещенном зале не было никого, кроме охранника, Кремера и меня.

Увидев меня, Кремер растерялся, лицо его пошло красными пятнами. Он остановился на полдороге, по виду не зная, как со мной говорить. Он не догадывался, почему я пришла, и на его лице отражались самые различные чувства: раболепского, заискивающего уничижения, от откровенной, вызывающей наглости до все перекрывающей трусости.

Я решила первой нарушить неловкую сцену:

— Я пришла забрать вещи Андрея.

Жестом руки он молча пригласил меня в кабинет. У Андрея было мало вещей — учитывая то, что большинство ценных предметов все кому не лень, от охранников до Кремера, уже разворовали. Но мне было плевать на его зажигалки, блокноты и ручки. В ящиках письменного стола Андрея, который теперь занимал Кремер, никаких работ не было.

— Есть кладовка или склад?

Кремер молча повел меня вперед. Запасники картинной галереи на Красногвардейской представляли собой две большие комнаты в полуподвальном помещении, заставленные шкафами и коробками. Кремер провел меня во вторую комнату и указал на несгораемый шкаф:

— Здесь.

Помещение очень плохо освещалось (из экономии Кремер заменил яркие лампочки, купленные Андреем), и тяжело было искать. В самом низу лежала тоненькая папка из картона, покрытая пылью. Я осторожно развязала тесемки. Первым был портрет обнаженной женщины, сделанный карандашом. Женщина сидела на камне, а сзади виднелось море. Внизу черной ручкой было написано: «Крым, Коктебель, июль 1993 года». Я поразилась, что было так мало крымских работ.

Я захлопнула папку и сказала:

— Я возьму только это.

Кремер посмотрел на меня с каким-то опасливым недоверием (после совершенной подлости он опасался любого подвоха):

— Что вы там нашли?

Не удостоив его ответом, я быстро пошла к выходу. Возле самых дверей я обернулась:

— Я знаю, что, глядя мне вслед, ты можешь только злорадствовать. Но любой подлости приходит конец. За все в мире придется платить. И ты когда-то заплатишь за свою подлость.

Он ехидно скривился:

— Это что? Угроза?

— Да, угроза. И ты ее запомни. Я еще не знаю, как это произойдет, но я говорю тебе: мы вернемся. Это говорю тебе я, Татьяна Каюнова. Кто-то из нас вернется. Либо я, либо Андрей.

И, не дожидаясь ответа, быстро вышла на улицу. Стыдно признаваться в таких чувствах, но хоть на чуточку мне стало легче. По крайней мере, легче смотреть в завтрашний день.

Глава 9

— Где ты пропадала вчера? Я все время тебе звонила!

— Ну… просто гуляла по городу. Врач прописал.

— Что прописал?

— Свежий воздух.

Если бы моя сестра могла увидеть меня в тот момент, она бы точно решила, что я лишилась рассудка. Дело в том, что я лежала на полу, а рядом, примерно на всей территории комнаты, от бумажного вороха не было ни одного свободного места. Меня окружали кипы бумаг. И откуда они только взялись на мою голову? Все это были бумаги Андрея.

Вечером, вернувшись из галереи, я разложила все рисунки, чтобы на каждый из них падал электрический свет. Потом, не выдержав, положила рядом с каким-то из них свою фотографию. Я прекрасно понимала, для чего это сделала. Просто мне хотелось своими глазами увидеть… И не потому, что в моей груди по-прежнему пульсировала и переливалась всеми красками радуги жуткая боль. А потому, что, к своему разочарованию, в лице этой женщины не было абсолютно ничего интересного. Нет, это была не обыкновенная женская ревность. Для каждой женщины вполне естественно утверждать, что соперница всегда выглядит хуже. Но дело в том, что я была бы спокойнее, даже если бы с неясного карандашного наброска мне предстало лицо и фигура фотомодели. Изумительно красивой женщины, во всем превосходящей меня. Впрочем, я никогда не думала, что я уродина. В расцвет моей телевизионной карьеры многие называли меня красивой. Я всегда думала, что обладаю заурядной, обыкновенной внешностью… Но, взглянув на портрет соперницы, нарисованный МОИМ мужем, я впервые подумала, что, наверное, я действительно очень красива. И тем более болезненна и несправедлива обида, которую он мне нанес.

Их было всего пятнадцать, крымских работ. Выполненных на стандартном листе для карандашных эскизов. В каждом из них присутствовало ее лицо.

Очевидно, он посвятил ей целый цикл, решив представить эту женщину такой, какой он ее увидел. Это было невыразительное, низкорослое существо с телом мягкого шарика, напоминающее два розовых бурдюка. Шарик сверху и шарик снизу. И еще маленький — в форме головы. Ни талии, ни бедер, ни ног, один мягкий, растекающийся студень. Она получилась просто некрасивой и толстой. Подозреваю, что она была еще толще и еще некрасивее в жизни. Вдобавок у нее была короткая стрижка. Совсем крохотные, словно обскобленные волосы. Он показал ее прическу до мельчайших деталей, изобразив лежащей на песке, разметавшей по подстилке то, что должно было представлять ее волосы. В основном работы были не очень четкие. Но ее лицо лучше всего смотрелось на одной, выполненной черной тушью. Эта работа была в папке последней. Я держала ее в руках дольше всех. Может, это было странным совпадением, а может, еще чем-то, но лицо этой женщины было мне до невероятности знакомо. Я определенно ее где-то видела. Уже внимательно изучала ее лицо. Где? Каким образом?

Я аккуратно спрятала все рисунки в папку, решив при случае их уничтожить. Я оставила себе только одну — эта работа была мне необходима в моих поисках. Итак, в наличии я имела уже не так мало. Ее лицо. Теперь необходимо было вычислить людей, которые могли знать ее при жизни. Я сказала себе «при жизни», потому что с самого начала подразумевала, что эта женщина мертва, В противном случае в моих поисках не было бы ни логики, ни смысла. Люди. Кто? Снова Кремер? Нет, он мне не подходит. С Кремером Андрей познакомился гораздо позже, после того, как закончил училище и разочаровался в себе как в художнике. Кремер никогда не ездил с ним в Крым. Значит, он не подходит. Друзья по училищу? Я знала их не так много. В те годы вокруг Андрея постоянно крутились какие-то люди. Иногда их было много (несколько десятков в один день, например. Порой у нас часто не закрывались двери — до тех пор, пока Юля не выгоняла всех на улицу), я физически не могла запомнить их имен и их лиц. Всех найти невозможно.

Меня осенило прекрасным утром на следующий день. Прекрасным потому, что животворящая энергия сразу же, как только я встала, стукнула меня по лбу. Мастерская Андрея и тот, кто в ней жил. Так называемый самый близкий его друг по имени Толик. Я пишу «так называемый» потому, что ненавижу друзей. Именно от них происходит все зло в этом мире. Друзья способны разбить самую крепкую любовь, уничтожить наиболее прочный брак и сделать все, чтобы человек не достиг в этой жизни успеха. Я не без причины ненавижу друзей. Именно они так часто — по поводу и без повода — разбивали и сводили на нет всю жизнь Андрея. Потому, что мой муж поддается чужому влиянию так, как никто другой. Это его характер — быть постоянно в чьей-то злой воле. Смутный образ Толика проносился в моей памяти, как видение враждебного существа, несколько раз открыто выразившего мне свою неприязнь на каких-то вечеринках. Разумеется, ничего, кроме ненависти, он не мог ко мне испытывать. Раньше Андрей жил в подвале и гнил вместе с ним, а потом ушел сразу же после моего появления. Как ни старалась, я не могла вспомнить его лицо. И я понятия не имела, как найти его адрес. Постепенно угасала дружба Андрея с ним — до тех пор, пока не исчезла совсем.

По мере того как Андрей из богемного художника превращался в преуспевающего бизнесмена, успешно торгующего подделками и антиквариатом, Толик все реже и реже появлялся в его владениях — до тех пор, пока не исчез совсем. И с течением времени Андрей совершенно потерял его из виду. В поисках адреса Толика я перерыла все записные книжки. В блокнотах Андрея было записано очень много телефонов разных женщин. Я решила потратить час на проведение некоего эксперимента. Я стала звонить по каждому из этих телефонов и спрашивать женщину, имя которой было записано в книжке. Большинство из них оказались дома и сами брали трубку, про других говорили, «она недавно ушла» или «она будет только вечером». Все они были живы. Я не добилась успеха с этим неприятным экспериментом. Но адреса Толика я не нашла. Я не нашла даже человека, способного знать этот адрес.

И тогда я вспомнила про то, что оставалось в запасе, — так называемый последний шанс. Старую мастерскую. Подвал, в котором когда-то жил Андрей. И где прошло наше окончательное примирение после того, как я устроилась работать на телевидение. Андрей отказался от мастерской давным-давно потому, что со временем в существовании такой мастерской просто отпала необходимость. Работа занимала все его свободное время — галерея и школа, дела шли настолько успешно, что ему не нужно было продавать что-то из своих картин. А когда отпала необходимость рисовать, Андрей прекратил заниматься этим. Впрочем, он давным-давно понял, что не сумел реализовать себя как художник. Именно поэтому он превратился в весьма успешного бизнесмена.

Я решила сама отправиться в старую мастерскую. В тот же день я оделась и вышла из дома. Для меня это было святое место. Маленький подвал, где когда-то так по-домашнему уютно теплился зажженный в печке огонь… Место, где мы впервые занимались любовью. Много лет назад. Но я помнила в подробностях все так, словно прошел только один день. И тот момент, как драгоценный сосуд, все эти годы я хранила в своем сердце. Поэтому мне стало по-настоящему плохо, когда я увидела тот дом. Дыхание замерло, и я почувствовала себя так, будто остановилось мое сердце. Прошли годы. И я превратилась из тоненькой, скромной девочки сначала в стильную звезду телевизионного экрана, потом — в бывшую звезду, а потом — в отчаявшуюся и разочарованную в жизни женщину.

Тем не менее я нашла в себе силы войти. И с первого момента увидела, как изменился двор. Вернее, что нынешний двор с моими дорогими воспоминаниями не имел ничего общего. Появились дорогие решетки на окнах, пристройки и мансарды, вывески каких-то контор и большое количество иномарок, начиная от дорогих и заканчивая самыми дешевыми. Подвала уже не было. Вместо него была бронированная дверь с сигнализацией, прикрывающая нутро какой-то конторы. Возле входа поставили две мраморные вазы с живыми цветами. Было дорого, красиво и совершенно для меня неприступно.

Но все-таки это было моим, личным приключением, и глупо как-то сразу взять и отступить. Я вздохнула и постучалась в тяжелые двери. На стене вспыхнула кнопка переговорного устройства (оно сливалось с желтым камнем, и я его не заметила).

— Пожалуйста, говорите, — произнес хриплый голос.

— Я хотела бы поговорить с вашим директором.

— Директор в отъезде. Может, кто-то другой сможет вам помочь?

— Может. Я ищу одного человека, и мне нужен тот, кто занимается в вашем офисе арендой помещения.

— Одну минуточку.

Прошло несколько секунд. Замок щелкнул.

— Пожалуйста, заходите.

Я вошла в небольшой светлый коридор, где рядом с будкой охранника (именно он разговаривал со мной) стояла молодая, обильно накрашенная и откровенно одетая девица.

— Я менеджер, что вы хотите?

— Вы занимаетесь арендой этого офиса?

— Вы из налоговой?

— Нет. Просто я ищу одного человека.

— Какого человека?

— Который жил раньше в этом подвале.

Пожилой охранник из будки внимательно слушал наш разговор. Девица не пригласила меня внутрь офиса.

— Этого человека звали Толик, он жил здесь, в подвале, и был художником. Я бы хотела узнать, куда он переехал. Может, он стал бомжем, когда ваша фирма выкупила этот подвал. Я бы хотела узнать о его судьбе.

— Сожалею, но я ничем не могу вам помочь. Мы арендовали наш офис с помощью одного крупного агентства по недвижимости, и я не знаю никакого Толика. Я понятия не имею, кто тут жил раньше. Что-нибудь еще?

— Может, ваш директор или кто-то из ваших сотрудников что-либо знает?

— Никто ничего не знает. Я вообще о каком-то Толике первый раз слышу. Мы не можем знать всех окрестных бомжей. До свидания.

Охранник открыл дверь. Все было бесполезно. Я успела выйти из офиса и даже пройти несколько шагов по двору, когда услышала громкий оклик сзади:

— Подождите! Да постойте же!

Я обернулась. За мной бежал охранник из фирмы, который открывал мне двери. Я удивилась:

— Вы зовете меня?

— Вас! Кого же еще! Зачем вы его ищете?

— Мне нужно узнать об этом человеке, это очень для меня важно.

— Действительно важно?

— Вы даже не можете себе представить!

— Пять долларов не пожалеете?

— Не пожалею. Но у меня только рубли.

— Ничего, я возьму по курсу рублями.

В глубине двора, возле новых построенных гаражей, виднелись скамейки. Мы отошли туда, и я отсчитала ему нужную сумму. Он внимательно все проверил, потом сказал:

— Хорошо. Если вас это интересует, тогда слушайте. Когда директор приметил этот подвал, он думал, что в нем живет бомж. Здесь действительно долго жил какой-то мужчина. Хозяин думал, что это бомж и его легко выгнать, но оказалось, что тот здесь прописан. Велись переговоры, но человек отказался продать подвал. А нашему хозяину очень приглянулось место. Этот человек был художником. Однажды я сопровождал хозяина и зашел внутрь. В комнате стоял мольберт и вокруг валялись бумаги, картины. Ему угрожали, но он все отказывался продать. Он боролся сам и ни к кому не обращался за помощью. Но бороться с нашим хозяином было бесполезно. Однажды днем, когда тот художник был дома, хозяин подогнал к дому «Скорую», которой очень хорошо заплатил, человека связали и отправили в психичку. В психдоме хозяин уже договорился с врачами, трудного клиента признали шизофреником, невменяемым. В психичке он провел два месяца, потом его выпустили. За эти два месяца хозяин успел все сделать. По закону, если человек попадает в психдом, он автоматически теряет право на жилплощадь. Его признали душевнобольным, и хозяин забрал подвал. Тот оказался на улице. Когда его выпустили, он вернулся сюда и долго ходил возле дома. Ему было очень трудно понять, что произошло. Я разговаривал с ним, давал ему денег. У него были очень страшные глаза — глаза, в которых застыли слезы. Я боялся, что он кого-нибудь убьет. Мы разговаривали, он рассказывал про себя очень многое. Я живу один, в коммуналке, и несколько раз пускал его к себе ночевать. Один раз он даже прожил у меня неделю. А потом куда-то исчез — не знаю куда. Он не приходил, не звонил. Через три месяца я встретил его. Оказалось, он нашел женщину — и теперь живет у нее. И даже собирается с ней расписываться. Очень благодарил за все, что я для него сделал, и приглашал заходить в гости. Записал свой адрес.

— Адрес у вас с собой?

— Вот он, — охранник достал блокнот, — ношу всегда. Сейчас я вам запишу. — Вырвав чистый листок, он быстренько переписал адрес.

Я добралась до нового района, где жил этот самый Толик, очень быстро. Сказать по правде, я немного мучилась от происшедшей с ним трагедии. Конечно, Андрей ничего не Знал о его беде, именно поэтому он — не помог. Но все-таки… все-таки он был его другом. И мог бы помочь… Я искренне жалела его, хотя он всегда относился ко мне враждебно. Что ж, отлично, что у него все закончилось хорошо. И просто здорово, что я могу его найти.

Дверь мне открыла миловидная женщина средних лет в кухонном переднике.

— Кто вам нужен?

— Мне нужен Толик.

Женщина заметно насторожилась:

— Кто вы такая? Зачем?

— Я — жена его близкого друга. Мне очень нужно с ним поговорить.

— Насколько я помню, у него не было близких друзей, когда его лишили дома!

— Поверьте, с моим мужем тоже случилась непоправимая, страшная беда, и если б он мог помочь, то обязательно бы это сделал.

Женщина окинула меня пристальным взглядом и сказала:

— Ладно, заходите. Толик, к тебе пришли.

Он очень изменился внешне, но я его узнала. В скромной гостиной обычной квартиры мы молча стояли друг против друга. Он тоже меня узнал, и первым словом, сказанным мне, стало сухое и отрывистое:

— Уходи.

— Я не уйду. Мне нужна твоя помощь.

— Я был другом Андрея, но никогда не был твоим. Уходи, Андрей почти мертв. А тебя я почти не хочу видеть.

— Я не причинила тебе никакого зла.

— Вы с Андреем мне вообще ничего не причинили.

— Он не знал о твоей беде.

— Неправда. Я ему звонил, и он ничего не сделал, чтобы мне помочь. Уходи. Я не хочу тебя видеть.

— Андрей скоро умрет, но, возможно, ты еще сможешь помочь ему…

— Никогда! Я рад, что его скоро расстреляют как убийцу!

— Это вполне справедливо с твоей стороны. Но может, ты все сделаешь для того, чтобы обвинить его еще в одном убийстве?

— Что ты имеешь в виду?

Я вытащила из сумки портрет женщины. Он отшатнулся так, словно увидел перед собой змею. Потом неистово замахал руками:

— Убирайся! Оставьте меня в покое! Все! Я не хочу ничего знать, ничего видеть! Зачем ты принесла это? Она мертва, ее нет! И Андрея тоже почти нет — он скоро станет трупом. Зачем ворошить прошлое? Кому это нужно?

— Ты ее знал? Скажи, ты ее знал? Кто она была? Просто скажи мне!

— Спроси лучше у своего мужа!

— Я не могу спросить об этом Андрея. Он в тюрьме. Скорей всего его никогда оттуда не выпустят. Но я хочу знать для себя, а не для него. Я очень прошу тебя мне ответить. Понимаешь, это важно не столько для Андрея, сколько для меня самой. Помоги мне! Тем более если ты его ненавидишь! Подумай, своим правдивым рассказом ты можешь причинить ему зло. Ведь, узнав правду, я могу никогда его не простить. И он умрет с этой мыслью. Подумай. Расскажи мне.

Удивительная вещь — очень легко добиться положительного результата, апеллируя не к любви, а к ненависти. Почему так странно устроены люди? Несколько минут он думал, потом сказал:

— Хорошо, я тебе расскажу, но я много и сам не знаю. А потом ты навсегда покинешь мою квартиру.

— Договорились. Как ее звали?

— Нина. Ее познакомил с Андреем кто-то из его однокурсников по училищу. Прежде она жила с ним, а потом на одной из тусовок познакомилась с Андреем. Я не знаю ее фамилии. Она жила не здесь. В другом городе. Но у нее были очень богатые родственники или родители, которые давали ей деньги. Когда она познакомилась с Андреем, ей было шестнадцать лет. Родители или родственник купили ей школьный аттестат, и она только развлекалась, а нигде не училась. Она сразу же стала жить с Андреем. У него уже была ты, но он все равно на нее клюнул. Он не мог устоять перед ней. Они вместе ездили в Крым. Вернее, ездили мы все вместе, но он взял ее с собой. Писал с нее этюды. После Крыма она ему быстро надоела, и он решил ее бросить. Потому что не хотел разводиться с тобой. И сколько я ни советовал ему бросить тебя к чертовой матери и жениться лучше на этой богатой девчонке — никакого толку. Но он не успел ее бросить. Она умерла. К тому времени ей исполнился двадцать один год. Она уже была студенткой какого-то престижного института или университета.

— Как она умерла?

— Понятия не имею. Знаю только, что Андрей очень переживал. Он сам рассказал мне об этом. В смысле, про ее смерть…

— Он ее убил?

— Может быть. Он считал, что да…

— А может, ее убил кто-то другой?

— Больше я ничего не знаю.

— Неправда, знаешь.

— Нет. Я рассказал тебе все. Теперь ты обещала навсегда исчезнуть из этой квартиры.

— Хорошо. Но если я узнаю, что ты мне лгал, я к тебе вернусь.

Он нетерпеливо пожал плечами.

По дороге к дому я обдумывала каждое его слово. Постепенно мое сознание прояснялось. И, только войдя в подъезд, я вдруг вспомнила! Я вспомнила, что уже действительно видела эту девушку! Меня натолкнул на это рассказ Толика, вернее, ее имя. Нина. Я уже слышала это имя — Нина.

Когда я дошла до своей квартиры, я уже точно знала — где.

Глава 10

Это было в тот самый день, когда Андрей первый и последний раз в жизни меня ударил. Тогда я объяснила страшный поступок тем, что у него был нервный срыв. Но до конца своих дней я запомнила, как лежала поперек кровати в спальне, и подушечкой указательного пальца вытирала с подбородка тонкой струйкой бежавшую кровь. Кровь не вытиралась и, стекая по лицу, оставляла на пододеяльнике застывшие темные пятна. Рядом с кроватью на коленях стоял и плакал Андрей.

За всю нашу совместную жизнь мы ссорились достаточно часто. Наверное, нет ни одной нормальной семьи, в которой семейная жизнь протекает без ссор. Мы ссорились из-за нашего отчуждения, из-за того, что в трудный период перестали заниматься любовью, потому, что он не мог устроиться на работу (вернее, не хотел) и не понимал, что период «картинного процветания» временный и может очень скоро закончиться. Из-за того, что меня выгнали из института и я погрузилась в трясину отчаяния и злобы, где не существовало никого, кроме меня самой.

Но в тот день Андрей меня ударил впервые. И до сегодняшнего дня я не могла понять — из-за чего.

С первых же дней моей телевизионной работы мне поручили вести новости. И даже в штатном расписании четвертого телеканала я была записана как ведущая теленовостей. Журналисты подготавливали сюжеты, а я в прямом эфире зачитывала текст, который сама же для себя и готовила. Это в цивилизованных западных странах существует система, когда в эфир с блоком новостей выходит подготовивший их журналист. Но мы жили в глубинке с населением около миллиона, в городе, который даже не был столицей. И я вела выпуск потому, что руководство телеканала решило: я буду неплохо смотреться в эфире. В самом начале Филипп Евгеньевич как-то сказал, что для карьеры на телевидении у меня есть и характер, и стиль. Так и произошло. Потом мне добавили больше свободы. И я уже через месяц стала делать собственные комментарии. То есть я имела право прокомментировать любой подходящий для этой цели сюжет. Мне было трудно понять, почему я пользовалась такой не ограниченной ничем, полной свободой. Но, склоняя голову вправо в профессиональном дикторском жесте, я всегда знала, что буду говорить. И говорила. И многим это даже нравилось.

Особенно когда комментировала сюжеты об убийствах. Вести криминальную хронику мне поручили тоже через месяц. Это был специальный сюжетный выпуск — раз в неделю, вечером, в хорошее эфирное время. Для местного телевидения он заменял крутой американский детектив. Впрочем, сами преступления того не стоили — это были неинтересные, мелкие события. Парочка местных бригадных разборок, хлопнули какого-то бизнесмена, бомжи обворовали квартиру, подростки угнали машину, муж-алкоголик нажрался в очередной раз и кухонным ножом вспорол супруге живот… Ничего таинственного и интересного, все сразу ясно. В нашем городе никогда не случалось громких, звучащих на всю страну преступлений. Никаких маньяков, никаких загадочных ритуальных убийств… именно поэтому убийства Димы Морозова и его одноклассников вызвали эффект разорвавшейся бомбы. Это были убийства, которые заинтересовали сразу же всех.

Как правило, криминальную хронику, которую мы давали в программе, весьма «причесывали» власть имущие органы. Давно закончился советский период, но цензура на телевидении существовала до сих пор. В эфир не проходило то, что критиковало деятельность «отцов города» или высших чинов милиции. Иногда по причине такого контроля выпускать в эфир было практически нечего. Тогда мы рассказывали о самоубийствах. Как правило, перед программой (на монтаже, который длился около двух часов) я сама просматривала сюжеты вместе с директором программы и звукорежиссером. И вот однажды был день, когда нужно было выбрать из двух сюжетов один: либо пьяная ссора двух бомжей (один бомж дал другому бутылкой по голове, тот выжил, и его отправили в больницу), либо самоубийство студентки юридической академии, факультета международного права и безопасности бизнеса (это был очень престижный факультет, доступный только для золотой молодежи. Обучение на нем в год стоило около десяти тысяч долларов, поэтому я запомнила его название очень хорошо). Богатая девица на дискотеке нажралась наркотиков и отбросила копыта в шикарной двухуровневой квартире. Когда она умерла, кроме нее, в квартире находилось еще пять человек (в том числе ее любовник-однокурсник, вместе с которым она жила полгода). Следственный вердикт — передозировка. Но так как нам нечего было давать в эфир, то милицейское руководство разрешило четвертому телеканалу выпустить этот сюжет. Директор программы тогда еще спросил меня, что я сама лично предпочла бы поставить. И я ответила, что, однозначно, — богатенькую студентку. Со мною все согласились, и сюжет поставили в программу. Я вышла в эфир. Разумеется, с собственным комментарием.

Как и в случае с Димой Морозовым (когда самой первой я рассказала про это убийство с экрана телевизора), я внимательно просмотрела все фотографии с места преступления. Я не очень их запомнила (мне приходилось просматривать кучи подобных снимков еженедельно), но обратила внимание, что девушка была толстой и некрасивой. Ей был всего двадцать один год. В программе я коротко изложила факты, далее был сюжет, снятый журналистом на месте события. Потом я сделала комментарий. Я сказала, что, к сожалению, в нашем городе нет ни одного ночного клуба и ни одной дискотеки, где не продавались бы свободно наркотики. И так как в дорогих ночных клубах проводит время чаще всего золотая молодежь, то эти наркотики (одна таблетка качественного «экстези» или «синего льда», ЛСД, стоит большую сумму) легко доступны. В то время, когда люди голодают и по полгода не получают зарплату, тысячи долларов детки богатых родителей выбрасывают на ветер. Значит, они сами выбирают свою смерть, и не стоит их жалеть. Каждый человек получает то, что заслуживает. И будет уместно приберечь свою жалость для других, более достойных.

Я не говорила в комментарии о том, что это было — несчастный случай или самоубийство. Не упоминал об этом и снявший сюжет журналист — он сказал, что ведется следствие. Это было примерно зимой — где-то за полгода до убийства Димы Морозова. После эфира я вернулась домой. Андрей расхаживал по комнатам как взъерошенный, злобный волк. Мы помирились довольно давно, и после окончательного выяснения отношений все между нами было хорошо. Еще с порога я увидела, что он жутко озлоблен, но не поняла, из-за чего. Неужели его так расстроило мое позднее возвращение (но ведь он знал, что я находилась на студии, на работе) или необходимость самому приготовить себе ужин? Он накинулся на меня сразу же, прямо с порога:

— Мне осточертело, что ты возвращаешься домой так поздно! В последнее время ты позволяешь себе все, что угодно! Мне это надоело!

— Андрей, успокойся! Ты же знаешь, что я была на работе!

— У тебя дебильная работа! И слушают тебя одни идиоты!

— Что случилось?

— Я смотрел программу! Весь твой эфир! И мне было противно и стыдно! Противно потому, что мы живем в таком обществе, и стыдно, что ты моя жена…

— Я не понимаю…

— То, что ты несла, было омерзительно! Неужели ты сама не понимаешь, что это было грязно и подло? Человек умер, молодая девушка, двадцать один год, а ты говоришь, что она недостойна жалости? По-твоему, это нормально?

— Да, нормально, и, если бы ты внимательно меня слушал, ты бы тоже это понял! Я не жалею наркоманов, которые всю жизнь все получали от родителей, не заработали ни копейки и подохли в результате собственной избалованности! Жалеть надо достойных людей, а не всяких ублюдков! Я пожалею. одинокую старушку, которая не может прокормиться на свою пенсию, но не стану жалеть придурков, ставших наркоманами от нечего делать, и всяких ничтожеств!

Андрей взвился еще больше:

— Это бесчеловечно!!!

Я решила перейти на личности.

— Она что, твоя знакомая? Или тебе так понравилась эта уродина, что ты от жалости не можешь найти себе места? Неужели ты не разглядел, что она уродина? Толстая и уродливая? Да еще и дебилка?

Продолжая препираться, я пошла в спальню, чтобы переодеться. Я переодевалась и одновременно разговаривала с ним. Он неотступно шел за мной следом, по пятам. Пришел и в спальню.

— Знаешь, я была о тебе лучшего мнения! Я думала, что как художнику тебе нравятся красивые женщины! А тут… кого ты пожалел? Наркоманку? Уродину? А меня ты не пожалел, что я полдня готовила эту передачу к эфиру? У тебя извращенные понятия о сострадании и гражданском долге. Неужели ты еще страдаешь некрофилией — любовью к трупам?

И тогда, размахнувшись изо всех сил, он ударил меня кулаком по лицу… Я упала на кровать, сразу же почувствовала во рту противный соленый привкус. Я так растерялась, так обалдела от неожиданности и боли, что. даже не поняла, что со мной произошло. А он — он опомнился сразу же, когда увидел мою кровь, и уже через несколько секунд плакал и, стоя на коленях, просил прощения.

— Танечка, прости меня, любимая… Ради бога, прости. Я устал и сорвался. Клянусь жизнью, такого больше никогда не произойдет… Прости меня, Танечка, родная моя, любимая…

Я ничего ему не ответила, ушла на кухню и следующий день с ним не разговаривала. На лице остался синяк и даже небольшая ранка с запекшейся кровью, и на работе я объяснила это тем, что по дороге домой попала в небольшую аварию, сильно ударилась лицом о руль. Все это время Андрей был сама нежность. Он принес цветы, подарил мне духи, ухаживал, подавал завтрак в постель, подносил полотенце в ванной и т. д. К вечеру следующего дня я его простила. Я объяснила его вспышку нервным напряжением и постоянной усталостью, в состоянии которых он находился. В галерее была какая-то проверка налоговой, к тому же поступил срочный заказ из-за границы… В общем, какая влюбленная женщина не найдет нужных аргументов для того, чтобы простить?

Прошло время. И я точно узнала, почему в тот день он меня ударил. Потому, что эта девушка, погибшая от передозировки наркотиков, была Нина. Та самая, изображенная на крымских работах. С которой Андрей встречался и жил.

Восстановив в памяти всю историю, я уже в точности знала многое. Итак, Нина, богатая студентка. В тот вечер (она умерла ночью) она пошла вместе со своими друзьями и парнем, с которым постоянно жила и снимала квартиру (значит, она встречалась не только с Андреем), в ночной клуб. Там они купили наркотики. Часть она приняла в ночном клубе, а часть — когда вернулась домой. Произошла передозировка, и, пока друзья-наркоманы разобрались в том, что случилось, ее не стало. Это напоминает самоубийство. Ведь она могла умышленно принять еще наркотики в квартире, уже будучи под кайфом. В таком случае это типичное самоубийство. Она могла принять наркотики по ошибке — забыв, что уже приняла раньше. Тогда это случайность, трагический несчастный случай. Ее могли заставить принять наркотики — тогда это убийство. Но при чем тут Андрей? В ночном клубе их было шесть человек. Ее не оставляли в одиночестве ни на минуту. В квартире пять человек видели, как она сама, своей рукой снова принимает наркотик. Как же он мог ее убить? Мысленно?

После некоторого периода размышлений у меня осталось только два четко сформулированных варианта. Первый: сюжет был сильно «причесан» (либо по прошествии времени я сама уже не помню все подробности), кое-что было опушено (например, она могла прийти в ночной клуб позже всех или отлучиться оттуда на время и встретиться с Андреем), и тогда Андрей действительно мог ее убить. Например, подменив наркотики на опасные, дав чрезмерно большую дозу или каким-то другим способом. Второй: все было изложено верно, и тогда Андрей в ее убийстве невиновен, так как никакого убийства вообще не было. И еще: когда велось следствие, нигде даже не упоминалось имя Андрея. Никто не знал о том, что она когда-то была его любовницей. Значит, они с Андреем не встречались достаточно давно, и следствию просто не было резона копаться в ее прошлом. Тем более (насколько я помню) она полгода прожила с тем парнем, с которым вместе снимала квартиру. Не помешало бы с ним встретиться. Да, но несколько позже. А пока я должна узнать все в точности. И узнать через телевидение.

С самого первого момента, уже когда я вспомнила, что произошло и кем была эта девушка, у меня не возникало сомнений по поводу того человека, к которому я могу обратиться. Единственный человек с телевидения, способный помочь мне покопаться в прошлом, — Димка с четвертого канала. Димка, готовивший со мной все криминальные хроники, бывший не только режиссером, но и директором программ, и той передачи тоже. Димка, немного влюбленный и простивший, даже когда я отбила у него галерею. Только он. Димка.

Я знала его домашний номер телефона. Он дал мне его сам, не оставляя надежды, что однажды я приду к нему. Но я не пришла, потому что всегда любила Андрея. И хранила ему глупую верность. Я знала, что скажу Диме и как заставлю его мне помочь. Это было достаточно просто.

— Дима? Здравствуй! Говорит Татьяна Каюнова…

— Господи боже…

— Что? Ты не рад меня слышать?

— Напротив, рад. Господи, как хорошо, что ты позвонила! Я все время мучаю себя тем, что с тобой сталось. Очень хотел, но так и не решился позвонить.

— Послушай, давай встретимся. Мне нужно с тобой поговорить.

— С превеликим удовольствием.

Мы договорились вместе поужинать завтра. Следующим вечером мы сидели в небольшом уютном кафе. Людей было немного. Я постаралась выглядеть как можно лучше: накрасилась, надела хорошее платье, сделала прическу. Дима смотрел на меня по-прежнему: тупо и влюбленно.

После обычных, ничего не значащих слов (он сразу же понял, что я не могу говорить об Андрее) я решила перейти к делу.

— Дима, мне нужна твоя помощь. Мне предложили работу на телевидении, но в другом городе. Самой делать и вести криминальную передачу. Раз в неделю. Я очень хочу как можно скорее отсюда уехать — почему, ты знаешь. Но есть одна небольшая проблема. Продюсер канала хочет, чтобы я представила ему две-три уже сделанные мною передачи. Помнишь, вместе с тобой мы делали криминальную хронику? Так вот, я решила одну взять в прежнем виде, а одну заново подготовить. Я уже отобрала передачи. Одна у меня записана на кассете, а другой, к сожалению, нет. Это программа с сюжетом про самоубийство — помнишь, богатая студентка? Именно этот сюжет я хотела бы дополнить.

— Помню. Но почему именно его?

— Потому, что он нейтрален…

— Я понимаю. Слушай, то, что тебе предложили работу, просто здорово. Я очень за тебя рад. Я все время думал, что с тобой будет дальше. Конечно, на студии сохранились все кассеты. Я тебе принесу.

— Есть еще кое-что. Так как я хочу этот сюжет доснять, то мне понадобится информация, которую я сама не смогу достать. Когда я договаривалась с продюсером, он согласился мне оплатить один фильм. Я ему сказала, что мне понадобятся услуги, и он готов за работу заплатить. Так что, если ты будешь мне помогать в мелочах, твой труд оплатят. Двести долларов тебя устроит?

— Еще спрашиваешь!

— Отлично. Значит, ты согласен?

— Целиком и полностью!

— Хорошо. Тогда завтра утром неси кассету.

Я знала, что он не откажется. Он слишком любил деньги и ничего не делал бесплатно, даже ради любви. Разумеется, я не собиралась ему платить. Я знала, что сумею выкрутиться из неприятной ситуации.

В его машине, возле моего дома, он попытался меня обнять. Я чуть не упала в обморок, почувствовав на своих губах чужие губы. Я отбивалась так яростно, что он все понял.

— Андрей… ты еще не можешь… ничего, я буду ждать…

Выдавив улыбку, я галопом помчалась по лестнице, забыв про лифт. Я с трудом вставила ключ в замок — меня душили слезы.

Глава 11

В помещении ночного клуба было пусто, сыро и тихо.

Около получаса, блуждая по всевозможным закоулкам и ловя на себе пристальные взгляды еще не выживших из ума бомжей, я искала что-то наподобие шикарной вывески (по ночам блистающей на всю округу неоном). Ну, по крайней мере какой-то роскошный парадный подъезд, мраморный вход… Это оправдывало бы странноватое и претенциозное название — «Гватемала». Странное потому, что в самом центре российской глубинки по меньшей мере глупо было искать что-то общее с Латинской Америкой.

Но, проблуждав полчаса (позже я поняла, что это было совсем не так много), я нашла оцинкованную серую дверь рядом с более чем скромной вывеской, на которой было написано красными буквами: «Гватемала». Удача улыбнулась мне: я нашла служебный вход. То, что и было мне нужно.

Рядом, в желтом камне стены, находилась маленькая панель встроенной видеокамеры. В упор на меня уставился поблескивающий ультрафиолетом глазок. В самом низу располагалась красная кнопка переговорного устройства. Я несколько секунд собиралась с духом прежде, чем нажать ее…

Но мне так и не пришлось ее нажать, потому что прямо перед моим лицом открылась загадочная, недоступная дверь… Разумеется, я рано праздновала победу. Дверь всего лишь выпустила размалеванную девицу в облегающих черных брючках, с ничего не выражающим, испитым лицом. Может, это был просто плод моей фантазии, но на какую-то долю секунды мне показалось (ассоциация возникла внезапно, при взгляде на разукрашенное лицо, обрамленное черными волосами), что у девицы существует едва заметное сходство с той, вломившейся в мою квартиру с фотографиями, Викой… В самом начале. Давным-давно. Но эта девица не была Викой. Более того, она даже внешне не была на нее похожа. Просто обе девушки принадлежали к одному типу человеческих особей, чья древнейшая профессия накладывает на лицо отчетливый отпечаток — как грим. Что ж, зато это случай узнать, какого сорта пресловутый ночной клуб…

Окинув меня ничего не выражающим, сильно заторможенным взглядом, не сказав ни слова и не спросив ни о чем, девица проскользнула мимо и быстро пошла вдоль переулка, оставив приоткрытой входную дверь… Этого мне хватило, чтобы быстро проникнуть внутрь, не прибегая к помощи переговорного устройства. Я попала в полутемный пустой коридор, освещенный одной пыльной лампочкой в самом конце. Мне даже в голову не пришло, что вот так просто и совершенно без смысла я рискую своей жизнью. Что завершающая часть моего путешествия подошла к определенному месту, из которого я уже могу никуда не уйти. Но я даже не думала о чем-то подобном, присматриваясь к стенкам ведущего вперед коридора, где я не замечала ни признаков жизни, ни других дверей. Коридор завернул влево, и я оказалась в огромном пустом зале, который, собственно, и представлял собой весь ночной клуб. Очевидно, существовал и другой вход. И кабинеты руководства вместе с закулисными помещениями располагались в другом месте.

А может быть, то, через что я попала, и был парадный вход? Но это было более чем смешно, хотя… только несколько человек, кроме меня, знали точно, какие суммы от продажи наркотиков отмывались в этом самом ночном клубе. Они знали даже больше, чем я: кто конкретно их отмывал.

В зале приглушенно работал кондиционер, и от этого было довольно прохладно. Перевернутые стулья лежали на столиках. Чисто вымытый пол блестел. Клуб спал, готовясь к новой сумбурной и яркой ночи. И от него несло бездомностью, словно от старого уличного пса…

Тем не менее я точно знала, что человек, которого я ищу, до сих пор был в этом помещении. Он никуда не выходил с ночи. Другой вопрос — сможет ли он говорить.

Пустота напоминала застывшие в воздухе хлопья. На пустой сцене поблескивала старая аппаратура (в клубе «Гватемала» не выступал никто из модных артистов). Я вышла на середину и стала ждать, заметит ли кто-нибудь мое присутствие. Никто не отреагировал. Тогда я громко крикнула:

— Эй!

От стен сразу же отразилось и покатилось вдоль столиков эхо.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?!

Мне аккомпанировал только собственный голос. Заходи, кто хочет, бери, что хочешь… Что за чушь!

— Здесь кто-нибудь есть?

Неужели все уже вымерли? Но еще вчера вечером тот, кого я так долго ищу, был жив и был здесь. Мне рассказывали об этом…

— Долго мне еще тут стоять? Кто-то наконец выйдет?

Сбоку возникла какая-то тень и, приближаясь, полностью материализовалась молодым парнем с заспанным, испитым лицом.

— Чего орешь? Хочешь что-нибудь выпить?

Интересная история! Судя по грязным джинсам, лоснящимся волосам, липкими комьями свисающим на плечи, и тупоумным, заспанным глазкам, потерявшим всякое выражение, он уже давным-давно выпил — и не только. (Интересно, как в полутемном помещении я сумела все это разглядеть?)

— Я не хочу выпить.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Я ищу одного человека… Мне нужен Максим.

Фигура потянулась, зевнула и почесала за ухом.

— Ну, я Максим.

Я остолбенела и растерялась.

— Мне нужен Максим — директор этого клуба.

— Ну, я директор. Чего надо?

— И студент четвертого курса юридического института? Вернее, академии?

— Слушай, чего тебе надо? Ты сама не знаешь, кого ищешь?

— Если честно, я действительно не знаю тебя в лицо. Но если ты Максим…

— Я Максим. Чего ты привязалась? Ты из налоговой? Или из ментовки?

— Нет.

— Тогда зачем я тебе?

— Поговорить.

— А какого хрена я буду с тобой разговаривать?

— Потому что у тебя нет другого выхода.

— Не понял. Так ты все-таки из ментовки?

— Нет. При чем тут это?

— Тогда что?

— У нас с тобой есть общие знакомые.

— Кто, например?

Наступил решающий момент. Собрав в кулак всю силу воли (я блефовала, и так открыто, что если бы он был в нормальном состоянии, то сумел бы это распознать), я сказала:

— Нина.

Он никак не отреагировал, к моему огромному удивлению. А может, у наркоманов и алкоголиков просто стерты и подавлены все нормальные человеческие чувства? Не знаю. Опыта в подобном общении у меня нет. Он никак не отреагировал, только, выдержав несколько секунд паузу (я поняла, что он думал), сказал:

— Ну и что с того? Нина давным-давно умерла. Зачем же мне с тобой говорить?

— Затем, что, если ты не будешь со мной говорить, я докажу, что это ты убил Нину.

Тут он задумался посерьезнее — на его лице отразилось некое подобие мыслительного процесса. Потом очнулся:

— Чушь собачья! Нинка сама себя убила — я это и в ментовке сказал!

— Что ты сказал в ментовке?

— Нина сама себя убила! Это было самоубийство! Я не знаю, кто ты такая и что тебе нужно, но лучше тебе отсюда валить!

— А кто ей шприц дал, ты тоже сказал в ментовке?

На его лице все ярче и ярче проступали мысли, окончательным вариантом которых были только дикий испуг и растерянность.

— Не понял… Какой шприц?

— Не прикидывайся идиотом, хоть ты уже достаточно долго сидишь на игле! Мы можем побеседовать с тобой более подробно, если тебя это интересует. Но учти: либо ты расскажешь мне все, что я хочу, либо я иду в ментовку (и не только туда, куда еще, ты прекрасно знаешь) и все рассказываю о том, как ты убил Нину. О том шприце — если его не было, вернее, если б ты не заставил Нину сделать укол, она была бы жива. А менты и рады будут посадить такого придурка. Во-первых, за тебя есть кому заплатить, а во-вторых, ты им поднимешь статистику… У них сейчас висят многие нераскрытые убийства. И наркотики. А значит, на тебя повесят еще что-то…

Он стал соображать совсем быстро.

— Послушайте, что вам нужно?

«Вам». Я начала расти в собственных глазах. Тем более что вся моя речь была откровенным диким блефом… Я не могла показываться в милиции и не знала, куда идти еще… Но я имела дело с законченным наркоманом, с полным придурком, чьи мозги давно уже атрофировались от долгого сидения на игле. Умное руководство ночного клуба поставило его директором, чтобы беспрепятственно совершать свои темные дела (если б даже он догадался, то бесплатной наркотой такого всегда можно держать в узде). А богатенький папаша (в самом руководстве, в областном совете, чуть ли не правая рука областного начальства, помогающая хорошо воровать) из последних сил тащил сыночка на юрфаке, платя за его обучение сумасшедшие деньги… Человек того же сорта, какой была и Нина. Уже другой знакомый мне тип людей…

Он как-то обмяк и, даже не пытаясь сопротивляться, только процедил сквозь зубы:

— Послушайте, мне кажется, что я вас уже где-то видел… Только я не могу понять где…

Он действительно был полным придурком. Разумеется, ему даже в голову бы не пришло, что когда-то он мог видеть меня по телевизору, в выпуске городских новостей…

Впрочем, я сама уже не верила в то, что когда-то себя там видела. Это было как бы в другой жизни. Не со мной. Очень давно.

— Ты ошибся. Ты не мог меня видеть. Значит, наш разговор получится?

Он совсем сдался:

— Получится…

— Прекрасно. Тогда давай сядем за столик и обо всем спокойно поговорим. Кто-то, кроме тебя, в клубе есть?

— Больше никого. Охрана должна прийти к обеду, а девушки — к пяти…

— Какие девушки?

Он удивленно на меня посмотрел:

— Ну, стриптизерши… проститутки…

Вот кем работала девушка, которую я видела… Девушка, имеющая какое-то внутреннее (не внешнее) сходство с Викой… Я не стала об этом задумываться. В тот момент меня интересовали совсем другие вещи. Цель, к которой так долго мне приходилось идти…

Мы сидели в самом углу, за последним столиком, друг против друга.

— Что ты сказал в милиции?

— Что это было самоубийство.

— Почему? Почему ты так сказал?

— Чтобы не стали искать, кто дал ей шприц… Я сказал, что это было самоубийство из-за несчастной любви…

Следующее утро после свидания с Димой я провела, уставившись в телевизионный экран. Дима принес кассеты в десять часов утра. Думаю, он взял их на студии еще вчера вечером, поехав туда сразу же после неудавшегося свидания. Это было своеобразным утешительным призом — думать, что утром он все равно проникнет в квартиру. Мало ли что может статься, когда он станет смотреть эти кассеты со мной. Но я уже давно не верила в людскую порядочность — так же, как перестала верить в законность и справедливость. Я никого не ждала утром, часов в десять, но, когда раздался звонок в дверь, я уже знала, кого там увижу. Забрав кассеты с порога, я горячо поблагодарила, но не пригласила войти. Я объяснила свою невежливость тем, что над рабочим материалом мне нужно хорошенько подумать в одиночестве. Когда закончу просмотр, позвоню. Он был разочарован, но не показал виду. На самом деле причина была совершенно в другом. Я не могла, физически не могла впустить в квартиру другого мужчину, когда еще жили (в стенах, в моей памяти) такие счастливые тени… В комнаты, где улыбался, дышал, жил Андрей… Это было больней, чем физическая травма.

Прошлым вечером я слишком долго отмывала с себя след посмевших прикоснуться чужих губ. Если бы у меня существовала такая возможность, наверное, я предпочла бы заживо похоронить себя в пустоте. Мне было странно видеть этот мир, в котором живут люди… Я ловила себя на мысли, что постепенно стираюсь в границах ощущений и временных пространств.

Мои поиски — это было единственное, что придавало реальность. Я чувствовала себя живой, и в этом был главный смысл. А может, в глубине существовала еще одна, самая потаенная причина. Было очень неприятно сознавать, что, абсолютно не умея разбираться в людях, я обманула себя настолько, что связала свою жизнь с убийцей и подонком. Чтобы не растерять последних крупиц уважения к самой себе, мне нужно доказать, что это не так. Пусть лживый подонок, но не убийца! Андрей никого не мог убить! А причину его странной записки я должна была лично для себя найти.

Я не ошиблась. Девушка, погибшая от передозировки наркотиков, действительно была Ниной. На меня смотрело лицо, которое было изображено на большей части крымских работ. Это была она, только немного изменившаяся со временем. Кроме этого, на кассетах не оказалось ни единой зацепки.

Сюжет начинался репортажем с места события. Так как съемочную группу почему-то (сейчас я уже не помнила почему) не допустили внутрь квартиры, съемки велись возле дома. Корреспондент повествовал перед камерой о трагических событиях того давнего дня.

— Праздничные гулянья 25 января были омрачены трагическим происшествием. Как известно, Татьянин день считается праздником всех студентов. Чтобы отметить это событие, студенческие вечеринки были организованы во многих дискотеках и ночных клубах. В ночь с 25 на 26 января в Центральный райотдел милиции поступил сигнал о том, что найден труп молодой девушки в одной из фешенебельных квартир на проспекте Энтузиастов. Следственная группа немедленно выехала на место происшествия. Погибшей оказалась студентка четвертого курса юридической академии, Нина Кравец, 21 года. В квартире находились пятеро друзей погибшей, в том числе и парень (также студент юридической академии), с которым Нина Кравец снимала квартиру. По заключению судмедэкспертов, смерть девушки наступила от передозировки героина. По свидетельству очевидцев, вечером 25 января компания праздновала День студентов на вечеринке в одном из молодежных ночных клубов. Все угостились коктейлем «Солнышко», в состав которого входил экстези, а также психотропные барбитураты. На вечеринке Нина выпила три таких коктейля, а также принимала какие-то таблетки — кроме нее, эти таблетки никто больше не употреблял. По всей видимости, это был димедрол. А вернувшись в квартиру, где Нина жила вместе со своим другом, компания решила продолжить веселье, но уже с помощью спиртного. В разгар гуляний Нина сообщила, что собирается уколоться героином, и в доказательство показала наполненный шприц.

Несмотря на то что она уже употребляла наркотики в ночном клубе, девушка все-таки сделала себе укол. Смерть наступила мгновенно — в шприце были две полные дозы, и введение такого количества наркотика в вену не могло не повлечь за собой передозировки. По свидетельству очевидцев, Нина Кравец употребляла только легкие наркотики — в таблетках и сигаретах, но никогда не кололась. Почему девушка решила попробовать сделать себе укол именно в тот вечер, установит следствие. Сейчас в процессе следственной работы остаются только две версии: трагический несчастный случай или преднамеренное самоубийство из-за несчастной любви…

Все. Сюжет журналиста закончился. Дальше на экране возникало мое лицо, и я произносила тот самый комментарий, повлекший за собой крупную ссору с Андреем. В продолжение программы шли другие сюжеты, и никто больше не возвращался к смерти студентки. Я вспомнила, как еще тогда для себя решила, что к этому происшествию действительно нет необходимости возвращаться. Девчонка нажралась наркотиков в ночном клубе, в результате чего у нее окончательно отшибло мозги, и тогда она сделала себе укол — либо по случайности (ничего не соображая), либо преднамеренно (в результате «поехавшей крыши» решив покончить с собой). Тогда, еще в процессе моей работы, версия о несчастной любви показалась мне сомнительной — ведь она жила в квартире вместе со своим парнем! И о том, что он хотел с ней расстаться, не было произнесено ни единого слова. Я еще не знала тогда, что она и Андрей…

Я внимательно просмотрела сюжет несколько раз, потом взяла чистый листок бумаги и составила для себя ряд вопросов.

1) Протокол вскрытия — была ли она беременна или нет?

2) Список тех, кто находился с ней в квартире, — имена и фамилии.

3) Все о ее парне — имя, фамилия, адрес, где учился, место работы, если он где-то работал.

4) Название ночного клуба, в котором они были 25 января.

5) Пришла ли Нина вместе со всеми или позже всех остальных? Если позже, то насколько? Отлучалась ли она в самом клубе, и если да, то куда?

6) Если Нина действительно встречалась с Андреем в это время, то почему его не вызвали в милицию как свидетеля для дачи показаний по делу?

7) Где именно Нина взяла шприц с героином и кто его заправлял? Почему внутри шприца оказалась двойная доза наркотика, которой можно было убить даже слона?

8) Кто-то из этой компании еще употреблял героин и если да, то кто?

1) Употреблял ли героин ее парень?

10) Почему никто, кроме Нины, не укололся?

11) Как она оповестила всех, что собирается это сделать? Просто залезла на стол посередине комнаты и объявила: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!»?

В общем, вопросов много, и это просто замечательно! Даже хаотичное подобие деятельности уже способно было возродить меня к жизни. Вопросы тоже схема, в пределах которой можно искать…

Вечером я позвонила Диме.

— Знаешь, спасибо тебе огромное. Я просмотрела кассету.

— Тебя по-прежнему занимает это самоубийство?

— Почему ты думаешь, что это было самоубийство?

— Я ведь тоже смотрел сюжет. Так что, будешь с этим работать?

— Мне бы очень хотелось, но существует слишком много белых пятен.

— Каких белых пятен? Я ничего не понимаю! Все было так хорошо сделано.

— Нет. И почему, я тебе объясню. Во-первых, мы больше не возвращались к этому сюжету и не сообщали о том, какой вердикт вынесло следствие.

— Трагический несчастный случай.

— Правильно, но ведь мы говорили об этом сюжете как о самоубийстве! И во-вторых, почему не упоминалось название ночного клуба? Без него картина выглядит неполной.

— Ты сама прекрасно знаешь почему. Вспомни, что говорил Филипп по этому поводу. Использование в сюжете названия фирмы, дискотеки, ресторана уже является рекламой. А за рекламу надо платить.

— Но не в криминальной же хронике!

— Ты как маленький ребенок! Значит, заплатили за то, чтобы это название не прозвучало в эфире.

— А я могу каким-то образом его узнать?

— А зачем?

— Видишь ли, моя передача выйдет в другом городе. А там это название уже не будет иметь большого значения.

— Хорошо. Я попытаюсь.

— Ты не пытайся, мне обязательно нужно.

— Я постараюсь, но ничего не обещаю.

— Ты ведь говорил, что согласен работать со мной!

— Я не отрицаю, но это будет очень сложно. В смысле, узнать название…

— А ты рассчитывал, что все будет легко и просто? Так не бывает!

— Что-то еще?

— Да. Мне нужно, чтобы ты пошел в милицию и поднял это уголовное дело. Меня интересуют протокол вскрытия, фамилии свидетелей и осмотр места происшествия…

— Ты сошла с ума?

— Нет. Это просто моя работа.

— Знаешь, я чего-то не понимаю…

— Спроси — я все тебе объясню.

— Твои действия немного не похожи на обычную подготовку сюжета.

— Потому, что в нашей стране никто так не работает. А я хочу, чтобы моя работа была очень качественной — на цивилизованном уровне. Я очень хочу получить это место. Для меня это шанс возродиться к жизни! Снова почувствовать себя человеком. Понимаешь, кроме меня, есть и другие претенденты. И вполне возможно, что руководство того телеканала решит не брать человека с подмоченной репутацией. Жену заключенного, приговоренного к смертной казни. А я не хочу и не могу повсюду носить за собой этот крест. Поэтому хочу сделать такой фильм, чтобы они поняли: они не могут меня не взять. Показать такое криминальное расследование, которому не будет конкурентов. И чтобы провела его женщина, знакомая с милицией только по детективам. Ничего не понимающая ни в милиции, ни в уголовном розыске, ни в юриспруденции. Женщина, доведенная до предела, до края… — Остановившись, чтобы набрать воздуха, я вдруг почувствовала, как на мою руку, держащую телефонную трубку, падает какая-то горячая жидкость… Телефон сразу стал мокрым. Я потеряла над собой контроль, я говорила совсем не то, что надо… Но что же я имела в виду, господи? Какое расследование? О чем же я говорю?

— Танечка, успокойся… все будет хорошо… только не плачь… не нервничай. Танечка… Я тебе помогу… все достану… успокойся… Не надо отчаиваться. Я все понимаю.

Понимает? Как может — он, если я сама не в силах себя понять? По моему лицу по-прежнему градом катились слезы… Из последних сил сдерживаясь, я сказала:

— Достань мне хотя бы фамилии свидетелей и протокол вскрытия… Если нужно заплатить в ментовке, я заплачу… Только достань все это завтра, обязательно…

— Успокойся, я все достану.

Но я уже повесила трубку, чтобы, почти ослепнув от слез, безнадежно уставиться в одну-единственную точку сужающейся вокруг меня пустоты…

Глава 12

Ровно через двое суток все было кончено. От происшедшего остались только единственная старенькая кассета и боль, которую уже никто не смог бы в моем сердце стереть. Я не понимала сама, что произошло. Это было так быстро, так стремительно, словно фантастический бег через времена и пространства из одного измерения в другое. И в конце единственной реальностью осталась лишь боль — тоже участок пройденного мною пути. Кассета была не в счет. Я не собиралась ее использовать.

Я не понимала, что произошло. Какие-то встречи, воспоминания, люди… И наконец полная ясность во всем (через двое суток все было полностью закончено). И дрожащие островки моих рук, пытающихся ухватить невозможное. После разговора с Димой я попробовала для себя уяснить, что могла сказать такого, чтобы заставить действовать человека, которому было наплевать на меня точно так же, как и всем. Я давным-давно не верила в любовь, в людей, в добрые побуждения и угрызения совести. После всего, что я пережила, верить в это было по меньшей мере смешно. Заставить действовать его могло только одно из двух: либо выгода для себя, либо угроза.

Утром около одиннадцати часов раздался телефонный звонок.

— Я достал протокол. Ты могла бы приехать?

— Протокол вскрытия? Весь?

— Ты смеешься? Конечно, нет. Только самые главные выписки.

— Как тебе это удалось?

— У меня знакомый директор морга. В свое время я сделал ему большое одолжение, а теперь он мне отплатил. Помог достать этот протокол — ведь вскрытие производилось в морге, в анатомичке. И копия протокола хранится в морге. А оригинал — в ментовке.

— Прекрасно! Где встретимся? Ты же знаешь — на студию приехать я не могу.

— Я забыл. Извини. Хорошо, я сам к тебе приеду.

Копия протокола вскрытия Нины Кравец, погибшей в ночь с 25 на 26 января от передозировки наркотиков, была на нескольких листах, вырванных из школьной тетрадки. Очевидно, писал какой-то полуграмотный санитар — левой ногой и в нетрезвом состоянии. Подобный факт поразил меня больше всего (рваные листки, надписи от руки, необязательность и полуграмотность).

— Это что?

— Чему ты удивляешься? Все естественно и нормально. Патологоанатом во время вскрытия диктует санитару, тот записывает как может, а потом, перед отправкой в ментовку, патологоанатом (по совместительству эксперт) красиво все оформляет. А чего ты ждала? Что это печать на компьютере и проверяет армия экспертов? Ты забыла, в какое время мы живем и в какой стране…

— Но ведь здесь, возможно, куча ошибок!

— Конечно! Моя дорогая, иногда пишут совершенно левые вещи, а пьяный санитар, который готовит тело к погребению, запихивает в голову разные органы ради прикола и кое-как зашивает — потому, что уже никто не проверит…

— Жуть! Давай на другую тему!

— Что будет непонятно — спроси.

Через пять минут все было понятно. Я легко разбирала чужой почерк. Нина, которой исполнился двадцать один год, уже пять лет употребляла наркотики, и, судя по изношенности организма, оставалось ей жить на свете недолго. Когда производилось вскрытие, ее организм был так напичкан наркотиками, что их смешалось три или четыре вида, составляя комбинации, каждая из которых была смертельна. То есть шприц с героином лишь на несколько часов ускорил ее смерть. Если б не укол, то, приняв любую таблетку или порошок, она умерла бы на следующий день, послезавтра… Но важным было не это. Самым главным являлось другое. Она не была беременна! Об этом было написано черным по белому. Она не была беременна, а значит, одной из явных причин для самоубийства становилось меньше.

Итак, я внимательно изучила все листки протокола вскрытия, но не нашла для себя больше ничего интересного. Разве что еще одно: не вызывала никаких сомнений причина ее смерти. Причиной смерти Нины Кравец действительно была передозировка героина. То есть отсутствие явных признаков насильственной смерти. Если, конечно, шприцом ее не укололи насильно. Но для того, чтобы попасть в вену, руки человека необходимо крепко держать. А никаких синяков на ее руках обнаружено не было.

— Ты должен это вернуть?

— К сожалению. Но, если хочешь, я могу сделать ксерокс…

Это было для меня бесполезно, но для того, чтобы выслать его из квартиры, я сказала:

— Сделай.

Мой повышенный интерес вызывал второй принесенный им документ. К счастью, Дмитрий считал, что меня интересует только протокол вскрытия. Но на самом деле меня интересовал список фамилий, который он положил очень скромненько на журнальный столик, думая, что это просто ничего не значащий довесок.

— Кстати, я еще по дороге захватил список свидетелей… Ты тоже просила.

От восторга у меня перехватило дыхание, но по моему лицу ничего не было видно.

— Где ты его взял?

— Две фамилии — в морге, они опознавали тело, остальные попросил посмотреть одного своего знакомого в милиции…

— Значит, у тебя все-таки есть знакомые в милиции?

— Это не то, что ты думаешь. Они не настолько значительны… Так, что-то вроде дежурных…

Да, конечно. Уже поверила. Заглянуть в закрытое уголовное дело может любой дежурный инспектор! Но его ложь тоже не имела большого значения.

— Димочка, пожалуйста, сделай ксерокс, и возвращайся через два часа…

— Почему?

— У меня дела… Кое-куда нужно подъехать… После его ухода я, чтобы не терять времени, стала запоминать наизусть.

Итак, список свидетелей, находившихся в ночь с 25 на 26 января, в момент смерти Нины, в ее квартире вместе с моими комментариями.

1) Кристина Яблонская, 22 года, однокурсница Нины Кравец по юридической академии. Дочь очень обеспеченных родителей: отец — банкир, мамаша — директор туристической фирмы. Употребляет наркотики. Неизвестно, входит ли в их число героин. Постоянного парня нет. Спит с каждым знакомым по очереди. Домашний адрес: улица Профсоюзная, дом 51, корпус 2, квартира 154. Код подъезда — 154.

2) Анна Верик, 21 год, однокурсница Нины Кравец по юридической академии. Отец работает в райисполкоме начальником отдела, мать — бухгалтер на частном предприятии. Употребляет наркотики. Насчет героина неизвестно. Постоянного парня нет. Морально более сдержанна, чем Кристина Яблонская.

Домашний адрес Анны Верик: улица Зеленая, дом 5, квартира 8. Кода в подъезде нет. Старый дом.

Именно эти две девицы опознали тело. Семья Нины Кравец жила в другом городе, достаточно далеко. После завершения следствия тело Нины Кравец отправили по месту жительства, к родителям.

3) Антон Медведев, 22 года, однокурсник по юридической академии. Наркоман со стажем. Отец — директор строительной фирмы, мать — бухгалтер той же фирмы. Привел в компанию свою подругу — нечто совершенно туда не вписывающееся.

4) Светлана Малышева — 19 лет, нигде не работает, не учится. Из сельской местности. Проживает в общежитии технологического техникума, где снимает комнату. За комнату платит Антон Медведев. Наркоманка, подрабатывает проституцией. Родители: отец — тракторист в колхозе, мать — доярка. В 17 лет уехала в город поступать в училище, но прозанималась только месяц. Существо полуграмотное и необразованное.

Что могло связывать ее с «золотым сынком» Антоном Медведевым, непонятно. Домашний адрес: общежитие технологического техникума, 2-й этаж, комната 17.

Внизу, под фамилией четвертой участницы, была сделана карандашная пометка рукой Димы (сделанная, очевидно, специально для меня): через несколько месяцев после смерти Кравец Малышева рассталась с Антоном Медведевым, потому что родители Медведева (обеспокоенные случившимся с Кравец) отправили его на лечение в Швейцарию, сделав по месту учебы академический отпуск на год. Там, в Швейцарии, Медведев находится и в настоящее время. Что касается Малышевой, то про нее точно известно, что она работает на «трассе» (дорожная «плечевая» проститутка), в районе знаменитой стометровки возле аэропорта. Из общежития уехала потому, что за комнату нечем было платить. Где проживает теперь — неизвестно.

И, наконец, самый главный:

5) Максим Игнатьев, 23 года, парень, с которым Нина Кравец жила последние полгода и вместе снимала квартиру. Учится в юридической академии, но с Ниной на разных факультетах. Из очень обеспеченной семьи. Отец — первый заместитель главы облгосадминистрации. Мать — домохозяйка. С 18 лет Игнатьев проживает отдельно от родителей — в трехкомнатной квартире на улице Центральной, которую купил ему отец. Поселившись вместе с Ниной, квартиру снимал, а свою — запер. Наркоман с глубоким стажем. Один раз лечился, но безуспешно. Сидит на игле. Именно он дал показания о том, что смерть Нины Кравец была самоубийством. После смерти подруги переехал обратно в свою квартиру. Домашний адрес родителей — жилмассив «Царское село», улица Клубничная, дом 12. Домашний адрес Игнатьева — улица Центральная, дом 28, квартира 5, код подъезда-51.

Итак, в реальности существовало три человека, которых я могла разыскивать в городе. Это Кристина Яблонская, Анна Верик и Максим Игнатьев. Двое были почти потеряны: Антон Медведев находился за границей, в Швейцарии, а Светлана Малышева стала уличной проституткой, работала по ночам на трассе возле аэропорта, и в ее розыске я не видела никаких перспектив. Не пойду же я спрашивать всех уличных проституток с «трассы»? Еще из своей телевизионной практики я точно знала, что, во-первых, на «трассе» работают исключительно наркоманки, которым не хватает денег на наркотики, а во-вторых, общаться с подобным контингентом очень опасно. Значит, эта свидетельница для меня потеряна. Но я надеялась получить информацию от остальных.

До улицы Профсоюзной я добралась очень быстро троллейбусом: от моего дома было всего несколько остановок. Дом, в котором жила Кристина Яблонская, был недавно построенным девятиэтажным зданием улучшенной планировки, где квартиры стоили невероятно дорого, несмотря на то что дом находился не в очень престижном районе. Подъезд защищала усиленная система охраны. Тут были и видеокамеры, и внутренняя сигнализация, и кодированный вход, и даже живой охранник… В общем, все навороты, словно специально, чтобы подманивать рэкет, мафию. Как известно, легко определить благосостояние тех, кто живет в подобных домах.

Сначала я нажала открывающую дверь кнопку. Потом столкнулась с охранником.

— Добрый день, вы к кому?

— В квартиру Яблонских.

— Вас ждут?

— Нет.

— Вы знаете номер кода?

— Код 154. Квартира 154 тоже.

— Пожалуйста, набирайте.

Набираю. Женский голос:

— Вам кого?

— Мне нужна Кристина Яблонская.

— Это я. А вы кто?

— Я из юридической академии, из деканата. Меня к вам послал декан для уточнения некоторых данных.

— Послать, что ли, вас к черту? (Ну и девица! Мне оставалось только развести руками.) Ну ладно, поднимайтесь.

Щелкнул замок, и дверь открылась. Я быстро пошла к лифту. На пороге бронированной железной двери стояла тощая белокурая девица в джинсах и майке. По всей видимости, приглашать меня в квартиру она не собиралась. Выражение ее лица было странным — застывшая маска, расширенные зрачки… Явно под кайфом. Майка на ней была с длинными рукавами.

— Кто вы такая?

— Из деканата.

— Чушь собачья! Я вас не знаю!

— А вы что, всех знаете?

— Конечно. Приходится знать, раз столько платишь.

— Разве платите вы?

— Какая вам разница?

Она была агрессивной и наглой, и скорей всего ее наглость происходила от вседозволенной безнаказанности. Несмотря на весьма потрепанный вид, на ее пальце сверкало кольцо с крупным бриллиантом.

— Что вам надо?

— Мне надо кое-что узнать.

— Что именно?

— Вы помните Нину Кравец?

— Которая подохла? Вы из ментовки?

— Нет.

— Тогда убирайтесь!

— Послушайте, я хотела просто спросить…

— Немедленно убирайтесь! Пошла вон! Не уберешься — вызову охрану!

— Почему вы так испугались?

— Я сказала — убирайся! Нинка подохла, и я больше ничего не хочу о ней знать! Меня это не касается! И я ни с кем не собираюсь говорить! Считаю до трех — не уберешься, зову охрану!

— Но можно хотя бы послушать?

— Я сказала — пошла вон! Вон! Убирайся! Оставьте меня в покое! Все!

— Ты замешана в смерти Нины?

— Я сказала — пошла вон!!!

Только тогда я обратила внимание на то, что рядом с дверью (с внутренней стороны квартиры) находилось переговорное устройство, с кнопкой вызова охраны. Именно на этой кнопке был ее палец.

— Не уберешься — я вызываю охрану, тебя задержат и увезут в милицию! Ну? Выбирай!

Девица была совершенно ненормальной. Ничего не поделаешь, я была вынуждена ретироваться. По дороге к следующему адресу я впервые пожалела тех, кто занимается опросом свидетелей по роду своей служебной деятельности. На самом деле разговаривать с людьми не так легко, как это кажется. Я подошла к дому Анны Верик.

Старая двухэтажная развалюха совершенно не была защищена. По какому-то недоразумению этот древний аварийный дом сохранился посреди новых кварталов. Очевидно, материальное положение семьи Верик не было столь блестящим. А может быть, они его просто умело скрывали.

Еще за несколько кварталов до нужного мне места я задумалась об одной вещи. Я почти ничего не знала о семье Нины. Кем были ее родители? Очень или не очень обеспеченные? Судя по тому, что они оплачивали ее обучение, их нельзя было отнести к разряду бедных. Но кто платил за ее квартиру? Это мне было неизвестно. Вообще, реальная Нина Кравец, чем больше я узнавала ее, представлялась для меня сплошным белым пятном… Я смутно помнила о том, что Дима вроде упоминал этот парадокс: то, что ее родители были достаточно обеспечены, чтобы платить за ее обучение, но вроде бы они не могли снимать ей такую квартиру (престижный район, два уровня, джакузи, подвесные потолки и т. д.) и до последнего дня думали, что их дочь живет в общежитии. Нина Кравец снимала квартиру сама. И вроде бы даже арендный договор был составлен на ее имя (тоже информация, полученная от Димки). Но откуда у двадцатилетней студентки могли взяться такие деньги? Каким образом нигде не работающая, прописанная в общежитии и не поддерживающая отношений с родителями студентка двадцати одного года могла платить пятьсот долларов в месяц за квартиру? Платить одна, без чьей-либо явной помощи? И при этом хорошо питаться, дорого одеваться, тратить астрономические суммы на наркотики. Например, на героин, который в нашей стране (в отличие от западных стран) доступен только горстке обеспеченной элиты и не является массовым наркотиком (как, например, производные конопли, опиум). Этот странный парадокс я не могла объяснить. Но, может быть, мне поможет ее приятель?

В старом, полуразвалившемся, засиженном мышами подъезде дверь мне открыли сразу же. На пороге стояла пожилая славная женщина.

— Добрый день. Я хотела бы видеть Аню.

— Простите, а вы кто?

— Я из юридической академии. Сотрудник деканата. Мне нужно уточнить некоторые данные… Мы опрашиваем всех студентов.

— Аня дома. Пожалуйста, проходите.

Меня пригласили в безупречно чистую гостиную, обставленную довольно скромно. Ко мне вышла низенькая полная девушка с темными волосами. До удивления похожая на Нину. Она обладала умным, проницательным взглядом, и, как ни странно это звучит, но я почувствовала себя неловко. Ее глаза совершенно не были похожи на глаза наркоманки — тупые, бессмысленные, ничего не выражающие, отрешенные от жизни… Это было странно — на какую-то долю секунды я усомнилась в том, что в компании была именно она… Сомнение вырвалось в глупом вопросе:

— Вы — Анна Верик?

— Да, это я. Чем я могу вам помочь?

Я почувствовала себя еще более неловко. Девушки с такими глазами не должны быть замешаны в криминальных историях.

Но в ту самую минуту, когда я по-настоящему стала жалеть о своем поступке (прийти сюда), во мне появилось вдохновение, которое столько раз спасало в трудную минуту…

— Я работаю в деканате юридической академии совсем недавно. Сейчас мы разбираем старые архивы. И нас интересуют обстоятельства смерти Нины Кравец, которая тоже была студенткой академии…

— Нины…

Она не выказала ни удивления, ни возмущения, а просто уселась напротив меня с самым невозмутимым лицом. Я поняла, что с нею будет непросто. Люди, сохраняющие ледяное спокойствие, самые опасные в любых ситуациях жизни.

— В деканате я никогда вас не видела.

— Я работаю совсем недавно.

— Неправда. Вы нигде не работаете. Я даже знаю ваше имя. Я вас теперь узнала. Вы Татьяна Каюнова. И вашего мужа приговорили к смертной казни за три убийства.

У меня перехватило дыхание. Это было так, будто меня ударили в солнечное сплетение. Впрочем, она ничего не дала мне сказать.

— Видите, я тоже читаю газеты и смотрю телевизор. Я знаю, что вы уже не работаете на телевидении. Поэтому мне непонятно, зачем вам понадобилась Нина. Так или иначе, но это давняя история. Прошло время. Во-первых, я уже ничего не помню. А во-вторых, я ничего не собираюсь вам говорить. Я вообще не собираюсь с вами разговаривать. И поэтому прошу вас без конфликта покинуть мою квартиру.

Это был дохлый номер. Я так растерялась, что из головы исчезли абсолютно все мысли. Исчезло даже мое вдохновение. Наверное, потому, что я не подготовилась заранее к этой встрече. А может, потому, что не ожидала ничего подобного. Поэтому я поспешила ретироваться красиво — только в прихожей, возле двери, сказала для приличия:

— Вы действительно не хотите со мной говорить?

— Не хочу. И не буду. Мне сказать нечего.

Ну и в довершение ко всем прелестям сегодняшнего утра в квартире Максима Игнатьева на Центральной улице меня ждали крепко запертые двери. И, судя по осевшей даже с внешней стороны на них пыли, в этой квартире давным-давно никто не жил.

Дима уже ждал меня возле дома.

— Ну, как успехи? — Он догадался, где я была, и это тоже было весьма скверно. Какой смысл искать тайную истину, если твои поступки может предсказать любой идиот? Сыщик из меня совсем никудышный. Ситуация тоже хуже некуда.

— Ничего. Все отказались говорить. Скоро съемки, а я на нуле. Представляешь, они все отказались со мной говорить! Все свидетели!

— Да зачем они тебе вообще нужны?

— Я хотела снять их рассказы о смерти Нины. Не вышло. Не знаю, что теперь делать…

— Не расстраивайся! Снимешь без них. У тебя итак достаточно материала.

Он не знал, что сюжет интересовал меня меньше всего в жизни. А ночью, около трех часов, меня разбудил звонок в дверь… Перед этим я без сна ворочалась на постели. Это был Дима.

— Одевайся. Я кое-что придумал. Кажется, у насесть выход. Вечером в облаве с наркотиками на руках задержали Кристину Яблонскую.

Глава 13

— Вечером в облаве с наркотиками на руках задержали Кристину Яблонскую.

Это была ошарашивающая новость, но я не понимала, какое теперь отношение может иметь ко мне ее арест.

— Это просто счастливый случай! Послушай, что я придумал, — я тебе все сейчас расскажу! Этим вечером отдел по борьбе с наркотиками проводил очередную облаву. ОМОН объездил все дискотеки, ночные клубы, общежития и квартиры, где обычно собираются наркоманы. Разумеется, в сети попалась только мелочь — в такие облавы не попадает обычно крупная рыба. В основном задерживают только наркоманов, обколотых до одурения, которые не успевают свалить. Существует даже мнение (но это совершенно не официально), что о таких облавах знают заранее (в смысле, наркодельцы), и для них это хороший случай избавиться от неугодных людей. Например, подставить конкурентов… В общем, это неважно. Суть в другом. Кристину Яблонскую задержали в одной из квартир-притонов с тремястами граммами чистого раствора опиума-сырца. Она арестована и содержится в следственном изоляторе. Ей могут предъявить обвинение, если-папаша не успеет заплатить. Думаю, ее отпустят наверняка, но она еще не знает об этом. Яблонская всего лишь мелкая сошка, и раствор у нее был для собственного употребления. Она его купила.

— Что из того?

— У меня есть друг — мой одноклассник. Мы вместе учились в школе и все эти годы поддерживаем хорошие, приятельские отношения. Он мент, работает в отделе по борьбе с наркотиками. Часто он делится со мной материалами для криминальных хроник. Зная о том, что вчера готовилась очередная облава, я позвонил ему буквально час назад, чтобы узнать, как все прошло. Он рассказывал о задержанных, я спросил фамилии. Именно он задержал в притоне Яблонскую.

— Все это очень интересно, но я не понимаю…

— Наберись терпения. У меня возникла идея. Я часто делал ему различные одолжения, и теперь он мне кое-что должен. Так вот: я предлагаю поехать сейчас в ментовку, я договорюсь с ним кое о чем…

— О чем?

— Я прощаю ему долг, а он разрешает нам допросить Кристину. Так как ее отпустят во всех случаях (дочь крупного банкира не могут держать в тюрьме долго), то мы ей предложим: либо она рассказывает нам все о смерти Нины, соглашается сняться в твоей передаче и ее отпускают, либо она молчит, ей предъявляют обвинение и дают срок. Ну как?

— Я видела эту Кристину. Она сразу поймет, что мы блефуем.

— Но ей действительно должны предъявить обвинение!

— она знает, что папочка ее откупит!

— А вот и нет! Когда ее задержали в прошлый раз (ты об этом не знаешь, я написал в том списке, что ее не задерживали, но она была взята без наркотиков), папочка отказался платить и ее продержали на принудительных работах пятнадцать суток. Так что в реакции папочки она не уверена. Прежде чем ехать к тебе, я попросил друга поднять ее документы и все это узнал.

— А он согласится?

— Да. Это ему выгодно.

— Хорошо. Но есть еще одно обстоятельство. И оно самое сложное…

— Какое?

— Я не могу сейчас показываться в ментовке.

— Но отдел по борьбе с наркотиками расположен в другом здании…

— Это все равно.

— И сейчас ночь… Я прослежу, чтобы тебя никто не увидел. Нас, проведут.

— Ладно, можно рискнуть.

Я до сих пор не знаю, что это было — случайность? Посланная с неба удача? По телефону он быстро договорился со своим другом, и мы поехали. Снова ко мне возвращались бессонные ночи. И одна и та же дорога: ночью, сквозь неизвестность, в тюрьму.

Он не погрешил против истины: отдел наркотиков действительно находился в другом здании, но мне от этого было не легче… Мне становилось плохо только от одного взгляда на милицию или тюрьму. На улице стоял мужчина невысокого роста, который быстро повел нас внутрь.

— Задержанная находится в моем кабинете. Вы можете беседовать с ней сколько угодно. Утром ее все равно отпустят. Ее папаша уже звонил.

— Что, дает деньги? — спросил Дима.

— Дает, гад. Но ей об этом говорить не следует. На проходной был дежурный, и я отвернула лицо в другую сторону, когда мы шли мимо. Больше мы никого не встретили, но из-за дверей многих кабинетов пробивался свет. Поймав мой взгляд, наш спутник пояснил:

— После облавы дел много. Все работают.

Мы прошли внутренний дворик, поднялись на второй этаж и остановились перед одной из многочисленных дверей, тянувшихся вдоль длинного коридора.

— Она заперта в кабинете. Спрашивайте сколько угодно. Если понадобится помощь, я в коридоре. Никуда не отхожу от двери.

— Справишься сама? — спросил Дима.

— Справлюсь…

Он отпер замок, и я вошла внутрь. Мне предстояло остаться один на один с задержанной. Этот вариант был самым лучшим! Мне крупно повезло, что вместе со мной Дима не вошел.

Кабинет напоминал клетушку следователя Ивицына. Наверное, все ментовские кабинеты одного типа. Так же обставленный, такой же тесный.

Девушка сидела напротив стола. На ее руках были наручники. Сейчас она выглядела совершенно по-другому. Ярко накрашена, дорогое мини-платье, туфли на шпильках… На голове что-то вроде прически. Под прической — желтое лицо полутрупа, на все щеки — черные синяки. Мне показалось, что, увидев меня, она не удивилась. Я села напротив нее за стол. Уставившись на меня взглядом, не потерявшим своей наглости, она протянула руки вперед:

— Снимите это!

— У меня нет ключа.

— Тогда верните назад в камеру!

— Тебя привезли сюда для допроса.

— А кто допрашивать будет? Вы?

— А своего мужа вы тоже допрашивали? И к расстрелу помогли приговорить?

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Значит, она меня узнала — еще днем. Она знала, кто я… Или ей рассказали об этом? Например, Анна Верик? Я вздохнула. Я очень сомневалась в том, что из нашей беседы что-то получится. Но все равно не было другого выхода.

— Кристина, я не работник милиции, но я хочу предложить тебе одну сделку. Я в силах это сделать.

— Вы спите с ментами?

Я оставила ее слова без ответа.

— Ты знаешь, что тебе предъявят обвинение? И знаешь, какой грозит срок?

— Не ваше дело! А вы знаете, кто мой отец?

— Кристина, мне очень жаль… твоему отцу уже звонили. Он отказался дать деньги. Он вообще от тебя отказался. Сказал: «Пусть судят и держат в тюрьме, так мне будет легче»…

Для нее это был жестокий удар. Сразу вся как-то сникла, куда-то исчезла наглость… Она стала испуганной, беззащитной и жалкой, такой, какой была на самом деле. Ничто не способно изменить человека так, как пребывание в тюрьме. Даже лишь несколько часов.

— Но ты не расстраивайся. Я могу предложить тебе выход.

— Я не хочу в тюрьму!

— Если мы с тобой договоримся, тебя отпустят и тюрьмы не будет!

Она уставилась на меня:

— Вы серьезно?

— Вполне. Варианта у нас с тобой два. Первый: тебе предъявляют обвинение, следствие, потом суд, и ты попадешь в тюрьму на полный срок.

— Нет!

— Второй: ты рассказываешь мне все, что знаешь о смерти Нины Кравец, и тебя отпускают утром домой.

— Отпускают? Совсем?

— Совсем. Утром. Сняв все обвинения.

— Я вам не верю.

— Это твои проблемы. Выбирай сама, что делать: либо мне поверить, либо идти в тюрьму.

— А кто будет знать о том, что я расскажу?

— Никто. Твое имя нигде не будет упоминаться. И никакой свидетельницей тебя не вызовут. О том, что ты расскажешь, никто не будет знать, кроме меня.

— Зачем это вам нужно?

— Я не могу тебе ответить.

— Я должна что-то подписывать?

— Нет. Просто рассказать все, что ты знаешь, мне. Видишь, кроме нас двоих, в этом кабинете больше никого нет.

— Можно подумать?

— Думай.

Потекли мучительные, долгие секунды. Я старалась не смотреть на нее все это время — чтобы не показать, с каким нетерпением жду ее ответа. Все во мне словно замерло, нервы были на пределе и малейший звук причинял сильную боль… Я не знала, сколько прошло времени. Наконец она сказала:

— Хорошо. Я буду говорить. Я расскажу все. Чтобы скрыть облегчение, я полезла в сумку за приготовленным заранее диктофоном. Прежде чем нажать кнопку, я спросила:

— Нину убили? Ты поэтому боялась говорить?

— Да.

— Я буду задавать тебе вопросы по порядку. А ты будешь подробно рассказывать. Хорошо?

— Да.

ИЗ РАЗГОВОРА С КРИСТИНОЙ ЯБЛОНСКОЙ

— Сколько человек было в тот вечер в ночном клубе?

— Шесть. Нина Кравец, ее друг Максим Игнатьев, я, Аня Верик, Антон Медведев и его приблудная Светка. Мы собрались на квартире у Нины и Максима и решили пойти в ночной клуб.

— Название клуба?

— «Гватемала». Максим работает директором этого клуба, и мы всегда туда ходим бесплатно.

— Пришла ли Нина вместе со всеми остальными или позже?

— Нина пришла одновременно со всеми — под ручку с Максимом.

— Отлучалась ли она в самом клубе и если да, то куда?

— Нет, не отлучалась. Мы были в клубе недолго, минут сорок, и она даже не выходила в туалет.

— Почему рано ушли?

— Мы ушли все вместе, потому что Максим был злой и возбужденный. Он ругал Нину. Он ее ревновал, упрекал в том, что она встречается с кем-то еще, и этот кто-то оплачивает ей квартиру. Нина плакала, оправдывалась и говорила, что это не так. Кроме того, мы пришли в клуб только затем, чтобы принять наркотики. А приняли мы их сразу.

— Где именно Нина взяла шприц с героином и кто его заправлял?

— Шприц заправлял Максим. Он насильно заставил Нину сделать укол, даже ее ударил. Он орал, что если она его любит, то сделает укол и будет такой же, как и он, вместе с ним, потому что он давно сидит на игле. Нина очень его любила и поэтому укололась.

— Кто из всей компании еще употреблял героин?

— Тогда только один Максим. Больше никто. А сейчас уже все колются.

— Кололся ли Максим все полгода, что жил с ней?

— Да. Он давно кололся.

— Почему никто, кроме Нины, больше не делал укол?

— Потому что у нас никто больше не кололся.

— Кто убил Нину?

— Максим. Он заставил Нину сделать укол и смотрел, как она делает…

— Кто это слышал и видел?

— Абсолютно все.

— Почему все молчали? Почему никто ничего не сказал в милиции?

— Потому что через Максима мы все достаем наркотики. Он снабжает нас очень дешево. Поэтому все молчали. Боялись. Не доставала через него только подруга Антона, она бы могла рассказать, но она совсем опустилась, была уличной проституткой, и ей было все равно.

— Что ты рассказала следователю?

— Что у Нины уже был шприц, откуда она его взяла, я не знаю, и на глазах у всех она намеренно сделала себе укол. Почему — понятия не имею.

На прощание я взяла у нее адрес ночного клуба… Когда я вышла из кабинета, уже светало.

— Удачно? — спросил Дима.

— Очень. Согласилась выступить в передаче и все рассказать.

— Что же произошло?

— Как мы и предполагали, обыкновенный несчастный случай.

Перед моим домом я сказала Диме:

— Я позвоню. И привезу деньги. Большое спасибо за все. Без тебя я бы не справилась.

— Но ты позвонишь? Позвонишь и расскажешь, как все прошло?

— Я тебе позвоню…

Больше мы не виделись никогда в жизни. Первое время он делал попытки меня разыскать, а потом прекратил.

ИЗ РАЗГОВОРА С МАКСИМОМ ИГНАТЬЕВЫМ

Мы сидели в самом углу, за последним столиком, друг против друга.

— Что ты сказал в милиции?

— Что это было самоубийство.

— Почему ты так сказал?

— Чтобы не стали искать, кто дал ей шприц. Я сказал, что это было самоубийство из-за несчастной любви…

— Давай по порядку. Я буду задавать тебе вопросы, а ты — отвечать. Я обещаю, что пока никому не отдам эту кассету. Начнем. Почему ты нервничал в клубе?

— Во-первых, я уже принял наркотики. А во-вторых, я ревновал. Накануне днем Нина внесла деньги за квартиру за два месяца вперед. Это тысяча долларов. Я хотел знать, кто дал ей деньги. Я думал, что у Нины был любовник и она мне изменяла. Ее родители платить за квартиру не могли.

— Что говорила по этому поводу Нина?

— Плакала и клялась, что она мне не изменяет.

— Если Нина действительно встречалась с кем-то в этот период, — я подразумевала Андрея, — то почему его не вызвали в милицию для дачи свидетельских показаний по делу?

— Было проведено следствие, и они выяснили, что в полгода, которые Нина прожила со мной, она больше ни с кем не встречалась. У нее никого не было. Любовника не было. И следствие это подтвердило. Поэтому никого для допроса не вызвали. Мне она не лгала, но я узнал это только потом…

— Почему внутри шприца оказалась двойная доза героина?

— Я намеренно заправил шприц, потому что хотел ее убить.

— Почему ты не сделал укол себе?

— Потому что я заправил шприц так, чтобы Нина умерла от одного укола, ведь в клубе она уже приняла наркотики. Сам я не собирался рисковать жизнью.

— Как ты заставил ее сделать укол?

— Твердый ультиматум: если ты меня любишь и мне не врешь, значит, сделаешь это для меня. Если не сделаешь, значит, ты все врешь, и я от тебя ухожу насовсем. Я знал, что Нина меня любит и, чтобы я не ушел, сделает все, что угодно, что я скажу.

— Кто платил за ее квартиру?

— Следствие показало, что у Нины не было любовника. У ее родителей не было таких денег. Я долго об этом думал, но так ничего и не понял. Я понятия не имею до сих пор, где она брала деньги.

— Почему ты сказал про несчастную любовь в милиции?

— Потому что, когда Нина! умерла, я перепугался и опомнился. Я боялся, что выяснится, кто дал Нине шприц и кто заставил ее сделать укол… И поэтому сказал, что она решила покончить с собой. А все остальные подтвердили, что она сама это сделала.

— Чем ты запугал остальных?

— Тем, что не буду доставать им дешевые наркотики. Для них это страшнее смерти. Брать у других перекупщиков невероятно дорого, даже им это не по средствам. А у «Гватемалы» монополия — мы делаем скидки постоянным клиентам.

— Тебе не жаль Нину?

— Мне уже как-то все равно…

Через двое суток все было кончено. Нина давно не встречалась с Андреем. Она любила Максима гораздо больше. Никто даже не подозревал о том, что в ее жизни когда-то был Андрей… Услышав, что Нина покончила с собой из-за несчастной любви, Андрей решил, что он был тому причиной. Хоть невольно, но он ее убил. Он, который никого не убивал на самом деле…

Я остановилась посреди улицы с открытым ртом. Полностью обалдев от открывшегося мне совпадения…

«Я виновен в смерти этих детей… Я убил Диму…» — «Я убил ее… сегодня я убил человека…» Комплекс вины… Чувство, что он причина их смерти. Но Андрей не убивал Нину! Значит?.. Мне было больно от одной только мысли… Он не убивал Нину… Он не убивал и…

Остановившись посреди улицы, словно громом пораженная тем, что открылось так просто, я вдруг поняла, что выяснение обстоятельств смерти Нины только начало, одно звено в чудовищной цепи совпадений. Об этом стоит думать. К этому меня подтолкнул сам Андрей. Теперь я уже могла себе в этом признаться. Сделать то, что я сделала (и еще сделаю), меня подтолкнул Андрей. Андрей, способный мне лгать долгие годы. Андрей, способный предать. Настолько никчемная личность, что я единственная ниточка, способная удержать его на земле. Я люблю его именно таким, какой он есть — со всеми недостатками и плохими поступками. Люблю его, наверное, одна на земле. Он не заслуживает моей любви. Но он не заслуживает и смерти. Даже самые отъявленные негодяи имеют право на последний шанс! И я дам ему этот шанс, но не затем, чтобы гордиться своим благородством и мужеством. А потому, что поступить иначе не смогу.

Я его спасу. А дальше — будь что будет. Я не считаю, что покориться обстоятельствам — главное достоинство личности. Я считаю, что плохие обстоятельства созданы для того, чтобы с ними бороться и преодолевать их.

Я знала, что продолжу путь. Путь, по которому мне предстоит идти еще очень долго.

Солнечные лучи заходящего дня отражались и гасли в темных стеклах жилых домов.

Часть III

Глава 1

Февраль — исполнение приговора. 15 сентября Андрей был приговорен к смертной казни.

— Что теперь?

Мы сидели на кухне в моей квартире, когда Юля задала этот вопрос. Я выздоровела, и Юля смогла вернуться к себе. Родители уехали, газеты замолчали, телевидение заглохло. Каюнова приговорили к смертной казни, и все были очень довольны. Зарядили осенние дожди, сразу стало уныло и холодно. Юля давала мне деньги. И я снова превратилась в тунеядку, сидящую на ее шее.

— Что ты собираешься делать сейчас? — спрашивала Юля.

— Сейчас? Допить кофе! — Я повертела чашку в руках, и темная жидкость на дне засверкала янтарным блеском.

— Не паясничай! Так дальше не может продолжаться! Ты должна искать работу.

— И ты воображаешь, что меня кто-то возьмет работать именно сейчас? Ты серьезно так думаешь?

— Стоит попытаться.

Я улыбнулась.

— Чему ты радуешься?

— Да так, просто.

— Нет, это невозможно! Улыбаться сейчас!

— Юля, успокойся! Ты больше не обязана меня воспитывать, вообще за меня отвечать. Я не знаю, что буду делать. Смертникам свидания запрещены — я узнавала…

— Хватит! Жизнь продолжается, и ты в ней остаешься! Ты же умная женщина, почему никак не хочешь понять, что верить в подобные бредни — любовь до гроба, они умерли в один день — просто смешно! Особенно в твоем случае!

— У тебя странное понятие об уме!

— Прекрати! Я думаю, что сейчас как раз время поговорить серьезно. Мне очень жаль, что так сложилась твоя жизнь…

— Не смей меня жалеть!

— Но сколько можно отрицать очевидные вещи?!Что представляет собой твой муж — известно всем. А мне известно даже больше, чем остальным… Да, тебе было тяжело, я согласна, но этот период твоей жизни уже закончен. Его нужно забыть и никогда больше не вспоминать. Следует научиться жить дальше! Неужели ты собираешься полностью себя уничтожить — и ради кого?!

— Андрей — плохой человек и посредственный художник. Иногда мне самой кажется, что в нем ничего хорошего нет… А потом я думаю о том, что теперь и после своей смерти он обречен всегда быть с печатью. Печатью позора, ненависти и отвращения всех остальных людей. Эта печать покажет всем, насколько же он плохой… Но даже очень плохие люди имеют право на защиту. Даже последние подонки и убийцы имеют адвоката в суде. А может быть, истинное милосердие и справедливость заключаются как раз в том, чтобы дать единственный шанс этому подонку, отвергнутому обществом? Только один-единственный шанс — на жизнь… Знаешь, я сейчас вспомнила одну легенду. Был город, в котором не знали греха. Но однажды в нем убили человека. И многие видели убийцу. Видели, как он это делал… Его задержали. Начался суд. Все знали: он убийца. Но судья его оправдал. Судью спросили: как же так? Он же убил! Это видели! А судья сказал: я поверил его словам о том, что он невиновен. И еще я подумал, что убитого все равно не вернуть, а я не имею права отнять у человека жизнь. И я поверил ему только для того, чтобы он жил… Когда убийца вышел на улицу из зала суда, он уже был совершенно другим человеком…

Так вот: я единственная ниточка, связывающая Андрея с жизнью. И я горжусь тем, что я — этот последний шанс. Для человека, которого все отвергли. И даже если б я не любила его безумно (так, как люблю), все равно сделала бы все, чтобы спасти человека. Потому что я не хочу быть убийцей. Я не хочу молча и равнодушно наблюдать за тем, как его убьют…

Дождь оставлял на стекле длинные разводы.

— Хочешь работать в моем филиале рекламным агентом? — спросила Юля.

— Тем более что я не уверена в его вине… Эта история с его признанием более чем странная!

— Так. Все понятно. Это твое последнее слово? — Юля встала с места. Ее лицо выражало крайнее раздражение. Потом она направилась к двери.

— Юля! Послушай меня! Поверь мне хотя бы раз в жизни!

Она захлопнула дверь, и я поняла, что осталась совсем одна. Разговор с ней еще больше убедил меня в том, что мне надо делать. На следующее утро я стояла на перроне железнодорожного вокзала и ждала электричку, в 9.25 отправлявшуюся на станцию Белозерская. В этот день я должна была полностью повторить поездку моего мужа вечером 28 июля (конечно же, с его слов). Зачем? Этого я не знала. Людей в электричке было немного. На Белозерской вместе со мной сошли семь человек. Было довольно прохладно и по-утреннему свежо. Я стояла на зацементированном перроне. Слева, поодаль, виднелось приземистое одноэтажное здание железнодорожной станции. Прямо (через переезд) была длинная широкая улица, ведущая в глубь поселка, — очевидно, главная улица. Частные дома. За поселком начиналась лесопосадка (первый труп обнаружили именно там, второй — в мусорном контейнере возле станции). За станцией начинались поля с золотистой пшеницей. Пассажиры электрички, которые вышли вместе со мной, в отличие от меня прекрасно знали, куда им следует идти, и вскоре я осталась на перроне одна. Мимо с грохотом и дребезжанием разбитых вагонов пронесся товарный состав. Постояв немного, я решила пойти к станции и узнать расписание обратных электричек. Я вошла в небольшую грязную комнату, где стояло ряда два поломанных пластмассовых кресел. Комната была залом ожидания, и в глубине, на фоне желтой стены, выделялось окошко билетной кассы, закрытое и занавешенное ярко-красной занавеской. В глубине комнаты шаркала по полу, стучала ведром сгорбленная фигура в каком-то жутком халате — я узнала уборщицу, дававшую показания на суде. Расписание электричек висело на стене возле кассы, я подошла поближе и выбрала электричку, отправлявшуюся через два с половиной часа. Уборщица размазывала грязь по полу и краем глаза разглядывала меня. Очевидно, приезжие из города на станции Белозерской появлялись в такое время нечасто. Я ощутила легкий холод от мысли, что она может узнать меня так же, как я узнала ее (она должна была видеть меня в суде). Несмотря на то что я изменила прическу и почти не воспользовалась косметикой, твердой уверенности не было. И все же я решила рискнуть, заговорить с ней.

— Скажите, пожалуйста, когда откроется касса? — Я подошла поближе.

— Через полчаса. — Она бросила тряпку и уставилась на меня тусклыми пьяными глазами.

«Сейчас узнает», — мелькнуло в голове, но это было не так.

— А вы из города? — в свою очередь спросила она.

— Да. Приехала этой электричкой.

— Что-нибудь ищете?

— Дачу своей подруги — я была у нее в прошлом году — здесь, на Белозерской. Помню название улицы — Центральная, а номер дома не помню.

— Да, Центральная есть, есть, — оживилась уборщица, — вон видите, широкую-то улицу, это она и есть. А как вы дом найдете?

— Я его на вид хорошо помню. А если не узнаю, поеду следующей электричкой. А что, слышала, ваша Белозерская — знаменитое место?

— Да, так, известное. — Тряпка уборщицы окончательно шлепнулась на пол. — Об убийствах слышали? Про детей-то убитых?

— Кажется, что-то в газетах читала…

— Так я и нашла убитого! Вот недалеко отсюда!

— Ой, да что вы?! Неужели?! Это так интересно! Вы испугались, да?

— Как же не перепугаться-то? Я часиков около семи утра на коридоре пол мыла. Я всегда так рано на работу выхожу. Ну, короче, пол мою, а саму мутит со вчерашнего. Ну я ведро-то воды грязной в кусты вылила. Вокруг — никого, утро прохладное, птички поют. А потом взяла мусор, что раньше замела, иду выбрасывать. Нагибаюсь — а там… Голова! Вот-те крест, голова, и на меня смотрит!

— Ужас какой!

— Я как заору, мусор на себя высыпала, стою и ору, с места двинуться боюсь. Тут Манька из кассы крик мой услыхала — до меня бежит: че, мол? Подбежала, увидела — сама чуть в обморок не хлопнулась. Надо, говорит, милицию вызвать. Отвела меня сюда, в кресло усадила, потом народ собрался, милицию вызвали, меня лекарствами отпоили. А милиция приехала и говорит, что раньше, этим утром, в лесопосадке еще один труп нашли. Приезжие из города.

— А что, вы никого с утра не видели здесь?

— Никого! Вот-те крест, я потом долго вспоминала, и в милиции меня спрашивали. Ни утром, ни вечером никого не видала!

— А кто же был в контейнере?

— Мальчик, мальчик-то был.

— Вы его видели здесь раньше?

— Не, не видала. А в городе на суде была, изверга того видала, кто детей тех порешил. Во зверюга!

— А вы его раньше здесь не видели?

— Мужика того? Не, не видала. У него морда такая страшная, но не видала, я б запомнила. Не было его здесь раньше.

Распрощавшись с уборщицей и не узнав ничего нового, я пошла вдоль главной улицы поселка, чтобы потом свернуть и выйти к лесопосадке (я не сомневалась, что выйду по дороге). Баба принялась смотреть мне вслед. Почему я решила, что на Белозерской должна быть Центральная улица? Я не была здесь ни разу, и название этой улицы стало моим открытием. Подумалось просто, что в подобных поселках всегда есть Центральная улица. Очень скоро я прошла всю Центральную — дороги к посадке не оказалось. Мне пришлось пройти вдоль поселка и свернуть на какую-то ухабистую тропу, заросшую травой. С обеих сторон этой дороги-тропы были поля колосящейся пшеницы. Вокруг не было ни души, потом где-то вдалеке залаяла собака и смолкла, стало казаться, что поселок вымер. Я прошла уже достаточно большое расстояние (идти нужно было не сворачивая, прямо), когда увидела справа несколько садовых участков с деревянными маленькими домиками. На самом крайнем (ближнем к дороге) участке пожилой мужчина в старых военных бриджах и куртке-ветровке копал в огороде. Увидев меня, поднял голову, посмотрел — и снова занялся своим участком. Проселочная дорога заканчивалась, впереди совсем близко виднелись деревья. Вдали снова залаяла и смолкла собака. Мне стало не по себе. Я вошла в лес. Никогда не считала себя сильной и смелой, поэтому темные деревья без малейшего просвета, темная трава, шуршащая под моими ногами, полная пустота вокруг (поля и дачные участки давно скрылись из глаз) и воспоминания о жутких убийствах, происшедших именно здесь, в этом месте, вызвали во мне дикий ужас. Я постояла, пытаясь взять себя в руки, и стала удаляться в лес все дальше. Влажная от росы трава заглушала шаги. Мне было очень страшно. Я старалась идти осторожно, чтоб не пораниться о сучья деревьев возле самой земли.

В лесу был полумрак, вдобавок пасмурным дождливым днем впечатление темноты усиливалось. Не было слышно ни одного звука. Я обернулась, но беспросветная толща темных деревьев (такая же, как впереди) была за мной. Стволы деревьев на ощупь были шершавыми и влажными. Я поняла, что заблудилась. Усиленно вспоминая показания подгулявшей компании (вернее, я запомнила их до единого слова), пыталась отыскать поляну, где нашли труп. Но никаких полянок поблизости не было. Вскоре расстояние между деревьями увеличилось так, что здесь вполне могла проехать машина. А еще через некоторое расстояние справа забрезжил просвет, я свернула и вышла на широкую поляну (опушку), окруженную кустами. Я прошлась по ней. По-прежнему не доносилось ни единого звука (даже пения птиц). Я зашла слишком далеко и понятия не имела, в каком направлении надо идти обратно. Но это уже не беспокоило меня так, как раньше, потому что я находилась на месте убийства (я почувствовала это сразу же). По словам подгулявших юнцов они приехали в лес по дороге, освещая колею фарами. По какой именно дороге? Здесь я не видела ни одной. Может быть, дорога находилась чуть дальше? Это следовало бы уточнить. Мог ли Андрей знать о существовании дороги к этой поляне? Был ли он на Белозерской раньше? Я была уверена, что нет. Но, может, он зачем-то приезжал сюда без моего ведома? Я решила сначала осмотреть кусты. Я сидела на корточках, раздвигая ветки руками и осматривая внимательно землю. Прошлой ночью шел дождь — земля была мокрой. Что я надеялась здесь найти?

За спиной раздались шаги, и мужской голос произнес:

— Что вы здесь делаете?

Я обернулась так, что свалилась на землю, и ветки кустарника чуть не порвали мой плащ. Передо мной стоял пожилой огородник с дачного участка. Теперь я могла разглядеть его вблизи. Ему было лет пятьдесят, он был одет в старые военные брюки, майку, серую ветровку и сильно смахивал на отставного полковника. Лысоват, красное, не злое лицо.

— Что вы здесь делаете? — повторил он. Вокруг по-прежнему никого не было.

— А вам что? — нашла в себе силы сказать.

— Во-первых, я здесь живу и хочу знать, кто бродит по моей территории и зачем, а во-вторых, вы заблудитесь, вы ведь приезжая. Я работаю здесь сторожем дачного кооператива.

Ложь придумала на ходу:

— Я… я была здесь несколько дней назад с друзьями и потеряла сережку. Я подумала, что найду. Ничего ценного, так, память.

Его явно иронический взгляд заставил меня замолчать. Я поднялась с земли и теперь стояла перед ним ровно.

— Вы Татьяна Каюнова? — без перехода спросил он.

— Да, — так же просто ответила я.

— Понятно. Решили побывать на месте преступления своего мужа.

Я молчала.

— Я видел вас по телевизору много раз. Поэтому хорошо запомнил. И ваши фотографии в газетах — тоже часто. Зачем вы сюда приехали? Что вы можете здесь найти после милиции?

Я молчала.

— Читал, что вашему мужу дали смертную казнь. Вы, очевидно, не верите в ею виновность.

— Не верю.

— Я, вообще-то, тоже.

Я удивилась.

— Это дело шито белыми нитками. Особенно насчет двух последних убийств. Все это как-то странно. Знаете, я видел работы вашего мужа. Мы с женой недавно ездили в город и случайно попали на его выставку. Я как услышал про это дело, сразу подумал: парень, который нарисовал такие картины, не может быть убийцей. Эти картины… Они плохие, но очень добрые и вызывают симпатию. И еще — сразу видно, что их нарисовал слабый человек.

Он замолчал на минуту, потом продолжил:

— Пойдемте, я выведу вас из леса, иначе заблудитесь. Вы все равно здесь ничего не найдете. Милиция все перерыла, и потом в выходные толпы зевак, постоянные дожди, да и молодежь в лесу развлекается. Идемте, я расскажу вам о том дне.

Я пошла за ним. Он раздвинул кусты (в них оказался проход, но с другой стороны, не там, где я вошла) и вывел меня на асфальтированную автомобильную дорогу. Мы медленно шли рядом.

— Из города в выходные сюда приезжают компании развлекаться. Приезжают в машинах, по этой дороге. Эта дорога проходит рядом с моим домом, поэтому дом окружен как бы с двух сторон: с одной — той проселочной тропкой, по которой вы шли, с другой — этим асфальтированным ответвлением от главного шоссе. С тропки, где вы шли, вторая дорога не видна, поэтому вы не могли ее увидеть. На ту поляну с тропки можно выйти только так, как шли вы, — прямого прохода нет, нужно блуждать долго в лесу. Зато с дороги прямой въезд на поляну. Из моего дома видны все машины, которые едут в посадку или оттуда. 28 июля я запомнил особенно хорошо потому, что в этот день приехала моя дочь с внучкой. Я рассказывал об этом уже миллион раз — в прокуратуре, милиции, но не понимаю, почему мои слова не сыграли никакой роли. Теперь я расскажу вам — может быть, именно вам это сможет помочь.

Я затаила дыхание.

— Правда, фотографию я им не отдал. Не знаю почему, но не отдал. 28 июля день был будний, а в будние дни городские машины по этой дороге не ездят, поэтому, пока было светло, по дороге не проехала ни одна машина. Когда стемнело, мы развели на участке огромный костер, потому что просила внучка, плюс горели лампы на веранде. В общем, яркого света было много, и дорога хорошо была видна. По дороге с зажженными фарами ехали красные «Жигули». Стекла машины были темными, кто находился за рулем, я не видел. Конечно, вы можете сказать, что это пустые слова и никакой роли не играют, но в тот момент я фотографировал возле костра свою внучку «Полароидом», снимающим даже в темноте, — его привез с Тайваня мой сын, моряк. У меня двое детей — сын и дочь. Так вот: на снимке отпечатались красные «Жигули» в тот момент, когда они ехали по дороге. Правда, номер разглядеть не удалось. Но что самое главное — «Полароид» выдает снимки с указанием времени и даты. И на том снимке есть время — 19.05 и дата — 28.07. Когда я прочитал в газете, что ваш муж приехал на Белозерскую в электричке в 19.15, а потом захватил по дороге обоих мальчиков, я очень удивился. Понимаете, другого пути попасть в лесопосадку, кроме как обогнуть весь поселок, нет. Особенно если идти по асфальтированной дороге.

Представьте себе, сколько времени бы это заняло — больше часа! И потом, человек, попадающий на Белозерскую впервые, о существовании асфальтированной дороги не знает, и пойдет в лесопосадку только так, как пошли вы — по проселочной дороге! И, конечно, до поляны не доберется, особенно в темноте, а заблудится сразу же, как только войдет в лес. Но, конечно, ваш муж мог приехать раньше, мог знать о существовании дороги и, захватив с собой детей, пойти прямо по дороге на поляну. Но дело в том, что за целый день по дороге НЕ ПРОХОДИЛ НИ ОДИН ЧЕЛОВЕК, ТЕМ БОЛЕЕ С ДВУМЯ ДЕТЬМИ! В этом я твердо уверен. А другим способом пройти на поляну нельзя! Вы убедились сами на собственном опыте: можно пройти либо по тропке (но в темноте, идя по тропке в лес, поляну найти НЕВОЗМОЖНО), либо по дороге, но по дороге не проходил ни один человек вообще (даже просто мужчина без детей). Поэтому вашего мужа на поляне не было! Значит, в красных «Жигулях» ехал настоящий убийца с двумя детьми. К сожалению, когда «Жигули» возвращались из леса, я не видел — был уже в доме. Зато около одиннадцати был отчетливый шум — это несколько машин везли развлекаться на поляну очередную пьяную компанию. Они и обнаружили в лесу труп.

Беседуя так, мы пришли к его домику. Он пригласил меня зайти и усадил в плетеное кресло на веранде.

— Пойду принесу фотографию.

Он оставил меня одну.

От его слов меня лихорадило. Андрея НЕ БЫЛО на поляне! Значит, я не обманулась в своих предположениях — Андрей действительно никогда не ездил на Белозерскую. Если же все сказанное не бред одинокого старичка, вздумавшего поиграть в детектива, то это доказывает полную невиновность Андрея! Не в суде, то хотя бы в моих глазах (конечно, я верила в него всегда, но после слов, сказанных в суде, сомнения были).

— Вот, возьмите!

На фотографии были ярко и отчетливо видны освещенные красные «Жигули», на фоне их — смешная девчушка с косичками, лет пяти. На обороте — оттиск названия фирмы, там, где изображение, время 19.05 и дата — 28.07. Сомнений не было.

— Вы позволите мне забрать снимок?

— Берите — вам он нужнее.

— Вы рассказывали об этом в милиции?

— Миллион раз! Не понимаю, почему они не обратили внимания на мои слова.

— А кому именно говорили, не помните?

— Почему же… Один — молодой блондин, похож на артиста. Другой — пожилой, приземистый, в толстых очках, челюсть квадратная…

Ивицын и Драговский. Я горячо поблагодарила его и оставила свой телефон:

— Звоните, если понадобится что-то.

— Пусть вам поможет бог. — Эти слова не вязались с обликом отставного полковника. — Ваш муж рисует действительно очень красивые картины.

Я вернулась электричкой, уходящей не через два с половиной, а через пять часов. Было очень много народу.

Не заезжая домой, прямо с вокзала я отправилась к Ивицыну и застала его на месте.

— Вы? — удивился он.

— Да, я. Можно задать вам вопрос?

— Только недолго. — Он говорил ледяным тоном, даже не предложив мне сесть. — Я спешу. У вас не больше трех минут.

— Скажите, почему вы молчали про красные «Жигули»?

Я думала, его хватит удар. Он побледнел, покраснел, стал хватать ртом воздух.

— Вы… вы сошли с ума! Что вы себе позволяете?!Это вам с рук не сойдет!

— Так почему?

— Никаких «Жигулей» не было! И вообще, это не ваше дело!

— Что ж, до свидания. — Я улыбнулась своей самой чарующей улыбкой и ушла, оставив его сидеть за столом.

Позже я поняла, что визит к Ивицыну был ошибкой. По дороге домой я мучительно пыталась что-то вспомнить. О существовании фотографии я не собиралась говорить ни слова.

И вот, когда я отпирала дверь своей квартиры, меня осенило: красные «Жигули» — в тот день, когда я возвращалась со студии вечером, 26 июля! Красные «Жигули», которые следили за мной! Что же это? Совпадение? Случайность? Именно в день, когда я сообщила в эфире про убийство Димы Морозова. Тогда я разглядела женский силуэт. За рулем была женщина! Да, но в лесопосадке за рулем женщина быть не могла! Значит… Ничего не значит. Нужно искать женщину, чтобы узнать… Но почему следили за мной? И почему я решила, что на Белозерской была именно эта машина — только потому, что в обоих случаях — и в городе, и на Белозерской — были красные «Жигули»? Поисками машины я решила заняться несколько позже.

На следующее утро я вошла во двор по улице Красногвардейской, 15. Я столько раз читала описания этого двора, что выучила все наизусть. Двор оказался таким же, как я себе и представляла. Дверь подвала была заколочена, но мне не нужен был подвал. Я проверяла свидетельские показания. Над одним из подъездов висела табличка с номерами квартир и фамилиями жильцов. Квартира номер 3 была в этом подъезде на первом этаже. Я вошла внутрь. Это был очень старый дом и очень старый подъезд. С потолка сыпалась штукатурка, обнажая прогнившие деревянные балки. Дверь третьей квартиры была обшарпанной и облезлой, искривленной, гнилой, с большими щелями — дверь квартиры, которой никто не занимался. Пока я рассматривала все это и решала, с чем войти, дверь распахнулась. На пороге стояла старушка лет восьмидесяти, маленькая, сморщенная, с дрожащими руками, жалким выражением выцветших глаз. Она спросила:

— Вы из собеса, да?

— Да, — ответила я, ухватившись за эту возможность. Моя совесть молчала, потому что помнила, как были использованы показания этой старухи.

— Вы Агапова Ксения Васильевна? Я к вам.

— Заходите, пожалуйста, вас из милиции послали? — Она пропустила меня внутрь. Это была одна из самых запущенных и страшных квартир, которые мне только приходилось видеть. Пустая, с остатками почерневшей, разломанной мебели, полутемная, олицетворение нищеты, выглядывавшей из каждой щели — эта квартира навевала такую тоску, что мне захотелось из нее бежать.

— А я уже давно жду кого-то, — сказала старушка, — а ко мне все никто не приходит.

Я уже не чувствовала неприязни, с которой переступила порог.

— Да, я вот пришла. К вам будет приходить человек, приносить продукты в удобное для вас время. А пока я пришла с вами познакомиться.

Внутренний голос отчетливо произнес: «Сволочь! Какая же ты, Каюнова, сволочь!»

— Как хорошо, что вы пришли, — старушка расцвела на моих глазах, — может, я чай поставлю?

— Нет-нет, не беспокойтесь!

— Деточка, как вас зовут?

— Лена.

— Вас молодой человек послал — красивый такой блондин?

«Драговский, — насторожилась я. — Ну еще бы!»

— Да. Я представляю сферу социального обслуживания, мы тесно сотрудничаем с прокуратурой.

— Он сказал, что из милиции. Когда они со вторым, пожилым, пришли, чтоб я бумажку подписала, то они сказали, что пришлют кого-то.

— Бумажку? А-а, наверное, заявление…

— Да! Там говорилось, что я в подъезде какого-то мужчину ненормального встретила. Они сказали, что, если я подпишу бумажку, они пришлют человека, который будет мне продукты приносить, и еще потолок поправят, а то он сильно течет… А бумажку-то я и не читала, очки мои разбились, а на другие денег нет. Такс их слов и подписала. Как хорошо, что вы пришли! А я вот хвораю целый месяц, на улицу тяжело выходить. Поговорить не с кем. Я так обрадовалась, что ко мне будут приходить, что сразу бумажку подписала…

У меня внутри похолодело. Вот, значит, какой способ нашли, чтобы выудить у одинокой больной старухи показания, с помощью которых отправили невиновного человека на смерть…

— Про убийство бумажка была? — спросила я.

— Они что-то говорили, но я не запомнила. А я не помню, встречалась я с кем-то в подъезде или вообще не выходила в тот день. Да уж и который был час…

— Как же вы подписали?

— Так они говорят: вы утром могли выйти? За молоком, например? Я говорю, что могла. А они: ну, значит, вы его встретили в половину двенадцатого, только не запомнили. Вот и подпишите, а к вам будут продукты приносить и еще потолок починят. А у меня никого нет… Хоть поговорить будет с кем, подумала. Очень хорошо, что вы пришли, деточка… А помогла бумажка?

— Да, очень помогла.

— Правда? Вот и хорошо. А не вы приходить будете? А то у вас, деточка, лицо доброе.

— Нет, не я. Но тоже хороший человек. К вам обязательно придут, не волнуйтесь. А сейчас мне пора идти.

— Уходите? Так быстро? — расстроилась старушка. Солнце не проникало в грязные, закопченные окна.

— Мне было приятно познакомиться с вами, Ксения Васильевна.

— Деточка, может, посидите еще, а? — В ее глазах застыла мольба. — Я чаек поставлю…

— Очень жаль, но мне нужно идти. Я вам оставлю деньги.

— Да нет, что вы, они не говорили про деньги.

— Но ведь это почти то же, что и продукты… Вынула из сумки крупную сумму денег, которую положила утром, и отдала ей.

Я возвращалась домой, и по щекам моим текли слезы. Вечером мысль пришла ко мне, как озарение, — кто-то знал, что Андрей должен встретиться утром 26 июля с Димой Морозовым. Кто-то, знающий все о галерее, а может быть, не раз бывавший там. Именно поэтому местом убийства был выбран подвал по Красногвардейской, 15. За два дома до галереи Андрея. Мысль была самой отчетливой и верной за последние дни: убийца знал о встрече Андрея с Димой, знал каким-то образом! Из этого следовало исходить. Кто мог знать все про галерею и про утро 26 июля? Кто?!

Глава 2

Итак, математическая теорема — примерно второй курс института. Это выдумала не я — так действовали те, кто проводил следствие. Дано: убийства на Белозерской и предполагаемая встреча с Димой в подвале. Требуется доказать, что Каюнов — убийца. Доказательство будем проводить от противного. Предположим, что Каюнов убийцей не является и что на самом деле он не видел детей на Белозерской и не встретился в подвале с живым Димой Морозовым, то есть Каюнов полностью невиновен. Да, но это противоречит условию, ведь нам требуется доказать, что Каюнов — убийца! Следовательно, утверждение, что Каюнов невиновен, неверно. А значит, Каюнов является убийцей — что и требовалось доказать.

Кто мог знать о встрече Андрея и Димы на Красногвардейской? Кремер мог знать. Но в то утро он не покидал галерею. Это установлено. Да, но Кремер мог выйти в то время, когда отсутствовал Андрей. Выходил ли из галереи Кремер? Информации об этом у меня нет.

Мать Димы могла рассказать кому-то из сомнительных приятелей. Да, но знала ли она, что Дима должен встретиться с Андреем? Информации нет. Попов, охранник из галереи. Галерею покинуть не мог — это, пожалуй, единственное, что установлено. Знал ли он о встрече? Нет, скорей всего Попов даже не знал Диму в лицо.

Мой список выглядел слишком наивным.

Звонок в дверь раздался в половине седьмого утра. Ночью, накануне, я легла спать под утро. Сомнения мучили меня самыми дикими вопросами. Что я делаю? Что именно? Следствие? Смешно! Бред собачий! Что могу сделать я одна — простая женщина, без мужа, без работы, без денег, без друзей, без связей, милиции боящаяся как огня и с убийствами знакомая по детективам. Ну подумаешь, обманула одинокую, больную, нищую старуху — велика честь! Все равно никто не поверит истории с вымогательством показаний! Ну подумаешь, пенсионер-огородник подарил мне семейную фотографию. Да любой нормальный следователь скажет: по дороге вечером могли проехать сотни машин (хотя бы несколько, которых огородник не заметил — ведь не видел же он, как возвращались красные «Жигули»!), и что, в каждой проехавшей машине сидел убийца? Смешно! Ночью все виделось мне в ином свете… А через три месяца Андрея не будет на земле. И это все, что я имею в наличии. И три смерти мальчиков — безнаказанные смерти. Потому что Андрей их не убивал! Это я знаю точно. Что же тогда? Доказательство по теореме? Но ведь не может так быть… Чушь! Может быть все! Того, что произошло, тоже не могло быть!

Звонок раздался в полседьмого утра. Он поднял меня с кровати, уставшую, с головной болью. Сначала я решила не открывать, но кто-то очень наглый звонил уже почти пять минут и, по-видимому, уходить не собирался. Ко мне давно никто не приходил. Вообще никто.

— Кто?!

— Танька, открой!

На пороге стояла моя сестра.

— Ты с ума сошла?

— Одевайся! — Юлька влетела в квартиру, как вихрь. — У нас мало времени. Скоро за нами заедут.

— Что случилось?

— По дороге все узнаешь!

— Какая к черту дорога в полседьмого утра?

— Одевайся! Скоро за нами заедут. Все объяснения потом.

— Ну уж нет! Ты врываешься ко мне чуть свет и не говоришь ничего…

— Это касается твоего мужа! Андрея! Понятно?

Андрея? Сон сняло как рукой.

Через сорок минут внизу просигналила машина. Мы спустились. За рулем сидел незнакомый мне мужчина.

— Куда мы едем? — спросила я.

— В юридическую фирму, оформлявшую дела твоего мужа.

— А зачем?

— Таня, познакомься, это Виктор Михайлович, юрист, он все обнаружил.

— Что обнаружил?

— У вас собираются отобрать галерею, — сказал он приятным голосом. — Вы наследница, и вы можете потерять право владения.

— Какая наследница? Какое владение? Что происходит? Может мне кто-то объяснить толком? Куда мы едем? — взорвалась я.

— Слушай внимательно, — сказала Юля. — Твой муж приговорен к смертной казни, то есть он больше не считается физическим и юридическим лицом, владеющим галереей. Официально ты единственная наследница имущества. То есть ты имеешь право на галерею в случае его смерти. Он в тюрьме, приговорен к расстрелу, его смерть — дело времени. Извини за резкость. Значит, ты имеешь право на галерею. Но когда оформлялись бумаги, так получилось, что единственным совладельцем является Кремер. Понимаешь? В бумагах был хитрый пунктик — сложно передать подробно, но своими словами так: в случае юридической несостоятельности одного из партнеров другой забирает галерею себе. Кремер дождался суда и официального оглашения приговора, и вот теперь он предъявил права. Короче, он забирает у тебя галерею. Раз один из совладельцев в тюрьме, значит, он теряет все права и второй забирает ее как свою частную собственность.

— Боже, какая чушь… — сказала я.

— Это не чушь! Ты можешь все потерять! Виктор Михайлович занимался делами моего филиала и случайно попал в эту контору и все обнаружил. Рассказал мне. Это произошло вчера вечером. Я тебе звонила до полуночи, но ты, наверное, отключила телефон. А утром мы решили взять тебя и поехать к началу их работы, чтобы точно все узнать. Вдруг ничего не подписано и еще не поздно? Поэтому мы едем туда.

— И что я должна делать?

— Помешать Кремеру.

— как?

— Сделай это раньше его.

Остаток пути мы проехали в молчании. Услышанное не укладывалось у меня в голове. Если Андрей выйдет из тюрьмы, он не переживет этого! Именно в тот момент я решилась сказать эти слова: если выйдет из тюрьмы… Выйдет! Чего бы мне это ни стоило! И если придется потерять галерею — пусть будет так.

Меня завели в большую комнату с тремя окнами, где нас встретила пухлая девица. Мы уселись возле белого офисного стола (такие столы обожают рекламировать, как лучшую мебель для офиса, но на самом деле это не так). Мы представились. Юлькин юрист потребовал объяснений. Девица не замедлила их дать. Она начала с того, что они длительное время представляют юридические интересы художественно-антикварной галереи на Красногвардейской, что дела галереи всегда шли прекрасно и все получали максимальную прибыль, что галерея известна всем ценителям и коллекционерам живописи и антиквариата, была представлена на престижных аукционах и т. п., и т. п. Юлька попросила ее перейти ближе к делу. Девица ответила, что дела стали идти плохо со времени ареста Каюнова. Галерея оказалась скомпрометированной не только в деловых кругах, но и у потенциальных покупателей. Говорят, что антиреклама лучшая реклама, но в данном случае это оказалось не так. Дела стали идти все хуже и хуже, банковские счета постепенно ликвидировались, галерея была на грани полного разорения, банкротства. И тогда Кремер предъявил бумаги, по которым имеет полное право вступить во владение галереей и считаться единственным владельцем. Он предъявил также доказательства того, что галерею невозможно будет спасти, если вновь придется с кем-то делить. Конечно же, все это были не дословные слова этой дамы, а их смысл. В диалог вступил наш юрист, и вскоре я полностью запуталась в этих положениях о налогах, декларациях, договорах. Потом девица вынула тонкую папку из ящика стола и дала ее своему оппоненту.

Юрист замолчал и принялся рассматривать содержимое. Наконец вернул папку девице. Мы с Юлей тревожно переглянулись. Девица сказала:

— Что, убедились?

— Да, — ответил он.

— В чем именно? — спросила Юля.

— Мне очень жаль, — сказала девица, — но Кремер уже оформил все бумаги, и теперь он единственный владелец галереи.

— Но ведь еще только восемь утра!

— Мне очень жаль, но он успел сделать это еще вчера вечером.

Юлька обернулась к юристу.

— Это действительно так, — грустно подтвердил он, — все бумаги в полном порядке. Все совершенно законно. Мы больше ничего не можем сделать.

И тогда я сказала:

— Разрешите мне посмотреть? — Я протянула руку к папке, лежащей на столе.

Все трое уставились на меня, их лица были красноречивее слов. Юлька: «Вечно она влезает в самый неподходящий момент!» Юрист: «Мало того, что меня выставили полным идиотом!» Девица: «Она что, еще умеет говорить?» Они действительно удивлялись моей способности разговаривать. Девица протянула мне папку. Я стала рассматривать бумаги, не видя в них ни строчки, сделав заинтересованное лицо. Я поняла все еще в машине, а именно: почему лгал Кремер. Теперь я думала, как это можно использовать. Очнувшись, я увидела, что все как-то странно смотрят на меня. Оказалось, что папку я держу вверх ногами уже несколько минут, сделав озабоченное лицо. Я вернула все в исходное положение и отдала папку девице.

— Мы можем идти? — спросил юрист.

— Нет, — ответила я и повернулась к девице: — Я могу попросить вас об одной несложной и законной вещи?

— Да?

— Вы не могли бы мне дать копию выписки из договора, что с сегодняшнего дня Кремер является владельцем галереи?

Брови девицы взлетели вверх. Я поспешила дать объяснения:

— Дело в том, что я направила в Верховный суд ходатайство о помиловании. По всей видимости, оно уже рассматривается, и я уже получила ответ о возможной замене приговора на тюремное заключение. Поэтому мне хотелось бы избежать упреков мужа, если он выйдет из тюрьмы. Я показала бы ему выписку и объяснила, что в потере галереи я не виновата…

Юлька, девица и юрист смотрели на меня, как на полную идиотку (сказать по правде, я сама чувствовала себя такой). Наконец (после долгого молчания) девица усмехнулась:

— Что ж, убедительно. Я могу продиктовать секретарше. — И вышла из кабинета.

— Что вы имели в виду? — начал юрист.

— Танька, ты что? — зашипела Юлька.

— Объяснений не будет.

Вскоре девица вернулась с копией, в которой говорилось то, что я хотела. Спрятав в сумочку бесценную бумагу, вместе со своими спутниками я покинула контору.

— С вашего позволения я вас оставлю, — сказал юрист. — Мне было приятно познакомиться с вами, Татьяна, хотя я и не нашел смысла в вашей просьбе. Но тем не менее мне искренне жаль, что я не смог вам помочь.

Мы с Юлькой пошли пешком.

— Может, ты объяснишь… — начала она, но я ее оборвала:

— Это доказательство того, почему лгал Кремер на суде. Лгал, чтобы отбить галерею.

— Зачем ты это делаешь? Почему тебе нужны доказательства, что Кремер лгал? Это странно! Что ты задумала?

— Позже увидишь!

Вернувшись домой, я уселась к телефону. Я собиралась позвонить одному человеку — к счастью, у меня сохранился его телефон, записанный при чтении очередных свидетельских показаний.

После третьего гудка сняли трубку.

— Говорит Татьяна Каюнова.

— Вы?.. — словно подавился собственным голосом мужчина.

— Мне нужно поговорить с вами.

— О чем?

— Вы не откажетесь со мной встретиться?

— Когда?

— Ну, например, сегодня, в четыре часа.

— Хм… Вы знаете кафе «Розовый фламинго» возле метро «Павловская»?

— Знаю.

— Буду ждать вас там.

Какое идиотское название — «Розовый фламинго». Кто выдумал эту несусветную чушь? Собираясь на встречу, долго рассматривала себя в зеркале. Это чудовищно — идти в модное кафе с ночной дискотекой, где сынки богатых родителей и новоявленные бизнесмены убивают свободное в избытке время. Соответственно обстановке я должна выглядеть шикарно — побольше яркой краски, открыто богатый наряд. Я иду на встречу с человеком, сделавшим все для того, чтобы убить Андрея. Когда, разряженная и красивая, я буду сидеть в кафе, где-то далеко-далеко мой муж доживает последние дни, отведенные ему на земле. Спазм сжал горло, и я растворилась в глубинах невыносимой, отчаянной боли. Я не виновата ни в чем — другого выхода нет.

Кафе было забито до отказа, несмотря на раннее время. Полумрак с удушливыми запахами сигарет и спиртного являл яркий контраст свежести теплою осеннего дня. Я подумала, что есть на земле идиоты, предпочитающие добровольно убивать свою жизнь в этом чаду. Через несколько минут (я ждала, пока мои глаза привыкнут к полумраку) заметила высокого мужчину за столиком в глубине зала. Я направилась к нему, медленно лавируя среди множества людей.

За столиком у стены сидел бывший охранник, а ныне помощник менеджера художественной галереи на Красногвардейской Виктор Попов. Я выяснила еще до разговора с Юлей, что после суда Попов был уволен с прежней работы и оформлен помощником менеджера.

— Я был удивлен вашим звонком. Это странно. Что вам от меня нужно?

— Узнать, зачем вы стали обучать Кремера гражданскому долгу.

— Что вы имеете в виду?

— Разве я выразилась не точно? Наверное, следовало бы сказать: вместо того, чтобы воззвать к совести Кремера, принялся вместе с ним сочинять каннибальские планы того, как, дожрав косточки Каюнова, покрасивее отобрать галерею.

— При чем тут я?

— Это ведь ваш план, не так ли?

— Нет, не мой! Я не знал, что он собирается сделать. А когда узнал, было уже поздно.

Попов был очень красив, и на какую-то долю секунды я просто залюбовалась им. Дым клубился под потолком сизыми облаками.

— Зачем вы лгали на суде? Оплата была хорошей? И сколько же вам заплатили за слово?

Он ничего не ответил. Впрочем, сказал несколько позже:

— А знаете, я в вас влюбился сразу, как только увидел в новостях. Вы так отличались от всех намазанных тупиц… А в жизни вы еще лучше.

— Вот как?

— Никогда не предполагал, что познакомлюсь с вами при таких обстоятельствах. Лучше б этого не было. Может, поедем ко мне, там спокойно поговорим?

Я усмехнулась:

— Вы все можете мне рассказать и здесь.

— Неужели вы его любите? — Его глаза встретились с моими. — Неужели вы действительно любите этого психа? Вы же красивы, и с вами рядом достаточно мужчин и…

— Ну конечно! Вы, например, достойнейший любовник! Мерзавец, клятвопреступник, сентиментально-слезливая тварь!

— Зря вы так!

— Мои отношения с мужем вас не касаются. Вы все барыши делите с Кремером? Неужели так выгодно с ним работать?

— Достаточно выгодно.

— А сколько стоят ваши свидетельские показания? Назовите цифру.

— Слушайте, что вы от меня хотите? Зачем вы мне позвонили?

— Я хочу знать, когда Андрей вышел из галереи.

— В десять часов!

— Чушь! Он вышел позже, и вы это знаете! Когда?

— Почему вы считаете, что я должен с вами разговаривать?

— Потому что на суде вы лгали! А это подпадает под статью. Я направила прошения о пересмотре дела, и сейчас (это известно из верных источников, я ведь ее оформляла не по обычным каналам) дело рассматривается. А если будет повторный суд, показания ваши и Кремера сведутся к нулю потому, что очень легко доказать, что вы лгали только затем, чтобы отобрать галерею. И уж, конечно, Кремер выйдет сухим из воды. Не повезет именно вам — ведь, по его словам, вы первый стали утверждать, что Каюнов вышел из галереи в десять утра, и вы подбили Кремера на эту ложь!

— Все ваши слова — бред сивой кобылы!

— Вам известно, кто я?

— Бывшая звезда. Вас уволили с четвертого канала.

— Что вы можете знать об этом? Вы знаете, сколько у меня денег и какие связи? Я могу купить вас с потрохами, могу купить десять таких галерей и засадить вас в тюрьму на всю жизнь. Вы думали, что я оставлю так произвол, творившийся в суде? Хорошо смеется тот, кто смеется последним! У меня деньги и связи, я уже почти добилась пересмотра дела!

— Я тут ни при чем!

— Вы наивны, как пять копеек! Неужели вы не видите, что Кремер способен на все! Он же выйдет сухим из воды — неужели вам это не ясно? Он подставит вас так хладнокровно и спокойно, что вы и глазом не успеете моргнуть!

— Он ничего не скажет!

— Да бросьте! Вопрос в цене, а свидетели найдутся! Вы же нашлись. Почему же, чтоб подставить вас Кремер не купит свидетелей? И в милиции тоже люди работают. А денег у Кремера много — будет еще больше.

— Никакого повторного суда не будет.

— А зачем я стала бы с вами встречаться? Если б действительно ничего нельзя было изменить?

— Почему вы пришли без адвоката?

— А зачем мне адвокат? Вы и так по уши в дерьме! Зачем же отрывать от дел моего очень занятого адвоката? Вы думаете, вы важная персона? Мне вас жаль! Вы попали в скверную историю, как последний дурак. Нельзя же в вашем возрасте быть круглым идиотом! Вас оставили крайним. Кремер вас уже подставил. Неужели вы до сих пор этого не видите?!

— Что вы хотите?

— Когда ушел Каюнов?

— Но я не могу этого сказать! Кремер меня выгонит вон, если узнает! А на такую работу меня больше никто не возьмет!

— Почему?

— Я был судим!

Ну, все, возьму голыми руками.

— Ах так? Вот это новость! Это же все меняет! Да плевать мне на вас — я потребую ордера на ваш арест у прокурора по обвинению, во-первых, в даче ложных показаний, а во-вторых — в убийствах! А откуда знать, что Диму и других мальчиков убили не вы?

— Что вы несете?!!

— А почему нет? Дима часто приходил в галерею, вы знали его в лицо. А вдруг вы — маньяк? Извращенец? Вдобавок вы были судимы — значит, на вас теперь можно повесить все! И кто докажет, что вы не выходили из галереи? Кремер? Мой муж? Кто? Кремер палец о палец не ударит, чтобы вас вытащить! Вы — просто ходячий анекдот! И вы позволили Кремеру так себя подставить? Да я плевать на вас хочу! Вы ничтожество, которое ничего не стоит! Но зато теперь я знаю, кого можно подозревать в этих убийствах. И кто еще до повторного суда станет подозреваемым номер один.

Знаете, моему адвокату очень нужен был козел отпущения. Лучше вас все равно никого не найти… Встала из-за столика.

— Подожди! — Он с силой схватил меня за руку и усадил на место. — Подожди! Я все скажу!

— А мне плевать! Я вам уже предоставляла шанс раньше, но вы, кажется, сделали свой выбор. Поезд ушел.

— Я напишу.

— Что?

— Ваш муж вышел в четверть двенадцатого!

Я достала из сумочки лист бумаги и ручку.

— Пишите! Там посмотрим.

От напряжения он покраснел. Было видно: этот человек не отягощен излишними интеллектуальными способностями. У меня он вызывал глубокое, неприкрытое отвращение. Настолько глубокое, что я с трудом могла сидеть рядом.

Я читала на его лице все. Читала то, что знала прежде, открытым текстом. Грязные делишки вместе с Кремером, такие же ничтожные, как и он сам. Мерзкие животные оргии с проститутками, устраиваемые этой троицей (Кремер, Андреи, Он) в галерее. Везде — омерзение, пошлость, падение, грязь. Существа вроде него могут вызвать устойчивое отвращение к жизни. Наверняка это он уговаривал Кремера закрывать галерею и заказывать дешевых проституток по телефону прямо на работу. Он ведь был доверенным лицом… (Я знала обо всех тех мерзостях, которым так подвержены богатые люди. Андрей не был исключением. Но для самой себя делала вид, что предпочитаю не знать. Это стоило мне не одной бессонной ночи. И вызывало горькое разочарование в жизни.) Сейчас источник многих моих страданий жалко, испуганно сидел передо мной. И (как странно) в этой тяжелой ситуации я не испытывала к нему ничего — ни презрения, ни даже ненависти.

Он быстро застрочил. Я вся взмокла, платье прилипло к спине и зверски дрожали колени (к счастью, они были под столом, и он того не видел). «Я, Виктор Попов, бывший охранник галереи на Красногвардейской, сознаюсь, что на суде 15 сентября по делу Каюнова дал ложные показания. Утром 26 июля Каюнов вышел из галереи в 11.15 — я запомнил это точно, потому что сразу же после его ухода посмотрел на часы. Лгать меня заставил Кремер. Он устроил меня работать в галерею. После того, как стало известно, что Каюнов арестован, Кремер предложил мне солгать. Он сказал, что, если Каюнова приговорят к расстрелу, галерея перейдет к нему по какому-то договору, он назначит меня помощником менеджера и доход мы будем делить пополам. Несколько лет назад я был судим за угон автомобиля и такую работу, как предложил мне Кремер, больше бы нигде не нашел. Я подтвердил показания Кремера о том, что Каюнов вышел из галереи в 10 утра. Число и подпись». Я спрятала бумажку в сумочку и встала.

— Благоразумие у вас осталось. Рада, что вы сказали мне правду.

— И все-таки жаль, что вы отказались пойти ко мне.

— Вы боитесь меня, боитесь Кремера, боитесь тюрьмы, суда, даже моего мужа. А я не люблю мужчин, которые боятся.

— Разве ваш муж не такой?

— Какой он на самом деле, никто, кроме меня, не знает.

Я вернулась домой совершенно измученной и разбитой. Диму Морозова Андрей не убивал. Он вообще никого не убивал. Теперь я почти могла доказать это. Только почему-то, вернувшись, я бросилась на диван и разрыдалась, как последняя идиотка. Может, сказывалось сильное нервное напряжение или что-то другое? Этого я не знала. Я ревела до конца дня.

Глава 3

Дальше — что именно? Что дальше? «Здравствуйте, я жена человека, которого обвинили в убийстве вашего сына?» Этого я не могла сказать. Тем не менее мысль о визите к матери Димы Морозова была бы естественным логическим завершением (продолжением) целого ряда (свидетельских?) показаний. Проститутка, алкоголичка. Мальчик жаловался на преследования — она выпивала в компании подруг. Мальчик не успел назвать имя? Или она выбросила его из пьяной головы? Можно быть последней тварью — и все-таки любить своего сына. Я не могла идти к матери Димы. Допустим, я скажу, что Андрей вышел из галереи в 11.15. Но у меня есть только показания Попова, а Кремер станет утверждать прежнее. Допустим, я выдвину версию, что в красных «Жигулях» ехал убийца и с ним — двое детей. И к кому с этим идти? К Ивицыну, скрывшему показания огородника, вымогавшему подпись у склерозной старухи, скрывшему факт судимости Попова и закрывшему глаза на явную ложь Кремера? Он просто пошлет меня куда подальше — как уже послал. Чтобы доказать полную невиновность Андрея, нужно найти настоящего убийцу. Но именно этого я не знаю. Ивицын и Драговский ни за что не признаются в том, что следствие фактически не велось. А значит…

Значит, через три месяца Андрея расстреляют. И я ничего не смогу сделать. Я медленно сходила с ума. И тогда перст судьбы явился в образе затрепанной чужой газеты, которую по ошибке бросили в мой почтовый ящик.

Вытащив газету, я развернула ее на середине и прочитала крохотную заметку о том, что светило отечественной медицины, академик, доктор каких-то там наук, психиатр с мировым именем, принимавший деятельное участие в экспертизе по делу Каюнова, врачебная знаменитость Могилевский попал в больницу с инфарктом (в Институт имени Павлова) и находится в реанимации в крайне тяжелом состоянии.

Я решила попасть в больницу и встретиться с Могилевским. Зачем? Узнать правду об экспертизе. Перед смертью люди не врут. Имея чистую совесть, не попадают в больницу с инфарктом.

— Больница? Когда время посещений?

— С шестнадцати до семнадцати часов ежедневно.

— Для всех отделений?

— Для всех.

Было около четырех. Я оделась и вышла из дома. Здание больницы напоминало тюрьму. Я подошла к воротам главного корпуса ровно в четыре. Институт Павлова («Павловка» — в народе) располагался в нескольких корпусах, стоящих почти друг за другом. Район был новый, недавно застроенный двадцатичетырехэтажными и шестнадцатиэтажными коробками. На фоне огромных светлых домов пятиэтажные серые корпуса больницы казались грязными пятнами. Войдя внутрь, очутилась в небольшом холле со стойкой регистрации справа. Людей было много — посетители, медперсонал. Я поймала какую-то пожилую женщину в белом халате и спросила, где находится кардиология.

— Третий корпус. Дом сразу за этим, — ответила она.

Третий корпус был таким же мрачным, только четырехэтажным зданием. За стойкой регистрации никого не было. Посетителей не было тоже. Я не знала ни номера палаты, ни того, действительно ли нужный мне человек находится именно здесь. Я никогда не была в здании этой больницы. Быстро свернула в какой-то коридор, в глубине которого виднелась лестница. Я шла наугад, читая надписи на табличках стеклянных дверей. Поднялась по лестнице на второй этаж. Там никого не было, номера палат ни о чем мне не говорили. На третьем меня поймала медсестра очень решительного вида.

— Что вы здесь делаете? — Тон ее был таким, словно она собиралась отвести меня в милицию.

— Я ищу палату профессора Могилевского. Мне сказали, что он где-то здесь, — сохранив самообладание, ответила самым невинным тоном.

— Номер 31, в конце коридора налево, — машинально ответила она.

Веря с трудом в такую удачу, я пошла в указанном направлении, но не успела пройти и двух шагов, как меня остановил резкий окрик:

— Девушка, а ну стойте!

Теперь в ее глазах было явное подозрение.

— Вы ему кто?

— Я его студентка.

— Вы знаете, что он находится в реанимации? А в реанимации посещения запрещены.

— Да? Я не знала… Я думала, что…

— Очень странно, как вы сюда вообще вошли!

— На входе никого не было. Значит, мне нельзя в палату?

— Запрещено! Только близкие родственники. Когда его переведут — тогда пожалуйста.

— А я могу узнать о его состоянии?

— Без изменений. Если вас интересуют подробности, вы можете спросить у лечащего врача, это профессор Сидорчук, первый этаж, кабинет 19. Только предъявите ему какой-нибудь документ, например, ваш студенческий билет.

— Хорошо.

— А теперь покиньте помещение.

Я прошла мимо строгой медсестры, чувствуя дикое раздражение, демонстративно направилась к лестнице. Некоторое время она смотрела мне вслед, затем свернула в коридор справа. Я тоже свернула в какой-то из коридоров рядом — в нем никого не было. Но в тот день мне решительно не везло — не успела я перевести дух, как церберша снова выплыла в главный коридор и прошла почти мимо меня. Я отскочила и всем телом прижалась к стене — к счастью, она не заметила. Все это походило на дешевый детектив. Когда я чуть успокоилась, в глубине щелкнула дверь и послышались шаги в направлении того места, где я стояла. Я выскочила на середину и сделала вид, что ищу нужный номер палаты. Ко мне приближалась совсем молоденькая девочка в накрахмаленном белом халате. На вытянутых руках она несла стопку аккуратно сложенных простыней. Увидев меня, замедлила шаг и спросила:

— Вы что-нибудь ищите?

— Нет-нет, ничего, просто забыла номер нужной палаты…

Она безразлично кивнула и ушла — я слышала, как она спускалась по лестнице. В коридоре по-прежнему было пустынно. В глубине я увидела приоткрытую дверь. Что-то дернуло меня туда пойти. В той комнате находился склад больничного белья. Я увидела ровные ряды шкафов, в которых стопками лежало белье (это было видно сквозь стеклянные дверцы), посередине — несколько столов, заваленных халатами, внизу, под ними, — деревянные ящики. Почти не соображая, что делаю, вошла в комнату и схватила один из халатов со стола. Развернула. На глаз он был мне впору. Я быстро сунула его в сумку и вышла из комнаты. Осторожно ступая (мне повезло, что в тот день я надела туфли без каблуков), пошла в главный коридор. Оглядываясь, побежала к лестнице. Вприпрыжку спустилась вниз. У меня появился отчетливый план, как проникнуть в палату. На первом этаже передо мной по коридору шли две медсестры.

— Ну и когда же это было? — ехидно спросила первая, явно сомневаясь в словах подруги.

— Сейчас я точно скажу, когда он звонил… — обиженно ответила вторая. — Где-то после обхода, утром, около половины двенадцатого… А потом второй раз во время обеда — около трех.

Это мне и было нужно! Теперь я знала примерный распорядок больничного дня. Впрочем, в больнице было так пусто и тихо! Позже я узнала, что в «Павловку» попадали только с огромными деньгами или связями. Особенно в специальные корпуса. Если в главный еще могли попасть простые смертные, то в специальные (например, в кардиологию) простым смертным путь был полностью закрыт, и в них соблюдались особые дисциплина и порядок. Палаты в спецкорпусах были одноместные, с мягкой мебелью, ванными и телевизорами.

Дома я выгладила халат и тщательно его осмотрела — никаких меток на нем не было. Обычный, ничем не примечательный, серийный. Мне был как раз впору, я выглядела неуверенной медсестрой. Оставалось только выбрать время. Часы приема посетителей полностью исключались — я не хотела столкнуться с его женой, детьми или близкими родственниками. Рискованно было идти также после очередного обхода — мало ли что, вдруг он продлится дольше, чем обычно. Поэтому я остановилась на послеобеденных трех часах. После обеда полагается сон — значит, никто не зайдет. На следующий день я полностью забрала волосы косынкой, под халатом — юбка до колен, невзрачный свитер, ни грамма косметики. Из зеркала на меня смотрела женщина средних лет со следами былой привлекательности на лице. И тогда, глядя на себя, я сказала вслух: «Прекрасный конец! Вот и все, что можно было желать в этой жизни! Достойное завершение карьеры и судьбы! В чужом, ворованном халате с мыслями, недостойными здорового человека! Скажи, идиотка, раньше ты вообще могла что-то стащить?! Ты могла бы разыграть такую комедию?! Нет! В чем же ты очутилась… Достойная жена своего мужа, ничего не скажешь…»

Мне захотелось плакать, и тогда я сказала снова: «Просто студентка мединститута на практике, вот и все. Немного актерской игры и уверенности в себе. Это совсем не так страшно. Подумай, ради чего ты делаешь это. А вдруг получится доказать, что Андрей — полностью нормальный человек. Для других доказать, ты не сомневалась в этом ни секунды. Раньше бы ты не смогла. А теперь — сможешь».

Да, я знала, что раньше не смогла бы сделать и половины того, что уже сделала сейчас. Но теперь я могу все. Или почти все — надо только надеяться и верить. Ровно без четверти три вошла в здание больницы. Шла пешком, не решаясь сесть в троллейбус или взять машину. В больницу вошла беспрепятственно — две медсестры, с которыми столкнулась в дверях, даже не взглянули на меня. Поднялась на третий этаж. В коридоре никого не было. Палату под номером 31 нашла быстро. Не решаясь войти, несколько минут постояла под дверью. Я боялась. Потом взяла себя в руки и толкнула дверь. На мое счастье, там никого не было. Больной лежал на кровати под капельницей и внимательно следил за моими движениями. Это был мужчина лет шестидесяти, плотного телосложения, с красным лицом и полностью седыми волосами. Одноместная палата была обставлена роскошно. Что-то в его глазах помешало мне начать разговор сразу, поэтому я плотно затворила за собой дверь и подошла к капельнице. Вскоре меня вырвал из оцепенения хриплый голос:

— Кто вы такая и что здесь делаете?

Как ни странно, он был абсолютно спокоен и следил за мной даже с интересом. Конечно же, он сразу раскусил, что никакой медсестрой я не была. Много позже, воскрешая в памяти тот разговор, представляла себе, что сделала бы на его месте, увидев незнакомого человека в своей палате, переодетого в спецодежду. Наверное, стала бы звать на помощь.

— Вы не медсестра, верно?

— Нет, — честно ответила я. Так начался наш разговор.

— Я вас не знаю.

— Да, мы незнакомы.

— Тогда что вы делаете в моей палате?

— Хочу с вами поговорить.

— О чем? Как вас зовут?

— Татьяна Каюнова.

— Каюнова? Погодите… Кажется, я уже где-то слышал вашу фамилию…

— Я помогу вспомнить. Андрей Каюнов…

Я не ожидала той реакции, которая последовала за моими словами. Кровь отхлынула от его лица, он резко сел и выдернул иголку из вены.

— Вы его жена?

— Да.

— Как я раньше не догадался. И что, вы собираетесь меня убить?

— Почему это пришло вам в голову?

— Ну вы так странно появились…

— Я хочу просто поговорить.

— Разговаривать с вами я не намерен!

— А я вот намерена! И вам придется меня выслушать!

— Я сейчас кого-нибудь позову!

— Я не собираюсь делать ничего плохого и вреда вам не причиню.

— Вот как?

— Если бы мне не нужен был этот разговор, я бы не пришла. Ведь я рисковала, придя сюда…

— Что вы хотите?

— Вы писали заключение экспертизы по делу моего мужа?

Мой вопрос снова выбил его из колеи.

— Я не помню. Какое это имеет значение…

— Какое значение? Я объясню! Благодаря вашему заключению моего мужа приговорили к расстрелу!

— Ну и что? Он убийца!

— Он не убийца, и вы прекрасно это знаете!

Он замолчал, лицо его стало очень серьезным. Потом сказал совершенно другим тоном:

— Я не принимал во всем этом столь деятельное участие, как вы представляете. У меня не было повода ненавидеть вашего мужа — я даже не был с ним знаком. Я не хотел во всем этом участвовать. Но так сложились обстоятельства, что другого выхода не было. Больше я ничего не могу вам сказать.

— Но заключение писали вы! В нем стоит ваше имя!

— Я не могу говорить.

— Не хотите?

— Это сложно объяснить.

— Вам угрожали? Вас заставили? Хорошо заплатили? Почему вы молчите?

— Единственное, что я могу сказать, — ваш муж нормальный и здоровый человек.

— Это я знаю и без вас! В заключении было другое!

— Лучше, если вы не будете знать. Больше я вам ничего не скажу. Уходите!

Его лицо стало непреклонным. Я подошла ближе и заговорила голосом, срывающимся от нервного напряжения:

— 15 сентября Андрея Каюнова приговорили к расстрелу. Мне удалось добиться отсрочки исполнения приговора на три месяца. Я писала тысячи писем и заявлений во все инстанции. Прошение о помиловании было отклонено. Я потеряла работу, друзей, родных. А между тем Андрей не виновен. Через два месяца и десять дней его расстреляют. Я прошу вас мне помочь. Вы же врач, вы же обязаны понимать людское горе. Все в заключении чистейшей воды ложь. Вы говорили, что ничего не смогли сделать… Может быть, этого я не знаю. Так расскажите мне! Может, вы и в больницу попали из-за суда. Я знаю о тяжести вашей болезни. Расскажите мне правду! Помогите мне спасти Андрея! Освободите свою совесть! Это все, что вы теперь можете сделать! Я умоляю вас, я не знаю, как вас просить… Кроме Андрея, у меня нет никого на земле! Я люблю его, понимаете? Он не должен умереть! Неужели вы никогда никого не любили?

По моему лицу текли слезы, но я не замечала их горечь.

— Я не знаю, где взять слова, чтобы вас убедить… Я не знаю, что сказать, чтобы вы мне поверили. Я чувствую, что в тюрьме Андрей был болен — тяжело, серьезно, именно этой болезнью вызвано его признание в зале суда. Но я ничем не смогла ему помочь. Я умоляю, помогите мне спасти его, расскажите мне правду! Я прошу не много — просто расскажите все, что произошло на самом деле! Не допустите смерти человека, который ни в чем не виновен. Эта смерть падет и на вас. Помогите его спасти! Больше я вас ни о чем не прошу!

Он схватил меня за руку.

— Замолчите! Сейчас без пяти три. Ровно в три придет мой лечащий врач с повторным осмотром. Уходите отсюда и возвращайтесь через полчаса. Спрячьтесь где-то на это время, потом возвращайтесь. Я попытаюсь вам рассказать. Может, действительно лучше, если вы будете знать… Все понятно?

— Спасибо!

— Не теряйте времени! Уходите быстрее!

Я выскользнула из его палаты — и вовремя, потому что едва успела спрятаться в боковом коридоре, как со стороны лестницы показалась фигура врача в сопровождении моей знакомой церберши-медсестры.

Стоять на одном месте полчаса было рискованно, но так же рискованно было спускаться вниз или на второй этаж. В глубине коридора я обнаружила женский туалет. В нем никого не было. И я решила благоразумно подождать там. На протяжении долгих тридцати минут я стояла возле раскрытого окна, стараясь удержать слезы. Когда страдаешь, кажется, что минута тянется год.

Я вернулась в палату. Возле кровати стоял стул.

— Я поставил его для вас, — сказал он. — Садитесь и постарайтесь выслушать меня спокойно и внимательно. То, что сейчас я вам расскажу, знают лишь несколько человек. Никакого заключения психиатрической экспертизы, проведенной ведущими специалистами, не было! Никто из тех, чьи имена проставлены под этим листком (конечно, кроме меня), не знают о существовании подобной фальшивки.

— Но как же… — Я задохнулась от волнения.

— Помолчите и слушайте! — резко оборвал он меня. — Постарайтесь меня не перебивать! Понятия не имею, почему вам об этом говорю, почему вообще рассказываю все это. Не знаю! Это не укладывается в нормальные рамки! В вас есть что-то такое — словно по сердцу ножом. В глазах, что ли… Никакого заключения не было, потому что ваш муж находится в состоянии, в котором не проводят никаких экспертиз! В августе мне позвонил старый друг — Драговский. Отец прокурора. Я был очень удивлен его поздним звонком, но еще больше удивился, когда услышал просьбу оставить все дела и немедленно — ночью! — приехать. Еще он добавил, что дело слишком серьезное, может затронуть и меня. Я оделся, сел в машину и приехал. В комнате, куда он меня провел, сидел его сын — Борис. Я знал, что недавно он был назначен прокурором. Борис вляпался в ужасную уголовную историю — он учился на юрфаке в университете, ему необходимо было перейти на заочный с дневного, а на заочном требуется работа. Вот отец и добился его назначения прокурором благодаря своим связям и деньгам. Впрочем, это нас не касается и знать вам ненужно. Итак, меня провели в гостиную, и друг сказал следующее:

— Женя, я тебя очень прошу, дело касается Бориса. Понимаешь, у него затруднения. Необходимо освидетельствование известным психиатром одного человека, — тогда речь еще не шла об экспертизе, — этот человек под следствием. Он в тюрьме. Это убийца: убил троих детей. Изнасиловал и разрезал на куски.

Необходимо заключение, что он нормален, но в то же время этот… как его… не помню… ну тот, кто с детьми…

— Педофил, — подсказал я.

— Да, вот именно. Так вот, нам необходимо подобное заключение экспертизы.

— Экспертизы? — удивился я. — Ты же говорил, просто его осмотреть.

— Нет, заключение. Понимаешь, необходимо, чтоб его расстреляли. Все бумаги уже готовы, требуется только твоя подпись.

— Какие бумаги? Разве его уже кто-то осматривал?

— Конечно, нет! Просто написано то, что должно быть в заключении. Требуется только твоя подпись.

— Постой, я отказываюсь ставить свою подпись неизвестно под чем! И кому все это надо?

— Борису! У него неприятности! Этого типа должны расстрелять, понимаешь? Этого требует тот человек, который помог Борису, когда… Не спрашивай, кто он! А без заключения о его нормальности смертную казнь не дадут!

— Тогда пусть подписывает врач, который его осматривал!

— Не было никакого врача! Ты первый! Понимаешь?

— Нет! Как можно писать медицинское заключение, если его никто не осматривал?

— Да прекрати строить из себя идиота! Ты прекрасно меня понял! И все подпишешь! Не беспокойся, в заключении написано то, что есть на самом деле. Он действительно нормальный.

Он протянул мне бумагу — в ней было написано то, что представили на суде. С медицинской точки зрения все было написано убедительно, грамотно и ясно. Под ним стояло много фамилий, в числе первых — моя. Я спросил об этих фамилиях.

— Не волнуйся, все они будут молчать, это в их интересах.

— Но если все так просто, почему не провести это дело обычным путем? Я бы осмотрел его, как положено, и сам написал.

— Нужен ты. Твоя подпись. И ничего больше. Ты все сам увидишь.

Дело меня заинтересовало, я сказал, что осмотрю его, но если что-то покажется мне странным или неверным — подписывать не буду. Борис назвал мне фамилию этого человека — Каюнов, известный художник, и мы договорились, что пойдем в тюрьму с утра.

На следующее утро мы входили в здание тюрьмы. Борис заметно нервничал. И чем дальше мы углублялись в мрачные коридоры, тем больше он психовал. Я спросил, а если попадется хороший адвокат и сможет на суде Каюнова вытащить? Борис засмеялся и ответил, что адвокат Каюнова, следователь, вообще все давно работают на них и что расстрел выйдет во всех случаях, но, чтобы не к чему было придраться, требуется заключение экспертизы, потому что следствие фактически не велось. Мы прошли двор тюрьмы, вошли в четырехэтажное здание с решетками на окнах и шли до тех пор, пока не попали в некое подобие больницы или лазарета.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Он находится в медпункте. Впрочем, вы все сами увидите.

Наконец мы вошли в крохотную комнатушку с узким зарешеченным окном. Возле стены стояла железная кровать, и на ней, прямо на железной сетке, лежал ничком мужчина средних лет. Кроме кровати, никакой мебели не было. Под потолком на проводе висела засиженная мухами лампочка, но она не горела. На мужчине была тюремная одежда, он был обстрижен. В комнате сохранялся устойчивый полумрак. Чтобы рассмотреть его лицо, я подошел поближе. Мужчина был без сознания. Мое внимание привлекла припухшая синяя полоса на шее — обычно такой след остается от веревки. Да, забыл, Борис сразу же вышел из комнаты, бросив: «Ну вы смотрите тут…» Я пощупал пульс, осмотрел зрачки и понял, что мужчина находится под действием сильного наркотика, введенного, может быть, с целью обезболивания. Я не понимал, почему больной в таком тяжелом состоянии лежит в комнате на железной сетке кровати и, судя по всему, лежит здесь уже достаточно долго. Я осмотрел все тело — кроме повреждения на шее было также несколько гематом — синяков — в области правой голени, кровоподтеки в области половых органов и живота. Обе руки были обожжены, особенно сильно пострадали пальцы правой руки. У меня создалось впечатление, что руки специально жгли огнем. Пульс был прерывистый. Когда я заканчивал осмотр, вошла пожилая женщина в белом халате — очевидно, врач.

— Мне говорил о вас прокурор.

— Что с ним произошло?

— А, пытался повеситься, ублюдок. Как обычно.

— Суицид?

— Да. Сначала его поместили в одну камеру, там, как водится, возникли сложные взаимоотношения… Ну, руки, а потом побои, видите? Перевели в одиночку, побоялись, что забьют. Ну он и повесился. Порвал простыню, связал веревку и прицепил к решетке окна. Вовремя вошли, он еще дышал. Откачали. А жаль. Я б таких сама давила. Ну, ввела обезболивающее…

— Почему он так лежит? Он же в тяжелом состоянии!

— А мы самоубийц иначе не кладем! Что им тут, санаторий? Нечего было в тюрьму попадать! Знал, гад, что делал! Лазарет забит. Пусть так валяется.

Тут я стал психовать, что делаю крайне редко. Я стал кричать, и на мои крики прибежал не только Борис, но и начальник тюрьмы с мужчиной в очках, отрекомендованный следователем. Я требовал, чтобы больному создали человеческие условия. Его перевели, я сам занялся его лечением. Кстати, больница оказалась полупустой. Через два часа он пришел в сознание. Начал звать какую-то Таню. Я спросил, как он себя чувствует, но он ничего не ответил. Потом замолчал и дал понять, что не желает говорить ни с кем. Наверное, когда понял, что никакую Таню ему не позовут. Я хорошо знал его состояние. В нем оказываются самоубийцы, когда их выводят из комы. Ни о каких экспертизах не могло быть и речи. Я отдал распоряжение врачу и уехал.

По дороге я спросил Бориса, почему меня выставили идиотом? Он ответил, что именно по этой причине — самоубийство — нельзя было позвать другого врача. Иначе все пришлось бы отложить, а времени нет. Вечером я был у Драговского-старшего. Я сказал, что ничего не знал о попытке суицида, что в таком состоянии экспертизу проводить нельзя и никаких бумаг я подписывать не буду! И тогда… Год назад я был замешан в историю — весьма неприятную — с развращением двух малолетних. Тогда благодаря связям Драговского удалось все замять. А теперь он сказал, что если я не подпишу, то пойду под суд. Другого выхода у меня не было. Я подписал. О приговоре суда узнал из газет. После суда я встретился с Борисом и с Драговским на одном из официальных банкетов. Мы разговорились, и я спросил, почему на суде Каюков признался в убийствах (я понял уже давно, что никаких убийств он не совершал). Драговский рассмеялся и сказал, что перед судом Каюнову ввели наркотики, поэтому он говорил все, что ему приказали. И еще: что адвокат Каюнова удачно провернул все дело, то есть провалил, только чуть не выдал себя несколько раз потому, что до суда ни разу не встречался с Каюновым и плохо знал его в лицо, а увидел впервые только в зале суда. Также он рассказал, что Борис очень многого не знал, что связь с человеком, который хотел уничтожить Каюнова, поддерживая главным образом следователь, Ивицын, и распоряжения Борис получал от Ивицына. Борис хорошо заработал на этом деле — тот человек не поскупился. Каюнову вынесли расстрел, и Борис расплатился с тем типом сполна. После этого разговора я стал чувствовать себя плохо и наконец попал сюда. Вот и все, что я знаю. Теперь вы узнали правду. Конечно, если б Драговский не пригрозил мне судом, я бы никогда не подписал, а может, даже вывел бы их на чистую воду… К сожалению, ни Драговский, ни Борис ни разу не назвали имени того человека. Конечно, жаль… Ради бога, успокойтесь! А то вы зальете мне слезами весь пол. Решат, что прорвало трубы.

— Вы можете написать, что экспертизы не было? — спросила я, не узнав собственного голоса.

— Что именно? — насторожился он.

— О его болезни. О том, что нельзя было проводить экспертизу. Больше ничего.

Он согласился не сразу, думал несколько минут, потом сказал:

— Знаете, я скоро умру. Так что терять мне нечего. Я ведь врач и все о себе знаю.

Он попросил достать из тумбочки листок бумаги и ручку и дрожащей рукой написал несколько строк.

Я вышла из палаты — все кружилось вокруг. Не могла идти. Села на лестнице.

— Вам плохо? — спросил кто-то, проходя мимо.

— Нет, ничего, пройдет, — ответила я.

Я шла домой не разбирая дороги. А через несколько дней я прочитала в газетах о смерти профессора Могилевского из-за продолжительной тяжелой болезни.

Глава 4

А по ночам меня мучили кошмары. Они начинались с потоков крови, заливающих комнату. Кровь капала с потолка и сочилась из стен. Потом я видела силуэт повешенного (страшный призрак) на фоне темного окна, он медленно поднимал лицо, и я узнавала Андрея. Он начинал смеяться (с выпученными глазами, белой пеной у рта), и тогда в бешеной круговерти мимо проносились чужие лица: Роберт, профессор Могилевский, Ивицын, Кремер, Юля — множество лиц, большинство которых я не успевала разглядеть. Это было так чудовищно и страшно! Я боялась не призрака, а этих лиц. И сред» них — одно темное, словно закрытое маской, лицо убийцы. И тогда я начинала кричать и просыпалась в липком холодном поту от собственного крика. Этот сон повторялся каждую ночь. Вскоре я стала засыпать только при включенном электричестве…

Кошмары заканчивались слезами… Паутина, замкнутый круг. Высокопоставленный враг, оплативший смерть Андрея. Убийца. Только тот, кто был виновен сам! Как же мне не пришло в голову раньше! Подставить Андрея вместо себя. В первом случае Андрей, словно по заказу, потерял блокнот с записью о встрече с Димой. Кто мог быть этот человек, у меня не было версий. Могилевский сказал, что связь с ним держал Ивицын. Что ж, я решила начать с него.

Еще месяц назад я была почти своей в мрачном здании милиции. Дежурные знали меня в лицо. Теперь я надеялась вернуться только в последний раз. Было множество вариантов, но я отбрасывала их один за другим, потому что все имели какие-то недостатки. Наконец я остановилась на самом последнем. Конечно, в нем был риск, но он был удобным и простым. Следовало только заставить Ивицына связаться со своим боссом.

Ивицын был на месте. Я заранее все рассчитала. При виде меня он разозлился:

— Что вам еще нужно?!

— Просто поговорить. Зачем так нервничать?

— Мне не о чем с вами разговаривать. Я занят!

— Это неправда. Вы ничего не делали до моего прихода. Впрочем, нет, стреляли сигареты за соседним столом.

— Убирайтесь отсюда вон! Вон! Кто вас вообще сюда пустил? Нахалка!

— Я пришла с вами поговорить — и сделаю это, можете хоть повеситься!

— Я вызову охрану!

— Давайте! И охрана услышит то, что я собираюсь вам сказать! Думаю, им это очень понравится!

— Мне плевать, что вы думаете! У меня нет времени! Я занят! Подождите час, может, я и освобожусь. Вам понятно? Ждите в коридоре и не воображайте о себе больше, чем вы есть!

Я усмехнулась, пододвинула стул поближе к столу, уселась, как в дешевом боевике (честное слово, я сама себе была противна!), и заявила:

— Ивицын, бросьте ломать комедию! Я хочу, чтобы вы позвонили своему боссу. Тому самому, который вам так хорошо платит. И сделайте это немедленно. Не нужно делать большие глаза. Я знаю все, знаю прекрасно, может быть, даже лучше вас, то, что вы никогда не узнаете. Я знаю его имя и знаю, сколько вы получили. Вы действительно отработали эти деньги на совесть. Каюнова почти уже нет. Это на вашей совести, которая так мало стоит. Поэтому все, что от вас потребуется, не сопливая истерика с огромными глазами, а только один телефонный звонок.

— Вы сошли с ума? Что вы несете? — ледяным, абсолютно равнодушным тоном сказал Ивицын.

— Нет. Представьте себе, я в полном рассудке. Я просто очень хочу встретиться с вашим боссом. Можно сказать, горю диким желанием. Кстати, если вы не станете ему звонить, это будет очень печально и для вас, и для него, потому что вся информация, которой я располагаю, находится за пределами города. Конкретно — в Москве. Вам понятно? Вся информация! Факты и вещественные доказательства!

— Вы забываете, с кем говорите. Знаю, что в вашем характере подобные игры с огнем. Но на этот раз вы зашли слишком далеко.

— Неужели?

— Дальше, чем вы даже способны себе вообразить. И мне вас искренне жаль.

— Вы сошли с ума? Что вы несете? — Я делала вид, что откровенно издеваюсь над ним.

Ивицын усмехнулся, очевидно, понял мой тонкий юмор.

— Представьте себе, я в полном рассудке. Я просто очень хочу встретиться с вами еще раз.

— Что-о-о?!

— Я вас арестую. Прямо здесь и сейчас. Арестую за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей.

— Как это — арестуете? Вы? Ивицын, да у вас же вообще нет никаких законов! Как же вы сможете меня арестовать?

Тут он засмеялся. С моей точки зрения, это было совсем не той реакцией, которую я могла от него ожидать. Смех его был низким, резанул меня острее, чем бритвой по горлу, и я испугалась. Этот смех заставил меня испугаться по-настоящему. Он был гораздо страшней, чем откровенная грубая брань.

Я долго ждала, когда закончится этот странный приступ. Разумеется, после смеха были слова. Холодные и жестокие, как и все, что происходило здесь раньше.

— Вы блефуете. На самом деле вы ничего не знаете. С вами никто не стал бы разговаривать. Разве что просто посмеялся бы в лицо. Если б вы действительно что-то знали, вы не пришли бы сюда. Вы не пришли бы ко мне и не стали блефовать — так смешно и нелепо, как трехлетний ребенок. Если бы вы на самом деле имели что-то на руках, то скорей всего вы были бы уже в Москве. Вы не знаете имени этого человека. Более того, вы никогда его не узнаете. Все, что с вами происходит — это последний приступ отчаяния. И я советую вам спокойно переждать этот приступ и отказаться от борьбы.

Я немного удивилась:

— Что вы хотите этим сказать?

Он уселся за стол прямо напротив меня и вновь старался быть спокойным, равнодушным, серьезным.

— Вы хотите от меня узнать имя этого человека. А зачем?

Я промолчала.

— Я задал вам простой вопрос! Отвечайте! Вы молчите? Вы не хотите мне отвечать? Тогда я вам скажу. Вы просто не отдаете себе отчет, во что именно влезли и какие тут замешаны силы. И что знать это имя для вас означает смерть. Вы намеренно идете на смерть? Стараетесь подписать себе смертный приговор тоже?

— Тоже. — Я выгнулась на стуле, чувствуя, что еще несколько секунд, и мне не удастся держать себя в руках. Я сорвусь, и сорвусь неминуемо. Один господь бог знает, что могу я при этом наговорить. Но отступать уже некуда. Да и не в моем характере — отступать.

— Вы думаете, меня может испугать смерть? Представьте себе, Ивицын, я знаю вещи пострашнее смерти. Кое-что из того, что пришлось пережить… Гораздо страшней. Умирать не страшно. А знаете, что на самом деле вселяет ужас? Жить дальше, точно зная, что ты отказываешься от борьбы! Даже когда еще что-то можно было сделать.

— Ничего нельзя уже сделать. И бороться бессмысленно. Себе во вред. Знаете, в жизни бывают ситуации, когда отступить — самое разумное решение. Иногда отступление может спасти жизнь.

— Мне уже нечего спасать. Я абсолютно не дорожу своей жизнью. Вы думаете, что сможете меня испугать или переубедить? Так знайте: я ни за что не отступлю, я буду бороться до последнего. Я буду бороться даже тогда, когда в моем теле останется одна-единственная, последняя капля крови. Я буду бороться не на жизнь, а на смерть. Я буду бороться даже тогда, когда ничего нельзя будет сделать. Когда Андрея уже не будет на земле. Вы никогда не слышали о том, какие самые страшные люди? С какими людьми лучше не связываться? С теми, кому уже нечего терять. С теми, кто готов бороться до последнего. Мне нечего терять. Мне не нужна жизнь.

— Просто замечательно! Очень хочется вам зааплодировать! Но я не буду этого делать. А знаете, почему?

— Нет.

— А вы никогда не пытались взглянуть на все это с другой стороны? С другой точки зрения? Что именно выигрыш в этой борьбе принесет вам смерть? Что истина может стать для вас гораздо болезненней и страшней, чем реальная смерть Андрея?

— Что вы можете знать об этом?

— Все. То, чего не знаете вы. Это неверно, что всегда нужно находить правду. Иногда правда может убить. Правда — вещь на самом деле горькая и болезненная, унижающая и калечащая и не стоящая того, чтобы ради нее отдавать свою жизнь. Поверьте мне!

— Вам? Верить — вам?!

Он откинулся на спинку стула и вздохнул.

— А почему бы и нет? Я ведь кое-что знаю об этом деле. Как вы сами только что заметили: мне за это хорошо заплатили.

— Я тоже кое-что знаю. Например, то, что Андрей не убивал этих детей!

— И все?

— Еще то, что человек, заплативший вам за то, чтобы вы обрекли Андрея на смерть, и есть настоящий убийца!

— А почему вы так решили?

— Потому что ради того, чтобы осудить Андрея насмерть, он потратил слишком много сил и средств.

— По-вашему, из-за этого?

— Только потому, что он сам убийца. Ни один человек не станет тратить столько денег и сил на то, чтобы посадить в тюрьму кого-то просто так, из любопытства. Такие усилия будут только в том случае, если задействован личный интерес. Например, спасти свою собственную шкуру. Я могу объяснить только этим. И уже почти знаю, кто этот человек. Я знаю, почему он подставил Андрея. Потому что сам убийца. А вы, вы получаете свои грязные деньги от убийцы. На вашей совести будет не только смерть Андрея. Но и смерть этих детей, раз вы покрываете его!

— На меня ваши сверхпатетические речи не действуют. И вот что я вам скажу. Иногда бывают случаи, когда что-то более глубокое содержится под тем, что так откровенно и ярко видно на поверхности. И откуда вы можете знать, какая из многих причин в один прекрасный день способна побудить одного человека отомстить другому человеку, положив на это собственную жизнь так, как другие жертвуют собой ради никому не нужного героизма…

— Отомстить? — Я замерла от удивления.

— Вам это не приходило в голову? Впрочем, что вы можете знать…

— О чем?

— Вам будет странно услышать это от меня, но я все-таки скажу. Каждый человек получает определенную кару за уже совершенные поступки. И откуда вы можете знать, что в своей жизни совершил ваш муж, за что теперь ему приходится так платить?

Я оцепенела. В его словах было… Но откуда Ивицын мог знать об этом? Об Андрее и его тайнах? Нет, в словах крылось что-то совершенно другое. И очень скоро мне показалось, что я поняла…

— Вы пытаетесь оправдаться в собственных грехах, приписывая Андрею какие-то не существующие поступки. Я понимаю: очень страшно и тяжело нести на своей совести смерть. Особенно безвинного человека, который ни в чем не был замешан. Но что бы вы себе ни придумали, это не смоет ни пятна с вашей совести, ни крови с ваших рук!

Он побагровел.

— Ваш муж — убийца! Это доказано следствием, и это установил суд! Ваш муж осужден судом как убийца!

— Он невиновен!

— Он виновен!

— Передайте своему боссу…

— Хватит! — Хлопнув кулаком по столу, Ивицын поднялся, давая понять, что визит окончен. — Хватит! Я устал от этого глупого разговора! Предоставлю выбор: либо вы быстро встаете и убираетесь с моих глаз подальше, так, чтобы я никогда в своей жизни больше вас не видел, либо я арестую вас за… в общем, я найду за что вас арестовать!

Я тоже поднялась. Этот арест действительно представлял для меня угрозу. Люди такого сорта, как Ивицын, способны на все.

Мы стояли, злобно уставившись друг на друга. Ивицын не выдержал первым:

— Убирайтесь! Уходите, уезжайте отсюда! Уезжайте в ваш поселок вместе с родными, которые до сих пор, кажется, вас зовут. Это будет самое правильное и разумное, что вы только можете сделать. На большее вы, к сожалению, не способны. Теперь я вас оставляю, потому что действительно очень занят. Всего доброго!

С этими словами Ивицын вышел из кабинета. Я последовала его примеру. Его слова причинили мне острую боль. Впрочем, я почувствовала, что человек, которого я ищу, связан каким-то образом с Юлей. Почему? Этого я не могла бы сейчас объяснить…

Выйдя из милиции, я спряталась в подворотне напротив главного входа. Это был подъезд с широкой каменной лестницей, а в плотно закрывавшейся двери застряло круглое окно, низко, возле самой земли. Сидя на ступеньках, я свободно видела всех входящих и выходящих из здания. Потянулись длинные часы ожидания. Я не сомневалась ни секунды в том, что, закончив разговор со мной, Ивицын отправился звонить. Может быть, Роберту. А может, своему боссу…

Прошел час. Не было ни одного знакомого лица. От многообразия человеческих фигур стало резать в глазах. Прошел второй час. К концу этого часа я стала сомневаться в своих расчетах. В начале третьего не осталось ни тени надежды. Я замерзла, ноги отекли от долгого сидения на одном месте.

Не знаю, кого я напоминала со стороны. Вскоре услышала, как по лестнице стали спускаться. Обернувшись, увидела двух благообразных старух.

— Во, вишь, сидит, — отреагировала на меня первая, — а чавой-то сидит? Наркоманка небось! Своих ждет.

— Сколько всякой швали развелось! Вот мою приятельницу на прошлой неделе ограбили! Такие же, как эта!

— Эй, ты, — крикнула первая, — а ну иди отсюда, а то щас милицию позову! Ишь, сидит! Совсем стыд потеряла! И прямо напротив милиции — управы на таких нет!

— А че им милиция? Она у них на откупе. Мне такое рассказывали… Идемте, вы лучше не связывайтесь, а то подрежет! Бомжиха! С этими наркоманами лучше не связываться!

Старухи вышли из подъезда. Я вынула из сумочки зеркальце — неужели я действительно похожа на бомжа? Нормальные люди на лестнице часами не сидят!

И тогда мне стало страшно. Что же я делаю! Ради чего? Кто знает, вдруг я появилась на свет только для того, чтоб закончить свою жизнь в психбольнице? Или попасть на кладбище — за неделю, за месяц… Или, может быть, даже завтра. Так вернее. Можно сидеть в подворотне хоть до второго пришествия — меня все равно найдут и убьют. А собственно, чего я тут сижу? Что я пытаюсь высидеть? Только место на кладбище. Когда я поняла, что меня убьют, первой мыслью стало вернуться домой, собрать чемодан и навсегда свалить к матери в уездный городок, предоставив событиям идти своим чередом. Тем более что Андрей вообще никаких моих усилий не стоит (если попытаться разобраться в этом). Вторая мысль — оставаться на месте. Третья — мне теперь вообще уже все равно. Пусть убьют. Так даже легче. Может, это и к лучшему, чем так жить. Я даже могу специально выйти на улицу, чтобы стать там отличной живой мишенью. От неизвестности было страшно. Я почувствовала, как на моих глазах выступили две скупых слезы — только не поняла, от чего: от холода или от страха. Я родилась на свет, чтобы быть брошенной на помойку, замерзнуть от холода, усталости и дождя в вонючей, грязной подворотне, где каждая моя клетка замирала от холода и ужаса…

Прошло три часа. Я дала себе слово сидеть хоть до завтрашнего утра, до тех пор, пока хоть что-то не увижу. Я до сих пор не понимаю, на чем базировалась моя уверенность. Логикой ее невозможно было объяснить. Я что-то чувствовала, верила, что к какому-то определенному результату должны привести мои действия. И скорей всего этот результат будет именно здесь и сейчас. В сотый раз я повторяла самой себе:” ты никогда ничего не докажешь. Ты просто умрешь. С мафией бороться невозможно. Умереть — это единственное, что можно сделать.» Разве еще отступить. Может, Ивицын был прав, и отступить — самое правильное решение. Может, я ошиблась во всем, и сейчас ничего уже не может произойти.

И тогда я увидела то, что ждала на протяжении трех долгих часов. В здание входил Роберт. Роберт! События не замедлили последовать. Минут через пять он вышел под руку с Ивицыным, они сели в машину, стоящую возле здания, и куда-то уехали. Это была машина Ивицына. Я выскочила из подъезда, но они уже скрылись. Впрочем, преследовать их не имело смысла. Я все равно узнаю, куда они поехали — днем раньше или днем позже. Конечно, Роберт не босс, и не убийца! Существует одно обстоятельство…

Через пятнадцать минут я звонила в двери Юлиной квартиры. К этому меня привело простое логическое заключение: Роберта привела ко мне Юля, значит, ей кто-то его порекомендовал. О Юле я не думала ничего, я не знала. Дверь мне не открывали долго, Я твердо знала, что она должна быть дома. Все это уже начинало меня тревожить. Приоткрыв щелочку, Юля ахнула:

— Ты?! Извини, я сейчас.

Она вновь захлопнула дверь, я услышала топот босых ног. Минуты через три меня впустили в квартиру. На Юльке был длинный халат, видно было, что она только встала с постели… В прихожей на вешалке висела мужская кожаная куртка, стояли мужские туфли.

— Танечка, ради бога, ты не могла бы подождать на кухне?

Ждать на кухне? В другое время — почему бы и нет? Но теперь я давно уже оставила в прошлом деликатность и скромность. Я оттолкнула Юлю, загораживающую мне проход, и ворвалась в спальню, широко распахнув двери. В Юлькиной кровати лежал официальный герой-любовник, хозяин четвертого канала. При моем появлении он нахально улыбнулся. Из-за моей спины Юлька подавала ему какие-то отчаянные знаки. Мы все трое не произнесли ни слова. Я вышла из спальни, потащив Юлю за собой. В кухне она вырвалась.

— Ты совсем охамела! — Голос у нее был глубоко возмущенный.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Это слишком! Как ты посмела врываться в мою спальню?!

— Заткнись! Скажи ему, чтоб проваливал!

— Это ты проваливай! Сука наглая! Вон из моей квартиры!

Не знаю, подействовало ли на меня ожидание в подворотне или то, что довелось мне узнать, но только я размахнулась и влепила Юльке здоровенную пощечину.

— Ты что? — обалдела она.

— Пусть он проваливает! Я не шучу!

Юлька неуклюже дернула плечом и вышла. Вскоре я услышала, как хлопнула входная дверь.

— Он ушел, — сказала она, вернувшись на кухню. — Что происходит?

На ее щеке выступило красное пятно от удара.

— Не ожидала, что это он! — усмехнулась я.

— Кто ж еще? Что все это значит? Ты врываешься в мою квартиру…

— В самое неподходящее время, — закончила фразу. — Кто рекомендовал тебе Роберта?

— Я… не понимаю… мой хороший знакомый…

Я схватила Юльку за полы халата, встряхнула, потом швырнула к стене, не выпуская халата из рук, и заорала ей в лицо:

— Кто сказал, чтобы ты привела ко мне Роберта?!Кто?!

— Филядин! — Юлька всхлипывала.

— Это кто?

— Ты же его только что видела!

— Твой любовник?

— Да.

— Когда он тебе это сказал?

— После ареста Андрея.

— Ты знала Роберта раньше?

— Так, видела несколько раз… Встречалась в ресторанах…

— Знаешь адрес?

— Роберта?

— И Роберта, и Филядина.

— Конечно.

— Давай! Быстро!

Юлька побежала в комнату и вернулась с блокнотом.

— Вот, пожалуйста…

Я вырвала блокнот и спрятала в сумку.

— Что ты знаешь о Филядине?

— Немного… Он занимается бизнесом… очень занят… держит твой четвертый канал… предложил тебя туда устроить… знаю только то, что он сам рассказывал! Еще пару раз была у него дома. Это немного… Да, еще он все время плохо говорил об Андрее… говорил, что я даже предположить не могу, какая этот Каюнов сволочь…

— Что еще?

— Не помню… очень мало… отдай мне блокнот!

— Потом верну!

— Что случилось? Я ничего не понимаю! — вздрагивая всем телом, Юлька громко всхлипывала. По ее щекам катились крупные слезы. Я не могла понять, сколько в ее слезах правды, а сколько притворства и лжи.

— Что случилось? Хорошо, я тебе скажу! Случилось, что Андрея должны расстрелять за то, что он не делал! За чужую вину! Так просто — взять и расстрелять! Я не знаю, кто убил детей и кто виноват в том, что случилось с Андреем. Но узнаю обязательно, можешь в этом не сомневаться! Так и передай своей банде! Я ничего не боюсь! Мне все равно — пусть меня убьют! Я совершенно не боюсь смерти. Скажи им так: следствие не велось, Роберт работал на того, кто хотел посадить Андрея! Значит, на убийцу! Иди! Убирайся! Предавай меня в очередной раз! Помоги убить свою родную сестру! Давай! Почему бы тебе этого не сделать!

— Таня! — Юля дико закричала и упала передо мной на колени. — Я тебе жизнью клянусь, что я тут ни при чем! Я не знала этого! Если с Робертом — правда, меня же подставили, как дуру! Таня, лучше меня убей! Я не знала!

Она вцепилась мне в ноги. Наконец мне удалось вырваться.

— Ты мне веришь? Таня!

— Не знаю.

Роберт жил за два квартала от моей сестры. Я без труда нашла его дом — новую шестнадцатиэтажку. Я специально солгала Юле, что мне нужен был адрес Филядина. Сначала я решила пойти к Роберту. Поднялась на третий этаж, нажала кнопку звонка.

— Мы вас ждали, заходите, — распахнул дверь Роберт.

По дороге к его дому я четко сформулировала задачу: 1) выяснить, Филядин ли босс; 2) роль моей сестры; 3) почему Филядин (босс) хотел уничтожить Андрея.

— Ждали? Кто?

— С вами будут говорить.

— Ваш хозяин? Филядин?

— Увидите.

Он провел меня в гостиную, шикарно обставленную антиквариатом. В кресле возле окна сидел Филядин. Я знала, что увижу его здесь, и сомневалась, что уйду из этой комнаты живой. Но внезапно почувствовала странный прилив мужества.

— Я вас долго разыскивала по всему городу! Впрочем, я и не сомневалась, что вы — убийца!

— Вот как? — Филядин держался спокойно, и мне показалось, что он не воспринимает меня всерьез, что было плохим признаком.

— Убийца!

— Вы в этом уверены?

— Это правда!

— А вдруг нет? А вдруг убил Роберт? Что тогда? — Он издевался надо мной в полном смысле этого слова. Я обернулась — Роберт стоял в дверях, и по его лицу я поняла, что наш разговор ему очень неприятен.

— Вы считаете меня идиоткой? Вы прекрасно знаете, что Роберт не мог.

— Почему же?

— Потому что он левша, а раны были нанесены правой рукой.

Этого от меня не ожидали. Он растерялся. Я решила углубить крошечную победу.

— Вы забыли, что Роберт представлялся адвокатом Андрея. Я имела возможность видеть, какой рукой он пишет.

— Вот уж право — подобная наблюдательность от вас…

— Вы от меня, кажется, вообще ничего не ожидали.

Он засмеялся — фальшиво и глупо.

— Почему это представлялся? Роберт действительно адвокат. Только не Андрея Каюнова, а мой! Разве он плохо справился со своей ролью?

Я предпочла ничего не ответить. Но Филядин никакого ответа от меня и не ждал. Указал на диван напротив:

— Ради бога, сядьте! Вы не похожи на живой укор.

— Ничего, я постою. Так вам будет удобнее меня убить.

— Какого черта вы явились к Роберту?

— Я пришла не к Роберту, а к вам. Поговорить, как вы стали убийцей.

— Вы тупица, и вы мне надоели! У вас есть доказательства?

— Нет. Но будут.

— Я никого не убивал. А вот у меня доказательства этому есть. Разумеется, доказательства тому, что я невиновен.

— Неужели?

— Знаете, где я провел весь день 26 июля? И ночь с 28-го на 29-е?

— Знаю. Утро 26-го — в подвале на Красногвардейской, 15 в обществе Димы Морозова.

— 26 июля все утро и весь день я провел в постели с вашей сестрой.

— Это легко сказать.

— Это правда.

— Вы не можете доказать!

— Почему же, могу.

— Каким образом?

— Вы не спрашиваете, где именно. Где находилась эта постель. Спросите. И я вам отвечу — в 120 километрах от города, в поселке Лесное. Мы с Юлей былина даче моего приятеля. Выехали отсюда в восемь утра (по дороге я заправил машину на автозаправке, можете это проверить) и приехали в Лесное в начале десятого. На даче была компания, человек двадцать пять. Оттуда мы не отлучались до вечера. А знаете, почему? Потому, что, как только мы въехали в поселок, моя машина сломалась. И она стояла в гараже приятеля целых две недели. А вечером, около полуночи, нас кто-то подбросил в город. Следовательно, я не мог уехать, тем более доехать так быстро.

— А при чем здесь постель моей сестры?

— Компания нам не понравилась, и мы провели день в комнате наверху. Юля очень хороша в постели. Изредка к нам кто-то заглядывал. Приносили еду. Ну и потом, самое главное, что я вам хочу сказать — я не был знаком с Димой Морозовым. И откуда я мог знать, что в то утро ваш муж собирался встретиться именно с ним?

— От моей сестры.

— А она знала об этом? Вы сами знали об этой встрече?

Мне нечего было ответить.

— Не верите? Я предполагал. Вот.

Он достал из бумажника квитанцию с автозаправочной станции в нескольких километрах от города. Филядин действительно покупал там бензин 26.07. в 8.25. Потом он протянул мне квитанцию какой-то автомобильной фирмы о том, что машину вернули владельцу после ремонта только 1 августа. Автомобильная фирма находилась в поселке Лесное.

— На Белозерскую без машины я не мог бы попасть. И потом — у меня не красные «Жигули». Моя машина — «Мерседес» представительского класса темно-синего цвета.

— Откуда вы знаете про красные «Жигули»? — сморозила я глупость.

— Я все знаю! — засмеялся Филядин.

— Зачем вы это сделали? Зачем вы сделали все, чтобы убить Андрея? Зачем вы убили этих детей?

— Вы мне не верите? Вы по-прежнему думаете, что это я — всеобщий убийца? Ладно. Впрочем, я так и думал.

Он поднял телефонную трубку и набрал до боли знакомый мне номер.

— Юля? Это я. Вспомни, пожалуйста, какого числа-месяца мы были с тобой на даче у Виталика в Лесном?

Я отчетливо услышала Юлин голос:

— 26 июля. Зачем тебе это?

— Умница! А теперь повтори то же самое… Я взяла трубку:

— Юля?

— Таня, ты где? Где ты находишься? Что случилось? Ты где, Танечка?

— Это правда? Вы были там 26 июля?

— Да, я хорошо это помню. С тобой все в порядке? Ты где? Господи, неужели ты думаешь, что это Славик? Алло, Таня?

Я повесила трубку.

— 28 июля я тоже был с Юлей. Только в городе. У нее дома. — Голос Филядина вернул меня на землю. Я растерялась — все рассказанное им было слишком правдоподобно. Может, потому, что мне не приходилось сомневаться в характере его отношений с моей сестрой.

— Каюнов никого не убивал, — снова нарушил мои мысли Филядин, — но я все сделал для того, чтобы в это никто не поверил…

— Зачем? Почему вы это сделали?

— Сядьте! — Его резкий голос содержал непреклонный приказ, и, непонятно почему, я вдруг опустилась в мягкое пушистое кресло. На всякий случай я сказала:

— Если со мной что-то случится, в милицию попадет письмо, где все описано подробно…

— В милицию? К Боре Драговскому? К Ивицыну? У вас хорошее чувство юмора!

— Да, я и забыла, что вы одна банда.

— Вы многого не понимаете. Вам кажется, вам хочется наконец это понять, но вы не можете.

— За что вы так ненавидите Андрея?

— Да, вы правы. Я его ненавижу.

— Почему? Что он вам сделал?

Он встал с кресла, подошел к окну, откинул плотную занавеску, посмотрел вниз. Я обернулась и увидела, что Роберт незаметно ушел. В комнате мы остались одни.

— А собственно, почему бы и не рассказать?

— Рассказать — что?

— Почему я его ненавижу.

В напряженной атмосфере комнаты было что-то такое, что невероятно мешало дышать.

— В тот день она впервые показала мне письма. Я совершенно ее не ждал, я вообще не знал, что она в городе, она ворвалась в мой офис внезапно, и, как всегда, я отложил все свои дела только для того, чтобы поговорить с ней. Она хотела говорить, она принесла письма. В ее глазах я видел отблеск настоящего счастья, а если говорить правду, я никогда не видел ее счастливее, чем в тот день. Она вообще легко поддавалась эмоциям. Помню, так было еще в детстве — сначала плакать, потом смеяться… Или наоборот. Это нечеловечески страшно. Понимать, что счастье всего лишь отголосок трагедии, которую ты мог бы предотвратить… Впрочем, с детства она была просто зверски избалована, ни в чем не знала отказа. Так и выросла. В твердой уверенности, что как только она чего-то захочет, то сразу же должна все получить. Но мы многое не выбираем. И я не мог выбрать тогда — то ли радоваться вместе с ней, то ли все пресечь в корне. Разумеется, она приехала к нему в город, она приезжала достаточно часто к нему, но в тот день она забежала на минутку ко мне. Он сказал ей, что очень ее любит и даже готов на ней жениться. Она прибежала ко мне поделиться своим счастьем и показать письма.

Честно сказать, ее выбором я был потрясен. Вечный неудачник без определенного рода занятий, какой-то вшивый художник, да еще и женатый, вдобавок живущий на хлебах у сестры жены… И к тому же — странное совпадение — сестра его жены была моей самой лучшей любовницей. Из разговоров с Юлей я мог составить представление о том, что такое этот тип. Письма завораживали, но меня поразили не они, а то, что этот придурок изъяснялся с ней таким старомодным способом. Писал письма. Конечно, он не мог ее не заворожить. Она рассказала, что даже ездила с ним в Крым. Разумеется, этот тип был не той кандидатурой, которую я мог выбрать в супруги для самого близкого человека в моей жизни. Но что я мог сделать? Она его любила. В душе я предчувствовал, что это скоро все закончится. Но она говорила все время: разве мужчина, который пишет такие письма, может ее не любить? А полгода спустя она рыдала у меня в кабинете, рыдала истерически, с надрывом и горько, подряд несколько часов. Влюбленный субъект не собирался на ней жениться. Я все это знал заранее, но то, что знал заранее, я не мог ей сказать. В припадке отчаяния она хотела разорвать в клочки эти письма, но я не дал. Я забрал их и спрятал в сейфе.

Тогда уже я понял, что это нечеловечески больно. Видеть слезы самого дорогого для тебя человека. Я решил сохранить письма, чтобы когда-нибудь больно ударившему ее подонку предъявить счет. Но я говорил ей стандартные, ничего не значащие утешительные фразы. Я утешал ее так, как всегда в детстве. Когда она была маленькой, то, если ее обижали, даже родители, она сразу прибегала ко мне. Я говорил, что он еще может передумать и она не должна сдаваться, что он еще может снова вернуться к ней. И я предложил оплатить ее учебу в юридической академии и снимать хорошую квартиру в городе. Она согласилась и вроде бы утешилась. Через некоторое время она нашла шикарную двухуровневую квартиру, которая стоила пятьсот долларов в месяц. И я снял эту квартиру, потому что ни в чем не мог ей отказать. Помню, когда мы только туда вошли, она сказала: «Теперь я буду находиться поближе к Андрею…» Я обалдел: «Нина, что ты делаешь…»

— НИНА??!!

— Да, конечно, Нина. О ком же я еще могу говорить? Нина, моя сестра.

Я задохнулась от ужаса, и на какую-то долю секунды мне показалось, что все плывет, как в полусне, перед моими глазами и что вновь захватывающий кошмар не закончится никогда. Кошмар. Я не могла сказать иначе. Все, что я хотела, — просто узнать, кто убил этих детей, и вытащить Андрея из тюрьмы. И вот, расследуя три детские смерти, я натолкнулась — на что?! Я пришла сюда только для того, чтобы выяснить, является ли этот человек убийцей. А вместо этого окунулась в жуткий кошмар прошлого…

По инерции я попыталась сопротивляться:

— Она не могла быть вашей сестрой, потому что ее фамилия — Кравец… И она была не замужем…

— Вы, как всегда, все прекрасно знаете! Нина Кравец — моя младшая сводная сестра. Фамилия нашей матери — Филядина-Кравец. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, мать вторично вышла замуж за человека по фамилии Кравец. От этого брака родилась Нина. Так и получилось: старший сын — Филядин, дочь — Кравец. Что тут можно не понять? Мать не занималась ни мной, ни Ниной. Девочка практически выросла на моих руках. Я полюбил ее как родную дочь. Я для нее зарабатывал деньги. И когда я вышел из тюрьмы и разбогател (видите, вы даже не знали, что в молодости я сидел в тюрьме), я решил дать ей все. В своей жизни я не любил никого, кроме этой девочки. Ни одной женщины. Никого. Для меня она была самым близким человеком. И поэтому я страдал вдвойне, когда кто-то причинял ей боль.

Он замолчал, повернулся ко мне спиной. Не собирался молчать. Просто переводил дыхание.

— После того, как свершилась моя месть, после того, как уничтожившего ее подонка Андрея Каюнова осудили как убийцу и приговорили к расстрелу, я решил, что еще недостаточно его покарал. Теперь мне нужно было уничтожить уважение и любовь к Каюнову в глазах его жены. Раскрыть ей, то есть вам, глаза. И я принялся думать о том, как это сделать. Было недостаточно позвонить и все рассказать. Я не спал ночей, я ни о чем, кроме этого, не мог думать, я прокручивал миллион вариантов в своем мозгу… И вот однажды мне позвонила Юля и сказала, что нашла в кладовке очень странное признание в убийстве, написанное рукой Андрея. Я приехал, и, сориентировавшись на ходу, решил ей все рассказать. Я рассказал Юле, что Андрей убил мою сестру и что было бы неплохо, если бы об этом узнала Татьяна Каюнова, сестра Юли и жена Андрея. Может быть, это отрезвило бы ее и помогло легче перенести его смерть. Я сказал так потому, что знал: Юля безумно любит свою сестру. На самом деле мне было плевать на ваши чувства. Разумеется, Юля полностью со мной согласилась. И мы вместе стали думать, как это сделать. Мы придумали план. У меня были письма. Я подложил в кладовку остальные письма, туда, где уже лежало признание в убийстве, и Юля должна была сделать вид, что случайно все это нашла. То есть вручить эти письма Татьяне. Чего она, кажется, не сделала…

— Сделала.

— Тогда я удивлен, что на вас они не подействовали.

— Откуда вы можете это знать?

— Вы так горячо защищаете своего подонка…

— Это вас не касается. Если уж вы решили сегодня разоткровенничаться, я могу задать вам один вопрос? Как появилось на свет написанное рукой Андрея признание?

— Очень просто! Узнав от ее приятеля Максима Игнатьева о том, что Нина покончила с собой из-за несчастной любви, я был твердо уверен, что она сделала это из-за Андрея. Тогда я позвонил ему и сказал, что это он, Каюнов, убил Нину и, хотя доказать ничего нельзя, на самом деле он убийца. Я довел его до отчаяния и твердо убедил в вине. Так как Андрей страдал комплексом вины за всех — я давным-давно это заметил, — то он и написал это признание в убийстве. Впрочем, я не знал точно, что он его написал. Я узнал о существовании такого признания, только когда уже осуществил свою месть… От Юли. Кто знает, как мог бы я поступить, если б узнал об этом тогда…

— А Максим? Почему вы не подозреваете Максима?

— Когда я снял Нине квартиру в городе, то очень скоро узнал о том, что вместе с ней живет какой-то приятель. Сначала я не знал, как реагировать на это известие. Неужели она решилась меня обмануть? Я выяснил, кто это был. Я прекрасно знал Максима Игнатьева, потому что уже несколько лет Игнатьев на меня работал. Ночной клуб «Гватемала» на самом деле принадлежит мне. Это был один из многочисленной серии моих ночных клубов — впрочем, не многие об этом знают. Через клуб удачно продавались наркотики. Покупателями была в основном молодежь. С ними контактировать должен был тоже человек молодой, их возраста. Поэтому делами от моего имени и под моим контролем управлял Максим Игнатьев. Я доставил его директором этого клуба. Мне было выгодно иметь такого человека, которым очень легко управлять. И когда я узнал, что именно Игнатьев живет с Ниной, я был поражен и раздосадован! Конечно, для меня не секрет было, что Нина немного балуется наркотиками, но не до такой же степени. Нина была вызвана для объяснений. Она и объяснила: так как ей было тяжело забыть обманувшего ее Андрея — в глубине души она любит его до сих пор — то она переключилась на Максима. Максим — это просто так, мимолетное увлечение, он ее развлекает, помогает не быть одной и не сойти с ума. А то, что она не колется, то клянется всем, чем угодно! Не такая она дура, чтоб стать законченной наркоманкой, как Максим. Он просто ее живая игрушка, и вреда от него никакого. Кроме того, он даже понятия не имеет, что за квартиру плачу я. Он не знает, откуда она, Нина, берет деньги. И я поступил по принципу: «Чем бы любимое дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», махнул на все рукой. Я был твердо уверен, что Нина по-прежнему любит Андрея, хоть уже полгода живет с Игнатьевым, а с Каюновым перестала встречаться давным-давно. Мне было трудно представить, что Нина может влюбиться в такого придурковатого шизика-наркомана, как Максим Игнатьев. Которого — к тому же — я в любую минуту могу стереть с лица земли.

— Значит, именно от Максима Игнатьева вы впервые узнали о ее смерти?

— Как только Нина умерла, шизик Максим первым делом мне сообщил — раньше, чем в милицию. Он позвонил мне на мобильный, ведь он знал, что Нина была моей сестрой — я ему об этом сообщил. Он сказал, что Нина покончила с собой из-за тайной несчастной любви. К кому — он понятия не имеет. И спросил, что должен делать. Я посоветовал ему тоже самое рассказать в милиции, что он и сделал. А я принялся выдумывать план мести. Я не сомневался в том, из-за какой любви она умерла. Конечно, мне было очень легко пристрелить Каюнова, устроить с ним несчастный случай. Но я не хотел, чтобы он отделался так просто. Я хотел уничтожить его, сломать всю его жизнь, провести сквозь самые страшные муки ада… А что на свете может быть страшнее тюрьмы? И вот однажды представился подходящий случай. Какой-то маньяк убил ребенка из класса Андрея — Диму Морозова. Потом — еще двух детей. На месте преступления нашли записную книжку Андрея — об этом рассказал по телефону мой давний знакомый — следователь, которому поручили вести это дело, Ивицын. Кроме того, именно Каюнов первым опознал труп. И тогда я решил за это ухватиться. Что можно было придумать лучше? Каюнова должны были обвинить в трех убийствах и посадить в тюрьму. Он потеряет все и его расстреляют как убийцу. Он будет убит по закону, и неважно, что совсем не за то преступление, которое он совершил. Главное, что в глазах всех он будет убийцей. Я бросил все свои силы и средства на то, чтобы направить следствие в нужное мне русло. И мой план удался. Андрея Каюнова осудили. Но так как следователь Ивицын был моим давним хорошим знакомым, то в разговоре с ним я признался, почему так ненавижу Каюнова. Я рассказал, что Каюнов убил мою сестру и что я очень долго мечтал отомстить. Я рассказал якобы затем, чтобы облегчить совесть Ивицына. Но на самом деле для того, чтобы похвастаться удачно придуманным планом мести. И еще потому, что не мог молчать.

— Не мог молчать? Это лучший способ — заговорить свою совесть? А вам не приходило в голову, что во всем происшедшем Нина виновата сама?

— Приходило. Но Нина всегда была избалованным ребенком. И за это ее любили.

— На самом деле никто ее не любил.

— Что вы можете знать! Хотите, я вам расскажу, как все это было на самом деле?

— Нет.

— А я все-таки расскажу! И вам придется меня слушать — у вас все равно другого выбора нет! Я всегда помню историю ее любви… И вот как обстояло все на самом деле. Нина часто ездила сюда, где у нее было много знакомых художников. С одним из них она даже встречалась некоторое время. И однажды на вечеринке она познакомилась с Андреем Каюновым. Она безумно в него влюбилась, и он ей тоже ответил взаимностью. Он уже был женат, но для Нины это не было преградой, тем более что Каюнов пообещал ей развестись со своей женой и жениться на ней. Он поехал в Крым с Ниной. А потом писал трогательные любовные письма. Но Андрей не собирался разводиться, и вскоре это выяснилось. На самом деле он всегда любил только свою жену. Нина настаивала, пыталась устраивать скандалы. Он отговаривался тем, что Татьяну, его жену, выгнали из института, она осталась без работы, без денег, и если он, Андрей, сейчас ее оставит, то она без него совсем пропадет. Нина жаловалась, плакала. И тогда я придумал, что делать. Я пообещал устроить Татьяну, жену Андрея, на работу. Может, когда она будет обеспечена и устроена, он сумеет легче от нее уйти. Нина пришла в восторг от моего плана.

В это время я как раз открывал новый телеканал, и мне требовались люди. Я хотел устроить ее на какую-нибудь незначительную должность. Я рассказал об этом Юле, и она прислала сестру ко мне. Помнится, тогда я впервые вас увидел. Знаете, я просто поразился! Я смотрел на вас и не мог понять — как можно, имея такую женщину, как вы, крутить что-то с таким внешне непривлекательным существом, как моя сестра? Вы были настолько обворожительны и красивы… И тогда я передумал давать вам незначительную должность. Обрамлением вашему красивому лицу мог служить только телевизионный экран. Я был прав, как выяснилось в дальнейшем. Помимо красивой внешности у вас проявились способности, и женщина, рекомендованная мной, стала просто блестящей телеведущей. Вы стали звездой. Для всех это было полной неожиданностью. Именно это и привело в небывалое восхищение Андрея, вашего мужа. Влюбившись второй раз в собственную жену, он окончательно раздумал от нее уходить. Супруги помирились, Андрей послал Нину к черту. Нина была в истерике. Но выгнать вас с телеканала я уже не мог. Во-первых, был подписан контракт, во-вторых, именно вы приносили популярность и деньги. Получился парадокс. Я был вынужден смириться, но в своей памяти я записал Андрею еще один счет. Который рано или поздно ему все-таки пришлось бы оплатить. Если б я знал, чем все это закончится… Но тогда я даже не мог представить, что эти отношения могут послужить причиной трагической смерти Нины…

Следующий вопрос вырвался помимо моей воли. Снова возникла неловкая пауза, и я сразу же поспешила ее разбить — первым, что пришло в голову… Тем самым, что пришло в мою голову гораздо раньше.

— Но почему вы так уверены, что именно Андрей виновен в смерти Нины? Почему?

Филядин нахмурился:

— Потому что так было на самом деле. Иначе просто не могло быть. У меня есть все основания быть в этом твердо уверенным.

— Почему вы так твердо уверены, что Максим вам не солгал?

— Игнатьев работает на меня. Я уже, кажется, рассказывал об этом. Неужели вы меня не поняли? Лгать своему боссу он бы не посмел. А почему, собственно, это вас так интересует? Какое вам до всего этого дело?

— Не было бы никакого, если бы не Андрей, который, между прочим, мой муж. Знаете, я внимательно выслушала вашу трогательную историю. Местами мне было даже очень интересно. Конечно, я сама подала все это под несколько другим соусом, но… И я могу сказать вам только одно. И советую к моим словам прислушаться. Если я смогла выйти на вас, значит, я могла выйти и на все остальное. Я вышла на вас, но до этого, гораздо раньше, я уже была уверена, что каким-то образом в это грязное дело Юлю все-таки удалось замешать. Так вот, запомните, что я вам скажу напоследок. И мне плевать, даже если вы решите, что мне не нужно больше выходить из этой комнаты. Я все равно скажу. Андрей невиновен в смерти Нины точно так же, как и в трех убийствах, за которые его осудили. И если бы вы были немного умнее, то догадались бы сами: к смерти Нины совсем не причастен Андрей. Разгадку гибели вашей сестры следует искать в ночном клубе «Гватемала». И в поведении наркомана, неспособного отвечать за собственные поступки, например, за то, что кого-то убил… И в том, что для того, чтобы спасти собственную шею — в отличие от Андрея, другим людям очень нелегко признаться в убийстве, даже в том, которое они действительно совершили, — даже собственному боссу вполне можно страшно солгать… Не имея понятия о том, что за эту ложь придется заплатить чужой человеческой жизнью.

Филядин был мрачен, как грозовая туча, но все-таки внимательно прислушивался к моим словам.

— Я подумаю о том, что вы мне сказали. Но в принципе это уже не так важно.

— Вам неважно, кто убил вашу сестру?

— Я и так знаю, кто ее убил! А теперь знаете об этом и вы!

Я усмехнулась. Это его окончательно вывело из себя.

— Вы можете нагло ржать сколько угодно — это мне тоже все равно. Я недаром так с вами разоткровенничался. Вообще-то раскрывать карты не в моих правилах. Но я говорил с вами так откровенно потому, что скорей всего вы уже не сможете никому ничего рассказать.

Я продолжала усмехаться.

— И я вообще не выйду из этой комнаты? Я это предполагала. Мне на это, честное слово, плевать. Если вы думаете, что я так дорожу жизнью… Хм. Знаете, давайте откровенность за откровенность. Без потока слюней и соплей. Я выслушала вашу бредовую историю, и она меня совершенно не тронула. Наоборот, подсказала кое-что еще. Вы меня ни в чем не переубедили. Более того, я ясно вижу, что вы ненормальный. Вы одержимый. И такой псих, как вы, вполне мог придумать и другой план мести. Например, выследить, что именно к Диме Морозову Андрей испытывает дружеские чувства, и убить этих троих детей только для того, чтобы отомстить. Диму — чтобы отомстить Андрею, Алешу с Тимуром — чтобы они не проболтались. Убить, чтобы подставить Каюнова. Самому убить.

— Это просто смешно!

— Вы так думаете? Я еще разберусь в том, что произошло на самом деле. И если я выясню, что этих детей убили вы, то, запомните мои слова, я заставлю вас за это заплатить. Вы меня поняли? Я заставлю вас ответить за смерть этих ни в чем не виновных детей, которые по стечению обстоятельств замешались в больные амбиции — ваши и вашей сестры-шлюхи!

Я боялась, что он меня ударит. Сильно поддаваясь эмоциям, я практически не могла взять их под контроль. Все свои поступки я совершала, руководствуясь чувствами, а не разумом. Если б я прислушивалась к разуму и здравому смыслу, мне не удалось бы сделать ничего. Поэтому я выплеснула в лицо Филядину эту угрозу. Как, наверное, поступила бы и в том случае, если бы прямо мне в лицо смотрела своими пустыми глазницами смерть.

Но Филядин меня не ударил. Более того, вроде не сильно и рассердился. Только вздохнул и сказал:

— Все-таки жаль, что вы постоянно торчите у меня на пути.

— Какой путь, столько и камней.

— Сказано неплохо. Вы не хотите принять от меняна память небольшой подарок?

— От вас? Не хочу.

— Выгляните в окно.

Подчиняясь, я подошла к окну. Возле подъезда стояла моя машина — моя белая красавица, которую в уплату я отдала Роберту.

— Мне эта тачка ни к чему. Роберту — тоже. Я хочу вернуть ее вам.

Я пожала плечами.

— А было бы неплохо, если бы вы стали вести себя так, как ваша сестра.

Горячее дыхание резко обожгло мою шею.

— Тогда у вас не было бы неприятностей. Несмотря на ваш поганый характер и слишком длинный язык.

Я вырвалась.

— Пусти, мразь! Черта с два!

Он рассмеялся.

— Так я и думал! Это была простая проверка. На фиг ты мне нужна, идиотка! Ты мне необходима только в одном качестве — в качестве трупа!

Я почувствовала, как на спине выступает холодный пот.

— Мне совсем тебя не жаль, — продолжал Филядин. Я пошла к двери, стала дергать какие-то запоры, потом истерически заорала:

— Отвори, гад! Все равно не ты руки марать будешь!

Это было неожиданно (для меня), но он открыл дверь. Я быстро сбежала по лестнице вниз. Он перегнулся через перила и громко заорал вслед:

— Машину возьми, дура!

Но я прошла мимо, даже не приблизившись к ней, и завернула за угол. Было очень темно. Не скрываясь, не прячась за стены домов, я шла посередине опустевшего проспекта. Мне было все равно. Я ждала смерть.

Я не хотела больше жить. Жить дальше не было ни сил, ни смысла. За последнее время на меня свалилось столько отчаяния, столько горя, что единственным возможным и желанным выходом была смерть. Так все гораздо проще. Только пойти на встречу, спокойно подождать… Вроде бы никто не следил за мной, но я знала, что на каждом шагу, из-за каждого угла, в любом подъезде меня могут ждать. Было совсем не страшно, даже легко. Я говорила себе, что для того, чтобы избавиться от невыносимых страданий, некоторые люди специально калечат свою душу и тело. А тут смерть сама стучится в мою дверь и прячется за каждым углом. Надо только распахнуть створки пошире. Зачем мне жить? Все равно я ничего не смогу сделать. Это конец. Видит бог, я ничего не смогла. Скоро умрет Андрей — если еще не умер. И я буду с ним. Хоть он совершенно того не стоит, но бог связал нас — в горе и радости, в жизни и смерти. И поэтому до самого конца я буду с ним. Осталось совсем не так много. Я попаду в другой мир раньше его. Может, сегодня ночью или завтра утром. Просто несчастный случай.

Несчастный случай и есть вся моя жизнь.

Отчаявшаяся и абсолютно никому не нужная женщина, я шла, наслаждаясь прохладой вечера. Было легко и нестрашно. Тускло светились окна домов, и больше не хотелось думать ни о чем.

Глава 5

Я не покончила с собой. И ночью ничего не случилось. Только луна заливала комнату мертвым светом сквозь открытое окно.

Вернувшись накануне вечером в свою квартиру, я тщательно обшарила все закоулки — чуланы, шкафы, заглядывала под кровати, кресла, под диван. Убийца мог прятаться в любой щели, но квартира была пуста и никто в нее даже не входил.

Удивительная луна была в тот вечер! Я распахнула створки окна, чтобы свежий прохладный воздух ворвался в комнату. Я облокотилась на подоконник и, не обращая внимания на холод, выглянула на улицу. Внизу никого не было, только пробежала по мостовой какая-то серая кошка. Ночью все кошки серы. И вдали послышались торопливые шаги подгулявшего прохожего. Луна заливала серебряным светом округу, и мир сквозь призму этого фантастического сияния казался декорацией из поучительной сказки. И вместе с воздухом поздней осени (или очень ранней зимы), вместе с этим лунным светом в душу мою проникали странные чувства уверенности и силы. Я была слишком измучена, чтобы сразу же их понять. Мне казалось, что я могу, широко раскинув руки, раствориться в другом измерении, забывая проблемы и боль, все загадки и разгадки, когда-либо существовавшие здесь, на этой земле, не думая о том, что принесут мне завтрашний день и та сила, которая, возродившись непонятым образом в моем сознании, заставит вновь пережить и вновь совершить все это…

«ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ТАТЬЯНЫ КАЮНОВОЙ!

ПРОИСШЕСТВИЕ, ПОКРЫТОЕ ГЛУБОКОЙ ТАЙНОЙ

Совсем недавно суд приговорил к расстрелу убийцу троих детей Андрея Каюнова. Казалось бы, дело, вызвавшее столь глубокий общественный резонанс не только здесь и не только в пределах страны, постепенно стало погружаться в прошлое. Ведь убийца был найден и осужден — страсти улеглись. И вот вновь сенсационные подробности столь нашумевшего дела! Исчезла Татьяна Каюнова, жена убийцы. По словам сестры, Татьяна вышла из квартиры 30 ноября в 10.50 утра, села в свою машину (белую «Тойоту»), стоявшую на тротуаре возле подъезда, и уехала по направлению к центральному рынку, где собиралась купить продукты. Перед уходом она попросила находившуюся в квартире сестру подождать ее, обещав, что вернется самое большее через час. Сестра приехала к Татьяне в это же утро около восьми часов. Из окон квартиры, выходящих на улицу, сестра видела, как Татьяна вышла из подъезда, села в машину и уехала. Но ни через час, ни к вечеру она не вернулась. Обеспокоенная ее отсутствием, сестра обратилась в милицию с заявлением об исчезновении Татьяны Каюновой. Свое беспокойство объяснила тем, что в последнее время Татьяна занималась некоторыми особыми обстоятельствами, связанными с судебным процессом над ее мужем, не вошедшими в официальное расследование, и поэтому могла подвергнуться нападению некой криминальной группировки, заинтересованной в том, чтобы факты, открытые Каюновой, не выплыли наружу. Эту информацию сестра Татьяны предоставила не только милиции, но и газетам. В тот же вечер на поиск Каюновой были мобилизированы лучшие силы, но никаких результатов поиски не дали. Не обнаружено ни малейших следов. Каюнова исчезла в неизвестном направлении — в самом центре города! Единственным свидетелем (кроме сестры), видевшим Татьяну в то утро, стала соседка с первого этажа, проживающая в том же доме, которая видела, как Каюнова села в свою машину и уехала. Ведется расследование. Просим всех, видевших Татьяну в то утро, видевших женщину или машину, сообщить по телефону 02. ПРИМЕТЫ: машина — «Тойота» белого цвета последней модели, новая, номерной знак… техпаспорт… водительские права на имя Татьяны Каюновой, выданные…

Татьяна Каюнова: рост 165 см, волосы крашеные, платинового оттенка, прямые, до пояса, были распушены по плечам, глаза карие, худощавого телосложения, за левым ухом — небольшой шрам. Была одета в темно-коричневую кожаную куртку на меховой подкладке (куртка до бедер), джинсы темно-синего цвета, белые кроссовки, белый вязаный шерстяной свитер с высоким горлом, геометрическим узором. В руках держала маленькую сумочку с застежкой-змейкой светло-коричневого цвета, из натуральной крокодиловой кожи.

Убедительная просьба всем, знающим о местонахождении Татьяны Каюновой незамедлительно сообщать в районное отделение милиции или по телефону 02».

«НОВЫЕ СЕНСАЦИОННЫЕ ПОДРОБНОСТИ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ТАТЬЯНЫ КАЮНОВОЙ! НАЙДЕНА МАШИНА СО СЛЕДАМИ КРОВИ! ЖИВА ЛИ ТАТЬЯНА?!

Сегодня, 2 декабря, в 8 часов утра по местному времени в отделение милиции Северо-западного округа обратился гражданин Соболев, видевший автомобиль, который соответствовал описанию машины Татьяны Каюновой. Немедленно по указанному адресу выехала оперативно-следственная группа. Машина, действительно принадлежавшая Каюновой, была найдена в Фонарном переулке. Фонарный переулок находится на самой окраине значительно разросшегося в последнее время города. Жилых домов в переулке нет, это район заводских складов. Определение «переулок» весьма условно, потому что на самом деле это несколько складов, расположенных друг против друга так, чтобы был проезд с Демьянинского шоссе, пересекающего переулок с одного конца, в Суворовский проезд (территорию, близко прилегающую к гигантским корпусам завода полимеров). На Демьянинском шоссе движение очень напряженное, в Фонарном переулке и Суворовском проезде машины — редкость. Утром, около 7 утра, гражданин Соболев, работающий на заводе полимеров и отвечающий за санитарное состояние нескольких складов, поехал в Фонарный переулок и увидел стоявшую в переулке разбитую машину белого цвета, по виду — «Тойоту» последней модели.

Прочитав несколько дней назад в газете описание автомобиля Каюновой, он решил, что все приметы сходятся, и поехал в милицию. Когда на место происшествия выехала следственная группа, стало ясно, что «Тойота» действительно принадлежала Каюновой — в ящике для документов был найден техпаспорт и водительские права, выданные на ее имя. Машина была полностью разбита — стекла, вмятины и повреждения на дверях, багажнике. Повреждения, по всей видимости, были нанесены тяжелым предметом, чехлы сидений вспороты ножом. На переднем сиденье были обнаружены засохшие следы крови. Группа крови соответствовала группе крови Каюновой. После более тщательного осмотра группой экспертов стало ясно, что машину обстреливали из двух автоматов отечественного производства (судя по характеру гильз). Так как машина была заправлена, высказывалось предположение, что остановка произошла из-за пули, пробившей правую заднюю шину. После этого машину разбили. По всей видимости, в Татьяну, находившуюся за рулем, пули попали.

В машине, кроме техпаспорта и водительских прав, больше ничего обнаружено не было. Сумочка, которую, судя по показаниям сестры, держала в руках Татьяна, исчезла. Район был оцеплен подразделениями ОМОНа и тщательно обыскан. Но поиски ничего не дали — никаких следов живой или мертвой Каюновой обнаружено не было. Никаких следов, куда она могла исчезнуть. Так как в Фонарном переулке нет жилых домов, нет их и в той части Суворовского проезда, которая пересекает Фонарный, — свидетелей нет. А с Демьянинского шоссе услышать или разглядеть происходящее не представляется возможным. Итак, сейчас перед следствием стал главный вопрос — жива ли Татьяна Каюнова? Судя по количеству крови, обнаруженной в машине, Татьяна, безусловно, ранена (если предполагать лучшее). Но если жива, где она может быть? Следствие обращается ко всем, что-либо знающим о трагедии в Фонарном переулке. Мы просим всех, имеющих какую-либо информацию о местонахождении Татьяны, немедленно связаться с милицией по телефону 02. Приметы повторяем…»

«ЛИЧНАЯ ГАЗЕТА»: «ПОИСК ТАТЬЯНЫ КАЮНОВОЙ — ДЕПО СПРАВЕДЛИВОСТИ И СОВЕСТИ, ПРАВ И ПРАВДЫ!

Татьяна Каюнова стала очередной жертвой распоясавшейся мафии. Жертвой волны криминального террора, захлестнувшего город. Сестра потерпевшей обратилась с официальным заявлением к телевидению и прессе, чтобы сообщить: в последнее время Татьяне удалось собрать доказательства о фактах коррупции правоохранительных органов, связанных с делом ее мужа. Вроде бы все было так ясно — убийца найден и предан суду, вынесен справедливый приговор. Но исчезает жена предполагаемого убийцы, и вдруг выясняется, что в деле Каюнова существует множество белых пятен и ничего не выяснено до конца. Фактически полностью раскрытое дело вовсе не является таковым. Что же это? Вновь волна коррупции и террора, жертвами которой становятся простые люди? Неужели требовалось искупать город в крови, чтобы это понять? Кровь Каюновой была пролита во имя того, чтобы жители вновь задали себе вопрос о законности, законах и общественных порядках. Татьяну, быть может, убили затем, чтобы окружающие, содрогнувшись, задали себе вопрос: а действительно ли был виноват Андрей Каюнов, как попытались это представить? По словам сестры, Татьяна до самого конца не верила в виновность своего мужа. И пыталась распутать своими силами этот узел. Но даже родная сестра не знала, что именно ей удалось выяснить. И неизвестно, узнает ли кто-нибудь об этом. Труп Татьяны Каюновой не найден. Не найден и ответ на вопрос: до каких пор мы будем находиться между двух огней — преступности и правопорядка, не зная, какой из них страшней…»

Я щелкнула кнопкой, и на экране телевизора возникло женское лицо.

— А сейчас — сенсационные подробности об исчезновении Татьяны Каюновой. Сегодня была найдена машина…

— Опять новости? — из-за двери крикнула Нонка.

— Да, последний выпуск, — в тон ей ответила я.

— Сейчас подогрею борщ, — голосом своим заглушив телевизор, снова закричала Нонка, — а потом перевяжу твою руку!

— Дай послушать!

Я сидела на диване, поджав ноги, и впивалась глазами в экран.

— По заявлению сестры потерпевшей, исчезновение Татьяны Каюновой связано с коррумпированностью…

По официальной версии, напечатанной во всех газетах, Юля пошла в милицию только вечером, в шесть часов. Наверное, поняв уже через полтора часа, что я не вернусь, сидела перед телефоном и ревела оттого, что не знала, кому следует звонить.

В комнате было холодно, и я различала плесень на потолке. Сырость моего временного убежища давила на мозги.

— В Фонарном переулке жилых домов нет, поэтому никто не видел происшедшую трагедию…

— Сколько можно это слушать? У тебя новости третий раз за день! — с надрывом крикнула Нонка. — И все по разным программам. Тебе не осточертело?

— Тише!

— Что тише? Надоело!

— Замолчи!

В комнату, тяжело переваливаясь по-утиному с ноги на ногу, вошла Нонка в старом, вылинявшем халате в цветочек и шлепанцах, чавкающих по немытому линолеуму пола. Уже который день прячась в этом старом подвале от преследования всех, кто только мог меня преследовать, я пыталась определить ее возраст. Нонка принадлежала к числу женщин, которым может быть одновременно и сорок, и шестьдесят, к числу тех, у которых за сорокалетней чертой стирается возраст и пол и остается только одно характеризующее слово — старая. Нонка красила волосы хной, и поэтому на халате, который не снимала она неизвестно сколько лет, оставались черные неприглядные пятна. Весила Нонка не меньше центнера, порой на ее лице застывало выражение добродушного бегемота. Женщина она была незлая, и о профессии ее в молодости можно было догадаться по характерным движениям и укореняющимся чертам, неизменным с потерей фигуры. В молодости она была стройна и красива и работала танцовщицей — сначала балериной, потом статисткой в театре оперетты, потом — танцовщицей в частном кабаке. Однажды в порыве откровенности Нонка назвала себя «несостоявшейся звездой танца». Глядя на ее отекшие ноги, сетку синих вен возле ступней, на лениво колышущийся тройной подбородок и студенистый шар туловища, представить Нонку изящно порхающей по сцене было невозможно.

Нонка принесла тарелку, поставила ее на столик рядом со мной и уставилась в экран. Там сначала возник разбитый каркас моей машины, затем — моя фотография. Поглощенная телевизором, — не оборачиваясь, я услышала, как с тяжелым скрипом прогнулся диван — это Нонка плюхнулась рядом.

— Ешь! — скомандовала она.

Она была доброй женщиной — этакая представительница пролетариата, своеобразная дочь бездны, вместе с молодостью и пороками потерявшая остаток жизни. Я не понимала, что могло связывать Нонку с тем человеком, который привел меня к ней. Сама она об этом не говорила. Прожив свою жизнь в кабаках, Нонка научилась неоценимому качеству — не задавать вопросов. Кажется, я ей немного нравилась.

— На переднем сиденье обнаружены засохшие следы крови…

Какое же это наслаждение — слушать по телевизору подробности собственной смерти.

После новостей пошел блок рекламы, и Нонка выключила телевизор. Комната, в которой я находилась, была не приспособлена для жилья. Кроме старого дивана, небольшого столика и перекосившегося стула, здесь ничего не было. От стен подвала шла сырость, и в маленькое окошко под потолком были видны только ноги тех, кто проходил мимо. Комнатой пользовались время от времени — кто и зачем, я не знала, вернее, мне объяснили, что это не следует знать. Нонка жила не здесь, но она приезжала ко мне каждый день, готовила и на ночь уезжала в свою квартиру. Кроме комнаты в подвале, была крохотная кухня (совсем клетушка) с газовой плитой и кое-какой посудой. Туалет, и в нем — душ.

— Значит, твою машину нашли? — спросила Нонка.

— Да. И это немудрено. Странно, что через несколько дней, и совершенно разбитую.

— Они считают, что тебя убили. Ты умерла.

— Что им остается считать? Хотя мой труп не найден.

— Знаешь, я не суеверная, но это жутко.

— Брось. Ерунда.

— Здесь тебя не найдут.

— Надеюсь. Который час?

Нонка засмеялась:

— Почему не спросить прямо?

— Ну хорошо, спрашиваю прямо: когда он придет?

Нонка взглянула на часы, кокетливо склонив голову (этот наигранный жест остался от ее театрального прошлого), засмеялась:

— Уже совсем скоро.

Глава 6

Я проснулась на рассвете и, выглянув в окно, сразу же увидела мою машину, стоящую возле подъезда. Было уже достаточно светло. После разговора с Филядиным я металась по постели словно в бреду, страшась не столько смерти, сколько неизвестности. С рассветом прояснилась ночная мгла. Отдернув занавеску, я смотрела на орудие убийства. Кто-то подогнал машину под мои окна ночью. Скорее всего взрыв. Этого стоило ожидать. Конечно же, я спущусь вниз и хотя бы просто коснусь машины рукой. Не говоря уже о том, чтобы сесть за руль. Их расчет верен. Некоторые взрывные устройства реагируют на малейшее прикосновение. Если же бомбы в машине нет, значит, автомобильная катастрофа. Это еще проще — нужно лишь открутить вовремя нужные гайки. И тормоза не сработают на повороте. Никаких следов. Заурядная автомобильная катастрофа.

А потом была только волна черной ярости, и захотелось бить посуду, стекла, переворачивать мебель, кричать… Вскоре ярость сменилась холодным отчаянием. Потом я стала одеваться и медленно вышла из дома. Я говорила себе, что иду навстречу собственной смерти. Другого выхода нет. Если суждено умереть — значит, так будет. Было пять часов утра. В почтовом ящике лежали ключи от машины. Я открыла дверцу, отъехала от дома — полная идиотка! В машине ничего не было! Трудно сказать, испытала ли я облегчение от этой мысли. Оставалась автомобильная катастрофа. Бак был полный, я стала ездить по городу. Город спал, почти не было машин. Когда отпала и возможность катастрофы, я озверела. Зачем устроили этот цирк? Я остановила машину в каком-то безлюдном переулке, заглушила двигатель и стала копаться в моторе. Этому научил меня Андрей. Если б не хватало провода или детали, я смогла бы это определить. Но все было в полном порядке. Тогда я тщательно обшарила салон — прощупывала сиденья и пол, отрывала все ящики и пепельницы. Ничего. Через час я вернулась домой. Я ничего не понимала. В восемь раздался звонок. На пороге стояла Юля.

— Извини… Я не могла спать… Я… я не спала всю ночь… — Красное, зареванное лицо моей сестры говорило яснее слов о том, что она не лгала. Я решила начать разговор первой.

— Ты тут ни при чем. Я все знаю.

— Танечка, милая, прости меня…

— Простить? За что?

Внезапно (я сама толком не поняла, как это произошло) она рухнула на ковер и зарыдала истерически, с надрывом, по-бабьи вцепившись кулаками в щеки.

— Я убью его, если с тобой что-то случится… Кроме тебя, у меня никого нет. Нет никого… на всем белом свете… Танечка, родная моя, кровинка моя, я его убью, если кто-то посмеет тебя тронуть… Он сегодня в четыре утра явился, но я выставила его за дверь… Надо было выставить раньше… Но это так тяжело… прости меня… я никогда не сделала бы тебе плохого… ты веришь мне? Веришь?

С огромным трудом мне удалось поднять ее на ноги, отвести в комнату, дать стакан воды и убедить, что никого не надо убивать. Постепенно она успокаивалась, дрожащими руками держа стакан и роняя в воду крупные слезы.

Слезы скоро закончились. Теперь ее мучило невероятное желание все мне рассказать.

— Я случайно ту бумажку нашла… в кладовке… Убирала — и вдруг смотрю, этот листок. Конечно, я сразу же узнала почерк Андрея, но когда я прочитала содержимое… Сначала я обалдела, не знала, что и думать. Может, он собирался писать какую-то книжку? А что бы ты подумала? Потом приехал Славик. У меня все из рук валилось… Славик был такой заботливый, нежный… Я ему про листок и рассказала. Ночью, мы в постели лежали… Я думала: он засмеется и скажет, что все это ерунда, не стоит обращать внимания, а он вдруг стал таким серьезным… А потом… мне даже страшно об этом вспоминать. Оказывается, все в листке было правдой. Я даже понятия не имела, что у Славика была сестра, я так растерялась… Да еще и ты все время была в таком тяжелом состоянии после суда. Славик посоветовал все тебе рассказать. Я и решила — может, действительно легче станет…

— Ты всегда делаешь только то, что говорит Славик?

— Танечка, милая, прости меня… Ты не знаешь, как тяжело женщине одной, без мужа…

— Знаю…

— Что? Ой, прости, я забыла…

— Хватит. Все пустые слова. А тебе в голову не приходило, что это чушь собачья?

Юля даже растерялась.

— Как? Но ведь Андрей убил сестру Славика?

— Никого глупый и несчастный Андрей не убивал! Впрочем, все это для тебя тоже пустые слова. Ты всегда была твердо уверена в том, что Андрей виновен. Тебя ни в чем нельзя убедить. Да я и не буду этого делать. Ты все равно не сможешь изменить свое мнение. Даже если очень постараешься… Но ты не будешь стараться…

— Танечка…

— Мне не нужны твои крокодиловы слезы. Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Он мне сам все рассказал. Ты действительно была уверена, что делаешь все для моего же блага. Ты не хотела причинить мне зла.

— Но я постараюсь тебя понять, если ты мне расскажешь.

— Ничего я тебе не расскажу. Одно только могу… Андрей никого не убивал. Ни сестру Филядина, ни детей. У меня есть доказательства. Правда, я еще не знаю, кто убил детей, кто это сделал. Но я найду убийцу, можешь в этом не сомневаться. Любой ценой, ты меня знаешь. Теперь я постепенно оказалась в центре событий, так что можешь готовиться к самому худшему.

— Таня! — взвизгнула моя сестра.

— Только не надо никого убивать! Впрочем, ты этого и не сделаешь. Извини, если я вела себя грубо. Извини, что я тебя ударила. Я не хотела.

— Не нужно извиняться. Ты имела на это полное право. Только ты вела себя не грубо, а глупо.

— Ты по-прежнему в своем репертуаре!

Она уже полностью успокоилась.

— Тебя никто не посмеет тронуть даже пальцем! Никто не посмеет! Знаешь, ночью, из-под двери, когда я его не впустила, он поклялся всем, чем угодно, что не собирается причинить тебе вред. И я ему верю. Он тебя не тронет — он мне обещал. Я не могла дождаться, пока рассветет, чтобы прибежать сюда и все рассказать. Ты правильно сделала… Но ты мне не веришь… Ты уже простила? Я могу с тобой остаться? Ты меня простила?

Юля была моей единственной сестрой, и ближе ее у меня никого не было. Что я могла ей сказать? Я не держала на нее зла. Я простила ее давным-давно.

Юлька сказала, что останется у меня на целый день. Она была твердо уверена в том, что ничего не случится.

Ночью я спрятала все документы в свою сумочку из крокодиловой кожи, чтобы они находились под рукой. Я не знала, зачем это сделала. Сумка была подарком Андрея и стоила бешеных денег. Я не смогла ее продать.

А потом было около десяти часов утра, и Юлька зачем-то открыла мой холодильник — он был пуст. Она пришла в ужас, но все объяснялось просто — не было денег, не было и продуктов. Решила ехать в магазин, но я сказала, что поеду сама. Почему? Во-первых — не могла себя лишить удовольствия прокатиться на машине. Во-вторых, в районе центрального рынка (куда я собиралась отправиться) должно быть полно народу, а значит, это безопасно. Безопаснее, чем в квартире. Я обещала вернуться через час (езды было минут двадцать). В прихожей мне на глаза совершенно случайно попалась моя бирюзовая шелковая косынка, выпавшая из ящика, я машинально схватила ее и сунула в карман. Это было судьбой. Через некоторое время косынке предстояло спасти мне жизнь. Я спустилась по лестнице, села в машину. В газетах было написано, что из окна на меня смотрела соседка с первого этажа. Юля ждала меня до вечера — до шести часов. Но к вечеру я не могла вернуться.

Совершенно не разбираясь в марках машин, не смогла определить марку черного автомобиля, который следовал за мной по пятам.

Первый раз я увидела его отражение в зеркале при повороте на центральный Кутузовский проспект. Эта машина слишком резко затормозила у светофора — рядом со мной, очевидно, потому, что у светофора остановилась я. В ней сидели несколько мужчин, и водитель пристально меня разглядывал. Бывает, ничего не скажешь, чего-то особенного тут нет. Но, свернув на улицу Грибоедова, я увидела эту машину снова. Что это было — тоже простое совпадение? Я почувствовала, как вся покрываюсь холодным потом. Резко свернула в какой-то проезд (он был в противоположной стороне от нужного мне рынка). Движения в нем почти не было. Сомнения отпали — машина неотступно следовала за мной. Я обругала себя идиоткой за то, что не догадалась раньше. Мне стало страшно. Мимо мелькнула ухмыляющаяся жирная рожа шофера. За мной следили (вывод — идиотка?). Я почувствовала, что схожу с ума. Выхода не было. В зеркале — черный автомобиль, безнадежность.

Человеческое существо обладает удивительной способностью в момент опасности и паники превращаться в испуганное, обезумевшее животное. Это неправда, что существуют люди, без страха смотрящие в глаза собственной смерти. Есть просто люди, умеющие справляться с собой. В какую-то долю секунды (длительность времени у каждого своя). Так вот, убедившись, что меня преследуют, я потеряла голову в полном смысле этого слова. В их намерениях мне сомневаться не приходилось. Я увеличила скорость, проскочила на повороте почти под колесами катившего навстречу трамвая. Гаишник у светофора изошелся в истерике. Но все было бесполезно — за мной следовали по пятам. Я повторила подобное несколько раз — мужчина за рулем смеялся. Надо мной. Кошка всегда выпускает мышь, прежде чем ее съесть, а потом ловит за хвост. После этого я включила до предела скорость и стала как обезумевшая носиться по городу, совершенно не понимая, что теперь делать, не зная, в какую сторону ехать, рискуя на каждом повороте врезаться в одну из потока движущихся навстречу машин. Вспоминая то безумие (в напряженном движении утреннего города), я удивляюсь, как мне удалось выжить. Три раза я чуть не врезалась (один раз в «КамАЗ»), два раза чуть не попала под трамвай, потом скатилась в какую-то канаву, вдребезги разбив деревянный забор на одной из улиц — там шли ремонтные работы. Счастье, что я никого не задавила. Всем этим я добилась лишь одного — сумела здорово их разозлить. Потное лицо водителя снова проплыло сбоку. Больше он не смеялся — скрипя зубами, посылал мне вслед самые отборные ругательства, наверное, мечтая окончательно и незамедлительно раздавить меня как клопа. Я потеряла счет времени, поэтому не знала, сколько продолжается это… Час, два? Что-то изменилось в их поведении — им надоело, они решили поскорей покончить со мной.

А потом раздался выстрел, и пуля, пробив заднее стекло, пролетела совсем рядом. Я услышала дикий звон разбитого стекла, резко рванув руль в сторону, въехала на тротуар. из-под колес выпрыгнула маленькая девочка с розовым бантом и пронзительно закричала. Из окна дома ей вторила какая-то женщина. Руль скользил в мокрых от пота руках. Снова раздался выстрел, и пуля пробила стекло справа. Еще один выстрел — в багажник. Я молилась, чтобы не в бензобак. Это была бы слишком ужасная смерть! (Впрочем, любая смерть ужасна.) Я смогла их опередить — ненамного. Справа был темный переулок — свернула туда. В глубине виднелась пересекавшая его широкая улица. Пуля пробила ветровое стекло, пролетев над моей головой, стекло попало мне на руки. Машина моих преследователей была в середине переулка. Дальше все произошло за несколько секунд. Пуля попала 9 шину, резко закрутился руль, и моя машина остановилась на повороте. Я смогла удержать управление с трудом, но осколки стекла врезались мне в руку, рукав куртки намок и стал тяжелым. Я быстро распахнула дверцу здоровой рукой, выскочила из машины и бросилась бежать, прижимая к груди сумку. Завернула за угол, попала на широкую улицу. Впереди была раскрытая железная дверь, не соображая, что делаю, я заскочила туда и быстро захлопнула дверь за собой. Когда я заворачивала за угол, бандиты находились только в середине переулка. Все произошло мгновенно. Ноги отказались меня держать, и я упала на пол.

Захлопнув дверь, оказалась в полной темноте. Болела рука. На ощупь пол был каменным и холодным. Я услышала резкий скрип шин на повороте и поняла, что они находятся уже на улице. Потом они затормозили — и снова свернули (обратно, в переулок). Позже я поняла, почему меня не смогли найти. На улице было множество дверей (наверное, штук десять), таких же, как и та, где я скрылась. И все были закрыты — конечно, они не могли определить, где я нахожусь.

Раздалась настоящая автоматная очередь, заставившая меня задрожать всем телом. Звон разбитого стекла — я поняла, что стреляли они по машине. Потом все смолкло. Я дрожала и боялась дышать, боялась сдвинуться с места. Наконец услышала шум удаляющейся машины — они уехали. Глаза мои привыкли к темноте. Я находилась в какой-то подсобке — в помещении без окон, в одном углу находились большие матерчатые тюки. Прямо передо мной посередине стены была железная дверь, огороженная решеткой, на ней висел замок. Я поняла, что нахожусь на каком-то складе. Очевидно, кто-то (на мое счастье) забыл запереть дверь. Я решила встать и проверить вход — дверь была не заперта, просто плотно закрыта. Закружилась голова, и я снова села на пол. Сняла куртку — рукав свитера был темный и мокрый. Немного крови попало на пол. Я сняла свитер и на ощупь вынула из раны кусочки стекла — порезы были неглубокие, но болезненные, и крови натекло много. Случайно наткнулась на карман куртки, сунула туда руку и достала бирюзовую косынку. Она вполне могла стать перевязочным материалом. Я туго стянула кожу и остановила кровь, потом оделась. Теперь необходимо было решить, что делать дальше. О возвращении домой речи быть не могло. Меня там найдут и убьют. Наверное, меня уже ждут там. Выйти из склада на улицу я могла только с наступлением темноты. Оставалось надеяться, что забывший запереть дверь не вернется сюда.

У меня были часы. Я легла на пол и принялась ждать. Чего я ждала — откровения, спасения, подсказки? Кружилась голова. Слабость была во всем теле, рука болела все сильней и сильней. Темнота действовала на меня угнетающе. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

Наверное, я потеряла сознание. Очнулась, лежа на полу лицом вниз. Перед глазами был хорошо освещенный зал кафе, дождливый сентябрьский день за окнами, Юля, нетронутый бифштекс на тарелке, лицо человека и его слова (уверенность и сила): «Если когда-нибудь вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне». Этого человека звали Евгений Сикоров. И я знала, где его найти. Мысль, явившаяся мне, как спасение, заставила приподнять голову. Мне была нужна помощь — никогда в жизни помощь не требовалась мне больше, чем теперь. Он говорил, что не верит в вину Андрея. Он был его другом. Он сможет мне помочь.

Я выглянула на улицу, приоткрыв дверь, — как ни странно, не успело еще стемнеть. На улице не было ни души. Вытерев с пола кровь, тихонько вышла из склада. На коричневой куртке кровь не была видна, зато джинсы и кроссовки, вымазанные землей, походили на одеяние бомжа. Наверное, бог и судьба не оставили меня в тот день. Я добралась до ближайшего телефона-автомата. Рядом находилась проходная большого завода (кажется, завода полимеров) — никто не обращал на меня внимания. Я набрала номер телефона школы, где работал Андрей, и попросила позвать Евгения Сикорова.

— Алло?

— Я Татьяна Каюнова. Надеюсь, вы меня помните? Я не могу много говорить. Мне срочно нужна помощь. Когда-то вы сказали, что я могу обратиться к вам.

— Где вы? Я немедленно выезжаю. Не беспокойтесь, вы правильно сделали, что мне позвонили. Что-то произошло?

— Объясню потом. Я возле проходной завода полимеров, Суворовский проезд.

— Еду.

Судьба хранила меня в тот день. Я спряталась в подворотне напротив и прождала там полчаса. Вскоре я увидела его и выбежала навстречу.

— Я взял такси. Боже, что с вами случилось?

— Тише, ради бога, — схватила его за руку, — меня хотели убить. Я ранена. Вы можете спрятать меня на несколько дней? Я заплачу.

— Ну конечно, пойдемте. Я отвезу вас к себе, живу я один, и вас никто не увидит. Потом что-нибудь придумаем. Наденьте мой плащ, у вас кровь на куртке.

Мы вышли на людную улицу, и он остановил такси. Сикоров жил на Юго-западе, в районе новостроек, в маленькой однокомнатной квартире девятиэтажки.

— Вы правильно сделали, что обратились ко мне. Я сказала, что возвращаться домой не могу, и рассказала в двух словах то, что произошло.

С наступлением ночи Сикоров решил отвезти меня на квартиру к своей двоюродной сестре, сказав, что там будет более безопасно. В его квартире меня могли увидеть соседи, могли выследить, если кто-то видел, как я встретилась с ним и мы сели в такси. Он перевязал мою руку, смазал ее йодом. В семь часов вечера в новостях четвертого канала передали первое сообщение о моем исчезновении.

Глава 7

Я рассказала ему почти все. До мельчайших подробностей описала сцену погони, стрельбу в переулке, про то, как спряталась в пустом складе, умолчав, однако, чем было вызвано это преследование. Я упомянула только, что всегда верила в невиновность Андрея и все случившееся только подтверждает мою правоту. Сикоров шокировал меня следующим вопросом: почему, увидев следящую за мной машину, я решила, что меня собираются именно убить? Что ответить, не знала, поэтому просто развела в недоумении руками. С наступлением темноты, в час, когда максимально пустеют улицы города, Сикоров обещал перевезти меня к своей двоюродной сестре. По его словам, Нонка (сестра) имела небольшую квартиру в подвале (сама она там не жила, но изредка сдавала ее тем, кому необходимо было скрыться на время). Собственно, Нона была сестрой последней жены отца Сикорова, но они были в хороших отношениях и считали друг друга родственниками. Он сказал, что жизнь Ноны не всегда была законопослушной и что в ее круг общения входят не те люди, к которым я привыкла, но пусть это меня не шокирует — Нона отлично умеет держать язык за зубами, и лучшего места, где можно отсидеться в тишине и подумать о будущем, мне не найти. Ведь прежде всего следует переждать, пока ажиотаж вокруг моей персоны несколько спадет.

В половине одиннадцатого ночи мы вышли из квартиры Сикорова, сели в автобус (я усиленно закрывала лицо шарфом) и приехали в центр, где во дворе одного из старых домов бьл подвальчик, в котором мне предстояло временно жить. Нона встретила меня любезно (я ей, кажется, немного понравилась), заверила Сикорова, что со мной все будет хорошо, и он ушел, обещав прийти утром. Нона покормила меня ужином, перевязала руку чистым бинтом, обещала утром принести необходимые мне вещи и ушла, оставив меня одну. Я чувствовала себя совершенно разбитой, поэтому легла спать, но заснуть не смогла. Я ворочалась на продавленном неудобном диване, думая, сколько человек ночевало здесь до меня. Судя по обилию тараканов, таких побывало тут много. Я боялась, что в подвале водятся крысы или мыши. И, безуспешно призывая к себе сон, думала о личности моего спасителя.

Евгений Сикоров был блондином высокого роста, гораздо выше моего мужа. Я пыталась представить, каков человек Евгений Сикоров. Это было вполне естественно — разобраться. От него зависела моя жизнь. Когда нет ни опасностей, ни проблем, вполне нормально не замечать кого-то, не знать в лицо. Но все изменяется, как только понимаешь — этот неизвестный тебе человек держит в своих руках твою жизнь.

И ты начинаешь впитывать мельчайшие подробности, не замечаемые раньше.

Наша первая встреча длилась не больше десяти минут. Но обратиться именно к нему мне подсказало какое-то чутье. Стоило ли ему доверять? В любую минуту он просто мог позвонить в милицию. Или, узнав каким-то образом телефон мой или сестры, позвонить Юле. Или просто выставить меня за дверь, сняв с себя все заботы. Сказав: «Ничего не могу сделать». Но этот человек сразу же бросился спасать мою жизнь. Кроме него, помощи было ждать неоткуда. Явиться к Юле или домой я не могла — убили бы сразу. Наверняка меня ждали именно там, я не сомневалась в этом ни секунды. Пойти в милицию? Меня бы убили еще быстрее. Друзей у меня не было, никто не согласился бы спрятать меня на время. Никто, кроме Евгения Сикорова, он был моей единственной надеждой и спасением, именно от него зависела теперь моя жизнь.

Наружность его была вполне заурядной — ничего особо приметного не было в посадке головы или во взгляде серых бесцветных глаз, ни в грубой линии подбородка, резко переходящей в шею. Пожалуй, самым удивительным и несообразным во всей его внешности были глаза. Говорят, глаза — зеркало души. Судя по ним, души у Сикорова не было. Но ведь это не так! У каждого человека есть некоторое подобие души, нечто вроде… Только глаза его были пусты, и казалось, что, если представить его лицо с закрытыми веками, на нем отразилось бы гораздо более осмысленности. Это становилось понятным после длительного общения с ним. Волосы у него были совсем светлые, коротко подстриженные — в общем, обыкновенные. Подбородок, словно обрубленный, резко переходил в шею, что придавало лицу некоторую смазанность черт, под которой следовало заподозрить бесхарактерность и пустоту. Но только на первый взгляд. Позже становилось ясным, что под туповатым выражением лица скрывается сильная воля и твердый характер, запрятанные так глубоко, как только возможно, что уже само по себе являлось интересной особенностью. Изредка проявляемая резкость, словно стальной блеск в глазах, давала основания полагать, что Сикоров — человек, способный на все. Внешность его удивительно портили губы — асимметричные, непропорциональные, большая верхняя губа и отсутствие нижней. Несколько морщин на лбу. Голос уверенного в себе человека. Впрочем, я никогда не находила в себе способности к дотошному анализу. Если мне и удавалось что-то понять, в большинстве случаев я пользовалась озарением свыше, интуицией, а не логикой. Я никогда не умела по внешности определить характер человека. Мне всегда очень хотелось правильно оценивать людей, но я не могла.

Я пыталась вызвать Сикорова на откровенный разговор о себе. Хотела понять, зачем он бросился мне на помощь. Сикоров много и охотно говорил о своем прошлом, о своей жизни, но ни слова обо мне. Из разговоров с ним я узнала, что родился он здесь. Семья была неблагополучной: отец пил сильно, мать — чуть меньше, но до запоев; в его доме были постоянные драки и склоки. Когда ему было девять лет, мать бросила их с отцом и ушла к другому мужчине — больше он ее никогда не видел. Отец окончательно спился и превратил квартиру в притон. Образумился только однажды — когда вмешалась милиция и решила забрать ребенка в детский дом. Сына он отстоял. Со своим отцом Сикоров жил очень дружно.

После окончания школы поступил в университет, на физический факультет. Особых талантов или способностей в нем не было, но благодаря усидчивости и терпению он закончил учебу на «отлично», с красным дипломом. После университета работал в каком-то НИИ, потом перешел в ту школу, где работает до сих пор. Два года назад умер его отец. Вторая жена отца никаких претензий на имущество или квартиру не предъявляла, потому что сразу же вышла замуж за одного из своих старых любовников. Сикоров жил в квартире один и ни разу не был женат.

Целыми днями (с утра до вечера) я торчала у телевизора, слушая подробности моего исчезновения.

Юлька, решила сообщить всему миру о том, что я пыталась докопаться до истины. Это становилось опасным и одновременно упрощало положение. Стал ли мир (общественное мнение) сомневаться в виновности Андрея? Миру было на это плевать. Плевать было всем, кроме одного человека. Кроме меня. Дни, когда я оставалась наедине с собой, полные мучительных сомнений и раздумий, пошли мне на пользу.

Долго размышляя обо всем происшедшем, я пришла к выводу, что поступаю правильно. Другого выхода у меня все равно не было. А вернее, этого возможного, другого выхода не допустила бы моя сестра.

Сикорову и Нонке я ничего не собиралась говорить о моем расследовании. Для них я просто залечивала руку и выжидала, пока не прояснится все. События следовали одно за другим — и меня стали считать мертвой. Это было очень кстати. Во-первых, я могла действовать в любом направлении, и за этими поисками и расспросами никто не заподозрил бы Татьяны Каюновой. Каюнова была мертва. Во-вторых, я могла пользоваться гостеприимством Ноны неопределенное время (мертвые не возвращаются). Итак, мне выгодно было считаться мертвой. Сикоров понимал: единственное, что еще оставалось мне делать, — только прятаться. На переднем сиденье обнаружили следы моей крови. Все складывалось великолепно. Все шло к завершению, и я чувствовала, что разгадка где-то здесь, рядом. Если Филядин не был убийцей, зачем он пытался меня убить? Только из-за того, что он рассказал?

Лежа на диване, глядя в потолок, я восстанавливала миллионы и миллиарды раз во всех подробностях картины убийства. Скорее всего убийца ждал мальчишку где-то поблизости от галереи Андрея — ждал, чтобы помешать ему войти внутрь. Показания матери Морозова: ребенок на кого-то жаловался, но его слова были оставлены без внимания, значит, он решил рассказать все тому, кому доверял. Андрею. Ребенок шел рассказать правду о человеке, которого знал Андрей! И убийца знал, что именно в то утро Дима собирается все рассказать. Поэтому дождался Диму возле галереи и помешал ему войти внутрь. Заставил пойти с ним в подвал. Почему ребенок, оставив всю свою решимость, беспрекословно пошел следом за ним? А мальчик был нелегкий, с характером и задатками настоящего маленького бандита. Значит, этот человек подавлял. Подавлял так, что мальчик привык ему подчиняться беспрекословно.

Следовательно, убийца имел над ним неограниченную власть. Нужно ли добавлять, что мальчик прекрасно знал этого человека. Знал об этом человеке все! Но Филядин не был знаком с Димой. Это главное противоречие. А ведь, кроме этого, все сходится. Только у Филядина была причина ненавидеть Андрея. И Филядину нельзя было допустить, чтобы Андрей кое-что о нем узнал. Кроме личной мести, еще боязнь разоблачения? Но Филядин не был (или все-таки был?) знаком с Димой Морозовым. Как же это узнать?

Покончив с Димой, убийца звонит в галерею по телефону-автомату рядом с воротами дома — там был только один телефон на весь квартал. И вызывает Андрея на место преступления. Он хорошо знает, что Андрей пойдет. Убийце важно, чтобы Каюнов побывал там, оставив следы своего пребывания — отпечатки пальцев. Тут удача улыбается — Андрей (словно по заказу) теряет блокнот, в котором записано о встрече с Димой и о том, что следует разобраться (потому что он знал — с Димой происходит что-то неладное). Каюнов милицию не вызывает. Для него вполне естественно действовать тайком. Понимает ли он, что его сразу же арестуют? Или просто находится в таком шоке, что не может ничего понять? Тем не менее он выскакивает на улицу, чтобы опознать труп. Зная характер моего ненормального и подлого мужа, можно заподозрить, что он не стал звонить в милицию, потому что решил покарать убийцу сам. И еще потому, что открытые действия просто противоречат его характеру. Интересное наблюдение: убийца звонит из автомата рядом с домом, но не существует ни одного свидетеля, сообщившего, что видел какого-то мужчину в указанное следствием время, звонившего из автомата на улице. Или подобных свидетелей не стали искать? Показания Андрея (про звонок в галерею) были широко освещены везде, но не откликнулся ни один человек! Хотя, может, кто-то и откликнулся, только мне этого не сообщили. В деле подобных бумаг не было. Я видела дело в кабинете у Ивицына. А может, убийца обладал заурядной внешностью и просто не привлек к себе внимания? Очень может быть…

Алеша и Тимур знали имя человека, преследующего Диму. Они решили поиграть в детективов, заявившись к убийце и сказав, что знают, с кем встречался Дима в то утро. Вот противоречие, которым воспользовалось так называемое следствие: в то утро Дима должен был встретиться только с одним человеком — с Андреем. Значит, дети знали все про убийцу, и, когда Дима погиб, они сразу же поняли, кто убил. Убийца увез их на Белозерскую (в красных «Жигулях») и там уничтожил. Скорей всего он расправился с ними прямо в машине. Если б он хотел это сделать в лесу, кто-то из детей обязательно бы убежал. За двумя угнаться невозможно. Впрочем, если дети были слишком напуганы… Нет, он точно убил их в машине! Он ведь не мог так рисковать!

Первый труп бросил в лесопосадке. Второй — отвез в мусорный контейнер возле станции. Значит, от второго трупа в машине могли остаться следы, например кровь… Кровь от тел, которые он расчленил. Нужно искать красные «Жигули»! Машину!

До поездки убийца снова звонит Андрею. Он должен вызвать свою глупую жертву на место очередного преступления. Не отличающийся большим количеством мозгов, Андрей не мог не пойти туда! Но до этого убийца подбрасывает в галерею портфель с орудиями преступления. Так, чтобы Каюнов обязательно нашел его… Что же касается Кремера, то он не убивал. Он просто хотел остаться в стороне и, не марая самому рук, забрать галерею.

Дальше включается случай: разозлившись, что с ним сыграли глупую шутку, Андрей бросает портфель в кусты. Да, вот еще что: значит, убийца знал, в каком месте бросит портфель, потому что прекрасно ориентировался в лесопосадке на Белозерской и знал, как именно должен идти человек, попавший в лес впервые, да еще в темноте. Андреи никогда не был на Белозерской и не мог знать о второй дороге. Значит, убив в машине детей, бандит отправляется в лес искать брошенный портфель, оставив на поляне машину. Находит быстро — он прекрасно ориентируется в лесу. И, только вернувшись, уродует трупы. Да, но, значит, он убил детей руками — в машине у него еще не было инструментов. И потом он разрезал детей на куски… В таком случае на одежде убитых могли остаться отпечатки пальцев. Должны были остаться! Но отпечатки пальцев нигде не были сняты. Никаких свидетельств об этом не существовало. Их просто прикрыли, как и все следствие.

Одежду скорей всего уничтожили. Драговскому, Ивицыну и компании было выгодно, чтобы от настоящего убийцы не осталось никаких следов. Они уничтожили все те мелочи, которые могли навести на след настоящего убийцы. Филядина? Этого я еще не знала. Но зато на портфеле, на инструментах — кучи отпечатков Андрея. Резонное следственное замечание: «Как вы можете утверждать, что они принадлежат не вам, если на них обнаружены ваши отпечатки?» И снова — дети едут с убийцей беспрекословно! Они не боятся! Или боятся, но все равно едут? Они не решаются рассказать правду другим, а в первую очередь идут к самому убийце.

Отношений с ним (таких, как у Димы) нет. Значит, они едут с ним потому, что привыкли ему подчиняться, потому, что он имел над ними неограниченную власть! Итак, убийца — это человек, хорошо знакомый всем троим, которому они привыкли подчиняться. Убийца — человек из близкого окружения детей! В этом направлении и надо искать! Шаг первый. Но дальше — история с подброшенными фотографиями, история, следующая за мной по пятам, которая не лезет ни в какие ворота. Человек, устроивший комедию с подделкой, обладал совершенно извращенным разумом, маниакальным безумием. Самое главное — то, что снимки были подброшены мне именно в тот день!

Женщина, сделавшая это, помогла убийце. Значит, соучастница. Разве кому-то нормальному придет в голову подбросить жене обвиняемого поддельные фотографии, чтобы, когда она предъявит их следствию, ее обвинили в подлоге, попытке запутать следствие и полностью дискредитировать в глазах суда, общественности и собственного мужа? Убийца имел верного соратника, и это женщина, явившаяся с фотографиями в мой дом. Вика. Так, кажется, она назвалась? Что ж, это пока единственный факт, который я имею в наличии.

Я знаю в лицо эту Вику. Ее следует найти. Именно с этого нужно начать. С помощью женщины я выйду на убийцу. Она связана с ним, находится в близких отношениях, в этом не следовало бы сомневаться. Но как ее искать? Фотограф! Нужно найти фотографа, изготовившего фальшивку. Его я тоже знаю в лицо. Он прекрасно знаком с Викой. Он рисковал попасть из-за нее в тюрьму, а из-за незнакомого, чужого человека так не рискуют. Скорей всего она тоже его любовница. Значит, я буду искать фотографа, который может изготовить хороший фотомонтаж, который не щепетилен в вопросах морали и закона, который часто снимает молодых женщин и имеет богатый выбор моделей и, наконец, которого я прекрасно знаю в лицо!

Как это сделать? Для начала — обойти все фотоателье и навести справки. Конечно, это колоссальная работа, но время у меня пока есть. И еще: у меня теперь есть план действий! Я собиралась начать поиски со следующего утра, но накануне вечером произошло событие, изменившее очень многое. Я узнала о нем из выпуска новостей. Нашли свидетеля, бывшего в Фонарном переулке и видевшего все, что произошло со мной на самом деле. Прошла почти неделя с того времени, как обнаружили мою машину, и все эти шесть дней я чувствовала себя в относительной безопасности. Я никак не могла ожидать такого удара. Позже Сикоров принес выпуски газет за этот день, и я получила полную, разностороннюю информацию.

«НАЙДЕН СВИДЕТЕЛЬ,

ЛИЧНО ПРИСУТСТВОВШИЙ

ПРИ ТРАГЕДИИ В ФОНАРНОМ ПЕРЕУЛКЕ!

ТАТЬЯНА КАЮНОВА ЖИВА»

После тщательных поисков был обнаружен свидетель, случайно присутствовавший в Фонарном переулке во время трагедии. Им оказался 45-летний бомж Анатолий. В ночь с 29-го на 30 ноября он ночевал в Фонарном переулке возле одного из складов, за сваленными в кучу ящиками, там же находился и все утро. Ящиков было много, они были расположены так, что дали возможность Анатолию спрятаться, поэтому его не обнаружили бандиты. Дальше мы передаем его рассказ, конечно, изменив кое-что из выражений, но смысл оставляя прежним.

«Все произошло очень быстро. С большой улицы в переулок завернула белая новенькая машина. Раздался дикий визг шин. Я удивился: мчаться на такой скорости в этом месте, и как не врезаться в дом? Потом в переулок въехала черная машина, и я понял, что она гонится за белой. Номер черной я не разглядел, а в марках не разбираюсь. Я очень перепугался, спрятался за ящиками, но в щель между ними все было хорошо видно. За рулем белой машины сидела женщина с длинными светлыми волосами. Нет, ее лица я не разглядел. В черной сидели пятеро мужчин. Один, высунувшись из окна сзади, стрелял (кажется, из пистолета). Было подряд три или четыре выстрела. Он попал ей в ветровое стекло. Кажется, женщина тоже была ранена, но если в нее попала пуля, то в руку или в плечо. Потом выстрел пробил шину белой машины, она завертелась (женщина, видимо, не справлялась с управлением). Я уж было решил, что она перевернется или взорвется. Белая машина была на значительном расстоянии от черной. Когда белая остановилась, из нее выскочила женщина и бросилась бежать. Я видел женщину со спины — она была одета в джинсы, темную куртку, а правой рукой прижимала к груди маленькую сумочку. Я еще удивился — вот странная, за ней гонятся, в нее стреляют, а она в сумку вцепилась. Правда, потом я подумал — может, за этой сумкой они и гнались? Левая рука женщины повисла — все-таки она была ранена. Женщина завернула за угол и скрылась. Черная машина остановилась, сидящие высыпали наружу, все пятеро, и бросились за ней. Но женщина уже исчезла. Как сквозь землю провалилась! Так закричал один из них, очевидно, самый главный, — жирный такой, морда красная, свирепая. Он заорал:

— Исчезла! Черт!..

Потом они ее долго искали там, куда она свернула, но не нашли. Женщины и след простыл. Это действительно было мистикой, потому что я сам раньше видел, что на той улице, куда она свернула, все двери закрыты и на всех — большие замки, а подъездов нет. За такой короткий промежуток времени спрятаться было негде. Маленький рыжий вернулся в машину, вытащил автомат и стал стрелять по белому автомобилю. Потом еще один тип вытащил автомат и тоже стал стрелять. Их главный просто рассвирепел, подскочил к маленькому, вырвал автомат, заорал что-то и дал по морде. Тот свалился, второй стрельбу прекратил. Тогда он сказал что-то остальным, и они принялись обыскивать машину, а те двое, с автоматами, отошли в сторону. Они выворачивали все ящики, вспарывали сиденья ножом и рылись в них. Но ничего не нашли. Тогда они прекратили поиски, главный пнул ногой в колесо и выругался, потом они сели в свою машину и укатили. Я поспешил побыстрее убраться из этого проклятого места…»

По словам Анатолия, он не обратился в милицию сразу же потому, что боялся парней из черного автомобиля.

Итак, теперь мы имеем ясное представление о том, что произошло в Фонарном переулке на самом деле. Остается только найти следы Татьяны. К счастью, теперь известно точно — она жива».

Да, сообщение о том, что я жива, лишило меня многих привилегий. Но все равно — другого выбора у меня не было. Я была обязана действовать дальше сама, на свой страх и риск.

Глава 8

Каждый день Сикоров приходил в определенное время с утра, и первым его вопросом было: «Выходили на улицу?»

Мне казалось, что, если я отвечаю «нет», ему становилось легче дышать. Сначала мне было очень приятно такое внимание, но позже оно начало меня раздражать. После находки подлого бомжа, сообщившего миру о том, что «слухи о моей смерти несколько преувеличены», Сикоров стал просто невыносим. Он не только запрещал мне выходить на улицу, но и зажигать вечером свет, не заложив картонкой и не занавесив окно. Даже Нонка возмущалась: «Ты держишь ее как в тюрьме!» «Это для ее же блага!» — спорить с таким доводом было невозможно. Но время шло, а выйти на улицу мне было необходимо. Мне, конечно же, следовало изменить внешность. Но как? Ведь ничего не было под рукой. А время шло.

Но однажды судьба мне улыбнулась. И произошло все вроде бы обычно — на первый взгляд. Однажды Сикоров пришел не утром, а вечером. На мой вопрос, почему он так изменил время, ничего не ответил. Он принес кучу всевозможных газет, и, усевшись на диване, я принялась взахлеб читать. Я дошла уже до третьей газеты, когда услышала слишком громкие голоса. Нонка и Сикоров разговаривали весьма необычно. Я тихонько встала с дивана и на цыпочках прокралась к двери. Они ругались — жестоко, со злобой, в дверную щель я разглядела их пылающие ненавистью лица. Я подумала сначала, что причина их ссоры кроется во мне, но позже поняла — здесь были глубокие и тайные разногласия, скрытые взаимоотношения. И совершенно не добрые и хорошие, как могло показаться вначале.

— Это невыносимо! Везде, всегда ты! Иногда кажется, что ты меня из гроба достанешь! Я не позволю… — шипела Нонка.

— Если ты еще раз в своей поганой жизни посмеешь даже намекнуть об этом, я сотру тебя в порошок! Каким образом — ты знаешь! Сволочь! Я терпел твои выходки, но сейчас ты будешь делать все так, как я скажу! — В голосе Сикорова звучал непривычный металл.

— Нет! — Голос Нонки сорвался на визг. — Нет! Нет! Я никогда этого не сделаю! Можешь разорвать меня в клочья, если хочешь! Но так, как ты сказал, не будет! Грязное ничтожество!

— Кому нужны твои вонючие клочья, жирная мразь! Я тебе сказал…

— Ну хватит! Я устала! Ты постоянно желаешь быть пупом земли, ты — жалкое, дешевое ничтожество! Почему кто-то должен тебя слушать? из страха? Только потому, что ты…

— Заткнись! А теперь я повторяю в последний раз — больше повторять не буду. Если ты не станешь делать так, как он сказал, ты можешь вернуться к первому способу! Это единственное, что я еще могу для тебя сделать. Запомни — это все! Не выполнишь в срок — можешь хоть головой о стенку биться три раза в день. Я тебя уже не спасу.

Нонка всхлипнула. Сикоров повернулся к двери. Я испугалась, что он меня засечет, быстро метнулась к дивану. И вовремя — только я схватила газету, как Сикоров уже входил в комнату.

— Ты только посмотри, что они пишут… — Я сделала вид, что хочу ему что-то прочитать, потом спросила: — Что-то случилось?

— Нет, ничего страшного. Просто непредвиденные проблемы. Обычные разногласия между близкими людьми. Так бывает.

— На работе или с Ноной поругался?

— Да ты не волнуйся, все в порядке, это так, бывает…

Мы уже давно перешли с ним на «ты».

— А…

— Надеюсь, ты не скучаешь?

— Ну, что ты…

— Я пойду. Завтра утром увидимся, как всегда.

— Счастливо.

Дверь за ним захлопнулась, я вышла на кухню. Нонка сидела за столом и плакала.

— Что произошло?

Я села рядом, полуобняла ее за плечи.

— Понимаешь, у него отвратительный характер, ион всегда такой был. Думаешь, почему он до сих пор не женат? Он считает, что все должны заниматься тем, чтобы ему угождать, выполняя все требования и прихоти беспрекословно, и причем попробуй только пойти против или что-то не так сделать! Он умеет бить по самому больному месту. Скотина… Как бы я хотела хоть раз в жизни пойти этой мрази наперекор. У меня всегда не хватало воли. Боже мой, как бы я хотела…

Я принялась ее утешать. Нонка поссорилась с Сикоровым, значит, она все сделает теперь ему назло. Около получаса я подводила ее к своей цели. Когда почва была достаточно обработана, я сказала:

— Нона, мне надо выйти на улицу. И не только завтра, а вообще каждый день.

Так как возмущения или протеста не последовало, я продолжила:

— Но для этого мне следует как-то изменить внешность.

После этих слов я принялась жаловаться на судьбу. Я несла дикий бред (сейчас даже не могу точно вспомнить какой), и Нонка клюнула. Принявшись мне сочувствовать, она сказала, что у нее дома есть черный парик как раз моего размера и что она может мне его презентовать. Это мне и было надо! Итак, она пообещала принести парик и поклялась не говорить Сикорову ни слова о том, что я выйду. Я сказала Ноне, что уйду сразу после утреннего визита Сикорова и вернусь еще до темноты. Сикоров не хотел, чтобы я выходила, — Нонка нашла способ ему отомстить: меня выпустить. Я по праву могла гордиться тем, что нашла к ней верный подход, верный парик выглядел ужасно. В нем я была похожа на страшную ворону с выщипанными перьями. Я увеличила губы с помощью красной помады, безбожно намазала тушью глаза и сама себя не узнала. «Потрясающе! — воскликнула Нонка. — У тебя просто талант!» Я скромно промолчала. Выйдя на улицу, почувствовала себя узницей, вырвавшейся на волю.

Я помнила все самые крупные фотоателье, знала, где они находятся. Так же, в качестве запасного варианта, у меня были фотографы, работающие на заказ для кинокомпаний, крупных журналов, газет, но обращаться к ним следовало в последнюю очередь. Если б я пришла к кому-то из них с речью про выгодный заказ, ни один из них не дал бы мне адрес нужного человека, скорее всего они попытались бы уговорить меня воспользоваться их услугами. Но крупные государственные ателье такими вещами не занимались, следовательно, конкуренции быть почти не могло. Но могло быть то, что они не знали нужного мне адреса. Самым тяжелым была полная неизвестность — никогда в жизни мне не приходилось заниматься подобными поисками. Откуда было знать, пожелает ли вообще кто-нибудь разговаривать со мной? Не сохранилось и самих снимков — они остались в милиции. Я как-то забыла поинтересоваться у Роберта, куда они делись. В деле их не было — это точно. Впрочем, я, конечно же, не собиралась предъявлять их в виде образца работы. Начать я решила с крупного фотоателье, расположенного на Центральном проспекте. В прошлом я заказывала в нем фотографии несколько раз. Было утро, до обеда оставалось достаточно времени. В маленьком, хорошо обставленном салоне сидели несколько человек. За столом принимающая заказы девица уткнулась носом в журнал. Толкнув тяжелую дверь, я очутилась внутри. Скучающие клиенты окинули меня безразличными взглядами.

— Слушаю вас, — сказала девица, — какие фотографии хотите заказать?

— Девушка, моя просьба немного необычна. Дело в том, что я ищу одного фотографа, который работал у вас.

У меня не было ни малейшей гарантии того, что тип, которого я ищу, вообще где-то работал. Но спрашивать без подобной фразы (он у вас раньше работал) было невозможно — девица просто меня послала бы. Стоило рискнуть: а вдруг он действительно был работником фотоателье до того, как занялся такими вещами?

— А как его фамилия?

— Фамилию я, к сожалению, не помню. Кажется, он уволился несколько лет назад. Ему около шестидесяти лет, маленького роста, он может изготовить прекрасный коллаж из нескольких фотографий, я прежде заказывала ему…

— Такого не помню. Подождите минутку, я пойду спрошу.

Через несколько минут девица вернулась с полной женщиной, которая принялась говорить без умолку, Нет, такого фотографа она не знает, последние пять лет у них никто не увольнялся, это точно. Делает коллаж? Это очень сложная и необычная работа, за нее возьмется не каждый, никто из работающих здесь такого не делает, она не знает никого похожего. Скорей всего это ошибка. Вежливо извинившись, я покинула ателье. Неудача меня не сильно расстроила — впереди их ждало еще пять.

Во второй принимал заказы мужчина весьма преклонного возраста, очевидно, истосковавшийся по дамскому обществу (в ателье было пусто), потому что изливал мне душу целых полчаса. Говорил обо всем — о ценах, о погоде, политике, кроме интересовавшего меня предмета. Наконец, на мое счастье, вышел сам фотограф, быстро и четко объяснивший, что уже пятнадцать лет он работает здесь один и что ни один нормальный фотограф не станет делать коллаж. Это вообще чушь какая-то!

В третьем заказы принимала жуткая хамка — она послала меня подальше и орала при этом минут пятнадцать. Я не добилась ничего. Тогда пришлось обнаглеть. Узнав в справочном по 09 номер телефона этого фотоателье я позвонила прямо директору, представилась заместителем редактора «Вечерней газеты.» и спросила про нужного мне фотографа, после чего самым вежливым образом мне была предоставлена вся информация. К сожалению, она абсолютно ничего не содержала — про такого они не знали. Интересно, как отреагировала бы газета «Вечерняя газета.» на мою ложь? Впрочем, на это мне было плевать. Человек, находящийся в розыске, объявленном милицией и мафией, очень отличается в своих поступках и мыслях от других людей.

В четвертом снова ничего не знали. Пятое было закрыта на ремонт. Начался обеденный перерыв. Я уселась на скамейке в сквере. Мимо сновали люди, никто не узнавал меня, даже не смотрел в мою сторону. Я просидела в сквере ровно шестьдесят минут. Потом поднялась и пошла дальше.

В начале четвертого я вышла из городской справочной с адресами еще трех крупных фотоателье и четырех мастерских фотохудожников (один из которых работал в какой-то газете, был членом Союза журналистов и т. п. Этого я отмела сразу). Первое ателье было захолустным, крохотным, расположенным в новом микрорайоне. Мне пришлось добираться до него автобусом полчаса. Там я ничего не выяснила, но вся поездка отняла у меня час. Зато второе ателье было расположено рядом с автобусной остановкой, в переулке, спрятанном посреди высоких домов, поэтому я и не приметила его сразу. Клиентов в нем не было. За столом сидел молодой парень, на все мои вопросы отвечавший: «Ничего не слышал, не знаю». Я уже собралась выходить, как из какой-то двери вышел высокий седой мужчина и спросил:

— Вы кого-то ищете?

Я подробно изложила ему суть дела (в седьмой раз за сегодняшний день). К моему великому удивлению, он задумался:

— Вы говорите, коллаж? Лет шестьдесят, да?

— Да, именно так.

— Знаете, это, наверное, Эдик. Он раньше здесь работал.

— В этом ателье?

— Да. Лет десять назад. Он тогда еще смеха ради делал подобные вещи. Потом его уволили. Долго о нем ничего не было слышно, но теперь он, кажется, открыл мастерскую. Он снимает манекенщиц и фотомодели, зарабатывает большие деньги. Я попытаюсь найти вам его адрес.

Он куда-то долго звонил и с кем-то разговаривал. Наконец записал что-то на листочке бумаги и протянул мне:

— Вот. Я не уверен, конечно, что вы искали именно его, но по описанию вроде бы все сходится. Поэтому вы лучше поезжайте и посмотрите сами.

Выйдя из фотоателье, полной грудью вдохнула холодный, напоенный бензиновой гарью воздух. На моей ладони лежал бесценный клочок бумаги. Словно по иронии судьбы, дом, который я искала, находился ровно в двух кварталах от моего дома. Сколько раз я проходила мимо двухэтажного особнячка, в подвале которого находилась мастерская, не зная, с какими целями мне придется сюда войти однажды. В поисках нужного адреса я прошла мимо моего дома. Начало темнеть, в окнах горели огни. Пустыми и темными были окна моей квартиры. Словно в них отражалась вся моя боль. И я подумала, что, наверное, непоправимое, страшное горе — невозможность вернуться домой. Вернуться домой — к человеку, который тоже никогда не вернется назад.

Мастерская Эдика располагалась в глубине двора, на первом этаже трехэтажного дома, вход был прямо со двора. Над дверью висела табличка — «Фотоателье», в окнах — цветные стекла. Вид богатый и благопристойный. Все закрыто, заперто. Я дернула за ручку, из окна второго этажа выглянула тетка в бигуди и крикнула, облокотившись о подоконник:

— А он уже ушел!

— Давно?

— Да с час назад. Он вообще долго тут не сидит, сутра приходит часика на два — и все. А сегодня почему-то задержался.

— Он разве не здесь живет?

— Нет, у него квартира на Юго-западе, на улице Студенческой, кажется. Ему очень далеко ехать.

— А он с утра в какое время бывает?

— Часиков в десять-одиннадцать. Может, ему передать что?

— Нет, я завтра сама приду.

Соседка явно была настроена на долгую беседу. Я решилась:

— Скажите, а его приятельница, Вика, темненькая такая, худенькая, сегодня была?

— Вика? Так она ж на неделю в круиз уехала, по средиземноморью. Завтра, кстати, приезжает. А вообще она тут бывает нечасто — он ее уже почти не снимает, да и отношения у них какие-то прохладные. А вы что, его знакомая?

— Да. Я должна была сегодня к нему прийти, да вот опоздала немного. Я думала, что Вика уже приехала. Ну ничего, завтра приду опять.

И я ушла, несмотря на явное желание соседки продолжить разговор. Это была маленькая, но уже настоящая победа. Вика… Девушка с темными волосами… Она существует! Даже соседки знают об их отношениях! И ее на самом деле зовут Вика! Ради этой бабы он лгал. Он ее больше не снимает — значит, манекенщица или фотомодель. А может, просто какая-то неудавшаяся актриса.

Спустившись на квартал ниже, я попала прямо к дверям телефонной станции, обслуживающей этот район. Тут меня осенило (признаюсь, совершенно идиотской была догадка!). Но утопающие хватаются даже за последнюю соломинку. Утренний звонок из телефона-автомата возле ворот дома № 15. Улица Красногвардейская относилась к этому району. Я толкнула пружинистую дверь телефонной станции — и напоролась прямо на вахтершу.

— Вы куда? — Бабка принадлежала к породе вахтеров, которых нельзя прошибить даже динамитом.

— Мне нужно поговорить с главным инженером.

— Пропуск!

— Простите?

— Вход по пропускам! Посторонним вход запрещен. Вы что, читать не умеете?

Над вахтой висела такая табличка, но я ее не заметила.

— Вы понимаете, это насчет моего телефона…

— Пропуск!

Это было бесполезно. Я ушла, но не собиралась сдаваться. А потом появился благоприятный случай. Впрочем, скорее удобный, чем благоприятный. Средства выбирать не приходилось. По улице шла женщина, которую я прекрасно знала, — некая журналистка, собкор газеты «Центральная трибуна». В руках она держала сумку. Она была автором одной из множества разоблачительных статей в мой адрес. Когда-то давно, еще до трагедии, она брала у меня интервью. Мне не нравилось ее лицо — вечно лживые, бегающие глазки. Разоблачительная статья из-под ее пера появилась одной из первых. Но это не было главным. Главным было то, что в сумке О. постоянно носила редакционное удостоверение. Тогда, в прошлом, я хорошо знала об этом. Не было ни капли сомнений — я знала, что буду делать. Я пошла за ней следом. Этот район был знаком мне как свои пять пальцев. Рабочий день давно закончился, и людей на улицах было немного. Я прекрасно освоила систему проходных дворов и скрытых подъездов — однажды по этому пути мне пришлось бежать от двух надоедливых поклонников. Она жила в другом районе и ничего не знала о проходных дворах. Когда мы подошли к самому удобному для меня месту, я резко бросилась к ней, вырвала сумку из рук, ударив кулаком по лицу, чтоб она разжала руки. Я действовала стремительно и быстро — сумка оказалась у меня. Бросилась в подворотню. Тогда она стала кричать. Побежала за мной, но сразу же заблудилась. Сначала я слышала ее дикие крики и шаги. Потом все смолкло. Наверное, она вернулась на улицу. Я вся дрожала и чувствовала себя ужасно. В мыслях было легко, но проделать все это было слишком тяжело. Так страшно и стыдно, что…

Стыд и отчаяние жгли меня раскаленным железом. Ни разу за всю свою жизнь я не взяла ни одной чужой вещи. Ни разу не ударила человека. Я просто представить не могла, как можно взять вещь, которая тебе не принадлежит. Это жило в моем сознании, укоренилось в крови. Но теперь я сидела на лестнице в чужом подъезде и была бандиткой и воровкой, жалкой грабительницей, потрошительницей сумок, грязным кулаком размазывающей по лицу слезы отчаяния и боли. Человек, доведенный до черты, уже другой человек. Прежним остается только тело, да и то не всегда. Преодолевая отвращение, я рылась в сумке. Ничего ценного в ней не было, кошелек я даже не раскрыла. Из внутреннего карманчика вытащила синюю книжечку с тисненной золотом надписью «Пресса». Прическа О. была похожа на мой парик. Я бросила сумку со всем содержимым там, на лестнице, и пошла к телефонной станции.

Когда я просунула в окошечко удостоверение, вахтерша преисполнилась безмерного ко мне уважения и, пробормотав: «Что ж вы сразу не сказали?», вызвала главного инженера. Это был мужчина средних лет приятной наружности. Я приступила к делу.

— Наша газета занимается делом Андрея Каюнова. Вы, вероятно, слышали или читали об этом.

— Да, я читал вашу статью. Простите за откровенность, но мне показалось, что вы были слишком резки. Нельзя писать о людях так, как вы написали о Татьяне Каюновой.

Я чуть не бросилась ему на шею, но вынуждена была резко его прервать:

— Если вы не возражаете, перейдем прямо к делу. Так вот, мне хотелось бы кое-что у вас узнать. Ободном звонке. Звонить должны были 26 июля из автомата, расположенного возле дома по Красногвардейской, 15, около одиннадцати утра.

— Вы что, проверяете показания Каюнова?

— В некотором роде.

— Вы имеете в виду междугородний звонок?

— Нет, в черте города. Звонили также на Красногвардейскую.

— Ваш вопрос жутко наивен.

— Что вы имеете в виду?

— Но ведь невозможно регистрировать все звонки по городу! Ни на одной телефонной станции нет подобной аппаратуры. И не может быть. Конечно, если за телефоном, по которому звонили, не было установлено наблюдение. Но тогда требуется особое разрешение, вы должны предъявить документы, подписанные следователем или прокурором, по которым я могу предоставить вам подобную информацию.

— Наблюдение не велось.

— Тогда это совсем невозможно! Мы же не можем регистрировать все звонки, кто кому звонит — на сто пятьдесят тысяч номеров!

— Значит, вы уверены в том, что получить информацию, был ли такой звонок, невозможно?

— Твердо уверен. Это абсолютно невозможно!

— Что ж, большое спасибо.

Уже совсем стемнело. Медленно, неторопливой походкой я возвращалась в свое убежище. Усмехалась про себя — пробиваясь всеми правдами и неправдами на телефонную станцию, я слишком многого хотела от этой страны.

Нонка волновалась, куда я пропала, и уже решила, что меня убили. Я взглянула на себя в зеркало — парик полностью растрепался, рассыпался и мой грим. Сняла парик — волосы были липкими и потными.

Потом я осталась одна. Вспомнила, как; прощаясь с инженером, мне захотелось сказать: «Спасибо за ваши слова о Татьяне». Но я не сделала этого. Сказать подобное было невозможно.

Глава 9

Утром я прихватила в Нонкиной кухне нож. Из детективов, из кино я знала, что в таких случаях принято брать с собой пистолет, но пистолета у меня не было, да и не могло быть. Поэтому пришлось довольствоваться ножом. Хоть какое-то оружие, которое придавало мне уверенности. Узнав, что я хочу уйти совсем рано, не дождавшись прихода Сикорова, Нонка впала в истерику. Но я ушла — это было необходимо. Фотограф должен был узнать меня в лицо, этим я собиралась нагнать на него страху, поэтому я не стала использовать Нонкин парик, а просто повязала голову платком.

Потом я стояла возле его мастерской. Окна были распахнуты, слышались женские голоса, и сквозь них пробивался солирующий мужской. Хорошо знакомый мне голос. Я решила ждать до тех пор, пока посетительницы не уйдут, и спряталась в одном из парадных двора. Минут через двадцать из мастерской выпорхнула стайка девиц в весьма откровенных для утра нарядах, дверь за ними захлопнулась. Вскоре я нажимала крохотную кнопку звонка.

— Вы ко мне? — спросил человек, которого я искала.

— Да. Я хотела бы поговорить с вами об одном заказе…

— Пожалуйста.

Он посторонился, дав мне войти, я поняла, что остаюсь не узнанной. Мы вошли внутрь. Мастерская была огромной студией, обставленной с роскошью. О вкусах владельца ярко свидетельствовали застекленные снимки обнаженных девиц, множество широких диванов и затененных ламп. В глубине, возле стены, притаилась фотоаппаратура, словно бедная родственница в порочном притоне. Эдик был слишком неподходящим типом для столь усердного кобелирования.

— А как поживает Вика?

— Вика? Вы ее знаете?

— Да. Она рекомендовала мне вас. Сказала, что вы можете удачно, ну, скажем, совместить несколько фотографий так, чтобы мужчина, изображенный на одном снимке в щекотливой ситуации с одной женщиной, оказался на нем с другой. Вы меня понимаете, да? Это, конечно же, очень тонкое, деликатное дело, и оно будет хорошо оплачено.

— Что ж, — его рот растянулся в мерзкой ухмылочке, — конечно, подобное сделать можно. Но это будет стоить не менее семисот баксов, если вам подходит цена.

— Да, разумеется.

— Фотографии у вас с собой?

— Только снимок мужчины. Вика сказала, что женщину можете подобрать вы сами… Было бы желательно, чтоб не возникло вопросов с ее стороны, чтоб ей это было знакомым… ну, в общем, вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, но это уже дороже.

— Согласна. Женщину я могу выбрать сама?

— Если вы так хотите…

— Я хочу, чтобы это была Вика.

— Вика? Но она уже не снимается, да и потом…

— Я хочу, чтобы была Вика!

— Это, к сожалению, невозможно! Она больше не снимается, после… Впрочем, вы должны об этом знать…

— После истории с Каюновым?

Он отшатнулся от меня, его лицо посерело. Я медленно сняла косынку. Мне показалось, что его хватит удар. По лицу прошла судорога, оно стало сначала белым, потом — красным, потом — бордовым, потом приобрело синюшный оттенок, я испугалась, что он умрет.

— Вы… вы… — Он хрипел так, словно кто-то сдавил ему горло.

— Вижу, вы меня узнаете.

— Уходите! Что вам нужно? Уходите отсюда!

— Так как насчет Вики?

— Я не знаю никакой Вики!

— И давно вы ее не знаете? Может, и с ее приятелем вы незнакомы?

— Не… я… я его не знаю!

— А приятель-то, между прочим, убийца. И вы с ним под статью пойдете. А статья-то расстрельная.

— Я… тут… ни… при… чем… уходите…

— Я все про вас знаю. И про вашу запоздалую страсть знаю, и полное имя приятеля-убийцы знаю, и почему Вика вас подставила…

— Если вы знаете, почему вы здесь? Вам, кажется, уже показали, на что они способны?

— Через неделю (ровно через неделю!) состоится пересмотр дела Каюнова в суде. Судебный аппарат будет заменен, и вместо ваших любимых Драговскогос Ивицыным будут другие люди. А вам будет предъявлено обвинение в соучастии!

— Невозможно!

— Почему? Ведь вы лгали следствию, покрывали убийцу!

— Стал бы я ради этой сволочи лгать? Пусть он сдохнет!

— Вот и прекрасно! Если ваша Вика тоже так думает…

— Оставьте ее в покое!

— Адрес — и оставлю!

— Не знаю никакого адреса!

— Неужели?

— Не знаю! Плевать я на ваш суд хотел!

— Вы это уже доказали, поэтому охотно верю. И я, пожалуй, действительно бы оставила вас в покое, если бы не одно неприятное обстоятельство…

— Какое?

— А то, что Вика к убийству не имеет отношения, и повторный пересмотр дела никак ее не затронет. Ведь вы так умело объяснили мне только что возможность заказчика самому выбрать образец. Фотографии сделали вы. И показания давали вы. А я, со своей стороны, покажу, что в мою квартиру фотографии принесли вы! Могу я изменить свои показания? Так что ваша Вика пролетает, как фанера над Парижем! А вот вы… вы будете отвечать перед судом. Признайтесь, ведь вы ничего не слышали о пересмотре дела. Ваши милые приятели вас не предупредили, наоборот, в одну из последних встреч заверили, что все будет хорошо. Видите, как они поступили с вами? С другой стороны, если б в моих словах не было смысла, зачем бы я пришла к вам? Мне нужен адрес Вики. Адрес Вики — и никаких показаний я изменять не буду!

Он дышал тяжело, хрипло, и крупные капли пота стекали по сморщенной шее. Нижняя трясущаяся губа отвисла, словно мокрая тряпка, обнажив ряд кривых желтых зубов. Передо мной стояло обезумевшее, почти загнанное в угол животное. Инстинктивно я почувствовала, что сделала верный ход.

— Жилмассив Кировский, 139-й автобус, остановка «Сокольничий проезд», улица Лесная, дом 89, квартира 141, четвертый этаж.

— Вот это уже другой разговор. Но если вы мне солгали…

— Мне незачем…

— И прекрасно.

Потом вытащила из сумочки нож и засмеялась при виде того, как дернулся от меня Эдик, как затряслись его руки и панический ужас поселился в глазах. Я взяла в руки провод телефона и быстро его перерезала.

— На случай, если решишь предупредить подружку.

Глазами перепуганного кролика он уставился мне вслед.

Кировский жилмассив был построен совсем недавно и представлял собой скопище беспорядочно разбросанных высотных коробок. Собственно, никакой Лесной улицы и не было. То есть она, конечно же, существовала, но более дикой нумерации домов мне не приходилось встречать. После 3-го шел 47-й, а после 47-го — 9-й. Я блуждала среди многоэтажек полчаса. Как в типичном спальном районе, людей вокруг не было. Наконец я наткнулась на выписанные черной краской на стене цифры «89» и устало перевела дух. Это была шестнадцатиэтажка с двумя подъездами, над каждым из которых висел список жильцов. Квартира 141 находилась во втором подъезде, была записана на мужскую фамилию А. П. Константинов. Изучая список жильцов, обернулась. Чуть в отдалении от подъезда стояли знакомые мне красные «Жигули».

Я шла по верному следу. Лифт был до невозможности заплеван и грязен. Я не успела позвонить, как дверь под номером 141 распахнулась. На пороге стояла крупная девица с белыми волосами и невероятным количеством косметики на лице.

— Вам чего? — спросила она. Отступать было некуда, да я и не могла.

— Мне б Вику.

— Вику? А… — Выражение лица стало более мягким. — В общем-то, она сейчас… Я, в общем, не знаю, она… А что, срочное?

— Да вроде бы.

— Это насчет нового кабака?

— Почти.

— Ну заходи. Она, вообще, в отрубе, с ней говорить нельзя. Тебя как зовут?

— Рита.

— А я вот забежала к ней утром, ненадолго так, поболтать, мы раньше работали вместе в «Парадизе», слыхала? А потом… Ну, сама, наверное, знаешь, что с ней стряслось.

Я окинула девицу пристальным взглядом, по своеобразной округлости бедер мне стало ясно, кем она работала в ночном кабаке «Парадиз». Мы вошли в большую комнату с двумя окнами, почти без мебели, залитую дневным светом. Возле одной стены стояла огромная круглая кровать на полкомнаты. Пышный ковер заглушал шаги. Стены были побелены известкой. На кровати лежало некое подобие человека. Это была женщина, еще молодая, с открытыми глазами. В них застыло какое-то страшное выражение, так выглядят пустые глазницы мертвеца. Но стоило посмотреть в них более внимательно, чтобы с трудом уловить еле заметную искорку жизни. Черты лица заострились, под глазными впадинами сияли иссиня-фиоле-товые круги на желтом фоне, губы были почти черными, да и кожа вокруг тоже выглядела черной. Мне стало страшно. Женщина лежала на спине, широко раскинув по одеялу руки. На ней был коричневый шерстяной свитер, доходивший почти до колен, и вытертые джинсы. Длинные волосы доставали до пола, голова была запрокинута. Склонившись, я узнала жалкое подобие той красивой женщины, приходившей ко мне, той, что была изображена на фотографиях.

— Она говорила мне, что Эдик связывает какое-то крупное дело с «Бешеной лошадью». Вроде бы ей тоже светили большие бабки.

— Что с ней?

— Героин. Она же дура, она же бухнет все сразу, вот и выходит обычный эффект. Сутками лежит. Отруб полный.

— Давно это?

— Как из «Парадиза» ушла.

— Разве ее Эдик на иглу посадил?

— Нет. Тот, другой. Ну, ее постоянный, ты ж знаешь. Слышь, мне пора уходить. Тебе в какую сторону?

— Да, собственно, хотела…

— Оставаться тебе тут не надо, в любую секунду может этот псих заявиться. Ты что, его не знаешь? Он же сдвинутый, в два счета прирежет. Так что пошли, дверь закрывать не будем. Все равно тут ни хрена нет. Бабки у Эдика.

— Когда она очухается?

— Не раньше завтрашнего вечера.

Мы с девицей вышли из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В подъезде я спросила:

— А машина? Она ее что, уже не водит?

— Машину псих подарил, вот и ездит. Она почти за руль не садится. Он ее как ягненка в лапах держит, она у него вся шелковая ходит. А что же ей еще делать? Если б не он, ее б один раскрутил — и концы…

— Он ей достает?

— Да, все то же. А раньше она мешалась на шале и коксе. Он ей все доставал. Он с ней все, что хочет, делать может. В общем, сплошной кошмар.

— А ты его видела?

— Пару раз. Но вообще он с посторонними не встречается. Прошлой зимой в «Парадизе» она меня с ним познакомила. Она тогда еще на себя была похожа.

— Когда, ты думаешь, он к ней придет?

— Вечером. Сегодня. Я знаю. Я его боюсь.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Подъехал автобус, девица подождала, когда я в него сяду. Вернуться было невозможно. Мне показалось, что она следила специально, уеду ли я. Она стояла на остановке долго, потом скрылась из виду. Я не сомневалась, что она поспешит вернуться в квартиру Вики, чтобы подобрать оставшиеся наркотики. Откровенность этой девицы была откровенностью наркоманки, оставшейся без своего зелья.

Автобус катил по направлению к городу. По дороге разыгравшееся воображение не давало покоя. На стекле возникала картина: кто-то (человек без лица, убийца) подходит к двум мальчикам, говорит с ними, они садятся в красные «Жигули» и двигаются по направлению к Белозерской. Находилась ли в машине Вика? Нет. За рулем был убийца. Дети ехали с ним беспрекословно, с человеком, которому привыкли подчиняться. Где еще существует беспрекословное подчинение, полное уничтожение воли одного человека другим? В школе! ЗНАЧИТ, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ИМЕЛ ОТНОШЕНИЕ К ШКОЛЕ! Действительно, к кому еще могли так привыкнуть дети из приличной семьи? Только к человеку, которого видели очень часто, а может, и каждый день. Филядин? Имя стучало в висках. Фирма Филядина спонсирует журнал мод (Вика — бывшая «фотомодель» из кабака «Парадиз»). Фирма Филядина занимается благотворительностью — Юля постоянно связывалась с организациями, оплачивающими детские турпоездки. Значит, до вечера (вечером я собиралась вернуться в квартиру Вики, чтобы дождаться ее приятеля) мне следует съездить в школу.

В школу, в которой работал Андрей. Чтобы поговорить (если получится) с детьми из класса.

Я рисковала столкнуться с Сикоровым, поэтому решила позвонить ему и повесить трубку. Но мне повезло — Сикорова на работе не было. В школу я заходила только один раз, но запомнила, где висит расписание уроков. Школа работала только в первую смену.

Третий урок начался двадцать минут назад. Осторожно приоткрыв дверь класса, я увидела человек десять детей, бегающих по классу. Учителя не было. Меня увидела бойкая девчонка:

— Вы к нам?

— Учителя нет?

— Нету! Кадров не хватает, — сказала бойкая девятилетняя девчонка.

Десять пар глаз уставились на меня. Я вошла в класс, прикрыв за собой дверь.

— А вы кто? — спросила девчонка.

— Да я, собственно, хочу вас кое о чем спросить.

— Вы из милиции или журналистка?

— Почему так думаешь?

— А к нам все время ходили то журналисты с камерами, то из милиции, все про Диму спрашивали. Вы тоже про Диму?

— А почему вас так мало?

— А урока ж нет, остальные ушли. Мы те, кому ехать далеко. Так вы про Диму?

— А вы Алешу с Тимуром любили?

Мой вопрос застал их врасплох, и мальчик в очках сказал серьезным тоном:

— Мы их помним.

— Вы обязательно должны их помнить, — так же серьезно сказала я, — есть вещи, которые нельзя забывать.

— Вы не из милиции, да? — спросил еще кто-то.

— Нет, не из милиции, и я не журналистка.

— А я знаю, кто вы, — вдруг вмешалась маленькая девочка с двумя косичками, в скромном платье, тихо сидевшая в углу. — Вы жена Андрея.

Дети обернулись к ней, она покраснела:

— Я видела ваш портрет в журнале, вы в жизни такая же.

И это несмотря на косынку и весь мой маскарад! Да, с детьми определенно опасно иметь дело. Я растерялась.

— Да вы не бойтесь, мы вас не сдадим, мы ж не шестерки какие-то, — сказала бойкая девчонка, — мы ж знаем, что вас ищут.

— Ну да, — сказал мальчик в очках, — мы не верим, что Андрей их убил. Не верим и никогда не поверим. Андрей не такой. Его расстреляли?

— Еще нет. Через месяц.

— И ничего сделать нельзя?

— Пока не знаю.

— А если мы расскажем вам то, что в милиции не сказали, вы его спасете? — спросила тихая девочка с косичками.

Я посмотрела на десять пар детских глаз и сказала:

— Спасу.

— Знаете, почему мы решили, что это не Андрей убил? — спросил мальчик в очках.

Они называли моего мужа очень ласково, просто по имени — Андрей.

— Дима хотел рассказать все Андрею. Мы не знали, кто за ним ходит, он нам ничего не говорил, но догадывались, что с ним что-то нехорошее происходит. Он был раньше нормальный, а теперь, если кто подходил к нему неслышно или со спины, начинал кричать. Если до него кто-то дотрагивался — дрожал всем телом. Они ходили втроем — Дима, Алеша и Тимур. Когда нашли Диму, мы играли в школьном дворе. Лешка ревел, а Тимур сказал: «Мы знаем, кто это сделал». И добавил: «Жаль, что он ничего Андрею не успел рассказать. Андрей бы помог. Ему только Андрей помочь мог, никто больше». Потом они ушли содвора и больше не появлялись, а через день их нашли. На Белозерской. А в мае мы ездили на Белозерскую с экскурсией — там есть военная батарея. Мы три дня жили в поселке и облазили весь лес вдоль и поперек.

Экскурсии организовал наш классный с каким-то мужиком из коммерческой фирмы.

— Андрей ездил?

— Нет. Только классный и тот мужик. Вернувшись, мы рассказывали о поездке Андрею, и Андрей сказал: «Вот здорово, а я ни разу в жизни не был на Белозерской».

— А к классному как вы относитесь?

— Никак. Он хитрый, изворотливый и жутко злопамятный. С ним лучше не связываться. Он всегда делает так, как ему надо. Он Димку не любил, зуб на него имел, потому что Димка когда-то давно его обхамил. Все время Димку к директору таскал, мамашу вызывал, отчитывал постоянно, оставлял после уроков. Димка его тоже терпеть не мог.

— А тот мужик?

— Его классный привел, сказал, что его приятель — президент коммерческой фирмы и в целях благотворительности оплатит и организует нам поездку на Белозерскую. Мы ехали туда на импортном автобусе.

— Как его фамилия? Как он выглядел?

— Высокий, черный такой. Глаза злые, уши торчат. Морда белая. Фамилия со страной связана: Норвегии… Швецарин… Швеции… Финляндии… Да, вот: Филядин.

— И классный сказал, что это его приятель?

— Да. Они, мол, много лет знакомы, и его друг занимается благотворительностью.

— А Дима ездил? Тимур с Алешей?

— Все ездили.

— И познакомились с этим мужиком?

— Конечно, как и мы все.

В коридоре послышались шаги, мы замолчали. Дети были безумно счастливы-тем, что участвуют в таком таинственном приключении.

— Ну, мне пора идти. Спасибо вам.

— Мы помогли?

— Очень. А вы не помните, чьей идеей была поездка?

— Сикорова! Он все время только и говорил о том, как хорошо он придумал.

На прощание какой-то мальчик (он молчал на протяжении нашей беседы) крикнул:

— Так вы спасете Андрея? Мы без него скучаем!

И я повторила:

— Спасу.

Дети не понимали, что такое смерть.

Я вышла из школы. Кровь стучала в висках: Филядин — Сикоров, Филядин — Сикоров. Сикоров знаком с Филядиным. Неужели Сикоров поставлял мальчиков из школы Филядину? Сикоров — в этой банде. Тогда почему он не выдал меня убийце?! Я не сомневалась, что со временем найдется ответ и на этот вопрос. Я бродила по улицам, пытаясь разобраться в своих мыслях. Начинало темнеть.

Дверь в квартиру Вики была приоткрыта по-прежнему. Вика так же лежала на кровати, запрокинув голову. Правда, теперь дышала она тяжело, с присвистом и, кажется, вставала (каким бы нереальным это ни было). Тапки лежали на середине ковра, а стул возле стены был перевернут. Я обошла всю квартиру и решила спрятаться в стенном шкафу в коридоре. Шкаф находился в передней, прямо напротив распахнутой двери — из него все было видно и слышно. Я влезла внутрь, забилась среди каких-то тряпок, прикрыла за собой дверцу, оставив только крошечную щель, и принялась ждать. Но уже через пару секунд (влезла в шкаф вовремя) послышался скрежет ключа в замке. Входивший не знал, что дверь открыта, поэтому сначала запер квартиру, потом долго ругался, потом наконец до него дошло. Голос, произносящий ругательства, показался мне знакомым.

А вскоре я разглядела лицо человека, входившего в квартиру. Чтобы не вскрикнуть (потрясение было огромным), я закрыла рот рукой. Он сразу же бросился в комнату, принялся трясти за плечи Вику и закричал:

— Он здесь был? Отвечай! Он уже здесь был?!

И тогда она чуточку приподнялась, прохрипев:

— Никого… не… бы… ло…

Он ударил ее наотмашь:

— Сука! Ты проглотила все сразу! Ведь было же на несколько дней!

— Не твое дело…

— Если я узнаю, что он был здесь и ты ему сказала, я тебя убью!

— Он знает, что ты ее прячешь…

От посыпавшихся на нее ударов мне стало нехорошо.

— Ты сказала ему, что она у меня? Ты, сука?! Ты?!Несмотря на побои, она продолжала хрипеть:

— Он знает… Он знает: ты прячешь ее, чтоб расправиться с ним, потому что он ее ищет. Она найдет убийцу… Все же было понятно с самого начала… Ты же специально меня к ней послал… Она хорошая, лучше, чем вы все…

Он бил ее до тех пор, пока хрипение не смолкло, потом выскочил из квартиры, громко хлопнув дверью. Они говорили обо мне. Обо мне и Филядине. Я выползла из своего шкафа и подошла к ней. Несмотря на большую потерю крови, она была жива. Он полностью разбил ей лицо, превратив в кровавую маску, сломал руку. Наверное, ее спасло только то, что она была напичкана наркотиками — это сохранило ей жизнь. Увидев меня, прохрипела:

— Уходи, он придет. Уходи скорее…

— Я могу помочь?

— Нет, уходи… быстрее…

Потом она назвала мне имя убийцы. Выходя из квартиры, я слышала, как она шепчет его мне вслед.

Забегая вперед, скажу, что Вика умерла ровно через три месяца от передозировки наркотиков. Ей было двадцать пять лет. Обнаружили ее в ванной соседи. Следствие квалифицировало смерть от несчастного случая, хотя на самом деле это было самоубийство. Я знаю. Я больше не держу на нее зла.

Глава 10

Приближался конец. Я знала, кто убийца, и знала, почему он это сделал. Знала, что Андрей не был виновен. В темноте и неясности оставался самый главный вопрос: что же мне делать дальше? И куда идти? Воскреснуть из мертвых и поднять шум в прессе? Я утешала себя мыслью, что впереди осталось не так много тупиков, которые мне следует пройти. А пока я возвращалась в подвал.

Ночь была совершенно безлунной. Войдя во двор, я вдруг почувствовала что-то удивительно тревожное в окружающей обстановке. Ярко светились окна домов. Я видела крышу над входом в подвальчик. Все было как прежде — только щемящее чувство опасности возрастало и вскоре заставило меня окончательно Замереть, будто прирасти к земле. Я принялась осматриваться по сторонам. Говорят, в минуту смертельной опасности в душе человека просыпается шестое чувство — инстинкт самосохранения. Где-то здесь, в этом дворе, ждала меня смерть. Подворотни были освещены лампочками — спрятаться в них было невозможно, и вдруг меня осенило — свет! Из маленького окошка подвала вровень с землей бил сноп ослепительного, яркого света! И это в то время, когда Сикоров всеми правдами и неправдами запрещал мне зажигать по вечерам свет, не заложив картонкой окно так, чтоб наружу не пробивалась ни одна полоска. В то время, когда в подвале никого не должно быть, потому что Нонка ушла днем, Сикоров приходит только утром, а ключ лежит в левом кармане моей куртки! Сикоров никогда не приходил в такое время.

Я быстро метнулась к освещенному пролету близлежащего парадного. Все же я заметила внутри подвала мужскую тень, буквально через несколько секунд тень исчезла. Я решила посмотреть, кто находится внутри. Стараясь двигаться бесшумно, я выползла из подворотни и, прижимаясь к стене дома (к счастью, с этой стороны стенки не было окон), медленно поползла к лестнице, ведущей к двери подвала. Спустилась на ступеньки. Донеслись мужские голоса — их я узнала. Это были Сикоров и Филядин. Необходимо было проникнуть внутрь, чтобы услышать, о чем они говорят. Замок на двери был заперт. Следовало срочно что-то придумать. Они не собирались спешить, потому что ждали меня.

С треском распахнулось стекло — чья-то рука открыла форточку. В полосу света, отбрасываемого подвальным окном, вошла пятнистая кошка. Я позвала «кис-кис», и она подошла ко мне. Дальше все произошло мгновенно — я ушла с лестницы, взяла на руки кошку, потом схватила несчастное животное за лапу и, размахнувшись, швырнула ее в форточку и в ту же секунду бросилась обратно в подворотню. Эффект был потрясающий! Животное издало дикий вопль, но два моих противника перепугались гораздо больше кошки: я услышала, как опрокинулись стулья, потом распахнулась дверь настежь, первым выскочил Сикоров, выбросивший из подвала кошку (животное затрусило обиженной трусцой), за ним — Филядин с пистолетом в руке, и оба бросились в подъезд. Нескольких секунд мне хватило, чтобы заскочить внутрь и спрятаться в туалете, закрывшись изнутри на задвижку.

Вернувшись обратно, Филядин громко выругался.

— Кошка просто упала с карниза, — сказал Сикоров.

Они уселись на диван и закурили (я почувствовала сигаретный дым). Из моего убежища все прекрасно было видно и слышно.

— Если ты, сука… — Я услышала голос Филядина.

— Заткнись! Ты мог ее повесить, подстрелить, утопить, сжечь живьем, если б не был таким кретином! Так что нечего из меня делать крайнего!

— Откуда я мог знать, что она у тебя?

— Надо было догадаться!

— Кто мог знать, что она приползет к тебе, идиотка?

— Она позвонила.

— Где твоя корова?

— Нонка? Ты что, не помнишь? Ты ж ей сам сказал…

— Да, я вспомнил. Если Каюнова не явится, я тебя сам зарежу.

— Ублюдок! Ты мог ее убить!

— Мне не нужно было ее убивать! Ты, дерьмо, сколько я могу объяснять? Я хотел знать, на кого она выведет!

— И что, узнал, кто прибил тех недоносков?

— Допустим!

— А раньше не знал!

— Заткнись, мразь!

На несколько минут в комнате наступило молчание. Нарушил его Сикоров невыносимым умоляющим тоном:

— Но мы же договорились, да? Я же первый тебе позвонил! Когда она стала выходить на улицу — Нонка мне рассказала, — я начал психовать и позвонил тебе.

— Следовало бы раньше!

— Но я же отвез ее сюда специально, чтоб ты меня прикрыл! Насчет «Парадиза» и наркотиков…

— Твоя дешевка-наркоманка первая пасть развяжет.

— Нет! Она будет молчать! Это твердо, с гарантиями!

— Ты ее что, прибил?

— Нет, ну что ты, конечно, нет, как я мог…

— Что ты сопли распустил! Я тебе все обещал — значит, так и будет. Если Каюнова уже успела поднять базар…

— Нет, не успела!

— Я тебя от всего отмазываю! Понял? В обмен на Каюнову! Но ее пока здесь нет.

— Она придет. Только вот она пасть раскроет…

— Замолчит — можешь быть уверен. Если и твоя подстилка молчать будет, все закончится хорошо. Мыс тобой уже сто лет знакомы. Какие тут могут быть счеты… А ты дурак: Каюнова — красивая телка!

— Она ж сдвинутая на своем психе. Терпеть таких не могу! Снаружи — все как у бабы, внутри — мужик в юбке. Да еще какой мужик! Тебе, кстати, такие нравятся.

— У меня есть ее сестрица, она дура, а с дурами легко. Запомни это на будущее, сынок. Чтобы управиться с такой дрянью, надо быть либо роботом, либо оставить на ее роже парочку хороших шрамов. Да и то вряд ли. Кстати, который час?

— Не психуй, скоро придет. Куда ей еще ползти, увидит свет в окне, подумает, что Нонка вернулась. Больше никуда она не пойдет. Дома — менты, к сестре — тебя боится. Друзей у нее нет.

— Такие суки ни хрена не боятся!

— Все равно она рисковать не станет. Она мне доверяет.

— Посмотрим.

— Да придет, точно.

В тесном вонючем туалете я покрывалась липким потом. В висках стучало. Мне хотелось кричать. В кухне раздались шаги, кто-то открыл холодильник, потом закрыл, потом вернулся в комнату. Я услышала звук наливаемой в стаканы жидкости, и в воздухе разлился острый запах алкоголя.

— Твои ее убить хотели там, в переулке? — спросил Сикоров.

— Психанули просто. Потом рассказывали, что в нее словно бес вселился, у них выхода не было, она гоняла по всему городу кругами, чуть ментов на хвост не привязала. Они и начали пальбу. С перепугу. Кстати, тот — ну, ты знаешь, о ком я говорю, — был за рулем, так он до сих пор уверен, что она ушла от них не без помощи нечистой силы. Представляешь, я сейчас очень жалею, что они ее не пристрелили или не попали в бензобак.

— Да уж, был бы кайф.

— Ничего, справимся с этой проблемой, нужно только время, чтобы все улеглось. Труп не найдут, супруга расстреляют, пару месяцев — и никаких проблем.

— А вдруг ее найдут?

— Ты что, придурок? Ты бочки во дворе видел?

Речь, очевидно, шла о серной кислоте. Вскоре голоса стали заплетаться. Я осторожно приоткрыла дверь своего убежища. К счастью, в кроссовках я могла двигаться совершенно бесшумно. На кухонном столе лежала кожаная куртка Филядина, из кармана торчал плотно набитый бумажник. Я подкралась к столу, затаив дыхание, и, вытащив бумажник из куртки, положила его в свой карман. Можно ли украсть деньги у вора? Мне было не до моральных норм. Так же бесшумно прокралась к входной двери. К моему огромному счастью, она не была заперта. Я открывала ее не меньше минуты, движения мои были как на заторможенной пленке. Наконец я вышла наружу. И тут разыгравшееся воображение подсказало мне небольшую шутку. Сквозь окно не смог бы пролезть человек. Я достала из кармана ключ и стала громко запирать дверь, до упора поворачивая замок. Голоса смолкли. Они ждали, когда я войду внутрь. Да, забыла: шутка заключалась в том, что я утащила не только бумажник Филядина, но и единственный ключ Сикорова, висевший за дверью. Теперь, чтобы выйти из подвала, им пришлось бы ломать дверь.

Продолжения дожидаться не стала. Я побежала оттуда прочь, и шаги мои гулко раздавались под сводами подъезда в городе, давно опустевшем в холодной зимней ночи. Было 30 декабря. Я вскочила в троллейбус на ходу, взмыленная, взмокшая, я ехала на вокзал. Людей было мало, но сиденья были заняты. Я стояла возле окна, временно прощаясь с любимым городом и с Андреем, в этой ночи живущим в одном из каменных лабиринтов. Привокзальная площадь была залита огнями. Я остановилась под фонарем и вытащила бумажник Филядина. Он был забит визитными карточками, бумажками с телефонами без фамилий, карточками девиц по вызову (я мысленно пожалела Юлю). Денег — пятьсот долларов, купюрами по сто, пятьдесят и двадцать баксов. Этого мне должно было хватить.

Нельзя сказать, что решение уехать было внезапным. Скорее наоборот, я долго думала, что так и следует поступить. Я собиралась ехать в Москву, к Генеральному прокурору, в Верховный суд, во все самые высшие юридические инстанции. Ехать без денег и без связей. Пробивать железобетонные стены лбом.

Поезд в Москву отправлялся через два с половиной часа. Билетов в кассе, конечно же, не было. Проводники (за полчаса я обошла весь состав) брали меня только за сто баксов. Это было слишком дорого, ведь неизвестно, сколько времени мне понадобилось бы жить в столице. Отчаяние заползало в душу. В конце концов я выложила бы деньги, но меня поймал какой-то привокзальный пьяница и предложил за двадцать долларов верхнее боковое место в плацкарте. Стоит ли говорить, что я немедленно купила билет и гордо прошествовала в вагон. Вещей у меня не было, я уезжала в том, в чем ушла из дома. Плюс пушистый шерстяной шарф Нонки. В купе ехала семья — муж, жена и двое детей. На первой боковой полке, внизу, — ожиревшая старуха. Я ей очень не понравилась (и действительно, я слишком напоминала бомжа). Поезд шел ровно одни сутки, и в Москву мы прибыли бы на следующий вечер, часов в семь. В предновогоднюю ночь 31 декабря.

Я предполагала остановиться у своей однокурсницы — еще на втором курсе она вышла замуж за врача и уехала с ним. Год назад она приезжала вместе с мужем — он открыл частную больницу и стал очень богатым человеком. Они приехали развивать коммерческие связи. В их честь был дан самый крупный банкет в дорогом и шикарном ресторане. Мы присутствовали на нем с Андреем. Потом я брала интервью у ее мужа. Лида (так звали мою однокурсницу) взяла с меня клятвенное обещание обязательно приехать в Москву и остановиться только у нее, заставив выучить наизусть телефон. Так я и запомнила ее телефон почти год назад. Наверняка Лида знала все подробности дела моего мужа (она всегда обожала сенсации). Кроме нее, в Москве я никого не знала, и остановиться мне было негде. Я надеялась, что по старой дружбе она не посмеет мне отказать. И еще я втайне надеялась, что у ее мужа могут быть какие-то связи в инстанциях и он поможет мне хоть немного.

Мимо окон поезда проплывал город, в котором оставался Андрей. Сутки в поезде тянулись мучительно, бесконечно — как кошмарный сон. Все это время я пролежала на полке, прижимаясь к грязной подушке и наблюдая в окно унылый предзимний пейзаж. Я ничего не ела (все рубли, которые у меня были, потратила на постель, а менять доллары в Н. я не хотела — вдруг на них были номерные знаки какого-то банка, и Филядин обратился в милицию — он был вполне способен на это). День был серый, местами лил дождь, и было до удивления тоскливо и скучно наблюдать за мутными потеками дождевых капель на немытом стекле.

В окрестностях Москвы лежал снег. На узком перроне с мешками, корзинами, чемоданами, сумками сновали толпы людей. Увидев двоих милиционеров, я поспешила раствориться в толпе. В обменном пункте возле общественного туалета я разменяла на рубли двадцать долларов. Купила несколько жетонов для телефона-автомата. После третьего гудка трубку сняли.

— Лида? Это говорит Таня Каюнова.

Повисло молчание.

— Алло, Лида! Ты меня не слышишь?

— Что ты делаешь в Москве?

— Я приехала только что. Могу я у тебя остановиться?

— Зачем ты приехала?

— По делам. Так что?

— Знаешь, я сейчас очень занята. Ты звонишь очень не вовремя. Позвони через два часа. Может, к тому времени я освобожусь.

— Лида, ты меня не поняла! Я приехала в Москву только сейчас, и мне негде остановиться!

Резкий металл в ее голосе чуть не поранил мою барабанную перепонку.

— Я уже сказала, что очень занята и ты звонишь не вовремя! Позвони, если хочешь, позже.

В трубке раздались короткие гудки. Я опешила, не ожидая такого приема.

Мне трудно и больно вспоминать каждый день, проведенный в Москве, но самую страшную боль причиняют мне воспоминания о тех двух часах. На метро я доехала до центра, а потом долго бродила по людным улицам и площадям, отражаясь в стеклянных витринах фирменных магазинов.

Ночь была праздничной, загадочной и очень счастливой для всех, кроме меня. Счастливые люди бежали домой встретить праздник. Я любила Новый год и встречала его с Андреем. Всегда. Счастливые люди в толпе не поднимали на меня глаз. Пошел снег. Крошечные частички воды танцевали в пламени уличных фонарей. На каждом углу ослепительно ярким неоном загорались вывески модных ресторанов и казино. К ним подъезжали роскошные лимузины, открывались дверцы, и на асфальт вступали укутанные мехами женщины и мужчины во фраках и вечерних костюмах. Огоньки бриллиантов сверкали сквозь белый мех. Охрана близко не подпускала прохожих.

Была праздничная ночь. Я бродила по улицам и ела пирожок с мясом, купленный в привокзальном буфете. Замерзшая и абсолютно никому не нужная в Москве. В подземных переходах метро грелись нищие, смотря гнилостными, воспаленными глазами на снег, ежась от холода в своих лохмотьях. Босые нищие дети, стоя на снегу, протягивали к прохожим руки.

Еще на вокзале я попыталась узнать, сколько стоит снять хотя бы койку. В самом отдаленном районе — не меньше десяти долларов в сутки. Моих денег хватило бы на несколько дней.

Ночь была праздничной и счастливой. В окнах квартир домашним теплом блестели лампочки в люстрах, и счастливые семьи рассаживались за столом. Ни один человек из этих семей не понимал, что значит просто сидеть рядом с тем, кого любишь. Они принимали как должное улыбки любимых и радостный блеск в глазах детей. Медленно падал снег и таял на моих губах. Через два часа я стояла в телефонной будке.

— Я не сомневалась, что ты позвонишь. Люди твоей породы исключительно нахальны и не думают ни о ком, кроме себя. Они не понимают, что своим появлением могут скомпрометировать других людей, — голос бывшей подруги вливался в меня раскаленным свинцом. Они не понимают, что могут бросить пятно на чью-то репутацию.

— Послушай, — я охрипла, — я звоню тебе потому, что мне не к кому пойти. У меня нет денег, чтобы снять койку. Оставь свои высказывания. Я просто спрашиваю, могу ли остановиться у тебя или нет. Ответь, пожалуйста, прямо.

— У тебя нет денег, значит, ты не заплатишь мне ни копейки! Тебе что, действительно, некуда пойти?

— Действительно.

— Но, надеюсь, ты теперь сама понимаешь, что отношение к тебе не может быть прежним.

Я молчала.

— Так и быть. Надеюсь, никто не узнает о том, что я впущу тебя на несколько ночей в прихожую. Я впущу тебя только ради нашей старой дружбы. Если б ее не было, я просто выгнала бы тебя на улицу.

Сквозь зубы процедила адрес. Не было ни обиды, ни боли — только мертвая пустота и туман, клубящийся надо мной.

А снег, медленно кружась в свете уличных фонарей, плавно падал на землю. Была новогодняя ночь.

На Лиде был халат из темно-бордового бархата, отороченный чернобуркой. Она не впустила меня в квартиру и говорила на лестничной клетке.

— Из-за тебя я страшно разругалась с мужем. Он недоволен тем, что я собираюсь впустить тебя даже в прихожую. Он считает, что общение с такими, как ты, может скомпрометировать нашу семью. Когда ты последний раз смотрела на себя в зеркало? Наверное, не меньше месяца назад! Ты просто отталкивающая уродина! У тебя вид бомжихи — из тех, что сидят в подземных переходах. Впрочем, этого стоило ожидать! Почему бы тебе не пойти в переход к ним? Впрочем, ладно… В общем, я впускаю тебя в прихожую. У меня всегда было слишком доброе сердце — это мой огромный недостаток. Значит, так. Спать будешь на матрасе с десяти-двенадцати вечера до восьми утра. Утром будешь мыть мне в квартире полы — ведь денег у тебя нет, заплатить за квартиру мне ты не сможешь. У нас был дог, в прошлом году он сдох, думаю, по росту матрас тебе подойдет. Ну, естественно, я запрещаю тебе пользоваться кухней (что-то на ней есть или брать нашу посуду) и категорически запрещаю пользоваться ванной и туалетом. Ты небось раньше на вокзале ночевала, так что нечего мне тут заразу разносить. Так, сейчас убирайся — к нам придут встречать Новый год гости, и они уйдут не раньше половины пятого утра. Значит, явишься в пять. Торчи до утра где хочешь. И не смей сидеть на лестнице! Наши гости занимают очень высокое положение, и я не хочу, чтоб они подумали, что в нашем подъезде завелись бомжи. Если увижу, что ты сидишь на лестнице, позвоню в милицию! Понятно? Теперь пошла отсюда вон!

Дверь захлопнулась перед моим носом. Потом я сидела на вокзале, на полу, и здоровый лоб в форме омоновца орал: «Ты… документы!» Кажется, я бежала от него по темным незнакомым улицам, и в лицо бил колючий снег. По дороге попался маленький кинотеатр, открытый всю ночь. Я купила билет и вошла в полупустой зал. В фойе был телевизор. Людей было немного — несколько одиноких стариков и пьяница, валявшийся на полу. Часы пробили двенадцать раз. Наступил Новый год. «Деточка, поздравляю», — повернулась ко мне старушка в рваном детском пальто. В разбитом зале кино пахло мочой и мышами. Помню, как, свернувшись в неудобном деревянном кресле, я смотрела в темный пол (не обращая внимания на экран), и в сплошной темноте боль вытекала из меня, смешиваясь со слезами, и казалось, что, кроме одиночества и невыносимой боли, ничего больше не существует на этой земле.

Глава 11

Несколько этих дней навсегда останутся самым страшным воспоминанием в моей жизни. До сих пор не могу понять, откуда взялась во мне сила, позволившая не сойти с ума или не покончить с собой. Никогда меня не унижали более жестоко, и никогда я не была менее уверена в себе. В первую ночь в прихожей бывшей подруги я вдруг почувствовала, что стала забывать лицо Андрея. Это был признак самой страшной трагедии. В ту ночь (вернее, ранним утром Нового года) я вела с собой оживленный диалог:

— Вчера на вокзале тебя пытались арестовать за бродяжничество. Неужели ты считаешь, что сможешь пройти туда, куда хочешь попасть, маньячка?

— Считаю! Я сделаю все, чтобы туда попасть. Любой ценой. Способы и средства меня не интересуют. Времени у меня нет.

— Если разобраться по-настоящему, ты даже никогда не любила Андрея.

— Это неправда.

— Да брось. Разве что в самом начале, еще до вашего брака. Да и он тебя никогда не любил. Вспомни, сколько раз ты собиралась подавать на развод, но почему-то не довела дело до конца. Вспомни, что он с тобой сделал. Зря ты не воспользовалась своей свободой. Ведь теперь ты могла бы попытаться выйти замужвторой раз, и кто знает — вдруг тебе повезло бы больше?

— Может быть. Признаюсь, я часто думаю об этом. Еще месяц назад я, пожалуй, и смогла бы так поступить. В какой-то определенный период. Иногда я даже готова была убить себя за собственную непреклонность. Иногда я презираю себя и ненавижу. Впрочем, так было раньше. Но не теперь. Теперь — не могу. Так надо.

— Надо кому? Где гарантия, что, если твоего мужа освободят, через год ты не подашь заявление о разводе уже окончательно? Ты же не любишь его! Ни капли не любишь!

— Не люблю. Но он мне нужен.

— Тебе следует вернуться к прошлой жизни — это еще возможно сделать, и начать поиски второго мужа. Ты — женщина, созданная для счастья и любви. У тебя есть все права на счастье, и ты обязана подумать о себе.

— Я никому ничего не обязана! Слышишь?

Но шум воды в трубах заглушал подлые слова, и, пытаясь воскресить в памяти лицо Андрея, я проваливалась в черную безатмосферную пустоту. Это было дико и страшно — стертое в памяти лицо с расплывшимися чертами, удаляющееся от меня все дальше и дальше, словно насмехаясь надо мной.

Утром по договоренности мыла пол. После некоторых сомнений бывшая подруга сжалилась и разрешила мне пользоваться ванной и туалетом, даже позволила принять душ. Горячая вода царапала мои руки, когда я занималась уборкой. Наверное, я не мыла полы лет пять.

На улице было холодно, снег хрустел под ногами. Первого января был выходной, поэтому целый день я убила на то, что просто бродила по улицам, пытаясь познакомиться с городом чуть лучше. Теплый пушистый шарф заиндевел по краям, мне даже показалось, что на щеках моих выступил иней. 2 января путь мой лежал в центр к первому попавшемуся справочному бюро. Вскоре я раздобыла один адрес. Дома, еще ничего не зная о банде Филядина, я рассчитала, что обратиться будет лучше всего именно в эту инстанцию.

Помню спертый воздух приемной. Толпа озверевших людей. «Ходют и ходют, главно шоб без очереди», — злобный шепот одной раскормленной тетки.

— Вы куда? — вытянулось лицо секретарши.

— На прием.

— Через месяц. На этот записаться уже нельзя. Люди ждут по несколько месяцев.

Я нахально уселась на один из стульев в приемной и заметила, что всклокоченная прическа секретарши усыпана перхотью.

— Женщина, я вам что сказала? Нечего тут сегодня сидеть! Вас не примут! Уходите!

Сижу и молчу. Глаза девицы вылезают из орбит. Нос морщится от крика.

— Вам что, не ясно? Что вы комедию ломаете? Я сказала — вон отсюда! Ишь, тварь наглая! Я сейчас вызову охрану! Совсем совести у людей нет!

— Женщина, шо ты тут села? Ты думаешь, вперед всех пролезешь? — Дородный мужчина встал и подошел ко мне. — Вот тварь наглая! Я к тебе обращаюсь! А ну вали отсюда, а то щас в окно выкину.

Он выглядел весьма устрашающе со своими огромными кулаками. Я не пошевелилась — ноль эмоций. Посетители приемной начали заметно роптать. Из-за обитой кожей двери высунулась красная щетинистая очкастая физиономия.

— Люся, не мешайте работать! Что за галдеж? Что происходит?

— Петр Егорович! — Девица истерически вскочила из-за стола и бросилась к нему. — Эта женщина тут уселась вот! Я ей сказала, что на этот месяц приема нет, а она села и не собирается уходить. Петр Егорович, может, я вызову охрану? — У девицы были толстые кривые ноги.

Косой мужской взгляд в мою сторону. Закидываю ногу на ногу, покачивая носком кроссовки, грудь вперед. Взгляд теплеет.

— Вот эта женщина? — говорит Петр Егорович. Подходит ко мне. Взгляд совсем уже теплый.

— Вообще-то сегодня я вас принять не смогу… Но так и быть — дождитесь конца приема, а там что-нибудь придумаем.

Бросаю свою самую ослепительную улыбку. С этой минуты становлюсь личным врагом секретарши. Народ в приемной молчит. Отсчитываются часы.

Первый час ожидания. Серое, снежное небо над городом. Я сижу словно по привычке, уже неживой автомат. Нет ни одного чувства, ни одной мысли. Нет даже боли — только свинцовая окаменелость, только секретаршин компьютер отсвечивает зеленым на паркетный пол, только мигает лампа дневного света. На моей крокодиловой сумочке давно сияет во всю величину жирное, потное пятно от пальцев. Я слишком долго носила эту сумку в руках. Наверное, так давно я родилась на свет.

Два часа. В кабинет за кожаной дверью входят и выходят какие-то люди. Одни сидят там долго, другие — лишь несколько минут. Одни выходят с мрачными лицами, другие прикрывают сияющие физиономии кипой шуршащих бумаг. Сквозь решетчатое окно вижу, как начинает идти снег. Я ничего не ела с утра, но мне некогда думать о еде.

Три часа. Кажется, старуха с полосатой сумкой, только что скрывшаяся за дверью, последний посетитель.

Я бросаю взгляд на часы. До полного окончания приема остается пятнадцать минут. Меня не успеют принять. Секретарша старается не смотреть в мою сторону. Примерно с полчаса назад явилась какая-то подруга, и, жестами указывая на меня, секретарша жалуется очень нервно на главную виновницу неприятной истории. Уставившись прямо мне в лицо, подруга начинает хохотать, всем своим видом демонстрируя, что на такую, как я, обратить внимание способны только слепые и психи.

Шел снег. Минут через двадцать старуха с полосатой сумкой вышла в сопровождении Петра Егоровича. О моем существовании он успел забыть.

— Ах, это вы… Сегодня я вас принять не смогу… Приходите завтра, с утра. Люся, запиши женщину назавтра.

— Фамилия? — Дикая злоба в глазах Люси.

— Каюнова.

Убедившись, что моя фамилия внесена в какую-то бумагу, Петр Егорович берет меня под локоток и выводит из приемной. В коридоре стараюсь освободиться.

— Так вы что, вечером заняты? — удивленно понимает он.

— К сожалению, да.

— А мы могли бы неплохо провести время.

— Лучше в другой раз.

— Вы рассказали бы о своем деле.

— Оно слишком официальное и может испортить приятную атмосферу вечера. Поэтому вам будет удобнее выслушать меня в другой обстановке.

Было два часа дня, когда я вышла из здания и медленно пошла по улице. По дороге забежала в недорогое кафе. Снег прекратил идти. Температура была плюсовая, вскоре улицы и проспекты покрылись чавкающей, мокрой грязью. Капли мутной воды блестели на грунтовом покрытии шоссе. В вагоне метро сквозило. Я ехала в редакцию одной из центральных газет. Это тоже входило в мой план. Около года назад в Н. я познакомилась на одной из многочисленных презентаций с неким Китиным, журналистом этой газеты. Дело было зимой. На следующий день после презентации Китин явился в редакцию четвертого канала с букетом очень красивых белых роз. Когда же ему сообщили, что я замужем и мой муж Андрей Каюнов, Китин очень расстроился. Розы я, конечно, забрала, но дальше обычного делового партнерства наши отношения не зашли. После мы несколько раз говорили по телефону, а в апреле (за три месяца до трагедии) он напечатал в своей газете пространное интервью со мной и лучшую из моих фотографий. Интервью заняло целый газетный разворот. Теперь я ехала к нему в редакцию, надеясь на то, что он сможет мне помочь. Хотя бы напечатать статью, в которой я расскажу правду. Редакция газеты была расположена в новом девятиэтажном здании на седьмом этаже. Поднимаясь в лифте, я украдкой бросила на себя взгляд в зеркало. Из зеркала на меня смотрело худое, изможденное лицо с обтянутыми пергаментной кожей скулами и белыми волосами, плохо выкрашенными и жалко свисающими по обеим сторонам лица. Ничего общего не было между роскошной блондинкой с изумительной прической и макияжем с газетных фотографий и непричесанной, не накрашенной, худой, уставшей женщиной, глядевшей в зеркало лифта.

Кроме меня, на седьмом этаже вышли еще двое мужчин. Длинный редакционный коридор напоминал общежитский — с двумя рядами унылых белых дверей, уходящий вглубь, к большому окну во всю стену. Изредка двери приоткрывались, и по коридору пробегали молодящиеся старухи с зажженными сигаретами и кипой каких-то бумаг в руках. Я шла по коридору, читая таблички на дверях. Дверь с надписью «Сергей Китин, собственной корреспондент» была заперта. Открыла соседнюю дверь и спросила у пожилого мужчины, сидящего за письменным столом, есть ли Китин. Он ответил, что Китин есть, только вышел пять минут назад. Я стала ждать в коридоре. Намазанные курящие старухи бегали мимо меня. У меня создалось впечатление, что в этой редакции штат состоит исключительно из курящих старух. Каждая из них, пробегая мимо, бросала на меня заинтересованный недоброжелательный взгляд. Наконец какая-то, с особо отталкивающей внешностью, притормозил рядом.

— Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо мне кого-то очень напоминает, — обратилась она ко мне.

— Нет, мы не встречались. Я бы запомнила вас.

— И все-таки где-то я вас уже видела. Мне действительно очень знакомо ваше лицо.

— Право, не знаю.

— Вы не работаете в «Столичном вестнике»?

— Нет.

— Ну, может, я обозналась. Вы ждете Китина?

— Да.

— Я его только что видела, он есть.

И понеслась от меня прочь со своей зажженной сигаретой и кучей недавно отпечатанных газет.

Минут через пять в конце коридора появился сам Китин, разговаривающий с мужчиной лет тридцати и очередной старухой.

— Вы ждете меня? — спросил он, когда вся троица поравнялась со мной.

— Да, вас, разве вы меня не узнаете?

— Впервые вижу. У вас ко мне какое-то дело?

— Да. Я хотела бы с вами поговорить.

— Пожалуйста, подождите несколько минут.

По взгляду его серых глаз я поняла, что он узнал меня еще с конца коридора, и мое появление вызвало у него тревогу. Наговорившись, Китин отпер дверь кабинета, пропустил меня вперед, указал рукой на кресло возле стола, потом выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и заперся изнутри.

— Я вас слушаю.

Я молчала. Он снова оглянулся по сторонам и продолжил:

— Уф… Извини, но я должен был так говорить. Лучше, если никто не будет знать, что я с тобой знаком и что ты приходила ко мне сюда.

— Меня и так вполне могли узнать.

— Нет. Ты очень изменилась с апреля. Извини еще раз, но ты не похожа на женщину с газетных фотографии. Ты выглядишь так плохо, что тебя можно узнать с огромным трудом.

Начало было многообещающим.

— Боишься себя скомпрометировать?

— Лучше не рисковать. У тебя сейчас такое положение. Поэтому я и повел себя так, словно мы незнакомы. Ты должна меня понять. Я знаю все, все подробности, абсолютно все знаю. Наша газета писала об этом несколько раз, была большая почта. Все верили в то, что твой муж… Ну, в общем, виновен. Да и суд это подтвердил. Но, кажется, в последнее время ты считалась без вести пропавшей. Не думал, что ты уехала в Москву.

— Я приехала позавчера.

— Да? И что же привело тебя ко мне?

— Я хочу предложить тебе написать одну статью. Я дам все необходимые факты.

— Надеюсь, это не касается твоего мужа?

— Касается.

— Тогда — нет.

— Почему?

— Подобные материалы нашу газету не интересуют! Так что предложи что-нибудь другое, если хочешь с нами сотрудничать.

— Ты не понял. У меня есть неоспоримые доказательства того, что Андрей невиновен!

— Видишь ли, Таня, нашим читателям это уже неинтересно. Прошлое незачем ворошить. Мы не хотим возвращаться к этой истории. Ведь все ясно и так. Потом — ты говоришь бред! Какие могут быть доказательства, если уже состоялся суд? И все уже давно выяснено! Ты просто хочешь устроить бурю в стакане воды. Конечно же, ты заинтересованная сторона, именно поэтому ни единому твоему слову нельзя верить. Извини. Чтобы лишний раз привлечь к себе внимание, ты наплетешь все, что угодно, — и у нас будут неприятности.

— Если бы ты меня хоть выслушал…

— А зачем? Ну подумай сама, зачем мне тебя слушать? Я доверяю только следствию и суду, то есть закону и правопорядку. Вот если бы был повторный процесс, если бы ко мне поступила официальная информация из милиции. А так… почему я должен тебе доверять? Все, что ты говоришь, несерьезно. Тем более что нашим читателям дело Каюнова уже неинтересно. И газета не собирается возвращаться к этой теме.

— Господи, да при чем тут это? Я провела следствие сама! Да его почти не надо было проводить, чтобы понять — официальное расследование не велось! Я нашла доказательства, что Андрей невиновен! Все было подстроено — я могу это доказать! Я знаю имя настоящего убийцы! Это дело справедливости, чтобы Андрей был освобожден из тюрьмы!

— Ну я, допустим, так не считаю! И потом — кто ты такая, чтобы проводить следствие и рассуждать о каких-то доказательствах и убийцах! У тебя ведь нет юридического образования! Ты не относишься к милиции. Принеси справку о том, что ты имеешь юридическое образование или ты работаешь в милиции…

— Помнится, в марте за статью обо мне тебе очень хорошо заплатили и никаких справок не требовалось!

— Но это же совсем другое дело! Существуют такие понятия, как шоу-бизнес, пиар, реклама. Я рекламировал телезвезду. А сейчас ты кто? Никто! Увы, в жизни такое случается часто. Ты больше не звезда. И за сумму, втрое большую той, я не стал бы связываться со статьей о твоем муже. Ну какой нормальный журналист станет с таким связываться?

— Но я же могу доказать, что Андрей не убийца!

— Бред! Буря в стакане воды! Я уже сказал тебе все. Мне кажется, разговор закончен.

— Значит, ты категорически отказываешься мне помочь?

— Несомненно отказываюсь.

Громко хлопнула дверью.

Небо над городом было свинцово-серым. В половине одиннадцатого ночи Лидка открыла дверь своей квартиры — ни единого слова, и вновь была ночь на коротком матрасе, пахнущем собачьей мочой.

Следующее утро застало меня в той же самой приемной. Лицо секретаря хранило следы злобы, а прическа была посыпана перхотью. В кабинет я вошла третьей, и уродливый, краснорожий Петр Егорович, сидя за огромным письменным столом, казался чем-то большим и бетонным. Застегнутый бюрократический пиджак придавал ему столько значительности, что казалось невероятным то, что вчера подобная чугунная глыба в коридоре пыталась меня обнять.

На бюрократов у меня была выработана устойчивая аллергия. В кабинете начальства я всегда могла сорваться и наговорить такие вещи, за которые еще пятнадцать лет назад могла получить расстрел. Поэтому я избегала посещения таких заведений.

— Слушаю вас.

Я села к столу (хотя сесть мне не предложили) и принялась говорить — эту речь я отрепетировала в поезде за бесконечные сутки. А когда все было готово, я выучила речь наизусть. Это был великолепный образчик краткости и официальной точности. Без личных комментариев я перечисляла наиболее существенные вещи и заканчивала просьбой о повторном пересмотре дела. По лицу Петра Егоровича я поняла, что с первого раза смысл до него не дошел, поэтому мне пришлось повторить все и во второй, и даже в третий раз (одно слово — начальство). Знаете, о чем он спросил после моей речи?

— У вас есть справка о состоянии здоровья?

Я растерялась — справки у меня не было. Но потом, взяв себя в руки, ответила, что здоровые люди справки от психиатра с собой не носят. На что он привел потрясающий аргумент:

— Но я же не требую у вас справку от психиатра, я требую справку о состоянии вашего здоровья.

— ?!

— Вы же говорите, что были ранены, значит, вполне вероятно, что вы не самостоятельно собрали эти факты.

Теперь уже я ничего не понимала. Гордясь своим интеллектуальным превосходством, он объяснил:

— Справка бы показала, что по состоянию здоровья вы вполне могли посетить те места и поговорить с людьми о деле вашего мужа. Ну ладно. А юридическое образование у вас есть?

— Я закончила ГТЭИ.

— Тогда почему вы думаете, что собранные вами свидетельства имеют юридическую основу?

Довод был, с его точки зрения, убедительнейший. Я еще раз объяснила, что прошу провести повторное следствие на основе собранных мной фактов с тем, чтобы был повторный пересмотр дела в суде. Мы говорили подобным образом минут сорок, после чего мне соизволили сообщить, что это ведомство уголовными делами не занимается. Он сообщил мне адрес очередной высокой инстанции.

На следующее утро я пошла туда. Так прошло несколько дней. Ни одно из ведомств, в которые я попадала, не занималось уголовными расстрельными делами. Словно мячик, меня отфутболивали от одного бюрократа к другому, а время шло, и с каждым вечером Лида все неохотнее открывала мне дверь. Постепенно я стала терять надежду. Ночами мне снились длинные коридоры и переполненные приемные официальных инстанций. Чугунные морды высоких начальников плясали вокруг меня в хороводе. Я рвалась сквозь их круг и не могла избавиться от ощущения, что весь земной шар обрушился на мои плечи.

Под конец я попала в самый высокий кабинет, ведающий исключительно расстрельными делами. Наверное, от этих подрасстрельных дел лицо сидящего передо мной чиновника приобрело особую жестокость. На своем месте он был единственным господином и богом и прекрасно об этом знал.

Утром, когда я уже выходила из квартиры, Лидка поймала меня в дверях:

— Значит, так. Эта ночь будет последней, которую ты проведешь в моем доме. Мне больше нет резона держать тебя здесь даже в качестве прислуги. Поэтому завтра с утра можешь выметаться к чертовой матери куда угодно — здесь ноги твоей больше не будет! Понятно?

Я догадывалась об этом — несколько дней (ночей) Лидка делала мне подобные намеки.

У чиновника, сидящего передо мной, были седые волосы и свирепый взгляд, а покрасневшие веки придавали ему сходство с бешеным кроликом.

В бессчетный раз изложила свое дело вслух. После моих слов в воздухе повисла тишина.

— Думаю, вам можно будет помочь. Думаю, повторного пересмотра добиться можно.

Мне захотелось кричать — подобного я не ожидала. Еще немного — и я бросилась бы целовать его ноги.

— О подробностях мы поговорим на моей даче.

— На какой даче? — Ледяной, отрезвляющий яд.

— На моей. — Он встал из-за стола и наклонился над моим стулом. — А ты что же думаешь? Надеюсь, ты прекрасно понимаешь и знаешь, что я единственный, от кого зависит — стукнут твоего муженька или нет. Денег с тебя я не требую — у тебя их нет, это видно. Подходящих знакомств — тем более. Таким, как ты, не помогают. Такие, как ты, должны сидеть в своей щели и не высовываться. Но ты красивая и в моем вкусе. Придется платить. Так что решай. Молчишь? Сейчас я вызову моего шофера, он тебя проводит, подождешь в машине.

А потом все произошло быстро, я даже растерялась. Кажется, резко дернулась моя рука, кажется, он отпрянул назад, и на его щеке заалело, запламенело ярко-красное пятно.

— Что ж, — сказал он, — надеюсь, со своим мужем ты уже попрощалась.

Мрамор лестницы аккомпанировал мне вслед его словами: «Надеюсь, со своим мужем ты уже попрощалась». Это был конец. Помню скрип снега под ногами. Помню боль, словно сердце мое резанули ржавым ножом. Помню, как, приближаясь к метро и вдыхая неповторимый подземный запах, сказала себе: «Сейчас я брошусь под поезд». Я вошла внутрь с этой целью. Смерть была черной дырой в цветущем и ярком мире. Я готовилась стать черной дырой.

Приближались яркие огни вагона, и от ветра зашевелились на голове волосы. Я отпрянула от края платформы в самый последний момент. Даже умереть я не могла… Что мне стоило переспать с этим подонком? Ничего — кроме человеческого достоинства. «Надеюсь, ты попрощалась…» Я горько плакала в подземном переходе метро, стоя у мраморной темной стены. Плакала, не пытаясь скрыть слез. Сначала, как в детстве, я пыталась размазать их по лицу кулаком, но соленая жидкость скатывалась за рукава куртки, и я перестала замечать их совсем.

— Девушка, кто вас обидел?

Мужское лицо, внимательный взгляд карих глаз. Я заметила его фигуру еще несколько минут назад. Этот тип наблюдал за мной, держа руки в карманах кожаной куртки. Расплывшаяся развратная морда. Неужели никогда, никогда мне не суждено избавиться от обилия потных, похотливых рук, от грязных прикосновений, калечащих мою душу. Я была рождена женщиной, а значит, с рождения носила на себе проклятие.

— Девушка, я могу вам чем-то помочь?

— Нет! Нечего за мной ходить…

— Девушка, и все-таки…

— Я сейчас закричу! Или брошусь под поезд! Я…

Боль становилась сильней, мне стало нечем дышать, кажется, я протягивала руку к какому-то свету… В глазах стало темно, я пыталась что-то сказать, но не могла… Расплывались радужными кругами огоньки ламп. Расплывалось все вокруг в этом мире. Только боль оставалась со мной (навсегда?). Я хотела это сказать! Я хотела сказать, что ничего не вижу, не помню, не чувствую… Лампы кружились в хороводе, вместо рук сжимая друг друга вырванными электрическими проводами… Боль… Соленая жидкость слез…

Я очнулась от резкого запаха камфары, открыла глаза и увидела неясные очертания фигуры в белом халате. И сзади — еще одной, темной. Постепенно четкость зрения вернулась ко мне, и я разглядела, что лежу на кровати в какой-то комнате, а рядом на стуле висит моя куртка (я в джинсах и свитере, один рукав задран до плеча), а надо мной склонились двое мужчин, один из них врач.

— Ну вот, видите, она приходит в себя. Опасность миновала, — сказал тот, кто был в белом халате.

Второй тихо задал какой-то вопрос, и врач ответил:

— У нее больное сердце, и ей нельзя испытывать сильное нервное напряжение. Я сделал укол, ничего страшного уже нет, но желательно, чтобы несколько часов она не вставала. Очевидно, она испытала сильный нервный шок.

Врач куда-то ушел, второй остался.

— Где я?

— Не волнуйтесь, вы у меня дома. — Я узнала того типа, который приставал ко мне в метро. Гнев и возмущение сдавили меня с новой силой.

— Ах, это ты, мразь… Ты воспользовался тем, что мне плохо… Что ты со мной сделал?!

Я начала истерически кричать и рваться с места так, что он держал меня с необычайной силой.

— Танечка, успокойтесь, я сейчас все объясню!

— Откуда вы Знаете мое имя?!

— Я вас знаю. Вы — Татьяна Каюнова! Нет, не волнуйтесь. Я журналист, работаю в одной газете с Китиным. Мой кабинет находится рядом. Несколько дней назад я столкнулся с вами, когда вы выходили из его кабинета в редакции. Вы очень нервничали и меня не заметили. Но я сразу вас узнал. Вы подумали, что там, в метро, я к вам клеюсь, но я просто хотел с вами поговорить. Когда вы вышли от Китина, я зашел к нему и спросил, почему вы приходили. Он сказал, что вы помешались на реабилитации вашего мужа. Дело Каюнова я знаю в подробностях, потому что писал об этом несколько статей. Я спросил его, почему он не направил вас ко мне, ведь я занимался процессом вашего мужа, а не он, но Китин ответил, что не захотел связываться. Тогда я стал за вами следить. То есть вычислил, куда вы примерно пойдете, и наконец вас нашел. И вот в метро я подошел к вам, чтобы представиться и поговорить с вами, но выбрал совершенно неудачный тон. Простите меня, пожалуйста. Но я не заметил сначала, что вы плачете. А потом вы потеряли сознание. Я отнес вас в свою квартиру, потому что я живу через два дома от метро. Вызвал «Скорую». Вот и вся история. А теперь успокойтесь — вы в полной безопасности.

Он показал мне редакционное удостоверение.

— Доктор сказал, что вы должны лежать. Вот и лежите. Скажите, как я могу предупредить ваших друзей, чтобы они не беспокоились о вас?

— Друзей у меня нет. У меня никого нет — ни в Москве, ни в Н.

— А где вы остановились?

— Нигде.

— Вам некуда идти?

— Некуда.

— Тогда вы останетесь у меня. Не волнуйтесь, вы в полнейшей безопасности. А теперь расскажите мне все. Я обещаю вам свою помощь.

Не знаю, что подействовало на меня так сильно. Может, его мягкий голос или успокаивающий взгляд карих глаз. Может, мысль, что, если я умру (я уже испытала смерть), ни один человек не будет знать правду. Короче, я рассказала ему все, не утаив ни малейшей подробности. Показала содержимое сумки.

Он сказал:

— Пересмотр дела будет. Я этого добьюсь. Ваш муж выйдет из тюрьмы. А этого высокопоставленного подонка мы поставим на место. И убийца будет наказан.

Он написал статью обо всем — такую, как я и хотела. Статья называлась «Право на справедливость».

Глава 12

Статья называлась «Право на справедливость». Она появилась в субботнем номере газеты. Игорь (так звали моего нового друга) мастерски описал все, что рассказала ему я. Публикация заняла целый газетный разворот. Статью никто не заметил. Было полное молчание. Полное отсутствие резонанса заставило меня подумать, что выход этот был ошибкой.

А во вторник вечером раздался телефонный звонок. Игорю звонил один из главарей мафии Н., недосягаемый для закона. Игоря он хорошо знал. Позже Игорь рассказал, что отношения с мафией лучше не портить, просто рассказать им все, как есть. Выслушав изложение событий, главарь дал понять, что нам предоставлена полная свобода действий, он умывает руки. После этого все началось.

Дней через пять после выхода статьи раздался вопль. Первым откликнулся «Столичный вестник» длинной возмущенной статьей, в которой меня называли сумасшедшей и наркоманкой. В ответ на это «Вечерняя Москва» написала, что факты по делу Каюнова следствием не подтверждены. А еще через неделю не осталось ни одной газеты, не посвятившей делу Каюнова хотя бы двух строк.

По совету Игоря на улицу я не выходила. О том, где я скрываюсь, никто не знал. Игорь женат не был (вернее, жена ушла ровно месяц назад, прихватив с собой двухлетнюю дочку, которую он обожал). Игорь очень страдал, и мое присутствие в квартире не давало ему сойти с ума. Так что это было выгодно для обеих сторон. Меня искали. Некоторые газеты вышли на бывшую подругу, но там мои следы были окончательно потеряны. Жизнь снова стала казаться дурным сном. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту. Молчаливую неприступность сохраняли только официальные органы. Только те, кто был нужен мне больше всего, те, ради кого я и затеяла этот кошмар. Я жила в отвратительном, липком бреду. Время шло, и два отрывистых слова — «исполнение приговора» железными плитами весом в тонну падали на грудь. Мне не удавалось добиться официального пересмотра. Наверное, газетные высказывания воспринимались просто очередной уткой. Может быть, считали даже, что меня уже нет. Игорь в недоумении разводил руками. И тогда мы решили снять небольшой сюжет для показа по телевизору. Я собиралась перед камерой обратиться к официальным инстанциям. Были найдены концы и деньги. Мне требовалось несколько минут и самые простые слова.

Наверное, мне следует сказать, что за все время, пока я жила в квартире Игоря, ничего не было между нами. Я знаю, как тяжело опровергать сплетни, особенно если оснований для них нет. Нельзя сказать, что Игорь помогал мне бескорыстно. Воспользовавшись газетной шумихой, он вышвырнул Китина из газеты, заняв его должность (он давно его ненавидел). За право поставки информации обо мне он брал бешеные деньги и продавал липовые интервью — я о них понятия не имела. Он фотографировал меня полуобнаженной (когда я выходила из ванной, не зная, что меня снимают) и продавал фотографии в порнографические журналы. Я принесла ему легкие деньги. Он купил себе две машины, заново обставил квартиру и отложил приличную сумму. Конечно же, я не получила от него ни копейки. Но несмотря на все это, если бы меня попросили назвать своего самого лучшего друга, я без зазрения совести назвала бы Игоря. Я благодарна ему за то, что он для меня сделал. Помог вытащить Андрея из тюрьмы.

Накануне съемок я не спала. Это был мой последний и единственный шанс. Я не могла думать, что будет, если он сорвется. Игорь купил мне черное бархатное платье, я сделала прическу и макияж. Приятно было после вокзала и собачьего матраса в прихожей почувствовать себя прежней. Позже Юля рассказывала о моем сюжете так: «Я включила телевизор и увидела твое лицо на экране. Это была ты — и одновременно не ты. Женщина с экрана была другой, я ее не узнавала. Она была более уверенной и мужественной, худой и дьявольски красивой. Ты была похожа на голодную бродячую кошку, закаленную в уличных битвах. От твоих слов на глазах выступали слезы. Я поняла, что ты знаешь о жизни то, что мне никогда не доведется узнать».

На следующий день в редакцию Игорю позвонили и сказали (кто и каким путем была получена информация, неважно), что важный начальник, требовавший с меня плату за свое вмешательство, готов повторно рассмотреть мой вопрос. Победа была полной! Дело было назначено к повторному пересмотру. Исполнение приговора отложили до повторного суда. Через три дня я, Игорь и следственная бригада из Москвы выехали ловить убийцу.

Было около 11 часов утра. Я сидела в маленьком баре за столиком на самом освещенном и людном месте. Бар был пуст. Барменша с удивленным лицом из-за стойки смотрела на меня. Я не боялась. В это утро должен был быть положен конец слишком затянувшейся истории. В этом баре должны арестовать убийцу, и я была главной приманкой.

Бар находился на тихой, безлюдной улице, в нем было несколько служебных входов и много подсобных помещений. В каждом углу была засада. Двое оперативников сидели за соседним столиком. Кроме барменши, их и меня, внутри больше никого не было.

Накануне мне приснился трагический длинный сон. Я видела себя в баре, чувствовала зависшую в воздухе напряженность, потом появлялся убийца и с порога открывал стрельбу. Все пули попадали в меня. Я падала вниз, и над всем этим дьявольской какофонией раздавался смех. Этот сон повторялся несколько раз — снова и снова. Мне говорили, что в первую очередь был предусмотрен именно такой случай, и сидящие в зале и напротив снайперы брали на мушку всех подозрительных мужчин, входящих внутрь.

Легкий сквозняк поведал, что открылась входная дверь. Не поворачивая головы, знала — он. Сел за мой столик, бросив обычное:

— Привет. Выглядишь отлично.

Я должна была вести с ним непринужденную беседу хотя бы несколько минут.

— А вот о тебе этого не скажешь. Не надоело ходить затравленным придурком?

— Ну, это еще как посмотреть. Так зачем ты меня вызвала?

— Чтобы договориться. Ты же все понял по телефону. Деньги принес?

— У меня их с собой нет. Мне нужны гарантии, что ты никого с собой не привела. Кроме того, я хочу видеть кассету.

— Гарантий не будет, пока не отдашь деньги. Все сразу. Тогда и кассету увидишь. Даже подержишь в руках.

— Я же сказал, деньги мне привезут.

— Вот тогда и поговорим.

Я достала из сумочки пачку сигарет. Это было условным знаком.

— Ты куришь? — удивился убийца.

— От такой жизни не только закуришь — завоешь. Спички есть?

Спичек у него не было, он не курил. И я тоже.

— Простите, у вас не будет спичек? — Я повернулась к оперативнику за соседним столиком. Он встал, подошел ко мне, засунул руку в карман — и в тот же момент заломил руки убийце, опрокинув его лицом на столик.

Он издал бешеный, дикий крик — нечеловеческий, даже не животный. Столько неприкрытой жестокости и дьявольской злобы было в нем. До сих пор перед моими глазами стоит искаженное сумасшедшее лицо, принявшее свое истинное обличье.

На него надели наручники и поволокли к машине. Он рычал и плевался — как зверь. Игорь подошел ко мне и сказал:

— Ну вот все и закончилось, правда?

Я не могла ответить, потому что не могла подавить в себе слезы и дрожь. Я думала только о том, по какой жестокой иронии этот человек был послан в наши жизни, чтобы навсегда искалечить, сломать их…

Заканчивалась зима. Глухо стучали колеса поезда. Мы с Игорем ехали в двухместном купе, рядом, в нескольких двухместных, ехали члены следственной бригады. Главным был рыжеволосый мужчина лет тридцати, по имени Юрий Викторович, занимавший очень высокую должность. Остальные были его помощники. Их имен я не помню. Лежа на полке, под стук колес я пыталась думать о будущем. Еще месяц назад это словосочетание — «думать о будущем» не вызывало у меня ничего, кроме горькой, сардонической усмешки на губах. Месяц назад будущего у меня не было. Только вот было ли оно теперь? К пьянящему чувству победы примешивалась горечь… Я думала не об убийце, не об убитых детях, не о тех людях, чье истинное лицо мне удалось открыть. Я думала о себе и понимала, что стала намного старше и узнала о жизни то, что могла никогда не узнать. Не было ни любви, ни тревоги. Не было даже пустоты… К пьянящему чувству победы примешивалось Чувство серой тоски.

Я спросила, могу ли вернуться в свою квартиру, но мне сказали, что пока этого нельзя сделать потому, что убийца на свободе и я в опасности. Меня спрятали в захолустной гостинице и запретили выходить. И звонить сестре. Начались дни затворничества. О происходящем я узнавала из газет и от Игоря.

Прежде всего все средства массовой информации сообщили о моем возвращении и о том, что меня никому нельзя увидеть. Потом был снят с работы и арестован Драговский — так началось длинное уголовное дело, в процессе которого не только были сняты с работы, но и попали под статью многие высокопоставленные личности. Драговский, Ивицын, Роберт и т. д. попали в места не столь отдаленные. Последним арестовали Филядина. В связи с этим крупным делом борьбы с коррупцией мое имя не упоминалось — и без дела Каюнова было достаточно информации на них. Как только резонанс этого колоссального погрома несколько поутих, было объявлено повторное слушание дела Каюнова. Мне сообщили, что Андрея перевели в другую тюрьму и содержат в лучших условиях, но видеть его по-прежнему нельзя. Его выпустят, как только арестуют убийцу.

Зато мне разрешили увидеться с сестрой. Был конец зимы. Дни стояли безоблачные и холодные, освещенные негреющим солнцем.

Я вернулась домой. Юля сохранила в целости и сохранности мою квартиру. Возле подъезда постоянно дежурили журналисты, ждущие моего появления, и милиция, разгоняющая толпу.

Яркий плафон из цветного стекла в самой лучшей, родной на свете обстановке моей кухни. Напротив меня — Юля. Я собираюсь ей рассказать все в подробностях, и она счастлива тем, что я жива. Теперь любопытство ее будет удовлетворено полностью, и она станет вытягивать из меня будто клещами даже самые мелкие детали. Ей приятно что-либо рассказывать. Юля — благодарная слушательница, которая удачно льстит моему самолюбию. В ее глазах застыло безмерное восхищение мной.

Завтра из тюрьмы выходит Андрей. В кухне все точно так же, как было до 26 июля, дня смерти маленького Димы Морозова, который ничем не заслужил своей смерти. В отличие от других… Но ни о чем плохом не хочется думать. В первые часы к горлу подступали слезы, и я никак не могла цонять, что все уже закончено, все позади. И завтра я увижу Андрея. Господи милосердный… Живого! Этой мыслью стиралось в моей памяти почти все. Даже то, самое первое, что услышала по радио, вернувшись в город. Я знала: это странное, назойливое, жужжащее в моей памяти, словно целый рой разъяренных пчел, воспоминание будет преследовать меня по ночам очень долго. Воскрешая в памяти то, что любой ценой мне хотелось за-быть. Это передали по радио. Подробности о событии, происшедшем несколькими неделями раньше. Когда до ареста последнего из банды (Филядина) оставался только один день…

Посреди ночи по не установленной причине (следствие подозревало поджог) загорелся ночной клуб «Гватемала» — сразу в нескольких местах Бушующее пламя пожара стерло с лица земли здание В огне погиб (сгорел заживо) и директор клуба — Максим Игнатьев Юля слушала меня с застывшим дыханием Я знала она поймет буквально каждое из сказанных мною слов, но то, что скрыто в глубине, вряд ли суждено ей будет когда-то понять.

— Я узнала истину только потому, что допустила в самом начале ошибку, и еще потому, что в моих поступках не было абсолютно никакой логики Скорее интуиция и хаос Но, как ни странно, допущенная мною ошибка стала единственным, что помогло пролить свет на эту историю Вернее, подтолкнуло меня к действиям Ввергла в хаос Когда-то давно я где-то вычитала, что самые странные люди (и с ними вообще нельзя связываться) — это те, которым нечего больше терять Мне действительно уже нечего было терять (у меня отняли практически все, даже веру в порядочность того человека, которого я любила), и я действовала так же Доведенная до отчаяния, я не боялась смерти Кстати, именно это и было ошибкой На самом деле меня никто не собирался убивать Я же поняла историю, рассказанную Филядиным, неправильно это произвело на меня обратное действие — я поняла, что меня должны убить, и стала бежать, спасаться Та машина, преследование которой я восприняла как сигнал к моему убийству, всего лишь просто следила за мной, совсем не собираясь убивать Мое бегство вывело преступников из терпения, и, если б не это, они не начали бы стрелять Итак, первая ошибка потом стала спасением И еще один мой маленький шаг Если б я его не совершила, я, пожалуй, ничего и не смогла бы узнать Если б не пошла в школу, где работал Андрей, то я точно ничего б не узнала Тогда я обещала этим детям, что спасу Андрея. А выйдя из школы, я уже точно знала, что не солгала, что я его спасу. До визита в школу я твердо знала: убийца — это человек, хорошо знакомый детям, тот, кому они привыкли повиноваться беспрекословно. Ведь зная, что он убийца, Алеша и Тимур все равно сели в его машину и поехали с ним. А в разговоре с детьми я услышала главное: поездка на Белозерскую. Дети ездили туда не только с классным, но и с Филядиным! Филядин был знаком не только с Сикоровым, но и с убитыми детьми! Значит, реальным убийцей мог быть только кто-то из двух: Филядин или Сикоров.

Но Филядину дети не стали бы повиноваться беспрекословно. Для них он был чужим человеком, от которого они не зависели. А в квартире Вики я уже точно узнала, кого ищу, кто тот человек… Любовник Вики, посадивший ее на иглу и хозяин красных «Жигулей». Евгений Сикоров. Дальше все стало складываться само собой. Я стала вспоминать те детали, которые оставляла без внимания раньше: разрезанный на куски журнал в квартире Сикорова, из которого была вырезана фотография Андрея, использованная в тех снимках, странное поведение Сикорова, тщательно скрываемые инъекции на его руках… Сикоров был наркоманом. Он давно кололся. Это было одной из важнейших причин нарушения его психики. Наркотики усугубили его врожденную склонность к душевной болезни, сняли все барьеры и сделали его способным на убийство. И не просто на убийство, а на зверства, приносящие ему наслаждение. Впрочем, самой интересной, конечно, была история с Викой и снимками. Сначала (еще до смерти Димы и ареста Андрея) меня беспокоил фотограф. Именно поэтому, сбежав от банды Филядина, которая совсем не собиралась меня убивать, я интуитивно стала искать фотографа, зная, что через него выйду на Вику. Так и получилось.

Что же касается Сикорова… Без сомнения, он тяжело болен. Болен психически. Шизофрения или что-то еще. Если б он не употреблял наркотики, то, может, еще смог бы себя контролировать. Но наркотики стали причиной резкого ухудшения. А кроме того, он ненавидел Андрея. И так как был болен, ненавидел до убийства. Андрей был известен, богат, любим, красив — всего этого у Сикорова не было. Сикоров был классическим типом вечного неудачника, а в последнее время еще и душевнобольным. Маньяки — это неудачники с амбициями и комплексами, к тому же неспособные отвечать за собственные поступки. Но я почему-то не могу жалеть Сикорова, несмотря на то что он болен, хронически невменяем… Сикоров был трус и не посмел бы причинить зло непосредственно Андрею. Чаще всего маньяки нападают на женщин и детей, потому что те не способны защищаться. Андрею нравился Дима, значит, вся ненависть Сикорова направилась на Диму. Дима стал орудием мести. Си-коров поступал самым отвратительным образом — постепенно уничтожил в ребенке человеческую личность. Но победа над ребенком как бы подогрела его безнаказанность. Он решает разрушить Андрею личную жизнь. С помощью своей опустившейся подруги и ее знакомого фотографа он фабрикует фальшивку, вырезав снимок Андрея из журнала… Но все проходит неудачно. По родинке на плече я узнаю подделку и не ухожу от Андрея, несмотря на то что, выполняя сценарии, Вика вручает фотографии лично мне… Сценарий Сикоров продумал: за несколько дней он посылает Вику в галерею. Очевидно, с каким-то школьным поручением, — чтобы ее могла запомнить охрана. Затем выбирает день, когда в подъезде будет дежурить именно этот охранник и Андрея не будет дома. Но подделка не срабатывает. А кроме этого, накануне днем начинается гроза…

Дело в том, что мальчик бунтует. Его терпению приходит конец. Он угрожает. Ребенок пытается поговорить с матерью, но мать не желает его слушать. Тогда Дима решает рассказать все Андрею. И в очередное «свидание» с Сикоровым угрожает, что расскажет все Андрею, если Сикоров не оставит его в покое. Кроме этого, Дима рассказывает все в подробностях своим друзьям… Сикоров в шоке: только не это! Чтобы правду узнал Андрей… Выход — убить. Позже находит подсказку: убить так, чтобы подозрение пало на Андрея. Сделать это легко. Он обещает оставить мальчика в покое. Ребенок проговаривается, что на следующий день утром встречается в галерее с Андреем. Сикоров назначает встречу ребенку на час раньше (чтобы окончательно обо всем договориться) и заводит его в подвал. Там он его убивает, дав выход своим звериным инстинктам. План продуман до мелочей: он знает, что утром 26-го Вика с фотографиями направляется ко мне, а Андрей — в галерее, ждет Диму. Си-коров знает, что обращаться в милицию Андрей не будет даже в том случае, если сам найдет труп. Судьба благоприятствует убийце: в подвале Андрей теряет блокнот, где записано о встрече и о важном разговоре с ребенком.

Что касается фотографий… Сначала они меня нейтрализуют. Но Вика не знала об убийстве, она думала, что Сикоров кого-то шантажирует, пытаясь таким образом достать наркотики. Это было единственное объяснение, которое пришло ей в голову, и по глупости она стала за мной следить, пытаясь понять, ушла ли я от Каюнова и что еще задумал ее приятель. Но догадаться было нетрудно — она поняла, когда услышала об убийствах. И фотографии были совсем ни при чем. На следующий день после убийства Димы к Сикорову вдруг заявились Алеша с Тимуром, требующие объяснений, потому что они многое знали… Отрицать свою вину было бесполезно — дети самые беспристрастные и строгие судьи. Он решает их убить тоже. Он обещает детям объяснить все на следующий день. А вечером подбрасывает в галерею портфель с инструментами. Скорей всего через открытое окно прямо Каюнову в кабинет (Сикоров бывал в галерее и знал расположение комнат). Андрей забирает портфель с собой. До отъезда на Белозерскую Сикоров снова звонит Андрею и вызывает его на место следующего убийства так, чтобы Каюнов приехал чуть раньше его, и, конечно, предупреждает, что он должен взять с собой портфель, накануне найденный в галерее. Каюнов берет портфель и едет. Вечером Сикоров говорит детям, что по делам должен поехать на Белозерскую. Если они хотят, то могут поехать с ним, а по дороге, в машине, он все им объяснит. Дети садятся в машину. В то время как Андрей в электричке приближается к Белозерской, по направлению к поселку движутся красные «Жигули», естественно, приезжающие туда раньше. Сикоров оставляет машину в лесу и убивает детей (он их задушил голыми руками, и мне до сих пор непонятно, почему на этот факт никто не обратил внимания). Потом идет в лес. Андрей заблудился (он никогда не был на Белозерской, тем более в лесу). Он бросает портфель и уезжает. Сикоров перетаскивает трупы на поляну, расчленяет тела, оставляя первые останки в лесу, а вторые выбрасывая в контейнер возле станции. И если б не моя случайная поездка на Белозерскую и не встреча с дачником, никто бы не узнал про красные «Жигули» и другую дорогу в лес.

А дальше начинается самое интересное. Дело в том, что Сикоров даже понятия не имеет о том, что следствие уже подкуплено его могущественным приятелем — Филядиным, чтобы специально подставить Андрея. Каюнова арестовывают. Но не потому, что постарался Сикоров! А потому, что по личным причинам Филядин искал повод Андрею отомстить. Филядин винил Андрея в смерти сестры, и, как только на месте преступления обнаружили блокнот Андрея, Филядин воспользовался случаем, чтобы обвинить своего врага в этом убийстве. Филядин купил следствие — и отомстил. Но на самом деле он, Филядин, не знал, кто настоящий убийца!

Сикоров торговал наркотиками под его руководством, но в банде был лишь мелкой шестеркой. Получилось так, что Сикоров не знал, что кто-то еще (Филядин) жаждет расправиться с Каюновым, а Филядин не знал, кто настоящий убийца, и только потому, что хотел отомстить, помог неизвестному убийце избежать ответственности. И месть удалась — Каюнов осужден за три убийства и приговорен к высшей мере наказания. Если его не расстреляют (вдруг отменят смертную казнь), то Каюнов все равно проведет остаток жизни в тюрьме. Все закончилось, но Филядину не дает покоя одна мысль. Кому он, собственно, помог? Кто этот убийца?

И тут вмешиваюсь я — с твердой уверенностью, что убийца — Филядин. Я нагло лезу на рожон и, с одной стороны, путаю ему все карты, а с другой, могу вывести на след убийцы. Пригрозив мне, Филядин начинает за мной следить. Но, решив, что меня собираются убить, я начинаю метаться и в конце концов исчезаю так, что меня начинают искать и милиция, и Филядин. Вмешивается судьба, и я случайно попадаю в руки Сикорова. Сикоров прячет меня у своей бывшей любовницы и думает, как лучше шантажировать Филядина. К тому времени я уже знала обо всем: как было подкуплено и направлено следствие, о коррупции — и могла все это доказать. Я не знала только одного: кто убийца. Сикоров пошел ва-банк: он признался Филядину в трех убийствах (Филядин был в бешенстве — из-за какого-то извращенца полетела вся организация) и предложил сделку: Филядин делает все, чтобы спасти его от суда, а он отдает меня с доказательствами, способными разоблачить банду Филядина.

Сикоров уверен, что Филядин его не убьет — ему интересно найти меня. Филядин не знал о том, что в охоте за убийцей я нашла против него много «интересного». А узнав, соглашается на сделку с Сикоровым. Филядин обеспечил и оформил все бумаги, необходимые для защиты Сикорова — с помощью этих бумаг и была выведена на чистую воду вся банда. На суде они послужат главным доказательством обвинения. Он сделал все, чтобы спасти Сикорова, и Сикоров привел его в подвал. Но меня там уже не было. Чудом я услышала их разговор и сбежала в Москву. Так все и было.

— А Вика?

— Давным-давно Сикоров посадил ее на иглу, а потом стал использовать в своих целях. Она все знала. Знала, что он ненормальный, что он убийца. Именно она назвала мне его имя. Помнишь страшный дождливый день 15 сентября? День суда над Андреем. Мы с тобой сидели в дорогом кафе, а в стекла стучал дождь. Там я умирала от безысходности и боли, и ты говорила, что все закончится хорошо, но сама в это не верила… Тогда к нашему столику подошел светловолосый молодой человек. Единственный, кто сказал хорошие слова об Андрее. Он сказал: «Если когда-нибудь вам понадобится помощь, обращайтесь ко мне». Я понятия не имела о том, что именно этого человека следует опасаться больше, чем бешеного пса. Но в те дни мне никто не говорил добрых слов и никто не предлагал помощь… Прячась от бандитов в пустом складе, в первую очередь я подумала о нем.

— Расскажи про ловушку.

— Это было моей идеей. На определенном этапе следствие зашло в тупик — то есть все было налицо, кроме самого Сикорова. Он сбежал. Я не была лицом официальным, но хорошо ориентировалась в его убежищах. Я стала его искать. Побывала везде: на его квартире, в Нонкином подвале (подвал был заколочен). Вика находилась в отъезде. Мне помог случай. Я столкнулась в автобусе с той самой приятельницей Вики, с которой виделась в ее квартире. Пришлось на нее нажать: я принялась водить ее по ресторанам испаивать. Я выяснила, что Вика и Сикоров скрываются вместе. И, находясь в бегах, Сикоров не знает, что вся банда (в том числе и Филядин) арестована! Это навело меня на мысль… Я добыла у нее новый телефон Вики. И позвонила Сикорову. Я сказала ему, что у меня есть любовник, в которого я влюблена, как кошка, а потому не хочу, чтобы мой муж выходил из тюрьмы. И у меня есть к нему, Сикорову, деловое предложение…

В милиции меня чуть не прибили, но потом все-таки выделили на роль «возлюбленного» опытного оперативника, в городе неизвестного. Мы стали появляться в людных местах, обниматься и целоваться, оперативник проводил в моей квартире каждую ночь (естественно, с ним у меня ничего не было, он просто меня сторожил). Через неделю я вновь связалась с Сикоровым. Сказала, что у меня есть кассета, на которой один придурок признается в том, что убил сестру Филядина. Эта кассета существовала в действительности — запись признания Максима Игнатьева. И за эту пленку Филядин сделает все, что угодно, даже спасет Сикорова. Такая кассета для него, Сикорова, дороже, чем все собранные против него доказательства, потому что в ней его спасение. Если Филядин посадил в тюрьму Каюнова только по подозрению в смерти сестры, то за доказательства, которые представит ему Сикоров, от этой самой тюрьмы он его и спасет. Именно эту кассету я хочу продать за триста тысяч долларов и две оформленные визы на выезд в США — мне необходимо уехать с любовником.

Чтобы доказать, что я не блефую, я дала прослушать Сикорову кусочек признания Игнатьева. Главной моей ставкой было то, что Сикоров не знал об аресте Филядина. Может, он и сомневался, но соблазн был слишком велик. Он согласился. Я назначила ему встречу в кафе, чтобы обсудить окончательные условия. Там его и взяли…

Юля слушала каждое мое слово с жадно раскрытым ртом, глаза ее отражали все оттенки детского восторга.

Несмотря на то что Филядина арестовали, у нее больше не было причин для слез. Во-первых, из-за меня она порвала с Филядиным значительно раньше. А во-вторых, у нее был новый друг, очень хороший, надежный и влюбленный, с которым через два месяца она собиралась расписаться. Он сделал ей официальное предложение, и моя сестра согласилась. Поэтому она не оплакивала арест Филядина. Впервые в жизни Юля была спокойна и счастлива.

В теплой кухне моей квартиры было хорошо и уютно. Только мне время от времени почему-то хотелось плакать.

Заканчивалась зима.

Глава 13 и последняя

Зима прощалась мартовским снегом. В эту ночь я не сомкнула глаз. Усталая от моих рассказов, Юлька спала в гостиной на диване. Потушив в спальне свет, я смотрела в окно.

Медленно кружась в пламени уличных фонарей, на холодный серый асфальт падали крошечные частички зимы. В их полете было что-то удивительно трогательное и родное, словно предвкушение будущего тепла. На застывшем стекле выступали ледяные цветы. Эта зима заканчивалась. Вспоминать, что принесла она мне, я не хотела. На полированной поверхности журнального столика лежали деньги, мой паспорт и ключи от машины. Этой ночью я принимала самое главное решение в своей жизни. Я уезжала.

Я уезжала потому, что не смогла простить. Нет, это был не абсурд и не бред, даже не наркотическая привязанность к обездоленной жизни. Я нечеловечески измучилась на протяжении этих страшных бездомных дней, потому что всегда любила тепло и уют. Тепло, уют и надежность. И возможность верить. Этой ночью я собиралась уехать, еще не зная куда. В один из тех городов, которых так много на одной шестой части суши. Сесть в машину и ехать просто куда глаза глядят.

Почти наступившим днем выпустят из тюрьмы Андрея. В городе ничего не изменится. Точно так же будет идти снег. Мягкие пушистые снежинки маленькими кусочками льда будут опускаться на его лицо, на плечи… быстро таять на губах…

Днем выпустят из тюрьмы Андрея. Я не хочу его видеть. Я не хочу встречаться с ним. Я слишком явно представляю себе эту картину: он на опустевшей, замирающей улице под медленно тающим снегом, и между нами никого больше нет, только моя боль, принимающая форму черных концентрических кругов. Моя боль… Боль разбитой жизни, любви и навсегда ушедшей надежды. Боль несбывшегося соприкосновения рук и растворившейся в воздухе теплоты.

Я больше никогда не смогу ему верить так, как верила прежде. Он заплатил страшной, чудовищной мерой, но, если честно, он получил только то, что заслужил. Вся моя боль застывала в ледяных, сплетенных узорах, и, мучаясь от этих непрекращающихся страданий, я металась внутри комнаты, словно тень, блуждая от стены к стене…

Я очень долго думала: стоит ли вообще писать об этом, стоит ли рассказывать об этой черной, рвущей меня на части боли… Но потом поняла: так будет понятно и правдиво. Если я стану лгать, что перед встречей с Андреем не испытывала никаких чувств, многие решат, что я повредилась в уме. Тем более что поклялась писать правду. А правда была именно в этом. В ледяных цветах, в черной тени сомнения, караулящей меня на каждой стене. Впрочем, сомнений с каждой минутой оставалось все меньше и меньше. Я собиралась уехать, потому что так и не сумела его простить.

Простить не за ложь, не за измену, не за все то, что мне пришлось пережить, а за невозможность прижаться к теплому, родному плечу, забывая обо всем на свете, к единственному человеку в мире, которому я так мечтала верить.

Я прошла долгий путь, оставляя позади не события и цели, а частички собственного сердца и души. Мои клетки не способны к быстрому восстановлению. Я помогала не человеку, которого люблю, я помогала своему другу и собственной совести, не позволившей бы мне (поступи я иначе) продолжать жить на земле, причисляя себя к племени людей. В самом начале, после ареста Андрея, я знала, что совершилась чудовищная, безумная, жестокая несправедливость. Горе пришло к человеку, рядом с которым я прожила много совсем неплохих лет, достигла пика своей карьеры и самоутвердилась в жизни. Господи, как же я тогда думала: горе пришло к хорошему, доброму человеку так незаслуженно, несправедливо…

Только потом, пройдя весь страшный путь, я поняла: горе пришло не к нему, а ко мне. А он… Он просто так взял и предал меня. Как бы ни называли и ни трактовали измену, я всегда подразумевала под этим только одно: предательство. Он предал меня — но отступила даже боль от осознания этого, когда пришла смерть. И перед лицом этой неминуемой смерти, настоящего горя так незначительны, так мелочны оказались какие-то там расчеты. Именно поэтому я не смогла пройти мимо, остаться в стороне. Он меня предал, но я не смогла его предать! Поэтому я сломя голову бросилась в пропасть.

Не любя. Был самообман, самоотречение, не любовь. Моментами я теряла сознание от невыносимой боли и проваливалась в пустоту от мысли, что мне ничего не удастся изменить и больше ничего нельзя сделать. Я боролась не на жизнь, а на смерть, чтобы его спасти. И в тот момент просто кощунством было сводить с ним счеты или думать о какой-то там любви.

Я его спасла. Настал такой день. Я спасла человека, за жизнь которого дралась с небывалым остервенением, и в решающий час осталась одна перед окном, залепленным мартовским снегом, чтобы задать главный вопрос: я смогу его любить — теперь?

На темном стекле отражалась вся наша жизнь. Мое лицо. Лицо Андрея. Наверное, он всегда был неудачником, вечно цепляющимся за чью-то спину. Без моей помощи он не сумел бы даже выжить. Я знала, насколько он слаб и какой разрушительной может быть его слабость. Было совершенно неудивительно, что в тюрьме он пытался покончить с собой. Постоянная слабость. Опасная тем, что, зная о ней, он сам намеренно снимал с себя всю ответственность. Так получилось с Ниной. Так получилось со мной. Я помнила единственное свидание с ним в тюрьме. Передо мной сидел человек, которого я не знала. Попасть в тюрьму — все равно что принять ванну из серной кислоты. Выходит наружу совсем не тот человек, который входил…

Я боялась этого человека. Каким он стал? Что тюрьме удалось с ним сделать? Сколько бы горя и зла ни причинил мне, он полной мерой за все уже заплатил. Верит ли он мне так, как я верила ему прежде? Прекрасно зная жизнь в этой стране, поверит ли он в то, что я добилась справедливости, не торгуя собой? В то, что так глупо и сентиментально хранила ему верность. Или до конца своей жизни будет считать, что я ему лгу, что на самом деле я пошла по рукам? Поверит ли в то, что, прожив несколько недель в квартире Игоря, я не спала с ним? Вряд ли, имея на своем счету именно такой грех. Во время того, единственного, свидания он признался мне в любви — тихонько, еле слышным шепотом. Стоило ли ему верить? Или это было простое отчаяние, замаскированная просьба спасти его? Вопросы, бесконечные вопросы, на которые я теперь не смогу найти ответов… Я не всесильна. Я никогда не сумею правильно ответить на них. Только стоит ли на них отвечать? Этого я тоже не знаю. Как не знаю того, было ли правдой тихое предсмертное признание в любви…

Мне вдруг стало холодно оттого, что я поймала себя на весьма страшной мысли: он счел возможным мое второе замужество, потому что сам бы так поступил. Если бы я умерла, наверное, он женился бы очень быстро. Даже дух захватывает, как быстро!

Я стала гнать прочь от себя подобные мысли. От них было совсем плохо. Я сама изменилась, а в какую сторону, трудно судить. Захочет ли он видеть меня вновь, меня, абсолютно другую, захочет ли всю жизнь мириться с мыслью, что, если бы не я, он никогда не наслаждался бы этим концом зимы, этим снегом… Захочет ли чувствовать себя признательным мне? Да и нужна ли мне его вечная благодарность — разве я спасала его за этим? Кто знает, насколько унизительно это для мужского самолюбия — убедиться в том, что женщина оказалась умней. Поэтому лучшим выходом оставалось вывести со стоянки машину, сесть за руль и уехать куда глаза глядят — в неизвестность, в существование без будущего, но зато подальше от боли…

Впрочем, не боль всегда будет следовать за мной по пятам… Я подменяла любовь жалостью, тревогу — угрызениями совести, сексуальную гармонию — духовным пониманием. В конце концов я вытащила его из тюрьмы. Что же еще? Ему останется квартира. Ему давно пора позаботиться о себе, ведь всю жизнь о нем заботился кто-то другой. Не стоит вновь начинать все с нуля и сталкивать крайности. Хотя бы потому, что от всего этого я очень устала. Человек, упавший в грязь, вряд ли сможет стать лучше. Особенно если он падает туда по собственному желанию. Он давным-давно (еще до тюрьмы) упал в грязь. Да и на мне остались следы — те самые, которые отпечатались в моей душе, во время безумной, отчаянной борьбы за кусочек последней надежды. Нет, все будет еще хуже. Эти следы я уже не смогу зачеркнуть.

Я не хотела видеть конец. И знала, что просто физически не смогу его видеть. Лучше избавиться от этого, если есть такая возможность. Раньше уйти. Может, он этого даже не заметит. Может, в первую секунду он удовольствуется только чистым воздухом пьянящего ощущения свободы… Я не знаю, как это бывает на самом деле.

Лучше раньше уйти… Пусть остаются в моем сердце взволнованные, счастливые глаза Юли, и снег, и победа с горьким, очень горьким привкусом серой тоски…

Я подбросила ключи на ладони. Давно приготовленный чемодан лежал в кресле. Сейчас я заберу свои вещи, выйду из дома, сяду в машину и… Я спрятала пачку денег в сумку, взяла чемодан в левую руку и приоткрыла дверь спальни. В прихожей надела куртку. Из гостиной слышалось сладкое сопение Юли. Я положила руку на холодный металл дверного замка.

И тут обернулась. Из-за сквозняка дверь спальни приоткрылась, и я увидела полоску света от уличного фонаря, падающую на ковровую дорожку. Не знаю, что было в ней, но что-то заставило меня как вкопанную застыть на месте.

Мне было лет пять, и снежные заносы не прекращались целую неделю. В школу я не ходила, но на выходные, в субботу, один из маминых приятелей обещал повести нас с Юлей в зоопарк посмотреть слона.

Он обещал в двенадцать часов заехать за нами на машине. Юлька капризничала и не хотела ехать, но я оделась еще в одиннадцать и целый час ждала в прихожей, возле двери, потому что этот человек был так похож на образ моего папы, который я нарисовала в детских наивных мечтах. Я ждала этой поездки в зоопарк как самого значительного события в своей жизни.

Он не приехал. Ни в двенадцать, ни в час, ни в два. Потом, вечером, позвонил маме и сказал, что не смог, что из-за снежных заносов появились сложности, и он не мог выехать на машине. В конце концов, я уже не маленькая (мать сказала, что Юле плевать, а вот я переживаю), и пять лет — это возраст, когда человеку может не быть скучно наедине с собой. И я уже сама могу позаботиться о своих развлечениях, ведь он всегда дарил мне и вкусные конфеты, и игрушки. А я сидела в прихожей до темноты (даже после его звонка) и смотрела на дверь. Ни мать, ни Юля не могли меня оттащить, И полоска света от уличного фонаря точно так же, как и сейчас, падала на ковровую дорожку в прихожей.

Прошло очень много лет, я выросла и стала взрослой. И узнала, что в нашем зоопарке никогда не было слона. Да и откуда мог взяться настоящий слон в какой-то российской деревне? Еще узнала, что намерения этого типа по отношению к матери совсем не были серьезными. С нею он спал, а с нами возился — просто так. Но мне уже было как-то все равно, У меня пропало желание анализировать тот случай. Все, что осталось, — только чувство глубокой, незаслуженной обиды. И с чувством этой детской обиды я жила очень долго.

Я сняла руку с двери и решительно направилась в спальню. Быстро, почти автоматически разобрала чемодан, переоделась в халат, заперла в ящике письменного стола пачку денег и ключи от машины. Тогда мать продолжала встречаться с этим типом еще полтора года, не придавая эпизоду с зоопарком особого значения. Может быть, в пять лет я дала свою первую клятву, что никто никогда не будет вот так меня ждать.

Зима прощалась мартовским снегом. Крошечные крупинки зимы падали в медленном танце на темный асфальт в свете уличных фонарей. Свинцовое небо, словно потолок, нависло над городом. Казалось, можно протянуть руку и дотронуться до облаков.

Игорь заехал за мной на машине. Сказал, что пока все будет тихо, потому что никто ничего не знает. Остановился за квартал до тюрьмы. На улице никого не было. Тяжелые ворота сразу же выдавали свою принадлежность. Единственное свидание было не здесь. Я вышла из машины и медленно пошла к воротам. Ноги плохо повиновались, мне было трудно идти.

Ворота открылись, выпустив сутулого человека в кожаной куртке. Он остановился, прикрыл ладонью глаза, посмотрел вдаль. Мы встретились глазами. Я увидела, как по небритой мужской щеке скатилась скупая слеза, похожая на каплю дождя. Земной шар закружился все быстрее и быстрее.

Я бросилась вперед, к нему, он широко раскинул руки. Он схватил меня в охапку и поднял высоко над землей, закружил в бешеном ритме человеческого счастья. Небритая щека царапала мое лицо. Чтобы он ни сделал, он уже был наказан. За все.

Потом мы сели в машину Игоря, на заднее сиденье, крепко держась за руки. Мы не проронили ни слова. Только до этого я представила ему Игоря, и Андрей легонько кивнул.

Когда машина въехала на нашу улицу, я сказала:

— Мы едем домой.

Он ничего не ответил, только крепче сжал мою руку. Уже дома, когда я немного отошла от первого наплыва бурных чувств, я поняла, что у Андрея жар, но он пытается скрыть свою болезнь из каких-то особых побуждений (неужели боялся, что, узнав о его болезни, я выгоню его из дома?!). И действительно, кроме легкой майки с короткими рукавами (той, в которой его арестовали в июле) и потертой кожаной куртки неизвестного происхождения, на нем ничего больше не было. Как я ни старалась выяснить происхождение куртки, мне это не удалось.

Болезнь протекала в тяжелой форме (это была последняя стадия запущенного воспаления легких, почти чахотка), и я сутками не отходила от его постели. Даже лечащий врач думал, что он умрет. Когда он засыпал тревожным лихорадочным сном, я старалась не думать о том, что было бы, если б я ушла. Поэтому наш разговор обо всем (волновавший меня до безумия) все откладывался. А однажды я поняла, что его не будет. Впрочем, этот разговор мне уже не был нужен. Ко мне вернулся совершенно другой человек. Я понимала это своим шестым чувством. Я не помню, кто сказал эту фразу (но где-то я ее уже слышала): «Из тюрьмы выходит не тот человек, который в нее входил».

Андрей никогда не говорил о тюрьме. Но изредка, по невольно вырвавшимся в бреду словам я пыталась составить связную картину. Он не хотел верить и понимать, что это я вытащила его из тюрьмы. Он не мог поверить в то, что это правда. Андрей стал абсолютно другим человеком, но, странное дело, новая личность мужа была более близка мне и понятна. От прежнего Андрея Каюнова сохранилось лишь несколько полузабытых, стертых черт. После выздоровления он хотел отбить галерею у Кремера. Но для этого нужен был суд. Известие о болезни Андрея каким-то образом просочилось в газеты (хотя Игорь и я пытались категорически этому воспрепятствовать).

Один особо бойкий журналист заявил, что Каюнов при смерти, в тюрьме сошел с ума, и задал вопрос: если Каюнов умрет, будет ли очередной суд по поводу его смерти? Андрей смеялся над этим. В нашем доме стали постоянно толпиться какие-то люди, и вскоре комната, где лежал больной, превратилась в оживленный банкетный зал или поле битвы после монголо-татарского нашествия. Приходили люди, которых я видела впервые, и заявляли, что на протяжении этой трагедии мысленно были с нами. Я старалась их выгнать, но появлялись новые и новые. Просто поразительно — никто из новоявленных друзей не показывался даже в начале улицы, где расположен наш дом, в то время, когда, бесконечно одинокая и проклятая всеми, я умирала в пустой холодной квартире от безнадежности и тоски. Однажды (когда нас ненадолго оставили наедине) Андрей сказал:

— Горе похоже на океан — и в том и в другом случае не видно конца. Впрочем, с берега моря противоположный берег не виден тоже, но ты по крайней мере знаешь, в какой он стороне.

Наступил день суда.

Андрей был еще очень слаб, но настоял на том, чтобы подняться с постели и пойти. Второй (и, надеюсь, последний) раз я вошла в эти стены. Я боялась идти. Я боялась, что в тот момент, когда переступлю этот порог, мое счастье и мечты снова рухнут в пропасть. В этом зале пасмурным осенним днем была разрушена вся моя жизнь. У меня дрожали руки и в глазах стоял туман. Я даже не понимала, что человек, ради которого прошла через ад, находится со мной рядом. Я должна была давать показания. Помню смутно, как все происходило. Глаза слепили сотни фотоаппаратов и телекамер. И еще помню, как Сикоров со скамьи подсудимых страшными глазами смотрел на меня.

В середине заседания Андрей нагнулся ко мне и шепнул:

— Думаешь, пресса и зеваки смоют с нас грязь? До конца жизни на нас обоих останутся эти пятна, и самое лучшее, что можно сделать — забыть о самых крупных.

Когда я закончила говорить, в мертвой тишине зала прозвучало одно только слово:

— Ведьма!

Сикоров выдохнул его хрипло, с надрывом. Суд шел с длинными перерывами два дня. Андрей был реабилитирован полностью. Сикорова приговорили к высшей мере наказания — смертной казни. Через несколько дней в газетах появились сообщения, что приговор приведен в исполнение.

А еще через некоторое время Андрей (как удалось ему это сделать, точно я не знаю) отбил у Кремера галерею. А чуть позже нас с Андреем стали зверски преследовать журналисты разных коммерческих изданий, предлагая немыслимые гонорары за то, чтобы мы писали статьи типа «Как моя сестра была любовницей главного мафиози Н.», «Как мне удалось провести мафию», «Как меня обвиняли в педофилии», «Тип женщин (мужчин), который я предпочитаю». Мы нанимали охрану, чтобы от них отбиться. Казалось, один неверный шаг в сторону, и можно с головой захлебнуться в потоке вылившихся на нас моральных нечистот. Однажды я сказала:

— Помнишь, когда-то давно ты просил меня уехать — словно знал, что может случиться с тобой.

— К чему ты клонишь? — удивился Андрей.

— Помнишь, как я отказалась?

— Да, но…

— Так вот, тебя прельщает то, что на наши фотографии цепляют павлиньи перья?

— Можешь не продолжать. Я понимаю. Я сам хотел тебе предложить, но не знал, как ты воспримешь…

Позже оказалось, что и место, куда уехать, мы выбрали одинаково. Игорь вернулся в Москву. Накануне его отъезда была шумная вечеринка в ресторане. В разгар веселья я отвела Игоря в сторону и сказала:

— Мы решили уехать. Куда — еще неизвестно. Это уж как получится. Мы уезжаем за границу. Надо только быстро оформить документы — визы, паспорта. Как только мы доберемся до места, я напишу тебе или позвоню. Сообщить, где я нахожусь, можно из любой страны мира.

— Постой, а галерея?

— Андрей решил ее продать. Все продать. И квартиру здесь — тоже.

— Но ты не сможешь без бурной светской жизни! И потом — язык…

— Язык всегда можно выучить. Тем более что я немного знаю английский. А насчет бурной светской жизни… Странно, ты совсем не знал меня прежней, а так говоришь. Так было раньше. Теперь я больше не хочу жить среди людей. Особенно среди тех, которые помнят… Я никогда не смогу избавиться от той боли, которую мне причинили люди. Знаешь, накануне того дня, когда Андрея должны были выпустить из тюрьмы, я думала уехать. А потом сделала свой выбор. Я решила начать нашу жизнь заново. Поэтому все, что мне теперь нужно — немного покоя и любви…

— Может, ты и права. Кто знает. Но у Андрея все-таки остаются картины. А что есть у тебя?

— У меня есть Андрей.

Игорь странно посмотрел на меня и сказал:

— Ладно, что-нибудь придумаем…

— Как только все уладится, я обязательно тебе все сообщу. И страну, и адрес. И обещай мне, пожалуйста, одно.

— Что? Почему-то тебе я готов обещать все, что угодно.

— Я знаю, что у тебя есть деньги. На мне ты неплохо заработал. И твоих средств хватит на небольшое заграничное путешествие. Обещай мне, что, как только ты получишь от меня известие, ты сразу же оставишь все дела, не пожалеешь потратить деньги и ко мне приедешь.

— Обещаю.

С тех пор прошел ровно год. Мы продали квартиру и машины, Андрей продал свою часть галереи. Ликвидировал все счета в зарубежных банках (те, к которым во время трагедии я не имела доступа). Мы уехали в Грецию. Вернее, не в саму Грецию, а на Кипр. Там, на этом теплом, солнечном острове, мы купили просторный двухэтажный дом (такие дома у нас принято называть виллами) в небольшом поселке на берегу Средиземного моря. Наш дом оказался очень удобным, в одном из больших помещений Андрей устроил себе мастерскую. А для меня есть красивые террасы с видом на море, небольшой сад и бассейн. Дом расположен на самой окраине поселка, вдали от шумных туристических трасс. Кроме этого, Андрей устроился работать в художественную галерею в Афинах. Прекрасно зная английский язык, Андрей вел раньше дела со многими иностранными фирмами. И теперь, сумев быстро восстановить все зарубежные связи, нашел себе работу. Хозяин художественной галереи, расположенной в самом центре Афин, американец по происхождению, очень долго жил в Греции, женился на гречанке и давно был знаком с Андреем. В этой галерее даже находились несколько его картин. Поэтому, узнав, что Андрей находится в Греции, он предложил ему работу.

Мы долго думали, где остановиться, в какой стране, и просто путешествовали без определенной цели… Но когда у Андрея появилась постоянная работа и одновременно с этим мы присмотрели себе дом, мы поняли, что именно здесь наше место. Кто знает, на сколько. По крайней мере теперь мы остались в Греции. И начали заново склеивать обломки нашей разбитой жизни. Я счастлива. Андрей тоже. Несколько раз в месяц он ездит в Афины на работу в галерею. Иногда у него бывают командировки. В основном почему-то во Францию. И я всегда езжу с ним.

А в первый месяц после того, как мы оформили все документы и окончательно поселились в нашем доме, Андрей снова начал писать картины. Застав однажды его за этим занятием, я сначала не поверила своим глазам. Но жизнь действительно вступала в нормальное русло. Он снова начал писать, и у меня больше не было никаких сомнений. Его работы стали гораздо лучше тех, прежних. В них появилась жестокость и какая-то зрелость, некое особенное понимание жизни, которого раньше и быть не могло.

Я сообщила о том, где мы находимся, Игорю, послав длинное письмо и приложив несколько фотографий нашего дома.

Игорь приехал к нам через месяц. И поездка в Грецию обошлась ему дешевле, чем он ожидал. Мы гуляли вдвоем по берегу Средиземного моря. Море было удивительным, и прибой, словно большой ласковый зверь, бился у ног.

— Знаешь, я хотел предложить тебе работу, — сказал Игорь.

Работу? Как давно в моем присутствии никто не произносил этого слова! Я занималась домашним хозяйством, читала книги на русском языке, которые привозил мне Андрей, гуляла, много спала, ездила по магазинам, очень редко встречалась с людьми. Здесь, к счастью, было не так много русских.

— Я хотел предложить тебе написать книгу.

— Книгу? Да я и двух слов связать не могу!

— То, что пережила ты, круче, чем любой детектив.

— Глупости! Я просто боролась за свою жизнь. Знаешь, сколько я пережила?

— Вот и расскажи об этом! Все как было. Тебе не надоело, что вы оба обрастаете глупыми легендами? Напиши, что случилось на самом деле.

— И кто эту книгу издаст?

— Хороший вопрос! Издательство от газеты. Ты получишь хорошие деньги.

— Значит, ты за этим приезжал?! Скотина! Сволочь! — взвилась я.

— Успокойся! Просто послушай меня. Я не собираюсь предлагать тебе писать порнографию. Но неужели ты не хочешь обелить имя своего мужа? Ведь ты спасла его из тюрьмы. Вот и расскажи что твой муж невиновен. Или это не так?

Я обещала подумать. Думать действительно было о чем… Я подписала договор ровно через три дня после разговора с Игорем. Андрей отнесся к моей затее довольно скептично.

Сегодня я заканчиваю писать. Еще не приступая к началу, я уже знала, какую чудовищную ношу взвалила на свои плечи. И особенно тяжелым оказалось написать конец… Лишь несколько скупых, обрывистых фраз о счастливом этапе моей жизни после целого моря вздохов и слез. Но что я могла сделать? Люди проходят через целые периоды различных несчастий, только счастье всегда одно. Мой конец получился оборванным — так, как обычно и случается. Конец моей книги создала сама жизнь. Я бежала от людей, пытаясь забыться, и мне почти удалось это сделать.

О чем же еще писать? Именно по этой причине Я так боялась приступать к книге. Я не была уверена в том, что вспомнить все вновь хватит сил.

Сегодня я заканчиваю рукопись. Несмотря на боль воспоминаний, мне тяжело расставаться с этой книгой, как с дорогим и близким человеком. Когда я допишу до конца, спущусь вниз. Дома меня будет ждать та жизнь, к которой я столько стремилась. И полностью другой человек, клятвенно пообещавший больше никогда мне не изменять. Всю ночь будет слышна долгая, печальная, дарующая надежду песнь моря. Надежду о том, что мы сможем дожить до утра.

Эпилог

Вот и все. Ровно год назад закончился самый страшный период моей жизни. И теперь, спустя триста шестьдесят пять дней, я не могу не удивиться своей судьбе, которая провела меня через ряд страшных, кровавых, трагических испытаний, выпавших на долю обычной женщины. Они наполнили новым смыслом прежде всего меня саму. Благодаря им (если здесь уместно это слово) я сумела спасти человека, которого люблю, и по-настоящему понять собственную любовь.

Вспоминая себя до тех страшных дней (чтобы рассказать правду о них, я затеяла эту книгу), поражаюсь, с какой глупой наивностью вглядывалась тогда в окружающий мир. Я ничего не знала о жизни, о людях.

Порой я тоскую о напряженной атмосфере телестудии, о прожекторах и мониторах, в которых когда-то отражалось мое лицо. Но эта тоска бессмысленна настолько, чтобы не успеть взять в плен значительную часть моего сознания. Она смешна по сравнению с тем, через что я сумела пройти. Я боролась, используя все средства борьбы, сражалась зубами и когтями.

Этот остров принес нам счастье. Не склеенные обрывки (их уничтожили завистливой, подлой рукой), не воскресшее — настоящее. Наслаждаясь обществом друг друга, мы стараемся не говорить на страшную тему, но иногда я ловлю пристальный взгляд, словно спрашивающий вслух: «Знаешь?» Очень часто я просыпаюсь в холодном поту, мне кажется, что по-прежнему существует кошмар и завтрашнее утро принесет мне столько боли и горя, сколько не в состоянии вынести один человек. И сотни тысяч людей станут вопить (под окнами, и не только) до безумия, требуя смерти любимого, требуя публичного ответа на вопрос: как она могла остаться с этим чудовищем?

Но, обливаясь холодным потом, я различу рядом спокойное дыхание спящего мужа, и огромный ком отчаяния (невероятной силы тиски) отпустит мое сердце. Я успокоюсь на несколько минут, закрою глаза, чтобы заснуть и… и вновь увидеть обезумевшие звериные лица (толпа), и, будто на самом деле это происходит, я пойму, что, даже если сорву голос, меня никто не услышит. И каждое утро (день, вечер, ночь) на протяжении слишком долгого срока в невиновность его буду верить одна я (не считая, конечно, настоящего убийцы). Ночью мне станет сниться это. Я постоянно спрашиваю себя, как мне удалось выжить?

Я была одна перед всем миром — сброшенная с самолета, следующего на праздник жизни, в ледяную пустыню. Ледяное белое безмолвие (я долго искала слова, чтобы объяснить: оказалось для этой цели их потребовалось всего три). Ледяное белое безмолвие — то, что мне пришлось пережить. И сквозь целый океан людской ненависти и собственного отчаяния мне выпало бороться за жизнь человека, которого я люблю, — и за собственную жизнь тоже.

А иногда мне вспоминается лицо животного (язык не поворачивается назвать его человеком), повинного в смерти этих детей. Почему, встречаясь с ним сотни раз, я ни в одной черточке не прочитала болезненных симптомов маньяка, впоследствии превратившего наши жизни (мою и моего мужа) в ад? Как ни парадоксально, но мы трое связаны, наверное, самой жестокой нитью до конца — когда-то суждено было понять неразрывность этой связи. Мучительный вопрос станет причиной моей бессонницы: неужели я не могла понять это тогда?! Почему я не поняла?! В самое страшное потрясение привели меня фотографии убитых детей… Перед выходом в эфир (если точно, за десять минут) мне показали снимки-иллюстрации к сообщению, которое предстояло включить в вечерний блок новостей. Я сразу же почувствовала тошноту, и пришлось выпить немного холодной воды, чтобы взять себя в руки. Тогда я еще не знала! Тогда я ничего и не могла знать…

Прошел год, прежде чем я нашла в себе силы вновь пережить то же самое. Теперь я смогла, рассказать правду, не утаивая ни одного факта, даже ни одной собственной мысли. Есть пословица: бросай грязью, что-нибудь да останется. Как ни крути, к сожалению, это действительно так. Я не знаю, сколько пройдет лет, прежде чем сотрутся темные пятна с нашего прошлого, да и сотрутся ли когда-либо. Впрочем, это уже неважно. Чтобы изложить все события на бумаге, мне потребовалась значительная работа над собой. Надеюсь, я выполнила ее с честью. Теперь же я сделаю все, чтобы Андрей был счастлив. Впрочем, и я тоже.

И еще… Я думаю об этом очень часто. Мне так хочется знать, чувствовать, верить, что больше мне никогда в жизни не придется видеть безнадежное небо, на котором, словно смешанная с грязью, застыла потемневшая засохшая кровь.

Content

Ирина Лобусова
Без суда и следствия

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13 и последняя

Эпилог