Ирина Лобусова

Ветчина бедняков

Вступление

ИТАЛИЯ.

Женщина испуганно прижала к себе ребенка. Мужчина перехватил ее взгляд. Он ободряюще улыбнулся, но это помогло мало: лицо ее по — прежнему было бледным. Тогда он нежно обнял ее. Женщина положила голову ему на плечо.

— Ты можешь уговорить его так не гнать? Мне страшно! Мне с самого начала как-то не по себе… И пусть он хотя бы замолчит…

Солнце отражалось от белоснежных вершин гор в северной части Италии. По заснеженной горной дороге такси мчало семью к модному горнолыжному курорту.

Обернувшись вполоборота, водитель (их соотечественник, русский) не замолкал ни на минуту. Сотни анекдотов, туристских историй, местных сплетен и советов про развлечения сыпались как из рога изобилия со скоростью сотня в минуту. Водитель болтал и болтал. Никто не слушал его болтовню. Время от времени машину немного заносило на скользкой дороге, и он едва успевал справиться с управлением.

Для женщины поездка представляла собой сплошную муку. Сотни раз кляла себя за то, что они не поехали обычным автобусом отеля. Как ей не хотелось садиться в это такси! Но муж сказал: «глупо трястись в общем автобусе вместе со всеми, если мы можем позволить себе примчаться прямо к воротам отеля, причем с комфортом». Все казалось тогда очень простым: действительно, а почему бы — нет? Если б только не чрезмерный восторг водителя, получивших пассажиров для такой дорогой поездки, ведь дорога в соседний городок стоила не мало… И если б он не стал выражаться свой восторг тем, что болтал и болтал…

Единственный человек, кто не испытывал никакой тревоги, был светловолосый мальчуган лет 5-ти. Он с огромным восторгом смотрел на горы, которые видел впервые в жизни! Дети воспринимают так непосредственно то, что видят впервые. И он радовался, бурно радовался новой сказке, открывавшейся перед ним.

Машину занесло в очередной раз, и женщину отбросило в сторону так, что она немного ударила руку.

— Послушайте, вы не могли бы ехать медленней? — нахмурился мужчина.

— Да что вы волнуетесь! Дорога за ночь обледенела, вот поэтому… Тут был на днях такой случай, мне приятель рассказывал. Прибыли к нему гости из жаркой арабской страны, и вот должен он был отвезти их в соседний с вашим отель…..

И понеслось-понеслось без остановки! Водитель смеялся над своими же анекдотами, и с удовольствием слушал себя сам.

— Эй, мальчуган! Вот тут сейчас будет самый красивый поворот! Видишь на верхушке горы белую такую шапку? Мне тут рассказывали, в прошлом году был такой случай… Полезли на эту гору туристы из…

Автомобиль накренился. Водитель обернулся, чтобы что-то изобразить в лицах… Именно тогда появились два ярких огня на встречной полосе. Женщина увидела их первой.

— Осторожно! Там грузовик!

— Где? Да не волну… — водитель резко крутанул руль в сторону, но было поздно.

Лобовой удар был такой силы, что в воздухе мгновенно возник столб из железа, дыма, стекла… Но никто из четверых уже не увидел, как, перевернувшись в воздухе, машина стала падать по склону, оставляя за собой черный клубы едкого дыма. Людей поглотила засасывающая, плотная темнота.

Он пришел в себя от нестерпимой боли, и, открыв глаза, зажмурил их снова от белого света, ударившего прямо в зрачки. Вместо нижней половины тела пульсировал сплошной сгусток боли — такой сильной, что в первые минуты он забыл, как дышать. Затем он почувствовал легкий укол в область предплечья (по сравнению в болью он был такой легкий, словно его укусил комар), и боль стала отступать. Он смог снова потихоньку раскрыть глаза.

Теперь никто не узнал бы в нем того мужчину, который выглядел таким уверенным и сильным…. Лицо его сплошь было в бинтах, тело представляло собой сплошной белоснежный кокон (точь в точь египетская мумия) а ноги были подвешены к верху.

Потом он увидел, что белый свет был обыкновенной больничной лампой. И еще он увидел лицо. Это было лицо старой женщины в черном. Это лицо напугало его. Ему вдруг показалось, что пресловутый ангел смерти возник перед его глазами как некий символ, как страшное, безысходное знамение, настолько ужасное, что он не мог ни понять его, ни почувствовать, ни постичь…. И только потом он понял, что на голове женщины был обыкновенный черный капюшон. Это была монахиня. Самая обыкновенная монахиня из всех…

— Где я? — он слышал свой голос словно со стороны. Говорить было очень тяжело — что-то больно царапало гортань.

— Не разговаривайте, пожалуйста! — монахиня довольно хорошо говорила по-русски, — вы в больнице нашего монастыря. Я переводчик.

— Моя жена… И сын… Они здесь? В больнице?

На мгновение женщина замолчала, и острая игла страха, впившись в его сердце, вдруг заскорузла, окрепла, навечно оставшись там…

— Мужайтесь, сын мой! Все мы в руках господа…

— Скажите… Скажите… Скажите… — он повторял это слово как особую мантру, и вдруг оно стало значить для него больше, чем вся жизнь…

— Мужайтесь, сын мой! Вам понадобится все мужество, чтобы выжить. Состояние ваше очень серьезно.

— Где они? — страх усилился, — ГДЕ ОНИ?!

— Ваши жена и сын отошли в мир иной, — монахиня тяжело вздохнула, — они скончались до приезда в больницу. И таксист тоже. Вы единственный, кто выжил. Мы будем молиться за них.

Он закричал. На одеяло хлынула кровь. Поднялась паника, вокруг замелькали белые халаты. Все стало покрываться смутным туманом. Только кроваво-красные пятна на простыне остались реальность.

Потом пришла боль.

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ.

Он возвращался в палату после прогулки по монастырскому саду, когда увидел, что в приемном покое больницы началось какое-то движение… на ходу он остановил одну знакомую медсестру, всегда относившуюся к нему лучше других.

— Что случилось?

— Очень тяжелый случай. Привезли двух детей — девочку 8 лет и мальчика 6-ти. Их сбил автобус. Будут оперировать, потом — в реанимацию.

— Они выживут?

— Мы все надеемся на лучшее!

Сестра убежала со всех ног. Он пошел по коридору — как всегда, прямо.

В палате его ждал лечащих врач.

— У меня есть для вас замечательная новость! — врач улыбался, довольно потирая руки, — уже завтра мы можем вас выписать!

— Правда? — безучастно спросил он. Раньше эта весть повергла бы его в восторг, но теперь он встретил ее с пугающим его самого равнодушием.

— Ну конечно! Прямо завтра вы сможете отправляться домой! Гостиницу, билеты — конечно, мы закажем все это…

Он кивнул. Несколько удивленный его безразличием, врач оставил его одного. Он сел на кровать и тупо уставился в стену.

Вечером та же самая сестричка пришла сделать ему последний укол.

— Как эти дети? — спросил он, тщательно пряча от нее взгляд своих глаз…

— Слава Богу, они выживут! Операции прошли очень успешно. У них есть все шансы поправиться!

— Они сейчас в реанимации?

— Ну да, там. Должны быть под особым наблюдением еще некоторое время. Врач еще не отключал системы, но скоро это должно произойти. Они очень скоро пойдут на поправку.

Он знал, где находится реанимация. Именно в реанимации он был так долго, когда его привезли… Сразу после аварии. Он стоял воле толстого стекла, глядя на два детских тельца, распростертых на огромных послеоперационных кроватях. Дети были подключены к искусственным системам. В прозрачных трубочках переливалась голубоватая жидкость. Сверху лился все тот же белоснежный больничный свет, когда-то показавшийся ему таким страшным и ярким. Теперь он ясно видел, что свет приглушен — но все равно, он казался ему ослепительным белым огнем уходящего ввысь, длинного коридора. Не земной свет…

Ночью его разбудили приглушенные голоса. Одевшись, он вышел в коридор, и наткнулся прямо на своего врача.

— Я слышал шум… Что-то случилось?

— Вам не стоит волноваться! Идите спать.

— Я здоров и завтра выписываюсь. Вы должны мне сказать!

— Дети умерли, — врач нахмурился, — в реанимации. И знаете, что самое странное? Все выглядит так, словно кто-то специально передавил системы, чтобы в них появились пузырьки воздуха. Утром мы сообщим в полицию.

В 8 утра он спустился по ступенькам монастырского госпиталя и в сопровождении врача и сестры — переводчицы пошел к автобусу больницы, который должен был доставить его в город. Он категорически отказался сесть в такси.

— Какой ухоженный у вас сад… — он довольно улыбнулся монахине.

— Это наша гордость! Когда-то здесь были бесконечные поля. Мы создали этот сад своими руками. Все местные дети любят гулять здесь!

— На бывшем поле? Как замечательно! Спорю на что угодно, им всегда не хочется возвращаться назад!

— Не скажешь, что здесь когда-то было поле, правда?

— Отравленное поле — оскорбление Бога…

— Что? — удивилась сестра.

— Не обращайте внимания! Вспомнилась фраза из одного романа Стивена Кинга… Просто так. Вам не понять. Я сам только сейчас начинаю понимать…

Монахиня кивнула головой-за годы работы в госпитале она привыкла к тысячам странностей больных, приучившись ни на что не обращать особого внимания.

Сад действительно был прекрасным. Посреди ухоженных клумб благоухали разноцветные соцветия, а на аккуратных дорожках, посыпанных гравием, стояли удобные скамьи. В саду было множество красных цветов. Когда он обернулся назад, возле ворот, ему вдруг показалось, что вся земля бывшего поля покрыта свежей, недавно пролитой кровью.

Обернувшись, он помахал рукой врачу и монахине. И сел в автобус, который тотчас же уехал. Когда автобус выезжал на дорогу за воротами госпиталя монастыря, в них въезжали две машины полиции.

Глава 1

Сын стоял в дверях и смотрел на нее. Выражение его лица было таким же, как прежде. Только, может, немного внимательней. Он заметил, как она обернулась. Как дрожащей рукой поставила чашку на стол. Первой мыслью ее была (вопреки всему… удивительная вещь — человеческая натура) мысль о том, как он вырос из этой джинсовой курточки и еще о том, какими взрослыми стали его глаза…

— Мама, — сказал ее сын, — а на каникулы Стасики приедут?

Что она могла сделать? Отвести глаза в сторону? Это было бы слишком подло, да и не в ее правилах. Она смело встретила его взгляд и сделала все, что смогла. Сказала правду.

— Я не знаю.

Тень подруги выросла в дверях. Загораживая полностью проем и, как всегда, этого не замечая.

— Не отвлекай маму глупыми вопросами! У нее и так был тяжелый день!

— Тяжелый? — сын усмехнулся, — по — моему, этот день у нее был блестящий! Самый блестящий за последнее время — ведь она выспалась!

Подруга растерялась. Она подавила улыбку, глядя на это. Ее сын стал взрослым. Хотя, наверное, это не так много — целых двенадцать лет. Или, наоборот, достаточно много… Потоптавшись в дверях, он прошел по коридору и было слышно, как стучит, захлопываясь, дверь его комнаты. Он поступал правильно — шел к знакомому и привычному миру, где в компьютерных монстров нужно было стрелять, и где для любой головоломки существовали подсказки. Этот мир был более простым и в нем (он знал), чашки, которые кто-то ставит на стол, никогда не дрожат.

— Долго ты будешь ему врать? — в голосе подруги прозвучала какая-то требовательная угроза. Эта угроза неприятно резала слух, но была справедливой. Сделав вид, что ничего не поняла, отвернулась к окну, принимаясь вытирать лужу из — под разлитого кофе (проклятая чашка!) первым, что попалось под руку.

— Ты о чем? — как она хотела, чтобы ее голос прозвучал спокойно, но он, как и чашка, дрожал.

— Прекрати! Что ты делаешь?!

— Вытираю кофе. Это запрещено?

— Ты вытираешь кофе своими перчатками!

Она опустила глаза вниз, на бурый, размякший комок в руке…. Новые замшевые перчатки… Печально.

— Ладно, — вновь подняв голову, смело встретила взгляд, — хватит! Действительно, хватит! — бурый комок изо всех сил полетел в угол кухни. Подруга удовлетворено вздохнула.

— Честно сказать, я этого добивалась! Вывести из себя! Встряхнуть. Чтобы ты прекратила ходить, как зомби, и посмотрела правде в глаза…..

— Какой — правде?

— Их много?

— Достаточно! На сегодняшний день их целых две! И об обеих я красиво вру своему сыну! Впрочем, об одной из этих правд он знает и считает, что мне повезло — это о том, что меня уволили с работы. А вторая… Что, по — твоему, я должна сделать? Сказать, что на каникулы Стасики не приедут? И, может, объяснить, почему?

— Он ребенок. Несмотря на все свои компьютерные программы и взрослые закидоны, он еще ребенок. И он понимает очень остро, что ты ему врешь. Дети это всегда понимают.

— Я тоже не дура. Я знаю: взрослым врать можно, детям — нет. Я прекрасно все знаю! Что ты хочешь, чтобы я сказала? Что Стасики никогда не приедут? Не приедут никогда потому, что их уже нет?

— Ты так не думаешь!

— Думаю! Я все время об этом думаю! Я думала об этом еще до того, как пришел тот проклятый запрос из прокуратуры, и следом за ним — еще один, но уже из уголовного розыска, и все эти запросы послужили последней каплей, и… Впрочем, не важно! Важно то, что все это должно было произойти, понимаешь? С такой матерью, как моя сестра… Я вообще удивлена тем, что эти несчастные Стасики дотянули до шести лет и… Господи… О Господи… я… не знаю… Что ты от меня хочешь?!

— Я хочу, чтобы ты поехала к своей сестре.

— Никогда! Пусть она пропадет пропадом — вместе с ними!

— Не смей так говорить! Они же дети! Дети ни в чем не виноваты! Они просто дети, два несчастных маленьких ребенка шести лет, больные и абсолютно никому не нужные! Ни своей опустившейся мамаше, ни отцу, который никогда их и не знал, ни даже тебе, своей родной тетке…

— Опустившейся — это ты правильно сказала! И я не поеду к этой проститутке! Мало мне причинила в жизни зла, так еще и из-за этой дряни меня уволили!

— Не надо так говорить! Она же не виновата, что ее дети пропали!

— Дети! Да она и слезы о них не прольет, только обрадуется, что Стасики исчезли из ее жизни!

— Можно быть последней тварью, и любить своих детей!

— Много ты об этом знаешь!

— Достаточно! По крайней мере, больше тебя! Ты не знаешь, что значит для женщины потерять своего ребенка! И дай Бог, чтобы ты об этом не узнала никогда!

— Хватит! Если ты ждешь, что я зарыдаю в голос, то не дождешься! Этого не будет! У меня достаточно своих проблем! Вчера, между прочим, меня уволили с работы!

— Тоже мне потеря! Устроишься на другую.

— Не устроюсь!

— Еще как устроишься! Только вместо тысячи долларов в месяц в крутой медицинской фирме ты будешь получать тридцать долларов в районной поликлинике. Хорошие педиатры на вес золота!

— Фирмы, в которых платят тысячу долларов в месяц, тоже.

— Прекрати! Ты ведь не жалеешь, что спасла этого ребенка! И вообще — ты не можешь жалеть об этом дерьме!

— Сияющий оптимизм! С нахальным маникюром…

Подруга засмеялась:

— Посидишь пару дней дома — сделаешь себе такой же! Между прочим, полная чушь, что работающая женщина должна ходить, как страшило, без маникюра, прически, косметики… Женщина, которая работает, просто обязана хорошо выглядеть!

— Ну да, конечно. Особенно я. Вот мне сейчас до внешности!

— Значит, ты все-таки переживаешь.

— Конечно, я переживаю! Я ведь осталась без работы!

— Тьфу! — сплюнула подруга — выразительно, смачно и красиво, так, как умела она одна.

Засмеялась и закрыла глаза. На мгновение ей захотелось прижать их руками и больше не открывать — никогда. белые стены и знакомое ощущение боли… знакомое до мелочей — прежде.

«— Виктория Алексеевна, вы догадываетесь, почему я вас вызвал?

— Догадываюсь. И я подготовила все соответствующие документы. Вот результаты лабораторных анализов с выявлением аллергической реакции на компоненты препарата… Справка из областной больницы. Справка и медицинское заключение дежурного врача, который принимал ребенка… Заявление родителей… Лабораторный анализ химических красителей…

— Вы основательно подготовились, Виктория Алексеевна.

— Да, основательно. Я ждала последствий.

— Очень мило! Да, вы действительно могли их для себя ждать! Хотя, вероятно, вы не привыкли давать отчет.

— Не правда, привыкла. Но самый первый и главный отчет, который я должна дать, это отчет Богу о том, что я спасла жизнь ребенка, которого костоправы из вашего медицинского центра чуть не отправили на тот свет!

— И вы, сотрудник этого медицинского центра, отвезли ребенка в областную больницу?

— А куда еще? Я не могла спасти его в других условиях! А оставить в центре, чтобы его продолжили пичкать этим немецким препаратом, не имеющим, между прочим, лицензии и сертификата, препаратом, вызвавшим у ребенка такую аллергическую реакцию, что еще несколько часов — и его пришлось бы хоронить…

— Между прочим, это был не ваш пациент!

— Между прочим, я врач! И я обязана помочь человеку, если я могу это сделать! А позволить умереть девятилетнему ребенку, чтобы не подорвать престиж вашей фирмы — извините, но это уже слишком!

— Наверное, действительно слишком! Но, честно говоря, я не собирался требовать у вас объяснений — я и так уже сыт вами по горло! Кому нужен сотрудник, запрещающий покупать своим пациентам лекарства в нашей аптеке!

— Конечно, запрещающий, когда эти лекарства могут принести вред!

— Сотрудник, который своим конфликтным характером…

— Конфликтность, по — вашему, означает отсутствие безразличия?

— Ваши действия, к примеру…

— Я уже сказала, что все могу объяснить! Здесь подготовлены бумаги, и вы можете посмотреть, что…

— Да не нужны мне ваши объяснения! А к своим бумагам добавьте еще одну! Вот эту! И эту тоже не забудьте!

— Что это?

— Вы разучились читать? Запрос из прокуратуры города Южногорска! И все это — мне!

— При чем тут эти запросы к моей работе?

— Как это — причем? Их направляют мне. Как директору медицинской фирмы! А я не желаю иметь никаких дел с этими организациями!

— У моей сестры, которая живет в городе Южногорске, пропали дети. Двое детей — мальчик и девочка, близнецы. Они исчезли, когда играли на улице, им было по шесть лет. По факту их исчезновения ведется следствие, и, естественно, следователь интересуется ближайшей родственницей матери детей…

— А почему вы сами не явились для дачи показаний? Почему эти бумажки отправляются к вам на работу?

— Это мое личное дело!

— Ваше личное дело? Очень хорошо! Так вот: мне не нужны конфликтные сотрудники с вечными полицейскими историями! С сегодняшнего дня вы уволены!

— Что?

— Я вас увольняю! Расторгаю наш контракт! И все ваши отношения с моей фирмой! Вы уволены и больше здесь не появляйтесь! Я предупрежу отдел кадров и бухгалтерию, чтобы они больше не имели с вами никакого дела! Никаких денег за этот месяц я вам не выплачу!

— Вы не имеете права!

— Еще как имею! А вздумаете подавать в суд — получите те копейки, которые указаны в вашем контракте! Между прочим, по контракту вы получаете не 1000 долларов в месяц, а всего 10! И если вы вздумаете обращаться в суд, то заплатите всю неустойку, возместите все расходы, которые вы причинили, отправляя наших пациентов в другие медицинские учреждения! Так что имейте в виду — с судом вам лучше не связываться! Вы стоите мне так поперек горла, что я пойду на все, чтобы вас удалить, желательно подальше! Кстати, я предупрежу своих коллег из других фирм, чтобы они не вздумали принимать вас на работу! Все, на что вы теперь можете рассчитывать — только место в районной поликлинике!

— Это намного лучше, чем работать у вас!

— Прекрасно! Надеюсь, вам все ясно в отношении денег…

— Да идите вы со своими деньгами! Подавитесь ими!

— Очень хорошо! Все ваши бумаги давно подготовлены в отделе кадров! Убирайтесь!»

Она прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Наверное, это так просто — послать… послать, когда в соседней комнате нет сына, который вечером, и утром, и днем хочет есть… Еще проще послать, когда холодильник полон, и завтра — будут новые деньги, а не только — новый день.

— О чем ты задумалась? — голос подруги вернул к реальности.

— Вспоминала, как меня увольняли. Наверное, я действительно была как кость поперек горла, но… Но иначе я не могла.

— Конечно. С чужими ты не можешь. А со своими…

— Ты снова? Мне кажется, мы уже закончили! Между прочим, я сегодня отправила по почте свои показания о том, когда в последний раз видела Стасиков, после того, как поговорила по телефону со следователем. Между прочим, следователь — женщина, только вот имени ее я не помню. Она сама мне сказала, что Стасиков вряд ли найдут.

— Так и сказала?

— Да. И еще она сказала о том, что моя сестра не сильно и расстроилась. Представляешь, она даже не плакала! Да я любила этих малышей больше, чем она!

— Я вижу, как ты их любила!

— Что ты видишь? Как, по — твоему, я должна была поступить? Я отправила свои показания, написала все, что я о них знала, и это все, что я могу для них сделать. А что касается моей сестры, то она всегда меня ненавидела и никогда не нуждалась в утешении! И вообще я думаю, что последний человек, от которого ей нужно утешение — это я! И все, хватит! Давай закончим разговор на эту тему!

Она пошла в комнату. Подруга плелась за ней. утешитель с моралью…. Последний из утешителей. Ее подруга имела магазин и не могла понять состояние человека, привыкшего получать зарплату раз в месяц, пусть даже эта зарплата составляла когда-то тысячу долларов… Подруга плюхнулась на диван:

— Что ты теперь будешь делать?

— Не знаю. Отдохну, наверное. Слава Богу, кое-что я отложила на черный день. А потом устроюсь на работу в поликлинику. И это будет лучше всего.

Внезапно подруга переменилась в лице.

— Это они? Стасики?

На шкафу стояла яркая фотография в деревянной полированной рамке. Двое малышей в костюмах котят на фоне елки держались за руки. Малыши доверчиво улыбались. Серые костюмы выглядели самодельными и простыми. На елке почти не было игрушек. Она подошла к шкафу и положила фотографию — изображением вниз.

Глава 2

Она не спала три ночи, ворочаясь на постели, как в бреду лихорадки, бесконечно призывая к себе сон. Мятые простыни впивались в тело, как заостренные прутья. Она ворочалась в состоянии, близком к чудовищному полусну, в котором ночные тени привычных вещей разрастались в чудовищных монстров, а призрачный свет сквозь занавеску казался мерцающим свечением могильных огней. И над всем эти — безнадежность, тупая безнадежность нелепого выбора: рыдать от горя или кричать от злости… И оставалось только впиться зубами в подушку, чтобы заглушить крик. И какая разница, от чего.

В такие ночи ей хотелось встать и броситься прочь из квартиры. Бежать сломя голову в никуда, не чувствуя под собой ног. Она бы и поступила так, если б не одно обстоятельство: мирное дыхание спящего за стеной сына. В теплой кроватке. Сына, который всегда оставался для нее малышом. Было еще одно спасение: прокрасться тайком в его комнату, опуститься перед кроваткой на колени, зарывшись лицом в простыни, замереть, вдыхая сладкий запах спящего ребенка, ее ребенка, невинного и священного перед миром, чтобы этот ребенок и его свет смог ее защитить. Но для того, чтобы прокрасться в детскую, нужно было пройти через ту часть комнаты, где стоял шкаф, а наверху — фотография в рамке. Лежащая изображением вниз. Фотография, на которую она не могла не только смотреть, но даже — проходить мимо. Сон уходил, проваливаясь в черную дыру сознания, как в бездонную пропасть. И даже если бы сорвала голос от криков, все равно не смогла бы дотянуться рукой… призрачные стражи воспоминаний обступали ее кровать. Вернее, не стражи, а судьи. Все, что она могла сделать, лишь пошире открыть глаза и взглянуть им в лицо.

Она вспоминала заснеженный зимний вечер несколько месяцев назад. Конец декабря и два замерзших тельца в прихожей. Они стояли, прижавшись друг к другу, словно защищаясь от невидимой опасности, крепко держась за руки. Шубка девочки была порвана и защита другими нитками (не подходящими по цвету), а вытертая куртка мальчика — не зашита совсем. Их маленькие личики, бледные вытянутые лица детей, которых не ждут и уже собираются выставить на улицу, были сморщены и напоминали лица маленьких старичков. Именно в тот вечер в ее сердце что-то болезненно дрогнуло…. Может быть, от этой недетской обреченности, застывшей в детских глазах. Это были просто голодные, замерзшие и плохо одетые дети ее сестры, сестры, которую она ненавидела всем своим сердцем, сестры, которая причинила ей зла больше, чем любой посторонний человек… Сестры, которая отправила двух шестилетних детей одних на поезде в другой город, чтобы сплавить подальше от себя на новогодние праздники, сестры, которая никогда не хотела ребенка, но опоздала сделать аборт, по неопытности пропустив первую беременность, и словно в наказание Бога вместо одного ребенка у нее родились близнецы……. Накануне их приезда раздался телефонный звонок по межгороду. И голос, который до сих пор вызывал у нее нервные спазмы, сказал:

— Привет, я послала к тебе детей, посадила их в поезд, мне все равно их некуда деть, думала отдать в приют, но там надо платить и потом, лишние неприятности с ментовкой, проводница перевезет их бесплатно, если не хочешь держать их у себя, отправь в какую-то больницу, ты же у нас крутая, вообщем, я им дала бумажку с адресом, кто-нибудь их проводит, пока.

Все это — на одном дыхании, на одном предложении, и наконец — звонок в дверь.

Как профессиональный педиатр (причем очень высокого класса), она не могла не заметить две страшные вещи… Что уж кривить душой (постоянно думала про себя), именно это и заставило ее потеплеть… Дети были рождены с дефектами. Почти инвалиды. Слабослышащие (одно ухо — процентов 70 слуха, другое — почти 30), с нарушенным зрением, плохо развитые физически и выглядящие намного моложе своих лет. Вздохнув, они принялась раздевать их, снимая дрожащими руками старую одежду. Два хорошеньких ребенка с пушистыми белокурыми волосиками и ясными голубыми глазами. Два красивых и нежных существа, настолько красивых, что в голову пришло глупое избитое сравнение о двух анеглочках… Она были мало похожи на ее сестру. А на кого похожи — она не знала. Она никогда не видела их отца. Ее сестра никогда не была замужем и очень смутно подозревала, от кого вообще родила. Подобная беспечность была в характере ее сестры. Не подлость. Не легкомыслие. Просто беспечность. Словно она никогда и не выросла. Так и осталась ребенком. А потом взяла и родила двух детей.

— Мама сказала, чтобы мы пришли к вам. Она сказала, что вы можете нас выгнать. Если мы вам мешаем, мы поедем обратно на вокзал и кто-нибудь довезет нас домой.

— Нет. Вы останетесь у меня. Ваша мама ошиблась. Я очень рада вас видеть. Вы будете жить у меня столько, сколько захотите сами.

Вечером раздался телефонный звонок.

— ты их оставила? Прекрасно! Пусть они месяц побудут у тебя, а к концу месяца у меня уже будут деньги, и я приеду их забрать.

— Куда забрать?

— Домой.

— Я даже не знаю твоего адреса.

— А, это мелочи! Они тебе скажут. У меня сейчас стесненные обстоятельства, и если бы я приехала сама, ты наверняка бы меня выгнала. Но я подумала — не выгонишь же ты двух детей! Учитывая, что ты всегда была у нас мать Тереза. Вообщем, пусть пока поживут у тебя, найдешь же ты лишний кусок хлеба. А к концу месяца я их точно заберу, не волнуйся. К тому времени я сама за ними заскучаю.

Когда положила телефонную трубку, обернулась и встретилась с глазами мальчика.

— Это мама звонила? — спросил он.

— Мама.

— Она всегда говорила, что вы ее не любите.

— Это не правда. Твоя мама — моя родная сестра. А ты… ты любишь свою маму?

Мальчик тяжело вздохнул:

— Иногда она бывает такая добрая, а иногда… к ней лучше не подходить. Но я так думаю, что мама не злая, а слабая. Я должен вырасти большим и ее защищать. Ее и Асю.

— Асю?

— Сестричку. Я Стасик, а она — Ася. Нас все так называют. Я старше ее на 20 минут. А, значит, я более сильный! Я буду защищать ее и маму, когда стану большой. А вы очень красивая. И вы похожи на мою маму. Только у нее нет такой красивой прически и блестящих ногтей. И квартира у вас очень красивая. Я рад, что вы нас не выгнали на улицу. Мама, наверное, ошиблась, когда сказала так. У вас доброе лицо. Я был спокоен, а вот Ася всю дорогу плакала. Теперь она успокоится, и это хорошо.

Она опустилась на колени и порывисто обняла мальчика.

— У тебя очень хорошая мама. И ты, конечно же, будешь ее защищать.

Воспоминания подступали к ее памяти, как неумолимые судьи. Воспоминания, разрывающие душу и мозг. Бедные, они поджимали под себя ноги, как маленькие черепашки, чтобы она не увидела рванных колготок… как боялись есть… Как принимая тарелку с едой, со щедрыми порциями жареной картошки и двумя котлетами, их лица вытянулись, а мальчик спросил:

— Это все нам? Столько еды?

— Конечно! — удивилась она, — вы не любите котлеты? Они из мяса.

— Мы не знаем, — тихонько сказала девочка, — мама всегда дает нам одну котлету на двоих, и сделана она из хлеба, только он почему-то жидкий и совсем не вкусный….

Перед тем, как убирать посуду со стола и накрывать стол к чаю, она вдруг увидела, как девочка схватила котлету и опустила ее в карман.

— Что ты делаешь?

Девочка сжалась, как будто она собиралась ее ударить, и вместо ответа стала сильно дрожать. Вместо нее ответил брат:

— она хочет съесть ее перед сном. Она боится, что вы ее выбросите и завтра уже не дадите. Вы не сердитесь. Просто она голодная, хоть я и отдал ей в поезде свой бублик.

— Мама дала вам бублики?

— Нет. Их купила на вокзале какая-то тетенька. Пожалела и купила два бублика, и еще дала десять копеек… — мальчик с гордостью показал ладонь.

У нее на глазах выступили слезы, и, чтобы их смахнуть, отвернулась к холодильнику. Потом повернулась к детям:

— Послушайте… эти котлеты ваши. И вы можете их съесть, когда захотите. Вы только скажите мне — и я дам вам сколько хотите котлет, хорошо?

— Правда, дадите? — девочка впервые подала голос.

— Правда. Обещаю.

Они старательно держали чашки обеими руками, пытаясь ничего не пролить. Вдруг она заметила, что металлическая коробка из — под польского печенья полна до верху, как было, когда она ее открыла. Это было очень вкусное, сочное печенье с хрустящей корочкой из глазури и нежным кремом, сделанное в виде маленьких игрушек. Ее сын обожал такое печенье, и по мере возможности она старалась его покупать. Но сейчас оно было на месте полностью — дети его не брали. Она расстроилась — неужели они его не любят?

— Почему вы не берете печенье?

— Какое печенье? — сказал мальчик.

— А вот это, перед вами! В коробке.

— Это же игрушки, — укоризненно глядя на нее, сказала девочка, — и они очень красивые. Игрушки нельзя есть.

Она растерялась. Дети никогда не видели в глаза такого лакомства! Господи… Захватив несколько штук, она дала брату и сестре.

— А вы попробуйте! Это волшебные игрушки! Их можно есть. Их специально для вас принес добрый волшебник.

— Волшебников не существует, — строго сказал мальчик. А девочка добавила:

— Мама всегда говорит, что любые сказки — полный бред!

— Точно, — она усмехнулась, — ну, этот волшебник совсем не из сказки! Просто он живет в воздушном замке по соседству и иногда залетает ко мне в гости. И угощает таким печеньем.

Дети все еще смотрели недоверчиво. Но наконец осмелели. Сначала мальчик, потом — его сестра откусили по куску… Их лица прояснились:

— Вкусно! — девочка улыбнулась. Это была первая улыбка ребенка в ее доме. Она поздравила себя с ней, как с огромной победой. Потом подвинула к ним всю коробку:

— Раз вкусно, значит, это все вам! А когда вы все съедите, волшебник еще принесет!

Костя (ее сын) был рад приезду двух Стасиков. Он окрестил их — два Стасика, и радовался, как взрослый человек.

— Мама, они смотрят на меня такими большими глазами! И так радуются! Представляешь, они никогда не видели компьютера! Здорово, что они к нам приехали! Это так замечательно, что у меня есть теперь маленькие брат и сестра!

Он тоже был маленьким, а потому не требовал от нее серьезного разговора. Не требовал объяснить сложных взаимоотношений с сестрой. Не спрашивал, почему Стасики никогда не появлялись в их доме раньше. Он принимал радость жизни как должное, искренне радовался каждому дню, ведь этот дар подвластен лишь детям. Она улыбалась, глядя на его лицо. Малыши напоминали два маленьких светлых солнышка. Осмелев и освоившись, они стали такими, как были на самом деле — веселыми и смешными, жизнерадостными и подвижными, любопытными и рассуждающими, то есть обычными детьми. Их звонкие голоса наполняли дом радостным шумом, а смех звучал, как серебряный колокольчик, и оттого казалось, что в их доме теперь светит не одно солнце, а целых два.

В тот первый день она хотела покупать их перед сном. Но Стасик отказался:

— Я всегда купался сам. Вы не можете меня купать, вы женщина. А я мужчина. Я должен все делать сам.

— Хорошо, — немного растерялась она (ее Костик был совсем не таким), — тогда я дам тебе большое пушистое полотенце и душистое мыло…

— Душистое мыло ни к чему, — почти сердито сказал мальчик, — мужчине ни к чему все эти женские штучки! И кусок стирочного сойдет…

— Не сойдет! — строго сказала она, — нельзя мыться стирочным мылом! Это я говорю тебе не как женщина, а как врач. А врача должен слушаться любой мужчина!

— Ладно, — снисходительно сказал мальчик, — только чтоб оно не очень пахло! Мне это ни к чему! Да вы не обижайтесь. Вы лучше Аську покупайте. Она любит всякие телячьи нежности, она ведь девчонка! Вы ее еще духами подушите, она от восторга совсем с ума сойдет!

Когда она прижала к себе мокрое щуплое тельце ребенка, вынимая ее из ванной, она ощутила совершенно новое чувство. Словно что-то дрогнуло в ее душе и растворилось, как большой снежный ком. Сбивая с ног, ее затопила волна нежности, огромной и теплой, как пушистое покрывало, нежности, от которой выступили слезы на глазах. Она всегда мечтала о маленькой дочке. О том, как будет вытирать после ванночки ее нежное тельце, о том, как станет расчесывать пушистые белокурые волосы, разлетающиеся под ее пальцами, о маленьких платьицах, в которые будет ее наряжать. Она всегда знала, что будет иметь двоих детей (мальчика и девочку), она мечтала о двоих детях с того самого момента, как стала взрослой. У нее родился прекрасный мальчик. А потом… Судьба распорядилась иначе. Теперь беззащитное маленькое тельце доверчиво дрожало в ее руках. Она была замечательная девочка — со взрослыми глазами, похожими на два застывших озера, покрытых коркой жесткого льда. Когда они смеялись и играли в ванной, ей показалось, что этот лед стал тоньше. А может быть, подтаял изнутри хоть на сантиметр. Вытирая девочку махровым полотенцем, она вдруг обнаружила целую россыпь синяков на ее спине. Это были синяки разной формы и давности — от заживающих желтых до свежих багровых подтеков.

— Что это такое? — вздрогнула она.

Задрожав всем телом, ребенок попытался вырваться из ее рук, а когда поняла, что это невозможно, закрыла лицо махровым полотенцем.

— Кто это сделал? — настойчиво пытала она.

Девочка явно хотела уйти от ответа. Но потом, скорей, из чувства благодарности за все, чем от желания, тихонько сказала:

— Я упала и ударилась о шкаф.

Ее лицо стало таким несчастным, что жестоко было бы требовать ответа и дальше. Она сделала вид, что поверила. Но когда несла ребенка на руках в спальню, ей все время хотелось плакать.

Глава 3

Тот день (три дня назад) был похож на бесконечную череду ее одинаковых дней… Дней, в последнее время полных тревоги, смятения и душевной боли. В тот день она была свободна — накануне сменилась с круглосуточной смены. Она работала сутки через двое, но в любой из этих двух дней ее могли вызвать и в больницу (в которой она уже отдежурила целые сутки) и домой к любому ее маленькому пациенту, и она ехала. Или шла — во что бы то ни стало, в любой час, даже в три часа ночи. Потому, что не могла не пойти. Ее сын давно стал взрослым и привык к беспорядочному ритму маминой работы. Он только сокрушенно качал головой, открывая ей дверь в шесть утра, после того, как четыре часа она провела у кровати тяжело больного ребенка, без конца снижая температуру, вымывая организм клизмой, делая внутривенные вливания и шаг за шагом отвоевывая у смерти маленькое горящее тельце. И, к шести утра, отвоевав окончательно, возвращалась домой, чтобы отправиться на работу к восьми. Ее рано повзрослевший сын качал головой и говорил, что врачом не будет никогда в жизни — потому, что такую собачью жизнь еще надо поискать! Но она была самым счастливым человеком на земле, когда после нескольких часов нечеловеческой битвы, сражаясь страшнее, чем против целой армии монстров, у ее маленького пациента спадала температура, прекращались судороги, а на щечках расцветали розовые бутоны дыхания жизни. Жизни, которая возвращалась обратно, к нему.

Тот день выдался на удивление спокойным и тихим. Поставив перегруженную до предела стиральную машину, она сходила на базар, потом развесила на балконе белье и приготовила обед. Сын должен был вернуться часам к четырем — он занимался в гимназии по усиленной программе и делал не плохие успехи в составлении компьютерных программ. Занимаясь мирными домашними делами, она с радостью думала о своем сыне, о его взрослости, самостоятельности, техническом таланте и добрых глазах. Телефон зазвонил настойчиво и громко. Ну вот, началось. У кого-то поднялась температура, или началась рвота, или выступила красная сыпь… Она взяла трубку. Придется написать сыну, что обед, как всегда, на плите. Истерический голос подруги (которую совсем не собиралась услышать) закричал прямо в ухо странным, надрывным тембром:

— Включи телевизор! Первый канал! Немедленно включи телевизор!!! Новости! ВКЛЮЧИ!!!

Подруга кричала страшно — как не кричала никогда в жизни. Это означало — случилась беда. Выпустив телефон из рук, щелкнула пультом. К счастью, телевизор был настроен на первый канал:

— … из результатов поисков можно сделать предварительный вывод — детей уже нет в живых. Городские власти из-за страшного происшествия объявили этот месяц месяцем защиты детей из неблагополучных семей. Собрана срочная сессия городского совета, на которой будут обсуждаться меры контроля с помощью инспекции по делам несовершеннолетних над тем, как проводят свой досуг дети. По словам мэра Южногорска господина Устинова этот случай является беспрецендетным. Будут соблюдаться строжайшие меры, чтобы подобное происшествие не повторилось, а пока мы еще раз обращаемся ко взрослым — не оставляйте без присмотра своих детей! Не разрешайте им играть на улице в одиночестве! Все это чревато страшными последствиями. По статистике, каждый третий ребенок, пропавший без вести, становится жертвой несчастного случая. А пока мы напоминаем подробности чрезвычайного происшествия в городе Южногорске. Двое детей, мальчик и девочка 6 лет, играли на улице, во дворе дома. Их мать находилась в квартире. Когда она выглянула из окна позвать детей домой, во дворе их уже не было. Мать вызвала милицию. Работники райотдела милиции, посчитав, что дети могли провалиться в канализационный люк, в подвал или какую-то подземную трещину, вызвали спасателей. Сейчас ведутся спасательные поиски детей, спасатели осматривают практически все районы города, но результатов пока нет. Дети не найдены. Милиция будет благодарна любым свидетельским показаниям. Даже тех людей, которые просто видели детей играющими во дворе. Итак, взгляните еще раз на фотографию детей и запишите номера телефонов, по которым следует обращаться, если вдруг вы встретите этих детей на улице.

И на экране возникла фотография двух Стасиков в карнавальных костюмах котят, та самая фотография, которая стояла в ее комнате на шкафу. Стасики доверчиво улыбались и держались за руки. Ее рука машинально записала на газете номера телефонов. По телевизору начался совершенно другой сюжет.

Она опустилась на пол, охнув по — бабьи, схватившись за щеки. Ей казалось, что ее лицо горит, как от удара. Как будто кто-то ударил ее изо всех сил. Телефонный звонок заставил прийти в себя.

— Это дети твоей сестры, — сказала подруга, — ты видела сюжет? Пропали дети твоей сестры! Ты видела?

— Да, — голос был чужим, словно со стороны, — я… я не понимаю…. Не могу поверить… Господи…

— Ты записала номера телефонов? Ты должна немедленно туда позвонить!

— Зачем?

— Ну ты даешь! Ты в своем уме, Виктория?! Пропали твои племянники, а ты спрашиваешь, зачем!

— Что я могу сделать?

— Откуда я знаю! Да хотя бы узнаешь подробности! Ведь по телевизору почти ничего не сказали! А ты имеешь полное право знать! И позвони своей сестре. Она наверняка сейчас с ума сходит….

— Не думаю.

— Да ты что, Вика! Как можно потерять двоих детей и не сойти с ума! Любая женщина с ума сойдет!

— Мою сестру ты совершенно не знаешь.

— Все равно, позвони.

— У меня нет номера ее телефона.

— Что?!

— То, что слышала! У меня нет ее телефона! Я его не взяла.

— Но хоть что-то ты о ней знаешь?

— Кое-что…

За три дня до отъезда Стасиков позвонила ее сестра.

— Ты сможешь завтра посадить их в поезд? Я их встречу. Им давно пора вернуться домой!

— Ты уверенна?

— Что, собираешься читать мне мораль?! Я в твоих моралях не нуждаюсь! Как женщина, я всегда была счастливей и удачливей тебя! А как мать я не хуже, чем ты! Я очень люблю своих детей и теперь могу многое для них сделать! Между прочим, два дня назад я купила квартиру! Правда, однокомнатную, но надо же с чего-то начинать! Так что мне есть куда забрать детей. У меня все в порядке! Они пойдут в школу, и все с ними будет хорошо!

— У тебя хотя бы работа есть?

— Разумеется, есть! Не радуйся, до панели я еще не дошла! Я работаю продавщицей в магазине и у меня достаточно большая зарплата!

— Продуктовый магазин?

— Элитной парфюмерии и косметики. Шикарный, дорогой салон в центре города. А детей я определю в хорошую школу.

— У тебя просто замечательные дети!

— Это я знаю и без тебя. У меня были раньше проблемы, но теперь все будет по — другому. Теперь все у нас будет замечательно!

— Дети нуждаются в заботе и уходе.

— Вот я им и обеспечу должный уход! Как никак, я их родная мать, и как я забочусь о своих детях, тебя абсолютно не касается!

— Это на зарплату продавщицы в магазине ты купила квартиру?

— А твое какое дело?

— Просто интересно!

— Мне помог друг. Что, имя назвать?

— Нет… (внезапно она ощутила страшный холод в душе… как будто голышом попала на десятиградусный мороз…). Имя не надо.

— Слава Богу! А то своими вопросами всю душу вымотаешь! Тебе надо работать не врачом, а в ментовке! Я вообще удивляюсь, как ты столько лет на врача выучилась — всегда была дура дурой! Вообщем, хватит болтать. Меня от тебя уже тошнит! Сажай детей в поезд, и быстро!

И она посадила детей в поезд — даже с некоторой долей радости (если уж признаться совсем честно). А в том телефонном разговоре не спросила у сестры ни адреса, ни телефона. Ничего, чтобы не видеть ее и больше не разговаривать с ней. Все это она рассказала подруге. Подруга выслушала ее молча. Потом сказала:

— Все равно ты должна позвонить. Твоя сестра действительно сволочь, но дети ни в чем не виноваты. Может, к этому моменту их уже и нашли.

Их не нашли. Она поняла это по тому страшному, леденящему равнодушию, с которым на том конце трубки ей ответил человеческий голос. Сначала какой-то мужчина долго не мог понять, по какому делу она звонит. Потом перевел ее в другой отдел. В том отделе ее долго не хотели слушать, а потом заявили, что дело о пропаже детей вообще никто не открывал. Такого дела нет. Но для гарантии перевели в уголовный розыск. В уголовном розыске трубку взял какой-то начальственный хам и принялся орать о том. Что здесь уголовный розыск, а не детсад, что они ловят бандитов и убийц, и не подтирают сбежавшим дебилам сопли, что ей надо звонить в инспекцию по делам несовершеннолетних, а не беспокоить по такой ерунде серьезных людей. Она попыталась сказать, что пропавшие дети — не ерунда. Тогда хам принялся кричать еще громче, что на нем висят убийства и бандитские разборки, и что если двое брошенных детей из неблагополучной семьи провалились в канализационный люк, в этом нет абсолютно никакого уголовного преступления. Она попросила соединить ее с начальником. Ответил, что он и есть начальник, и повесил трубку. Она чувствовала себя как оплеванная, но все равно позвонила по второму номеру, указанному в телевизионном сюжете. Это был телефон штаба спасателей города. Ей сообщили, что, так как дети исчезли несколько дней назад (хотя сюжет по телевизору показали только сегодня!), есть очень маленькая вероятность найти их в живых. Ей привели статистику о том, что уличные дети часто гибнут в канализационных люках. Она ответила, что дети были не уличные. Это были дети ее сестры, а у сестры была и квартира, и работа. Ей ответили, что это без разницы. Она попросила соединить ее с кем-то из милицейских чинов, кто ведет это дело. В этот раз ей повезло больше. На том конце провода ей сообщили, что в их штабе как раз сидит оперативник из угрозыска, который занимается пропавшими детьми. Через некоторое время в трубке раздался молодой женский голос:

— Что вы можете сообщить о пропаже детей?

Голос почему-то звучал очень зло.

— ничего. Я сестра их матери. Звоню из другого города. Я увидела сюжет по телевидению, в новостях и решила позвонить. Простите, с кем я говорю?

— Капитан милиции Жуковская Мария Александровна. Представьтесь!

Она представилась, продиктовала свой адрес, номер телефона, зачем — то — адрес работы и рабочий телефон. Голос не смягчился.

— вы знаете, где находятся сейчас дети?

— Нет… — она растерялась, — а я должна знать?

— Дети могли поехать к вам.

— Нет. Они не приезжали. Разве они уехали?

— У вас есть еще другие родственники, к кому дети могли уехать?

— Нет. Наша мать умерла десять лет назад, а отец умер еще раньше. Мы с сестрой вначале жили вместе, а потом… Потом она переехала в другой город. Разве она не говорила вам, что у нас никаких родственников нет?

— Не говорила. Она не говорила о вас. Даже не упоминала!

— Действительно, в последние годы мы мало общались. Я очень занята своей работой и у меня не было времени.

— Когда вы видели детей в последний раз?

— В январе. То есть почти три месяца назад. Они уехали от меня 12 января. Дети жили у меня почти месяц, приехали в начале декабря. Потом Светлана позвонила и попросила, чтобы я отправила детей домой.

— Почему дети находились у вас так долго?

— Я… не знаю. Наверное, сестра решала квартирный вопрос. У нее были какие-то проблемы… Что за проблемы, я точно не знаю. Но… Она попросила, чтобы я пока подержала детей у себя.

— Почти месяц? В другом городе?

— Ну и что? Я же им не чужой человек! Родная тетя.

— С кем вы живете?

— Вдвоем с сыном.

— У вас есть муж?

— Мы в разводе уже много лет.

— У вашей сестры есть муж?

— Насколько я знаю, Света никогда не была замужем. Но у нее мог быть гражданский брак, о котором я не знала. Насколько я помню, Света числилась матерью — одиночкой.

— Вы знали, что вашу сестру несколько раз задерживали в ночное время как проститутку? Что она стояла на учете как проститутка в милиции?

— Нет…

— Как она обращалась с детьми?

— Ну… Наверное, Света их любила. Все-таки мать…

— Наверное?

— Что вы хотите от меня услышать, да еще по телефону?

— Правду!

— Я не знаю! Мы с ней не общались! Я с детьми знакома больше, чем с ней!

— Соседи показали, что она била детей. Воспитатель в детском саду показала, что дети были голодные, плохо ухоженные, их часто не забирали домой. Узнав об исчезновении детей, ваша сестра не пролила ни единой слезы, напротив, выражала ледяное спокойствие, чем поразила видавших виды сотрудников милиции. Что вы можете сказать об этом?

— Ничего.

— Вы знаете, кто отец детей?

— Нет. Она никогда об этом не говорила. По — моему, она и сама не знала.

— Таким образом выходит, что ваша нигде не работающая сестра была заинтересована в исчезновении детей.

— Вы что, с ума сошли?! Как это — выходит?! Вы на что намекаете? Что Света сама их выгнала?

— Или убила своим халатным и равнодушным отношением.

— Это не правда! Она не такой человек! Просто ей не везло…

— Следствие выяснит.

— У вас уже есть версии, куда исчезли дети?

— Есть. Скорей всего, они провалились в канализационный люк или просто заблудились. Их ищут. Мы делаем все возможное.

— Между прочим, моя сестра работала! Она сама мне сказала!

— Где?

— В элитном парфюмерном магазине!

В трубке раздалось громкое хмыканье.

— А магазин, случайно, находится не в Париже?

— Что вы хотите сказать? Что она там не работала?

— Я отправлю вам официальный бланк с вопросами по месту работы срочной почтой, вы заполните все графы и отправите обратно. Не забудьте поставить вашу подпись на каждом листе. На этом ваше участие будет полностью закончено, можете больше не беспокоиться.

— Я и не беспокоюсь. Только о детях. Я…

— Приезжать вам, думаю, не надо. Большая вероятность, что никакого следствия не будет, если с детьми произошел несчастный случай. Кстати, последний вопрос: вы знаете любовника вашей сестры?

— У нее был любовник?

— И не один. Вы что-то знаете об этом?

— Нет, не знаю. Мы не общались. Я ничего не знаю о ее жизни…

— Думаю, сестре вам лучше пока не звонить.

— Я и не собиралась!

— Вы врач, у вас солидное место работы. Вы не могли не заметить, что дети почти инвалиды. Они слабослышащие, с нарушенным зрением, умственно отсталые…

— Они не умственно отсталые!

— У меня есть показания врача из районной поликлиники….

— Я тоже педиатр и классом повыше, чем ваш врач из районной поликлиники! И я могу официально заявить, что дети не были умственно отсталыми!

— Это уже не важно! Я сказала это к тому, что все эти факторы исключают возможность похищения. Таких детей не крадут. Скорей всего, они просто пропали. И все. Ждите документы. Можете мне больше не звонить.

И повесила трубку. Она заплакала, вытерла слезы, потом снова заплакала и решила ничего не говорить Костику. Пока не выяснится. Утром ее срочно вызвали на смену (тяжело заболел врач, который должен был дежурить в тот день в детском отделении). Ее просили заменить. Она согласилась. Даже обрадовалась (хотя бы сутки сможет не думать об этом кошмаре!). День шел мирно, спокойно, без обострений и резких проблем. А вечером (ровно в семь вечера) привезли маленького Диму Скворцова.

Глава 4

Диму Скворцова привезли в семь часов вечера. В пять минут восьмого к ней в ординаторскую поднялся молоденький фельдшер, дежуривший на приеме внизу. Она только — только прошла в кабинет, чтобы записать некоторые особенности истории болезни пациента, которого привезли днем. Когда фельдшер открыл дверь кабинета, лицо у него было растерянным…

— Виктория Алексеевна, там привезли ребенка лет трех… Я не знаю… такой странный случай…

— В каком смысле — странный?

— Не похоже, чтобы у них был наш полис со страховкой. Они принесли ребенка на руках. А вы же знаете наши правила…

— Что с ребенком?

— Вообщем, он… похоже, умирает или уже умер. Они говорят, что он упал с лестницы, но… Может, отправить их обратно?

— Ты что, с ума сошел?! — от резкости в ее голосе фельдшер попятился, — немедленно идем вниз!

Они сидели внизу, в приемном покое, две женщины разного возраста, и больше не подходящей пары нельзя было даже придумать. Первой была женщина лет 45–50, крашенная худощавая блондинка с нагловатым лицом, одетая со средним достатком, решительно сжимавшая в руках модную сумку. Она сидела с отстраненным выражением лица, как будто все происходящее ее нисколько не трогает, но за командной наглостью скрывалась растерянность. Второй была девица лет 20, худая крашенная брюнетка с длинными волосами и одутловатым лицом. На ней были туфли с высоченными шпильками, кружевные черные чулки, кожаная юбка, больше похожая на пояс и даже не закрывающая черные трусики, и узкая полоска малинового топа, из — под которой вываливалась тощая грудь. Девица была накрашена очень ярко и безвкусно. Длиннющие фиолетовые ногти (похожие на хищные когти птицы) нервно теребили серебристый мобильник. В некотором отдалении от них (если точно, то через стул от старшей из женин) лежало что-то, завернутое в большую белую простыню. На белой ткани отчетливо проступали обильные алые пятна.

При виде врача (то есть ее) они даже не встали, продолжая сидеть с таким же отрешенным видом, как будто они — случайные посетители, и сидят не в приемном покое больницы, а в метро.

— Что случилось? — они вздрогнули от ее вопроса. Ей было достаточно одного взгляда (все-таки высоко профессиональный врач), чтобы понять: девица находится под действием наркотика. Похоже, под приличной дозой героина, который и вызывал отстраненность, застывшую в ее мутных глазах.

— Что с ребенком? Где он?

Старшая встала, разворачивая белую простыню… Резким тоном сказала:

— Он упал с лестницы!

— Кто его родители?

— Я его мать, — отозвалась девица, даже не глядя в сторону ребенка.

— У вас есть страховой полим платной медицинской службы «Инфомед»? (она обязана была постоянно ставить раньше, чем спрашивать о симптомах болезни). Только Бог знал, каким нестерпимым грузом подчас давил этот вопрос на ее горло!).

— Нет, — сказала девица, — мы просто живем поблизости, через несколько домов, поэтому пришли сюда. Если что — я все заплачу наличными. Вы дайте ему какие-то таблетки, а в больницу его ложить не надо!

Она склонилась над холодеющим маленьким тельцем… Это был маленький мальчик, худенький, с цыплячьей шейкой, выглядывающей из потертого джемпера, непослушными рыжими вихрами и веснушками… Он был без сознания. Убогая одежда пропиталась кровью.

— Сколько ему лет? — они никак не отреагировали на ее вопрос. Она прикрикнула: — Сколько ребенку лет?!

— Три года и один месяц, — сказала старшая. И снова добавила (но уже менее уверенно) — он упал с лестницы.

— Вы бабушка? — спросила она.

— Нет. Я просто знакомая.

— Няня! — добавила мать, — она няня. Смотрела ребенка. Он у нее находился.

Она обернулась к фельдшеру, который стоял за ней с недовольным выражением лица. Резко бросила:

— носилки и приготовить смотровую! Всех собрать!

— Филипп Викторович будет недоволен… Он еще в прошлый раз заметил… У нас с вами будут неприятности…

— Я сказала — носилки! — и, не в силах выдержать ее взгляд, фельдшер поплелся выполнять приказание.

— Если есть какие-то проблемы, мы пойдем в другую больницу! — равнодушно бросила девица, — все равно уже время потеряно….

— Время потеряно? — переспросила, словно не понимая русский язык.

— Для моей работы! Я по ночам работаю! — заявила девица.

— Вы что… ребенок… он же… — она почти задохнулась, — он…

— А, отлежится, и ничего! — девица махнула рукой, — так уже бывало не раз! Но лучше все-таки дать пару таблеток.

Она не успела ответить — прибыли носилки. Она переложила ребенка на них, отшвырнув прямо на пол грязную простыню, и побежала вперед так быстро, как только хватало сил. Капельницы… раствор, быстро текущий в вену… Аппарат считывания сердечного ритма… Дорогостоящее оборудование современной реанимации… Все это могло обмануть кого угодно, но только не ее… Мальчик умирал. И вся эта бесполезная куча железа не сможет его спасти…. Мальчик умирал… В висках топором палача стучало самое страшное словно на земле: поздно. Слишком поздно. Поздно…. Опустив руки, она стояла, глядя в его лицо. Бледное маленькое лицо, с которого близкая смерть уже снимала прекрасные детские краски. Ее сердце пронизывали боль и отчаяние, настолько сильные, что не могла устоять на ногах. Темнота подступала к глазам. В сердце словно вонзался раскаленный нож. Она захлебывалась собственными отчаянием и беспомощностью….

Она вспомнила, что так уже было — однажды. Вспомнила совершенно не связанный с этим момент, но так уж устроена человеческая природа — пытаться амортизировать свою боль… Ее память словно ставила амортизирующий барьер из прошлого между тупым отчаянием и ее мозгом…. Это было на втором курсе, когда они проходили курс в анатомичке. В тот день им предстояло анатомировать труп ребенка. Мальчика пяти лет, умершего от врожденного порока сердца. Профессор, который вел курс, предложил ей сделать первый разрез (она была одной из лучших студенток в их группе). Она подошла к столу. Ребенок был как живой. Ей казалось, он спит. Просто спит, его надо немного потрясти за плечо и разбудить… она протянула руку и прикоснулась к его плечу, почувствовал пальцами твердый лед. Профессор удивился:

— Что вы делаете?!

Отчаяние и беспомощность… отчаяние и беспомощность, захватив в вихрь, чуть не сбили с ног, не разорвали ее мозг… отчаяние, чужая боль и беспомощность… Словно впервые в жизни с ее глаз спала пелена и она по — настоящему увидела жестокую неизбежность равнодушной смерти. Зарыдав, она бросилась прочь из морга. Никто не стал ее удерживать. Потом, запершись в женском туалете, она рыдала почти час, рыдала отчаянно, без остановки, словно у нее разорвалось сердце. Это был первый случай на весь институт. Обычно после работы в анатомичке студентки бежали в женский туалет не с рыданиями, а с жестокой рвотой…. На следующий день профессор сказал ей:

— Вы слишком остро воспринимаете чужую боль. Это плохое качество для врача. Иногда врач должен причинять боль, чтобы спасти от еще больших страданий.

Но что она могла сделать, если это были и отчаяние, и беспомощность? И вот теперь отчаяние и беспомощность снова упали на ее мозг, только удесятерились в своем размере.

Мальчик умирал. Она знала это так ясно, как знала свое имя. Он был почти мертв, когда его привезли в больницу. И только современное оборудование реанимации поддерживало в нем тоненькую нить жизни этот час, поддерживало, но все-таки не могло удержать до конца. С лица ребенка оттерли кровь. Но в уголках губ не исчезала алая тяжелая капля. С каждым вздохом, когда в его легкое вонзалось поломанное ребро, эта капля становилась все больше и больше. Он был очень красив, этот малыш с непокорными рыжими вихрами, которые вились из — под больничных проводов, словно протестуя против неизбежной жестокости смерти. И трогательные веснушки на восковой коже были похожи на маленькие погасшие солнца. Боль становилась все больше. Теперь это была боль не беспомощного перед лицом смерти врача, а боль женщины и матери — матери, чей сын спит дома в теплой кроватке. Трехлетний ребенок с травмами, не совместимыми с жизнью! Какие грехи мог так страшно искупать трехлетний малыш?

Внезапно ее мысли приняли другое направление. Она вспомнила холодную констатацию фактов во время осмотра. Черная корка засохшей крови запеклась вокруг губ. Раздвинув губы (чтобы выяснить происхождение этой корки), она с огромным удивлением обнаружила, что у ребенка не хватает двух зубов на нижней челюсти. И эти зубы он не мог выбить при падении! Похоже, зубов не было там давно. Она похолодела: каким образом ребенок трех лет мог потерять два нижних зуба? Дальше — больше. На теле — застарелые синяки. Неправильная форма кисти руки (как после перелома, на который не накладывался гипс). Кровоизлияние в мозг и рванные раны на голове, под волосами. Сломанное ребро, которое врезалось (нет, вмялось!) в легкое. Кровавые раны на спине и какой-то обрыв вдоль позвоночника…. Обрыв… Вернее, разрыв. Не веря себе, она вызвала коллегу их хирургического отделения. Пожилой мужчина лет 60 — ти был в таком шоке, что почти не мог говорить. Но заключение его не вызывало сомнений… Поспешив выдать это страшное заключение, он поторопился сбежать из реанимации, как будто в ней поселилась чума. Когда он выбегал (забыв даже закрыть за собой дверь), глаза его подозрительно слезились. Она стояла у кровати, держа в своих застывших руках крошечную ладошку. Мальчик дышал тяжело. Все реже и реже… он распахнул глаза (удивительные черные глаза, похожие на две оливки) широко — широко, не жмурясь от яркого света ламп… с удивлением сделал круг глазами по комнате. Потом остановился на ней. Влажные детские глаза удивительной красоты. Глаза ангела. В них светилось спокойствие. И какая-то радость. Или не радость….. но это было очень трудно назвать…. Словно то, что он видел, то, что не могла видеть она сделало его старше и мудрее, чем целый мир. Он что-то прошептал. Она наклонилась ближе. Он повторил громко и отчетливо:

— Мама! — потом еще раз, внятно и разборчиво, — мама.

Из угла губ потекла обильная алая струя на простыню, на светлую грудку. Она наклонилась закрыть ему глаза. Он заснул и ушел. Фельдшер, отворачивая лицо, выдернул капельницу. Старшая медсестра плакала, по ее полному добродушному лицу катились потоки слез:

— Какой красивый мальчик… ужасная смерть… какая нелепая смерть — упасть с лестницы!

Она обернулась так резко, как будто ее ударили током. Что-то с громким звоном полетело на пол. Ее глаза были абсолютно сухи, а в голосе появилось что-то новое.

— Он не упал с лестницы! — звенящим голосом сказала она, — его убили! Его зверски избили, и смерть наступила не от падения с лестницы, а от побоев!

Старшая медсестра была так поражена, что даже перестала плакать. А фельдшер чуть не выронил из рук бутылку с физраствором. Оба уставились на нее.

— Его убили, — повторила она, — и побои эти были нанесены чем-то тяжелым. То есть металлическим, если перебит позвоночник. Только металлом….

И вышла из реанимации. В своей ординаторской она зашла в ванную, но в этот раз не стала рыдать. Просто умыла лицо холодной водой и на несколько минут закрыла глаза. Потом подошла к телефону и сделала три звонка: в милицию, в уголовный розыск и в прокуратуру.

Приехавшая милиция арестовала обоих женщин прямо в приемном покое больницы. Младшая так и не поняла, за что ее арестовывают, а старшая не противилась. Через сутки мать отпустили. Няня (после того, как в СИЗО ее избили товарки по камере — есть преступления, внушающие отвращение даже представителям криминального мира) призналась в убийстве ребенка и показала, где находился обрывок металлической трубы и молоток, которыми она нанесла увечья ребенку. Мать, 23-х летняя профессиональная проститутка, нашла няню по объявлению в газете. Мать работала по ночам в ресторане, днем спала и мечтала избавиться от ребенка. К тому же, она давно сидела на игле. Прочитав в газете о том, что опытная няня может присматривать за ребенком на дому, сплавила ей малыша. Ребенок должен был находиться у нее постоянно, няня за свои услуги получала 200 долларов в месяц. Няня, бывшая школьная учительница 47 лет, бездетная вдова, открыла в своей трехкомнатной квартире что-то типа частного детского сада для малышей. Мальчик стал четвертым ребенком, кроме него, у няни постоянно находились еще один мальчик и две девочки — 4,5 и 3, 5 лет. Побои и издевательства были обычным делом. Методом воспитания были кулаки, ремень и металлическая труба. Няня избивала ребенка на протяжении 6 месяцев. Наркоманка — мать за эти месяцы приезжала к ребенку всего 4 раза. В тот страшный день мальчик забрался в ванную и вылил на пол дорогой шампунь. В ванной меняли трубы. Взбешенная няня схватила обрывок металлической трубы и молоток, оставленные рабочими, и решила его проучить. Когда, захлебываясь кровью, ребенок упал на пол и потерял сознание, она перепугалась. Позвонила матери. Та велела везти его в ближайшую больницу и приехала туда из ресторана, злая, что ее оторвали от выгодного клиента. Троих остальных детей забрали из квартиры няни и поместили в больницу. Девочка 3, 5 лет умерла через сутки от кровоизлияния в мозг в результате постоянных ударов по голове. Остальных двух детей удалось спасти.

Процесс над няней — убийцей наделал много шуму. И на какое-то мгновение она оказалась в центре внимания как героиня, сумевшая обнаружить убийцу. Знакомые и друзья откровенно подтрунивали над ее временной славой, а на работе — сердились. На следующее утро после смерти ребенка и после ареста двух подозреваемых у нее дом раздался телефонный звонок. Металлическим голосом секретарша директора сообщила, что директор и владелец платной медицинской службы «Инфомед» Грабовский ждет ее в 3 часа дня у себя в офисе.

Глава 5

Филип Грабовский был импозантный мужчина, но лучше всего смотрелся с телеэкрана. Зная это, господин Грабовский специально покупал лучшее эфирное время на всех телеканалах, вешающих в городе (и местных, и столичных), чтобы по несколько раз в день с разных передач и рекламных блоков в миллионный раз обрушить на город поток своего красноречия о том, что… О том, что платная медицинская служба «Инфомед» — это лучшая альтернатива бесплатной медицине, существующая во всем мире. О том, что «Инфомед» — это не только новенькие немецкие машины скорой помощи с яркими наклейками принадлежности к фирме, но и поликлиника, и центр неотложной помощи, и больничные корпуса с разными отделениями, в том числе и роддом, и детское больничное отделение, и спортивный комплекс с сауной, тренажерами и бассейном, и семейная медицина, и страховая медицина, и… (дальше см. с начала предложения). О том, что цены в «Инфомед» самые низкие в городе, намного ниже, чем в «бесплатных» государственных больницах. О том, что равного оборудования нигде нет. О том, что все врачи — специалисты высшего уровня. О том, что заграничный сервис поставлен на лучшую ногу. О том, что в «Инфомед» существует система рассрочки и безналичной оплаты, и что любой человек вне зависимости от его материального положения может обратиться туда и получит самую квалифицированную помощь, и это будет по карману всем. О том, что…. И о многом другом тоже. Господин Грабовский тщательно готовил свои выступления и рекламные тексты. Когда он начинал говорить, морщины на его лице разглаживались, кровь приливала к коже, глаза зажигались ярким блеском и он переставал напоминать того, кого увидела она в нем еще при поступлении на работу в «Инфомед». она увидела змею. И действительно: что-то змеиное, скользкое было в его худой до болезни фигуре, особенно когда он поднимался из-за стола во все свои 190 см. И в гладких, зачесанных назад черных волосах (чтобы они лежали гладко, он специально смазывал их гелем для укладки). И в щелках — глазах с хищным выражением. И в белой болезненной коже. И в остром подбородке. И в узких губах (настолько узких, что казалось: губ на этом лице вообще нет). Он был похож на длинную черную змею, сделавшую боевую стойку и раскачивающую своей плоской головкой. Она не любила разговаривать с ним: ей казалось, что в любой момент из — под узкой полоски губ высунется змеиное жало вместо языка. Все сотрудники «Инфомед» (по крайней мере, большинство из них) знали о том, что Грабовский, выступающий по телевизору и Грабовский у себя в офисе — это два разных человека. Как знали и то, что по сравнению с красивыми рекламными текстами в реальности все обстоит немного (если сказать очень мягко) не так. Господин Грабовский проживал в трехэтажном особняке в одном из самых престижных районов города, и стоимость особняка превышала пять миллионов долларов. Обожал двух собак (огромных ротвейлеров) и был абсолютно равнодушен к жене, шлюховатой блондинке лет 30, которая возглавляла терапевтическое отделение (а на самом деле возглавляла всю медицинскую часть и беспардонно вмешивалась в работу других отделений, в диагнозы и способы лечения абсолютно всех врачей, даже профессоров и академиков, медицинских светил, которые, польстившись на высокую зарплату ушли из своих бесплатных больниц, а за это теперь были вынуждены терпеть наглые капризы безграмотной дуры, купившей диплом мединститута. Ходили слухи, что до «повышения» жена Грабовского работала простой…. Медсестрой). Самым интересным фактом был тот, что Грабовский не имел медицинского образования, а свой единственный диплом какого-то технического вуза купил, уже создав и возглавив фирму «Инфомед».

Ровно в три она поднялась в шикарную приемную, оформленную просто с неприличной роскошью. Посередине оазиса пальм бил мраморный фонтан, а мебель была в мавританском стиле. В глубине единственным предметом деловой обстановки был стол секретарши с компьютером, но и тот маскировался какими-то нелепыми столиками и кушетками. Вообщем, вульгарная безвкусица, в которой из каждой щели лезли деньги. Рядом с дверью кабинета Грабовского была дверь кабинета его жены (а заведующие остальных отделений вообще не имели своих кабинетов, они ютились в ординаторской вместе с другими врачами). Увидев ее, секретарша кивнула и, состроив сосредоточенное лицо, пошла к боссу. Когда вышла (распахивая перед ней дверь), она направилась в «святые святых». Кабинет Грабовского был обставлен просто, почти аскетично, если б не одна деталь-то, что все предметы обстановки в его кабинете были супердорогими. Самыми дорогими из всех, которые только можно купить за деньги. Грабовский сидел за столом, лицо его было мрачным до предела, глаза сверкали молниями и он больше, чем когда — либо, напоминал гремучую змею. Небрежно указав ей на современное кресло перед столом (сплошной пластик и металл), он бросил прямо:

— Это правда, что вы вчера привели сюда милицию?!

Она онемела, ожидая все, что угодно, только не это. Думая, что речь пойдет о подробностях смерти ребенка, она заранее приготовила письменное объяснение всем событиям и принесла эту бумагу с собой. После трагедии она не спала ни секунды (хотя та ночь ее дежурства выдалась относительно спокойной потом), не спала и утром, вернувшись домой. Готовясь к разговору (немного зная характер Грабовского, она подозревала, что беседа может оказаться тяжелой), она тщательно продумала одежду и надела широкие черные брюки и черную блузку (словно траур). Без косметики ее лицо выглядело очень усталым и постаревшим, но, готовясь к встрече, доставать косметичку у нее не было сил.

— Я знаю, что вы звонили не только в милицию, но и в уголовный розыск, и в прокуратуру. Вы что, сошли с ума?!

— Нет! — она решительно выпрямилась в кресле, — у меня были основания позвонить.

— Основания?! — Грабовский стал желтым, — единственные ваши основания — это думать о престиже фирмы, о том, чтобы не сделать неприятности фирме, в которой вы работаете! А все остальные основания должны катиться к черту!

— Я так не считаю. Прежде всего я врач, и должна думать о человеческой жизни.

— В данном случае речь не шла о человеческой жизни! Только о глупости, которую вы совершили! Вы натравили на меня прокуратуру, милицию, газеты, телевидение, вы ославили мою фирму на каждом углу! Подумать только, какие неприятности вы обрушили на мою голову! «Инфомед» у всех на языке! Да от всего этого можно сойти с ума! Как вы могли так подло поступить? Вам что, нечего было делать?

Она смотрела на него во все глаза. Потом положила перед ним лист бумаги, который принесла с собой. Он пренебрежительно смахнул его в сторону.

— Что вы мне суете?! Я все равно запутаюсь во всех этих ваших медицинских терминах! Что вы мне морочите голову?

— Похоже, вы просто не в курсе событий! Прочтите — там нет медицинских терминов. Прочтите, и вам все станет ясно.

Грабовский нахмурился еще больше (хотя больше, кажется, было невозможно) и прочел. Потом сказал:

— Ну и что? У этих людей был наш страховой полис?

— Нет.

Одним из незыблемых правил фирмы «Инфомед» было не подпускать бесплатных пациентов даже близко! На еженедельном собрании это вдалбливали в головы всем сотрудникам не один раз, а десять, сто, и кто нарушал это правило, наказывался довольно жестоко (к примеру, полным лишением зарплаты на 1–2 месяца).

— они внесли деньги в кассу?

— За что?

— Я вас спрашиваю: они внесли деньги в кассу, прежде чем вы осмотрели ребенка?

— Вы что, смеетесь? Ребенок умирал!

— Он ведь все равно умер, не так ли? Они внесли деньги?

— Я даже не спрашивала о деньгах! Мне было не до них!

— Понятно. Одно наше правило вы нарушили. И, зная, что вы виновны, бросились звонить в прокуратуру? В милицию?

— У меня не было другого выхода! Ребенок был убит, и доказательства были слишком свежи и отчетливы, чтобы молчать.

— У вас был выход. Вы могли посоветоваться с кем-то вышестоящим — к примеру, с моей женой!

— Я не сочла нужным!

— Ах, вот как! Вы не сочли! Но можно было не принимать ребенка, а хотя бы отправить его в бесплатную больницу! Пусть даже в нашей машине!

— Нет, нельзя! Он мог умереть в машине. Я никогда так не поступлю! Я никогда не вышвырну умирающего ребенка на улицу!

— Но он же все равно умер!

— Я надеялась его спасти! Но, к сожалению, было слишком поздно….

— А о том, какую репутацию вы создали нашей больнице, вы не подумали? Теперь все будут думать, что в «Инфомед» умирают пациенты! Мало того, что вы привели сюда милицию с прокуратурой, так еще и не спасли! Вы не смогли спасти пациента! Вы создали больнице репутацию заведения, в котором врачи позволяют пациентам умирать! И это разом перечеркивает всю нашу рекламную компанию! Да кем вы себя возомнили?

— Ребенка нельзя было спасти. Никто бы не смог. Ни одна больница мира. В этом случае медицина была бессильна!

— Надо было пригласить хотя бы мою жену, чтобы она это подтвердила!

— Во — первых, ваша жена не педиатр и вообще очень плохой врач, во — вторых, она бы просто не успела доехать, а в третьих, моя квалификация и опыт работы намного выше, чем у вашей жены!

— Понятно. У вас на все готов ответ. Если моя жена плохой врач, то какой вы? У вас умирают пациенты, а у нее — нет!

— Потому, что она не дежурит по ночам и не работает столько, сколько я! И еще потому, что из-за ее безграмотности всех ее пациентов ведут другие врачи, в том числе и я!

— Хватит! — Грабовский хлопнул рукой по столу, — вы совсем потеряли голову — вести со мной разговор в таком тоне! речь не о моей жене, а о вас! И с вами я должен решить, как вести себя дальше!

— Со мной?

— Разумеется! Если б вы не были первоклассным специалистом, и бы вышвырнул вас на улицу еще утром! С другим врачом я бы так и поступил! Но вы представляете некий интерес для моей больницы, пациенты вас любят. Поэтому я пригласил вас сюда, чтобы вы сознали свою ошибку и….

— Ошибку? Я не считаю это ошибкой!

— Очень плохо! В этом случае мы можем с вами не сработаться!

— Вам решать!

— Конечно, кому же еще! Кстати, у вас, кажется, есть сын? И вы одна его содержите?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Прямое! Самое прямое! Еще одна ошибка, и вам придется содержать сына на зарплату врача в районной поликлинике! А если вы не измените свой характер, то советую заранее запастись для него талонами на бесплатный школьный обед!

На этом разговор был закончен. Она встала и вышла из кабинета. Ей показалось, что секретарша посмотрела на нее с некоторым подобием сочувствия… В коридоре детского отделения (она зашла посмотреть, как чувствуют себя некоторые, самые тяжелые из ее пациентов, если уж оказалась здесь) на нее попыталась наброситься почти с кулаками жена Грабовского, но она быстро увернулась от нее и пошла к выходу.

Следующим утром ей позвонила мама одного из ее маленьких пациентов. Звонок раздался в тот момент, когда она выходила из ванной и выжимала мокрые волосы пушистым полотенцем. В тот момент она думала только о чашке ароматного зеленого чая, которую сейчас себе приготовит, поэтому схватила трубку машинально. Не задумываясь о том, что могут ей сообщить. Но стоило ее собеседнице произнести первые фразы, как сосредоточилась автоматически, как всегда происходило с ней в трудный момент. Женщина истерически рыдала в трубку о том, что ее близкая подруга в беде, сын подруги умирает сейчас в детском отделении клиники «Инфомед» и от капельницы, которую ставят все время, ему становится все хуже и хуже, и что единственный человек, способный помочь, это она, потому, что они знают ее как врача и доверяют… Ванная, чай, мокрые волосы, неприятности и переживания — все мгновенно выветрилось из ее головы и профессиональным тоном стала задавать вопросы. Ситуация была следующая: к ней приехали друзья из Израиля и мальчик тяжело заболел. По своей страховке женщина решила отвезти мальчика 9 лет в клинику «Инфомед». Врач, который встретил их в приемном покое, предложил один способ лечения и, для начала, сделать все необходимые анализы в срочном порядке, но в этот момент в детском отделении появилась зав. Терапевтическим отделением (жена Грабовского), разыскивая кого-то (ее — она должна была дежурить, но из-за замены ее дежурство перенесли) и заявила, что мальчику идеально подходит новое лекарство, которое всего пару дней назад их фирма закупила в Германии, что это лекарство идеально именно в таких случаях и вообще подходит абсолютно всем. Универсальный современный препарат. Родители и женщина согласились. Мальчику поставили капельницу. Ему стало хуже. Ребенок начал задыхаться, жаловаться на иголки, который колют руки и ноги, почти посинел. Но врач (к тому времени жена Грабовского прогнала дежурившего в отделении детского врача, прогнала в полном смысле этого слова) заявила, что капельницу снимать не надо, что плохо ребенку от его болезни, а вскоре ему станет намного лучше. Перепуганная женщина бросилась звонить в больницу. Когда, ворвавшись в палату, она увидела ребенка, то мгновенно выдернула иглу капельницы из вены. Мальчик задыхался, синел, у него отнимались руки и ноги, он без конца плакал и временами терял сознание. На лицо были все классические симптомы аллергии на препарат и начало внутреннего ожога… Внутренне она содрогнулась: еще несколько часов, и несчастному ребенку не смогла бы помочь никакая реанимация! По дороге в больницу она с ужасом вспоминала разговоры, ходившие среди врачей, о том, что в «Инфомед» завезли немецкий препарат, не прошедший никакую официальную проверку, и что за тестирование этого препарата на пациентах немецкая фирма заплатила Грабовскому огромную сумму денег. Врачи содрогались, что препарат станут применять всем, хотя ни показания его, ни противопоказания в точности не были известны. Выдернув иголку из вены, она обернулась, чтобы отдать необходимые распоряжения медсестре, как дверь палаты распахнулась и на пороге возникла жена Грабовского. Весь их диалог (вернее, монолог) свелся к потоку оскорблений и мата со стороны мадам Грабовской, которая почти накинулась на нее с кулаками, как базарная торговка. Она даже попыталась отшвырнуть ее от кровати и всунуть иглу обратно в вену (ребенок, увидев это, зашелся в истерике). Заслоняя ребенка собственным телом, она попыталась сказать о том, что у мальчика лекарственная аллергия, что этот препарат ему вреден. Грабовская продолжала кричать, что препарат гиппоаллергенен, что анализы не были сделаны потому, что их и не надо делать и что это лекарство подходит абсолютно всем. Тогда более решительно она потребовала у Грабовской, которая, собственное, не является педиатром, предоставить самой заняться лечением (вернее, спасением) ребенка, тем более, что она знала в точности, что надо сделать. Но Грабовская раскричалась еще сильнее о том, что не позволит ей взять в этой больнице ни один препарат, и что вытолкает ее в шею. Мама мальчика, невольная свидетельница происходящего, стоя возле кровати ребенка, рыдала и заламывала руки. Тем временем ребенок все больше задыхался и синел, нельзя было терять ни секунды. Она схватила ребенка на руки и решительно вынесла из палаты, не обращая на вопли Грабовской больше никакого внимания. В приемном покое она решительно потребовала предоставить ей больничную машину, и, когда машину быстро дали (в больнице она пользовалась безграничным уважением), она отвезла ребенка в бесплатную областную больницу.

Ей повезло. В тот день в больнице дежурила ее однокурсница, с которой они учились в одной группе и поддерживали дружеские отношения. Та мгновенно оценила ситуацию и вдвоем они покатили мальчика в реанимацию. Она начала правильное лечение и через несколько часов ребенок был спасен. Опасность миновала. Мама мальчика по — прежнему рыдала, но только теперь — от счастья, и все пыталась поцеловать ей руки. Когда состояние ребенка стабилизировалось полностью, она, счастливая и окрыленная (все-таки эту жизнь она спала, ни смотря ни на что!) вернулась домой. И радость ее не могло умалить даже знание о том, что в этот раз она точно будет уволена. Ну и что, если ее уволят? Все равно невозможно работать в таких условиях! В таких условиях не сможет работать ни один нормальный и уважающий себя профессионал! Но все равно — в глубине таилась мысль: а вдруг ничего страшного, а вдруг Грабовский еще не уволит и поймет, что она права, и все будет хорошо, и условия ее работы улучшатся, вместо того, чтобы ухудшиться… Но утром ее вызвали по телефону в офис и Грабовский ее уволил. При чем уволил в грубой, хамской форме и даже не выплатил положенных денег, попросту зло украв ее зарплату. Для него это были гроши, а она так нуждалась в них! От несправедливости она почти заболела, а, вернувшись домой, проплакала весь день. Кости утешал, как мог. Он был рад — ему не нравилось, что из-за постоянных конфликтов с начальством она вечно ходила издерганная. От утешал ее тем, что в районной поликлинике хотя бы не будет ночных дежурств. Она плакала и соглашалась. На этом фоне для нее померкло исчезновение Стасиков. Когда она пришла в себя, с момента их пропажи прошло больше семи дней.

Глава 6

В тот день, когда Костик спросил о том, приедут ли Стасики на каникулы, подруга вернулась к ней еще раз, вечером, и застала ее плачущей на диване. Застать ее плачущей было так странно, что подруга растерялась. Они никогда не плакала, ни в какой ситуации (а тяжелые моменты бывали в ее жизни не раз), и в глубине сердца подруга вообще сомневалась, что она умеет плакать. Но в этот раз — она сидела на диване, закрыв руками лицо, одна в темной и пустой комнате, и раскачивалась из стороны в сторону, пропуская пряди волос сквозь скрюченные пальцы. Перепугавшись, подруга включила свет (хотя с порога была предупреждена Костиком, что мама в таком состоянии, что ее лучше не трогать):

— Вика, что с тобой? Что с тобой происходит?!

— Я виновата… — в ее голосе звучали судорожные рыдания, — О Господи, как же я виновата…

— В чем? — подруга рухнула рядом с ней на диван, — в чем ты виновата?

— Я спасаю чужих людей…. Я так сильно переживаю за чужих людей, а своих не спасла…. Я ведь знала, Господи, я видела и все знала… Я знала, что она плохо с ними обращается, заставляет голодать, бьет, видела, что дети ей не нужны, что она просто мечтает вышвырнуть их на улицу, что считает этих детей своим наказанием или проклятием…. Но я специально закрывала глаза! Я не хотела видеть! — оно оторвала руки от лица и бухнула кулаком о подлокотник дивана, — да я должна была потратить часть своих денег и забрать этих детей к себе! Поехать и забрать к себе! Оформить опекунство или что там еще делают…. Или просто забрать, без оформления всех этих бумаг! Я же видела, что им плохо! Но я эгоистка, гнусная тварь…. Меня ужасала сама мысль, что я возьму ее детей…. Я пыталась ненавидеть детей так же, как ненавижу ее, и думала, что поступаю правильно! А теперь…. Дети не могут быть виноваты. Господи, да я готова себя за это убить! Это я, я одна во всем виновата!

— Прекрати! — подруга крепко сжала ее плечи, — прекрати немедленно так себя терзать! Ты ни в чем не виновата! Любой человек поступил бы на твоем месте так!

— Нет, не любой! Я не любой человек! Я всегда считала, что люблю детей, я спасала их, спасала сотнями, а теперь предала двух самых беззащитных и несчастных….

Из ее глаз потоком хлынули слезы, заливая лицо, руки, диван…

— Ты не предала… — снова попыталась подруга.

— Нет, предала! Сегодня я поняла это с отчетливой ясностью! С такой ясностью, что перепугалась сама! Увидев все это, я просто по — настоящему перепугалась! Я должна была забрать у нее детей! Должна была забрать! И если б я их забрала, с ними бы ничего не случилось! Как я могла поверить в то, что из моей сестры получиться хорошая мать?

— Успокойся! Согласись — тогда тебе бы даже не пришло в голову, что такое может случиться! Да никому бы не пришло! И потом, какой бы матерью не были твоя сестра, но ведь она была их матерью, верно? И по — своему она их любила — так же, как дети любили ее.

— Да никогда она их не любила! Она вообще не способна любить! Такие, как она, не способны на человеческие чувства! Спорю, она сейчас безумно рада, что избавилась от такой обузы! Да они мешали ей жить и она их ненавидела!

— Как ты можешь такое говорить?!

— Могу! Я ее знаю! Она даже не задумается о судьбе детей, даже не опечалится, что их нет!

— Рано говорить, что их нет. Может, они еще живы.

— Может. Но в это никто не верит. Никто….

— А ты сама?

— Я не знаю…. Теперь я уже ничего не знаю….

Подруга обняла ее, понимая, что единственный способ успокоить — это дать выплакаться. Особенно, если плачет человек, не умеющий плакать, привыкший все свои слезы держать при себе. Она плакала. Темнота за окнами становилась все гуще. Фотография на шкафу по — прежнему лежала изображением вниз.

Подруга осталась у нее ночевать. И полночи они просидели на диване, обнявшись и плача, разговаривая о прошедших ошибках и еще о том, как можно было их не совершить, и о каких-то неинтересных, не значительных бытовых мелочах, которые вдруг стали очень значительны и важны в острые моменты тревоги. Они разговаривали и плакали, слыша, как за окном продолжает бушевать ветер, разрывая ветви деревьев и обрывки мыслей, ветер, взявшийся ниоткуда, из теплого дня с ясным небом и городом, залитым потоками солнечного огня. Много позже, поговорив обо всем, подруга вдруг спросила ее (вернувшись к страшной теме, которую, оставив в прошедших двух часах, они уже старательно избегали):

— А ты хоть что-то знаешь о своей сестре?

— Ничего, — она немного удивилась, — а что ты имеешь в виду?

— Ты не знаешь, был ли у нее постоянный мужчина?

— Нет. Я не знаю. Но при чем тут это?

— Вспомнилась одна история…. Я читала ее в газете… Это была история (криминальная, кстати сказать) об одной женщине, которая встречалась с женатым мужчиной. Его жена узнала об этой связи и выкрала ребенка женщины, поставив условие, что вернет ее ребенка, если она оставит в покое ее мужа. И закончилось все это знаешь чем? Женщина обратилась в милицию, похитительницу поймали, ребенка вернули (та держала его на даче своих знакомых) и все закончилось хорошо.

— Ты хочешь сказать, что с моей сестрой возможна та же история?

— А почему нет? Ведь ты сама говорила, что она была не разборчива в связях, у нее было много мужчин. Ей ничего не стоило разбить чужую семью. Может, здесь случилось что-то подобное?

— Может… Только я не понимаю, почему такое пришло тебе в голову?

— Я объясню! Вот представь себе: белый день, город, двор, окруженный домами (пусть даже в этом дворе никого нет). Во дворе играют двое детей. Ты представляешь себе, как можно схватить в охапку двоих детей и протащить через весь двор среди белого дня? Да они поднимут такой крик, будут так верещать и вопить, что хоть один человек, но высунется в окно! Я не поверю, что на истерические детские крики не выглянет какая-то любопытная старушка! А тут нет ни свидетелей, никто не слышал никаких криков. Может, я не совсем ясно объясняю свою мысль, но… Но мне кажется, что детей не хватали и не тащили через весь двор! Они могли пойти добровольно, сами, к примеру, с кем-то знакомым…

— Что?!

— Ну… с кем-то из тех, кого они видели, хорошо знали. С кем-то из знакомых своей матери! Понимаешь, что я имею в виду?

— Они могли пойти со знакомой женщиной?

— Не обязательно женщиной! Это мог быть и мужчина. К примеру, мужчина, с которым встречалась их мать….

— О Господи… Действительно, в твоих словах есть резон. Но у следствия другая версия — о том, что дети упали в канализационный люк или в пещеру.

— А, — подруга пренебрежительно махнула рукой, — такая версия проще всего — и стоит не дорого! Но ты сама подумай: дети выросли в этом дворе, на этой улице, и не знали, где находятся опасные канализационный люки?

— Они не выросли в этом дворе. Сестра купила эту квартиру всего несколько месяцев назад и дети жили в этом районе всего несколько месяцев.

— Значит, ты хоть что-то о ней знаешь!

— Совсем не много! Знаю еще то, что ее задерживали за проституцию. Как уличную проститутку, прямо на тротуаре. И я не представляю, как солидный женатый мужчина мог держать подобную любовницу…

— Ну, дорогая моя, ты ничего не знаешь о мужчинах! Солидных женатиков тянет именно к грязным проституткам! А твоя сестра…

— Моя сестра была дрянью, и, если исходить из твоих слов, она погубила своих детей!

— Господи, да прекрати ты делать такие выводы! Я просто сказала то, что пришло мне в голову, а ты уже вывела целую теорию!

— Ничего я не вывела! И вообще…. Я только — только успокоилась! Прекрати говорить на эту тему! Я имею право хотя бы прийти в себя!

И они заговорили о другом, и говорили еще долго, и почти не спали… И утром подруга ушла очень рано, еще раньше, чем Костик встал в школу, и она выползла ее провожать, зевая и потягиваясь, в ночной рубашке, и когда на нее пахнуло холодом в прихожей от входной двери, спать уже расхотелось, она пошла в кухню, чтобы сварить себе кофе покрепче и окончательно успокоиться, и, когда зазвонил телефон, увидела, что ветер ночью медленно перерос в дождь….

Телефон звонил долго и настойчиво, и сначала она перепугалась, что громкий звонок в такую рань может разбудить Костика, а потом удивилась — кто станет звать ее так рано теперь, и зачем? Зачем этот сумасшедший трезвон, если ее жизнь только — только вступила в спокойную фазу и она сама еще не знает, что делать дальше, как жить… И все, что ей нужно — немножко спокойствия, той самой спокойной нормальной жизни, когда никто не станет звонить ночью или чуть свет, чтобы рассказать о том, как у пациента из третьей палаты началось кровотечение, а пациент из пятой рвет не переставая, а в седьмой температура поднялась до сорока двух и начался бред, а в одиннадцатой палате…. Телефон продолжал звонить. Она взяла трубку.

— Говорит капитан Жуковская.

— Кто?

— Уголовный розыск. Жуковская. РОУМВД города Южногорска. Я звоню по поводу вашей сестры.

— Моей сестры?

— Светланы Панченко. Вашей сестры.

— С ней что-то произошло?

— Да. Ваша сестра покончила с собой сегодня ночью. Я звоню сейчас из ее квартиры. Вам придется срочно выехать в Южногорск, чтобы закончить все формальности.

— Формальности… — она машинально повторила глупое слово, — я не понимаю! Что произошло?!

— Я же сказала: ваша сестра Светлана Панченко сегодня ночью покончила с собой. Она повесилась в своей собственной квартире на трубе центрального отопления. Ее труп обнаружила соседка по лестничной площадке. Вам придется срочно выехать в Южногорск. Вы сможете?

— Да. Смогу. Я смогу сесть в поезд прямо сегодня….

— Надеюсь, ваша работа не пострадает? Если что, мы можем прислать официальный вызов…

— Нет, не нужно, Я смогу приехать и так.

— Хорошо. Тогда сразу приезжайте ко мне, прямо с вокзала (продиктовала адрес, номер кабинета). Я предупрежу охрану на входе, чтобы вас пропустили в любое время.

— Подождите… Вы уверенны, что она убила себя? Что Света сама себя убила?

— Она оставила две бумаги. Предсмертное письмо на ваше имя. И завещание.

— Завещание?

— Она завещала вам свою квартиру. И незначительную сумму денег.

— Мне?

— Вам. Обе этих бумаги она адресовала вам. Очень странно, учитывая, что вы не общались в последнее время. Вам так не кажется?

— Я не знаю. Возможно, она чувствовала свою вину передо мной, поэтому…

— Верно. В письме она просит у вас прощения. Она умерла, надеясь, что вы ее простите. И завещала вам свою квартиру.

— А дети? Что-нибудь известно про детей?

— К сожалению, у нас нет ничего нового. Из письма следует, что она покончила с собой потому, что не смогла перенести пропажу детей. Сломалась психологически. Очевидно, ваша сестра была слабым человеком. Но она остро чувствовала свою вину (перед вами, перед детьми), поэтому решила наказать себя таким образом. В своем письме она довольно логично объясняет причины, по которым пошла на самоубийство.

— Мне можно будет прочитать это письмо?

— Разумеется. А завещание я вам просто отдам. Вы имеете полное право вступить во владение своим наследством.

— Разве до окончания следствия я…

— А никакого следствия не будет! Мы не заводим по самоубийцам уголовные дела. В смерти вашей сестры нет ничего криминального. Абсолютно никакого криминального следа. Так что следствие закрывается автоматически. Но все равно требуются некоторые формальности — к примеру, вы должны опознать тело, подписать разные бумаги…

— Когда она умерла?

— Вскрытия еще не было, но по предварительному заключению эксперта смерть наступила между часом и тремя часами ночи.

— Она была одна?

— Да. Старушка из соседней квартиры страдает бессонницей и любит подслушивать под дверьми. Она показала, что в квартиру к вашей сестре никто не приходил уже несколько дней, да и она сама никуда не выходила, даже за продуктами. Она безвылазно сидела в квартире.

— Как она была одета?

— В летнее платье красного цвета. Не в халат или ночную рубашку, а именно в платье. Из этого можно сделать вывод, что она сознательно готовилась… Очень аккуратно написала письмо и завещание (ровным, спокойным почерком). Тщательно подписала каждую бумагу, написав ваше имя, телефон и адрес, и указав, что все это предназначено лично вам. Открыла дверь квартиры. Потом взяла длинный пояс от нейлонового платья, прикрепила к трубе отопления над окном и оттолкнулась от подоконника… Ваша сестра была очень худой, поэтому труба даже не прогнулась. Эксперт говорит, что она умерла почти сразу, от асфиксии в результате сдавливания шейных позвонков, как всегда бывает при повешении. Письмо и завещание она разложила на столе так, чтобы они сразу бросались в глаза…. В пять утра соседка по лестничной клетке (не старушка с бессонницей, другая — на лестничной площадке три квартиры) вышла с собакой, увидела открытую дверь квартиры вашей сестры. Вошла внутрь и вызвала милицию. Зная, что я занимаюсь делом о пропавших детях, сразу же известили меня. Очень трагическая история. Могу себе представить, как вы потрясены.

— Я никогда не могла представить, что Света способна на такое…

— А так чаще всего и бывает. Человеческая душа — потемки. И близкие родственники — совсем не исключение.

Она положила трубку и уставилась в стену.

— мама, кто это звонил? — за ее спиной стоял Костик. Она обернулась. Он испугался.

— Мама… Что с тобой? Кто это звонил?! Мама?! МАМА?!

— Умерла моя сестра, — просто сказала она.

— Светлана? — в его голосе прозвучал настоящий испуг, — мать Стасиков? Что произошло?

От взрослости этого вопроса она упала на стул, заломив руки, хотела заплакать, но вместо слов из нее полились слова…. Она все говорила и говорила, и продолжала говорить, а двенадцатилетний мальчик прямо на ее глазах становился мужчиной, разом перешагнув порог из детства в страшную взрослость… Но это почему-то ее не пугало…

— Я еду в Южногорск, — закончила она.

— Хорошо, — ее сын говорил лаконично, по — взрослому, — без тебя все будет в порядке, не беспокойся, я помогу тебе собраться.

С подругой было сложнее. Договорившись, что та присмотрит за Костиком и рассказав в двух словах все, она выслушала целый фонтан вопросов, охов и вздохов, сочувственных обещаний, предложений дать денег и упреков. Раньше бестолковая суета ее подруги (начинавшей нервничать и суетиться в самый не подходящий момент) вызвала бы у нее бешеный фонтан раздражения, но теперь…. Она улыбнулась. Смутные образы суматохи подруги вызвали на ее губах только легкую полуулыбку. Так, словно она уже была далеко.

Костик нес легкий чемодан к поезду. Она шла, тяжело переставая ноги и постоянно оглядываясь назад. Она пыталась думать о чем-то, но мысли скользили и сваливались в какую-то бездонную черную бездну, где постоянно выл ветер, а Света, почему-то такая, как была в детстве, с наивными косичками и вздернутым носиком, Света, лепившая смешных зверюшек из пластилина и укравшая из буфета вишневое варенье, а потом мужественно признавшаяся в своем поступке (впрочем, за милую улыбку и очаровательную внешность ее бы никто и не наказал), ее Светик (так называла сестру в детстве), лукаво блеснув светлыми глазками, встав на подоконник, закрепляла тонкий поясок от красивого платья на металлической трубе…. Она шла тяжело, вслед за мыслями скользя в черную бездну, не видя ни поезда, ни лиц людей, ни купе…. Костик одиноко стоял на перроне. Она высунулась из окна, чтобы помахать ему на прощанье.

— Мама, — сказал Костик, — привези назад Стасиков! Пожалуйста, найди их. Я же знаю — ты сможешь! Мама, найди Стасиков и привези их домой, ладно?

Глава 7

Это был очень маленький городок, и при ближайшем рассмотрении дома показались ей игрушечными, как детские домики из коробки конструктора. Поезд тащился по бесконечной железнодорожной колее в стороне, противоположной от моря. И с одной части железнодорожного полотна были игрушечные домики — кубики (друг на друге), а с другой — желтая степь без начала и без конца. Несмотря на то, что Южногорск находился у моря, он не был курортом. Это был маленький промышленный городок с несколькими заводами, городок, так и не разросшийся до размеров большого города. А неудачный выход к морю (городок был расположен как-то криво, большей частью в сторону степи), выход через горные косогоры и обвалы, отнимал у него последнюю возможность процветания за счет туристов. К тому же, в Южногорске почти не было пляжей (тех роскошных, с золотистым песком или ровной галькой побережий, на которых можно строить роскошные отели и семейные пансионаты). Холодное свинцовое море омывало сломы неприветливых скал, и часть горный кряжей — разломов уходили прямо под воду. Даже местные жители Южногорска ездили для морских купаний за много километров отсюда, в другой городок — местный туристический центр, где были все условия для нормального отдыха. По дороге в поезде она попыталась вспомнить, каким образом занесло в Южногорск ее сестру и с огромным удивлением обнаружила, что не имеет ни малейшего представления. Ее ясноглазая сестра никогда нигде не училась (ни одного дня, за исключением общеобразовательной школы), чтобы (по ее собственным словам) не забивать себе всякой дурью мозги, и кроме красивой внешности обладала отвратительным (легкомысленным и непоседливым) характером. Но то, что портил характер, легко исправляла красивая внешность, потому, что Светлана была настоящей красавицей, а она (давно пора было взглянуть правде в глаза) — нет. Собственная мать всегда шутила, что Бог интересно разделил двух ее дочерей: одной досталась красота, а другой — мозги. Красота досталась не ей. Прекрасные белокурые волосы Светика у нее выродились в тусклые бесцветные пряди мышиного цвета, которые она просто стягивала в хвостик, не обращая на них ни малейшего внимания. Ее глаза были не столь выразительны, она не умела так искусно притворяться, взмахивая длиннющими ресницами, да и не было у нее никаких длиннющих ресниц. У Светика была осиная талия, высокая грудь и красивые бедра, ее же фигура была плоской, как доска, и даже после рождения сына не приобрела приятных округлых очертаний. Единственным приятным сюрпризом, которым наградила ее природа, был рост. Рост был высоким — и у нее, и у сестры. Но если при высоком роста ее худая фигура выглядела просто представительно, то Светик смотрелась настоящей изящной красавицей. Они совсем не были похожи друг на друга и между ними не было ничего общего. Казалось, это два абсолютно разных человека.

Одна проводила время на дискотеках с огромным количеством разнообразных поклонников, а другая каждую свободную минуту проводила в своей комнате, уткнувшись в бессчетное количество разнообразных учебников. Так они и выросли, по — разному… Не понимая друг друга и не испытывая друг к другу никаких родственных чувств.

Игрушечные домики вырастали друг за другом в мутном поездном окне. Ее сестра всегда была перекати — полем. По каким только городам не бросало ее! То ее понесло в Москву, поступать в театральный институт. Потом — замело в Питер. Из Питера она зачем-то отправилась на Камчатку, а оттуда сделала бросок прямо в Рим, швырнуло в Италию в обществе пожилого итальянца, который был старше ее почти на сорок лет… После Рима она оказалась в Польше, пытаясь торговать какими-то шмотками, а когда все ее бизнес — планы рухнули, попросила защиты у мамы, вернулась в родительское гнездышко, совершила там настоящий переполох, свела в могилу мать и вновь понеслась по бесконечным, неизведанным городам. И наконец — Южногорск. Последняя точка. Подоконник. И тонкий поясок от платья, так безнадежно и страшно закончивший ее жизнь. Сестра была импульсивной натурой. Она действовала под влиянием момента, постоянно подчиняясь бурному наплыву эмоций, и так всю жизнь. Вихри захлестывали ее с головой, все ее поступки напоминали шторм, который разрушает абсолютно все, что попадет в его поле зрения. Она вдруг вспомнила прошлое, перенеслась лет на 20 назад… Когда она грызла учебники на первом курсе медицинского института, зная на своем пути только институтские корпуса, библиотеку и дом, ее сестра беспечно моталась по Москве, путалась с какими-то второстепенными режиссерами и мечтала о славе голливудской (не больше и не меньше!) звезды. То, что она не знала ни слова по — английски, ее не смущало. Это были просто досадные мелочи! В глубине души она всегда считала свою сестру сумасшедшей и относилась к ней с легким презрением. Но кроме нее, это презрение никто больше не разделял. Наверное, потому, что Света была красивой. Она была удивительно красивой, а красота совсем иначе влияет на человеческие сердца, чем расчетливый, холодный и пусть даже верный разум. Разум… Она тяжело вздохнула, попадая в такт колесам поезда.

Что осталось от ее разума теперь? Что? Поезд пел свою привычную унылую песню. Ей хотелось плакать, но в то же время она не могла. В детстве она любила свою сестру. Она называла ее Светик. И восхищалась ее смелостью, веселостью, хитростью, умением добиться своего. Света была старше на два года. Но ей казалось, что она намного ее старше (лет на 10), и потому бесконечно ходила за сестрой по пятам. До тех пор, пока она не выросла и не поняла, что рядом с прекрасной Светой всегда будет невзрачной тенью. И не решила добиться такого же восхищения (как и то, которым одаривали ее сестру) не внешностью, а умом. Вернее, разумом. И характером. И… Света пролетала сквозь ее жизнь ослепительной жар — птицей, вместо пепла оставляя на своем пути потоки дождя, похожие на ту соленую и горькую жидкость, которая обычно течет по щекам. Теперь она ехала к своей сестре, ехала впервые за десять лет, с таким же сердцем, как было у нее в детстве. И если б можно было хоть на мгновение остановить часы времени и никуда из этого детства не уходить….

Южногорск встретил ее прохладным весенним днем без солнечного света, но и без дождя. Дул ветер — пронизывающий, холодный, с солью моря в своих потоках… Своеобразный ветер, в котором больше горечи, чем кислорода. Остановившись на грязном перроне, впервые за прошедшие сутки она с удивлением споткнулась на мысли, что не знает адреса сестры. Она забыла спросить ее адрес и теперь не имела ни малейшего понятия, куда ей идти. Впрочем, нет. Она знала. Идти нужно прямо в милицию. Именно там есть много ответов на те вопросы, которые она (возможно) когда-то задаст. Вокзал был маленький и грязный, как в большинстве провинциальных городов. В памяти всплыли слова Светланы о работе в элитном парфюмерном магазине. Плюгавый вокзальчик никак не сочетался с элитной парфюмерией. Вообще никак. Справа от главного входа в вокзал, между огромных щитов разнообразной рекламы она увидела плоский стенд с броской надписью «дети, которых разыскивают». На стенде под стеклом было пять фотографий — три мальчика, две девочки (почти взрослые девушки). Возраст детей — от 12 до 17 лет. С огромным удивлением она отметила, что на стенде нет фотографий Стасиков, а ведь именно их следовало искать в первую очередь! Почему же их нет? Под фотографией одной из девиц (17 лет) черным фломастером была сделана матная надпись о том, что ее следует искать в ближайшем ночном кабаке…. Она отошла от фотографий детей, остановила такси и поехала в милицию.

Это было пятиэтажное серое здание очень внушительного вида, в котором располагались и прокуратура, и райотделы милиции, и ГАИ, и вообще все силовые структуры маленького городка. Она подошла к дежурному на входе, назвала фамилию следователя, объяснила цель своего визита и протянула паспорт. Дежурный внимательно изучил ее паспорт и сообщил, что Жуковская не оставляла абсолютно никакой информации на входе о ее приходе.

— Но ее на работе пока нет, — вежливо уточнил дежурный, — Жуковская никогда так рано не приходит!

Часы в большом вестибюле показывали без пяти десять утра.

— если вы хотите, я могу пропустить вас в вестибюль, вы подождете ее. Предупреждаю, ждать придется долго.

— Когда же она приходит на работу?

Дежурный посмотрел на нее как-то странно (и почему он смотрел так странно, она все никак не могла понять).

— Ну… когда в двенадцать… когда к часу… а может вообще не прийти. Я не знаю. Она по — разному приходит.

— Простите, — она удивленно моргнула, — речь идет о капитане Жуковской? О работнике милиции?

— Так я о ней и говорю!

Моргнув еще раз, она сказала, что подождет на улице, а потом зайдет еще. Вышла на улицу и с наслаждением подставила свое лицо потокам холодного соленого ветра. Короткий разговор утомил ее больше, чем она ожидала. Здание милицейских контор располагалось, по видимому, на одной из центральных улиц. Это был длинный проспект, по которому ездили троллейбусы, микроавтобусы и много машин. Она даже не ожидала троллейбусов в таком маленьком городке! Люди были одеты намного проще, чем в ее родном городе. Достав мобильник, она позвонила сыну. За него ответила подруга, сообщив, что Костик в школе и у них все в порядке, и что до ее возвращения Костик поживет у нее. Сказав в двух словах, что еще не встретилась с Жуковской, закончила разговор. Некоторое время ее мозг занимала следующая мысль: где она будет ночевать, если Жуковская не явится на работу, но быстро отбросила эту мысль прочь. Подумаешь! Найдет какую-то приличную гостиницу и снимет номер. Вряд ли в этом городе астрономические цены, а деньги у нее пока есть. Еще некоторое время ее мысли текли в спокойном, но беспорядочном направлении, до тех пор, пока….

К зданию медленно и плавно подъезжал огромный серебристый автомобиль. Это была красавица «мазда» самой последней модели, и стоила эта прелесть больше, чем все машины, которые за час проехали по проспекту, вместе взятые. Роскошная иномарка так не вязалась с убожеством провинциального городка, что она застыла на месте, раскрыв от удивления рот. Машина плавно пересекла тротуар и остановилась прямо возле главного входа в здание. Дверца открылась, и второй раз за этот день у нее перехватило дух. Из машины выходила молодая женщина (лет 25–27, максимум 28) в длиннющей норковой шубе, из самого что ни на есть натурального меха. Шуба была такой длинной, что волочилась по земле. Зная цену на меховые изделия, она присвистнула… Это изделие тянуло не на одну тысячу долларов! Судя по небрежности, с которой женщина не обращала внимание на край шубы, вытиравший уличную пыль, эти тысячи долларов не имели для нее никакого значения. Черные волосы девушки были уложены в короткую прическу по самой последней моде. В ушах сверкали маленькие бриллианты. Косметика была наложена идеально. Тонкие шпильки сапожек аккуратно ступили на тротуар. Девушка была очень красивой — той холодной ухоженной красотой, которая отличает моделей, дорогих проституток или молодых жен старых богачей. Вся ее фигура так не подходила к серому зданию милиции, что на этот диссонанс засматривались даже прохожие. Ухоженным длинным коготком девушка захлопнула дверцу машины, включила сигнализацию и вошла внутрь. Шуба волочилась за ней длинным хвостом. Прошло минуты три. Внезапно девушка вновь показалась в дверях, прошла по ступенькам и направилась прямо к ней, не меняя холодного, надменного выражения лица.

— Виктория Алексеевна? — девушка улыбнулась пренебрежительной улыбкой, — давно ждете? Я Жуковская. Давайте поднимемся ко мне в кабинет.

И, не оглядываясь, пошла к дверям. Подхватив свою легкую дорожную сумку, не приходя в себя от удивления, она осторожно направилась за ней по ступенькам.

Глава 8

«Вика, прости меня. Я больше ничего не могу сделать. Это единственное, что остается: мысленно проститься с тобой и уйти навсегда. Твое лицо осталось в моей памяти таким, как было в нашем детстве. Две смешные девчонки с косичками, которые держатся за руки и счастливо улыбаются в объектив… Ты, наверное, не поверишь в это, но я любила тебя, Вика. Я любила тебя, смешную маленькую сестренку, мою крошку, ту самую, которой ты была в нашем детстве. И которая изредка возвращалась ко мне в моих снах. Я всегда просыпалась после таких снов с головной болью, разбитая, ощущая на губах только горький аромат слез и еще более едкий вкус разбитых надежд. Я никогда не хотела причинить тебе боль, но если причинила — прости меня за это. Поверь, все мои глупые поступки были не со зла. Я любила тебя слишком сильно… Наверное, я всегда ревновала к тому, что отнимало тебя. Глупость, правда? Человек не может оставаться в своем детстве. И я, как долгая вереница неудачников, не прошла это испытание — испытание своей взрослостью. Я была неудачницей. Меня бесило, что ты это знаешь. Моя любимая сестренка, я пишу это письмо, чтобы попрощаться с тобой и объяснить, почему я должна уйти. Я должна уйти потому, что другого выхода для меня не существует. Мои дети исчезли. Наверное, они мертвы, и я уже не могу переносить эту боль, не могу сидеть в пустой квартире с мыслью, что мне уже нечего делать. Моя смерть будет облегчением для всех. Я устала жить с непрекращающейся болью в сердце. Эта боль убивает, подталкивает меня к краю. И все, что мне остается, только пойти за ней. Помоги мне, сестренка, подари свое прощение и молись обо мне так, как ты молилась, когда думала, что у тебя есть сестра. Молись ради нашего детства: единственного светлого отрывка жизни, который остался в моей памяти. Где две смешные девчонки держались за руки и доверчиво смотрели в жизнь. Из двух этих девочек выросли известный хирург и уличная проститутка. Хирург и улица — как страшно, правда? Конечно, тебе стыдно было иметь такую сестру. Прости меня и за это тоже. Помнишь нашу дачу, где мы жили каждое лето? Помнишь, как мы любили сидеть на веранде в домике и пить чай со своим самым любимым лакомством — малиновым вареньем? Малиновое варенье… Ты не поверишь, что я вижу его цвет, чувствую его запах до сих пор. Это было самое лучшее время — там, на даче в Алтеево. Мне жаль, что оно ушло безвозвратно, и я никогда не могла его вернуть… Ну, вот и все. Времени остается так мало, ведь я твердо решила сделать все, что я сделаю. Если вдруг мои дети найдутся (если твои молитвы помогут, а я знаю, ты будешь молиться, ведь я так прошу тебя об этом!), прими их — ты будешь им лучшей матерью, чем я. Из меня вышла плохая сестра, плохая женщина, ужасная мать. Ты сама прекрасно понимаешь, что я никому не принесу пользы, если останусь на этом свете. Веревочная петля единственное, чего я достойна. Прими мой выбор. Я иду к нашим маме и папе, и буду хранить тебя с неба. Прости за все. Читай это письмо, как последнее утешение (когда станет обо мне горько), и делай то, что я тебя попросила — молись. Рядом с этим письмом будет лежать мое завещание. Я завещаю тебе квартиру, которую недавно купила. Это завещание я написала в здравом уме и твердой памяти (кажется, так принято писать?). Мне пора. Я ухожу. Помни меня и прости. Целую в последний раз. Твоя Светик.

P.S. Что бы обо мне не говорили, помни, что я поступила правильно! Другого выхода у меня нет».

— Я представляю, как вам тяжело.

Голос раздался, когда молчание стало невыносимым. Но этот голос не заставил ее оторвать руки от лица. Она сидела так очень долго, уронив склоненную голову в руки, а в памяти огненными письменами горели строки этого страшного письма. Каждая строка, как Апокалипсис. Колоссальным усилием воли ей удалось спрятать слезы. Плакать не время. По крайней мере, не здесь, не сейчас.

— Я представляю, как вам тяжело! — голос очень приятный, мелодичный. И в нем действительно звучит сочувствие. Но только почему от него на сердце скребут кошки? Почему режет мозг, как звук ржавой пилы?

Она опустила руки вниз, подняла голову и посмотрела на роскошные цветы, которые стояли на подоконнике небольшого уютного кабинета. Два керамических вазона: китайская роза (роскошная, цветущая) и какой-то густой куст, разросшийся в ширину, с мелкими желтыми цветочками между листьев. Как странно… Женщина, сидевшая в кабинете перед ней, не производила впечатление любительницы комнатных растений. Несмотря на изумительно красивое молодое лицо (еще более красивое при ближайшем рассмотрении), на модную прическу, искусно выполненный макияж и дорогой костюм, было в ней что-то отстраненное, холодное. Такую женщину легче представить в дорогом ресторане, ночном клубе, в компании представительного, богатого мужчины средних лет… Мужчина, разумеется, чужой муж. Это было очень просто представить. У нее были и вид, и повадки хищницы. В конце концов, ее проще было вообразить в казино, за рулем роскошного автомобиля, на модном курорте в шезлонге, чем мирно поливающей домашний цветок. Но тем не менее эти два вазона с цветами были именно здесь, в ее кабинете. Она подумала, что жизнь вообще полна парадоксов. И самый большой парадокс в том, что эта модная красавица — следователь. При чем не просто следователь, а капитан уголовного розыска (такое вообще не вообразить!). Поймав на себе вопросительный взгляд, поспешила кивнуть. Лицо женщины оттаяло (она ждала именно такой реакции на свое сочувствие).

— Представляю, что вы сейчас чувствуете! Потерять сестру… Да еще умершую такой страшной смертью…. У меня тоже есть сестра. Мы иногда ссоримся, но все-таки друг друга любим. Могу представить, что вы испытываете! — снова вопросительный взгляд.

— В последние годы мы с сестрой были не особенно близки, — попыталась объяснить отсутствие потока слез, но вышло как-то неумело.

— Я это заметила! — мгновенно отозвалась эта следователь, — в своем письме она перепутала даже вашу профессию. Написала, что вы хирург, хотя на самом деле вы педиатр.

— Да. Но Света не понимала, что такое педиатр. Она всегда считала, что знает все обо всех и потому никогда не слушала подробностей. И, как правило, оказывалось, что все ее знания не соответствовали действительности никогда и ничего не стоили.

— Да, есть такие люди.

— Наверное, хирург ей показалось солиднее, и, не вникая в подробности, так она и написала. Она почему-то считала, что ее дети мертвы.

— У нее были все основания так думать. Прошло много времени. Дети не найдены до сих пор. Шансы, что их обнаружат живыми, почти равны нулю. Но, говоря между нами, многие опытные сотрудники вообще сомневаются, что это дело будет раскрыто. Это гиблое дело. Такие у нас называют «глухарь».

— И до сих пор никаких следов?

— Никаких. Дети наверняка мертвы. Скорей всего, эту страшную правду подсказывало ее материнское сердце.

— Это ужасно.

— Да, это ужасно. Но на моей работе видишь столько ужасного, что поневоле привыкаешь воспринимать так остро.

— Наверное, я бы никогда не смогла привыкнуть.

Женщина улыбнулась. Улыбка сделала ее лицо более человечным.

— Я могу забрать это письмо себе?

— Конечно, можете, — сказала следователь, — в деле все равно есть копия. Да и дело уже закрыто. Я понимаю, вы хотите иметь память.

— Да. И к тому же, она так написала в конце, что… Что когда я начну себя обвинять в ее смерти (в так почти всегда и бывает), я перечту это письмо.

— понятно. Что ж, оно ваше.

— Спасибо, — она спрятала листок с письмом в чистый конверт и положила в свою сумку.

— кстати, где вы остановились в Южногорске?

— Нигде. Я прямо с вокзала приехала сюда. Понятия не имею, где мне остановиться.

— Что ж, я думаю, я могу вас обрадовать. Я уже могу отдать вам ключи от квартиры вашей сестры. Вы можете поехать в квартиру и жить там, сколько посчитаете нужным. Конечно, если вам не будет очень неприятно…

— Нет, что вы. Наоборот, мне хотелось бы жить в этой квартире! Вернее, пожить там хотя бы несколько дней. Все-таки это квартира Светы….

— Сейчас она принадлежит вам. Но вступить в наследство вы сможете примерно через месяц. Вернее, начать вступление в наследство (это достаточно долгая и нудная процедура). Мы сможет подготовить все необходимые документы не раньше, чем через месяц, такова процедура, хотя я и так уже ускорила.

— Я не спешу.

— Хорошо. Вы знаете адрес?

— Нет.

— Неужели она вам не сообщила?

— Нет. Мы почти не общались. Исключением стал тот месяц, когда Стасики жили у меня.

— Стасики?

— Так мы с сыном называем ее детей.

— Интересное название… Что ж, в наследство вам досталась не очень дорогая квартира. Это стандартная однокомнатная квартира в панельной девятиэтажке. Черемушки, это новый жилой микрорайон Южногорска, застроенный совсем недавно исключительно новыми домами, высотками. Он находится довольно далеко от центра города, в Приморском районе. У нас считают Черемушки не городом, а поселком. Там совсем недалеко море, но пляжей нет. Но зато есть горы, каньоны, разломы скал, пещеры, выдолбленные морскими волнами. В таком месте дети легко могут заблудиться и погибнуть среди камней. Квартира расположена на третьем этаже девятиэтажного дома. От соседей я знаю, что ваша сестра постоянно выпускала детей играть во вдоре. Двор — бывший пустырь, двором его делают стоящие вокруг высотные дома. Она наблюдала или звала их домой с балкона. Извините за неприятные подробности, но, когда ваша сестра принимала мужчин, она тоже выгоняла детей во двор. Как нам удалось установить, ваша сестра нигде не работала. Жила на то, что давали ей любовники.

— Значит, про парфюмерный магазин — это была ложь?

— Ложь. Она никогда не работала в магазине.

— А мужчины? Вы их нашли?

— Да. Это все солидные женатые люди. Их трое. Одному 56, другому 61, третьему — 47 лет. Первый банкир, очень состоятельный человек. Именно он дал большую часть денег для покупки квартиры. Все трое женаты, у них по 2–3 детей. Каждый знал о существовании еще двоих, но это никого не волновало. Каждый из них давал по 200–300 долларов в месяц, так что ваша сестра очень хорошо зарабатывала. Она даже покупала детям одежду и обувь в самом дорогом магазине города.

— А второй мужчина?

— Второй (61 год), бывший моряк, теперь — судовладелец. Хозяин судоходной компании, которая владеет тремя кораблями. Это небольшие корабли, она выполняют челночные рейсы в Турцию, и находятся не в Южногорске, а в другом городе, где есть большой порт. Третий мужчина — владелец строительной компании. Эта компания занимается постройкой домов. Как вы видите, ваша сестра одновременно имела трех богатых любовников, и жила на то, что они ей давали. А раньше она занималась самой настоящей проституцией.

— Дети знали о существовании этих троих?

— Наверняка. Возможно, даже не раз их видели. Ваша сестра не заботилась о моральном облике своих детей.

— А кроме этих троих, у нее не было других мужчин? К примеру, любовника, не только для кошелька, но и для души? Человека, которого она любила?

— нет. Других не было. Это уже установлено.

— Вы сказали, что двор окружают высотные дома… неужели соседи ничего не видели? Ни в одном окне никого не было?

— Соседи давно перестали обращать внимание на детей, которые играют во дворе. К тому же, их там целая толпа! Очень много детей, кто — чей, и не разберешь! А ближайшие соседи вашу сестру не любили. Они догадывались, чем она занимается, и даже видели, как к ней приезжали любовники.

— Вам, наверное, все это кажется очень странным. Две сестры — и так не похожи друг на друга! Одна — врач, другая — проститутка.

— В жизни случаются и большие не совпадения. Но, между прочим, ваша сестра имела хорошую коммерческую жилку! Как лихо она нашла этих троих!

— Кстати, а как она их нашла?

— Судовладельца и строителя — у себя в ресторане, а банкира — на какой-то шикарной презентации, куда она доставала пригласительные время от времени.

— В ресторане?

— Да. Презентации проходили в этом одном ресторане. Когда она официально занималась проституцией, она работала в одном ресторане, в гостинице. У нее был свой сутенер, и с клиентами она чаще всего поднималась в гостиницу, наверх. А в ресторане ловила этих самых клиентов. Там она проработала несколько лет. Там же, в ресторане, ее и задерживали.

— Значит, она никогда не стояла на улице?

— Ну, это она сама себя так унизила! Наверное, хотела себя уничтожить, оскорбить, свести к нулю. Я думаю, что это было именно так. Самоубийцы часто так унижают себя перед смертью. А вообще уличные проститутки — самая низкая категория, низшая каста. Ресторанные — на много порядков выше. Но, очевидно, ваша сестра считала — проститутка есть проститутка, и не важно, где, все равно ничтожество. Тем более, у нее перед глазами все время стояли вы, постоянный пример. Так что ее можно понять.

— Да. Наверное… Что ж, я поеду в квартиру, если вы не возражаете.

Женщина вышла, и вскоре вернулась с ключом и листком бумаги.

— Я записала подробно, как вам лучше ехать, как найти дом. Вы не собираетесь пока уезжать, да? Что ж, тогда увидимся.

Уже в дверях следователь вдруг окликнула ее:

— А ваша дача сохранилась?

— простите… что?

— Ваша сестра так трогательно писала о даче в детстве, что у меня даже защемило сердце. Дача сохранилась?

Она на мгновение запнулась. Потом покачала головой:

— Нет. Да это была и не дача, так, маленький домик с садом и малинником в поселке недалеко от города. Я продала ее после смерти родителей, и отдала сестре ее часть денег.

— Вам, наверное, жаль.

— Иногда бывает. Но в общем, скорее, нет.

Следователь кивнула. Она поспешила закрыть за собой дверь.

Глава 9

Дача… Дача… голова шла кругом. И, чтобы прийти в себя, почти насильно уставилась в окно автобуса. Мимо плыли унылые одинаковые дома. Серые высотки, каких полно в любом городе. Автобус давно выехал за пределы центральной городской части. В душном салоне старенького автобуса было совсем не много людей. Очевидно, пассажиры ездили в Черемушки только в час пик — утром и вечером, в конце рабочего дня. Внутри автобуса немилосердно воняло бензином, а сидения были порваны или потерты. Автобус давно миновал центральную часть Южногорска (ухоженную и приветливую на вид), оставил позади и крошечные частные домики с обширными садами (похожие на кубики из игрушечной коробки), и теперь трясся по широкому гудроновому шоссе по мрачной местности, где почти не было деревьев, зато вблизи и вдалеке виднелись серые бесформенные коробки высоток. Это был неухоженный, мрачный, рабочий район, их тех, которые не принято показывать туристам. Здесь не было ничего, кроме панельных домов и чахлых кустиков тощей зелени, задыхающейся вблизи шоссе с довольно оживленным движением. Внезапно вдалеке, за очередными коробками серого цвета она вдруг разглядела что-то темное, вернее, черно — коричневое с зелеными вкраплениями, что-то очень высокое, подавляющее все вокруг и уходящее высоко в небо. Сначала она ничего не поняла, но потом, когда острые пики этой темноты становились все выше и выше, она поняла, что видит перед собой главную принадлежность или достопримечательность этого мрачного района (по крайней мере, по мнению следователя) — скалы. Тяжелые, темные скалы над морем. Нависающие над небом, над душами людей, над землей. Скалы, в которых так легко затеряться. Их появление означало, что поселок въехал в поселок Черемушки. Она вспомнила инструкцию, полученную в милиции: дом ее сестры находился не в начале жилого микрорайона, а в конце. Как странно…. Внезапно с отчетливой ясностью в голове зазвучала одна мысль: почему следователь, кабинет которой находится в управлении городской милиции на ухоженном центральном проспекте в самом престижном и шикарном районе Южногорска, занялась делом о детях, которые пропали в таком далеком и бедном районе, где-то на отшибе, за городом? И почему капитан уголовного розыска принимает посетителей не в районном отделении милиции здесь, в Черемушках (наверняка здесь есть местное отделение милиции), а в городском управлении? Почему? Почему именно она ведет дело о пропавших детях? Вернее, не ведет, а сидит в уютном кабинете с шикарными цветами, и рассуждает, что дети мертвы? Вопросы, вопросы, на которые пока она не знает ответов… Но такие странные вопросы — она не могут не возникать….

— Дама! Дама! — кто-то тряс ее за плечо и, очнувшись, она увидела рядом с собой пожилую кондукторшу, — это вы спрашивали Черемушки? Профсоюзную улицу? Вам сейчас выходить!

Автобус, громыхая выхлопами угарного газа, исчез вдали. Она с наслаждением потянулась (устала сидеть, дорога заняла час с четвертью), вдохнула воздух (в котором было больше бензина и пыли, чем моря) и принялась осматривать местность. Но смотреть здесь было не на что. Серые, песочные коробки высоток подступали вплотную к дороге. Здесь не было даже чахлых кустиков зелени, вообще ничего. Странное место для покупки жилья женщиной, имевшей трех богачей — любовников! С такими любовниками Света могла приобрести квартиру в самом центре! Почему же она купила ее здесь? Да еще и одну комнату, а не две? Ведь это ужасно — ютиться в одной комнате с двумя маленькими детьми! Неужели ее финансовые дела обстояли не так хорошо, как это казалось внешне? Между высотками вилась дорога, не вымощенная асфальтом. Простая земляная дорога, как в селе. Содрогнувшись, она представила себе, какая грязь бывает здесь, на этой дороге, во время дождя или когда тает снег. Это ж как тяжело пройти к остановке автобуса, если размокшая земля превращается в сплошную жидкую грязь! Интересно, как ходила здесь Света, с 12 лет любившая туфли на шпильках, и никогда не обходившаяся без каблуков?

Вздохнув, она пошла по дороге между домов. Дома были сплошными, без признаков торгового центра, магазина или булочной. С тоской она подумала о том, что не удосужилась купить продукты в городе. Но, немного поразмыслив, пришла к выводу, что такой большой район просто не может обойтись без магазина. Значит, остается его только найти. Кое-где попадались редкие детские площадки: с покосившимися скамейками — грибами, поломанными качелями, деревянными горками, с которых слезла краска и покосившимися песочницами без песка. В этих редких и убогих островках детства возилось много детей разного возраста: от малышей до подростков. Часто попадались женщины с колясками. Становилось жарко: солнце припекало вовсю. Апрель в Южногорске был совсем не таким, как в ее родном городе. Это был апрель со светом и теплом, без холода и дождей. Наконец дорога повернула направо, и, пройдя еще некоторое расстояние, она оказалась среди огромного прямоугольника из серых девятиэтажных коробок, в центре которых была детская площадка, более обширная, чем все, виденные прежде. Восемь девятиэтажных домов прямоугольником стояли на пустыре. Между ними не было никакой дороги — только земля, песок и пожухлые остатки прошлогодней травы. Детская площадка (с двумя скамейками — грибами, двумя деревянными горками, поломанными качелями и песочницей) была огорожена окрашенным деревянным заборчиком, поломанным сразу в трех местах. В этот час в ней возились человек пять малышей (от 3 до 5), а в некотором отдалении, на деревянной скамейке, три мамаши качали коляски с младенцами. Остановившись возле площадки, она стала смотреть на окна жилых домов, особенно на первые этажи. Кое-где окна были открыты. На одном балконе второго этажа женщина в возрасте развешивала белье. На балконе третьего курил молодой мужчина. Еще из каких-то окон громко орало радио, а в доме за ней — телевизор, по которому шла реклама. Жизнь текла своим чередом. Она посмотрела на часы: 13.40. Почти два. Стасики пропали днем, немного раньше двух, но все-таки — белым днем. Она громко произнесла про себя:” Не верю! Не верю, что никто ничего не видел! Восемь девятиэтажных домов!». И тут обнаружила, что ее фигура внушает подозрения. Уставившись прямо на нее, из окна первого этажа высунулась старуха лет 80-ти.

— Эй, женщина! Вы что-то ищите? — крикнула ей.

Она обернулась. В глазах старухи светилось не прикрытое любопытство, которое ее жутко обрадовало. А по «профессиональному» жесту, которым та вывалилась из окна, и по теплому байковому халату, плотно застегнутому на груди, она поняла, что старуха проводит возле окна все свое время. Внутренне поздравив себя с удачной находкой, она улыбнулась старухе:

— Да, ищу. Это ведь Профсоюзная улица, правда?

— Профсоюзная! — с готовностью подтвердила старуха.

— Здесь так сложно… На домах совсем нет номеров…. Я ищу дом 43/1.

— Так это наш дом! — сказала та.

— Правда? Как хорошо! А то я совсем уже растерялась…

— Да, здесь можно заблудиться! Ничего не поймешь, если придешь сюда впервые! Вы ведь приезжая?

— Да. Сегодня приехала.

— А к кому? Может, я их знаю?

— Может быть. Вообще-то я ищу квартиру 32.

— Ой… — испуганно сказала старуха, — ой…

— Вы знаете эту квартиру?

— Так надо мной она почти, на третьем этаже только. Прямо надо мной! Видите, на третьем балкон не застекленный? А вы что, купили эту квартиру?

— Не совсем. Вы знали женщину, которая в ней жила?

— Ох, горе… Конечно, знала!

— Я ее сестра.

— Сестра? Но мне казалось, что… Как это — сестра?

— Родная. Я жила в другом городе. Я знаю, что Света переехала в этот дом только месяц назад…

— Наши дома всего полгода, как заселили! Новострой. Вы совсем на нее не похожи!

— Да, действительно. Мы со Светой были разные.

— Как вас зовут?

— Виктория. Можно просто Вика.

— Знаете, что, Вика? Зайдите — ка ко мне!

Приглашение ей не пришлось повторять дважды. Через несколько минут она стояла в прихожей чистенькой квартирки перед старухой, вдыхая запах тушенного мяса, пробивавшийся из-за двери кухни.

— Я не буду вас задерживать! — сказала старуха, — меня зовут Алла Павловна, и я очень любила детей вашей сестры. Славные такие малыши. Я всегда покупала им что-то вкусненькое — булочки, карамельки….. Это такой ужас, такой ужас… Сама его пережила… Конечно, малыши заслуживали лучшую мать. Вы уж меня простите… Но никто не думал, что она такое сделает с собой! Вы будете жить в ее квартире?

— Временно. Пока что-то не выяснится о детях.

— Я вас вот зачем позвала… Скажите, вы были в милиции?

— Была.

— А машину уже нашли?

— Какую машину?

— Как это какую? В которую сели малыши! Я же рассказывала следователю!

— Что?

— В тот день я смотрела из окна, как всегда. Понимаете, у меня плохо с сердцем, я редко выхожу на улицу. За покупками ходит мой муж, да и дети еду приносят. Так вот: в тот день я видела, как малыши на площадке играли. Они каждый день играли, если в школу не ходили. А после школы они играли во дворе во второй половине дня. Да сейчас для шестилеток это больше садик, чем школа. Помню, моя племянница рассказывала…

— так что насчет машины?

— Да. Они играли с другими детьми, как всегда. И вдруг со стороны дороги подъехал автомобиль. Вернее, микроавтобус. Напоминает обычную маршрутку, но только немного не такой. Серого, стального цвета. С темными окнами. Один раз коротко просигналил. Увидев машину, дети вышли из песочницы, в которой они играли, взялись за руки и пошли прямо к машине. Дверь перед ними открылась, они сели внутрь и уехали. И все.

— А кто был за рулем?

— Стекла были совсем темные. Не разглядеть.

— А кто дверцу открыл?

— Она сама открылась. Никакой руки не было видно. Просто отъехала в сторону — и все. А номера, к сожалению, я тоже не разглядела. Машина стояла боком, можно было разглядеть только бок.

— И дети сами пошли к машине? Сами сели внутрь?

— Ага. Я еще подумала, что наверняка они не раз в ней ездили и хорошо знают, если так пошли без опаски.

— Вы когда-то видели эту машину здесь раньше?

— нет, никогда. Я бы запомнила! Такие не часто здесь проезжают. У нас ведь бедный район. Крутые в таких местах не живут. Я еще удивилась: такая дорогая машина — и за этими бедными, больными малышами! Может, это был их отец?

— А вы знали их отца?

— нет, конечно! Света сама мне не раз говорила, что отца у них не было и что ее двойняшками бог наказал!

— Вы рассказывали об этом в милиции? О машине?

— Конечно! Когда сюда следователь приехал.

— Молодая женщина?

— Женщина? Нет, конечно! Какая еще женщина? Мужик лет 40, огромный, рост 190, не меньше. С кулаками. Грубый такой. Хамил все время, что у меня склероз и я не могла все разглядеть! А у меня нет склероза, я хоть и старая, но прекрасно все видела! И машину, и как дети в ней уехали.

— А Свете вы рассказывали?

— говорила! Все рассказала. А она так безлично кивнула, ни слова ни ответила, и сразу ушла. Мне еще показалось, что она знает, что это за машина.

— почему вы так думаете?

— ну, когда дети пропали, когда она их звала с балкона, она сильно кричала, плакала… А потом вдруг успокоилась, причем полностью. И когда я сказала ей про машину, она уже была совершенно спокойна, словно знала, с кем дети. И плакать перестала. Я еще подумала, что она не сильно переживает за ними. Мне и в голову не могло прийти, что она себя убьет! Ох, извините…

— Ничего. А вы видели, кто к ней обычно приезжал?

— Всех видела. Мужчины какие-то в возрасте. Троих видела. Все на богатых машинах. Приедут на часик, днем, потом быстро уезжают. А больше, вроде, никого. Точно никого не было!

— А женщины?

— Разве что районная врач, когда дети болели. И все.

— они болели?

— Один раз. Грипп, вроде. В школе заразились. Но Света не долго их дома держала, всего пять дней. А потом они опять во дворе играли.

— Что ж, спасибо за рассказ. Я выясню про машину.

— Обязательно узнайте! Может, дети и не пропали никуда. Просто объявился отец и их забрал. И вообще — я всегда дома, мне скучно. Приходите ко мне рассказать новости, да и просто поболтать! Так приятно поговорить с новым человеком! Если у вас будут какие-то вопросы, так что заходите, не стесняйтесь.

— А вы были в квартире Светы?

— Один раз. Она меня пригласила. Я к ней хорошо относилась, лучше, чем все остальные соседи. Мне было ее жаль — тяжело одной с двумя детьми. Не повезло ей в жизни. Не повезло…

Мило простившись с разговорчивой соседкой, она направилась к лифту.

Глава 10

Перед лифтом внезапно зазвонил телефон.

— Это Жуковская, следователь. Я забыла вас сказать… Я должна повезти вас в морг, на опознание. И потом, вы должны взять на себя похороны. Сегодня в четыре сможете? Тогда ровно в четыре жду вас у себя!

Она в отчаянии опустила телефонную трубку. В четыре…. Это означает, что в квартире Светы она сможет пробыть минут десять. А потом — снова трястись в не удобном, старом автобусе, где все сидения порваны и воняет бензином. Ужасно! Почему эта наглая девица так с ней поступила? Будучи от природы проницательным человеком (хороший врач — настоящий исследователь), она ни на секунду не поверила в то, что Жуковская забыла сказать ей про опознание тела Светы. Там, в кабинете, она говорила так, словно все формальности уже закончены, слова не дала вставить о похоронах, и вот теперь…. Чувствует себя вправе распоряжаться чужими людьми! А ведь действительно: только по одному звонку этой куклы ей придется тащиться черти куда… Она тяжело вздохнула. Лифт остановился. Автоматические двери выпустили ее в грязноватый темный коридор.

Бронированная дверь светло — серого цвета легко поддалась под ее рукой. Она шагнула в темноту, где ярко выделялись только два беловатых пятна на противоположной стене. Зашторенные окна. Ей в лицо ударил запах нежилого помещения и тонкий аромат каких-то пряных восточных духов. Такие духи вполне могла любить Света. В комнате было тихо и темно. Сюда не доносились голоса с улицы. И на мгновение ей показалось, что она попала в безвоздушное пространство, на какую-то другую планету, где неуловимые субстанции прозрачных призраков кружатся в воздухе, пытаясь попасть ей в мозг. Страх был тонкой паутиной, обхватившей ее ноги, поднявшейся к бедрам и легкими прикосновениями сдавивший грудь. На какое-то неуловимое мгновение ей показалось, что там, в глубине темноты, стоит человеческая фигура, с головы до ног закутанная в белесое покрывало… Видение прошло так же быстро. Как и возникло. Окно. Всего лишь окно. Она вздрогнула. Внутренний голос горько произнес, что здесь ей сейчас нечего бояться. Ведь это квартира, где жила ее сестра. Ее Светик с золотистыми голосами и звонким голосом, светлая и прекрасная, как была при жизни. И любимая. Бесконечно любимая. Сколько боли пришлось пережить, чтобы это понять. Теперь это был не страх — горький ком давил ей на грудь, мешая дышать. Она любила ее, любила всегда, любила много лет назад, после смерти и еще при жизни, и сколько зла нужно было зачеркнуть в своей душе, чтобы это понять. Сестра обещала хранить ее оттуда, с неба. Она знала: Светик не причинит ей теперь зла. Внезапно (это было настоящим безумием) захотелось увидеть ее призрак! Протянуть к ней руки… Чтобы попросить прощения… Может… Или просто зарыдать…. Но никакого призрака не было. Правая рука автоматически нащупала на стене выключатель. Под потолком вспыхнула хрустальная люстра, мелодично звякнув подвесками.

Теперь это была небольшая уютная комната, в которой никого не было. Плотные зеленые шторы закрывали два окна. Она прошла через комнату, мягко ступая по ковровому покрытию, чтобы распахнуть их. Вторым окном оказалась крепко закрытая дверь на балкон. В стекла мгновенно хлынули потоки солнечного света, освещая даже самые темные углы. Блестящая люстра мгновенно потеряла свой исскуственный свет. Она вернулась к двери, снова щелкнула выключателем и остановилась почти на пороге. Теперь она могла все разглядеть.

Возле противоположной от окон стены стояла двойная детская кровать (вернее, двухэтажная — вверху и внизу). Нижняя кроватка была застелена красным пледом с собакой, верхняя — синим с дельфином. На обоих кроватках сидели большие плюшевые игрушки: собаки, лошадки, львы, обезьяны, котята…. Она насчитала десять штук. Возле другой стены стояли два шкафа, вплотную друг к другу, и современная открытая этажерка, в нижнем ярусе которой находился телевизор (дорогой, последней современной модели), а наверху — несколько причудливых ваз. И фотографии в резных рамках. На снимках были, в основном, дети. На одном — Света, обнимающая Стасиков, на берегу моря. Света была в узких джинсах и туфлях на шпильках, дети — в ярких костюмчиках, все трое смеялись, обнимались. Их волосы развевались на ветру. Еще на одном она разглядела свой портрет двухлетней давности (эту фотографию у нее на память выпросили Стасики, когда месяц жили у нее). С огромным удивлением обнаружила, что фотография, которую она полагала тайно спрятанной в детском шкафу, заботливо вставлена в рамку и красиво находится на всеобщем обозрении. Никаких мужчин на снимках не было. Напротив телевизора, у противоположной стены, стоял мягкий двуспальный диван и туалетный столик с большим зеркалом, уставленный массой всевозможных баночек, флаконов, коробочек, бутылочек… У Светы было невероятное количество косметики. Подойдя ближе, она обнаружила источник пряного восточного запаха: среди парфюмерного многообразия находилась перевернутая бутылочка, из которой уже вылились все духи «Испахан». В туалетном столике было несколько ящиков. Она дала себе слово их исследовать. На этажерке с телевизором совсем не было книг. Наверху, на самом телевизоре она обнаружила радиотелефон и небольшой золотой медальон на цепочке, просто брошенный на деревянную полку. Открыла. Внутри находились фотографии Стасиков. Медальон явно принадлежал Светлане. Не долго думая, она надела его себе на шею. Открыла дверцы шкафов. В первом были одежда Светы, во втором — детская. Над кроватками детей раскачивалась забавная пластмассовая лампа с разноцветным клоуном, сидевшим на ней. Клоун смеялся. Она подумала, что видеть все это для Светы действительно было невыносимо. Сидеть в пустой комнате, глядя на детские игрушки… она поразилась тому, с какой любовью обставлен этот детский уголок! Как много денег тратила Света на своих Стасиков. Она любила их, безумно любила, хотя, может, и не всегда показывала это внешне. Ей показалось, что в тот момент она впервые по — настоящему поняла свою сестру.

Над окном и над дверью балкона проходила труба центрального отопления. Невероятным усилием воли заставила себя поднять голову вверх. В одном месте, прямо по центру окна, труба немного прогнулась. И с этого места была содрана краска. Свежие царапины… Следы агонии. Горький ком внезапно стал весом в тонну. От нехватки воздуха у нее потемнело в глазах. Чтобы не смотреть туда, обернулась к дивану. С другой стороны стояла маленькая тумбочка с зеленой лампой. Под лампой лежало несколько глянцевых женских журналов. Она взяла их в руки, стала перебирать — и остановилась. Среди женских журналов ей попался автомобильный журнал и специальный для мужчин. Значит, в этой квартире часто бывали мужчины. Собственно, чему удивляться… Она вспомнила то. Чем занималась ее сестра. В комнату ворвался звонкий детский крик. Она подошла к окну. В него отчетливо просматривалась детская площадка с играющими на ней детьми. Она протянула руку, чтобы открыть форточку, и внезапно остановилась. На белой свежей поверхности подоконника ясно выделялись два круглых пятна. Это были следы от вазонов с цветами. Следы блюдец, которые ставят под вазоны цветов. Она задумалась… но в комнате не было никаких цветов! Что же это означает? Она решила пойти на кухню.

Кухня была небольшой, обставленной приличной кухонной мебелью орехового цвета. Иностранная плита. Несколько электрических кухонных приборов и очень мало посуды. Честно говоря, посуды почти нет: тарелок, ложек, вилок — всего по три. Ванная была отдельно от туалета. Красивая ванная, облицованная зеленой плиткой. На зеркале над умывальником стоял мужской одеколон. Начатый французский одеколон для мужчин. Она понюхала его, сняв крышку…. Этим запахом пользовались те из ее мужчин, которые хотели подчеркнуть свои высокие доходы и произвести впечатление на всех, без исключения, женщин. Иными словами — к Свете часто приходил какой-то бабник. Часто потому, что флакон наполовину использован. Еще раз понюхав, поставила на место. Очередной повод для размышлений. В кухне холодильник был включен в сеть. В морозильной камере лежал пакет с говяжьей вырезкой. Судя по запаху и цвету, мясо было годно для употребления. В другом отделении были сосиски (испорченные, покрытые зеленой плесенью, отвратительно воняющие кислым. С отвращением она выбросила их в мусорное ведро под раковиной), несколько ломтиков засохшего сыра (последовал за сосисками), рыбная консерва с хорошим сроком годности (сардины) и начатая бутылка сухого белого вина («Шардоне»). Больше ничего в холодильнике не было. В шкафчике над кухонным столом обнаружилась пачка чая «Липтон», сахар и пакет вермишели. С запасом продуктов у Светы явно было не густо. Больше ничего интересного на кухне не обнаружила. Она вернулась в комнату, машинально взглянув на часы. Пора выходить. Иначе никак не успеть к четырем, даже на такси. Она оставила в квартире свою дорожную сумку и хотела было выйти, но потом вернулась и захватила с собой автомобильный журнал.

— Неужели вы уже уходите?

Она обернулась. Любопытная старушка Алла Павловна была на своем боевом посту — в окне. Не успела она сделать и пару шагов от подъезда, как моментально была остановлена. Что ж, эта задержка была в ее интересах. Она подошла к окну.

— Да, мне уже пора. Дела в городе.

— Поздно вернетесь?

— Наверное. Честно говоря, даже сама не знаю, когда. Еду в морг, опознать тело Светы. Потом нужно сделать все распоряжения насчет похорон.

— Бедная… Такой ужас. Держитесь! Что ж, нужно этот кошмар пережить. Заходите ко мне утром, поговорить. Расскажете, как все прошло.

— обязательно зайду! Смотрите, что я нашла в квартире Светы! (она протянула автомобильный журнал). Если хотите, можете почитать. Я не увлекаюсь машинами.

— Да я тоже… Но вот муж… Ему будет интересно…. — старушка жадно схватила журнал, — мы не покупаем такие дорогие журналы. Не можем. Не хватает — на пенсию… тяжело жить только на пенсию… Хорошо, хоть дети помогают. Но журнал почитаю с удовольствием! Спасибо, деточка! Спасибо огромное!

— Может, заодно и марку той серой машины узнаете. В которую Стасики сели…

— Да, конечно, — старушка перелистнула журнал несколько раз, потом вдруг остановилась, — так вот же она, та машина! Фургончик!

— Что?

— Вот здесь, на картинке! Написано, что «форд».

Она внимательно осмотрела на фотографию. Джип. Дорогой современный джип с высокими колесами, мощный по виду. Прочитала надпись:» известная марка «форд» представляет новые модели внедорожников…». В сопроводительном тексте (совсем кратком) было написано, что эти модели обладают особо мощным двигателем, большой скоростью, совершенным дизайном, но еще не поступили в широкую дистрибьюторскую сеть. Эксклюзив. Ничего ж себе! Такая машина должна стоить целое состояние! Что эксклюзивная модель внедорожника делает в каком-то Южногорске?

— Вы не ошиблись?

— Нет, конечно! Стоит мне один раз на что-то посмотреть, и я на всю жизнь запомню!

— но посмотрите еще… Там и другие модели есть…

— нет, эта машина. Эта! Я ее узнаю из сотни. Там еще сзади знак был… Вот как у этой… Вот такой знак. Смотрите, он на фотографии есть! Видите?

— Вижу.

— Но вы так странно меня спрашиваете… Это что, дорогая машина?

— очень дорогая. Просто жуткая роскошь!

— Ну и что? Значит, у детей был состоятельный отец.

— Может быть…

— Ну, ладно. Не буду вас задерживать. Вы, наверное, опаздываете. И так вам предстоит такое тяжелое испытание. А еще я пристаю со своими разговорами.

— Ничего, я рада с вами поговорить! Вы мне очень помогли!

— Да ради Бога! Просто я ту машину хорошо запомнила. Знаете, если честно, она и мне показалась жутко дорогой. Она выглядела как новенькая — сверкающая, красивая… Даже кавалеры Светы на таких никогда не приезжали! А теперь вот вы по картинке знаете, какая. И, может, тот, кто был за рулем, что-то знает о судьбе детей.

— Я буду искать эту машину.

— Деточка, желаю удачи! Вы найдете. Вы сильная. Света… она совсем не такая была…

— У меня есть еще один вопрос. А вы были в квартире у Светы?

— да, один раз была. Она меня пригласила зайти.

— У нее были комнатные цветы на окне?

— в комнате? Конечно, были. Такие красивые — я просто залюбовалась!

— Какие цветы? Как они выглядели?

— Один — китайская роза, пышная, цветущая. А второй цветок — названия я не знаю, но это был куст, разросшийся в ширину. С мелкими желтыми цветами посреди листьев.

Она торопливо распрощалась с соседкой, стараясь следить за выражением своего лица. Потом торопливо зашагала к автобусной остановке.

Глава 11

Быстро зашагала по утоптанной земляной дороге и, не выдержав, все-таки один раз обернулась. Старая женщина в окне приветливо махнула ей рукой, а потом растворилась вдали.

На автобусной остановке (направление — в город), она неожиданно обнаружила маленький продуктовый магазин, и это было приятным открытием. Самое время было купить продукты! Зная себя, она прекрасно понимала, что страшное посещение морга (страшное еще со времен института) напрочь отобьет аппетит. И не только аппетит, но и все остальные жизненные чувства (особенно светлого оттенка). Так бывало не раз. Что же будет теперь, если в этот холодный застывший мир она шагнет не ради неподвижных безликих пациентов, и не беспечной студенткой второго курса. Она придет, чтобы проститься с родною сестрой. Или, вернее, встретиться. Встретиться впервые за много лет. Солнце светило удивительно празднично и ярко. Прогоняя черные мысли, она подставила лицо жаркому весеннему лучу. Чудеса в жизни — редкость. И солнце не растопило сковывающий ее холод. И не осветило ни одну из долгих, ей предстоящих дорог.

Продуктовый магазин был очень маленький, с двумя стеклянными витринами и пожилой продавщицей, скучавшей за ними с газетой кроссвордов. Она купила хлеб, пакет молока, колбасную нарезку, банку крепкого кофе и, подумав немного, решила добавить к списку своих покупок шоколад.

— Какой вам предложить? У меня несколько сортов, — сказала продавщица.

— Какой? Самый вкусный! — улыбнулась она.

— Тогда попробуйте с малиновым йогуртом. Пальчики оближите!

— Нет, только не с малиной! Что-нибудь другое!

— Но почему? Этот шоколад лучше всех берут!

— С детства не выношу малину! Меня от нее тошнит. От одного вида и запаха.

— Вы интересная женщина! Впервые встречаю человека, который не любит малину!

Она уложила покупки в объемный пакет и вышла на улицу. Вскоре подъехал автобус. Ей показалось, что в этом автобусе приехала сюда. Устроившись возле окна на одном из рванных сидений, развернула плитку шоколада в блестящей обертке. На нее пахнуло приятным запахом кофе, орехов, каких-то пряностей. Она с наслаждением откусила кусок и, пока шоколад таял во рту, улыбнулась своим мыслям. «Ненавижу малину… с детства… и, похоже, это у нас семейное!».

Дверь кабинета Жуковской была закрыта. В этот раз внизу, на вахте охраны, ее пропустили сразу. Она остановилась в коридоре, подперла стенку и стала ждать. В глубине коридора показался и пожилой мужчина, потом приблизился.

— Вы к кому?

— К Жуковской.

— Она на совещании. Вам придется немного подождать.

— Я это и делаю.

— Что ж поделать! У следователя прокуратуры всегда море дел.

— У… у следователя прокуратуры?!

— Конечно! Да вы что, девушка, не знаете, кого ждете? Жуковская — следователь прокуратуры, да еще один из самых перспективных!

— Но я… я думала, что она работает в уголовном розыске… Что здесь райотдел…

— Милая девушка, прежде, чем вы куда-то входите, следует читать вывеску. Здесь городское управление внутренних дел, и уж конечно, нет никакого райотдела! И не только городское управление, но и прокуратура. Жуковская действительно раньше работала в уголовном розыске. Но теперь ее повысили.

— И давно повысили?

— Две недели назад.

— Вы так откровенно мне все рассказываете…

— А я вас знаю. Вы — родственница пропавших детей, и сейчас вдвоем с Жуковской вы поедете в морг на опознание сестры, которая повесилась. Я работаю в следственной группе по делу детей. Хотя, если честно, этим делом уже занимается все управление и все райотделы. Куча людей! А начальство все давит на нас и давит!

— Не ждите, что я вам посочувствую! Мало давит! Вас всех вообще надо поувольнять! Если столько людей работает — почему вы ничего не нашли?

— Потому, что дело слишком сложное. Знаете, сколько в скалах разных проломов, лазов, пещер и лазеек? Да с весны до поздней осени мы только тем и занимаемся, что отлавливаем разных ребятишек, которые лезут туда, как мухи на мед! И хорошо, если отлавливаем! А есть такие случаи, что проваливаются в какую-то расщелину, и с концами! Завалит камнями — можно никогда и не найти! Полно таких примеров. Так что найти детей — дело тяжелое. Но мы делаем все возможное.

— Что-то не видно!

— Зря вы так! Делаем все, что в наших силах. Кстати, Жуковская специально меня попросила, чтобы я вас нашем в коридоре и сказал, что она задерживается.

— Вот как…

— Экстренное совещание. Но скоро освободится. Да вот и она!

В конце коридора действительно показалась Жуковская — более юная и более веселая, чем была утром. Она приветливо кивнула пожилому мужчине, бросила через плечо ей:

— надеюсь, не долго ждете… — и завела ее в кабинет.

Там, в кабинете, она спрятала какие-то папки в ящик стола, надела свою роскошную шубу из норки и вывела ее обратно в коридор.

— Поедем в моей машине, — сказала она, — после морга я повезу вас к похоронной конторе — это она из самых лучших фирм в городе. Надеюсь, деньги у вас есть?

В этом вопросе она почувствовала пренебрежение. И это больно ее задело.

— Да. Есть, — сказала она, — похороны сестры смогу оплатить.

— прекрасно. Тогда едем.

В голосе Жуковской прозвучало столько веселья, словно она звала ее на увеселительную прогулку. Это покоробило еще больше, чем вопрос о деньгах. Вскоре они сидели в шикарном автомобиле Жуковской. Жуковская закурила ментоловую сигарету и рывком рванула машину вопреки всем правилам дорожного движения. Когда они выехали на оживленную центральную магистраль, Жуковская спросила:

— ну и что вы нашли в квартире сестры?

— Что? В каком смысле?

— В прямом! Нашли что, спрашиваю! Вы ведь наверняка обыскали ее квартиру от верха до низа!

— Ну, во — первых, я не занимаюсь обысками, это не моя профессия, — резко парировала она, — а во — вторых, я не понимаю, что такого особенного могло храниться в вещах моей сестры! И потом, я все равно не собираюсь рыться в ее нижнем белье. Мне слишком тяжело.

— А, бросьте! Все знают, что вы не любили сестру!

— Кто это — все?

— Ну… да ваша сестра и сама так думала!

— Мы с вами не знаем, о чем она думала. В письме это не написано!

— так, значит, ничего особенного в ее вещах нет?

— Я не понимаю…

— Ну и как вам ее квартира? Уютная, правда?

— У меня не было достаточно времени, чтобы все осмотреть.

— А с соседями вы познакомились?

— Не со всеми.

— Да, действительно. Времени так мало. По — настоящему я должна была повести вас в морг с утра, но я так закрутилась, столько дел…. Некогда и управиться….

— Вас можно поздравить с повышением?

— с повышением?

— Да. В первый раз, когда я вам позвонила, вы были капитаном уголовного розыска, а теперь уже следователь прокуратуры…

— Но я и теперь капитан! — весело рассмеялась она, — что, не похожа? А следователь я всего две недели! Назначили, можно сказать, за прошлые заслуги. Я раскрыла одно резонансное дело о преступной группировке, давно раскрыла. А назначение пришло только сейчас. Но я и сама не рада этому назначению. Столько работы навалилось — вдохнуть некогда! Но делом детей я занималась еще в райотделе, оперативными разработками. А теперь взяла это дело под свой особый контроль, как следователь прокуратуры по особо важным делам!

— особо важным делам?

— Разумеется! Дела о детях — всегда самые важные. А дело о пропавших малышах я принимаю близко к сердцу. Ближе всех остальных дел. Я мечтаю найти детей. Вы, конечно, можете мне и не поверить, но найти ваших Стасиков — цель моей жизни. Ночью я просыпаюсь в холодном поту, вскакиваю с постели, нервно хожу по комнате, курю и думаю — к чему все это. К чему вся моя жизнь, к чему я столько училась, работала без выходных, к чему весь этот закон, закон в общем, если я не смогла спасти самых несчастных и беззащитных — двух больных малышей. В такие минуты я клянусь себе, что их найду, клянусь всем своим опытом и амбициями… И для меня это действительно очень важно — если я найду их, значит, все, к чему я шла, о чем мечтала, будет не напрасным! Значит, я для чего-то живу на свете! И, когда я призываю на помощь все свои силы, я готова работать день и ночь, готова грызть камни, только чтобы их найти. Вот почему я хотела бы поближе познакомиться с вами и привлечь вас на свою сторону, чтобы мы работали сообща. Вы — их родственница, а теперь — единственно близкий им человек. Вы будете жить в той квартире, встречаться с людьми, которые знали вашу сестру. Возможно, вы что-то услышите или вам расскажут, и это будет очень важно для следствия. Расскажут то, что никогда не расскажут работнику прокуратуры и милиции. Вот поэтому я бы хотела, чтобы мы с вами действительно действовали сообща и доверяли друг другу! Чтобы, бросив все свои силы в борьбу, мы нашли малышей!

Жуковская замолчала. Потрясенная ее неожиданной страстностью (этой вспышкой, которую от нее никак нельзя было ожидать), она тоже молчала. Жуковская прервала молчание первой:

— Я вас не шокировала?

— немного. Я от вас не ждала такой убежденности…

— Я часто шокирую людей! И меня часто воспринимают совсем не такой, какая я есть! Так что вы мне скажете?

— Я согласна на все, только чтобы найти Стасиков!

— Я тоже. Значит, по рукам?

— По рукам. Но… Я хочу сказать… есть один вопрос…

— какой вопрос?

— Вы специально решили меня подвезти, чтобы все это сказать?

— Да. Я специально хотела поговорить с вами с неофициальной обстановке, чтобы сказать все это! Кабинет всегда давит…. Это и был ваш вопрос?

— Нет. Как можно добиться успеха в поисках, если рассматривать только одну версию исчезновения?

— А кто вам сказал, что я рассматриваю только одну версию?

— Вы сами. И ваш сотрудник…

— Я сказала вам так вначале еще до откровенного разговора. И потом, я хотела видеть вашу реакцию.

— но у меня не было никакой реакции!

— Это и правильно! Для меня это означало. Что в глубине души вы настолько не согласны со мной и убеждены в своей версии, что не собираетесь даже спорить! Значит, вы явно не верили в гибель детей.

— Я не верю в гибель детей до сих пор!

— Очень хорошо! Значит, можно рассматривать разные версии. А насчет сотрудников… Эта версия — просто официальная, как более простая. Ее взяли на вооружение, но это не значит, что она верная.

— У вас есть другие варианты?

— Я же сказала, что рассматриваю все! И поэтому мне хотелось бы, чтобы вы были со мной откровенны. Особенно, если сможете что-то узнать.

— Хорошо. Я…

— Смотрите, морг. Мы приехали.

Они шли по длинному двору между больничными корпусами. По дороге Жуковская сказала ей:

— Вам наверняка такое зрелище более привычно, чем мне.

— Почему вы так думаете?

— Вы же врач.

— Врач так же тяжело переносит смерть, как и все остальные люди. А, может быть, и еще тяжелей….

Холод. Бесконечный холод. Не хватало дыхания. Воздух стал льдом и забился в ее грудь. Страшный белый свет и запах. Который ни с чем нельзя спутать. И тонкое тело, закрытое белоснежной (как лед) простыней. Пьяненький санитар откинул с лица простыню. Света лежала, немного нагнув голову. Длинные ресницы отбрасывали на бледную кожу синеватую тень. Тонкие пальцы беззащитно застыли на холоде стола. Волосы разметались по простыне. Застывшее лицо неземного спокойствия. И синее ожерелье на шее, страшное синее ожерелье, сквозь которое ушла жизнь. Ей хотелось согреть эти тонкие пальцы в своих. И поправить прядь белокурых волос, небрежно сбившихся у виска. Поцеловать в эти мраморные желтоватые щеки, и, обняв, согреть всем своим телом, попросив прощение за то, что не целовала ее столько лет… Разбудить, повернуть время, закричать, чтобы небо разверзлось и, прижав к сердцу, не отдать в холодную застывшую бездну, не отдать — никогда, никогда… Лицо стало мудрей и спокойней. Лучезарный Светик узнал суровую мудрость смерти. И трогательная беззащитность тонких пальцев рвала сердце, пальцев, упавших на ледяную простыню как поломанные цветы… Все ее тело била дрожь… перед глазами плыли бесконечный ледяные волны. В белом мареве ее Светик расплывалась в прозрачное облако, улыбаясь мудростью своего застывшего спокойствия. Пьяненький санитар, привалившись одним плечом к холодильнику, безразлично смотрел на то, что он видел тысячу раз. Ей не хотелось целовать сестру в присутствии двух безразличных, чужих людей, поэтому она сдержалась от такого порыва, бесконечно целуя ее тонкие черты своим кровоточащим сердцем. Санитар захлопнул холодильник. Света уплыла в вечность. На ледяном корабле последнего в жизни холода, расплываясь радужными кругами в ее глазах навсегда.

Когда ее завели в маленькую комнатку над моргом, она все еще не могла говорить, а тело сотрясали крупная дрожь. Что-то шепнув пьяному санитару. Жуковская вышла и вскоре вернулась с пластмассовым стаканчиком и бутылкой коньяка. Плеснула коньяк ей. Она сделала обжигающий глоток и поперхнулась. Жуковская отдала санитару почти полную бутылку и он ушел.

— Это ваша сестра? Света?

Она безжизненно кивнула. Жуковская знала ответ на этот вопрос не хуже ее.

— Вы, наверное, определили, как врач, причину ее смерти….

Снова — кивок, безлично, безжизненно. Конечно, определила автоматически, иначе и быть не могло. Жуковская подтолкнула к ней бумагу. Протокол опознания трупа № 4713. она внимательно прочитала и поставила подпись в конце. Ей было намного хуже, чем она думала. Так плохо, что она не могла говорить.

— Даже после смерти ваша сестра выглядит очень красивой, — заметила Жуковская, — и юной…

— Она была старше меня.

Это были первые слова, и вырвались они из глубины с мучительной болью…

— Но Света всегда была самой красивой…

Она снова отхлебнула коньяк. Обжигающее тепло разлилось по ее телу. Хоть на мгновение, но ей стало легче.

— Теперь все формальности закончены? — спросила она.

— да. Если вы в норме, то можем ехать дальше.

Она кивнула. Они вышли из морга. Жуковская отлично ориентировалась в цепи коридоров. Когда они вышли на улицу (вернее, в больничный двор), дверь морга захлопнулась, оставляя ее сестру в последнем, другом мире — оставляя теперь навсегда.

Глава 12

«… и храни, Господи, душу рабы твоей, потерянной и заблудшей…». Слова забытой молитвы давались с огромным трудом. Они давались тяжело, но, вырываясь из нее, вырывались словно из самого сердца, очищая от боли и крови. Слова были темной мелодией, сумрачной и тяжелой, словно впитавшей в себя всю горечь мира. Но, отпуская их на волю, ей было легко.

Ранним утром на следующий день маленький черный микроавтобус (катафалк городского похоронного бюро) забрал тело Светы прямо из морга. Она заказала сестре очень красивый гроб — красный, с кружевами и позолотой, и немного мучилась от угрызений совести (от того, что это первый и последний подарок, который она сумела ей сделать). Свету похоронили на Западном кладбище. Это было новое кладбище, недавно открытое и совсем не заполненное. На самой его окраине (примыкавшей к серым мрачным скалам) экскаватор выкапывал большие ямы — общие могилы для неопознанных трупов и бомжей. Пьяненькие кладбищенские рабочие странно посмотрели на необычную похоронную процессию — шикарный гроб, за которым шел только один человек. Она не зашла в местную церковь — потому, что священник не стал бы отпевать самоубийцу и еще потому, что была не в состоянии выслушивать темную кликушескую философию о преступном не равенстве смерти. Для нее любая смерть была преступлением, и была равна. Кроме того, Света вряд ли верила в Бога. В детстве их мать пыталась привить им какие-то христианские идеалы, объяснила хотя бы общие понятия о религии, рассказывала о праздниках. Но ее скептический ум восставал против философии греха и подчинения, а, став врачом, она так часто сталкивалась с болью, несправедливостью, отчаянием и обидой, что растеряла даже то, что было заложено в нее в детстве, оставив для жизни только те понятия, который были связаны с общей культурой (к примеру, соблюдение таких праздников как Пасха или Рождество). И, разумеется, не знала ни одной молитвы. Но, стоя у одинокой могилы на краю кладбища, стоя в отчаянном и страшном одиночестве, она делала то, что ни делала никогда — складывала слова молитвы. И пусть эта молитва не соответствовала никаким церковным канонам, слова ее шли из самой глубины сердца, а, значит (и она чувствовала это) Бог не оставит в равнодушии и забвении. Она молилась о душе своей сестры, прося подарить ей то, что никогда не имела при жизни — покой. «Храни, Господи, душу несчастной рабы твоей, потерянной и заблудшей при жизни, и подари ей частичку своей любви и свет в конце ее земного пути». Комья темной глинистой земли глухо падали на крышку гроба, а ей казалось — падают на ее сердце. Ветер шевелил кусты возле соседних могил. Небо было сумрачным, свинцовым, тучи низко нависали над землей, словно готовясь оплакивать ту, кого стоило оплакивать еще при жизни. Ту, о которой никто не пролил ни единой слезы… И, наверное, оплакивать не ее одну. В отдалении, среди серых могильных камней, двигались какие-то смутные фигуры. Она боялась смотреть в их сторону. Еще в самом начале ей вдруг показалось, что, хоть и двигались на двух ногах, но это люди, обращенные в животных. Издалека она различала в их глазах алчущий, голодный блеск. Кто они были — нищие, местные мародеры, кладбищенские грабители или просто бомжи, устроившие себе дом среди могильных камней? Этого она не знала. И от этого ей было немного жутко. Слез у нее уже не было. Все слезы в одиночестве выплакала накануне, сидя ночью в темной квартире Светы и не находя в себе сил прикоснуться к чему-то из ее вещей, даже к постельному белью. Комья гулко стучали сначала о дерево, потом — друг о друга. Она подняла глаза в небо. Серые тучи торопливо обгоняли друг друга. Внезапно она почувствовала какой-то толчок. Хотя на самом деле это, конечно, был не толчок. Просто почувствовала себя по — особенному конфликтно и неуютно. Она обернулась. За ее спиной, достаточно далеко от могилы, стоял неизвестный мужчина и смотрел на нее. Неподвижно стоял, словно гипнотизируя скромную похоронную процессию. Это был достаточно молодой человек в длинном модном пальто черного цвета, с черными, как смоль, гладко причесанными волосами и в огромных черных очках. Скрывавших почти все его лицо. В сумрачный, дождливый день черные очки смотрелись довольно странно и даже страшно. Вблизи, почти на всей округе пустынного Западного кладбища, не было больше ни одних похорон, вообще никого, кроме темных людей вдалеке (нищих? Бомжей?) и нее, вместе с двумя могильщиками. Значит, этого человека могли интересовать только похороны ее сестры. Удивленная, она сделала шаг назад, повернувшись к нему полностью. Ее раздражали эти темные очки, раздражало то, что не видит ни его лица, ни глаз. Но что-то глубоко внутри (какая-то особенная, глубинная интуиция) подсказывала, что эта темная фигура на кладбище — не спроста. Возможно, этот человек знал Свету. А может, ищет именно ее, чтобы что-то сказать. И тогда она сделала то, что не сделала бы никогда в обычных обстоятельствах: она бросилась по направлению к этому неизвестному мужчине. Он увидел, что она быстро направляется к нему, и сделал несколько шагов назад. Она почти побежала. Он — тоже. Он спасался от нее с такой поспешностью, что для нее вдруг стало делом принципа его догнать. Так они выбежали на центральную асфальтированную аллею, потом — к воротам. Прямо возле ворот стоял темно — синий автомобиль с затененными стеклами. Мужчина бросился прямо к нему, вскочил за руль, машина резко рванулась с места. Он ехал так быстро, что она не успела разглядеть номер. Вскоре машина превратилась в черную точку вдали на грунтованном шоссе, ведущем в город. Расстроенная, она поплелась назад. Могильщики уже засыпали могилу и стояли, ожидая ее.

— Давайте мы проводим вас обратно к воротам, к автобусу, — сказал один, для женщины тут небезопасно, хоть вы и быстро бегаете. Здесь плохое место. Одной нельзя ходить.

По дороге тот же разговорчивый могильщик спросил:

— Это был ваш знакомый? Довольно некрасиво с его стороны так от вас бегать!

— Нет. Я видела его впервые. Думаю, он был знаком с той, кого я сегодня похоронила.

— Точно был знаком, вот увидите! Помяните мое слово, еще окажется, что точно близкий знакомый! А если молодая была, то и любовник.

— Почему вы так думаете?

— А иначе зачем ему тащиться в такую даль? Просто так в такую даль не едут! Западное кладбище — самое далекое из всех, да и не хоронят на нем богачей.

— При чем тут это?

— Да он выглядит крутым, повадка такая. И машина…

— Откуда вы все это видели?

— Да я его еще от ворот разглядел. Как гроб из автобуса вынесли, так он сразу за нами и пошел, и шел все время, и у могилы стоял. Я еще удивился, что вы на него не смотрите, потому, что вначале было похоже, словно он с вами приехал. Потом я подумал, что вы просто в ссоре, ну, а потом, когда вы побежали, я понял, что вы его раньше просто не заметили.

— За нами шел?

— Все время! Мы ведь возле ворот стояли, ждали ваш автобус, чтобы могилу копать, ну и все видели. Его машина ехала за автобусом, поэтому я и разглядел. А вы что же, не знаете, кто такой?

— Нет. Но очень хотела бы узнать.

Местный катафалк (похоронный автобус) доставил ее обратно в город. Она попросила высадить ее на центральном проспекте. Всю дорогу одно слово могильщика не шло из ее головы: любовник. Любовник Светы? А почему бы и нет? Откуда она знала о том, что у нее не было настоящего любовника, то есть мужчины, которого она любила? Такой путь не делают просто так, да еще и в разгар рабочего дня. Он появился на кладбище не случайно… Он появился похоронить Свету. Проститься. Или… следил за ней? Может, это был отец Стасиков? Она ничего не знает об их отце… Нет, на отца не похож: Стасики светлые, с голубыми глазами, а у него черные, как смоль, волосы. Слишком черные… (для европейца?). К тому же, она очень сомневалась в том, что глаза под стеклами очков голубые…

Внутрь управления ее не впустили. Она позвонила Жуковской по внутреннему телефону (к счастью, ей повезло — та была на месте) и через пять минут поднялась наверх. Ей показалось, что Жуковская удивлена ее приходом, но пытается это скрыть.

— Вы похоронили сестру? Все прошло нормально?

— Да, я только что с похорон… — она замолчала. Жуковская нетерпеливо ерзала на стуле (в этот раз она сменила дорогой деловой костюм на джинсы в обтяжку и модный свитер).

— У вас какие-то проблемы?

— Нет. Мне кажется, проблемы у вас!

— В каком смысле? — Жуковская перестала ерзать.

— В смысле серой машины.

— так, понятно, — Жуковская сразу стала серьезной, — давайте побеседуем.

Жуковская подняла телефонную трубку, деловито сообщила кому-то, что задерживается на полчаса, потом повернулась к ней:

— Я ждала, что вы зададите мне этот вопрос!

— Я еще никакого вопроса вам не задала!

— Нет, вы задали. Вопрос о серой машине. Вы познакомились с Аллой Павловной, соседкой вашей сестры с первого этажа, и спрашиваете меня о том, почему мы не ищем серый автомобиль, который увез детей, если у нас есть такие четкие показания. Почему мы бездействуем и до сих пор ничего не нашли. Сейчас начало недели. Серый автомобиль. Думаю, на прошлой неделе он был бы зеленый. А две недели назад он был бы красный. А в начале месяца, кто знает, это мог бы быть вертолет.

— Что?

— Вы ведь познакомились с Аллой Павловной?

— Да.

— И она рассказала вам историю, что машина увезла детей?

— Да. Серая машина. Но…

— А вы не задавали себе вопрос, почему Алла Павловна постоянно находится дома, хотя достаточно бодро передвигается по квартире?

— Она инвалид. У нее плохо с сердцем.

— Да, она инвалид. Только плохо у нее не с сердцем. А с совсем другим…

— Я все еще вас не понимаю!

— Дело в том, что Алла Павловна — психически больной человек. Она инвалид (при чем полный инвалид) по состоянию своей психики. Вначале, в молодости, она страдала легкой степенью шизофрении, но с возрастом ее болезнь дополнилась прогрессирующим склерозом. Сейчас она в очень тяжелом состоянии. По простому то, что с ней происходит сейчас, называется старческое слабоумие. Она не способна выйти из дома без посторонней помощи, не способна ничего запомнить и не понимает, что с ней происходит. Муж и сын из жалости держат ее дома, хотя по — настоящему в таком состоянии она должна находиться в психиатрической лечебнице.

— Сын? Она говорила, что у нее двое детей… Дети…

— На самом деле у нее один сын. Она бесконечно рассказывает разные истории, которым нельзя верить. Все это не происходит на самом деле, только в ее больном разуме. Так что никакого серого автомобиля, который увез детей, попросту не существует!

— Я не могу в это поверить! Не могу! Она говорит так логично, что…. Я не верю!

— понимаю. Я в начале тоже не верила.

Жуковская встала из-за стола, отперла сейфы стене, долго рылась в какой-то папке и наконец положила перед ней две бумаги.

— Вот, смотрите. Это выписка из ее истории болезни в сумасшедшем доме. А это — справка от врача ее районной поликлиники об ее инвалидности. Кстати, настоящее имя этой несчастной — не Алла. Алевтина. Алевтина — сокращенно Алина. Но она почему-то упорно называет себя Аллой.

Она прочитала бумаги. Их смысл не оставлял никаких сомнений. В них было в точности то, что рассказала Жуковская, только с использованием медицинских терминов (которые ей, как врачу, были хорошо понятны). Она печально вернула бумаги Жуковской.

— Вы не можете себе представить, — продолжала Жуковская, — в каком мы все были воодушевлении, когда соседка с первого этажа дала показания, что дети сели в зеленый автомобиль!

— В зеленый?

— В зеленый. Она так подробно и тщательно описывала его вид, рассказывала, как дети пошли к нему и с такими подробностями, что, как следователь, я была на седьмом небе! У меня появился след, да еще какой! Мы тут же подключили ГАИ, принялись проверять все иномарки зеленого цвета, каждый день таскали к ней кучу фотографий, чтобы она опознала марку машины. А потом ко мне в кабинет пришел ее сын и рассказал то, что я сказала сейчас вам. Разумеется, я не поверила. Чуть ли не завела на этого сына дело о том, что он пытается сдать мать в сумасшедший дом из-за квартиры. Но потом поехала наводить справки в психиатрическую лечебницу, беседовала с ее лечащим врачом, главврачом и прочитала ее историю болезни. Потом была в районной поликлинике, где районный врач все это подтвердил, и выяснила, какая у нее инвалидность. На следующий день, когда я поехала к ней, меня ждала история о том, что автомобиль был синий. А на мое робкое замечание о том, что вначале он был зеленый, заявила, что всегда говорила о том, что машина была синяя, к тому же джип. Очевидно, вам она поведала то же самое, только уже изменив цвет на серый. Ее лечащий врач сочинение такой истории объяснил тем, что она услышала о пропаже детей, расследовании, и ей захотелось быть в центре событий, быть главным свидетелем. А у таких людей фантазии никогда не расходятся с реальностью. Вот такая печальная история.

— Значит, никакой серой машины не было?

— Не было, к сожалению. Многое бы дала за то. Чтобы автомобиль был!

— Но это ужасно. Со стороны она совершенно не производит впечатление сумасшедшей. Обманула даже меня, врача.

— Вы же не психиатр. А психически больные люди часто выглядят как совершенно обычные.

— Я знаю, но…

— понимаю, вы в шоке. Что ж, это скоро пройдет. Я думаю, чтобы не расстраиваться, вам больше не следует с ней беседовать. Сходите лучше в школу к детям, побеседуйте с кем-то из знакомых Светланы…

— Я не знаю ее знакомых.

— Ну, кого найдете.

— Да, вы правы. Что ж, спасибо за разъяснения, хоть они и печальные.

— Не за что. Заходите, если вдруг узнаете что-то интересное. Я тоже, со своей стороны, буду вам звонить. Вы пока не уезжаете?

— Нет, я буду в городе.

— Хорошо.

Уже возле двери она поняла, что именно показалось ей странным, когда вошла в кабинет. Что мучило на протяжении всего этого неприятного разговора. Мелкая деталь. В самом начале она даже не смогла толком понять. Но потом поняла — во время их разговора. Не сама следователь. Не ее слова. Пустой подоконник. Абсолютно пустой подоконник. На нем в кабинете Жуковской больше не было цветов.

Глава 13

Полуоткрытый провал двери был похож на беззубую впадину рта. Она остановилась в нерешительности, глупо потопталась на месте… Где-то вверху загудел и остановился лифт. Стукнула дверь. Послышались шумные голоса. Дом жил своей дневной, бурной жизнью. Дверь соседки была приоткрыта (та самая дверь Аллы Павловны с первого этажа, куда заходила еще вчера и на счет которой питала такие надежды… Светлые надежды. Забыв о том, что настоящий свет бывает лишь солнечным днем. А до дня еще далеко. Для нее сейчас — самая середина ночи). Вообще-то это было странно! В любом доме, тем более, в стандартном девятиэтажном, раскрытые двери квартир — редкость. Возвращаясь с похорон сестры, по дороге усиленно прокручивая в памяти разговор с Жуковской, она и не думала заходить к соседке на первом этаже, тем более, что получилась такая неприятная история (вернее, не история, а открытие). Но дверь ее квартиры была открыта достаточно широко и напоминала беззубую впадину рта. Поэтому она остановилась в нерешительности.

Как поступить? Потребовать настоящую справку об инвалидности? В ее памяти встало лицо старухи — ясное оживленное лицо, разумный разговор, огонек в глазах… Двери лифта открылись, пропуская группку детей (человек 5, мальчишек и девчонок). Весело переговариваясь, дети выскочили из подъезда. Она тяжело вздохнула. Потом, невразумительно прошептав что-то про себя (это что-то было похоже на «шесть лет учебы и все годы практики к черту!»), шагнула вперед, чтобы приоткрыть дверь… Но не успела. Из квартиры быстро вышли какие-то люди (двое мужчин средних лет и молодая женщина), чуть не сбив ее с ног…. Они шли так напористо и быстро, что ей даже пришлось отскочить к стенке. Наглые люди не обратили на нее ни малейшего внимания. Ей удалось подслушать обрывок их разговора. Самый высокий из мужчин сказал: «черт… как страшно попали». Женщина (не обращая на его слова ни малейшего внимания) сказала «напор воды плоховат. Наверное, старые трубы, забились. Придется менять всю проводку». Больше услышать не удалось — они вышли из подъезда Жизненный опыт подсказал ответ на незаданный вопрос: покупатели. Люди, которые собираются купить квартиру. Неужели соседка решила свою квартиру продать? Она ничего не говорила об этом… В двери злополучной квартиры входили две женщины (две старушки — женщины достаточно пожилого возраста). Она пошла следом за ними. В чистенькой, аккуратной прихожей сильно пахло воском (как будто где-то горело множество свечей). Она не успела переступить порог комнаты, как прямо перед ней выросла фигура мужчины. Это был молодой человек (лет 30 — ти), среднего роста, но накачанный (мощный торс проступал сквозь открытую черную футболку), с черными, как смоль, волосами, темными глазами и каким-то яростным, перекошенным лицом. На его лице застыло неприятное выражение неистовой, яростной злобы. Прямо с порога он стал орать:

— Кто такая?! Что тут надо?! Куда прешься?!

С ней нельзя было говорить так. Она могла понять и воспринять все, кроме хамства. В ответ на неприкрытое, черное хамство в ее душе всегда появлялась ответная воинственная волна. Сколько раз ей приходилось осаживать таких молодых нахалов, полагающих, что все всегда знают лучше нее. Поэтому она решительно выступила вперед:

— А ну потише! Я пришла не к вам!

— А к кому?! Это моя квартира! Кто вы такая? Что вам тут нужно?!

— Мне нужна Алла Павловна, которая здесь живет. И пришла я к ней!

— Черт! Обречен терпеть свору старых куриц, а тут еще одна лезет! Кто вы такая?

— Соседка.

— Какая еще соседка? Первый раз в жизни вижу!

— Я недавно здесь живу. В квартире на третьем этаже.

— А, понятно. Вы, наверное, родственница той, что повесилась. Самоубийцы. — внезапно тон молодого человека стал потише, и словно потеплел, — так это вы подсунули матери автомобильный журнал? У этих старых домовых куриц нет таких шикарных журналов!

— Матери? Вы сын Аллы Павловны?

— разумеется, сын! Что, и так не понятно?

— Где Алла Павловна? Я хотела с ней поговорить!

— Да никогда вы с ней теперь не поговорите!

— Что? В каком смысле?

— В прямом! Умерла она! Ночью сегодня умерла. Вон, в комнате еще гроб стоит. Только завтра ее хоронить будут.

— Как умерла?! — она отступила на шаг, — отчего умерла? Когда?

— Ночью! От сердечного приступа! Старая она была, все время дома сидела. Больное сердце у нее было. Ночью ей стало плохо, а старик скорую не вызвал. Так и умерла от сердечного приступа.

— О Господи…

— Всё? Все сведения получила? А теперь вон из квартиры! — снова взяв хамский тон, решительно наступил на нее, — а ну пошла отсюда! И без всяких тупых сплетниц забот хватает!

— А ну смени тон! Нечего тут орать! Уйду, когда захочу!

— Нет, сейчас уйдешь! Это моя квартира и я могу любого из нее выставить!

Он угрожающе надвинулся на нее, потрясая кулаками. ЕЕ поразило отсутствие скорби и печали в человеке, который только — только потерял мать. Молодой хам вел себя так, как будто ничего печального у него не случилось. Она решила не связываться и отступила из квартиры. Когда выходила, обратила внимание на одну маленькую деталь: в прихожей, на вешалке, висело длинное мужское пальто модного покроя. Пальто было черного цвета.

— Он вас тоже выгнал?

Она обернулась. Дверь соседней квартиры была раскрыта. На пороге стояла молодая женщина в футболке и джинсах, женщина лет 30.

— Да, — подтвердила она, — внутрь не пустил.

— Меня тоже. Я проститься с тетей Алей хотела, пока этот урод не приехал, но не успела.

Поймав ее удивленный взгляд, женщина пояснила:

— Я с тетей Алей была знакома с детства. Она работала воспитательницей в детском саду, я ходила к ней в группу, и жили мы рядом, в одной коммуналке. А потом нас всех сюда отселили, и здесь наши квартиры оказались рядом тоже. Так что я знакома с ней почти всю жизнь. Хорошая женщина была, хоть и сплетница.

— Работала воспитательницей в детском саду?!

— А вы не знали? Правда, недолго работала. Муж настоял, чтобы она с работы ушла. Дети ее любили. Вы тоже живете в этом доме?

— На третьем этаже. И с Аллой Павловной познакомилась только позавчера.

— Я слышала ваш разговор с этим уродом. Он так орал. Вы правильно сделали, что ушли. Не стоило с ним связываться. Он ведь как бешенный.

— Сын совсем не похож на нее.

— А он урод! Такая приличная женщина — и выродила такого ублюдка. Говорят, он даже сидел. Ни одного дня нигде не работал. А теперь мать умереть не успела, он уже квартиру продает. Гроб в комнате стоит, а покупатели приходят, представляете?

— Но у нее же был муж.

— Его отец. Он отца к себе заберет. У него где-то есть квартира. Не позавидуешь старику — на старости лет оказаться с таким гадом. Впрочем, она всегда хорошо ладили. Это с матерью у него были постоянные конфликты.

— Почему?

— Не нравилось ей, как он жил, чем занимался. Дружки его не нравились. Какой же матери понравится, если сын — уголовник, водится со всяким отребьем и занимается темными делишками? Вот она и переживала!

— Я слышала, что она была очень больна. Инвалид.

— Конечно. Сердце совсем разбитое.

— нет, не по сердцу, а…. Мне говорили, что она стояла на учете в психиатрической клинике.

— Так этот гад ей справку и сделал, урод! Поставил на учет, как сумасшедшую, чтобы ее квартиру заполучить. Это все он сделал. Нормальная она была, нормальная, как мы с вами! Просто после истории с дочерью переживала сильно… Ну, он и воспользовался моментом, чтобы сделать из нее психа и забрать квартиру! А теперь рад, сволочь, что квартиру наконец-то сможет продать!

— А что за история с дочерью?

— Дочь у нее была. Почти такого возраста, как этот урод. Дети были погодки. Поэтому муж и настаивал, чтобы она с работы ушла — все-таки двое маленьких детей. Дочь ее выросла такая же неудачная, как и этот. С 12 лет всякие компании, парни, гулянки. Рано ушла из дома. Кажется, даже замуж выскочила и сразу развелась. А потом она решила уехать на заработки, куда-то заграницу, и там то ли погибла, то ли исчезла… Вообщем, не понятно, что с ней случилось, только здесь она никогда не появлялась больше. А у тети Али любое воспоминание или упоминание о ее дочери сразу вызывало истерику, слезы… Погибла, наверное. Мать не может такое пережить. С тех пор она нервная, конечно, стала, болела часто. Но только не сумасшедшая. Совсем не сумасшедшая!

— Вы сказали, что ее сын сидел…

— Да это я точно знаю! У меня одноклассник в органах работает, так он сам мне рассказывал, что на суде этого урода конвоировал!

— А за что он сидел?

— Кажется, разбой или вооруженное ограбление — точно не помню… Или участие в какой-то бандитской группировке. Только он совсем недолго сидел. Меньше года. Месяцев семь или восемь, а потом его так быстро выпустили по амнистии. Мы все еще поражались, как это могло произойти! Тетя Аля с мужем бедные были, не могли они столько заплатить. Очевидно, какие-то крутые друзья у него были, они его и вытащили. И снова он у матери появился, начал бесчинствовать по — прежнему. Еще более наглый стал.

Внезапно в глубине квартиры громко заплакал маленький ребенок. Женщина встрепенулась:

— Ну, все. Мне пора. Малыш зовет. Счастливо.

И, быстро захлопнув дверь, умчалась вглубь квартиры. Ей больше ничего не оставалось, как подняться наверх. Немного подумав, она позвонила Жуковской.

— Я узнала, что сын Аллы Павловны сидел.

— Ну и что? — голос Жуковской был злым, недовольным, звучал грубо и торопливо, — какое это имеет отношение к делу?

— никакого, но я подумала…

— Я в курсе, что ваша соседка умерла. Мне позвонил рассказать ваш участковый, а он узнал от врача поликлиники. Она умерла абсолютно естественной смертью, коронарный кардиосклероз или как там еще… вам лучше знать… Врач выписала заключение, свидетельство о смерти. В ее кончине все чисто. Так что сидел сын или не сидел — тут не при чем.

— Я понимаю… Но мне показалось, что это обстоятельство может быть важным….

— Послушайте, не морочьте мне голову! Кто сидел или не сидел, что делал или не делал, не имеет никакого отношения к исчезновению детей! Все, я очень занята. Звоните, если узнаете что-то более существенное.

И швырнула трубку. Этот разговор оставил в ее душе легкое чувство недоумения. Если Жуковская ее союзница-то странный у нее характер! Честно говоря, очень странный характер для следователя.

Скомканная стопка листков бумаги полетела со стола вниз. Она смела их рукой — возможно, специально. Раскаленная лампа над головой полыхала жаром. Половина третьего ночи. Даже тридцать пять минут третьего. Сколько часов она провела за столом? Она вытянула ноги, распрямила затекшую спину. Встала, громко задев стул. Подошла к окну. Погруженные во тьму дома напротив напоминали немых стражей из призрачной страны, куда давно потеряны все дороги. Тонкая струя воздуха (форточка) задела ее плечо. Тяжело вздохнула (могла бы громче — все равно, город — погруженный во тьму), вернулась к столу. Положила перед собой очередной листок бумаги (пятнадцатый по счету) и в пятнадцатый раз начала все сначала, начала так, как должна была начать… Жирными буквами во тьме. Под светом полыхающей жаром лампы. Список. Означавший самое важное в жизни. Жизнь двоих детей.

МОЛИТВА.

ХИРУРГ.

УЛИЦА.

МАЛИНОВОЕ ВАРЕНЬЕ.

АЛТЕЕВО.

ДАЧА.

Вывела большими буквами и в очередной раз отшвырнула в сторону ручку. Это все. Больше информации нет! Нет данных, чтобы продолжать дальше! Это катастрофически очевидно! Можно разбить голову о стену, сойти с ума в безнадежной тишине этой ночи, но не пробиться ни к одному ключу, ни к одному скрытому смыслу всех этих слов! Внезапно ей стало страшно. Так страшно, как не было никогда в жизни. Отчаяние сдавило горло как неизвестная судорога, и тут же ушло во тьму. Вместе с ней. Тьма сгущалась над головой, и это было понятно. Единственное, что было понятно, сквозь толстую, темную глубину… глубину… Глубину пруда. Резким порывом пододвинула к себе листок.

МОЛИТВА.

Тонкая серебряная полоска блестела на дне заросшего илом пруда. Конечно же, это был не пруд. Просто дно одного из фонтанов в большом городском парке. Там на дне плавали маленькие золотистые рыбки, и девятилетняя девчонка любила на них смотреть. В парк она всегда приходила вместе со старшей сестрой. Светка любила сидеть, болтая ногами, на каменном выступе закрытой летней эстрады, в кругу подружек, вместе с которыми так весело было перемывать косточки всем своим кавалерам! Свою лупоглазую сестренку девяти лет (которую ей постоянно навязывали родители) она воспринимала как неприятную обузу, как досадную помеху, и в парке была просто счастлива избавиться от нее. В парке избавляться от сестры помогал фонтан. Именно к нему бежала маленькая девчонка (она), мечтая целыми днями о том, как будет смотреть на золотых рыбок, представляя, что мутная стоячая вода фонтана может напоминать океан… Недавно она прочитала книжку, которую ей подарили, яркую красочную книжку с картинками о морской царевне, и в ее детских глазах автоматически превращались в волшебный замок морской царевны ржавые остатки металлических труб фонтана на дне. Золотые рыбки в грязной воде были для нее гораздо интереснее, чем Светка со своими кавалерами, в компании подруг курившая свои первые сигареты. Именно фонтан (вернее, рыбки) стал причиной ее первой серьезной ссоры с сестрой. В тот день Светка чем-то была раздражена и поспешила закончить их прогулку раньше обычного. Она подлетела к сестре и грубо схватила за плечо:

— Немедленно идем домой!

— Но я не хочу… — запротестовала она, — я хочу смотреть на золотых рыбок!

— Это не золотые рыбки, а грязные тупые мальки, и вылупятся из них вонючие жабы! Только жабы могут жить в таком дерьме!

— Сама ты жаба! — возмутилась она, — сказала — никуда не пойду!

Они стали ссориться, Светка пыталась оторвать ее руки от края фонтана…. Позже обе не помнили, как это произошло. Когда, оторвав, наконец, от фонтана сестру, они приближались к дому, Света обнаружила, что потеряла серьгу. Это были ценные серебряные серьги с маленькими жемчужинами, которые ей подарили родители на день рождения. Их семья жила не богато, и такая потеря означала настоящий скандал. Ведь серьги были ценной, дорогостоящей вещью… Скандал разразился вечером и был кошмар. Отец воспринял потерю спокойно. Мать кричала и плакала, называла Светку безалаберной, легкомысленной дурой и в довершении ко всему ударила по лицу. Светка проплакала всю ночь. А утром родители ей сообщили, что не разрешал пойти на школьную дискотеку, к которой готовилась две недели, если она не отыщет серьгу. Светка была убита. Отказ от дискотеки означал для нее настоящую трагедию (именно там она собиралась познакомиться со старшеклассником, который давно ей нравился). Она ревела каждую ночь и это было единственным, что она могла сделать. Только плакать. Глядя на ее страдания, она не выдержала и решила помочь сестре. Но для нее слезы всегда были бессмысленны. Каждый день она бежала в парк, где облазила все закоулки на заброшенной летней эстраде, рылась в окурках и в земле под деревьями… И однажды увидела тонкую серебряную полоску, блестевшую на дне фонтана (то есть пруда). Недолго думая, она прыгнула в фонтан, но, когда доставала серьгу, поранила руку. И, прежде чем замазать руку йодом и перевязать, она торжественно вручила Свете серьгу. Света была на седьмом небе.

— Как это? Что ты делала? Как тебе удалось?

— Молилась, — ехидно сказала она, — что, не понимаешь? Молилась!

Светка выпучила глаза от удивления. Но эту фразу запомнила. Запомнила навсегда. Света знала ее, знала деятельную натуру сестры, неукротимую жажду исследований или действий. И потом, когда они выросли, если у Светы что-то пропадало или случалось, если она не могла решить проблему (а она никогда не могла решить или сделать хотя бы что — то), она звала сестру и умоляюще говорила:

— Может, ты помолишься, а?

Глава 14

Глаза затекли от непривычной рези. Ей часто приходилось не спать ночами во время тяжелых дежурств. Но совершенно одно дело дежурить возле кроватки больного ребенка, выслеживая по часам время, чтобы вовремя сделать укол антибиотика, и совершенно другое дело сидеть в пустой кухне квартиры своей сестры, составляя тяжелый список, который не могла понять до конца.

Все дело было в том, что Света написала ей два письма! Два разных письма! Это было первым, что она заметила. Сознательно и достаточно хитро. Два различных письма. Одно — жалостливое и понятное, было предназначено всем. Читая это первое письмо, ее все время не покидало странное чувство, что она участвует в каком-то карнавале или розыгрыше, или (если быть проще) разгадывает кроссворд. Прощальное письмо Светы поразило ее настолько, что у нее просто не было слов! Вообще никаких… все слова исчезли, осталось только недоумение, постепенно (по мере прочтения и осознания) перерастающее в догадку. В догадку о том, что Света написала шифровку, предназначенную только для нее! В первом общем письме содержалось второе, и вот оно-то было предназначено только ей.

«Помоги мне, сестренка, подари свое прощение и молись обо мне так, как ты молилась, когда думала, что у тебя есть сестра…».

МОЛИТВА.

Это слово с детства стало их игрой — игрой, о которой знали только они двое. В самом начале письма Света ясно давала ей понять, что ситуация настолько серьезная, что ей нужно простить свою сестру, настолько серьезная, что по сравнению с этой ситуацией их ссора (тяжелая сама по себе) просто меркнет и теряет смысл. Дальше Света ясно просила ее начать действовать. Молиться-то есть действовать быстро и срочно, не сидеть сложа руки. «Молись ради нашего детства» — то есть поступай так, как ты поступала в детстве, ищи. Ищи вещь, которая у нее пропала. У сестры пропало только одно. Значит, Света в самом начале письма умоляла ее найти детей. Заняться их поисками. Именно это означало первое слово в ее списке («МОЛИТВА»). Именно это слово она смогла разгадать.

«из двух этих девочек выросли известный хирург и уличная проститутка. Хирург и улица — как страшно, правда?».

ХИРУРГ.

Света не могла не знать, кто она по профессии. И, разумеется, не забывала об этом никогда. Когда она выбрала специализацией педиатрию, Света дразнила ее «специалист по детским попкам». Но было что-то связанное со словом ХИРУРГ. Словом? Профессией? Учреждением? Человеком? Этого она пока не знала и никак не могла понять.

УЛИЦА.

По словам Жуковской, Света никогда не была уличной проституткой. И, зная свою сестру, она понимала, что Света не из тех, кто станет на себя наговаривать что-то плохое, наоборот. Просто Света ясно давала ей понять, что слово «улица» является ключом, и для этого использовала такой оборот речи. Она назвала себя уличной проституткой потому, что у нее не было другого способа дать понять, что слово или понятие «УЛИЦА» — ключ.

«Помнишь, как мы любили сидеть на веранде в домике и пить чай со своим любимым лакомством — малиновым вареньем? Малиновое варенье… Ты не поверишь, но я чувствую его запах до сих пор».

МАЛИНОВОЕ ВАРЕНЬЕ.

У них была семейная особенность, маленькое семейное сходство, постепенно ставшее их тайной. Они обе не переносили малину, просто не терпели ее — с самого детства, и эта черта перешла с ними во взрослость. От одного упоминания о малине их обоих начинало тошнить. А стоило попробовать хоть одну ягоду, и дело могло закончиться страшной рвотой. Их родители относились к малине совершенно нормально, только они, две сестры, имели эту черту. И часто смеялись друг над другом: «чтоб ты объедалась малиной всю жизнь!». Написав о лакомстве, Света ясно давала понять, что с ней произошло что-то очень плохое, настолько плохое и страшное, что она уже не может справиться. Это был сигнал опасности и тревоги. Света явно писала о том, что она в беде. И в беде настолько страшной, что ее сестра будет вынуждена столкнуться с отголосками. И быть настороже. Этот ключ она, похоже, сумела разгадать — хоть и не до конца. Впрочем, этот ключ она увидела и разгадала первым, как только прочитала письмо. Это было ясной характеристикой ситуации и призывом о помощи. Его нельзя было не понять.

«Это было самое лучшее время — там, на даче в Алтеево».

ДАЧА.

Вот что было для нее самой большой загадкой. Вот что стало тупиком, непреодолимой преградой, о которую спотыкалась целых 15 раз! Дача в Алтеево! Она не понимала, просто отказывалась понимать. Дело в том, что у их родителей НИКОГДА НЕ БЫЛО ДАЧИ! И НАЗВАНИЕ АЛТЕЕВО ОНА СЛЫШАЛА В ПЕРВЫЙ РАЗ В ЖИЗНИ! Именно поэтому она так сильно смутилась, когда Жуковская окликнула ее в дверях и спросила о даче! Она на ходу сочинила первую же правдоподобную историю и выкрутилась. Ей было очень страшно: повести себя иначе, дать какие-то подозрения означало выдать свою сестру, которая что-то пыталась ей сообщить. Слова «Алтеево» и «дача» были два ключа, но она их не понимала, и даже отдаленно не представляла себе, что они могут означать. Возвращаясь с похорон Светы, она купила в одном из киосков карту всего региона (Южногорска и прилегающих к нему областей). Карта была подробной и точной. Ни в Южногорске, ни во всех областях поселка под названием «Алтеево» не было. Такое слово вообще не попадалось ни разу! В отчаянии она купила еще одну карту — соседней области, совершенно другой регион. Снова ничего. Алтеево нигде нет. Постепенно она впала в отчаяние. Если это не поселок, не город, не населенный пункт, то что это может быть? Это предстояло выяснить, и инстинктивно она чувствовала, что это может быть самым сложным. Сестра оставила ей ключ. И выглядел он так.

МОЛИТВА.

ХИРУРГ.

УЛИЦА.

МАЛИНОВОЕ ВАРЕНЬЕ.

АЛТЕЕВО.

ДАЧА.

Каждое из этих слов было ключом. Подсказок к ним не было.

Школа № 16 терялась среди стандартных серых коробок. Но находилась достаточно близко от дома ее сестры. Следовало обогнуть дом, повернуть налево, миновать проход между другими домами, и впереди открывалась залитая бетоном площадь, на которой стояла приземистая коробка (намного ниже всех остальных). Школа была новой точно так же, как и весь район, и она могла не искать ее номер и адрес — потому, что во всем районе школа № 16 была единственной, но ей совсем не казалось потерей времени те часы, которые она провела, копаясь в шкафу детей, чтобы хоть что-то найти. Она нашла новенькие аккуратные учебники и стопочку тетрадей, в которых были исписаны только первые листы, и два резиновых пенала с яркими Микки — Маусами и обгрызенными карандашами, и розового плюшевого мишку с порванной лапой, заботливо уложенного в детский цветной рюкзачок. К одному из рюкзачков была пристегнута маленькая кукла в пышном синем платьице, и когда рюкзачок открывали, кукла кокетливо нагибала голову. Дневники были обыкновенными, но в одном из них на целую страницу была сделана броская надпись красной пастой «НЕМЕДЛЕННО СДВАТЬ ДЕНЬГИ ЗА ШКОЛУ!!!». Три восклицательных знака поразили ее больше всего. Именно там она и прочитала «школа № 16», а потом спросила адрес у какой-то женщины с коляской, которая прогуливала орущего младенца на детской площадке и подозрительно смотрела на нее. Когда она приблизилась к школе и остановилась, загораживаясь ладонью от бьющего в глаза солнца, дневник с красной надписью лежал в ее сумке, непонятно, зачем. Она вошла в стеклянную дверь, которая дребезжала от любого движения, и остановилась перед пожилым охранником в защитной форме, который довольно любезно поздоровался с ней.

— Добрый день. Вы кого-то ищите?

— Да. Мне нужна учительница начальных классов.

— Какой класс?

— 1-В.

— Шестилетки? Я не знаю, как зовут учительницу, но шестилетки занимаются в крыле, где раньше был детский садик. Идите прямо по коридору, потом поверните направо. Там вы увидите классы, и спросите.

Она пошла прямо по его указаниям, и вскоре вошла в небольшое помещение, стены которого были украшены разноцветными детскими картинками и плакатами. В комнате группа малышей застегивала свои рюкзачки и постепенно расходилась, а в глубине о чем-то спорили две женщины. Похоже, она попала к окончанию урока. Две женщины говорили громкими, грубыми голосами о каких-то деньгах. Одна из них все время срывалась на крик. Это была молодая женщина (лет 25–30), в черных облегающих брюках, ботинках на шпильках, и меланжированной модной прической и грубым накрашенным лицом. Услышав шаги, она обернулась:

— Что вы тут ищите?!

— Я ищу учительницу первого класса.

— какого еще класса?

— 1 — В.

Что-то сказав второй женщине (та быстро ушла), крашенная девица подошла к ней.

— Я учительница! Вы кто?

— Я хотела поговорить с вами…

— Вероника Сергеевна, а на завтра эти книжки брать? — подлетел к ней какой-то малыш.

— ты что, не видишь, я разговариваю?! — заорала Вероника Сергеевна, — повылазило?! А ну пошел вон!

И прошептала что-то про себя (что-то. Очень напоминающее ругательство). Малыш ушел (по его лицу было видно. Что он привык к такому тону учительницы и совершенно не обращает на это внимание).

— Вы чья мать? — снова повернулась, не изменив тон.

— Я не мать, я тетя близнецов, Анастасии и Станислава Панченко.

— Ах, этих… Понятно, — по ее лицу быстро промелькнула какая-то тень, — вы деньги принесли?

— какие деньги? — удивилась она.

— Как это — какие деньги?! Вы что, с луны свалились?! — налетела Вероника Сергеевна, — сейчас апрель месяц! Они с сентября за школу не платили, и на все остальные расходы тоже ничего не давали! Знаете, сколько они мне должны? Я уже и писала в дневнике, и орала на них перед всем классом, и с уроков выставляла — никакого толку! Мало того, что они месяцами где-то пропадали, так потом явились и не приносили деньги! Я прямо ставила перед директором вопрос о том, что их надо убрать из нашей школы! Есть же специнтернаты для таких!

— какие — специнтернаты?

— Вы деньги принесли?

— нет, не принесла!

— так чего вы сюда явились? Мало я с ними мучилась с сентября? Им самое место в специнтернате каком-то для дебилов, а не в нормальной школе среди обычных детей! Нищие дебилы! Еще и кривые, и не слышат ни хрена! Я прямо ставила вопрос перед директором: убрать из школы — и все! Все равно они вечно больные, на занятия не ходят! Самое место в спецшколе для дебилов! Вот и сейчас они на уроках даже не появляются!

— А вы не знаете, почему дети в школе не появляются?

— А мне-то какое дело! Хоть бы к черту пропали совсем, меньше хлопот! Какое мне до них дело! А если появятся — я их без денег больше терпеть не буду, вышвырну из своего класса, пусть куда угодно идут!

— Это вас саму надо вышвырнуть из школы!

— ой, тоже мне, сильно грамотная нашлась! Тетка дебилов! А нечего мне тут указывать, что и как говорить! Иди своим дебилам указывай! Пусть на глаза мне не появляются! Я их из класса вышвырну! Мне давно пора было это сделать! — ее голос сорвался на визг, стал пронзительным и немного похожим на… поросячий. На них уже начали оборачиваться люди (какие-то проходящие по коридору), и дети. Она сжала руки в кулаки и спрятала их за спину (так же, как изо всех сил прятала свое безумное желание съездить кулаком по этой наглой накрашенной роже). Вероника Сергеевна продолжала орать:

— прежде, чем принимать этих детей в первый класс, нужно было тщательно смотреть медицинскую справку! Я отличник образования и в моем классе не место глухим дебилам! А то, что они плохо видят и ни хрена ни слышат, так это вообще кошмар! Я их специально садила назад, на последнюю парту, чтоб они ничего не видели и не слышали и на глаза не попадались! А обращалась только так — эй, дебилы! И у вас еще хватает наглости являться ко мне просто так, без всяких денег, после всего, что я от них вытерпела?! Все дети нормальные, сдают деньги и на школу, и на каждый праздник, и мне на вторую зарплату, а эти с сентября месяца хоть бы что-то принесли! Спрашивается, зачем мне это нужно?! Если они не могут платить за школу, пусть убираются в интернат!

И дальше — в том же духе. Сжав кулаки (так, что ногти впились в ладони), сжав собственные нервы до предела, она тихонько бросила сквозь зубы:

— Заткнись, сука! — и ушла прочь, развернувшись на каблуках. Больше не о чем было говорить. Из-за спины донеслось истерическое:

— Да я за оскорбление в суд подам! — но она не обратила на истерику ни малейшего внимания. Она шла по коридору. Ей было страшно.

Кабинет директора нашла без труда (стоило подняться только на третий этаж). За столом возле окна сидела пожилая женщина с уставшими глазами. Поздоровавшись, она присела напротив нее.

— Я — родная тетя Анастасии и Станислава Панченко. После смерти их матери за этих детей отвечаю я.

— Мне очень жаль… Действительно, так искренне жаль. Их уже нашли? Есть хоть какие-то новости?

— нет, их не нашли. И новостей нет.

— Это ужасно. После трагедии с этими детьми я специально дала приказ во всех классах провести специальные уроки по технике безопасности во время путешествий в скалах возле моря…

— Техника безопасности здесь ни при чем.

— Но говорят, что дети пропали именно на скалах….

— Это только одна из версий.

— Понятно. Зачем же вы пришли ко мне?

— Сказать по правде, я шла в школу с целью побольше узнать о МОИХ детях, о том, с кем они дружили, как занимались…

— Тогда вам лучше всего поговорить с их учительницей Вероникой Сергеевной.

— А вы знаете, кто их учительница? Вы знаете, в каком тоне она говорила со мной? Как вымогала деньги? Вы знаете, что она издевалась над детьми, обзывала их дебилами? По — настоящему я могла бы требовать ее увольнения! Записать нашу беседу на магнитофон и пойти к начальству…..

Лицо директора стало совсем усталым и грустным.

— Успокойтесь. Я все это знаю. Вы думаете, вы первая, кто жалуется на нее? Вы во всем правы, и должна была бы ее уволить, если бы не одно обстоятельство…

— Какое обстоятельство?

— Кого я посажу в класс? Если я ее уволю, кого я посажу в класс? Вас? Или охранника? У меня нет учителей! Некому работать! У меня одна учительница начальных классов, и это она, на весь огромный микрорайон! Если я ее выгоню с работы, мне придется посадить во все классы уборщицу! Это будет лучше?

— Возможно!

— Вы не правы. У меня некому работать! Нет учителей. В школу никто не хочет идти. Поэтому я вынуждена терпеть…

— А я не буду терпеть! Если мои дети найдутся, они больше в этот класс не вступят и ногой! И в эту ненормальную школу тоже!

— Если найдутся. Только для начала вам надо их найти.

Она вышла за порог школы и остановилась. В этот раз причиной ее остановки было не солнце. Хотя глаза болели и расплывались радужными кругами, но только не от солнца. Что теперь делать? Разговор с учительницей, на который она возлагала надежды, превратился в ничто. Еще одна надежда рухнула. В школе она ничего не узнала. И что теперь? Судя из этого кошмарного разговора, дети не сильно и посещали школу, так что стоит ли расстраиваться…

— Эй, тетя! Эй! Подождите!

Она обернулась. Прямо к ней, весело перепрыгивая через ступеньки, бежала девочка лет шести, с рюкзачком в форме лягушки за спиной. Девчонка подбежала и перевела дух.

— Я слышала ваш разговор с нашей дурой. Вы правда тетя Стасиков?

— ты их знала?

— Так мы учились в одном классе! И вместе играли! А когда они приедут?

— Я не знаю….

— да перестаньте! Вы так же, как все взрослые, думаете, что Стасики пропали или умерли в скалах! Но это не так! Ничего подобного! Уж я-то знаю, где они на самом деле, они мне сказали!

— Сказали? И что же они тебе сказали?

— Ну…. А с чего я должна вам говорить?

— Потому, что ты с ними дружила! И еще потому, что я их очень люблю. И я их ищу!

— но я поклялась, что никому не скажу!

— мне ты можешь сказать. Я ведь не учительница. И не их мама. Мне ты можешь сказать! Пожалуйста!

— А…..помада у вас есть?

— Что?

— если вы мне подарите красивую помаду, я, так и быть, вам скажу!

— Ну, хорошо. Смотри, — она раскрыла сумочку и достала помаду, — это фирменная, дорогая помада. Видишь, какая красивая? И блестящая! Если ты мне скажешь, я тебе подарю!

— Вот здорово! Я накрашусь на вечеринку в клубе и Вовка на меня точно посмотрит!

— В клубе?

— В «Арлекино». Это детский клуб. Вернее, ночью он для взрослых, а днем там бывают детские представления. Мы все туда ходим! Он находится в центре города. Мама мне помаду не дает, а теперь у меня будет своя!

— а Стасики тоже ходили в «Арлекино»?

— Конечно! Несколько раз. Только им там не нравилось. Они тихие были.

— а кто их водил?

— А они сами ходили. Один раз — со мной и моей мамой. А больше ни с кем. Хотя я могу и не знать.

— Понятно. Ну, рассказывай.

— Вообщем, Стасики уехали искать своего папу!

— Что?!

— они давно мне говорили, что хотят найти своего папу, и они даже знают, где он живет. Он живет где-то далеко. Чтобы туда доехать, нужны были деньги. А у них денег не было. И вот однажды Стасики мне сказали, что знают, где можно достать деньги. Они могут их заработать. Они познакомились с каким-то дядей, и он обещал им, что даст им заработать денег и поможет уехать к папе! Сначала я не поверила. Думала, обычный треп. Но однажды я видела, как он приезжал за ними в школу.

— Когда это было?

— Месяца три назад. Зимой, где-то в январе. Он приехал за ними на серой машине, похожей на джип, только это был не джип, а какой-то фургончик. А Стасики вышли из школы, сели в машину и уехали.

— ты видела этого дядю?

— Нет. Он из машины не выходил, а стекла там были такие темные, что ничего не разглядеть.

— И эта машина часто за ними приезжала?

— Я видела один раз. Но Стасики говорили, что было еще. Но после того случая, у них появились деньги!

— И много денег?

— Пачки долларов! Настоящие! Я видела, когда мы ходили в «Арлекино». Тогда я им и поверила. Стасики сказали, что когда они заработают много денег, то сразу бросят школу и уедут к отцу.

— А они говорили, что они делают? Как они эти деньги зарабатывают?

— Я не знаю. Они никогда не говорили. А если я их спрашивала, сразу прекращали разговор и уходили. Я побоялась, что больше они мне ничего не расскажут, и поэтому прекратила спрашивать.

— Их мама знала об этом?

— Нет. Они хранили все это в тайне. Говорили, что мама сильно рассердилась бы, если б узнала. Они думали, что возьмут папу и привезут его обратно к маме, и тогда она будет довольна и не будет больше плакать. Поэтому и деньги от нее прятали — под плиткой пола, за батареей. А правда, что их мама умерла?

— правда.

— Вот ужас! Они, когда приедут, расстроятся!

— Ты думаешь, они приедут?

— наверное! Но они точно не пропали в скалах! Ой, мне уже пора! Домой пора! Вы не выдавайте, что я вам тут рассказала, хорошо?

— Хорошо.

— Ну все, я побежала. И Стасиком не говорите тоже, ладно?

И, подскакивая, как стрекоза, девчонка бросилась от нее со всех ног. Она буквально летела обратно в квартиру. И, ворвавшись, даже забыла захлопнуть за собой дверь. Потом все-таки захлопнула. Плинтус под батареей снимался довольно легко. Под ним лежал мятый пакет из Мак — Дональдса. Она раскрыла его, и, охнув, выронила на пол. В пакете лежали деньги. Настоящие доллары. Восемьсот сорок долларов купюрами по двадцать….

Глава 15

— Викуся! Вичка! Боже, с ума сойти! — из глубин пустынного бетонного коридора на нее неслась огромная фигура на шпильках, с ярко — рыжими волосами, распахнутыми полами белого халата — на всех парусах. Фигура была достаточно объемной и неслась, сметая все на своем пути. К огромному своему удивлению, в этой фигуре она опознала свою однокурсницу, студентку, вместе с которой училась все шесть лет — выбравшую, как и она, специализацию педиатра и за свои рыжие природные волосы и огненный нрав получившая кличку «Рыжая Соня». Обрадованная до предела, через минуту очутилась в могучих объятиях своей приятельницы, на чужбине — подруги. И в глубинах холодного бетонного коридора (очередной бетон — словно ничего, кроме бетона, в этом городе нет) ей стало намного теплей. Отучившись честно все шесть лет и закончив медицинский институт, Рыжая Соня (как же ее звали на самом деле? Сейчас и не вспомнить!) выскочила замуж за военного и уехала с ним в какой-то маленький приморский городок. В какой — никто так и не узнал. Теперь она знала (в Южногорск) и от этого их встреча была еще более приятной.

— викуся моя! Боже мой! Глазам своим не верю! Вдруг смотрю — в нашей поликлинике, в глубине коридора — ты! Я сначала подумала, что с ума сошла! Что тебе тут делать? А потом — смотрю: лицо у тебя такое сосредоточенное, такое лицо ни с кем не спутаешь! Точно, ты! Что ты тут делаешь, в нашей глуши? Ты же работала в крутой медицинской фирме!

Она скромно опустила глаза вниз, не зная, что ей сказать… К счастью. Разговорчивая рыжая Соня была не из тех, кто слушает ответы на заданные ею же вопросы. Еще через минуту могучий поток энергии с рыжими волосами увлек ее в глубь пустынного коридора, затащил в уютную чистенькую комнатку, на которой висела табличка «ГЛАВВРАЧ». Она была усажена в мягкое кресло (в глубине кабинета стоял мягкий уголок), на столе появились чашки с ароматным кофе, конфеты, начатая бутылка коньяка. Через полчаса она знала всю историю Сониной жизни.

По приезде в Южногорск (именно сюда перевели ее мужа) она устроилась работать по специальности — в районную поликлинику. Ее муж получил квартиру в новостройке (одной из первых новостроек в этом районе), почти рядом с работой. Он недолго оставался военным. Вышел в отставку и вместе с братом открыл строительную фирму. Дела его пошли в гору. Вскоре из нового района они переехали в самый центр. У Сони появилась машина, чтобы добираться до поликлиники. Муж настаивал, чтобы она ушла с работы, но она не хотела. Соня тоже сделала карьеру — стала главврачом всей поликлиники. И теперь к ней обращались уже не Рыжая Соня, а Софья Михайловна (оказывается, Соня — было ее настоящее имя). На всем этом безоблачном фоне была только одна трагедия: Соня не могла иметь детей. Вначале, когда они с мужем мыкались по казенным квартирам, она сделала аборт. Аборт оказался с осложнениями. Теперь их дом был полной чашей, а она не могла родить. От этого она еще больше погрузилась в свою работу, а муж в конце концов смирился. Все это было рассказано быстро, как на духу, и, когда соня устала говорить, то повторила тот же вопрос — что ты делаешь здесь? Она тяжело вздохнула, выпила рюмку обжигающего коньяка… В кабинете было так уютно и тепло, в глазах Сони светилось искреннее внимание, она так устала от беспросветного черного отчаяния, в котором существовала все эти дни…. Ей было очень страшно и одиноко. И, раскрыв рот, она, не задумываясь, выложила свою историю. Соня выслушала ее историю очень серьезно, не перебивая и не задавая лишних вопросов.

— Я догадывалась, — просто сказала она, — я знала твою девичью фамилию — Панченко, и когда услышала фамилию этих детей, сразу поняла, что это не может быть простым совпадением. Честно говоря, эти дети стали моей болью. Когда я узнала, что она исчезли, то не спала несколько ночей. Я их знала. Это был сложный случай. Их врач (у них хорошая районная врач) часто советовалась со мной. Ты ведь знаешь, что они были больны?

— Разумеется!

— так вот, к таким детям мы относимся по — особому. Они стоят на отдельном учете и я знаю их всех. И поэтому я знаю твоих малышей. Но. что ты собираешься делать? Ты их ищешь? Как это теперь говорят — ведешь собственное расследование?

— господи… — она нервно заходила по комнате, ломая руки, — господи, мне все время кажется, что я нахожусь в страшном черном круге… вокруг такая темнота… Такое отчаяние… И я бреду сквозь это все, вернее, ползу, в сплошной тьме. Да мне и в голову не приходило назвать так, как ты сказала… А вот теперь ты назвала прямо, назвала так, как оно есть, и у меня прояснилось в глазах! Конечно. Я веду собственное расследование! Разумеется! Что же я еще делаю! И буду вести его до самого конца, каким бы ни был этот конец!

— так я и подумала, — ее поразили в голосе Сони твердость и решительность, — сядь и успокойся. Лучше бы ты наняла частного детектива.

Сразу успокоившись, она села обратно в кресло. С Соней действительно приятно было говорить!

— Это невозможно. И дело совсем не в деньгах. Просто здесь замешаны слишком личные обстоятельства. Кроме того, я не хочу, чтобы кто-то копался в личной жизни моей сестры. И потом, самое главное — частному детективу нельзя доверять полностью, на все сто, а себе — можно. Поэтому я все делаю сама.

— Так я тоже подумала. Ладно. Если хочешь расследовать сама — действуй! Только будь осторожна. Я помогу тебе всем, чем смогу. Ты будешь знать все, что смогу узнать или достать я. И помни: с этого момента у тебя появился друг. Друг, который всегда окажет тебе помощь и к которому ты сможешь обратиться в беде.

Еще через полчаса они сидели за столом, уткнувшись в медицинскую карту Стасиков.

— ты видишь сама — никаких данных об их отце нет, — сказала Соня, — твоя сестра числилась матерью — одиночкой официально. Однажды она сказала мне в беседе (мне доводилось с ней беседовать), что она совершенно не помнит отца Стасиков. Она даже точно не уверенна в том, кто был их отец! Так могло быть?

— Вполне! Насколько я понимаю, у Светы всегда одновременно было несколько любовников.

— Ты видишь эту пометку на их картах? Не обижайся, но… это означает больных детей из неблагополучной семьи. Они числились из неблагополучной семьи…. Не благополучными.

— Я не обижаюсь. Я все понимаю. Наверное, это действительно было так.

— Не совсем.

— Что ты имеешь в виду?

— лучше тебе поговорить с их районным врачом. Я познакомлю тебя с ней. А пока… что ты так усиленно смотришь?

— В карточке записана их группа крови?

— Да. У них редкая группа. Четвертая, резус отрицательный. Что с тобой?

— У светы, как у меня, была первая группа крови, резус положительный. Значит, они взяли кровь отца…

— Да. Вот видишь, что-то ты уже знаешь об их отце! Ты знаешь, что этот мужчина имеет четвертую группу крови, резус отрицательный…

— господи… — она закрыла лицо руками и обессилено откинулась на спинку кресла, — спасибо тебе, Господи…

— Да что с тобой? Что происходит?

— Потом. Возможно. Я расскажу тебе об этом потом. А пока…. Пока знай: то, что ты сейчас рассказала, очень для меня важно.

Районным врачом оказалась пожилая женщина с приятным, одухотворенным лицом. У нее были добрые глаза и аккуратно собранные в узел на затылке седые волосы. Соня завела ее в кабинет, и, сказав женщине, что она должна рассказать абсолютно все, оставила их наедине, шепнув, что ждет ее у себя после этого разговора.

— Чем я могу вам помочь, деточка?

— Да, вы можете мне помочь. Расскажите о детях Панчеко.

— Софья Михайловна уже сказала мне, что вы их родственница.

— Я родная сестра их матери. Значит, тетя Стасиков.

— Странно. Вы так не похожи на свою сестру! У вас серьезное, вдумчивое лицо. Можно узнать, кто вы по профессии?

— Я ваша коллега. Педиатр.

— правда? Тогда вам будет легче мене понять! Я любила этих детей. И мне было их жаль. Я пыталась им помочь. Но это было не в моих силах, — она запнулась, — вы их родственница… сестра этой женщины… Я не знаю, как вы воспримите мои слова…

— Говорите все, пожалуйста! Расскажите все, как было. Не смущайтесь тем, что я сестра Светы. Мы долго не общались, и… Вообщем, расскажите мне все, пожалуйста!

— Ладно. Я расскажу, если это действительно так важно. Вы знаете, что дети были очень больны?

— Да. Знаю.

— мы хотели сделать им инвалидность. Я думала об этом. Я думала, что инвалидность как-то сможет скрасить их жизнь. Они получали бы пенсию. Возможно, их взяли бы в специализированный интернат, где они проходили бы курс лечения и где уход за ними был бы лучше, чем дома. Вы, наверное, знаете, что я веду этих детей всего один год.

— Год?

— Ваша сестра была прописана в общежитии судоремонтного завода в этом районе, но там они не жила. Постоянно снимала квартиры. А месяц назад купила свою собственную — и тоже на моем участке. В поликлинику этих детей перевели из другого района, а тут они заболели гриппом и мать вызвала районного врача, то есть меня. Так я попала в эту семью. И поняла, что дети несчастны. Их мать вела сомнительный образ жизни. Соседи рассказывали, что она при детях принимала мужчин. Дети были неухоженные, вечно простуженные. Мы беседовали с ней об этом. Она огрызалась: как в таких условиях я могу растить детей? У меня нет квартиры, работа временная… Вот куплю квартиру — все будет по — другому. Я предложила сделать им инвалидность. Я была удивлена, что это не сделали раньше, в той поликлинике, откуда они ко мне пришли. Но когда я сказала об этом их матери, она возмутилась и категорически отказалась. Светлана Заявила, что ее дети не инвалиды. А потом — потом она меня удивила… Она сказала, что консультировалась у специалистов и узнала, что есть операция, которую делают для восстановления слуха… А плохое зрение могут и справить очки. Очки еще не делают человека инвалидом. Она сказала, что такую операцию делают в Германии, стоит это 30 тысяч долларов на одного ребенка и что она будет собирать деньги. Собирать 60 тысяч долларов! Я удивилась. Я сказала ей о том, что у нее нет квартиры, она не может купить себе квартиру, какая уж тут операция! Но Светлана довольно грубо заявила мне, что квартира — не мое дело, что она купит квартиру, когда придет время, чтоб я не совала нос в ее дела и занималась (цитирую дословно) «детскими попками». И от инвалидности категорически отказалась. А я не настаивала. Не хочет — значит, не хочет, ее право. Это было нашим первым столкновением, хотя все время мы общались довольно мирно. Но было еще и второе столкновение. Более серьезное, чем первое. Я не знаю, кто именно прислал эту комиссию, и как это произошло, но только к Светлане прислали огромную комиссию из горисполкома, инспекции по делам несовершеннолетних и других организаций, чтобы лишить Светлану материнских прав, а детей забрать в приют (детский дом). Она буквально сходила с ума от этого. Представители комиссии вызвали меня, чтобы я показала, как она обращается с детьми. А я… я видела синяки на теле детей, видела, что они были избиты. Однажды я зашла к ним, дети были простужены, и, осматривая девочку, обнаружила, что она сильно избита. Все ее тело было в синяках и кровоподтеках, и эти синяки не оставляли сомнений. Когда я спросила Светлану, она заявила достаточно резко, что девочка упала, никто ее и пальцем не тронул. А дети молчали, она боялись говорить. Вообщем, я сказала об этом комиссии. На следующее утро ко мне в кабинет прибежала Светлана. Она рыдала, падала в обморок и клялась своей жизнью, что не бьет детей, что и пальцем их не тронула, что скорее отрежет себе руку, чем ударит ребенка…. Но я же ясно видела синяки! Она заявила, что не знает, кто избил ребенка, и что для нее это тоже загадка. Не знаю, почему, но я ей не поверила. Она ушла от меня ни с чем (я не собиралась забирать свои слова комиссии обратно). Мы расстались почти врагами. Позже я узнала, что дело с комиссией закончилось для Светланы благополучно. Буквально через неделю она купила квартиру, обставила ее и пригласила туда всю комиссию. Они увидели своими глазами, что у детей появилась квартира, они живут в хорошей обстановке, в нормальных условиях, у них есть вещи, учебники, лекарства. Комиссия ушла ни с чем и вынесла вердикт: не благополучная семья стала исправляться на благополучную. Светлана боролась за своих детей. Я думаю, по — своему она их очень любила, просто была таким человеком… особым, что ли…. Еще позже я узнала, что ту комиссию натравила на Светлану школьная учительница детей-за то, что та не платила ей деньги. А Светлана сама сказала мне, что не платила деньги в школе из принципа, потому, что учительница была грубая и плохо обращалась с детьми. Вот. Собственно, и все. Потом дети исчезли. У меня были из милиции, из прокуратуры… Но я не рассказывала им то, что сейчас вам.

— А как Светлана объяснила комиссии покупку квартиры? Откуда взяла деньги?

— она сказала, что устроилась на работу и взяла кредит на покупку жилья. Но никаких документов не показывала. Я подозреваю, что это не правда. Я имею в виду кредит….

— А где она работала?

— В парфюмерном магазине в центре города. Она работала там совсем недолго.

— Хм…. А после того случая, что вы обнаружили синяки… были синяки еще раз, снова?

— Нет. Больше никогда. Хотя я осматривала детей и потом.

— А как вы думаете, кто мог это сделать? Светлана?

— есть у меня одна версия… Не знаю, насколько она соответствует действительности….. Я подозреваю, что девочку мог избить кто-то из любовников Светланы. Возможно, он даже приставал к ребенку. А потом она узнала об этом и его выгнала, поэтому синяки и раны больше не появлялись….

— звучит правдоподобно!

— Я думаю, что так могло быть. Но это моя версия. Светлана мне ничего не сказала.

Она вернулась в кабинет Сони более задумчивой, чем ушла.

— Ну, что ты выяснила?

— Многое.

— Про комиссию я тоже могу тебе кое-что рассказать. У меня были представители. И я кое-что сделала… Я не считаю, что поступила неправильно… понимаешь, я не подтвердила, что с детьми было плохое обращение и все такое. Эта женщина, Светлана, всегда казалась мне уставшей и нервной, но нормальной и заботливой матерью. И я сказала комиссии, что у детей все нормально и что эту женщину лучше оставить в покое. Понимаешь, я считаю, что детям всегда будет лучше с матерью, какой бы плохой она ни была, чем в детском доме или в приюте. Районная врач поступила иначе, я знаю, но… Но у нас немного разные взгляды. У нее они более советские. Ты ведь расстроилась из-за этой комиссии, правда?

— Расстроилась. Я не думала, что все было настолько серьезно. Что у Светы были такие неприятности. Но меня смущает одна вещь… Как она сумела так быстро от них избавиться, если она не работала в парфюмерном магазине и квартира не была куплена в кредит?

— ты наивная женщина! Ты серьезно не знаешь? Заплатила всем хорошо, вот они и заткнули рот, и сами подсказали, что записать! Про кредит, про магазин, и т. д.

— Но если она заплатила, дала взятку, значит, у нее были деньги?

— Ты слышала про операцию в Германии? Про 60 тысяч долларов? Сначала, когда я это услышала, то подумала, что это пустой треп, но потом… Потом мне позвонила одна коллега, врач из частной медицинской фирмы, и в разговоре сказала, что, мол, везет же тебе с крутыми пациентами! Я удивилась — с какими крутыми? А она: еще бы, такие деньги, да и в твоем районе. Я попросила рассказать, и она мне рассказала, что в ее клинике, у нее проходили полное обследование близнецы перед поездкой в одну из клиник в Германии на дорогую операцию. И что мать собиралась делать эту операцию за свой счет, только бумаги еще не успела оформить. Собиралась оформить позже. И за обследование заплатила 2 тысячи долларов за каждого ребенка. Я узнала фамилию близнецов. Анастасия и Станислав Панченко.

Глава 16

Телефон разрывался, и еще в коридоре услышала этот истерический звук. Это было так странно…. Телефон звонил впервые с того момента, как она появилась в Южногорске. Ни секунды не колеблясь, взяла трубку.

— Добрый день, — сочный мужской бас заполнил все пространство небольшой квартиры, — вы сестра Светланы?

Она растерялась, и от этой растерянности у нее вдруг вспотели ладони.

— откуда вы знаете, что в квартире Светланы находится ее сестра? — это было первым, что пришло в голову. Она брякнула, не задумываясь, и сама испугалась своего порыва — слишком уж походило на допрос. Но тем не менее мужчина на ее вопрос не ответил. Вообще никак.

— Я хотел бы с вами встретиться и поговорить! — сказал он.

— Кто вы такой? — все еще по инерции выпалила она, в глубине души почему-то обрадовавшись (на самом деле она ждала какого-то тайного звонка после кладбища. Даже очень ждала).

— Мое имя вам ничего не скажет, — спокойно ответил он, — вряд ли вы вообще слышали о моем существовании.

— Почему?

— Света не любила афишировать свою личную жизнь!

— Личную жизнь? Вы были ее любовником?

— Можно сказать и так, но… Скорей, близким другом.

— Насколько близким?

— Настолько, что понимаю всю необходимость срочно с вами поговорить!

— Но я еще не понимаю необходимости с вами встречаться. Вы даже не назвали свое имя.

— мое имя — это не главное. Видите ли, я был очень близок со Светланой. Она рассказывала мне такие вещи, о которых больше не знал никто. Странные вещи….

— Например?

— Это не телефонный разговор!

— откуда вы узнали, что в квартире Светы кто-то живет?

— Я видел свет в кухне поздно ночью, а потом навел справки по своим источникам информации… Позвольте мне их не раскрывать. Так я узнал, что в квартире Светланы теперь живет ее родная сестра, с которой она не виделась много лет. Честно говоря, я вообще не знал, что у Светы была сестра!

— Что же вы тогда знали?

— Многое! Например, настоящее место работы Светы, ее дела…

— настоящее место работы?

— И все остальное!

Она призадумалась. Голос звучал серьезно, убедительно, она ждала этого звонка, но все-таки… все-таки… В глубине ее сердца прозвучала какая-то тревожная нотка, похожая на дребезжащую, расстроенную струну… Почему? Этого она и сама не могла объяснить!

— Послушайте, милая сестренка Светы, нам очень нужно встретиться, это важно! Возможно, я сумею вам во многом помочь. Почему вы сомневаетесь? Если вам что-то не понравится в нашем разговоре, вы всегда можете развернуться и уйти!

Развернуться и уйти! Просто сказать! А потом…. Потом это произошло слишком быстро. И, возможно, она даже не хотела, чтобы это произошло, но… Но она выпалила, слишком быстро, не успев задуматься. И не успев саму себя остановить…

— Это ведь вы были на кладбище, верно? На похоронах Светы?

Ответом ей стала небольшая пауза и легкий вздох. Потом он сказал:

— А как вы думаете сами?

— я думаю, что это были вы! Больше некому!

— Тогда зачем вы спрашиваете меня, если все знаете?

— почему же там, на кладбище, вы не захотели со мной говорить?

— Очевидно, были не подходящие обстоятельства.

— А сейчас?

— сейчас — подходящие!

— Ладно. Я не возражаю с вами встретиться.

— Ну и прекрасно! Вы знаете центральный универмаг? Я буду ждать вас сегодня в шесть вечера возле главного входа.

— Сегодня?

— Да. А вы чем-то заняты?

— Нет.

— тогда прекрасно.

— Как я вас узнаю? Вы будете в том же самом пальто. Что и на кладбище? В длинном черном пальто?

— Именно! Продолжайте, пожалуйста! Вы так интересно меня описываете! — (ей послышался легкий смешок), — что же еще вы успели во мне разглядеть?

— Больше ничего. Разве что черные как смоль волосы. А все остальное скрывали большие черные очки. Впрочем. Еще я заметила, что вы среднего роста и очень бледны.

— Вы наблюдательны! Но в этот раз я буду без черных очков.

И повесил трубку. Немного растерянная, она застыла с телефоном в руке. Потом позвонила Жуковской. Но на работе ее не было. Грубый голос рявкнул, что Жуковской сегодня не будет, и вообще нечего сюда звонить! Ее мобильного телефона она не знала. Вздохнув, что Жуковская подождет до завтра, занялась приготовлением обеда, без конца думая о вечернем свидании. Дребезжащая надсадная нота все сильней пульсировала в груди.

Центральный универмаг находился возле вокзала и от него расходилось довольно много дорог. Это был шумный перекресток, где было много людей и машин. Она потопталась на мраморных ступеньках главного входа (немного замерзнув на сквозняке — день был ветреный), потом спустилась на тротуар, прохаживаясь по улице и немного удивляясь тому, что он не спросил, как она выглядит, словно уже ее знал. Потом вспомнила, что действительно, знал, ведь он видел ее на кладюище, и подозрения отпали сами собой. Ей нравилось, что он назначил их встречу в таком людном месте. Это было гораздо лучше, чем какие-то закоулки на задворках города или маленькие подозрительные кафе. Она сама бы не выбрала места лучше! Здесь все просматривалось, все было на виду, и при любом признаке опасности она вполне могла убежать, скрыться в магазине или в толпе. Но постепенно толпа людей стала редеть — сказывался вечер. Становилось все меньше и меньше прохожих и проезжающих мимо машин. Постепенно она осталась в единственном числе возле входа, если не считать девчонки лет 15 — ти, замерзшей маленькой продавщицы горячих пирожков. Ей подумалось, что, даже если б он не знал ее в лицо, то все равно б не ошибся — она одна толкалась на ступеньках, нервно прохаживаясь по улице. Кроме нее одной, возле входа в центральный универмаг больше не было никого. Очевидно, жители Южногорска назначали свои свидания где-то в другом месте. Ветер усилился, стал более холодным и больно бил по ногам. К счастью, было светло, как всегда бывает в апреле, но близкие сумерки уже прикрыли город надвигающейся призрачной мглой. Она взглянула на часы — четверть седьмого! Ее незнакомец запаздывает! Интересно, на свидания с ее сестрой он тоже приходил так? Сквозь стеклянную витрину магазина на нее подозрительно уставилась какая-то продавщица. Вывеска над входом оповещала, что ЦУМ работает до восьми часов. Продавщица пирожков стала собирать свои коробки и считать деньги, вынув мятые бумажки из кармана грязного фартука, и уронила несколько медяков на асфальт. 6.25. Дорожный светофор сменил свои цвета, наверное, раз пятьдесят. На перекрестке остановились два каких-то автобуса, потом они поехали дальше. 6.30. Продавщица пирожков, собрав все свои деньги, коробки и не проданный товар, занесла все свое хозяйство в магазин и понесла куда-то по направлению к подсобке. Она проводила глазами худенькую низкую фигурку. Леденеющие пальцы стали дрожать, а радость от предвкушения странной встречи сменилась недоумением. Странной встречи? Действительно, ненормальнее и не придумаешь…. 6.35. Люди на улице исчезли полностью, оставив после себя лишь несколько мертвых машин. Она ненавидела ждать, ненавидела еще со школы, и своего бывшего любимого мужа ненавидела за то, что он опаздывал на их свидания, всегда опаздывал, минут хотя бы на пять. Внезапно ей дико захотелось позвонить Костику, невыносимое желание поговорить с ним захлестнуло с ног до головы! Она схватила мобильник, и, судорожно его сжимая, слушала родной голос…. У Костика все было хорошо. Он жил у ее подруги, прекрасно ел, учился в школе, сидел за компьютером и очень скучал о ней. И, слушая родной голос, перекрывающий расстояние и время, она забывала и о своей тревоге, и о холодном ветре, и о неприятной ситуации, в которую попала потому, что она ждет. Но наконец их разговор был закончен (хотя она тянула его изо всех сил), и, положив телефон в сумку, она почувствовала холод. И реально ощутила его, взглянув на часы. 6.55. Она ждала целый час, явившись на встречу без пяти шесть, как идиотка мерзла на холодном ветру, не понимая, чего ждет! Он не явился! Посмел не явиться…. Это с его стороны было достаточно подло. Решительно запахнув плащ, она пошла к остановке автобуса — ехать в квартиру Светы, в свой новый временный дом.

Автобус был полон — очевидно, люди ехали с работы. Все сидячие места были заняты. Она пристроилась рядом с кабиной водителя, крепко держась за поручень, слушая радио, по которому передавали песни, рекламу и короткие выпуски новостей. Поставили песню, которая ей очень нравилась. Эта веселая песня всегда поднимала ей настроение, и, закрыв глаза, она вся отдалась во власть любимой мелодии, думая, что на самом деле все не так уж плохо. Песню прервали на середине куплета:

«— мы передаем эксренный выпуск новостей. Подробности о взрыве в центре города! Уже поступила точная информация, что жертв нет. Раненные прохожие получили первую медицинскую помощь и благополучно отправлены домой, серьезных повреждений нет. Напоминаем подробности происшествия: сегодня в 5 часов вечера взорвалась машина, принадлежащая местному бизнесмену. К счастью, машина взорвалась в тот момент, когда хозяин только показался на пороге офиса. Таким образом он остался жив и даже не пострадал. По информации следственного пресс — центра, версию терракта можно откинуть сразу. Скорей всего речь идет о криминальных разборках. Обстоятельства будут выяснены в ближайшее время. Мы будем держать вас в курсе последних событий. Оставайтесь с нами на этой волне». Выпуск новостей закончился, и после короткого рекламного блока зазвучала какая-то другая песня. Она сердито нахмурила брови. Потом пробормотала про себя «надо же! Южногорск всегда казался мне таким спокойным и тихим городом!». Потом задумалась о своем и совершенно забыла про выпуск радио — новостей. К удивлению, этим поздним вечером эуковская была на работе, и голос ее был не таким грубым, как прежде. Скорей — тихим и усталым.

— Вы узнали что-то новое? — спросила жуковская.

— Да, — ответила она. И для храбрости добавила, — у меня появилась очень важная информация.

— Хорошо, — устало сказала Жуковская, — мы с вами обязательно встретимся…. Но только не сейчас. Я слишком загружена работой. Этот взрыв никого не оставил в покое.

— Какой взрыв?

— Южногорск всегда был тихим, спокойным городом. Здесь никогда не происходило ничего подобного. А вот теперь…. Разве вы не слышали новости?

— Слушала. В автобусе. Взорвали машину. Но, кажется, никто не погиб.

— Кажется! — фыркнула Жуковская, — мне от того не легче! Работы завал, все подняты на ноги. Сверху давят, начальство мозги полощет, так что некогда мне искать каких-то сбежавших детей! Извините. Просто я очень устала. Сегодня, кажется, ночью не буду спать. И завтра, наверное, тоже. Может, вы расскажете по телефону? У меня есть свободные полчаса.

Она тяжело вздохнула. Что ж, выбора не было. Это все же лучше, чем ничего. И она в подробностях рассказала о телефонном звонке, о часовом ожидании возле универмага и о том, что никто не явился на эту встречу.

— Плохо, — сказала Жуковская, — очень плохо.

Ее тон стал напряженным и немного злым. Жуковская заметно насторожилась, и по какой-то неопределенной причине сумела передать эту тревогу и ей.

— Почему плохо? Потому, что я не знаю имени того, кто звонил?

— Нет. Не поэтому. Просто я чувствую в этой встрече какой-то подвох. Что-то странное. Почему вы сразу не позвонили мне?

— Я не думала, что это так важно!

— Важна любая новость, любая мелочь! И в следующий раз давайте мне все сразу говорить, хорошо? А то вляпаетесь в какие-то неприятности, и я вместе с вами! Кстати… Вы хорошо разглядели этого человека на кладбище?

— Не очень. Он был в черных очках. Я увидела только то, о чем вам рассказала.

— понятно. Но я не слышала, чтобы у вашей сестры был тайный друг. Это, конечно, возможно, но… Следующий раз, если этот человек вам позвонит, больше не ходите на встречу!

— Почему?

— потому, что это может быть опасно! Или хотя бы позвоните сначала мне.

— если вы считаете, что меня могут убить, то это смешно! Я же ничего не знаю!

— Не говорите глупости! Я слишком устала, чтобы слушать ваши нелепости! И запомните на будущее: вы ничего не понимаете в моей работе, и сколько б ни старались, никогда не сможете понять! Я профессионал в своем деле, и я могу увидеть то, что вы вообще не заметите! Кроме того, связывать факты и события в логическую связку — мое дело, а не ваше! И не пытайтесь вмешиваться в мою работу, и уж тем более делать какие-то выводы! Вы должны мне все рассказывать, все, что узнаете, а уж делать выводы и искать связи между событиями предоставьте мне!

— Но я не понимаю…

— Вам и не надо ничего понимать! Это не ваше дело! Извините, что я говорю с вами грубо, но это единственный способ поставить вас на место, чтобы вы не наделали дальнейших глупостей. Подумать только — отправиться на подобную встречу! О Господи!

— Но я не видела никакой опасности.

— Слава Богу, что я ее вижу! Больше таких глупостей не делайте! Насколько я поняла, вы рассказали мне не все, так? Есть еще кое-что?

— Да, есть.

— Тогда жду вас завтра в шесть вечера. Охрана на входе вас пропустит. Вы расскажете мне все и мы обсудим ситуацию. Но до вечера не вздумайте больше попадать в подобные истории! И не делайте больше таких дурацких поступков!

Жуковская швырнула трубку, оставив ее глубоко разочарованной и даже в чем-то оскорбленной. И это разговор, который начался так хорошо! Подумать только: ей даже показалось, что Жуковская обрадовалась ее звонку! Да что она себе позволяет! Заниматься делами каких-то бандитов, вместо того, чтобы искать двух беспомощных малышей! И еще позволяет себе раскрыто на нее рот, когда каждая минута на счету! С этой женщиной действительно не знаешь, чего ждать. Позже, подумав и успокоившись, и немного остыв, она пришла к выводу, что у Жуковской, конечно, были все основания для беспокойства. Возможно, она сильно испугалась чего-то (правда, непонятно чего). Если б ее убили, хлопот у Жуковской поубавилось бы. Может быть, беспокойство за нее и было той причиной, которая вызвала нервозность и даже хамство? И, дав себе слово завтрашним утром не выходить из дома, она тщательно запрела двери и занавесила окна. И в комнате, ярко освещенной и чистой, ей показалось уютно и спокойно.

Глава 17

Но проснувшись ночью от какого-то обрывистого, тревожного сна, совершенно вылетевшего из ее памяти, она долго лежала с открытыми глазами. Сумрачные, призрачные видения проносились в тревожном потоке как тень отчаяния, страха и крови, надрывая душу и тревожа мозг. Что-то пугающее, с искаженными яростью глазами тянулось к ней, к ее лицу, пульсируя бешенным воплем ненависти, от которого в ужасе замирало все тело, превратившись в кусок льда. Это было страшное видение — и еще более страшное потому, что она не помнила его в точности, и так осталась лежать (в ночной рубашке, прилипшей к телу от ледяного пота), раскрытыми глазами всматриваясь в ночную тьму.

Когда лежать стало невыносимо, она зажгла свет, выпила на кухне холодной воды и понемногу пришла в себя, возвращая в нормальное русло уже связные мысли. Так и пришла к ней эта мысль (спасением от ночного кошмара), пришла цифрами, пульсирующими в мозгу. Четыре тысячи. Тридцать тысяч. Шестьдесят тысяч. Итак, обследование в частной клинике и будущая операция в Германии. Она знала расценки частных клиник, как никто другой. Если б Света не представила твердые доказательства существования у нее больших денег, с ней никто бы не стал даже говорить. Света заплатила наличными четыре тысячи долларов за полное обследование детей. Пришлось так же заплатить сверху — нянечкам, медсестрам, санитаркам, лаборанткам, ассистентам и т. д. Значит, у Светы были деньги! Где она могла их хранить? Итак, четко сформулированный вопрос: где Света хранила свои деньги? Не выдержав, она вскочила со своего дивана и включила люстру. Рассвет застал ее за тщательным обыском (вернее, окончанием тщательного обыска) в квартире сестры. И этот обыск не дал никаких результатов. Простукав подоконники и ящики шкафов, надавливая линолеум и тщетно пытаясь отклеить плитки кафеля в ванной, она не нашла ничего, никакого тайника. Это было печальным разочарованием: единственным в квартире оказался не хитрый детский тайник. Очевидно, света ничего не понимала в тайниках вообще, если уж не разгадала замысел детей. Кроме того, она не нашла ничего, похожего на книжки банковских счетов, банковские карточки или какие-то другие реквизиты. Ничего. Света не хранила свои деньги в банке. А если б и хранила, то наверняка написала бы об этом в своем завещании — точно так же, как написала про квартиру. О таком, как банковские счета, при составлении завещания не забывают. Так же, как и банковских книжек, в квартире Светы не оказалось телефонной книжки. Нужные телефоны были записаны на оборванных листках бумаги и засунуты в тумбочку рядом с диваном, на которой стоял телефон. Там оказались телефоны детской поликлиники, частного медицинского центра, коммунальных служб, какого-то магазина — и ни одного телефона мужчин. Расчетные книжки коммунальных платежей (электричество, квартира, газ, вода) были засунуты в ящик кухонного стола. Других бумаг в квартире вообще не оказалось.

Утром она позвонила рыжей Соне и попросила узнать у коллеги из частного медицинского центра, как расплачивалась Света за обследование детей: наличными, с помощью банка или по перечислению. И если наличными, то в какой валюте. Ответ был получен через полчаса: Света расплатилась наличными, новенькими купюрами по сто долларов. Где же она могла хранить свои деньги? Не в квартире, это ясно. Тогда где? Это было загадкой, которую она пока не могла разгадать. Вопросом, на который не находила ответа. Но она поклялась, что разгадает, чувствуя всю важность. И, поклявшись себе самой, легла спать.

Жуковская немного похудела, осунулась, но, тем не менее, выглядела отлично, и даже умудрилась сделать себе новые гелевые ногти. Она встретила ее, как всегда — полунасмешливо, полунеприязненно, полурадостно и все это вместе.

— Что, не надоело маяться дурью? — весело заявила Жуковская, закуривая длинную ментоловую сигарету.

— Не надоело, — сказала она.

— Ехали бы лучше домой! Вы совсем плохо выглядите! Вы выглядите старой, больной женщиной, не похожей на саму себя. Вы так плохо выглядите, что не похожи даже на ту казенную фотографию, которая в вашем паспорте! Если б я хотела, то могла бы вас арестовать! — Жуковская засмеялась своей шутке. Она не обратила на эти обидные и злые слова никакого внимания, но потом…..

— Да, действительно, я плохо выгляжу. Это оправдано — исчезли мои племянники. А вы — вы, которая по должности и по совести должна их разыскивать, Вы, которая ничего не делаете и не справляетесь со своими служебными обязанностями, вы, с трупами или (дай Бог!) еще не с трупами двоих детей выглядите очень хорошо!

— А вы злая! — Жуковская улыбнулась и заняла свое место за столом, — и умеете кусаться. Слушайте, а вам не приходила в голову одна простая вещь? О том, что детки ваши несчастные и оплаканные просто ушли на улицу, и вольготно живут себе на улице, зарабатывая продажей газет по 5 — 10 долларов в день?

— Они не ушли на улицу, — в ее голосе послышалась горечь, удивившая ее саму, — они не уличные дети. На улице они просто не выживут. К тому же, они больны.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю уличных детей. Мне приходилось их видеть.

— В шикарной частной больнице для богачей?

— И там тоже. И в других местах. Те, что на улице, они не совсем дети. Скорее, уже не дети. И тем, кто, как правило, бросается громкими звонкими фразами об уличных детях, мало дела и до этих слов, и до их судеб. Вы думаете, кто — то из этих детей хотел оказаться на улице? Их просто выбросило туда, и они выжили. А что, по — вашему, им лучше было не выжить? Вы хоть раз в жизни видели ребенка, который мечтал бы об улице, а не о шоколадных конфетах, уютной комнате, мультике по телевизору или добрых, ласковых маминых руках?

— Но у ваших Стасиков тоже не было ласковой и нежной мамы…

— Откуда вы знаете? У них была мама, и это главное! И они любили ее, очень — очень. И никогда бы от нее не ушли.

— В выходные дни мне часто приходится дежурить в опергруппе по городу. И я не раз вытаскивала своры этих деток по подвалам, люкам и чердакам. Вы правы, это уже не дети, и в них нет ничего детского. Они воруют, клянчат деньги, иногда убивают и видят такую грязь, что навсегда забывают о существовании плюшевых зайчиков и мультиков. С моей точки зрения (а эта точка зрения возникал после того, как мы ловили стаю малолетних бомжей, самому старшему из которых было 12, насмерть забивших палками и камнями троих взрослых человек) их нужно как можно скорее отлавливать, помещать в спецприемники или сразу в тюрьмы. А мы так не делаем. С ними поступают гуманней — отправляют в детский дом или в приют.

— Детский дом или приют — та же холодная, страшная улица, только еще хуже!

— Ну, это вы загнули!

— Не загнула! Надо еще посмотреть, какой ад больший — улица или приют.

— Ладно. В конце концов, если ваши Стасики попадутся в какую-то облаву, я их вам верну. Дам ребятам распоряжение….

— Они не попадутся. Их следует искать не там.

— Может, вы знаете, где?

— я не знаю. Если б я знала, я бы их нашла.

— С чем же вы ко мне пришли?

Она открыла сумочку и выложила на стол пачку денег (840 долларов) и с огромным наслаждением наблюдала, как у Жуковской вытягивалось лицо.

— Вы что, с ума сошли?! — брови ее поползли вверх.

— Это деньги детей. Деньги Стасиков. Я нашла их в тайнике у детей. Вы можете себе представить, чтобы два ребенка 6 лет могли заработать такие деньги?

И, стараясь не вдаваться в особые подробности, рассказала Жуковской все. К концу ее рассказа лицо Жуковской стало совершенно другим.

— Это могли быть деньги вашей сестры, отложенные на черный день!

— Нет. Во — первых, этот тайник был очень детским. Во — вторых, мне рассказал о нем ребенок. А в третьих, прятать деньги дома было не в характере Светы. По своей натуре она была транжирой, и деньги у нее не задерживались. Если б она решила собирать деньги, то держала бы их вне дома, чтобы не было соблазна потратить. В банке, например.

Жуковская резко встала из-за стола, оттолкнув стул (так, что стул едва не упал на пол).

— Тогда это то, чего я больше всего боялась. То, о чем я не хотела ни думать, ни говорить. Тайком я прорабатывала эти версии… Но теперь пришло время говорить более открыто. То, что вы нашли эти деньги, подтверждает самое страшное из моих подозрений! Страшней ничего быть не может!

В голосе Жуковской вдруг прозвучало такое отчаяние, что она опешила.

— Я вас не понимаю….

Жуковская уселась на стол.

— Давайте говорить откровенно. Мы с вами взрослые люди. Как вы думаете, каким образом могли оказаться такие деньги в руках 6 — летних детей? Ответ только один. Кто-то охотился за ними, подкупал заранее. Очевидно, подкупал сладостями, деньгами, развлечениями, чтобы втереться в доверие, чтобы дети приняли его за своего и общались с этим человеком без опаски. Нет, это не маньяк. Если б это был маньяк, какой-то псих, мы нашли бы их трупы. Но трупов нет. Значит, человек, который втирался в доверие к детям, преследовал совершенно другую цель….

— какую? — потом, вдруг, лицо ее исказилось от боли, а губы сами собой вытолкнули, — нет…..

— Если детей похитили (а теперь мы имеем реальные основания сделать вывод, что детей похитили), то это могут быть только 2 цели…. — Жуковская сделала паузу, — детская проституция и органы.

В комнате повисло тяжелое молчание. Наконец все было сказано вслух, и никто не решался его нарушить….. Но нарушила первой все-таки она:

— Я думала о том и о другом. Больше об органах, чем о… о первом. Но если это органы, значит, детей нет в живых. А если… если первое… то надежда есть.

— Надежда есть всегда! — зло усмехнулась Жуковская, — даже тогда, когда ее нет! Разве вы не слышали народную пословицу: надежда — ветчина бедняков!

— Вы говорите слишком жестоко.

— Нет. Жестоко то, что я сказала вначале. А это, скорей, справедливо.

— Хорошо. Допустим, органы или… или первое. Но в таком случае они должны пропасть не одни?

— В каком смысле?

— В том смысле… ну, я не знаю, как это верно сформулировать, но…. Но если кто-то выкрал детей на органы, значит, должны быть еще такие случаи! Должны быть еще пропавшие дети! И если это действительно так, то должно быть много пропавших детей, в разных районах города! Это должен быть не единственный случай!

— а у нас много пропавших детей, — Жуковская усмехнулась, — поэтому в ваших словах нет абсолютно никакого смысла. Если бы вы узнали, какое общее количество детей, пропавших по такому небольшому городу, как наш, вы бы упали со стула! Некоторые ссорятся с родителями и уходят из дома. Некоторых манит улица. Некоторые попадают в банды и уезжают в другие города на заработки. Некоторые лезут играть в скалы возле моря, потом проваливаются в какую-то щель и гибнут среди камней. Таких, кстати, больше всего. Некоторые становятся жертвами маньяков, всяких психов. С некоторыми происходят несчастные случаи. Еще некоторые попадают под машины. Видите, сколько всего? Так что выбрать из такого многообразия просто не представляется возможным!

— Это ужасно, но… Но можно же как-то рассортировать… Например, несчастные случаи….

— Не можно! — почему-то рассердилась Жуковская, — с вами невозможно нормально разговаривать! Я говорю вам реальные версии, а вы тут же начинаете строить какие-то идиотские предположения!

— А что вы хотите услышать? Я просто реально стараюсь помочь!

— помогайте лучше в другом направлении!

— В каком?

— Давайте рассматривать, как можно выйти на такие каналы. К примеру, на канал детской проституции.

— Разве вы не знаете этих каналов?

— я знаю только теоретически, сама никогда не разрабатывала. Но вы вообще не представляете себе, насколько это сложно! Эти связи тоньше любой паутины и растворяются в воздухе при любом приближении. Только что была связь, и тут же ее нет. Вот где помощь человека, никак не связанного с прокуратурой, милицией, и будет особенно неоценимой! Если вы сможете найти какой-то источник, пробиться к любой нити, разговорить других людей, увидеть то, что никогда не увидит человек в форме (ему просто не покажут), — это будет бесценно! И вы спасете если не своих Стасиков, то других детей. Ну что? Возьметесь?

— Конечно, возьмусь! Разве у меня есть выход?

— разумеется, я запрещаю вам лезть в какое-то пекло! Но просто говорить с людьми, думать, смотреть в оба глаза, анализировать…. Вам понятно?

— Вполне!

— По тону чувствую, что с вами не оберешься хлопот! Но у меня тоже нет выбора. Итак, детская проституция. Вы знаете, что это преступление особенно рьяно преследуется во всем мире?

— прекратите говорить со мной таким тоном! Я вам не какой-то тупой дошкольник!

— извините. Просто я хотела сказать, что, так как детская проституция преследуется очень сильно, то тем тяжелее выйти на ее след. Итак, где можно искать эти нити. Ну, во — первых, Интернет — сайты. Отслеживать сайты, на которых предлагают порновидео с участием детей и одновременно — интим — услуги. Дело это очень трудоемкое, хлопотное. Нужно безвылазно сидеть в Интернете. К тому же, необходима специальная аппаратура. Открыть и найти такой сайт можно на обычном компьютере, но чтобы его выследить, обычный компьютер бесполезен. Следующее, второе. Это вокзалы. На вокзалах люди, занимающиеся детской проституцией (то есть изготовлением фото, видео, сайтов) часто снимают бездомных детей. За бесплатный обед или шоколадку вокзальная девчонка 8–9 лет с радостью снимется в порнофильме, а за пару монет предоставит и интимные услуги. Как правило, на вокзалах постоянно слоняются стайки бездомных детей, они там работают (воруют, просят милостыню) и подрабатывают у таких вербовщиков. Выследить кого — либо на вокзале необычайно трудно. Необходимо следить не один месяц. И вообще, соваться туда я вам не советую. Там орудуют различные криминальные структуры, и это опасно. Третий канал — это канал официальной взрослой проституции. Для вас он закрыт, но очень хорошо отрабатывается нами. Это вокзалы, гостиницы, газетные объявления, уличные проститутки, частные притоны на квартирах, подпольные публичные дома, рестораны и ночные клубы — короче, все те места, в которых работают официальные проститутки. Но там, где взрослые, не всегда будут и дети. На притон с детскими услугами можно выйти по чистой случайности. К примеру, в ресторанах, гостиницах, ночных клубах, по газетным объявлениям, в подпольных, но известных публичных домах вы детской проституции не найдете. У них свой, накатанный бизнес, они уже привычно работают, им не нужны лишние неприятности. А вот частные квартиры — совсем другое дело. Однажды мы по случайности накрыли такой притон. Там работали девочки 9 — 12 лет, накрашенные маленькие старушки. До сих пор не могу забыть. Это слишком ужасно. Вот такой притон — это то, что нам нужно! Если, конечно, повезет на него выйти. Следующее место, где реально можно встретить услуги детской проституции — это секс — шопы. Секс — шопы в центре города предлагают различные услуги, в том числе и интимные услуги детей. Однажды мы закрыли такой секс — шоп. Но крыша у него была такая сильная, что через две недели он возник на другом месте. Вы можете пройтись по секс — шопам, может, что-то и повезет увидеть, но только пройтись очень аккуратно, не привлекая лишнего внимания. Самый крупный секс — шоп — в двух кварталах отсюда, называется «Амурные игрушки» и держит его уголовник, отсидевший 2 срока за убийства с особой жестокостью, но быстро, с помощью влиятельных друзей, сумевший выйти на волю. По слухам, у него есть детская проституция. Вербовщики из таких секс — шопов работают среди бездомных детей. Как правило, все дети — это бездомные бродяжки, с вокзала или с улицы. Следующее, четвертое место — это места, где часто околачиваются вербовщики. Это школы, детские спортивные клубы и школы, ночные клубы, в которых дают детские дневные представления. Словом, все те места, где легче всего найти и встретить детей. Вот тут вы можете развернуться в волю, тут вам большой простор для деятельности. Вы можете ходить по таким местам, смотреть и наблюдать. Итак, с детской проституцией мы разобрались. Конечно, не со всем, я просто перечислила вам то, что имеет самую большую вероятность. Наша следующая версия — органы. Ну, тут вы более компетентны, чем я! Почему? Потому, что органами занимаются частные медицинские фирмы, особенно — процветающие и крупные. Тут вам просто огромное поле для деятельности! Сказать по правде, мы не встречались с такими делами ни разу. Слухи, сплетни, наводки, обрывки информации — все это было, а конкретно — ни разу. Единственная достоверная информация, которая у меня есть, это информация о частных медицинских фирмах. В государственных больницах с этим строго, они нам пока не попадались. Наверняка вы имеете каких-то знакомых в других фирмах, и они могут рассказать вам что-то более конкретное. Честно говоря, я могу посоветовать вам начать только с этого. Больше по теме органов мне сказать нечего. Если с детской проституцией все понятно и разложено по полочкам, то насчет органов — почти бело пятно.

— Если одна из этих версий верна, то дети могут все еще находиться в городе?

— все может быть. Если это органы — детей нет в живых. Доноров никто в живых не оставит. А если проституция…. Их реально могут вывезти в другой город, но так же могут и оставить здесь. Все зависит от того, кто их выкрал. И для какой цели.

Жуковская поднялась со своего стола.

— что ж, мне пора. Давайте действуйте. Если вам удастся что-то разнюхать, звоните в любой час дня и ночи. А если надоест — возвращайтесь домой.

— Я не вернусь домой.

— Не зарекайтесь! Это будет неправильно. Жизнь переменчива. А надежда — ветчина бедняков.

Глава 18

Зажав в кулаке адреса трех любовников светы (она взяла их у Жуковской напоследок) тяжело спустилась с лестницы. Ощущение было таким, словно ступеньки рушатся из — под ног. Ясноглазое солнышко с тугими заплетенными косичками и скромными губами без тени помады, по велению судьбы превратилось в тусклую электрическую лампочку, заросшую паутиной, с пошло раздвинутыми ногами и безвольным, как тряпка, ртом…. По велению злой судьбы? Когда-то она могла в это поверить! Когда-то, когда не спускалась по ступенькам казенного дома в чужом городе, зажав адреса трех старых уродов, нагло трахавших ее родную сестру….. Мир, наверное, пуст. Он как полый сосуд: будет только то, чем наполнишь. Это люди злы. Жестоки и злы. И жестокой своей, завистливо — подлой злобой делают мир таким.

На улице чуть не сбил с ног порыв холодного ветра. Пыль попала в глаза. Задумавшись, оградившись от пыли рукой (ограждаясь словно от всего мира) она налетела на какого-то парня, который больно стукнул ее в плечо и выбил бумажки из кулака.

— Ой, простите! — парень оказался темноволосым мужчиной в строгом костюме, лицо у него стало злым, нетерпеливым, рассеянным, как от неприятной преграды, и, склонившись вместе с ней над дорогой, он принялся собирать потерянные бумажки. А, собрав, нервно сунул их обратно в ее кулак, и, даже не взглянув. Умчался прочь. Зло и горько улыбнулась своим мыслям. Повод для знакомства… Только в кино. Старуха. Отчаявшаяся, больная старуха, безнадежно бредущая в никуда по пыльной дороге. Это удивительно, но за долю секунды неизвестный мужчина сумел разглядеть ее такой, какая на самом деле она есть. Разглядеть старуху, бредущую по пыльной дороге под порывами холодного ветра. Без надежды. Усмехнувшись этим горьким мыслям, побрела прочь.

Ядовито — рыжий паяц раскачивался на пыльной вывеске из стороны в сторону. Легонько поскрипывал на проволочных блоках, как на виселице. На его пестром картонном костюме расплылось выцветшее, большое пятно — наверное, от дождя. Тот же дождь стер ровно половину улыбки, и пыльное лицо, и так не блещущее ни весельем, ни красотой, превратилось в жалкую маску. В убогую жалкую маску неряшливого, старого клоуна, обреченного доживать свой печальный век на проволочном каркасе вывески, напоминающей виселицу, с фальшивым неуметным весельем улыбаясь разрезом смытых бесконечными дождями губ. В вывеске (был день, и поэтому рекламы над входом не полыхали неоном) не хватало двух букв, и потому название ночного клуба из «АРЛЕКИНО» превратилось в «А.ЛЕ.ИНО», что было еще печальнее, чем рыжий клоун. Клуб находился в небольшом переулке, в закутке, возле него почти не слышался шум машин, хотя близость к вокзалу делала это место достаточно оживленным. Клуб занимал целый двухэтажный дом. Справа, слева и напротив возвышались жилые дома. Не высокие, двух и одноэтажные, как в любом небольшом городе. Был день, и клуб был закрыт. На большие панорамные окна опустили ролеты, а дверь над ступеньками была бронированной. Она посмотрела на часы — совсем рано, к тому же, в будний день здесь наверняка не было детских представлений. Справа от входа виднелся панорамный стенд с разноцветными афишами. Она легко поднялась по ступенькам. Так и есть: во вторник клуб откроется только в 9 часов вечера. Клубная вечеринка… шоу — балет… танцевальная шоу — группа «Бэби»…поет какой-то неизвестный певец… Как же его обозвали в афише? Мартен! Ничего ж себе — Мартен! Можно себе представить эту деревенскую знаменитость. Она презрительно хмыкнула, выражая свое отношение к местному шоу — бизнесу, и стала читать дальше. Детские представления бывают только в 3 дня. В пятницу, в 15.00, в субботу и всокресенье два раза — в 11 и в 15. Так и написано: детское развлекательное шоу — представление «Арлекино». Очень мило! Что ж, значит, в пятницу, субботу или воскресенье ей самая дорога сюда, но кроме этого…. Кроме этого…. Она быстро спустилась вниз и обошла весь клуб. Обнаружила бронированную дверь служебного входа. Дверь была прямо запечатана (так же, как и все окна вблизи) и над дверью горела ярко — зеленая лампочка сигнализации. Печально вздохнув, она вернулась на свое предыдущее место 9 к главному входу), когда вдруг услышала тяжелое дыхание за спиной. Высоченный бритый тип с мускулами, выпирающими из — под черной рубашки, под два метра ростом, тяжело и подозрительно смотрел на нее.

— Вы что-то тут ищите? — неприязненно спросил он.

— А вам что? — довольно смело спросила она, тут же внутренне содрогнувшись своей смелости. Лицо типа стало еще более подозрительным и напряженным. Было видно, что он раздумывает: то ли сразу схватить ее за шкирку и вышвырнуть на другой конец улицы, то ли еще подождать.

— Я охранник! Вы находитесь тут довольно долгое время, хотя клуб закрыт! Что вы тут ищите?

— Кассу! — быстро нашлась она, — разумеется, я ищу кассу, что же еще?

Было видно, что охранник клуба «Арлекин» не привык быстро следить за мыслью, тем более, быстро переключаться на другую мысль. Про себя она подумала, что он наверняка бывший боксер: только боксеры с большим стажем, получившеие слишком много тяжелых ударов по голове, говорят и соображают так медленно и сложно.

— Я ищу кассу. Понимаете, я хотела в пятницу повезти в клуб на представление своих племянников, я приехала к ним в гости из (назвала столицу) и они упросили меня повезти их в «Арлекино». Вот я и решила подойти днем, заранее, и купить хорошие билеты, чтобы их не раскупили…..

Охранник начал что-то соображать, несмотря на ее трескотню.

— Касса закрыта. У нас не продаются билеты заранее.

— правда? Но я же не могла это знать, я ведь не местная, понимаете? Я просто подумала, что….

— В пятницу вы спокойно купите билеты, когда придете.

— Хорошо, я так и сделаю! — улыбнувшись самой очаровательной улыбкой, она пошла вниз по улице, не веря, что так легко отделалась. Охранник неподвижно стоял на месте и подозрительно смотрел ей вслед.

Только удалившись на достаточное расстояние, она вздохнула спокойно и немного расслабилась. Итак, что это было? Ночной клуб, любимое место отдыха местных детей, оказавшееся разбойничьим притоном? В этом милом двухметровом охраннике с боксерским прошлым не было ничего детского, связанного с собачками, мультиками, бантиками и т. д. Даже весь его облик как-то не вязался с образом самого обычного ребенка! Что могли (и могут) делать дети в таком месте? Она вдруг вспомнила подозрительную выпуклость на боку охранника, под рубашкой, выпуклость, в которой самый тупой и не опытный признал бы пистолет. Пистолет под рубашкой! Ей стало не хорошо. Пистолет — уже не шутки. Значит, она столкнулась с чем-то серьезным. С чем-то, что может плохо окончиться, и… На лбу выступила испарина. И потом, она ведь не видела, откуда этот тип вышел! Совсем не видела! Он вдруг появился откуда-то из — под земли. Просто вырос за спиной. Испарина на лбу увеличилась, и стало совсем тяжело. Но что же делать…. Выхода не было. Так же, как и обратной дороги. Пистолет на боку? Ну и пусть! Все равно сегодня вечером (или ночью) она пойдет в ночной клуб «Арлекин». Эта решимость заставила ее мысли течь в другом направлении. Посещение ночного клуба в ее возрасте, да еще и в полном одиночестве, требует особой подготовки. Тем более, что она не знает, какая публика собирается там! И, поразмыслив, она решила предстать в виде, который без труда умела себе придать: в виде богатой дамочки средних лет, пресыщенной всем, с кучей денег, ищущей новых развлечений. Остановившись на этой мысли (и вспомнив, что захватила с собой очень дорогой и модный брючный костюм, она успокоилась окончательно.

Оранжевый арлекин ослеп от электрической лампочки, закрывшей один глаз, и выглядел еще более удрученно. Яркое электричество ночных ламп не шло к нему точно так же, как и дневной свет. Она остановилась на достаточном расстоянии от входа, осматривая нескольких человек, стоявших на ступеньках. До вокзала она доехала на последнем автобусе и теперь печально думала о том, что обратно придется тратиться на машину. На ступеньках клуба стояли молодые люди (от 20 до 23), в кожаных пиджаках, бритые почти нагло, с характерными лицами, четко определяющими вид их работы. Вздрогнув про себя («местная бригада!») она почувствовала, как маленькая частичка ее решимости бесповоротно испарилась. Впрочем, ей было все равно! Внезапно она почувствовала, как что-то кольнуло ее прямо в сердце. Как был жесток и отвратителен этот мир! Как был жесток и злобен, безнадежен и страшен, если убогий картонный паяц над вывеской бандитского притона превращался в самое счастливое воспоминание детства, и ради посещения этого убого пыльного кабака малыши экономили свои копейки на детских школьных завтраках, мечтая о том моменте, когда они переступят этот грязный порог! Это было страшно и отвратительно — детский смысл жизни в детских утренниках, напоминающих пляски на гробе в атмосфере пустых бутылок из — под спиртного, ночного табачного и человеческого гнилья! Как убого и бесповоротно калечил этот грязный взрослый мир податливые детские души, превращая нежных малышей с розовыми пухлыми щеяками в жалкое подобие картонных паяцев, в выцветших от дождя костюмах качающихся на проволоке гнилых ночных кабаков! Ей было страшно. Мелкая, противная дрожь разбегалась по ее телу обжигающими ледяными волнами. Почему происходило так?! Зачем происходило так?! За что?! Электрический свет ночных вывесок и реклам клуба так же, как и оранжевый, ослепиший на один глаз арлекин не давали ответа. Взяв себя в руки, под недоуменными взглядами бригадных она вошла в клуб. Зачем она туда шла? Что хотела найти? На этот вопрос и сама не находила ответа. Просто ей безумно хотелось сделать этот шаг (она чувствовала, что в данный момент он необходим), вот и все. Заплатив вкассу шесть долларов за право входа (это было довольно дорого для маленького провинциального городка) она нос к носу столкнулась с тем самым охранником, с которым беседовала днем, и, не дав ему опомниться. Ослепительно улыбнулась:

— Мне так понравился этот клуб снаружи, что я решила посмотреть, какой он внутри!

Охранник молча, без комментариев, взял ее билет и пропустил внутрь. Раздвинув тяжелые портьеры из нелепого оранжевого бархата, она оказалась в достаточно темном зале, декорированном какими-то абстрактными фигурами среди нелепых тропических пальм вдоль стен. Кое-где висели чучела тропических птиц, и она никак не могла понять, как сочетались тропические птицы с арлекином. Столики и стулья были металлическими, с поверхностями из ядовито — оранжевого пластика, оставлявшего довольно неприятное впечатление. Гремела музыка. Внутри клуба было достаточно много людей. Она успела до начала шоу (шоу начиналось ровно в 10). Официантка усадила ее за какой-то столик, где уже сидели три раскрашенные девицы в модных джинсиках, лет 16, и нелепо хихикали. Девицы замолчали при ее появлении. Было видно, что она не устраивает их точно так же, как и они — ее. Ситуация становилась довольно неприятной. Она встала и пошла к стойке бара. Заказав коктейль с шампанским (который так и назывался — «арлекин») она выложила еще 10 долларов и получила какую-то бурду коричневого цвета с двумя кубиками льда, разноцветным зонтиком и в таком крошечном бокальчике, что его хватило только на 2 глотка. На вкус это пойло оказалось еще отвратительнее, чем на вид (к тому же, явно без шампанского). Неудобно устроившись на высоком табурете, она переключила свое внимание на сцену. На сцене начиналось шоу.

— Скучаешь, детка? — назойливый голос над ухом вырвал из своих мыслей, — надеюсь, за мной?

Она обернулась. Приземистая фигура с гнусаво — назойливым голосом, безликим лицом, в чем-то белом, с супердорогим мобильником, висевшем на тонком кожаном ремешке через всю грудь, со смешным пафосом настоящей консервной банки. Что-то белесое на голове (редкие волосы? Лысина?) — и не разглядеть, что.

— эй, ты случайно не меня ждешь?

Уродливый тип — и морально, и внешне. В его голосе звучало превосходство, словно безнаказанность в своей наглой уверенности в том, что она, эффектная и еще молодая дама со своими прихотями сразу же свалится к его ногам, как множество других. Не в объятия, а именно к ногам, и это чувствовалось в его голосе. Ей стало противно. Ее затошнило внезапно, и остро захотелось вырваться на свежий воздух! Она бы так и поступила, если б не одно обстоятельство. В ее памяти вдруг ясно и отчетливо всплыли лица Стасиков. Лица Стасиков, ходивших в ночной клуб «Арлекин». Она вцепилась в металлический остов табуретки и четким голосом сказала:

— пошел вон!

Она никогда не говорила так резко с мужчинами, но в ее резкости были повинны два обстоятельства. Первое: ее нервы были слишком расстроены, она чувствовала себя настолько не в своей тарелке, что ей было страшно. И второе: уж очень это было приятно — так послать наглеца! Его глаза мгновенно сузились в крошечные злобные щелки (ей показалось: заплывшие жиром, как у свиньи).

— Ну, ты………! — грязное ругательство заставило ее спуститься на землю. Улыбнувшись, она поманила его своим изящным пальчиком:

— иди сюда!

Тот чуть наклонился, глядя на нее, как на сумасшедшую:

— Видишь того парня? (пальчиком она указала на своего знакомого охранника — в тот момент он как раз проходил через зал). Это мой знакомый. Если ты не отстанешь, я попрошу его вышвырнуть тебя отсюда! Хочешь?

— Да кому ты нужна, старая калоша! — он еще пытался сопротивляться.

— а я вот сейчас его позову, и кто старая калоша, мы посмотрим!

Сплюнув на пол, тип ретировался так быстро, что она засмеялась. Это было странно смеяться в таком месте и при таких обстоятельствах, но сделать с собой она ничего не могла. Ее смех (больше напоминающий истерику) внезапно прервал пронзительный детский голосок, мелким жемчугом рассыпавшийся под потолком. Голос пел о взрослой любви, весеннем ветре и маленькой чайке над морем. Она повернулась к сцене, широко распахнув глаза. Три детские фигуры, в каких-то перьях, на высоченных нелепых каблуках, уродливо раскрашенные и оттого очень страшные пели популярную песню. Трогательные личики невинных детей под слоем взрослой уродливой краски выглядели очень страшно. Застыв от ужаса, она смотрела на сцену. Песня сменилось другой. Теперь это была грубая базарная песня популярного эстрадного персонажа, которую постоянно крутят на гулянках в ночных ресторанах. Пьяная компания за одним из ближних к сцене столиков радостно заорала, загыкала, затопала ногами, перемежая свои вопли пьяной отрыжкой. Нелепо кривясь, дети имитировали взрослые движения сексуальных женщин. Мысль, острая, как кинжал, пронзила все ее существо: мысль о том, что детям этим не больше 8 лет. Она повернулась к бармену:

— Кто это? На сцене?

— Шоу — группа «Бэби». Они пользуются у нас большим успехом. Стриптиз и дискотеки всем давно надоели, а это — что-то новенькое! Они выступают во всех клубах и ночных ресторанах. Зарабатывают крутые бабки. Публике нравятся. Иногда мы заказываем их для детских вечеринок, но только тогда, когда вечеринки для их сверстников.

— Сколько же им лет?

— Им? Лет шесть.

Она поперхнулась. Поставила на стойку бокал, чуть на разбив.

— А их родители? Неужели клубы и рестораны специально договариваются с их родителями?

— какие родители? — бармен странно посмотрел на нее и усмехнулся, — это же уличные! Их с улицы подобрали, покормили, одели. Теперь поют. Им еще повезло!

— Почему повезло?

— ну как: стали артистами, выступают в хороших местах, все на них смотрят… А другие… — внезапно бармен покосился на нее и замолчал. Очевидно. Решил, что и так сказал слишком много. Но она так просто не сдавалась.

— Кто же с ними работает? Ну, кто их учит петь?

— Администратор у них есть. Мужик в очках, молодой — видите, сидит возле сцены за столиком? Он их и подобрал. У него вообще-то уже три коллектива взрослых стриптизерок есть, а теперь раскручивает новый проект. Но, честно говоря, эти крошки зарабатывают больше, чем все его стриптизерки вместе взятые! Что со стриптизерок взять? Выйдут, сиськами своими тощими потрясут, всех уже тошнит. А это — изюминка, кураж!

К стойке бара подошли новые клиенты. Бармен переключился на них. Она впилась взглядом в лицо администратора. Дети ушли со сцены, их сменил какой-то полураздетый балет, зрители в зале сразу поскучнели. Она обратила внимание на то, что публику этого клуба составляли люди средних лет, в основном, респектабельные, деловые мужчины. Ее удивило, заставив задуматься, большое количество мужчин. Учитывая, что на сцене еще не появился стриптиз (хотя было далеко за полночь) ей показалось это подозрительным. Она заметила так же, что в зале явно отсутствовали проститутки. Лишь несколько девиц в глубине зала робко жались за столиками и вели себя непривычно скромно для ночного клуба. Внезапно она заметила, что столик, за которым сидел администратор детей, находится возле входа в какой-то коридор. И, не долго думая, она встала и направилась вдоль стены — прямо к этому коридору. Ей удалось проскользнуть незамеченной. Проходя мимо столика, она замедлила шаг. Администратор пересчитывал деньги (пачку долларов, все крупные купюры), а двое мордоворотов лет 40, сидящие вместе с ним за столиком, рассматривали детские фотографии….. На фотографиях были изображены девочки из группы в сценических костюмах, и другие девочки… Без одежды… В вульгарных позах… Пересчитав деньги, администратор кивнул, все трое поднялись из-за столика.

— простите, нельзя. Здесь служебные помещения, — перед ней, как из — под земли, возник молодой парень — охранник (не ее знакомый). Она среагировала мгновенно. Притворившись пьяной, схватилась за стену и заплетающимся языком пробормотала:

— Извините… я ищу туалет…

— туалет направо, — решительно взяв ее под локоть, он подтолкнул ее в нужном направлении. Соблюдая роль, она качнулась. В этот коридор входили администратор детской группы и два мужика. Никаких сомнений не было: в этом клубе предлагались детские секс — услуги.

Глава 19

Она вернулась на свое место за стойкой бара, стараясь держать себя в руках. Ее открытие было настолько страшным, что это было нелегко. В глубине души возникла настойчивая мысль: хорошо бы сюда парочку огнеметов! Испепелить бы, сжечь дотла проклятый Богом притон! И как таких земля носит….. как же Бог может все это терпеть? Мысли были воистину страшные. Нечеловеческим усилием воли старалась держать себя в руках. Плюнув на деньги, заказала сто грамм коньяка и выпила все единым залпом. Приятное тепло разлилось по телу, немного сняло сковавшее ее напряжение. Постепенно она сумела сосредоточиться, и в голове постепенно возник план. Теперь она знала, что кроется под красивой личиной ночного клуба. Оставалось выяснить еще кое-что. Решительно слезла со своей табуретки и направилась в зал, по дороге спросив у одной из официанток, где находится администратор. Та указала ей маленькую нишу в глубине.

— У вас что-то случилось? Какие-то проблемы?

Администратором клуба оказалась солидная дама лет 45 — ти, в строгом, деловом и очень дорогом синем костюме. Она выглядела, как персонаж с обложки глянцевого журнала. По этому лоску вполне можно было представить ее в каком-то крупном банке, в кресле главы солидной фирмы, но уж никак не в захудалом ночном клубе! Действительно, неожиданный типаж для администратора.

Она протиснулась в нишу (под ледяным взглядом ее глаз) и обворожительно улыбнулась:

— О нет, что вы! В вашем заведении все восхитительно, просто замечательно! Просто я хотела вас кое о чем спросить.

— Я слушаю, — абсолютно ледяной тон. Она физически чувствовала, как глаза дамы ощупывают ее с ног до головы, высчитывая стоимость ее костюма, косметики, манеру держаться. Очевидно, осмотр был благоприятен, потому, что дама немного расслабилась.

— Я приехала из столицы и узнала, что в вашем клубе проводятся замечательные детские праздники! Я хотела бы организовать в вашем клубе небольшой праздник для моих племянников, и хотела бы узнать у вас подробности.

— О, конечно! — лед треснул, и лицо дамы расплылось в масляной улыбке, — садитесь, пожалуйста! Я с удовольствием все вам расскажу.

Она терпеливо вынесла монолог дамы о ценах, подсчетах, о том, что лучше обслуживания и концертной программы во всем мире просто нет, и дальше — в том же духе. Цены, названные дамой, были просто астрономическими, но она уверенно сделала вид, что ее это не смущает (должна же была соответствовать своему плану и костюму, купленному за полторы тысячи долларов в лучшие времена).

— Да, я вижу, что у вас все великолепно, лучшего места мне просто не найти. У меня замечательные племянники! Мне так бы хотелось их побаловать! Они все уши прожужжали о том, что они обожают ходить сюда, в «Арлекин».

— Да, по выходным у нас собирается очень много детей! Мы серьезное, солидное и семейное заведение!

Она сделала вид, что роется в сумке (хорошо, что успела выпить коньяк и вовремя схватить себя в руки!). Наконец (все еще играя богатую эксцентричную даму) она вытащила фотографию.

— Посмотрите, какие славные у меня дети!

Администратор вежливо взяла фотографию, но потом лицо ее дрогнуло:

— Пропавшие дети? Я видела их по телевизору!

Она смело встретила ее взгляд:

— Они уже нашлись! В честь этого я и хотела бы устроить им праздник! С ними все в порядке! Это было просто маленькое недоразумение, а совсем не криминал.

Лицо дамы расслабилось:

— О, я очень рада! Я так и думала, что они были у своего отца! Только так и подумала, когда услышала все эти ужасы по телевизору!

— У отца?

— Конечно! На самом деле они всегда приходили сюда в клуб с отцом! О, я их очень хорошо запомнила! А почему — и сама не знаю. Они бывали здесь, у нас, достаточно часто, и всегда с отцом.

— Вы уверены, что это был их отец?

— А кто же еще? Взрослый, представительный мужчина, солидно одетый, а машина у него… Серая красавица, эксклюзивная модель! И так нежно относился к детям, покупал им разные сладости, водил на все наши представления. Они были самыми примерными нашими клиентами. Однажды я подошла к ним, пригласила на следующее представление, на другой день, со скидкой, как постоянных клиентов, а их отец так вежливо ответил, что они прийти не смогут, потому, что в это время у них тренировка. Сразу было видно. Что он так любит детей!

— Они были похожи?

— Нет. Совсем не похожи. Может, потому, что у него солидный возраст, лет 45. Наверное, он намного старше их матери, да? И виски у него седые. Вообще, красивый мужчина: высокого роста, отличная фигура, представительный, волосы каштановые, хоть и с седыми висками, выразительные стальные глаза. Я все время, помню, тогда думала: как можно с таким красавцем развестись? Да еще с человеком, который так любит детей!

— А откуда вы знаете про развод?

— так он сам мне сказал! Когда про тренировку. Потом сказал, что если после тренировки он повезет их в клуб хоть к концу представления, то не успеет доставить детей к матери. Она будет волноваться, потому, что они живут раздельно. А раз раздельно — значит, они в разводе.

— И сколько раз дети были с ним в клубе?

— Раз десять. На протяжении целых двух месяцев.

— А как дети к нему относились?

— Вежливо, с уважением. Но без родственной теплоты. Наверное, потому, что родители в разводе. А он к ним прямо со всей душой!

— Да. Конечно…

— Я рада, что с ними все в порядке. Помню, услышав по телевизору, я так сильно расстроилась, что места себе не могла найти….

— А с другими детьми они играли?

— Не очень. Это были особенные дети, они все время держались друга за друга и не играли с другими детьми, потому я их и запомнила. Мне даже показалось, что другие дети их не очень любили. Но на вашу вечеринку, я уверена, они с удовольствием придут!

Она вернулась в зал, сжимая в руках визитку администратора с номером телефона, клятвенно пообещав позвонить насчет вечеринки на днях. Теперь ее пребывание в клубе становилось даже опасным. Ей оставалось только одно: вернуться домой. Шоу закончилось, в клубе началась дискотека. Под шумок она тихонько выскользнула из зала.

На улице моросил дождь. Ледяной ветер окутал тело пронзительной дрожью. Захотелось вернуться в тепло и, плюнув на все деньги, выпить еще коньяка. Но это было именно то, что она не могла сделать. Она остановилась под яркой неоновой вывеской, подставляя лицо дождю. Группа бригадных по — прежнему стояла возле входа. Но это были совсем другие бригадные, и совсем другой дождь. Все напоминало промокшие, не складные декорации не удавшейся сказки, и ей отчаянно, болезненно захотелось, чтобы все это было не на самом деле. Чтобы это был сон, в котором сглаживались все острые углы, и чтобы так окровавлено. С мукой не рвалась душа, через бездну, через адскую безнадежную пропасть. Чтобы смазанные картинки расплывшихся декораций смазались в пустоте. Сон. От которого можно проснуться. Рыжие мячики неоновых ламп прыгали под ногами в дождевых лужах. Взгляд упал на рекламную вывеску (освещенную с роскошью, не как днем). Это переливающееся разноцветное пламя становилось акцентом, к которому поневоле приковывались человеческие глаза, застревая на отпечатанных в типографии строчках… «Лучшее детское шоу! Мир откровений для вашего малыша! Фестиваль детской моды в ночном клубе «Арлекин». Только в эту субботу показ лучших моделей весеннее — летнего сезона! Участвуют модели от 4 до 8 лет! Не упустите шанс превратить своего обычного малыша в модного супербэби! Лучший фестиваль детской моды в области! Ваш приглашает семейный центр отдыха «арлекин». Приходите вместе со своим ребенком».

Кусочек рекламного плаката выбился из — под стеклянной витрины и мок под дождем, напоминая выцветшую блеклую тряпку. Дождь оставлял длинные полосы на стекле. Чем-то похожие на самые горькие слезы.

Она нерешительно сделала шаг назад. Что же делать? Что же теперь делать? Ведь это бессмысленно — бороться против целого мира! Против целого моря хаоса, беспредела, в котором властвует такой вот шик! Супербэби… афиша трепетала на ветру — жалкая, как клочок мусора. Ей вдруг захотелось вцепиться ногтями в это стекло, разбить его. А потом умереть! Умереть от этого невыносимого отчаяния, от этой чудовищной лжи и боли! Что может сделать одна, совсем одна против всех, против страшного кровавого молоха алчности, денег, приносящего на свой алтарь маленькие безгласные жертвы. Маленькие нуждаются в защите. Какие жестокие, избитые слова! Кому, как ни ей, знать, в какой именно защите нуждаются эти дети! Как тяжело бесправному маленькому существу уберечься от когтей этого молоха, опаляющего детскую нежную кожу своим зловонным дыханием. Что может сделать она одна против этой толпы злых существ, с карманами, набитыми долларами, хамством, наглыми мордами бандитов, считающих, что им позволено все? В том числе — пожирать детские кости открытием таких клубов. Не напоминает ли этот неравный двубой схватку смешного рыцаря с ветряными мельницами? Что может сделать она одна против целого мира? Ответ пришел из глубины ее, из темноты, из кровавых ошметок, в которые превратилась ее душа, из воспаленной раны, которой покрылась корка ее мозга… Найти Стасиков! Вытащить их из этой бездны! Сделать все и спасти! Это реально, и это единственное, что она может. Найти Стасиков! Во что бы то ни стало! Сосредоточившись на этой мысли (сформулировав ее вслух, она словно глотнула свежего воздуха, словно начала новую жизнь), она не обратила внимание на какую-то иномарку, забрызгавшую ее костюм грязью. Какое значение имеют пятна грязи! Все это — просто чушь по сравнению со всем остальным!

Машина скрылась за поворотом. Дождь усилился. Бригадные вошли в клуб. Она нервно передернула плечами и пошла по направлению к автобусной остановке на выходе из переулка. Было начало третьего ночи. Разумеется, автобусы в это время не ходят. Она надеялась остановить машину, в крайнем случае, заказать по мобильнику такси. Ее шаги четко печатались под сводами переулка.

Дальше все произошло очень быстро. Так быстро, что напоминало ускоренную перемотку видеопленки. Она прошла несколько шагов, как вдруг шум за спиной (на который вначале не обратила внимания) превратился в отраженные фары на чьем-то оконном стекле. В переулке мчалась машина — на огромной скорости, темная, как металлический гроб. Машина мчалась прямо на нее по тротуару. Подсознательное шестое чувство (которое есть у каждого человека в момент беды) высветило ярким сигнальным огнем то, что эта машина собирается сделать. Машина намеренна ее сбить! Вернее (ей подумалось, что получилось достаточно глупое высказывание) кто-то пытается сбить ее машиной. Темный корпус надвигающегося монстра отрезал возможность прижаться к стенке дома или спрятаться в подъезде (вернее, никакого подъезда там не было). Переулок был ровный, прямой, без деревьев. Спрятаться в нем было негде. Она побежала вперед, отчаянно размахивая руками, даже попыталась кричать, но вместо крика вырвался ком воздуха, больно оцарапав ее горло. Дальше — все произошло так же быстро. Машина почти прикоснулась к ней, когда какая-то неизвестная сила подняла ее над землей и со всего размаху бросила в огромную лужу, воняющую болотной тиной. Она упала лицом вниз, подняв фонтан грязи, что-то зловонное, осклизлое, тошнотворное прикоснулось к щеке. Сила, в которой опознала две неизвестные мужские руки, снова подняла ее верх, а к ее лицу сильно прижали (просто вдавили) какой-то мягкий предмет со сладковатым запахом (в котором признала запах хлороформа). Все закружилось, завертелось и умчалось в черную бездну. Сплошную черную бездну, накрывшую своей непроницаемой густой пеленой.

Она пришла в себя от боли в правой ноге и в спине, и, открыв глаза, долго не могла понять, где находится. Правая щека лежала на чем-то шершавом и твердом (она подумала, что это может быть только камень). Постепенно зрение начало возвращаться и с огромным удивлением она обнаружила, что лежит вся скрюченная, в неудобной, искривленной позе телом на лестнице, а головой — на лестничной площадке. Она лежала на лестнице на правом боку, опираясь спиной о металлические перила. Очевидно, она пролежала так достаточно долго, потому, что в ногу врезались бетонные ступеньки, а в спину — металлический прут, и от этого нестерпимой болью пульсировало все тело. Волны боли посылали отчаянные сигналы в мозг. Она попыталась пошевелиться — но не тут-то было! Наконец ей удалось переместить ногу так, что она стала болеть чуточку меньше. Но после этого вторым испытанием стала тошнота. Ее тошнило так невыносимо, что лишь огромным усилием воли удалось подавить жуткие позывы к рвоте. Наконец ей удалось пошевелить руками и осмотреться. Парадная была тускло освещена лампочкой, едва тлевшей под потолком. Это показалось ей знакомым. На лестничной площадке были двери трех квартир, но еще большее удивление вызвали цифра, которая была на центральной двери! Номер ее квартиры! Неужели кто-то привез ее сюда и положил прямо под дверь? Шок был настолько сильным, что она села. Костюм был в плачевном состоянии. Ткань превратилась в потертые, заляпанные грязью ошметки. Туфли выглядели еще хуже: все в грязи, а на левой сломан каблук, причем полностью, держался только на какой-то нитке. Но тем не менее и часы, и украшения (серьги, цепочка и два золотых кольца) были на месте. А на лестничной площадке (там, где когда-то лежала ее голова, только рядом) находилась ее закрытая сумочка. В полном замешательстве схватила ее в руки. Прикосновение к знакомой вещи помогло собраться с мыслями. Она открыла сумку и проверила содержимое. Все в полном порядке. Деньги, телефон. Косметика. В том числе — и ключ от квартиры. Кое-как ей удалось подняться на ноги, добраться до двери и вставить ключ в замочную скважину. Каждое движение давалось телу все легче. Очевидно, ее тело просто затекло от долгого лежания в неудобной позе, а физических повреждений не было. Она взглянула на часы: четверть шестого. Рассвет. Поэтому все в парадной было таким серым. В квартире тоже все было серым. Утренний свет лился в раскрытое окно. Острый порыв тошноты чуть не сбил ее с ног. Она с трудом добежала до ванной, упала на колени перед унитазом и ее мучительно вырвало. На лицо были все симптомы отравления хлороформом. После рвоты стало намного легче. Ей удалось подняться на ноги и зажечь свет. Из зеркала на нее смотрело перемазанное грязью, перепуганное лицо. Пряди волос, вымазанные в какой-то грязи, жалко обвисли вдоль щек, как уши попавшего под дождь спаниеля. Она усмехнулась сама себе (видел бы ее кто — то!) и попыталась восстановить ясность происшедшего. Кто-то схватил ее и не дал попасть под колеса машины. Кто-то швырнул ее в лужу, потом прижал к лицу тряпку с хлороформом, а после всего этого отвез домой и бессознательную положил на лестничной площадке, прямо под дверью квартиры. И этот кто-то знал ее адрес — не ошибся. Он доставил ее прямо к дверям! Кто же это был? Одно она знала точно: это был мужчина, к тому же молодой и сильный (она помнила, как легко он поднял ее в воздух — прямо как перышко!). И этот мужчина знал адрес квартиры Светы. Значит, он не раз бывал в доме у ее сестры. Кто-то из многочисленных любовников Светы. От всего этого можно было сойти с ума! Она почувствовала, что в голове у нее просто мутиться! Интересно. Почему этот кто-то не дал ее убить? Может, он на ее стороне? Какая чушь! У нее же просто нет никакой стороны! Кому еще, кроме нее одной в целом мире, нужны Стасики? Ладно. Со всем этим она разберется потом. Со временем. И обязательно найдет этого загадочного спасителя. А пока… Она включила горячую воду и стала лихорадочно срывать с себя одежду. Ее преследовало только одно желание: вымыться!

Глава 20

Резкий звук, похожий на удар, прорвался сквозь окружающую ее тьму. Она хотела слезть с постели, подняться, но не могла — свинцовая плита весом в тонну упала прямо на грудь, придавливая к земле, и под этим грузом не могла (да и не хотела) пошевелиться. Сна не было. Она не заснула, просто провалилась в липкое тяжелое забытье, словно с головой погрузилась в черную зловонную жижу, в которой не разглядеть ни неба, ни дна. Но резкий звук преследовал ее сквозь толщу черной густой воды. И это было так, словно кто-то посмел ее ударить. Наконец сползла с кровати (вернее, упала — прямо на пол, больно стукнувшись руками и коленями) и постепенно смогла прийти в себя. Смогла даже взглянуть на свет, хотя полностью открыть глаза было все еще больно. Было начало третьего дня. А резкий звук был истерикой разрывавшегося телефона. Кто-то звонил ей так настойчиво, что… мысли потекли в другом направлении. В направлении темного происшествия ночью. И в направлении множества других странных происшествий, продолжающих с нею происходить.

— Ну наконец — то! — в голосе Жуковской было не свойственное прежде ей раздражение, и даже что-то, напоминающее тревогу, — а я уже думала вызывать опергруппу и выезжать по адресу! Что с вами произошло?

— Ничего, — она облизнула пересохшие губы, — я была дома.

— Я звоню с десяти утра! Никто к телефону не подходил. Я уже перепугалась.

— Я спала.

— Спала?! До четверти третьего?!

— Я…. Я приболела немного…..

— Что с вами?

— ничего страшного. Наверное, чем-то отравилась.

Внезапная мысль зазвучала с настойчивой ясностью: почему Жуковская так нервно ей звонит? Почему звонит именно после того, что произошло ночью?

Она постаралась, чтобы голос ее звучал спокойно.

— А, собственно, что произошло? Зачем я вам?

На другом конце трубки повисло молчание. Оно длилось не долго, но было достаточно характерным.

— У нас появилась новая версия. Я хотела вам об этом рассказать.

— Какая версия?

— О том, что детей могли украсть цыгане.

Голос прозвучал так, что становилось ясно: Жуковская врет. Цыгане. От напряжения у нее вспотели даже ладони, а все тело словно бросило в горячую, раскаленную кровяную волну. В памяти до боли отчетливо встала уродливая фигура мятого оранжевого паяца, и фотографии, рассматриваемые за круглым столиком….. Фотографии детей с раздвинутыми ногами… Детей не старше шести лет…. В ее теле бешено пульсировали тысячи злых, отчаянных пульсов, перегоняя по жилам закипевшую от возмущения кровь.

— И ради этого вы звонили все утро?

— Видите ли, эта версия теперь представляется нам наиболее вероятной. Под Южногорском остановился целый табор бродячих цыган. А всем известно. Что цыгане воруют детей, оставленных без присмотра. Вот мы и подумали….

— табор проверяли?

— Что?

— Нашли детей в этом таборе?

— Нет, но….

— Не надо мне врать! — от напряжения она закричала, и сама перепугалась собственного крика. Но тем не менее этот крик, вырвавшийся из самых глубин ее существа, помог как-то снять напряжение. Потом, решив кинуться с головой в разверстый прямо перед ней омут, она спокойно добавила:

— Этой ночью я была в клубе «Арлекин».

— Да? — ей показалось, что Жуковская растерялась.

— Да! — пульсы рвали кожу, и она не видела необходимости сдерживаться, — в этом клубе откровенно торгуют детьми! Уличные дети шести лет поют на сцене после полуночи, а потом администратор группы открыто предлагает их всем желающим! Это не клуб, а притон детской проституции и порнографии! В клубе открыто предлагают детские интим — услуги состоятельным людям, а вы мне говорите о каких-то цыганах?! И все это происходит прямо у вас под носом, а вы постоянно прикидываетесь какой-то дурочкой!

— Пожалуйста, потише! — в голосе Жуковской прозвучал настоящий лед, — честно говоря, я впервые такое слышу! Клуб «Арлекин» — очень солидное заведение с прекрасной репутацией! В этом клубе все абсолютно чисто! Мы не раз проводили проверки и….

— какие проверки?! Какая репутация?! — ей показалось, что сейчас она лопнет от бешенства, — конечно, проверки ничего не показали! Они узнают заранее о проверках и все прячут!

— Ваши слова никак не обоснованы! У вас есть доказательства!

— Нет, но я видела своими глазами.

— Тогда вы все выдумываете! Это прекрасный клуб для семейного отдыха и такое происходить в нем просто не может! Что вы вечно сочиняете какие-то истории? Сочиняете такой нелепый бред! Наверное, вы напились в этом клубе, залились коньяком до ушей и приняли свои пьяные галлюцинации за реальность!

Коньяком…. Что-то кольнуло ее в грудь. Она спросила в лоб:

— откуда вы знаете, что я пила в клубе коньяк?

— Но… я… вообщем… Да идите вы к черту с вашими нелепыми предположениями! Я позвонила как друг, потому, что очень заинтересована в судьбе этих детей, думала обрадовать тем, что следствие будет двигаться еще в одном направлении, а вы… С вами просто невозможно разговаривать нормально! Вы злобная неудачница, поэтому клевещите на всех, кого видите перед собой! Просто жалкая неудачница, и этот поток словесного зловония все, на что вы способны! По — настоящему мне следовало бы арестовать вас за клевету и проучить распускать свой грязный язык! Но я не сделаю это потому, что просто вас жалею. В дальнейшем, я думаю, наше общение можно будет считать законченным.

— Я не понимаю… А кто говорит про детскую проституцию и про все остальное?

— но я же имела в виду совершенно другое! Я имела в виду вокзалы, грязные притоны, заброшенные дома, улицы, пустыри… А не приличные заведения! Вы не способны ничего понять! Перевираете любое слово, делаете нелепые выводы… все. У меня нет времени слушать подобный бред. Прощайте!

И Жуковская швырнула трубку. Возвращая трубку на свое место, она поймала себя на мысли, что улыбается. Гнев редко дает хорошие советы, но в этот раз ей повезло. Она попала не в бровь, а в глаз! Прямо в глаз! Да, но… Но зачем же звонила Жуковская? Ответ пришел так быстро. Что она растерялась. Жуковская звонила проверить, жива она или нет! И если жива, то в каком она состоянии. Из этого можно сделать только один вывод: Жуковская знает о ее походе в ночной клуб «арлекин». А если так….. она вздохнула. Что ж, все станет ясным, если дойти до конца. А следующий шаг в этом направлении вырисовывался довольно ясно. Это частный медицинский центр, где дети проходили полное обследование. И где они наверняка назвали вид спорта, которым занимались. Если дети ходили на тренировки, то куда именно, она узнает только там. При полном обследовании детей с такими патологиями факт занятий спортом не мог остаться без внимания. Значит. Медицинский центр — следующий шаг на ее тяжелой дороге. От принятого решения ей сразу стало легче. Она задумчиво повертела в руках телефонную трубку.

— Слушай, ну ты и гуляешь! Целые дни тебя по городу разыскиваю! — в голосе Рыжей Сони звучало нетерпение, — наверняка, есть новости. Ну, рассказывай!

— Да никаких новостей, — легко улыбнулась, — и я не гуляю. Меня нет дома, потому……потому, что я целые дни мотаюсь по городу и еще ругаюсь с милицией. Они теперь считают, что стасиков украли цыгане.

— Ну, это полная чушь! Они просто вешают тебе на уши лапшу — сначала люки и провалы в скалах, потом цыгане…..

— Мне нужен адрес того частного центра, где обследовались Стасики. Ты помнишь?

— Адрес помню хорошо (продиктовала), а название совершенно вылетело из головы. Эти все центры называют так замысловато, что сам черт ногу сломит! Дерьмо! Куча денег, а мозгов — ни капли! Только деньги у людей гребут. После этих центров все лечатся у нас, в бесплатных государственных поликлиниках. Они нагадят, а мы вытаскиваем с того света! Помню, мне рассказывали случай, когда…

— Много пациентов твоей клиники проходят обследование там?

— ты что, смеешься? У меня же юедный район! Да ты сама посмотри вокруг — сплошные новые коробки. Их понастроил местный завод Олега Телаева, этот завод и давал квартиры своим рабочим. Здесь живут только бедняки. Это район бедняков. Те, кто побогаче, давно перебрались поближе к центру. Да у меня есть такие семьи, которым лекарства не на что купить! Анальгин, к примеру! А ты говоришь — обследования за тысячи долларов! Да здесь почти у каждой семьи самая большая ценность 5 или 10 долларов одной бумажкой, отложенные на черный день! Ты что, собираешься пойти в этот центр? Только учти, о нем в народе идет очень плохая слава! Во — первых, они так просто с улицы не принимают, к ним надо по телефону записываться, а сам центр закрыт. А во — вторых, была одна темная история…. Они испытывали какие-то немецкие лекарства без лицензии, на людях. И несколько пенсионеров умерло. Скандал едва удалось замять. Но деньги у них безумные! Просто огромные деньги!

— Ладно, на месте разберусь. У меня к тебе еще один вопрос. Куда отправляют уличных детей? У вас проходят лечение такие дети?

— нет. Их отправляют в приют. Там другие врачи. Приютов два. Один государственный, и это хуже ада: переполнен, денег нет, еды нет, работают там одни алкоголики, детей бьют… Словом, дети там долго не задерживаются. И второй приют открыли частным образом при какой-то церкви. Там условия получше, у них кучи спонсоров, но. К сожалению, мест мало, на всех нуждающихся просто не хватает.

— ты можешь узнать для меня адреса?

— Постараюсь. Зачем тебе это нужно?

— очень нужно! Пожалуйста! Кстати, у меня есть и последний вопрос…. Честно говоря, я хотела задать его при первой встрече, но все не решилась. Теперь, наверное, время. Скажи, на твоем участке были пропавшие дети?

В трубке послышался тяжелый вздох.

— Я все время ждала, когда ты об этом спросишь. Да. Были. Несколько случаев. Человека четыре или пять. Некоторые случаи я очень хорошо помню, потому, что такое невозможно забыть. Была маленькая пятилетняя девочка. Она играла во дворе и исчезла. Ее труп нашли через несколько дней в лесопосадке за городом. Ее изнасиловали и она умерла. Причем изнасиловали несколько взрослых человек. Их поймали. Трое сутдентов, которые так развлекались. Сынки богатых родителей, учились в столице. Приехали сюда на каникулы. Тогда в городе были сильные волнения. Люди их чуть не поубивали. Потом помню случай, когда пропала еще одна девочка, 9 лет. Она не вернулась из школы. Ее так и не нашли, тело тоже. Несколько детей провалились в расщелины между скал. Некоторых вовремя нашли, и они выжили, а некоторые погибли. И, конечно, Сережа Анкин. Вот этот случайя никак не могу забыть. Это был замечательный пятилетний мальчик из неблагополучной семьи. В семье было четверо детей, родители пили. Отец баловался наркотиками и в конце концов угодил в тюрьму. Мать все время пила. Дети росли на улице. Об исчезновении мальчика сообщила воспитательница детского сада — ребенок не показывался в садике пять дней. Она позвонила в милицию. Мать даже не обратила внитмания на отстутствие мальчика, но страшие дети рассказали, что ребенок пропал, когда играл во дворе. Но дети не обратили внимания: он часто говорил, что хочет уйти и жить на улице, что на улице лучше, чем дома. К тому же у него были друзья — какие-то старшие уличные дети, которые продавали газеты на перекрестках. И дети решили, что Сережа ушел с ними. Тех детей нашли, но в их логове в люке теплотрассы Сережи не оказалось. К томуже, его не видели. Прошел месяц со дня исчезновения мальчика, как вдруг мне позвонила соседка Сережи, женщин чья квартира расположена рядом с квартирой семьи Анкиных. Она сказала, что видела сережу, который тяжело поднимался по лестнице, держась за стену. Он был страшно худой, изможденной и весь в крови. Кровь капала прямо на лестницу. Она бросилась к нему, подхватила его на руки и хотела отнести к себе, как дверь квартиры Анкиных отворилась. Выглянула мать Анкина, на удивление трезвая, а с нею — двое незнакомых мужчин. Мамаша принялась на нее кричать, вырвала ребенка и занесла к себе, мужчины все время пытались помешать соседке взять ребенка, а потом один из них сказал, что если она будет вмешиваться, то он ей башку разобьет. Соседка оказалась не робкого десятка. Она позвонила в милицию и мне. Я мгновенно помчалась в ту квартиру — вместе с участковым, за которым я заехала. Сначала дверь нам никто не хотел открывать, но когда милиционер пригрозил ее выломать, нам нехотя открыла мать анкина. Она была сильно пьяна. Двое мужчин убежали при нашем появлении. Других детей в квартире не оказалось. А мальчик лежал на полу в ванной… очевидно, его хотели положить в ванну, но уронили. Он был сильно избит и ужасно истощен. К тому же его организм был страшно обезвожен. Нужно было везти его в больницу, и немедленно. Но как только я приехала в больницу, он умер у меня на руках, не приходя в сознание. Мать арестовали. Протрезвев, она ничего не могла вспомнить. Ни то, как появился избитый ребенок, ни почему его отнесли в ванную, ни кто эти мужчины, ничего…. Ее обвинили в убийстве ребенка, в том, что она его избила, и посадили в колонию, где она и умерла через несколько месяцев. Детей забралив приют. Кстати, в тот самый государственный приют, о которой я тебе говорила раньше. Дело на том закрыли. Но кое-что не шло у меня из головы. Понимаешь, эта женщина не могла избить так ребенка! Удары наносились с большой силой, и не один день. На его теле было совершенно застарелые раны и синяки, которым было никак не меньше месяца. Я специально осматривала тело. Его били долго, и не один день. К тому же — организм был сильно истощен, обезвожен, ребенок не один день находился без пищи и воды. Состояние организма и травмы были такими, что…. Словом, его никак нельзя было спасти! Кроме того, месяц ребенок не находился в квартире матери. Его никто не видел там, а ведь после исчезновения туда постоянно приходили и милиция, и воспитательница, и районный врач из нашей поликлиники, и… кого там только не было! Ребенка невозможно спрятать так, чтобы никто его не обнаружил в разное время! Нет, он просто вернулся в таком состоянии домой — но откуда? Это вопрос! Мать к его смерти не могла иметь никакого отношения. Я пыталась все это сказать в милиции, но меня никто не стал слушать. Им надо было просто закрыть дело — и все. Они его и закрыли. А то, что женщина умерла в колонии — просто стечение обстоятельств. Все это я никак не могу забыть! Это был такой красивый мальчик. Золотые волосы…. Огромные голубые глаза… Как маленький ангел.

— Он был здоровый?

— Что? А, да. Он был абсолютно здоров. Крепенький, сильный малыш. Удивительно для такой семьи.

— Это был единственный случай смерти?

— Это был единственный случай, когда пропавший ребенок вернулся! Ты меня понимаешь? Вернулся откуда-то в таком страшном состоянии! Это потрясло меня намного сильней, чем ты думаешь. Очень страшная история…..

— Где же он был целый месяц? Где его мучили?

— Я бы хотела это узнать! Но когда яувидела его в квартире, он был уже без сознания. А от матери ничего нельзя было добиться. Есть, правда, два обстоятельства. Я никому не рассказывала о них, но тебе расскажу. Во — первых, он кое-что прошептал соседке на лестнице… Когда она только увидела его и подхватила на руки… Она не рассказала об этом в милиции, только мне. Мальчик прошептал довольно внятно и четко: «Клоун плохой». И второе. Это увидела уже я, потому, что я держала его на руках по дороге в больницу. В милиции я не сказала об этом, но тебе скажу. У него в волосах была солома! Настоящая солома песочноо цвета, как бывает в деревне. Странно, правда?

Очевидно, мрачное здание из бурого кирпича и было частным медицинским центром. Она стояла на противоположной стороне улицы и смотрела на него. Мрачное двухэтажное здание было закрыто наглухо, и первым взгляд поражала массивная бронированная дверь. Вторым были окна, наглухо закрытые массивными ролетами, совсем не пропускающими свет, хотя стоял белый рабочий день. Здание оставляло тяжелое неприятное впечатление. Чем-то было похоже на тюрьму. Ну уж никак — на больницу. Никакой вывески, только выписанный краской номер дома. Да, так просто в него не попасть. Она стояла и думала, что делать, когда ее внимание привлекла крошечная латунная табличка рядом с бронированной дверью. На табличке что-то было мелко написано — и не разглдеть! Она шагнула через дорогу и подошла совсем близко к двери. Не ошиблась. Действительно, название учреждения. Но, прочитав, застыла на месте, не в силах двигаться или думать. На табличке было написано: «филиал города Южногорска. Частная медицинская компания ИНФОМЕД».

Глава 21

Строительная компания находилась в повале, в далеком районе, и выглядела так убого и бедно, что она растерялась. Ее вывеска представляла собой пожелтевший листок с кривыми буквами, отпечатанными на компьютере. В названии фирмы была грамматическая ошибка. Отправляясь сюда, она прекрасно отдавала себе отчет, что идет на сложности и если эти сложности будут такими же, как в медицинской фирме, то в строительную компанию (как и в остальные две) она может просто не попасть. То, как нелепо стояла перед закрытой дверью филиала «Инфомед», прочно отпечаталось в памяти. И как, грустно постояв напротив этой двери (так и не открывшейся перед ней) пошла прочь. Теперь в своей записной книжке она отвела три листика и озаглавила их: судовладелец, банкир, строитель. Собственно, именно с этого она собиралась начать, если б не обстоятельства. Впрочем, три любовника ее сестры были одной из главных составляющих плана поисков. Мимо такой важной детали, как трое мужчин, близко знавших ее сестру, она пройти не могла. Всю ночь размышляя, с кого начать, она остановилась на строителе. И вот теперь, рядом с его фирмой, она испытывала чувство глубокой растерянности! Она шла к богачу, к влиятельному человеку, способному содержать молодую красивую любовницу, а попала в какой-то нищий офис, горе — бизнесмен, владелец у которого, еле — еле сводил концы с концами. Внезапно из подъезда вышли двое людей: это были совсем молодые парни (не старше 20), в рабочих комбинезонах, запачканных известкой. Один из них держал моток металлопластиковых труб. Значит, какая-то жизнь в конторе все-таки теплится! Она решила рискнуть. В маленькой полутемной комнатке было душно, накурено и тесно. Какие-то люди толпились возле двух покосившихся столов, курили, орали, пили пиво, размахивали руками. Это были мужчины разного возраста, все — в рабочей одежде. Большинство из них выглядели как заправские ханыги, но были и вполне приличные. Ее появления никто не заметил и в растерянности она осталась стоять возле двери. Ничего ж себе офис! Похоже на какой-то участок ЖЭКа! Наконец к ней обернулся пожилой мужчина с красным лицом. На нее пахнуло сильным запахом дешевого спиртного.

— Красавица, кого ищем?

— Директора.

— А он по телефону болтает! Да ты иди, ради тебя он точно освободится!

— Куда идти — то?

— А вон в глубине дверь.

Она отворила низенькую покосившуюся дверь и оказалась в совсем тесной и узкой клетушке, ярко освещенной лампой дневного света. За письменным столом сидел человек. Это был мужчина лет 50, очень полный, с грубым, некрасивым лицом, неприятными глазами, квадратным подбородком и мясистым носом. В голове мелькнула мысль, что такого любить можно только за деньги! Сам кабинет выглядел очень бедно., а телефон, по которому разговаривал мужчина, был очень старой модели. «такие сейчас и не выпускают» — подумалось ей. На мужчине был темный костюм и простая клетчатая рубашка, никак не вязавшаяся с обликом героя — любовника. Увидев ее, положил телефонную трубку.

— Вы ко мне?

Она тщательно заперла за собой дверь. При виде этого на его лице отразилось что-то вроде беспокойства, но потом быстро исчезло — очевидно, ее фигура не внушала опасений. Она села напротив него на стул. Еще до того, как отправиться к любовникам Светы, она решила как себя вести, и теперь поступила точно так же, как предполагала раньше. Она открыла сумочку, достала фотографию Светы (на этом снимке ее сестра выглядела особенно молодой и красивой) и протянула ему. Он уставился на снимок, потом очень быстро отшвырнул от себя на стол — изображением вниз.

— Теперь понятно… Что, решила меня шантажировать? Денег хочешь? Так ты просчиталась! Не дам я тебе никаких денег! Я уже три года с женой не живу, разошлись мы. Так что вопрос, с кемя спал, никого не волнует! Ты что. Ее подруга? Из той же компании?

— Значит, вы узнали женщину на фотографии?

— Кто ты, к черту, такая?!

Действительно, кто? На это у нее была своя заготовка. Напустив на себя внушительный и серьезный вид, она веско произнесла:

— Эта женщина мертва. И я выясняю….

— так вы из милиции? Что ж вы сразу не сказала! — его тон изменился, стал суетливо — угодничестким, и с этим тоном, который так ему не шел, он стал напоминать суетливую старую деву — к огромному ее удивлению! — конечно же, вы из милиции! Правда, меня уже допрашивали, и я сказал все, что знал, но если вам нужно что-то ещевыяснить — пожалуйста, я к вашим услугам.

— Разве вас уже спрашивали про ее смерть?

— А разве она была убита? Ваша коллега так безаппеляционно заявила, что она покончила с собой. Мне было очень жаль… Меня спрашивали о детях. Их нашли?

— Нет. Вы хорошо знали ее детей?

— Да ни разу в жизни не видел! При первой встрече она и не призналась мне о том, что у нее двое детей! Хотя что то была за встреча! Потом, правда, видел фотографию у нее в квартире…. Но когда я приезжал, никаких детей у нее дома не было! За кого вы меня принимаете — заниматься такими вещами при детях?

— Вы долго встречались?

— к сожалению, нет. Я и спал с ней всего два раза. Почему вы так этим интересуетесь?

— мы опрашиваем всех, кто близко знал ее при жизни.

— Тогда вы пришли не к тому! Я видел ее в последний раз несколько месяцев назад, в начале января. А сейчас апрель. И с тех пор я ни разу ее не встречал. И совсем ее не знал. Хотел бы узнать. Стремился к этому…. Но такую возможность она мне не дала. Если хотите, я вас расскажу. Не знаю, почему, я не говорил об этом никому, но с вами мне удивительно легко разговаривать! Вы не перебиваете, не хамите, как та молодая наглая особа из вашего ведомства, вы просто слушаете человека, его историю. На самом деле я был влюблен в эту женщину. Хотел на ней жениться. Да, не улыбайтесь! Но я действительно так думал. Был день рождения моего близкого друга. Он состоятельный бизнесмен и отмечал его в ночном клубе «Арлекин». Заказал целый клуб. Было много народу, деловые люди. Чтобы развлечь гостей, он заказал проституток. Он сказал мне, когда они вошли в зал — несколько красивых молодых женщин: «смотри, вон те — проститутки, которых я заказал!». Я посмотрел туда и увидел Свету. Понимаете, вот просто так просмотрел — и больше не видел уже никого! Она была, конечно, красива, но в ней было что-то такое….. Что-то, отличающее от всех остальных. Словом, я влюбился. Я сразу подошел к ней. Она встретила меня приветливо, ведь ей платили за развлечение гостей. Но в тот вечер я больше никого к ней не подпускал. Я угощал ее шампанским…. Потом мы поехали в маленькую гостиницу рядом с вокзалом… Я снял номер. В клуб мы уже не вернулись. У меня всегда были проблемы в семье, с женой. Дома было плохо… я жил один, меня никто не ждал… впрочем. Что об этом рассказывать! После той фантастической ночи я умолял ее встретиться со мной еще один раз. Она сказала открытым текстом: если я хочу еще раз с ней переспать, это будет стоить мне 300 долларов и не копейки меньше. Ей очень нужны деньги. Я согласился бы заплатить и 10 тысяч! Она оставила мне номер своего телефона и велела позвонить ровно через неделю. Я позвонил, как она сказала, и она пригласила меня к себе домой. В ее квартире я увидел, что у нее двое детей, но это меня не смутило. Наоборот! Я люблю детей, зарабатываю достаточно. С порога я предложил ей выйти за меня замуж. Она только рассмеялась. И ничего не ответила. Следующий раз я решил приехать к ней домой без приглашения. Но дверь мне никто не открыл. В квартире никого не было. Тогда я позвонил ей по телефону. То, что она мне ответила, я помню до сих пор. Она говорила грубо, резко, открытым текстом. Она сказала, что для нее я просто еще один вонючий, похотливый, старый козел, которых на своем веку она видела тысячи. Что она согласилась со мной встретиться вторично только потому, что очень нуждалась в деньгах. Ее дети больны, они инвалиды, и она старалась заработать любую копейку, потому и занялась проституцией. Но теперь все изменилось. Она устроилась на работу, занялась настоящим делом и очень много зарабатывает. Так много, что мои 300 долларов для нее — копейки на карманные расходы. И чтобы я навсегда убирался из ее жизни, не смел ни звонить, ни являться в ее квартиру, иначе она натравит на меня свою крутую охрану, и у меня будут большие неприятности. Я не боюст бригад, я плевать на них хотел! Но я обиделся на другое, на то. Что она мне говорила, как разговаривала… Словом, больше никогда я не поехал к ней, никогда не звонил…. Но все время о ней думал. А потом — я потом я узнал, что с ней произошло. С ее детьми…. В глубине души я чувствую свою вину…. Может, мне нужно было не послушать ее, постоянно быть рядом, защищать, оберегать… Но теперь поздно….

— Вы знали, где именно ваш друг заказывал проституток?

— Да. Он сказал мне это. В ресторане, в центре города. Это были постоянные ресторанные проститутки. Хозяин этого заведения его друг и разрешил нанять девушек по дешевке.

— Вы не узнавали, на какую работу она устроилась?

— Нет, конечно. Из гордости. Я даже переводил разговор на другое, если кто-то пытался заговаривать о том ресторане или о девушках, которые были на банкете. Мне было больно о ней говорить.

— Вы давали деньги на покупку квартиры?

— Нет, конечно! Когда мы познакомились, вернее, когда я приехал к ней домой, у нее уже была квартира в новом районе. Я и не знал, что она купила ее недавно. Я просто подумал, что она очень бедная, ведь квартира дешевая, плохой далекий район….

— как вы думаете, где она могла взять деньги на покупку квартиры?

— У мужчин, где же еще! Мужчины сходили по ней с ума.

— Когда, вы говорите, состоялся неприятный разговор и она вас бросила?

— В начале января. Может, в середине.

— И с тех пор вы ее не видели?

— Ни разу. Не звонил, не слышал, не видел.

— Почему вы разошлись с женой?

— Да мы уже 5 лет пытаемся развестись. И три года не живем вместе, в одной квартире. У нас была масса разгогласий и неприятностей еще до того, как я познакомился со Светланой. Так что Света тут не при чем. Я потому и хотел жениться на ней, что истосковался по нормальной семейной жизни. Хождение по проституткам не по мне…

На прощание он спросил:

— Можно, я оставлю себе ее фотографию? На память?

— Нет! — она буквально выхватила снимок из его рук, — нет.

И, выйдя на улицу, жирно вычеркнула строителя из своей записной книжки.

Гладкий, чисто «вылизанный» офис сиял красным кирпичем наружных стен и белым оконным пластиком. Это был, наконец, тот офис, который она ждала — офис богатого, преуспевающего бизнесмена, но, как и в первый раз, она вдруг почувствовала странную растерянность. Если офис строителя был слишком прост и беден, но офис судовладельца был слишком богат. К такому так просто не подступишься! Во — первых, это был самый центр, буквально в двух шагах от здания облмилиции и прокуратуры, и, чтобы не пройти мимо прокуратуры, она проявила просто чудеса изобретальности. Во — вторых, офис судовладельца занимал целых два этажа роскошного, современного, трехэтажного особняка из красного кирпича. Очевидно, особняк был недавно построен. Снимать 9 или купить) такой офис наверняка стоило очень дорого. В — третьих, золотая вывеска на двух языках (русском и английском) занимала целый второй этаж, а возле входщной двери торчала целая вереница иномарок (самое большое количество дорогих машин, вообще виденных ею в этом городе! Ей даже казалось порой, что приличных машин в этом городке почти нет). Словом, в глубине души появилось что-то вроде робости, но, воскресив перед собой лицо Светы, она решительно толкнула входную дверь.

— Вы куда? — моментально ее остановил охранник в форме.

— Мне необходимо видеть директора судоходной компании.

— представьтесь, пожалуйста, и сообщите цель своего визита.

Она представилась, сказав, что эта встреча необходима по личным обстоятельствам. Охранник позвонил по телефону. Потом вернулся к ней.

— Ждите. К вам выйдут.

И указал на просторный вестибюль, в котором стояло несколько кресел. Делать нечего: она уселась. Прошло полчаса. Потом — сорок минут. Наконец из дверейц лифта вышла девица в миниюбке до пояса, на модных шпильках и с блеслыми крашенными волосами. Подошла к ней.

— Это вы? Пошлите!

«Ничего ж себе уровень речи! Пошлите! Какой кошмар!» — усмехнулась про себя. Крупная компания с безграмотной дурой секретаршей.

Они поднялись на лифте, потом девица провела ее через несколько залов, в которых за компьютерами работало достаточно людей, провела ее в кабинет (явно кабинет секретарши), оставила там и скрылась за массивной полированной дверью.

— Директор вас сейчас примет.

Она вошла в кабинет, обставленный роскошной, самой современной мебелью, и в недоумении остановилась. За массивным столом сидела женищна. Это была женщина средних лет, в строгом деловом костюме черного цвета, надменным, словно каменным лицом. Жутким высокомерным тоном, даже не посмотрев на нее и не предложив сесть, женщина произнесла:

— У вас пять минут. Говорите.

— Но я хотела видеть директора!

— Я и есть директор.

— значит, мне нужен владелец вашей компании! И быстро!

Женщина посмотрела на нее так, словно она сделала какую-то непристойность.

— Кто вы, собственно, такая?

— Я та, кто хочет встретиться с владельцем! Я что, плохо говорю по — русски?

— Вы в своем уме? Что вы себе позволяете?

— А что же я себе позволяю?

— Послушайте, из какой вы компании? Господин владелец никого не принимает, я могу решить все ваши вопросы…

— Вот и решите мой вопрос! Если вы можете все решить, проведите меня к владельцу!

— какая наглость! Прекратите хамить!

— По — моему, хамите вы, а не я!

— Немедленно говорите свое имя и чего вы хотите, иначе я вызову охрану и вас отсюда вышвырнут!

— Слушай, ты, тетка! — она разозлилась той холодной, устрашающей ненавистью, которая толкала на самые отчаянные поступки, — я пришла по — человечески, для серьезного разговора с владельцем! И нечего мне тут хамить, строить из себя крутое начальство! Если хочешь, я сейчас сделаю один звонок, и сюда приедут представители прокуратуры! Речь идет об очень серьзном деле! Так что немедлено веди меня к хозяину!

— Его нет! Он уехал!

— Врешь!

— Я за него! Я всегда решаю вопросы за него! Что вам нужно?

— Решай свои вопросы, а пока проведи меня к его кабинету! Или я звоню в прокуратуру!

— Он никого не принимает!

— Меня примет!

— Ладно. Идемте. Но учтите: я вас предупреждала!

Они вместе вышли из кабинета и приемной, прошлись по коридору, миновали какую-то бронированную дверь и снова оказались перед запертой дверью.

— ждите здесь! Но яничего не гарантирую!

Она вынула из сумочки фотографию светы, вложила в листок бумаги и протянула ей:

— Отдайте ему это! И учтите: если вы это не отдадите, будет намного хуже!

Женщина скрылась за дверью. Прошло минут пять. Наконец она появилась обратно с перекошенным от злости лицом и, посмотрев на нее так, словно хотела плюнуть в нее яд, буркнула:

— Входите!

Она оказалась в большой комнате, уставленной тропическими растениями и совсем не похожей на рабочий кабинет. В плетенном соломеном кресле, посреди этого сада сидел мужчина. Его тонкое, красивое лицо выглядело сосредоточеным. А полные губы хранили насмешку. Он выглядел лет на 45, и был очень красив. Худощавый, явно высокого роста, с тонким вытянутым лицом и черными, гладко зачесанными назад волосами, он выглядел очень эоегантным, но было в его внешости и что-то артистическое. Его глаза полностью скрывали толстые стекла очков. Он выглядел очень интересным человеком, и ей подумалось, что в такого можно влюбиться. Улыбнувшись, он указал ей рукой на соседнее кресло и сказал:

— Вы так настойчиво добивались встречи со мной, что вывели из себя моего директора!

— Я хотела…

— Я знаю, кто вы. Вы сестра Светы. Родная сестра. Я видел вашу фотографию в ее альбоме и сразу узнал.

Обессиленая, она опустилась в кресло, не зная, что сказать.

— вам не следовало передавать мне снимок Светы. Нужно было просто сказать, кто вы. Возьмиет его обратно и не теряйте.

Машинально она забрала фотографию и спрятала в сумку.

— я догадываюсь, зачем вы ко мне пришли. Вы хотите узнать о моих отношениях с ней и о том, знало ли я ее детей, ведь вы так упорно их ищите!

— Откуда вы знатее, что я ищу детей?

— У меня в прокуратуре свои концы!

— Понятно, деньги! Ну и что вам сказали еще?

— Чтобы я был с вами поосторожнее, но я не вижу в этом необходиммости!

Она усмехнулась. Ситуация начала ее забавлять! А действительно, почему бы не попробовать играть открытыми картами?

— Да, ищу! Но пока не нашла! И чтобы найти, мне нужно узнать все о Свете.

— От меня вы можете мало что узнать. Я не так близко знал ее, как вам кажется. А с детьми вообще не встречался. Никогда. Света была моей любовницей, как и многие другие. И я ничем не отличал ее от остальных. Не обижайтесь, хотя это звучит обидно. Просто мне не очень нравилась ее хищность. Ее интересовали только деньги. Мы познакомились на презентации туристической фирмы, она меня заинтересовала, хотя я сразу понял, что она проститутка. Мы стали иногда встречаться. Пару раз я был у нее на квартире. Вот, собственно, и все.

— Это вы купили ей квартиру?

— Но ведь у нее уже была квартира! Зачем мне было покупать еще раз?

— Вы давали ей деньги на покупку квартиры?

— Нет. Я платил ей только за свои визиты. По 300 долларов. Честно говоря, она этих денег не стоила. В последнее время я даже раздумывал о том. Стоит ли вообщес ней видеться.

— Вы ее бросили?

— Собирался. Знаете, а вы совершено не похожи на свою сестру! Две сестры, а такие разные! Странно, мне казалось, вы обе не испытывали теплых родственых чувств!

— вы ошиблись.

— Возможно. Что ж, если я рассказал вам все, что вас интересовало…..

— Зачем Света пришла на ту презентацию?

— Разве вы не знаете? Все проститутки ходят на такие мероприятия! Они ищут там богатых клиентов.

Он поднялся с кресла (дейтсвительно, он был высок).

— Прошу меня извинить. У меня масса дел, я очень занят.

Она вышла. После этого визита, как и после первого, она точно так же осталась ни с чем.

Глава 22

Это была самая настоящая бронебойная серетарша богатого банкира: наглая, уверенная, современная, надменно смотрящая на мир с высоты длинных модельных ног и своих 20 лет. Она смотрела так, будто обдавала изморозью из собственных зрачков, а плоское наштукатуренное лицо было похоже на стальную крышку бронепоезда, и становилось понятно: этот броневик не запугаешь ничем. Броневик, лихо взобравшийся на рельсы всевластия и богатства, как трамплин оставивший за спиной сотни мужчин, панель и дюжину моедльных агентств. И хоть карьера в модельном бизнесе закончилась пшиком, она совершила самую главную карьеру: забралась в постель к богатому старику и, держась за его штаны, как за флаг, вознеслась на вершину пошленькой ярмарки тщеславия, именуемую людской суетой. А если отставитьв сторону все описания и сантименты, это была очень наглая и очень красивая девица, возможно, на грамотная и не образованная, зато способная «вершить власть».

— он занят, и сегодня принимать никого не будет, — сказала девица — бронепоезд, — особенно по личным вопросам. Никого.

Охранник, который проводил ее в приемную, неловко переминался с ноги на ногу. Он чувствовал себя не в своей тарелке, и это было действительно так. Прошло минут 20 с тех пор, как она остановилась напротив шикарного трехэтажного особняка в центре, в котором распологался банк. А ей казалось, что прошло лет 20. И между тем моментом, как она очутилась в приемной банкира и тем, как подошла к пульту охранника, пролегла настоящая пропасть. Охранник на входе попросил провести ее наверх, в приемную, и ее провели, перед входомв служебные помещения банка проверив документы и содержимое сумки. И вот теперь она стояла перед наглой девчонкой и чувствовала: этот рубеж не пройдет. А красивая, уверенная в себе девчонка мерила ее презрительным взглядом, и под взглядом этой раскрашенной куклы она чувствовала себя старой. Удивительно старой и жалкой, и еще — чувствовала мятую складку на простой юбке, и ногти без маникюра (после того, как очутилась в аду, забыла, что на свете существует косметика и маникюр) и еще множество мелких деталей, котрые никогда не замечают окружающие (особенно мужчины), но для каждой женщины они перерастают в маленькую трагедию.

Когда-то она привыкла к таким секретаршам. Таких секретарш Грабовский, ее бывший шеф, специально подбирал в модельных агентствах. Как правило, они все были тупы, как пробки, и на должности секретарши держались дня три. И вот теперь, когда так важна каждая из пройденных секунд, она стоит перед такой дурой, и ее ничем не проймешь. Ее не напугаешь — слишком наглая для испуга. Ее не возьмешь упоминанием прокуратуры — она не знает, что такое прокуратура и наколько она страшна. Ее не подвинешь с места — потому, что лучше других умеет расстегивать старческие штаны и выростает на целую длину змейки, позволяющей плевать на весь остальной мир.

— И вообще — вы не входите в круг тех посетителей, которых он может принять, — сказала девица, — и вообще — вам лучше уйти.

— Я не уйду. Мой визит важен.

— Это вы так думаете!

Она открыла сумку, вложила фотографию в лист бумаги и протянула девчонке:

— пожалуйста, передайте ему это!

Девчонка нагло хмыкнула и швырнула лист бумаги в угол стола, за компьютер. Сама же не двинулась с места.

— передайте немедленно!

Девчонка сделала вид, что не слышит ее слова. В ее душе начала закипать злость. Холодная и страшная, как металл. Охранник кашлянул. Ему была неприятна вся ситуация, и он ясно давал это понять. Девочнка не подняла головы. Она грохнула кулаком по столу:

— Если вы сейчас же не отнесете это ему, я сама войду в кабинет!

Девица нехотя поднялась. И скрылась за массивной дверью. Вернулась через три минуты.

— Он вас не примет. Он сказал, что лицо той женщины на фотографии ничего ему не говорит и он не будет терять свое драгоценное время ради такой ерунды. Лучше уходите, пока я не попросила охранника вас вывести!

Девчонка бросила лист бумаги прямо на пол. Из листка выпала фотграфия Светы и осталась лежать изображением вверх. Света улыбалась на снимке. Она опустилась вниз и бережно подняла фотографию. Девица смотрела на нее снескрываемым презрением. Дальше все произошло достаточно быстро. Воспользовавшись тем, что охранник почти не смотрел в ее сторону, она отшувырнула девицу со своего пути (та ойкнула, ударившись о стол) и, толкнув массивную дверь, воравалась в кабинет банкира.

— вы лжете! Вы прекрасно знаете ту, кто на фотографии! Почему вы не хотите со мной говорить?

Секретарша вопила диким голосом, охранник ворвался тоже и стал рядом, не понимая, стоит применять силу или пока подождать… Пожилой мужчина с грубым красным лицом, кожа на котором обвисла складками, напоминая морду бульдога, поднял голову от стола и отодвинул в сторону какие-то бумаги:

— Что вы себе позволяете?

В дверях выросли еще два охранника и схватили ее под руки. Пытаясь вырваться, она закричала:

— Эта женщина — ваша люблвница! И она мертва! Убита! Вы поэтому не хотите говорить?

Банкир махнул рукой:

— Пошли вон! Все! Психопатку оставьте!

Массивная дверь захлопнулась. Они остались один на один, притсально рассматривая друг друга. При ближайшем рассмотрении банкир нравился ей все меньше и меньше. Она прошла через весь кабинет и с трудом опустилась на стул, прямо напротив банкирского стола.

— Я не разрешал вам сесть!

— а я плевать хотела на ваше разрешение!

Красное лицо стало багровым, а руки его затряслись:

— Если я не вышвырнул вас отсюда, это езе не значит, что вы можете вести себя так нагло! Я в любой момент могу вас вышвырнуть!

— А я в любой момент могу раскрыть кое-какие интимные секреты из вашей жизни! При чем в любой газете!

— Кто вы такая? Чего хотите?

— Вы ведь не поверите, если я скажу, что не хочу вам зла.

— Нет, не поверю. Женщинам вообще нельзя верить! По — моему, вы пришли ко мне за деньгами.

— Мне не нужны ваши деньги!

— Что же вам нужно?

— Рассказ об этой женщине!

— Зачем?

— Вы ведь узнали ее, правда?

— Да, узнал. Ну и что с того? Почему вы решили, что простая продавщица из парфюмерного магазина может играть в моей жизни какую-то роль?

— Что?! — ей пказалось, что она рискует свалиться со стула.

— То, что слышала! Я сказал, что простая продавщица из магазина может быть лишь случайным эпизодом, и ничем больше, что бы вы там себе не вообразили….

— Я… но эта женищан… она ведь была…

— Кем былда? Послушайте, вы наверное кое-что понимаете очень плохо! Вы нагло ворвались ко мне в кабинет. Не спорю, только благодаря вашей наглости я решил вас выслушать. Я богатый человек, в моих руках и деньги, и власть. Я могу сделать все, что угодно. Могу вышвырнуть вас отсюда. Могу сделать с вами несчастный случай. Могу посадить в тюрьму. Видите, я говорю с вами довольно откровенно. В вас есть что-то целенаправленное, отчаянное…. Я люблю таких людей. Мне это нравится. Поэтому вы до сих пор сидите в моем кабинете, и я даже говорю с вами откровенно… Достаточно откровенно… так вот: либо вы сейчас же говорите мне сами, кто вы такая и чего от меня хотите, либо я сам это узнаю и устраиваю вам такие неприятности, что вы пожалеете, что родились на свет. Это понятно? Выбор за вами!

В его голосе было что-то такое, что становилось понятно: он не шутит. И внезапно она решилась:

— Я сестра Светланы.

— Так. Это становится интересно. И что вы хотите от меня?

— Светлана мертва.

— Я ее не убивал, если именно это вас интересует. Я даже не знал о ее смерти.

— А я знаю, что вы ее не убивали. Ее никто не убивал. Света покончила с собой. Из-за того, что пропали ее дети.

— Дети? Я не знал, что у нее были дети.

— двое. Мальчик и девочка. Шести лет.

— Это плохо. Таким, как она, нужно запрещать иметь детей насильственным образом.

— почему вы так говорите?

— Ваша Света была дрянью! Не сомневаюсь, что дети пропали по ее вине.

— Зачем вы так?

— А я не собираюсь говорить иначе и щадить ваши родственные чувства! Хотели слушать — так слушайте! Это была наглая, безвольная, жадная дрянь, которая пыталась меня шантажировать! Одновременно она имела штук пять любовников, а когда я отказался иметь с нею дело, засняла наши отношения на пленку и угрожала послать кассету моей жене! Я заплатил, но в отместку она сделала мне одну большую неприятность, выдав кое-что из моих секретов конкурентам… Мне хочется плевать при одном упоминании о ней!

— И вы решили ей отомстить, выкрав детей?

— Вы в своем уме? Что вы болтаете? Я не воюю с женщинами, даже с такими подлыми! А уж мстить женщине с помощью ее детей — самое последнее дело! Я мужчина! За кого вы меня принимаете? И потом, я не догадывался даже, что у нее есть ребенок. Тем более дети….

— Разве вы не были у нее в квартире?

— Ни разу! Мы встречались в гостинице. Я заказывал номер.

— Но вы давали ей деньги на квартиру?

— Нет. Я не покупал ей никаких квартир и, честно говоря, понятия не имел об ее жилищных условиях! Меня это не интересовало.

— Но та сумма денег, которую вы заплатили ей за кассету…

— А я до сих пор не заплатил! Я пообещал, что буду платить, а сам тянул этот вопрос как можно дольше. До сих пор не перевел деньги на ее счет.

— У Светы был банковский счет?

— Нет. Я обещал ей открыть счет и перевести деньги, но до сих пор его не открыл.

— получается, вы ее обманывали.

— Можно сказать и так. В денежных делах она была полной дурой. А теперь, насколько я понял, деньги ей уже не понадобятся.

— Значит, от вас она не получала больших сумм денег?

— Нет. Один раз я дал ей триста долларов, второй раз — двести. Потом — снова триста. А потом ничего не давал.

— Где вы познакомились?

— Там, где она работала.

— А где она работала?

— Вы что, не знаете, где работала ваша родная сестра?

— ну, в разных местах… она часто меняла места работы…

— Это был магазин элитной парфюмерии в центре города, на Морском бульваре. У меня закончился одеколон, я проезжал мимо магазина и решил зайти, что-то выбрать. За прилавком была Светлана. Она порекомендовала мне потрясающую туалетную воду, показав большой вкус и знание психологии солидных мужчин. К тому же, она была очень красивая, веселая, одета по фигуре, косметика умело наложена, отличные волосы… она мне очень понравилась с первого взгляда. Я пригласил ее на ужин в дорогой ресторан. Потом заказал номер в гостинице. Так мы стали встречаться.

— Когда это было?

— Осенью. В октябре или ноябре. Точно не помню.

— И вы ей звонили?

— Да. И в магазин, и домой. Когда у меня выдавалась свободная минутка, или мне хотелось ее увидеть, я заказывал номер, звонил ей и она приезжала. Она с легкостью соглашалась на свидания и приезжала быстро.

— она все еще работала в магазине?

— Нет. Вскоре она оставила работу. Сказала, что там больше не работает и чтобы я звонил ей только домой, а не на работу. Я вычеркнул ее рабочий номер.

— А почему она ушла с работы?

— Не знаю. Я не спрашивал, а она сама не рассказывала. Просто поставила перед фактом, а я не задал никаких вопросов, вот и все.

— почему у вас начались конфликты?

— Она принялась вымогать у меня деньги. Говорила только о деньгах. Другой темы для разговора у нее не было. А потом… потом что-то в ее поведении показалось мне странным. Я нанял человека за ней проследить. Результат был исчерпывающий! Она встречалась с другими мужчинами, посещала ресторан с сомнительной репутацией и, возможно. Занималась проституцией. Все это было мне глубоко противно. Я ее оставил.

— Разве вы хотели на ней жениться, что так строго подошли к ее поведению?

— Упаси Боже! Просто я терпеть не могу проституток! И себе в любовницы кого попало не беру.

— Я могу поговорить с человеком, который за ней следил?

— Нет. Я его уволил. И где он сейчас, мне неизвестно. И вообще — это не ваше дело! Я и так сказал слишком много!

— Или слишком мало…. Когда вы видели Свету в последний раз?

— Зимой. Мы поругались. Это было в ресторане, за обедом. Мы поссорились, и она убежала, как ошпаренная!

— Вам показалось, что она нуждалась в деньгах? Или нет?

— она постоянно в них нуждалась. Для нее просто ничего друго не существовало! Но теперь, когда я узнал от вас, что у нее было двое детей и она воспитывала их сама, я начал кое-что понимать. Кстати, она была совсем не такая плохая! Кассету, на которую нас сняла, она мне в конце концов подарила. Если вы узнали все, что хотели, избавьте меня от своего присутствия. Мне неприятно вас видеть.

Напротив входа в банк был телефонный автомат. Она остановилась в нерешительности, потом набрала номер Жуковской. Мимо с грохотом пронесся какой-то грузовик, обдав выхлопными газами. Телефонная будка была узкой и душной, в ней воняло мочой и неприличными надписями были исцарапаны все стенки. Она испачкала рукав плаща в жирном пятне какого-то мазута, и безнадежно махнула рукой.

— Как, это вы? — сказала Жуковская, — разве вы еще не уехали?

— А я должна была уехать?

— По — моему, в данной ситуации для вас это разумнее всего! Что вы хотели?

— Я хотела спросить, как продвигается расследование.

— Какое именно расследование?

— Дети…

— какие еще дети? Ах. Да. Кажется, я вспомнила. Все идет своим чередом. Но пока — ничего нового.

— А вот у меня есть новости! Я выяснила, что моя сестра работала в…

— Знаете, что? Я очень сейчас спешу. У меня нет времени с вами разговаривать. Вы мне больше не звоните! Лучше я сама перезвоню вам на днях. Так будет лучше всего. А то вдруг вы снова позвоните, а у меня не будет времени говорить…..

В трубке раздались короткие гудки. Она повесила трубку и вышла наружу. Потом спросила первую попавшуюся женщину, как проехать к Морскому бульвару.

Там действительно было море. Оно виднелось в глубине как свинцовая печать, запечатавшая небо. Темное и холодное, оно катило свои волны вдалеке, между низеньких кирпичных домов, и казалось, что эти дома обрываются резко и сразу в темную холодную бездну. Посередине квартала был небольшой двухэтажный дом серого цвета с огромными панорамными окнами и следом от вывески поверх смоченной дождями светлой штукатурки. Она подошла совсем близко. На стеклах виднелись грязевые подтеки и окна были пусты так, как могут быть пусты и слепы стекла необитаемого помещения. На одном из них белела маленькая табличка: «продам или сдам в аренду». И местный номер телефона. И ничего, кроме этих нескольких цифр. Парфюмерный магазин на Морском бульваре прекратил свое существование и ничего (абсолютно) после себя не оставил. Тяжело вздохнув, она переписала в свою записную книжку номер телефона. Книжка и без того была испещрена всевозможными пометками и заметками. Потом что-то привлекло ее внимание и, когда она подошла поближе, то увидела узкую щель между входной дверью и стеной. Входная дверь была приоткрыта. Она огляделась по сторонам. Вокруг никого. Ни людей, ни машин. К входу в бывший магазин вели две ступеньки. И, недолго думая, она взбежала наверх, легко сделав два этих шага.

Глава 23

На нее пахнуло застоявшимся запахом не жилого помещения. И внутри, конечно, не было никого. Только пыль. Она отпечатала в этой пыли свои шаги. Помещение было довольно большим. Внутри вполне мог находиться магазин. Ей показалось, что она видит большие светлые отпечатки на полу — белые квадраты, еще не запомненные пылью. Места бывших прилавков. Она подошла поближе и в углу, почти слившуюся со стеной, увидела еще одну дверь. Ей даже показалось, что из — под этой двери льется узенькая полоска света. Свет, конечно же. Вполне логичное объяснение. Кто-то же открыл эту дверь! Значит, внутри действительно находится кто-то. К примеру, бывший владелец. Или кто-то из сотрудников. Она пошла вперед, замирая от звука собственных шагов. Все происходило слишком осторожно и слишком просто. Она шла вперед, вдыхая застоявшуюся пыль, чувствуя только, как бешено колотится ее сердце. Так бешено, как не было никогда. Внезапно ей стало страшно. Так страшно, что захотелось заплакать. Но это было более, чем смешно. Там находился кто-то, кто мог знать о существовании этого таинственного парфюмерного магазина. Кто-то, кого она обязательно должна была спросить обо всем. И. сжав страх в собственном горле, она шагнула вперед, а потом взялась за ручку двери. В первый момент — словно ничего не было. Только что-то резко толкнуло в грудь, чуть повыше груди. Потом — нестерпимый жар, жар во всем теле, слово вдруг с размаху ее бросили прямо в огонь. Немота в руке разлилась выше, и стена поплыла под ее пальцами, и потом, их разжав, она вдруг поплыла сама в этом пустом пространстве, похожем на темный нескончаемый сон. Ясно и отчетливо она увидела перед своими глазами только одно лицо. Оно выплыло из темноты, низко и отчетливо нависая над ней, и что-то наподобие легкой полуулыбки светилось в глазах…. Легкой полуулыбки… которую знала когда — то… жар становился все нестерпимей, все сильней…. Но ей было приятно оттого, что именно это лицо видит перед собой. Это было лицо светы. И, улыбнувшись в ответ, она протянула к ней руки.

Нестерпимо белый плафон. Нестерпимо белый плафон лампы в кухне, отбрасывающий на стены яркие блики. Блики, которые плыли в глазах… Это было самым страшным из всех воспоминаний и самым жутким из любых ощущений. Именно это тупое чувство безнадежности, острое и отчетливое, как нож у горла, и лампа, раскачивающаяся из стороны в сторону, отчего на стенах появлялась рванная тень. Глаза болели нестрепимо, полные той радугой, которая бывает страшней и хуже любых красок. В этой радуге расплывались предметы и стены, словно сужались вокруг зрачков, даря только ощущение оли. Жуткое ощущение боли, о котором не знал никто, кроме нее…

— Да ты ледяная, как кафель в ванной! — бух кулаком в стену… тень от лампы… навылет. снова — бух… — сумасшедшая… истеричка… занятая какой-то ерундой… Я устал, понимаешь? Устал просыпаться и засыпать с куском мрамора! И если кого-то в чем-то и можно упрекнуть, так только не меня!

Бух кулаком в стену…. Лампа в сторону… тени… сколько же можно — рвать свет этими не ровными стенами, сколько можно рвать свет, частичку ее души…. И ощущение такой пустоты, от которой опускаются руки. И безнадежное чувство отчаяния, еще хуже, чем слезливая радуга в глазах. И никого вокруг нет… У нее нет сестры… только почему-то сильно болит спина… так нестерпимо болит спина, как от удара ножом….. как от удара ножом в спину… Света плакала, и черные подтеки косметики уродывали ее лицо, превращая в маску какой-то фантастической ведьмы… Она плакала, по — детски оттопыривая нижнюю губу, и ей хотелось съездить в черно мессиво заплаканного лица сестры кулаком, и тлько благодаря ненормальному терпению (проявлявшемуся в самые отчаянные моменты) она этого не сделала. Света плакала с подвыванием:

— Я же люблю тебя…. Я так сильно тебя Люблю!

По лишенным краски щекам текли сине — черные подтеки туши.

— У меня больше нет сестры. Ты умерла. Моя сестра умерла! Ты умерла! Ты для меня умерла! Это ты слышишь?

Голос… ледяной голос, текущий по венам болью, от которой не спрятаться никогда… Этим голосом, полным спокойствия и льда она ставила диагнозы пациентам. Этим голосом она вытаскивала с того света детей, которые цеплялись за жизнь, и она могла их спасти только этим — льдом, спокойствием, четкими действиями, дозировками, указаниями, чтобы ни свернуть с пути ни на дюйм… Только ледяная борьба за жизнь — ни одного шага в сторону! И теперь этот голос был уже не спасительный мост. Это был скальпель, отточенный, лучший хирургический скальпель, режущий уродливую сине — черную маску, которая, как заноза, застряла в панораме ужаса — прямо перед ее душой. В панораме боли и фантастического кошмара….

— Я хочу, чтобы ты умерла! Я хочу этого больше всего на свете, слышишь?! И что бы ни произошло дальше — ты мертва, ты мертва, ТЫ МЕРТВА! Не появляйся больше никогда в моей жизни!

По — детски отопыренная губа… трогательные пузырьки слюны…. Ни дать ни взять — у ребенка отбирают игрушку…

— Прости меня… просто… я люблю… я тебя люблю…. Я сделала это ради тебя… только ради тебя… чтобы ты увидела выход… ккак же такможно жить — в слепоте? Разве можно так? Ты же ничего не видишь! Я сделала это для тебя! Только для тебя! Я так сильно тебя люблю!

Обжигающий вены поток жидкости:

— Уходи прочь! Убирайся! Я не хочу тебя видеть! И никогда не захочу! Убирайся прочь!!!

— ну уж нет! И даже не подумаю! — звонкий молодой голос, полный веселья и задора, резал уши странным диссонансом, но это был приятный диссонанс! Она вдруг почувствовала себя так, словно кто-то сдернул с ее лица темную завесу. Молодой мужской голос… Вдобавок исчезла мучительная боль в той руке, на которую она случайно пролила кипяток (откуда он взялся, кстати? Когда она говорила с сестрой, там не было никакого чайника! И даже чашек… И хорошо, что не было. Иначе все это могло полететь в голову сестры). Рука вдруг наполнилась ощущением приятной прохлады. Она попыталась ее поднять.

— эй, потише! — снова раздался тот же голос, — так вы сорвете повязку, а снимать ее надо только через три часа! Там же лекарство!

А потом брызнул свет. Это был свет ослепительный солнечный лучей из открытого окна с белой рамой, странного окна без занавесок и без цветов, только свет сквозь стекло, чистое, как небо. Очевидно, это был день. К тому же, за окном качалась зеленая ветка. На ветке была листва. Солнечные лучи пронизывали ее всю, и оттого цвет казался изумрудным. Шея болела, и вначале ей было очень сложно повернуть голову. Но потом — удалось.

— Наконец — то! — снова сказал голос, — ну слава Богу!

Ей хотелось спросить, почему он сказал так, и почему он благодарит Бога за то, что она смотрит на небо. Но ей так хотелось его рассмотреть, что она повременила с вопросами. Это был мужчина где-то после 30, коренастый и хорошо сложенный. Его черные как смоль волосы падали на шею и закрывали уши длинными прямыми прядями. Его лицо казалось немного плоским, словно вдавленным внутрь черепа, и, конечно, он не был красавцем, но карие лучистые глаза смотрели довольно приятно. Бледное лицо и черные волосы давали странный контраст, и ей подумалось, что у него явно не славянское происхождение. К тому же, миндалевидные темные глаза придавали его внешности что-то азиатское. И это выглядело довольно странно посреди этого славянского города. Улыбка у него была удивительно приятной, а зубы были хоть и желтоватыми, но ровными. К тому же, он улыбался, когда смотрел на нее, и было видно, что ему приятно оттого, что она на него смотрит. Экзотика плюс располагающая внешность делали его незабываемым и ей вдруг подумалось, что такие мужчины не знают отбоя от женщин. От этой мысли ей почему-то стало неприятно, и она прогнала ее прочь. Несмотря на боль в шее, она повернула голову еще и разглядела себя, лежащую в какой-то постели в странном зеленоватом одеянии (такого среди ее вещей точно не было) и комнату. Это была совсем не большая комната с бело — голубыми стенами, самыми значительным в комнате было окно. Огромное, почти во всю стену. Она разглядела светло — кофейный зеркальный шкаф возле стены напротив кровати, туалетный столик с зеркалом сбоку, тумбочку, а на ней — металлическую лампу (такие обычно ставят не в квартирах, а возле компьютеров в офисах). Точно такая же лампа заменяла люстру на потолке. Другой мебели в комнате не было. Все это она не видела никогда в жизни. И, уж конечно, она никогда в жизни не встречала этого человека! Она захотела пошевелить рукой, но это было не так просто сделать! Внезапно она почувствовала сильную боль в груди, потом большое давление (словно кто-то пытался пробить грудную клетку металлическим ломом), потом это прошло, осталось только неприятное, гнетущее ощущение.

— Где Света? — она не нашла ничего лучше, чем спросить именно так… Но, как только слова сорвались с языка, тут же пожалела о сказанном….

— Она ушла, — парень улыбнулся широко, — и я не думаю, что она появится скоро. Теперь она точно не появится!

Это был странный ответ. Такой странный, что она не поняла.

— Вы кто?

— друг. Меня зовут Артур. Теперь я надеюсь быть вашим другом.

— Я вас не знаю.

— Это не страшно. И хотя вы уже видели меня один раз, теперь мы с вами познакомимся поближе.

— Я вас видела? — потом что-то промелькнуло в памяти быстрой стрелой, и она сказала: — Кладбище.

Он кивнул:

— Вы были на похоронах Светы. Значит, вы ее знали, да?

— Конечно. Знал.

— Кто вы такой?

— Я был ее другом.

— Понятно, любовником! А почему вы не подошли ко мне тогда?

— было еще не время.

— я не понимаю, но… А где, собственно, я лежу?

— В моей квартире.

— В вашей… Что произошло? Что со мной?

— Тихо. Не нужно нервничать. В вас кто-то стрелял. Вас довольно серьезно ранили в плечо. Но теперь вы пришли в себя, а это первый шаг к выздоровлению.

— Стрелял в меня?! Где?

— В пустом магазине. Я шел за вами почти следом, но все равно не успел. Вам не нужно было туда заходить! Но теперь все равно. А вот кто в вас стрелял, я не знаю.

— Вы сказали — пришла в себя… Я потеряла сознание?

— И это тоже. Причем надолго.

— Сколько я была без сознания?

— пять дней.

— Что?! — она хотела привстать, но это было невозможно. Он перепугался:

— Успокойтесь, ради Бога! Не надо резких движений, а не то слетит повязка и могут быть осложнения. Вам вообще пока нужно лежать. Вы были без сознания так долго потому, что в рану попала инфекция, началась лихорадка, но теперь уже все в порядке! Вас лечит очень хороший врач, мой друг. Он извлек пулю, произвел маленькую операцию. Потом сумел уничтожить инфекцию и преодолеть воспаление. Кстати, и температура уже спала. Только 37 и 3. Все эти дни было почти сорок. Мы даже боялись воспаления мозга.

— Почему я не в больнице? Почему пулю извлекли в домашних условиях? Что это значит?

— Это значит, что я не мог отвезти вас в больницу. Это невозможно! В больнице вас нашли бы без труда и убили. Вас хотят убить. И это уже не первая попытка. В первый раз я успел вас спасти, а вот во второй — мог не успеть. Поэтому я не мог рисковать и ехать в больницу. Это было слишком опасно. Проще было спрятать вас, что я и сделал. Теперь вас никто не найдет.

— Значит, это вы вытащили меня из — под колес машины возле «Арлекина»?

— Я.

— А зачем понадобился хлороформ?

— Я не мог тогда показаться вам на глаза. Если бы я это сделал, они поняли бы, что у вас появился союзник, и убили бы меня, и тогда я не смог бы вас оберегать. К тому же, был ряд дополнительных обстоятельств. Позже я вам расскажу.

— а вы не думали, что в домашних условиях я могу умереть?

— В больнице вы умерли бы скорее.

— Вы знаете, кто хочет меня убить?

— Нет, к сожалению. Но я знаю многое другое. К примеру, я могу рассказать вам кое-что о Светлане….

— Вы знаете, где дети?

— Нет. Но так же, как и вы, я хочу их найти.

— Почему?

— Меня мучает совесть.

— За что?

— Я все расскажу потом. А сейчас для вас главное встать на ноги. Закройте глаза. Спите. И не бойтесь: Света не придет. Вы будете жить. Это точно.

Глава 24

Она вышла на кухню на пятый день (впрочем, она давно уже потеряла счет дням) и застала Артура за чтением толстого журнала. Это был богато иллюстрированный автомобильный журнал, который она узнала с первого взгляда. Его собрат когда-то поразил ее в комнате сестры (сейчас эта комната казалась далекой, как сон), а позже она подарила журнал одной старой женщине, не существующей больше — на свете. Увидев ее в проеме двери, Артур смутился, вскочил на ноги:

— Что вы делаете? Вам надо немедленно вернуться в постель!

— И не подумаю! — решительно она пересекла комнату и опустилась на мягкую табуретку возле кухонного стола. В тайне от него она каждый день делала несколько кругов, обходя его двухкомнатную квартиру. Она заметила его удивление тем фактам, что не плохо держится на ногах, но оставила его без внимания (потому, что не решила, как относится к этому человеку и следует ли ему доверять). И еще потому, что тяжело сражаясь с собственным телом и занятая тем, как бы скорей подняться на ноги, она не могла еще полностью проанализировать роль Артура во всей этой истории.

— Вам может стать хуже. Вы должны лечь…

— Лягу. Позже. А хуже мне не станет. Кто из нас двоих врач?

— Кажется, вы педиатр?

— Это не имеет значения. Я не сдвинусь с места до тех пор, пока мы не поговорим! И вообще — не следует ли нам перейти на ты, если мы сошлись настолько близко, что один лечит другого?

— очень близко, — Артур ослепительно улыбнулся, — честно говоря, это даже ближе, чем секс! Но все равно — рана только стала затягиваться и…

— Рана уже зажила. Если я сутками буду валяться в постели, от этого может стать только хуже. Пять дней — для любой раны достаточный срок. Я могу уже выходить на улицу.

— Не можешь! — он сильно перепугался.

— Почему? Залью рану антисептиком, наложу повязку потуже, приму обезболивающее — и вперед!

— Дело не в этом! Речь не о твоей ране. О другом.

— Я поняла. Ты считаешь, что кто-то хочет меня убить. И думаешь, что это снова произойдет, как только я выйду из дома. Но неужели ты думаешь, что я буду сидеть как крыса, прячась в норе, пока какой-то поддонок пытается меня подстрелить — опять-таки, как крысу? И неужели я позволю остановить мои поиски? Если на меня нападают — значит, я открыла след. И пока я не найду Стасиков, я не сойду с этого следа!

— А что будет с твоим сыном?

— откуда ты про него знаешь?

— Света рассказывала. Она часто о тебе рассказывала.

— С Костиком все будет в порядке!

— особенно, если тебя убьют!

— Меня не убьют! Я это не позволю!

Он с сомнением покачал головой. Ее это почему-то разозлило.

— И вообще — я пришла не обсуждать мою семью, а поговорить! Я хочу, чтобы ты рассказал мне все! О Свете, о детях, о ваших отношениях, почему ты за мной шпионил и зачем меня спас! Я хочу, чтобы ты рассказал мне абсолютно все! И я советую тебе сделать это немедленно!

— А если я откажусь? Что тогда?

— Тогда я уйду из твоей квартиры!

— Ты не можешь уйти. Ты думаешь вернуться к Свете? Ты не можешь это сделать!

— Интересно, почему? Ты меня силой будешь держать?

— Нет. Я… А, ладно. Я не хотел тебе говорить…. Но ведь все равно придется, рано или поздно. Я был в твоей квартире. Вернее, в бывшей квартире Светы.

— был? Как? Ты взял мой ключ, когда я была без сознания?

— Нет. У меня есть свой ключ. Света мне его дала. И так и не успела забрать обратно, хотя не раз порывалась это сделать. Впрочем. Я не собирался вернуться ей ключ. Я все еще надеялся ее спасти. Я чувствовал, что ей понадобится моя помощь. И вот — опоздал, как всегда. Впрочем, обо всем по порядку. Несколько дней назад я поехал туда. Думал сделать тебе сюрприз, привезти кое-какие вещи…. Дверь квартиры была приоткрыта. А когда я вошел внутрь….. Там кто-то был. В квартире все перерыли. Ты себе не представляешь, во что превратили эту квартиру! Я застал жуткое зрелище. Твои вещь перерыты, все разорвано… посуда разбита… Мебель вспорота и уничтожена. Даже занавески разорваны в клочья. Люстра, лампы разбиты. Детские игрушки разодраны в клочья. Впечатление такое, что кто-то что-то искал, а потом не нашел и принялся уничтожать все вокруг с какой-то неистовой яростью…. Он уничтожил все твои вещи. Вот. Смотри…

Артур выдвинул какой-то ящик кухонного стола и выложил ее костюм, тот самый дорогой костюм, в котором была в ночном клубе, изрезанный на кусочки.

— Я понимаю, это должно тебя расстроить. Но ты должна знать. Кроме того, за квартирой следят. Когда я отъезжал от дома, мне показалось, что какой-то человек из подъезда фотографировал мою машину. Кто это был, я не успел разглядеть.

— Что они могли искать в квартире?

— Я не знаю. Но знаю твердо одно: туда тебе возвращаться больше нельзя!

— Я должна позвонить Жуковской, следователю.

— Я бы не советовал тебе это делать. Я знаю эту женщину. Она расследовала дело со взрывом моей машины…

— Со взрывом твоей…

— Разве ты не слышала? Самое резонансное преступление Южногорска! Машина бизнесмена взорвана возле его офиса! Вся прокуратура на ушах! Очередные бандитские разборки!

— Конечно, я слышала по радио… И Жуковская говорила, что занимается этим делом, но я не подумала, что…

— Это был я. И мою машину взорвали не из-за бандитских разборок. И не из-за долгов. Я твердо уверен: мою машину взорвали из-за того, что, как и ты, я сунул нос в исчезновение детей Светы. А. вернее, отказался ее забыть… очевидно, кто-то описал им меня, она узнали каким-то образом, что я не отступил…

— И Господи… — обхватив голову руками, она в ужасе застыла на месте, — господи…. Не может быть такого совпадения…

— Какое совпадение? — он смотрел на нее с терпением и участием. Смотрел так, как будто все это произошло не с ним. И, не зная почему, она вдруг все ему рассказала… Про странный звонов.

— Понимаешь, я решила, что звонит тот самый человек, которого я видела на кладбище. Тайный друг Светы, который от меня убежал. И я так подробно рассказала, что видела внешность этого человека, и описала эту внешность…

— Все понятно. Сама того не зная, ты описала меня. Тогда они (а они — это те люди, которые за нами охотятся) поняли, что я не уступил и как предупреждение взорвали мою машину. Я делаю вывод, что эти люди хорошо знали окружение Светы, если они знали меня… Света не афишировала наши отношения. Она хранила их в тайне. Но ты описала мою внешность тому, кто хорошо меня знал.

— Это ужасно! Меня же просто подставили, как дуру! Я и не думала, что это настолько серьезно. Ну, хорошо. Допустим, они обманом выведали про человека, которого я видела на кладбище. Но зачем нужно было устраивать это свидание? Зачем вызывать меня к универмагу, чтобы я стола там целый час?

— Ну, это проще простого! Тебя показали. Тебя показывали для того, чтобы убить. Очевидно, заказчик показывал тебя исполнителю. И это уже не шутка.

— С самого начала? Меня хотели убить с самого начала?

— Да. Очевидно, как только ты занялась этим делом, ты сразу же узнала что-то очень важное. Узнала, но пока сама не понимаешь, что именно. Какую-то информацию или деталь, за которую уже стоит тебя убить.

Она сидела, задумавшись. Его слова словно отвечали собственным мыслям. Иногда она думала про себя так же, толкьо не решалась сказать.

— Ты говорил про Жуковскую…

— Да. Она страшная женщина. И я думаю, тебе следует соблюдать осторожность. Мы не знаем, на кого она работает.

— На кого работает? Что ты хочешь сказать?

— то, что уже сказал! Ты видела машину, на которой она ездит? А ее одежда? А манеры? Ты хочешь сказать, что такую машину и норковую шубу можно купить на милицейскую зарплату? Не будь ребенком! Она на кого-то работает, но я не знаю, на кого.

— Может, у нее просто богатый муж — бизнесмен.

— Жуковская не замужем. Я узнавал.

— Тогда богатые родители, крупыте родственники.

— У нее нет ни родителей, ни родственников. Она сирота. Приехала в Южногорск после окончания столичного университета по государственному назначению. Попала в милицию. Во всех бумагах ее личного дела написано, что родители погибли и нет никакого упоминания об ее родственниках. Я подкупил оного человека, и тот посмотрел ее бумаги.

— Может, богатый любовник? С кем она спит? Какие слухи о ней ходят?

— Называют многих. С начальством она спит и так продвигается по карьерной лестнице. Она постоянный гость на приватных вечеринках милицейского начальства с девочками в саунах, на частных дачах и т. Д. Ходят даже слухи, что она отвозит на такие вечеринки смазливых и молоденьких подстледственных и заключенных. Но о ней не любят спелтничать. Ее боятся. Почему — не понятно, но боятся. Считают, что тот, кто встанет ей поперек дороги, не возвращается…

— Были примеры?

— Были. Несколько сотрудников, котрые вздмуали с ней поспорить. Один исчез без вести. Другой сел в тюрьму на большой срок по нелепому сфабрикованному обвинению. А еще один вроде бы покончил с собой… Но в это никто не верит.

— Значит, она по трупам расчищала себе путь?

— И не только она. Тот кто-то, кто стоит за ней. Но кто это — никто не знает. Какие-то страшные люди, с которыми лучше не связываться.

— И ничего нельзя сделать?

— А что можно сделать? Она спит со всем милицейским начальством и устраивает им оргии с молоденькими заключенными! Она спит с мэром, с областным начальством, с кем-то из столицы…. Кто пойдет против такой женщины? Ты знаешь, как она вела мое дело? Битых два часа уговаривала меня не писать заявление, а поверить в то, что произошел несчастный случай! К примеру, у машины взорвался бензобак, вышла из строя какая-то деталь, и дальше — в таком же роде!

— Но почему?

— А она открытым текстом мне это сказала! Чтобы у нее было меньше работы. Я сам, мол, виноват: задолжал кому-то деньги или наехал на хвост, а они должны расхлебывать мои глупости! Представляешь?

— Но почему ты сам так твердо уверен, что взрыв машины связан со Светой? С исчезновением детей?

— потому, что я никому не должен кучу денег. Потому, что я не имею врагов. Я никому не переходил дорогу и со всем криминалом в прекрасных отношениях. И еще потому, что по своим каналам я пытался выяснить, как идет расследование исчезновения детей, следил за тобой и посещал ночной клуб «Арлекин», который торгует детской проституцией!

— Торгует? Значит, я не ошиблась… Я так и поняла, когда была там.

— А я понял это еще раньше. У них наверху своеобразный бордель. Есть человек, который специально приглашает уличных детей, вылавливая их на вокзале, на рынке, в других местах обитания. Это администратор группы детей, ты его видела в тот вечер. Он работает именно в «Арлекино». Еще там есть фото и видео студия, оборудованная современной аппаратурой, где они снимают порнофильмы, а потом продают. Там используют тех же самых детей, которых уже нельзя назвать детьми…. Они сажают своих 6–8 летних «моделей» на иглу, на героин, а когда кто-то из них умирает, тихо хоронят….

— Какой ужас! И никто не может это остановить?

— А кто будет останавливать? Милиция? Прокуратура с Жуковской во главе? Да клуб предупреждают заранее о неприятностях, и, когда приходят с обыском, никаких следов ни детей, ни аппаратуры, ни фильмов или фотографий…. А нет ничего — значит, нет и доказательств.

— А те, кому предлагали этих… детей?

— Клиенты? Дорогая моя, да кто же в таком признается? Ты слышала про статью о развращении несовершеннолетних?

— О Господи… Не даром мне так не понравилось это место….

— Можешь успокоиться — ты им тоже не понравилась! Разве ты не заметила там, в клубе, двухметрового лба, который все время ходит за тобой? Их пугает любое новое лицо. А твое появление вообще довело до истерики!

— Значит, это кто-то из клуба хотел сбить меня машиной?

— Нет. Под конец ты все-таки показалась им безопасной.

— Я не видела тебя там, в клубе.

— И не могла увидеть. Я прятался за колонной и старательно следил за тем, чтобы не попасться тебе на глаза.

— Ты был близким другом Светы?

— Достаточно близким. Но больше, чем ее, был другом детей.

— Почему детей?

— Потому, что они никому не были нужны. Даже Свете. Она была слишком взбалмошной и слишком занималась собой.

— Тогда, может, ты скажешь мне про не одну вещь? — она оперлась локтями о стол и храбро взглянула ему в глаза, — где Света хранила свои сбережения?

Он встал и молча вышел из комнаты. Вернулся с плоской коробкой в руках.

— У меня. Вот здесь все ее сбережения. Она сама мне их доверила. И если с ней что-то случится, просила сберечь для детей. Здесь 211 тысяч 370 долларов. Это все деньги, которые были у Светы.

Глава 25

— Значит, это ты давал деньги Стасикам?

— Нет, — он посмотрел на нее встревожено, — разве у них были деньги?

Она рассказала. К концу ее рассказа он стал очень мрачен.

— Я подозревал, что дети могут попасть в какую-то плохую историю. Как ты думаешь, откуда они брали деньги?

— Я не думаю. Я боюсь думать…..

— Света им не давала. Она экономила каждую копейку, старательно собирала деньги для детей. 211 тысяч долларов — очень большая сумма. Я подозревал, что в способе ее заработка есть что-то странное и страшное. Криминал. Да, Света была проституткой. Но такие деньги проституцией не заработаешь. Прибавь к этому то, что она еще купила квартиру… Странно, да?

— Ты знал, как она зарабатывает?

— Нет. Пытался, но у меня ничего не получилось.

— прежде чем мы продолжим наш разговор, я должна спросить тебя одну вещь. Не обижайся, но я должна это сделать. Ты отец Стасиков?

— Нет, — он посмотрел на нее очень серьезно, — нет. Не я. Но я хотел бы им быть. Разве ты не видишь, что мы совсем не похожи? Я не знаю, кто их отец. Света не говорила об этом. Я подозреваю, что она и сама этого не знала. Света была такой….

Она кивнула. Она прекрасно поняла то, что он хотел ей сказать.

— Мне кажется, света не была к ним готова. Конечно, чисто теоретически она слышала про детей, но не была к ним готова…. Дети росли, а она оставалась все в том же состоянии… Если ты понимаешь, что я хочу сказать…

Она снова кивнула. Она прекрасно поняла это тоже.

— Я не знал Свету долго, но за время, что было у нас, я сумел неплохо определить ее характер. Она была человеком крайностей, и легко перепрыгивала через любую бездну. А потом, наверное, не успела перешагнуть, или вначале просто не поняла, что это бездна. А когда поняла, было слишком поздно… — он замолчал.

— Я хочу узнать, как ты познакомился со Светой. Все — от начала до конца.

— А я вначале познакомился не с ней. Я познакомился со Стасиками. Вернее, пришел к ним на помощь. И только потом увидел ее. Она была очень красивой, твоя сестра, но в тот момент красота была последним, что я заметил. Я увидел растерянную уставшую женщину, полностью без средств существования и без возможности их заработать, и оттого она была так сильно подавлена, и оттого попадала в разные капканы и находилась в зависимости у различных поддонков, которым всегда было на нее наплевать. С двумя детьми она жила в тесной и сырой комнатке под крышей пятиэтажного общежития… Комната была 9 метров, и в ней с трудом помещались две кровати: на одной спала она, на другой — двое детей. В комнатке в углу не было потолка, вернее, он сгнил и там стояли ведра для дождевой воды, если шел дождь, и сгнила вся штукатурка, обои, и оттого в комнате стояла постоянная сырость… Вдобавок там не было отопления (на всем этаже трубы обрезали), а удобства (туалет и не работающий душ) находились только на 3 этаже. Электроплитка, на которой она готовила еду, стояла в коридоре, возле стены, огороженная фанерным ящиком. Когда я привел зареванных Стасиков в этот ад и увидел Светлану (в старом халате, с руками в мыльной пене и с горькой складкой у рта) в моей душе что-то дрогнуло… А когда я рассказал ей все, ее руки поникли с унылой безнадежностью, а глаза стали пустыми, как глаза (прости мне это сравнение) дохлой рыбы…. И она сказала: «что я могу сделать, если завтра на его место придет кто-то другой?». Я закричал на нее, я кричал что-то возмущенное, гневное, потрясал кулаками. А горячая волна крови, казалось, разорвет мое сердце, и я вдруг понял, что не оставлю их, этих двух малышей, никогда…. Они испуганно жались к стене и держались за руки, девочка прижимала к груди старенького рванного мишку, а из разбитой губы сочилась кровь…. Тоненькая струйка крови капала на ее застиранную кофточку, и мне все время хотелось кричать. Потом, помню, Светлана заволокла меня в комнату и вышвырнула на кровать деньги. «Это он дал! — закричала она, — этого мне хватит, чтобы кормить их неделю! А если б у меня не было этих денег, нам осталось бы подохнуть под забором! И это все, что я могу сказать!». В ее словах был смысл. Я смотрел по сторонам и мне казалось, что я понимаю эту женщину. И чем больше я ее понимал, тем сильнее мне хотелось кричать. В конце концов я зашел и даже остался на ужин, приготовленный на коридорной электроплитке. Мне было не стыдно оставаться на ужин. Я знал: утром первое, что я сделаю, это принесу ей деньги, еду и одежду для детей. Так они вошли в мою жизнь, и заняли там свое место. И если б Светлана была умной женщиной, она вышла бы за меня замуж и с ней не произошло бы беды. Но…. Она была такой, какой была. Я знал, что ее дети больны. Я увидел это еще в бассейне. И, честное слово, если б они были здоровы, я наверное, не стал бы так за них переживать. Но эта жалость, это страшное чувство беспомощности перед лицом такого горя…. Я не буду врать, если скажу, что эти малыши здорово помогли мне жить. Можно сказать, они вообще спасли мою жизнь! Чтобы тебе было понятнее, я должен рассказать то, что произошло с моей семьей… Я не говорю об этом — никогда, но если я не объясню, ты не сможешь понять, почему Стасики вошли в мою жизнь, и почему они стали мне так дороги. Я приехал в Южногорск за несколько месяцев до того, как сюда приехала Светлана. Она сама сказала мне так. Не знаю, врала она или нет, с ней было все возможно. До Южногорска я жил в другом месте. Я занимался бизнесом, и довольно успешно. У меня был маленький завод, который производил игрушки. Если ты заметила, я не славянского происхождения. Моя мама была китаянкой, китайской студенткой, отец — русский. Мама умерла, когда мне был год, и меня воспитывал отец. Он так и не женился. В Китае у меня оказалось много родственников. Я вырос, стал туда ездить, закончил институт, занялся бизнесом и в конце концов открыл завод. Я получал сырье из Китая по дешевой цене, производил игрушки и в конце концов стал достаточно состоятельным человеком. Я женился на девушке, которую безумно любил. У нас родился сын. Когда сыну исполнилось пять лет, я купил туристическую путевку в Италию. Мы путешествовали по всем городам, останавливались в лучших гостиницах. А потом… Потом мы сели в такси… Я, моя жена и сын. Это было в Риме. Таксист, болтливый итальянец средних лет, прекрасно говорил по — английски и мы болтали с ним всю дорогу… Мы возвращались в отель, когда… Я не увидел то. Что произошло. Я помнил только, как улыбался своему сыну, который держал в руках новенькую заводную машинку, а потом — белый больничный потолок… Боль и слепящий свет… В протоколе полиции все было записано и четко объяснено. Но я не помню. Я ничего не видел. Мы врезались в грузовик. Вернее, тройная авария: грузовик, такси и еще какая-то машина…. В аварии погибли жена и мой пятилетний сын. Малыш умер сразу, мгновенно. Моя жена умерла по дороге в больницу. В отделался сотрясением мозга и переломом руки. Водитель остался жив. Следствие показало, что виновен был водитель такси, тот самый болтливый итальянец. Его посадили в тюрьму, но мне было уже все равно. Двое людей, которые значили для меня все, остались там, в теплой и красивой стране…. В чужой стране… Мой малыш, прижав к груди игрушку, ушел в вечность. Улыбнувшись мне на прощанье… Я помнил его улыбку… последнее, что я видел перед аварией, обернувшись к нему… Когда я вернулся домой, я все продал. Завод, квартиру, бизнес, абсолютно все. Я долго странствовал по разным странам и городам. Потом денег осталось совсем немного, и я решил выбрать дешевый маленький городок. Так я оказался в Южногорске. Когда деньги почти закончились, я снова съездил в Китай. И снова занялся бизнесом… Теперь я продаю вещи. Иногда обувь. Сумки. Всякую ерунду. Но только не игрушки. Я никогда не продаю игрушки. Я даже не могу на них смотреть. У меня есть 2 магазина в центре города, 3 контейнера на разных рынках, машина, крошечный отель и вот эта квартирка, которую я купил в самом начале, как только приехал в Южногорск, и до сих пор не хочу ее менять. Мне все равно, где и как жить. Квартира удобная и в хорошем районе. Дела мои идут неплохо, деньги зарабатываются… Может, именно потому, что я не стремлюсь много заработать, мне везет с деньгами. Кстати сказать, никому не придет в голову искать тебя в моей квартире — по двум причинам. Во — первых, все знают, что у меня нет никаких женщин, я не завожу разных любовниц, а, во — вторых, я тщательно избегал открытого контакта с тобой, и чтобы никто не заподозрил нашего знакомства, так тщательно от тебя прятался. Я прятался от тебя именно по этой причине. Я не хотел, чтобы стал известен факт нашего знакомства. Теперь, надеюсь, ты поймешь, почему я так привязался к Стасикам. Может, потому, что подсознательно искал семью. А, скорей всего. Потому, что я твердо решил никогда больше не иметь своих детей. Я второй раз не смогу пережить такую боль. Это меня убьет. И, когда я это понял, я решил, что если мне суждено когда-то познакомится с женщиной, то пусть лучше у этой женщины будут свои дети. Но, когда я увидел Стасиков, я ни о чем таком не думал. Я вообще ничего не думал, когда услышал в раздевалке детский крик. Чтобы мне было не так страшно возвращаться по вечерам в пустую квартиру, я записался в бассейн. Я постепенно полюбил свою работу. Иногда мне приходилось вставать ночью, иногда — ездить в разные города, словом, работа не давала мне скучать. Но у меня все-таки было и свободное время, и на это время я записался в бассейн. Плавать я любил с детства. Это был красивый спортивный комплекс с огромным бассейном, где плавали не только взрослые, но проходили и детские тренировки. Мое время было в тот момент, когда заканчивалась тренировка детской группы. Это был элитный спортивный комплекс и тренировки в нем стоили довольно дорого. В детской группе было человек десять. Я знал всех детей. Я знал и двоих близняшек, брата с сестрой. Эти дети были худее всех остальных и держались не так нагло, как другие. Однажды я увидел, кто привозил их в бассейн: когда я оставил на стоянке машину перед тренировкой, я видел этих близняшек, который садились в серый «Опель» вместе с высоким мужчиной средних лет с седыми висками. Машина была дорогой, роскошной! Я мог бы тоже купить себе такую, если б захотел, но я знал, что в этом городке позволить ее себе могли не многие. Мужчине было лет 45, он выглядел очень представительно, одет дорого, со вкусом. Сначала я подумал, что это их отец…. Но дети были совершенно на него не похожи, держались как-то отдаленно. Он словно шел сам по себе, а дети — на некотором расстоянии от него, держась за руки… С отцами так не ходят. Даже с отчимами. Тогда мне показалось это странным. А потом — я просто выбросил из головы. В тот день я опоздал на свою тренировку. У меня случились неприятности в офисе, и я опоздал на полчаса. Когда я раздевался, детская тренировка давным — давно закончилась. У меня было плохое настроение. Я переодевался медленно, как вдруг услышал детский крик. За стенкой кричал ребенок. Сначала я не обратил на это внимания. Но потом крик повторился с новой силой. В нем было столько отчаяния и ужаса, что прямо в плавках я влетел в соседнюю раздевалку. Я никогда не забуду ту картину, которую там увидел. Там были эти дети, брат и сестра. Они пытались вжаться в узкий проем между металлическими шкафами. Дети дрожали, глаза их стали огромными от ужаса. А этот седой садист пытался их схватить и бил их по лицу, по груди ремнем. Его зрачки были ненормально расширены. А выражение лица было таким страшным, что мне показалось: он хочет их убить. И он не остановится…. Пряжкой от ремня от рассек девочке губу и по ее лицу текла кровь. Я бросился к нему как зверь и заехал изо всех сил прямым ударом в челюсть. Когда-то я занимался боксом. Я вообще сильный, а если меня разозлить… Я был вне себя. Мне хотелось задавить эту мерзкую гадину. Этого урода, гнилого поддонка, посмевшего поднять руку на детей. Это было такой подлостью, которую я просто не мог вынести! В моих глазах поднять руку на ребенка — самое большое преступление и такая гнусная, чудовищная подлость, которую просто невозможно осознать! Если б мой малыш был жив, я никогда не поднял бы на него руки, что бы он ни сделал… Словом, взбешенный, я сбил его с ног, а потом еще и еще смазал по его гнусной роже… Он не ожидал нападения. Да если б даже и ждал, все равно не смог бы сопротивляться! Он что-то злобно зашипел, поднимаясь… Я схватил его за шею, несколько раз встряхнул и прорычал:

— Если ты, ублюдок, еще раз тронешь этих детей или подойдешь к ним даже близко, я сотру тебя в порошок! А на худой конец просто посажу в тюрьму. Понял, ублюдок?

Потом я вышвырнул его за дверь и он стал бежать от меня со всех ног. Потом я услышал, как во дворе взревел мотор лихорадочно отъехавшей машины. Мне было очень нелегко успокоить детей. Они все плакали и дрожали. Я помог им одеться (при этом я увидел на их тельцах застарелые кровоподтеки и синяки и понял, что это избиение было не единственным), повел в свою раздевалку, оделся сам. Наконец мне удалось их успокоить. Я уже не пошел в бассейн. Я посадил их в свою машину, а потом — повез в «Мак — Дональдс». Там дети так жадно набросились на еду, что я был поражен! Потом они сказали мне, что с утра ничего не ели. С утра! Я было уже 8 часов вечера! Там же дети рассказали, что седой им не отец и не отчим. Он — знакомый мамы по работе. Он помогает маме зарабатывать деньги, и водит на плаванье, иногда — в детский сад, и еще — в какое-то кафе, где они встречаются со множеством других детей, но им там не нравится. Речь шла о ночном клубе «Арлекин». Дети сказали, что они живут вдвоем с мамой, что их мама работает и все время уходит по ночам. У нее ночная работа. И что папы у них нет. Они сказали, что седой очень злой, он из часто бьет, а мама не обращает на это внимания и все время заставляет ходить с ним. Я был в шоке! Я решил отвезти детей домой и поговорить с этой горе — мамашей! В тот момент рассказа мне хотелось ее убить. Потом мы поехали по адресу, который назвали мне дети, но по дороге… По дороге я сделал то, что не делал уже много лет. Мы проезжали мимо ночного супермаркета (единственного крупного супермаркета во всем городе), я зашел туда и купил им игрушки. Но дети были так испуганы, что боялись их взять. Девочка все время прижимала к груди своего старенького мишку, и, казалось, боялась с ним расстаться. Уже когда мы поднимались по вонючей лестнице общежития на пятый этаж, девочка тихо призналась мне, что этот седой был еще не самый худший…. Что их мама все время встречалась с разными дядями. А некоторые были такие, что выгоняли детей за дверь, забыв покормить. Седой хоть их кормил. Все кипело в моей душе, когда я громко стучал в дверь комнаты. Дверь трещала под моими ударами, но никто не показался на стук. А потом в конце коридора появилась сутулая фигура женщины. Она несла перед собой миску с мокрым бельем. Так я впервые увидел свету. Она сказала мне, что работает в ресторане официанткой, но я сразу понял, что это не так. А через несколько ночей я проследил за ней и увидел ее в том ресторане, который она называла. В полной боевой раскраске она сидела за стойкой бара в ожидании клиента. Она была ресторанной проституткой и водила своих клиентов в отель, наверху над рестораном. Когда я попытался дать ей понять, что хочу жениться на ней, хочу ее спасти, она рассмеялась мне прямо в лицо! Она не считала, что ее нужно спасать. Напротив. Она полагала, что все в ее жизни обстоит прекрасно, а ночную работу в ресторане она расценивала как временную ступень. К чему — она и сама толком не знала.

Глава 26

Артур говорил не прерываясь, и в глубине ее души вдруг возникла страшная мысль о том, что вся эта сцена словно доставляет ему удовольствие. И, ощутив хоть один раз горечь этой мысли, она уже не могла быть пассивным слушателем. Могла только не показать, что внутри вся кипит от злости!

— У нас были странные отношения, — говорил он, — их даже нельзя было назвать любовными. Просто я хотел приезжать к детям, и приезжал к ним, а потом оказалось, что… Словом, я приезжал к ней раньше, когда дети были еще в школе. Я стал с ней спать. Каждый раз она подчеркивала, что поступает со мной благородно потому, что не берет с меня денег за секс. Я не могу сказать, что был сильно влюблен. Меня привлекала ее живость, ее энергия, ее стремление вырваться из нищеты любой ценой. Однажды я приехал к ней утром, когда дети были в школе, и увидел, что она примеряет вечернее платье. Это было месяц спустя, после того, как я стал с ней спать. Это было шикарное вечернее платье алого цвета, и с первого же взгляда я оценил его стоимость. Моя жена одевалась очень изыскано и дорого, она заказывали дорогие туалеты, в которых выглядела прекрасно. Я сразу понял, что это очень дорогое платье. Возможно, от известного дизайнера, и что стоит оно не меньше, чем 5 тысяч долларов. Заработать проституцией на такой туалет Света явно не могла. В убогой комнатушке общаги это платье выглядело нелепо — как жар — птица в свинарнике. Но Света выглядела в нем королевой. Разумеется, я пристал к ней с расспросами. Сначала она не хотела отвечать, а потом рассердилась и заявила, что имеет полное право поправить свою жизнь, не растить своих детей в нищете и т. д. Но все это я слышал от нее и раньше. Наконец мне удалось добиться, что кто-то пригласил ее на деловой ужин. Якобы этот кто-то предлагает ей очень выгодную работу, и на ужине будут все нужные люди, с которыми ее познакомят. Я пытался узнать. Что за работа, но не смог. Такой упрямой решимостью светились ее глаза. В тот день мне стало по — настоящему страшно. Позже мне приходилось пугаться за нее еще не раз. Я больше не вытянул никаких подробностей, даже о том, откуда взялось платье. Закончилось тем, что мы поссорились и я ушел. Но через несколько дней я приехал к ней снова. Приехал думая больше о детях, чем о ней. Когда я приехал (это был вечер) детей в комнате не было, а Света была одета для выхода, собираясь уходить. Я застал ее буквально в дверях. Света рассердилась. Я спросил, у кого дети (предполагая, что она оставила их у кого-то в общежитии, так уже бывало не раз). Но Света заявила, что отправила их к своей сестре на месяц. У нее важная работа, которая занимает все ее время, и ей некогда возиться с детьми. К сестре, с которой не поддерживает отношения? В поезде? Одних?! А если сестра вытолкает детей на улицу, что с ними будет тогда? Не вытолкает — заявила она. Ее сестра добрая. А что касается вопроса, как они сами там будут, так ей все равно. Ее бы воля, она бы подарила их, как щенков, сестре насовсем! Только сестрица не такая дура и их не возьмет. Я вспылил. Сказал, что мог бы сам смотреть за детьми. Она рассмеялась мне в лицо. Заявила, что я не мужчина, веду себя не по — мужски. Я пытался узнать. Что за работа заставляет ее избавиться от детей, но из этого ничего не вышло. Мы только кричали. В конце концов я развернулся и ушел. Но было в ней что-то такое… Я не мог уйти окончательно. Это сложно понять, и еще более сложно объяснить. Я спрятался за домом и стал ждать, когда она выйдет. Светлана вышла из дома и направилась к серой машине, которая стояла в некотором отдалении от дома. Я сразу узнал эту машину, не мог ее не узнать…. Седой вышел из машины, что-то ей сказал, она кокетливо рассмеялась, он распахнул перед ней дверцу. У меня не было слов! Ехать с человеком, который избивал ее детей, да еще кокетничать с ним! В тот момент мне хотелось ее убить. Но я подавил все эмоции и поехал за ними следом. Машина остановилась возле ночного клуба «Арлекин». Света и седой вошли внутрь через служебный вход. Я перепугался. Об этом месте шла дурная слава. Какие дела могут быть у Светланы там? Доверчивая дура, да еще с двумя детьми… Я подумал, что ее втягивают в торговлю наркотиками. Очень часто таких женщин используют как курьеров при перевозке наркотиков. На следующий день я поехал к ней, но мне сказали, что света выписалась из общежития и уехала в неизвестном направлении. Я думал, что навсегда потерял ее след. Несколько раз ездил в «Арлекин», но там не было никаких следов Светы. Дети больше не появлялись в бассейне. Чтобы не сильно переживать, я погрузился в работу. Но спустя пять недель вечером в моем доме раздался телефонный звонок. Звонила Света. В ее голосе звучали слезы. Она сказала, что я ее единственный друг, и что она дура, что так со мной поступила. Просила немедленно приехать в один ресторан. Я поехал. Света была там. Она осунулась и побледнела. Похудела, стала хуже выглядеть, и было видно, что она чего-то сильно боится. Она боялась. Сказала, что с той работой навсегда покончено. Она получила свои деньги и больше не будет рисковать. Сказала, что ее просили кое-что перевезти и что это было очень опасно, рискованно, но никогда больше она такого уже не сделает. Я понял, что речь шла о наркотиках. Спросил ее прямо, и она не стала отрицать. Потом заплакала, сказала, что чуть не погибла, не попалась, и вообще — со всем покончено. Она начинает новую жизнь. За полученные деньги она купила хорошую однокомнатную квартиру, в новом районе, но школа рядом. Теперь дети будут жить по — человечески. Она забрала их от сестры и они уже приехали. Один знакомый помог ей устроиться на работу в парфюмерный магазин продавщицей. Теперь у нее хорошая зарплата. С прошлым покончено. Она становится честной женщиной и я очень ей нужен. Еще она сказала, что хочет обследовать детей в частной медицинской клинике и сделать им операцию в Германии. Я сказал, что помогу ей во всем, в том числе и деньгами. Я спросил, уверенна ли она, что те люди оставят ее в покое? Она ответила, что да, твердо уверена. Во — первых, она честно выполнила свою работу (а о дальнейшем они и не договаривались). А во — вторых, она кое-что о них знает и они не захотят с нею связываться, просто оставят в покое. Это показалось мне сомнительным, но я решил сделать вид, что верю ей. Потом мы поехали к ней домой. Дети были так счастливы, увидев меня! Мы поужинали, напоминая самую настоящую семью. Я тоже был очень счастлив. Я остался у них ночевать (Света постелила мне в кухне, и там же спала со мной). Я искренне поверил, что с прошлым покончено. Но уже через неделю я почувствовал, что происходит что-то не то. Немного последил за ней и понял, что она мне изменяет. Она продолжала встречаться с мужчинами за деньги. Я поставил ее перед фактом, был вне себя от ярости. Заявил, что все знаю, что она дрянь и т. д. Она снова рассмеялась прямо мне в лицо! Сказала, что привыкла во всем полагаться только на себя и что если ей выпадет случай заработать лишнюю копейку для детей, она будет идиотка, если от этого откажется. Мы крупно поссорились. Но помирились уже через несколько дней. Потом она сказала, что парфюмерный магазин разорился и она больше не работает. И отвела глаза в сторону. Она катилась по наклонной. Я даже толком не знал, где она и чем занимается. Я махнул рукой на мысль жениться на ней как на полный идиотизм. Теперь я приезжал больше к детям, чем к ней, и постепенно мы перестали быть любовниками. Наши отношения стали больше дружескими, чем любовными. Она хранила у меня свои деньги. Вскоре я стал замечать, что она не успокоилась. Что по — прежнему чего-то сильно боится. Однажды я увидел ее в ресторане с седым. Они о чем-то спорили. Сначала я хотел вмешаться, зашел в ресторан… Но потом увидел, что они уже дружески пожимают друг другу ручки, смеются и вообще ведут себя как полные голубки. Мне стало противно. Наверное, на нее я тоже махнул рукой…. Не знаю. Она была нужна мне в какой-то период моей жизни. Но потом я понял, что она совсем не такая, как я пытаюсь вообразить. И оставил эти попытки в покое. А потом исчезли дети, и я думал, что умру. Я забросил все дела, сутками ездил по городу, пытался отыскать их, но не смог. Я звал их по именам и плакал, а окружающие принимали меня за сумасшедшего. Я поехал к ней. Но она даже не впустила меня в квартиру. Просто захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я пытался ломиться к ней, кричал, чтобы впустила, но они выгоняла меня, кричала, что вызовет милицию, если я не уберусь. Я пытался ей звонить, но она бросала трубку. Мне казалось странным ее поведение. А потом… Потом Светы не стало. А на кладбище я увидел тебя. С отрешенным лицом ты стояла возле ее могилы. И я решил не путаться у тебя под ногами со своим расследованием. Наверняка то, что я любил детей и пытался их найти, было бы тебе не по душе.

— Не по душе? — она вскинула брови, — что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал. Ты ведь их не любила. Ты отшвырнула их от себя, как только объявилась Света, и наверняка рада была от них избавиться….

— Я не понимаю тебя, — наконец-то разговор стал происходить в том тоне, который она подсознательно ждала, — это тебе света сказала?

— А хотя бы и так! — он и вызовом встретил ее взгляд, — Света говорила мне, что ты не терпишь ни ее, ни детей, и разве она была не права? Знаешь, ты очень мило играешь свою роль. Расспрашиваешь меня с видом детектива, бегаешь по следу Светы, даже подружилась с милицией, и все такое… Но только этот номер у тебя не пройдет! Я думаю, что тебе напревать на смерть Светы и на детей. Ты преследуешь какие-то другие цели. И стреляли в тебя по другой причине. Нельзя ненавидеть человека всю жизнь, а потом вдруг полюбить!

— Я не ненавидела Свету всю жизнь. Ты ничего не знаешь, — в ее голосе прозвучал лед, — если ты так обо мне думаешь, зачем ты меня спас?

— Во — первых потому, что ты сестра Светы, и ты не вышвырнула детей на улицу. А во — вторых, я рассчитываю, что ты тоже будешь со мной откровенна и расскажешь об истинных причинах визита сюда. А в — третьих, ты поможешь мне узнать про исчезновение детей. А может, ты сама его и устроила?

— Ты ненормальный! Психопат! Сам не понимаешь, что несешь!

— Разве? А по — моему, я попал не в бровь, а в глаз!

— никуда ты не попал, идиот! Какое тебе дело до моих отношений с сестрой?

— Большое! Ты не любила ее, и я должен поверить, что ты вдруг полюбила детей?

— Да, полюбила, — она с трудом встала из-за стола и подошла к окну — ей показалось, что на темном стекле вырисовываются тонкие черты Стасиков, — тебе нет никакого дела до того, кого и почему я люблю. Я не просила меня спасать. И нечего лезть в мою душу. Мне плевать, что ты обо мне думаешь, и вообще на тебя плевать. Ты всего лишь еще одно ничтожество, которое залезло к моей сестре под юбку. Стасики мои племянники, света доверила их мне. И когда я их найду, они уедут со мной, хочешь ты этого или не хочешь. А я найду их во что бы то ни стало! И я не уверенна, что ты тот человек, которому я могу доверять! Откуда я знаю, что исчезновение Стасиков — не твоих рук дело? Откуда я знаю, что ты рассказываешь мне правду?

— Я — единственный человек, которому не наплевать на их судьбы! И я всегда был с ними рядом. Они никому не были нужны. Никому! Даже тебе. Что ты сделала для них? Разве за месяц не увидела, как они несчастны? Ты бездушная, мелочная эгоистка, которой на всех наплевать! И ты думаешь, я поверю в благие порывы? Ты всю жизнь жила в достатке, и если со Стасиками что-то случилось, их кровь и на твоих руках тоже!

— Заткнись! — в ярости она обернулась к нему, — ты не имеешь право говорить со мной так! Ты ничего не знаешь! Света разбила мою жизнь, и у меня есть повод ее ненавидеть!

— Разбила твою жизнь? Что такого она могла сделать? Ведь у тебя никто не пропал!

— Как знать… — она горько улыбнулась, — в свое время мне было похуже Светы… я…

И не смогла говорить. Желтый плафон лампы вдруг отчетливо закачался перед глазами. Плафон из ее кошмара, кошмара сумеречных теней из ее прошлого. Пусть он говорит что угодно, но только не этот кошмар…. Не кошмар смутных, тревожных теней и того чудовищного отчаяния… Закрыв лицо руками, она пошатнулась. Он быстро подскочил к ней, помог сесть. Она почти пришла в себя от твердого края стеклянной чашки, о который громко стучали ее зубы… Чашку с водой поднес к ее лицу он…

— Прости меня. Прости. Я не должен был говорить так с тобой. Я действительно не знаю. Прости. Пожалуйста. Просто мне вспомнились лица Стасиков, и я вспыхнул… Давай больше не будем возвращаться к этому разговору.

— Нет, — она решительно отстранила чашку рукой, — если ты хотел услышать — услышишь. Ты ведь рассказал мне историю своей жизни. А я расскажу тебе свою. Я расскажу сейчас, и мы больше никогда не вернемся к этому разговору. Я не хочу, чтобы ты считал меня такой бессердечной сволочью…

— Я не считал….

— Нет, ты считаешь. Давай расставим все по местам, — она вздохнула, неудобно откинулась назад и провела дрожащей рукой по волосам, словно слова причиняли физическую боль, — Костику, моему сыну, было два года, когда я забеременела вторично. Мой муж был врачом, как и я. Он был дерматолог, старше меня на несколько лет, уже закончил ординатуру и работал в больнице. Я очень обрадовалась второму ребенку, несмотря на то. Что мы жили в квартире вместе с моими родителями. Когда я была на шестом месяце, внезапно приехала Света. У нее были очередные жизненные неприятности. Родители не могли ее не принять. Они всегда принимали ее и жалели. Мой муж, спокойный и добрый прежде, изменился. Стал нервным, раздражительным. Однажды я неожиданно рано вернулась из института и застала Свету в спальне со своим мужем. Я застала их в разгар очень бурного секса… А мой муж сделал вид, что ничего особенного не произошло…. Но потом… Потом признался, что все время, пока Света жила у нас, он с ней спал. Она соблазнила его, а он не мог устоять. Тем более, что я ждала ребенка и с его точки зрения не могла быть соблазнительной женщиной. В конце концов он заявил, что разводится со мной и женится на Свете. Света рыдала и валялась у меня в ногах. Потом заявила, что сделала это ради меня: мол, мой муж бабник, спит со всеми, и она хотела показать мне. С какой гадиной я связалась. Я должна быть благодарна ей за то, что она открыла мне глаза. Но после всего этого света уехала с ним — вместе с моим мужем. Они уехали в столицу, где он нашел место врача. Я вычеркнула их обоих из своей жизни. Я так сильно нервничала, что с преждевременными родами попала в больницу. Шел восьмой месяц моей беременности…. Моего сына не смогли спасти. Он умер через час после того, как появился на свет. Моя мама не смогла пережить такой трагедии. Она не могла вынести, что Света, сестра, разбила мне жизнь. Через несколько месяцев после того, как Света уехала с моим мужем, мама умерла. Папа пережил ее всего на 10 дней. Я хоронила моих родителей почти вместе. Школьная подруга Светы, моя знакомая, пыталась сообщить ей, чтобы она приехала на похороны родителей, но она не приехала. Я навсегда вычеркнула ее из своей жизни. Я обменяла четырехкомнатную квартиру родителей на двухкомнатную, взяла большую доплату. Закончила институт, и некоторое время жила на эти деньги. Вот, собственно, и все. Когда у меня дошли слухи о том, что у Светы двое детей, я решила, что это дети от моего бывшего мужа и даже не пыталась их увидеть. Но потом прошло много лет, Стасики приехали ко мне и я увидела, что дети совершенно не похожи на него. Они были светлые, а мой муж имел черные волосы. И в лице ничего общего. Здесь, уже в Южногорске, я узнала их группу крови и поняла, что дети были не от него. У них была группа крови не Светы, отца, а у моего бывшего мужа была совсем другая кровь. Кстати, развод мы оформили заочно. Только прислал по почте все необходимые бумаги. Я не видела его больше никогда в жизни. И ни копейки он ни прислал Костику. Стасиков же я действительно поначалу встретила холодно. Наверное, так на моем месте отреагировала бы любая женщина. Но потом…. Потом в моем сердце что-то дрогнуло… Я не знаю, как объяснить… Это были двое больных, маленьких, жалких, бедных детей. Они держались за руки и знали, что их не ждут. Знали, что они никому не нужны. Они смотрели на меня так горько и обреченно….. Такого взгляда я не видела ни у одного ребенка. Я врач, встречала много детских взглядов, но такого не видела никогда. А потом… потом я не приехала, узнав, что они исчезли. Не приехала потому, что не хотела встречаться со Светой. Но я все время думала о них. Тогда, в их приезд, я перепугалась, чтобы Света не сломала их жизни так, как сломала мою. Ведь она калечила все, к чему прикасалась. Но они решила направить свои разрушительные силы против себя. Она наказала себя за все, что сделала со мной. Она написала мне письмо, а потом встала на подоконник…. Она не знала, что в глубине души я давно ее простила. Простила в тот момент, когда узнала, что мой бывший муж спал в больнице и с врачами, и с медсестрами, и вообще не мог пропустить ни одной юбки. И что к Свете наверняка пристал он. Мне просто хотелось быть слепой дурой, и я была ею. Впрочем, это уже не важно. Никак.

Глава 27

— Я об этом догадывался, — его голос прозвучал тихо, — я не знал точно, но догадывался. Света вполне могла отмочить такое…. Просто она не отдавала отчета в своих поступках.

— Возможно, — горько усмехнулась она, — но в тот момент мне казалось, что Света разбила мою жизнь. Правда, теперь мне кажется иначе….Кстати, всего ты и не знаешь. Я ведь рассказала тебе стандартными фразами, в общих чертах. Просто описала ситуацию, можно сказать. А всего ты не знаешь.

— Например?

— Например, ты не знаешь, как это — остаться в долгах после похорон родителей (а у меня не было на что их хоронить, и я одалживала деньги) с маленьким ребенком на руках, без средств к существованию и почти без будущего. Ты не знаешь, как это — любить человека, открыть свое сердце ему навстречу, а потом вдруг, в один прекрасный день, увидеть его истинное лицо. И получить нож в спину. Ты не знаешь, как жить с осознанием того, что тебе неизвестно место, где похоронен твой сын, потому, что его маленький трупик уносят от тебя, чтобы ты не сошла с ума, ведь только тонкая надорванная нить отделяет твой рассудок от последнего края пропасти к безумию, и эта нить может оборваться в любой момент….. Я могла бы перечислить еще многое, но это уже не важно. Я думаю, мы можем закрыть эту тему. Я больше не хочу слышать об этом! я буду искать Стасиков, и я найду их, а на остальное плевать!

— Как ты собираешься их найти?

— Только одним способом: выяснить истину!

— А ты никогда не думала о том, что истин может быть две? К примеру, ты не думала о том, что Свету убили? Я думаю, что ее убили. И у меня есть основания так говорить. За несколько дней до смерти, буквально сразу после исчезновения Стасиков, Света ездила в ночной клуб «Арлекин». Я следил за ее домом. Хотел знать, как она будет себя вести. Обычно если пропадают дети, родители начинают бегать по городу, по всем местам, куда могли пойти дети, искать их друзей, приятелей, выяснять, что знают они. Потом — бегать в милицию…. А света всего этого не делала. Она оделась, вызвала по телефону такси и поехала в «Арлекин». Я ехал следом, но моей машины она не заметила. Света была в страшном состоянии! Она даже не обратила внимание на то. Как одета. Так она была в старых порванных джинсах, вылинявшей домашней футболке, без грамма косметики, волосы не причесаны. Через служебный вход она вошла в клуб, а машина осталась ее ждать. Света пробыла в клубе минут 5–7, а вернулась в еще худшем состоянии, чем приехала. Руки у нее тряслись, глаза смотрели прямо перед собой с безжизненным выражением. Такси отвезло ее обратно домой. Больше она из квартиры не выходила. А в день ее смерти… я не хотел об этом говорить, но теперь скажу. Словом, в тот день я ехал к ней. Но уже возле дома столкнулся с серой машиной… Это был седой. Он ехал к ней. Когда седой вошел в подъезд, я пошел следом. Света распахнула ему дверь и истерически выкрикнула:

— Наконец-то ты приехал! Я уже устала тебя ждать! Ты что. Не мог приехать раньше?

Что ответил седой, я не знаю. Он быстро вошел внутрь и света захлопнула дверь. Никто из них меня не видел. Мне стало противно, я чуть с ума не сошел от ярости. И я уехал, не дожидаясь, когда седой уйдет. Именно в тот день, к ночи, Света повесилась.

— И ты думаешь, что ее повесил седой?

— Я не знаю! Я рассказываю тебе факты. Она сильно переживала из-за детей, но это не причина, чтобы…. Света была связана со страшными людьми. Возможно, и с наркотиками. Из такой среды быстро не выпускают.

— Почему ты рассказал все это мне?

— я думаю, нам следует объединить усилия, ведь мы оба хотим найти Стасиков.

— Но откуда я знаю, что могу тебе доверять?

— Действительно, ниоткуда. Но ты можешь мне просто поверить… Или другая причина: я тебя спас, и со мной произошло то же, что и с тобой Мою машину взорвали и я чудом избежал смерти. И сделали это те же люди, что стреляли в тебя! Очевидно мы оба натолкнулись на что-то важное, и это представляло опасность для тех людей….. А значит, мы с тобой в одинаковом положении. И потому должны действовать сообща.

— Это звучит убедительно. Но откуда я могу знать, что машину взорвал не ты сам?

— А для чего мне было ее взрывать? Чтобы втереться к тебе в доверие? Я мог бы придумать что-то более убедительное!

— А откуда я знаю, что в меня стрелял не ты?

— Ну, это уже совсем глупость! Зачем тогда мне тебя спасать? Если б это был я, я бы просто подошел к тебе и сделал второй выстрел в голову. Но вместо этого я притащил тебя сюда, спугнув убийцу, который увидел меня и потому не стал стрелять второй раз.

— Ладно. Думаю, мы можем попробовать. Если, конечно, у нас что-то получится. Как ты думаешь, зачем света ездила в ночной клуб?

— Я не знаю. Наверное, она подозревала, что кто-то из клуба замешан в исчезновении детей.

— ты знаешь владельца клуба?

— Владельца не знает никто! Я пытался выяснить, но у меня ничего не вышло. Всем заправляет женщина — администратор, лет 45-ти. Она же директор, она же завхоз и т. д. А кто владелец — не знаю. В клубе предлагают интим — услуги — взрослые и детские. Там есть специальная гостиница наверху… Еще там продают наркотики и делают большие ставки в игре. Вообщем, приятное место. Власти у клуба на содержании. Там крутятся такие деньги, что они любого могут купить. Я слышал мнение, что хозяин клуба — кто-то из крутых милицейских чинов, поэтому они имеют просто не пробиваемую крышу. Кстати, ты их встревожила!

— Значит, меня мог подстрелить кто-то из их компании?

— Вполне!

— Я, кстати, знала про серую машину возле дома… У меня есть информация о том, что в день исчезновения дети сели в серую машину возле дома.

— ты говорила с соседкой? Я тоже с ней говорил! И она сказала мне то же самое. Она описала машину седого, но есть одно но…. Дело в том, что старуха…

— сумасшедшая, я знаю! Жуковская рассказала мне об ее инвалидности…

— Я поехал в поликлинику, кое-кому заплатил и ознакомился с историей ее болезни. Она сумасшедшая, стоит на учете в псих доме, инвалидность первой степени, шизофрения. Но есть одна интересная деталь. Инвалидность ей оформили только 2 года назад! И она никогда не лежала в психдоме! Выглядит, словно кто-то крупно заплатил, чтобы сделать старуху сумасшедшей.

— Странно. Обычно это делают, чтобы поместить кого-то в психдом. К примеру, из-за квартиры.

— Да. Но ни у старухи, ни у ее сына не было квартирных проблем.

— Мне казалось, у нее было двое детей…..

— В документах значится только сын.

— но кто мог сделать ее сумасшедшей? Муж?

— для чего? Она же не в лечебнице! И никогда там не была!

— Действительно, странно… И теперь, когда она мертва…

— Что?! Что ты сказала?!

— она умерла. Буквально на второй день после того, как я познакомилась с ней.

— От чего она умерла?

— От сердечного приступа!

— Но у нее было здоровое сердце! Я говорил с ее врачом…. Врач даже сказала, что если б не психические проблемы, она дожила бы до ста лет — здоровье у нее отличное!

— Странно… Я говорила с ее сыном. Он показался мне настоящим бандитом! Но он немного похож на того человека с кладбища… На тебя. Я даже подумала, что он тайный друг Светы. Хорошо, что я ошиблась!

— Я ни чего не знаю о ее сыне, но смерть выглядит странной. Ладно. Разберемся по ходу дела! Что у нас есть еще?

— вернемся к «Арлекину». Я знаю, что седой водил туда детей.

— туда ходят все дети. В этом клубе проводятся детские вечеринки, и для детей клуб считается модным местом… Хотя….

— А как ты думаешь, где Стасики могли заработать такие деньги?

— Может, дал седой?

— Но за что?

— Не знаю. И меня это тревожит. Я им денег не давал. Особенно крупных. А света почти не интересовалась детьми! Разве что с чисто материальной точки зрения — одеть, покормить… А все остальные психологические детские проблемы для нее просто не существовали. Света не подходила на роль матери. Она сама еще не выросла.

Потом она рассказала, что происходило с детьми в школе.

— Какой ужас! — он обхватил голову руками, — а я не знал об этом! Ничего!

— ты не виноват. Откуда ты мог узнать? Есть еще одна вещь…. — и вкратце она рассказала ему историю Сережи Анкина, — таким образом, — закончила свой рассказ, — Стасики — не единственные пропавшие дети в этом районе. Такие случаи происходили еще. Значит, мы должны выяснить об этом более подробно! О том, что именно произошло с другими детьми.

— и как ты предлагаешь это сделать?

— Есть одна мысль… Но для этого мне надо окончательно подняться на ноги. Я думаю, следует посетить два приюта (у меня есть адреса) и по душам поговорить с уличными детьми.

Глава 28

Каждый день выздоровления был наполнен этой мыслью, но, когда она попыталась поделиться с Артуром, он попросту рассмеялся ей в лицо. Было ранее утро, Артур собирался на работу и, глядя на то, как он готовит завтрак на кухне (завтра для них двоих) ей вдруг пришло в голову, что она ничего не знает о его делах.

— Я все время думаю о том, как попасть в приют.

— О Господи! — Артур рассмеялся, — я думал, тебя беспокоит что-то более важное!

— А по — твоему, это не важно? — она почувствовала, что начинает закипать — так бывало очень часто во время разговора с Артуром. В последнее время — слишком часто.

— А по — твоему важно? — Артур продолжал смеяться, и было непонятно, шутит ли он действительно или нет.

— Ты издеваешься? — в ее голосе была настоящая ярость, и она вдруг перепугалась этой ярости.

— Прекрати! Ты ведь знаешь, что я ко всему отношусь серьезно!

— Я вижу.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Как попасть в приют!

— ты же умная — сама что-нибудь придумай!

— Может, представляясь журналисткой? Скажу, что пишу статью о детях, и….

— полная чушь! Глупость! — Артур со стуком поставил чашку на стол, — представиться журналисткой придет в голову любой дуре! Из какого издания? В Южногорске почти ничего нет! А столичной журналистке не придет в голову мысль тащиться бесплатно в такую глушь! К тому же, если это частный притон, у них свои журналисты на содержании. С чужими они не будут разговаривать!

— Ну тогда — я врач, ищу работу….

— В Южногорске? Моя дорогая, не сходи с ума!

— Я тебе не дорогая!

— Ну, может, не очень… Представляться врачом — глупость номер два!

— Тогда что?

— я что-то придумаю!

— Снова ты?

— У тебя есть другой вариант?

— К сожалению, нет.

— Что, собственно, так тебя бесит?

— Я хочу вернуться в квартиру!

— Кажется, у нас уже был разговор на эту тему….. но если ты хочешь — возвращайся! Ты знаешь, что тебя ждет! Может, и к лучшему. Сам буду искать Стасиков!

И, хмыкнув, исчез на весь день. Иногда ее пугал этот человек, а иногда она чувствовала какую-то беспомощность, расхаживая одна в его пустой квартире и думая о том, что может произойти, если однажды он не придет. Такие мысли казались ей верхом глупости, но она не могла выбросить их из головы. Тайком она обыскала всю квартиру (он не запирал свою комнату), но не обнаружила ничего интересного. Ничего, что могло бы вызвать подозрение. Она видела его паспорт. Несколько фотографий. В потайном ящике в платяном шкафу (с трудом, но все-таки нашла тайник) обнаружила свидетельство о смерти его семьи, выписанное на двух языках, итальянском и русском. У него были дорогие вещи хорошего качества, но мало вещей. Женские следы отсутствовали полностью, и ей подумалось, что Света не приходила сюда. Уезжая на работу, он говорил, что сможет она его найти только по мобильному телефону, но почему-то она не звонила ему ни разу. Для звонка не находилось причин. Его характер ей импонировал, но иногда казалось, что он намеренно ее раздражал, провоцируя своим неуместным ехидством. Ее здоровье поправилось полностью, но он все еще запрещал ей выходить. Весна плавно перетекла в лето. Она безумно тосковала по сыну. Она могла позвонить очень редко (он говорил: чем реже звонить, тем меньше шансов ее вычислить). Она старалась говорить кратко и бодро, и никогда не говорила, откуда звонит. Иногда она испытывала такую безумную тоску, что хотелось кричать. Она сдерживалась, только тихонько плакала в подушку — радуясь, что это никто не видит. Может, он и догадывался об ее приступах тоски, но виду ни разу не показал.

Он вернулся как обычно, после восьми вечера, и швырнул ей на колени две яркие тряпки.

— Собирайся! Оденешь это. Постарайся приготовиться за десять минут. Сегодня состоится твой первый выход в свет.

— В приют?

— ночью? Не думаю!

— Тогда куда?

— Одевайся, увидишь!

Яркие тряпки оказались коротким вечерним платьем ультрамалинового цвета (вульгарным до безумия) и рыжим париком с лохматыми вьющимися волосами чуть ниже плеч.

— Я должна одеть это?!

— Именно! Парик. И платье. Туфли и косметику потом подберем.

— Но я не могу это одеть! Это же отвратительно. Вульгарно! Я буду похожа на пугало! Надо мной будут смеяться!

— Именно это мне и надо! Ты должна выглядеть безвкусной вульгарной особой — уродливой и грубой.

— Ты что, с ума сошел?

— Словом, настоящей дешевой проституткой! Чтобы тебя никто не мог узнать.

В голове начало что-то проясняться. Он улыбнулся:

— Мне удалось добыть приглашение на одну закрытую вечеринку. Я хочу кое-что тебе показать. Я хочу, чтобы все выглядело так, как будто я привел с собой проститутку. Просто вульгарную дуру с базара, на которую нечего обращать внимание. Понимаешь?

Она улыбнулась в ответ:

— Кажется.

Она была готова через 5 минут. Он положил на кровать две картонные коробки.

— Это туфли и кое-что из косметики. Готовься.

Туфли оказались модные и красивые — ярко — красные, на тоненькой шпильке.

— Они не подходят к платью.

— Именно этого я и добивался!

Потом он заставил ее накраситься ярко — розовой помадой, положить голубые тени и коричневые румяна, и когда она стала похожа на клоуна, удовлетворенно вздохнул:

— Вульгарно, уродливо и отвратительно! Высший класс! Как раз то, что мне нужно! Теперь постарайся сделать очень глупое лицо.

Она скорчила гримасу. Оба рассмеялись. Он остановил машину напротив двухэтажного здания, стоявшего немного особняком. На фасаде переливалась неоном ослепительная вывеска: «развлекательный комплекс «гранд». Казино. Ресторан». С того места, где он поставил машину, хорошо просматривалась стоянка рядом. Она усмехнулась:

— Южногорск совсем не такой убогий городишко, как кажется! Ночной клуб, казино, ресторан….

— Добавь сюда еще несколько мотелей и дискотек, и подобие торгового порта…. А кто тебе сказал, что Южногорск — убогий городок? Это маленький город, в котором делаются большие дела! Здесь крутятся огромные деньги и очень много крутых людей. «гранд» — закрытый комплекс для крутых. Дело в том, что сегодня ресторан снят для приватного банкета. И мы с тобой в числе приглашенных. Но так как внутри тебе придется сыграть свою роль, я хочу представить всех присутствующих сейчас! Итак, слушай меня внимательно.

Днем на центральной площади нашего городка состоялся грандиозный праздник (он усмехнулся) — его рекламировали даже по столичным телеканалам несколько дней. Праздник под девизом «будущее — детям! Спасем беспризорных детей!». На этой акции собирали вещи и денежные пожертвования для беспризорников, и, конкретно, для частного приюта… улавливаешь мою мысль?

— Ты хочешь сказать, что через частный приют должны пройти очень большие суммы денег и акцию устроили, чтобы хоть как-то их объяснить?

— Умница! Ты не поверишь, какие крупные спонсоры оказались у наших беспризорников! Все столичные тузы, все крупные бизнесмены округи… с таким набором спонсоров каждого беспризорника в нашей округе можно обеспечить парой — тройкой квартир! Сам праздник был устроен отвратительно: никаких развлечений, дешевые не качественные артисты, приглашенным детям не дали никаких подарков, и вообще все напоминало гнусный официоз советской эпохи…. Но вот после праздника запланировали закрытую вечеринку, на которую получили приглашение все спонсоры и крупные «жертвователи»…. Я обзвонил кое-каких людей, пожертвовал тысячу долларов и получил приглашение. Там, в ресторане, я постараюсь поближе познакомиться с директрисой частного приюта, договорюсь, что приеду в приют сделать еще большее пожертвование, а ты там, в приюте, станешь изображать мою жену. И пока я буду заговаривать ей зубы, постараешься кое-что разнюхать. А теперь мы с тобой посмотрим, кто в нашем городе так сильно печется об уличных детях и имеет дело с частным приютом, вон, кстати, один из приглашенных. Видишь серебристый джип?

К стоянке подъехал роскошный джип, из него вышли трое молодых мужчин и направились к ресторану.

— Тот, что в бежевом костюме — прокурор области. Остальные двое — его телохранители. А вот и еще гости… Видишь, красный спортивный автомобиль? Это главврач государственной больницы со своей любовницей. Жена отдыхает заграницей.

К стоянке подъехали еще два автомобиля — Мерседесы представительского класса. Из первого вышла женщина лет 50, полная блондинка с высокой прической в дорогом синем костюме. На ее шее и в ушах сверкали крупные бриллианты.

— Это — директриса и хозяйка частного приюта, героиня сегодняшнего вечера. Улавливаешь бриллианты? Костюм из Парижа. Вообще-то она замужем, но своего мужа, простого, бесцветного статиста, решила, очевидно, не брать. Из второй машины вышли двое мужчин в возрасте.

— Тот, что в очках — директор Южногорского отделения частной клиники «Инфомед», кстати, именно в ней Света обследовала Стасиков. Они скачали с нее просто ненормальные деньги! А второй….

— Второго я знаю. Это банкир, любовник Светы.

— Совершенно верно. Банкир, любовник Светы, владелец самого крупного банка в нашем городе.

К стоянке подъехали еще три Мерседеса представительского класса….

— А вот и начальство пожаловало. Сухопарый в черном костюме — председатель облгосадминистрации. Низенький толстячок в светлом — мэр. Они очень редко оба появляются на каком-то мероприятии. Чтобы они появились вместе, их нужно чем-то сильно заинтересовать. А вот еще одна машина, попроще…

— Судовладелец!

— Точно. Вижу, ты успела нанести визит вежливости всем Светкиным хахалям.

— Нет еще строителя.

— И не будет. Он не приедет. Строитель — мелкая сошка, а здесь только крупные рыбы. О, вот еще, смотри…. Видишь высокого мужчину в черном костюме? Это начальник городского управления внутренних дел!

Подъехал зеленый спортивный автомобиль, из которого выпорхнули три длинноногих девицы на высоченных каблуках и в дорогих украшениях.

— Это проститутки. Их всегда приглашают на подобные сборища. Брюнетка — мисс Южногорск, две другие тоже из какого-то модельного агентства, все вместе — шлюхи, но дорогостоящие. Большинство гостей мужского пола — их клиенты.

К стоянке подкатил еще один джип. Из него вышел мужчина в возрасте и молодой парень:

— Директор местного рынка со своим любовником. Они всегда ездят вместе.

Еще один представительский Мерседес.

— Начальник налоговой инспекции с женой…

Серебристый «нисан — максима».

— А вот это — очень интересный тип! Это директор государственного приюта. Как ты думаешь, что он делает в такой крутой компании?

К стоянке медленно подъезжал большой серебряный автомобиль… Из него вылезла молодая женщина в желтом вечернем платье.

— Узнаешь эту даму? — он ехидно посмотрел на нее. Она кивнула и выдавила побледневшими губами:

— Жуковская….

— итак, теперь она на своем месте. Нам пора идти.

Здоровый детина двухметрового роста тщательно проверил приглашение и презрительно покосился на нее:

— Зал направо.

Но, когда они вошли в зал, оказалось, что это зал для самых мелких пожертвователей, в котором не находится ни одна из приглашенных vip-персон. Зал для персон vip находился в совершенно другом месте и проход туда был закрыт. Артур заметно расстроился, но она даже обрадовалась: ей совсем не хотелось оказаться лицом к лицу с Жуковской! Было много еды, много выпивки, все галдели, слушали шумный ансамбль и никто не обращал на них никакого внимания. К полуночи подали десерт, и, съев по две порции мороженого со сливками и клубникой, они отправились домой. В машине Артур немного повеселел:

— Что ж, зато мы увидели всех! Надеюсь, это того стоило.

Глава 29

Они поссорились из-за телевизора. Довольно гнусно поссорились, надо сказать. И если б это было обычно, как всегда бывает, когда два человека живут вместе (не спят, а именно живут!), когда один по утрам спешит на работу и врубает на полную мощь телевизор, а другой в это время хочет немного поспать, то это можно было бы еще понять. Понять, и, наверное, простить. Но только все было не так. Это он спешил на работу утром. А телевизор включила она. И не громко, а просто так, от нечего делать. Чтобы не маячить на его глазах не нужной тенью, а чем-то себя занять. Он все равно на нее не смотрел. Он спешил на работу, варил кофе, брился, пристегивал запонки, говорил по телефону и все это одновременно. Она тихонько устроилась в своей комнатке и тихонько так включила телевизор. Накануне ночью, в машине, они договорились отправиться в приют: надо сказать, она сильно нервничала и потому слушала его вполуха. Нервничала потому, что, прилично выпив, он уселся за руль. И ей хотелось сказать, что автомобильная катастрофа не ускорит поиск Стасиков, скорее наоборот… Но она не сказала. Они и так ругались почти все время. И она испугалась, что ему это надоест и он бросит ее на полпути, и тогда снова придется выкручиваться самой. Ее совсем не пугал этот путь. Просто вдвоем можно было двигаться быстрей. Утром он заглянул к ней сказать: в полдень они отправляются в приют и он за нею заедет. Она же не спала почти всю ночь. Не спала потому, что находилась в состоянии лихорадочного возбуждения. Поездка в приют означала что-то конкретное, реальное действие после долгого периода пустоты, она чувствовала правильность этого действия и радовалась тому, что наконец-то вышла на новую дорогу. На дорогу, которая рано или поздно приведет к цели. Утром он рассердился:

— Я не понимаю, что у тебя в голове с утра! Почему ты слушаешь всякую муть…

— Подожди! Посмотри на экрна повнимательней!

На бледном экране рассуждали достаточно красиво… И достаточно безмозгло.

— На самом деле права ребенка являются чем-то вроде абсурда. У ребенка не существует никаких прав! Общество не отвечает ни за что: ни за уличных детей — попрошаек, ни зща соседских детей, которых избивают родители, ни за собственное равнодушие, безразличие, переходящее в откровенную жестокость. В нашем обществе возможно все. Можно лишить ребенка квартиры и выкинуть его на улицу. Можно равнодушно пройти мимо маленького бродяжки на тротуаре. Можно абсолютно все! Поэтому я считаю, что главное не рассуждать о правах детей, а делать что-то конкретное. И если мне удастся помочь одному ребенку хоть чем-то, я буду считать, что это и есть настоящая защита любых прав.

Прокуренный голос журналистки:

— А как вы считаете, кто ответственен за уличных детей — общество или государство?

— Конечно, общество! Ведь именно общество воспитывает это зло, которое потом переходит в….

— Я не понимаю! — он зарычал, но потом оссекся на полуслове. Красивая, холеная дама, так правильно вещающая перед камерой о правах детей, была ни кто иная, как директор приюта.

— Между прочим, она говорит довольно разумно…. — попыталась наладить мирную обстановку.

— Да какая разница, что говорит эта заводная кукла?

— Как это — при чем? А если просто поговорить с ней откровенно? Если спросить ее прямо, может, она что-то знает, хоть чем-то сумеет нам помочь?

— Из чего ты сделала такой вывод? Из ее слов?

— Просто мне понравилось, как она говорит, и…

— ты такая же дура, как и твоя сестра! А может, еще хуже! Ты так же, как и твоя дура сестра видишь только фальшивый внешний блеск и ничего больше! Ты ничего не понимаешь! Разве ты не видишь, что все это — просто комедия, которая разыгрывается на глазах? Разве ты не видела, с кем сидела вчера эта баба за столом? Ты хочешь сказать, что все эти вчерашние упыри думают о детях? Они думают — как Остап Бендер о голодающих беспризорниках! Кажется, это Остап Бендер собирал деньги для помощи детям?

— к чему ты это говоришь?

— К тому, что кто-то из этой банды хочет тебя убить! Очень хочет! Именно потому, что ты глубоко влезла им под шкуру! И если ты откроешься хоть на секунду кому-то, тебя мгновенно прихлопнут как муху! И я уже не смогу тебя спасти! Да и не захочу. А что касается ее слов, то разве ты не понимаешь, что все это — сплошная глупость?! Разве общество позволяет мошенникам завладеть квартирой, выкинуть ребенка на улицу? Или государство, под прикрытием которого мошенники процветают со своим квартирным бизнесом? Государство, ничего не делающее, чтобы им помешать? Надо быть последней дурой, чтобы не понимать такие вещи!

Он зло хмыкнул и, ничего больше не сказав, вылетел из квартиры.

Кабинет директрисы приюта поражал черным полированным столом огромных размеров, гигантским телевизором с плазменным экраном, дорогим компьютером, тремя мобильниками, разложенными на столе и прочими наворотами, вполне уместными в кабинете крупного бизнесмена или банкира, но очень странными в кабинете директора приюта для бездомных детей. Впрочем, их допустили с трудом к лицезрению сиятельной персоны. Вначале дюжий охранник на входе все не хотел открывать дверь, а потом пришлось долго объяснять цель своего визита. Он объяснил. Цель оказалась такой заманчивой, что их впустили сразу. Артур заявил, что он — крупный бизнесмен, и они с женой хотели бы сделать крупное денежное пожертвование в фонд приюта. Мол, они уже пожертвовали крупную сумму, за что их и пригласили вчера в ресторан, но хотели бы еще. Их пропустили. Из-за директорского стола поднялась уже знакомая дама, одетая в кокетливое голубое платье, подходящее скорей для 20 — летней девчонки, чем для дамы солидной комплекции далеко за 50. Впрочем, дама об этом, похоже, и не догадывалась. Она со счастливой улыбкой протянула им руки навстречу, скользнув беглым взглядом по фигуре «жены» (из чего следовал вывод, что рыжую красотку в ресторане директриса все-таки видела). Это было хорошо. Значит, об Артуре наводились справки. Надо сказать, что роль жены была ей не по плечу. Она не понимала, как должна себя вести, и поэтому вела достаточно скромно. Разговор напоминал классическое сравнение: переливание из пустого в порожнее. Казалось, директриса и Артур лопнут с натуги, пытаясь выдумать комплементы друг другу. Дело сдвинулось с мертво точки, когда директриса любезно преложила им осмотреть приют. Это было очень странное место, и с первого же мгновения она подумала, что приют производит не приятное впечатление. Приют без детей. Они не встретили ни одного ребенка. Чистые уютные спальни на 6 человек. Импортная сантехника и испанская плитка в ванных. Игровые комнаты: много игрушек, яркие ковры. Но над всем этим — полная безжизненность! А игрушки выглядели так, словно они просто расставлены в углу и с ними никто никогда не играет. Странные такие игрушки… Директриса показывала много и подробно. Было видно, что она делает это все время. Отсутствие детей она объяснила тем, что дети сейчас в школе, они занимаются. Школа в другом помещении, и она не хочет туда вести, чтобы не смущать детей и не мешать им усваивать материал. Так дама и выразилась. Дети, мол, сложные, пугаются незнакомых людей. Наконец экскурсия была закончена. Они вернулись в кабинет, где дама приказала подать кофе, коньяк и легкую закуску. Воспользовавшись паузой, она выскользнула из кабинета, якобы в одну из ванных, только на самом деле у нее была несколько другая цель. И в коридоре, когда она выходила из детской спальни, то лицом к лицу столкнулась с директрисой:

— Ах, простите! Я, кажется, заблудилась…

— ничего, моя дорогая! — директриса взяла ее за локоть, — все равно я хотела с вами поговорить. Наедине, — и решительно подтолкнула ее в раскрытую дверь спальни детской.

— Ваш муж занят просмотром кассеты, которую я ему поставила. Кассеты о приюте, — она заранее отвергала все ее возражения, — так что у нас будет время поговорить.

Наконец они оказались в комнате и директриса с видом заговорщицы закрыла за собой дверь.

— У вас ведь нет детей, моя дорогая?

Она была готова ко всему, но только не к этому. Но сообразила быстро:

— Нет…

— Я так и думала, — директриса довольно кивнула, — и вы наверняка очень несчастливы. В каждой семье должен быть ребенок! Иначе отношения между супругами могут разладиться. Женщина начинает страдать… Жена начинает бояться, что муж станет искать внимания других женщин…. О, не беспокойтесь, я все понимаю! Ко мне часто приходят несчастные женщины, и я стараюсь им помочь! Мне жаль женщин, которые страдают. И вы хотели бы иметь ребеночка, не так ли?

— Ну, да… конечно… очень… — в ее голове начало что-то проясняться.

— Ко мне попадает очень много детей, от мала до велика. Несчастные крошки, которым не повезло в жизни. Иногда бывают хорошие дети, с прекрасной наследственностью. К примеру, дети, родители которых погибли в автомобильной катастрофе, или с ними произошел несчастный случай. Я всегда радуюсь, когда хорошие дети попадают в хорошую семью с большими возможностями, вот как у вас…

Директриса сделала паузу. Она улыбнулась ей:

— А вам часто приходится такое видеть?

— Иногда! — директриса улыбнулась в ответ, — если семья с большими возможностями мечтает о прекрасном ребенке…. — снова пауза, и ей подумалось, что директриса ведет игру просто мастерски! Оставалось только вписаться в свою роль:

— Иными словами, если мы, я и мой муж, хотим усыновить ребенка, вы могли бы помочь нам в этом?

— За определенную сумму. Я ведь занимаюсь не только детьми с улицы!

— О, конечно! Но… разве не могут возникнуть сложности?

— какие же, к примеру?

— Ну… в оформлении документов…

— Все это я могу взять на себя!

— А если мы решим уехать на постоянное место жительства за границу и взять ребенка с собой? Увезти в другую страну?

— Пожалуйста! Я буду только рада! Никаких проблем у вас не будет — конечно, если позволят ваши финансовые возможности…

— Мой муж очень состоятельный бизнесмен.

— Я это знаю. Потому и говорю с вами так откровенно.

— Но… ведь вы совсем не знаете нашу семью и…

— О нет, я знаю, что ваш муж богат. Знаю еще многое. Вы позволите говорить с вами откровенно, моя дорогая? Наверняка вы и сами это знаете. Ваш муж иногда появляется с другими женщинами в разных местах… О нет, ничего серьезного! Простые развлечения! Но я вижу, что вы несчастны. И мне хочется вам помочь. Мне кажется, если у вас появится ребенок, ваша семья станет намного крепче! Если вы хотите, мы можем найти совсем маленького… грудничка… можем сделать и так, что ваш муж не узнает об усыновлении. К примеру, вы ляжете в больницу, или уедете… никто ничего не узнает… И все будет в полном порядке!

— Правда?

— ну конечно! Мы все устроим — больница, небольшой животик… Потом вы «родите»… и в вашем доме появится малыш… Ваш муж никогда ничего не узнает!

— Это так заманчиво… я… я подумаю! — она встала, напустив на себя растерянный вид (ей подумалось, что так будет очень естественно).

— Конечно, подумайте! Хорошо подумайте! Я не хочу вас торопить, — директриса улыбалась изо всех сил, — хорошо все обдумайте и позвоните мне! Вот мой номер телефона.

Она взяла карточку и спрятала в сумку. Артур нервничал. Они распрощались и ушли. По дороге он взорвался:

— Какого черта?! Что там случилось?!

— прекрати орать! Лучше послушай внимательно, что я узнала!

Артур остановил машину в глухом переулке и она все ему рассказала. По окончании рассказа он даже присвистнул:

— Ничего ж себе! Ну ты даешь!

— Не я. Она. Таким образом, она торгует детьми достаточно откровенно, не брезгуя шантажом. Шантаж — это в случае. Если б я приняла ее последнее предложение о фальшивой беременности! Представляешь, сколько денег она бы из меня вытянула, чтобы не раскрыть мужу моей тайны?

— Даже страшно подумать! Вот тебе и достойная особа с телевизионными речами! Такое не приснится даже в страшном сне!

— здесь происходит многое, что не приснится и в страшном сне! К примеру, Стасики…

— И если предположить, что кто-то может специально воровать для нее детей, то…

— То версия исчезновения Стасиков становится еще более интересной! Если б только удалось заглянуть в документы этого самого приюта…

— ты можешь.

— В каком смысле?

— В прямом! Сегодня ночью, часика в три, мы пролезем в приют и посмотрим ее документы в компьютере!

— ты сошел с ума?

— Вовсе нет! Пока ты отсутствовала, я изучил систему сигнализации в ее кабинете, изучил, как открывается и куда выходит окно и даже подпилил щеколду…

— Это невозможно! Нас посадят, если поймают!

— Если поймают! А у нас есть другой выход? Разве ты не хочешь узнать, куда эта дрянь продает детей или что происходит с детьми в приюте? Другого способа нет! Иначе мы будем топтаться на месте!

— ты прав. Я видела там еще одну вещь. Я не хотела говорить, но теперь скажу. Я тайком зашла в одну из спален и… Вообщем, под одеялом, на простыне одной из кроватей я обнаружила следы крови… Довольно засохшие… А в шкафу я обнаружила много игрушек, запакованных в кульки…. Это были большие клоуны.

Глава 30

— Ты хоть знаешь, как готовиться ко взлому? — спросила она (на полном серьезе). Он рассмеялся. Ей стало немного жутко. Словно он воспринимал все это как забавную шутку, смешное приключение… Но не как статью, по которой могут дать несколько лет. Что же делать, если ей не хватало этой беспечности, этого легкомыслия….. В голову пролезла дурная мысль о том, что Светка бы не сомневалась! Как оказалось вполсдествии, подобная мысль пролезла в голову не только ей.

— твоя сестра бы не сомневалась! — усмехнулся Артур, — ночной взлом показался бы ей самым смешным из всех развлечений!

Она вспыхнула от обиды и хотела уже ответить, что….

— Именно поэтому ее никто не воспринимал всерьез, — закончил свою мысль Артур, — в том числе и я.

Вспышка прошла. И обижаться почему-то расхотелось. В восемь вечера он вернулся с работы и принес ей большой пакет.

— Черная одежда. И перчатки. Туфли на мягкой подошве. Приют представляет собой одноэтажный флигель — особняк с форме буквы Г. Длинная часть этого Г выходит на улицу с жилыми домами, и лезть туда на глазах у всех было бы затруднительно. Но более короткая часть выходит во внутренний двор, и именно там находится окно кабинета директрисы. Оно как бы спрятано. К счастью, здание не огорожено решеткой. Мы спокойно пройдем во внутренний двор. Окно ее кабинета закрыто роллетой. К счастью, точно такие же ролеты установлены у меня в офисе, той же фирмой. Я сегодня съездил в ту фирму и взял ключик, сказал, что потерял свой. Потом проверил по картотеке заказ приюта и оказалось, что ключик я выбрал верно. Но остается проблема — сигнализация. В приюте установлена канадская система, включающая возможность частичной охраны помещений. Пульт находится в кабинете. Под охрану попадает не только окно, но и дверь. Значит, сигнализацию нужно отключить за очень короткий период времени — всего 3 минуты. Примерно столько времени дается тому, кто открывает дверь своим ключом. К счастью, я нашел пульт сегодня днем, когда вы обе отсутствовали. Он находится на стене, в открытой стенной нише. Нажать кнопку — проще простого. Мне придется отключить сигнализацию во всем здании, но, я думаю, в этом нет ничего страшного. Я сомневаюсь, что там находятся особые ценности. А может, нам вообще повезет, и сигнализация не будет включена. Мы выйдем в половине третьего. Машину оставим за 2 квартала. Мы будем одеты одинаково: черные брюки и черные свитера, а волосы повяжет платком. И самое главное — перчатки. Я думаю, что все будет в порядке. И если кто-то обнаружит взлом утром, подумают, что это были наркоманы….

— наркоманы, поднявшие ролеты своим ключом?

— А, какая нам разница! А хоть бы и подумает, что вломился кто-то свой. Так даже лучше — не вызовет милицию, побоится. Нам это только на руку!

— Почему ты это делаешь, Артур? Почему ты рискуешь так ради меня?

— Во — первых, я рискую не ради тебя, а ради Стасиков. А во — вторых, не могу же я отправить тебя одну. И вообще, не говори глупости! И кто хуже: эта дрянь, торговка детьми с цивилизованной маской или ты, которая пытается спасти своих детей?

— А если мы ошибаемся? Если приют не имеет с исчезновением Стасиков никакой связи?

— Это возможно. Но я не думаю, что мы ошибаемся. В городе всего два приюта: частный и государственный. И частный подавляет роскошью, устроенной в нем нагло, открыто, вызывающе! Я не думаю, что эта роскошь заработана даже на усыновлении…. Я тут навел справки…. Ты знаешь, где живет наша мадам? У нее вилла в царском жилмассиве Морское стоимостью в несколько миллионов долларов! Этот массив создан специально для сливок общества, шикарная местность на берегу моря и такая роскошь, что тебе и не снилось! Чем она могла заработать такие деньги? И я не думаю, что мой вопрос риторический! Скорее наоборот… Это факт, заставляющий нас насторожиться! И если вся верхушка этого поганого городка у нее на содержании или в доле, но мы — нет!

Он остановил машину под каким-то глухим забором. И, когда они вышли на воздух, оказалось, что у нее дрожат руки. Ей было так страшно, как не было ни на одной операции, даже самой жуткой из всех! В голову пришло, что если б это было самое простое ограбление, а она была бы в шайке, то завалила бы всех прямо на месте своим диким взглядом, трясущимися руками и неимоверным желанием бежать. Все окна приюта были темны. Он ошибся насчет забора. Заборчик все-таки был — поганенький, мелкий и колючий, и он оцарапал ногу, перелетая через него. Он порвал брюки, оставил капли крови на ржавой проволоке и громко чертыхнулся. Не в силах сдержаться, она рассмеялась. Вместо того, чтобы впасть в ярость, он рассмеялся с ней — тоже. Белое пятно ролеты выделялось на фоне покосившейся стены. В голову пришла мысль, что здание приюта паршивое и требует ремонта. Почему же его все-таки не делают? Вряд ли от отсутствия денег. Он достал из кармана брюк маленький ключик, и ролета с грохотом полетела вверх. Потом достал что-то вроде отвертки, ковырнул раму, и стекло с треском распахнулось… Он быстро прыгнул в темноту, бросив ей:

— жди здесь!

Ей было настолько плохо, что кружилась голова и тошнило, а сердце билось так, что казалось: на его грохот слетятся обитатели всех соседних домов. Позвоночник стал липким от ледяного пота, а ноги подкашивались. Это были самые жуткие минуты в ее жизни. Они показались ей вечностью до того момента, пока в открытом проеме не показалось белое пятно его лица и что-то вроде улыбки, плавно переходящей в оскал:

— Все в порядке. Сигнализацию выключил. Влезай.

У нее так тряслись руки и ноги, что она не могла влезть, и он втащил ее силой. В кабинете было темно и, ничего не видя, больно стукнулась о стол. Он спустил ролету вниз, прикрыв окно снаружи — теперь не было никаких внешних следов того, что в кабинете кто-то находится. Но тьма стала еще более кромешной, а он сказал:

— мы не будем включать свет.

Он достал из кармана маленький фонарик. Они подобрались к столу и включили компьютер. В личных файлах директорши были списки детей. Довольно много детей. Они читали их достаточно долго, не обнаруживая ничего. Кроме бесконечных фамилий.

— Посмотри, как странно… — в темноте ее голос казался чужой.

— Странно — что именно?

— В каждом месяце кто-то из детей выбывает, хотя список, в принципе, постоянный… Вот посмотри, к примеру. Фамилия: Матвей Бессонов. Поступил 3 июня 2003 года. Улица, приводы в милицию… бродяжничество…. Родители — наркоманы… Мальчику 12 лет… Вот: выбыл 19 ноября 2003 года. Причина: отъезд к родственникам в Германию, к бабушке и дедушке.

— Ну и что?

— Декабрь 2003 года. Анна Иванченко, 13 лет. Выбыла. Причина — забрала тетя. Местожительство тети — Россия, Екатеринбург. Достаточно далеко отсюда. Давай посмотрим, когда она поступила… так…4 апреля 2003 года, проституция на вокзале, задержана нарядом милиции. Отец в тюрьме, мать умерла от туберкулеза. Каждый месяц из приюта кто-то выбывает! Вот, смотри: октябрь 2003 года. Юра Соколов, 8 лет. Выбыл. Причина: умер в больнице 15 октября 2003 года от крупозного воспаления легких. Поступил он 13 апреля 2003 года, наряд милиции задержал за попрошайничество, о родителях сведений нет. Дальше — январь 2004 года. Елена Рогова, 9 лет. Утонула в бассейне 17 января 2004 года. А поступила она 5 июля 2003 года. Соседи отвели в приют. Родители — алкаши, устроили в квартире бомжатник, лишены родительских прав.

— 2 смертных случая….

— Смотри еще: февраль 2004 года. Дима Ильин. 11 лет. Сбежал из приюта 10 февраля 2004 года. Следы его не найдены. А поступил 5 мая 2003 года. Приведен нарядом милиции из люка теплотрассы. Отец в тюрьме за убийство матери. Других родственников нет. Март 2004 года: сбежала вероника Косова, 12 лет. Следы не найдены. Сбежала 19 марта 2004 года прямо со школьных занятий, на перемене. А поступила 7 июня 2004 года. Привезена нарядом милиции — задержали на вокзале за проституцию. Мать в тюрьме за торговлю наркотиками, отец — неизвестен. Каждый месяц из приюта выбывает один ребенок! Только один! Вплоть до сегодняшнего дня! И еще — ты обратил внимания на то, что нет их фотографий. Они выбывают по самым разным причинам: смерть от болезни или несчастного случая, отъезд к родственникам, бегство… Ничего общего… Вот, еще один интересный пример: Артем Тарасенко, 13 лет. Исчез 14 апреля 2004 года на гастролях в США, в Нью — Йорке. Выехал с группой детского церковного хора и исчез. Американская полиция не нашла никаких следов. Поступил 5 августа 2003 года. И вот еще случай: 2 мая 2004 года, Алина Волкова, 10 лет. Исчезла в Греции, в Афинах. Выехала в Грецию с танцевальной группой детского шоу — театра с каким-то тупым названием «Мэни». Что еще за бред? Исчезла! Никаких следов полицией не найдено! Розыск и все такое. Поступила 1 июля 2003 года. Обнаружена нарядом милиции в люке теплотрассы. О родителях и родственниках никаких сведений нет. Кстати. О родителях того мальчика, который исчез в Америке, тоже никаких сведений нет!

— ты думаешь, все это не случайность?

— Это не случайность! С детьми что-то происходит. Регулярно раз в месяц по документам исчезает один ребенок! Никакая это не случайность!

— Куда они исчезают? И почему именно эти дети? Между ними нет ничего общего! У некоторых есть родители, а у других — нет совсем. У некоторых даже оказываются родственники. И все они исчезают по разным причинам. Причины почти не повторяются!

— Я не знаю. Это очень странно. Официально зарегистрированы только 2 смертных случая. Так. Давай посмотрим, в какой больнице умер ребенок от воспаления легких!

Он вывел ответ на экране и оба ахнули:

— Филиал частной клиники «Инфомед»!

— А где находится бассейн, в котором утонула девочка?

Ответ был тот же самый. Он прочитал его вслух:

— Бассейн в частной клинике «Инфомед».

— Так. А ну — ка проверь, не лежали ли все эти дети в больнице?

Проверка заняла некоторое время, но результаты были ошеломляющими: все дети в разное время проходили лечение или обследование в клинике «Инфомед». Все исчезнувшие дети. Без исключения. Впрочем, было одно маленькое обстоятельство: клиника «Инфомед» лечила вообще всех детей приюта в благотворительных целях. Эта клиника курировала приют.

— Это оно… — дрогнувшим голосом сказала куда-то в сторону, — то самое обстоятельство! Вот оно! Мы его нашли!

Он с пониманием кивнул. Потом они решили проверить всех детей по спискам, но, когда вывели список на букву А, она ахнула так громко, что он испугался! В списке значилось знакомое ей имя: Сережа Анкин. И еще информация о том, что он бежал из приюта.

Глава 31

Когда он осторожно тронул ее за локоть, она не сразу сообразила, где находится.

— Эй, — сказал он, — что с тобой случилось? Нам пора идти. Посмотри на часы!

Ей не хотелось смотреть на часы — она и так догадывалась, что там увидит. Поэтому мгновенно перекопировала данные на дискету.

— Ты собираешься взять это с собой?

— А зачем еще мы лезли сюда? — огрызнулась она.

— Просто может быть опасно обнародовать… Ведь мы получили эти данные ценой обыкновенного взлома.

Громкий звук большого падающего предмета донесся из темноты, заставив их вздрогнуть и мгновенно замереть.

— Что это? — пришла в себя первой, сказывалась многолетняя врачебная выдержка, но все равно ей показалось, что шепот звучит криком.

— Не знаю. Пора сматываться. И чем скорее, тем лучше!

Оба бросились к окну, толкнули окно рукой…. Окно было заперто, а ролета опущена. Громкий звук удара был звуком опускаемой и запираемой ролеты. Кто-то их запер снаружи — в кабинете, в темноте. Артур бросился к двери и попытался высадить плечом, но дверь кабинета директора была бронированной и не поддавалась так просто. Дверь вообще никак не поддавалась. Высадить ее было невозможно. Впервые в жизни она увидела, как Артур растерялся. Он стоял посреди кабинета, опустив руки, его лицо было освещено фонариком, а губы мелко дрожали, выдавая все….. Схватив со стола тяжелую пепельницу на подставке, она саданула ею стекло… звон, грохот, лужа на полу из мелких осколков….. Ее поступок был глупостью: стекло разбилось. Но ролета осталась. Опираясь спиной о стену, она громко сказала:

— Что теперь?

Артур молчал. Она подскочила к нему, резко схватила за плечи… встряхнула. И пожалела, что запустила пепельницу в стекло, а не ему в голову. В этот момент резкое шипение (словно в комнате появились змеи) заставило обоих замереть на месте. Вслед за первым шипением раздалось второе. Он крепко сжал ее руку — в полной панике. Внезапно она почувствовала какую-то странную резь в глазах. Рот был словно набит липкой ватой. Она громко закашлялась, до боли в горле, и внезапно все поняла.

— Это газ! Кто-то запустил в комнату газ!

Артур закашлялся, поднося руки к лицу…. Согнувшись почти вдвое, все кашлял и кашлял…

— ты знаешь, что это за газ? — он почти не мог говорить.

— не знаю. Похож на слезоточивый. Много хлора. Хлор очень опасен. Долго мы не протянем. Нужно завязать платком рот и нос! — она быстро сорвала платок с головы и повязала на лицо, как маску. Он последовал ее примеру. Потом бросился к распределяющему щитку сигнализации.

— Дверь может быть заблокирована автоматически…. Если попробовать обесточить пульт, возможно, мы сможем вырваться….

— откуда может идти этот газ… — кашель мешал говорить. В комнате становилось все хуже и хуже. Это было хуже любого кошмара, приходящего в безумном сне. Глаза нельзя было открыть, голова кружилась, как на карусели… Грудь жгло и давило, словно на нее навалили чугунную плиту. Изнутри внутренности разрывал кашель. Вцепившись скрюченными пальцами в стену, чтобы не упасть, она пыталась следить за его фигурой, которая копошилась в стене… Ноги подогнулись. Она упала на колени. Больно стукнулась коленями об пол. Она задыхалась, как рыба, выброшенная на песок. Не могла говорить, только хрипела. В голове пульсировало только одно: «Костик… прости меня… Костик…». Тело медленно оседало вниз, и она уже не могла его удержать… Щелчок раздался в тот момент, когда ее щека коснулась ледяного пола. Кто-то тряс ее за плечи:

— Я открыл дверь! Открыл!

Она попыталась встать, но снова упала на колени. Потом поползла на четвереньках к спасению — узкой щели в темный приютский коридор. Распахнув дверь, они перевалились через порог и упали на пол. Так и остались лежать, лицом вниз… Пока все ощущения не заглушил странный вой, какой-то электрический крик, словно этим звоном одновременно рассыпались стены… Сирена выла страшно, калеча барабанные перепонки. И казалось, никак нельзя спастись от этого воя. Внезапно пустой темный коридор с провалами дверей весь наполнился этим звуком. Артур кое-как поднялся на ноги, потом подхватил ее и прислонил к стене. В начале коридора послышался топот множества бегущих ног. Артур, схватив ее буквально в охапку, вместе с ней ввалился в приоткрытую дверь… Защелкнул задвижку. Они снова оказались в темноте, но постепенно глазам стало немного легче, а пальцы уже могли различать какие-то предметы, к примеру, влажный кафель на стене… Где-то журчала вода, но самое главное — прямо в лицо била струя настоящего свежего воздуха. В коридоре громко раздавались какие-то голоса и все еще выла сирена сигнализации. Постепенно она смогла видеть, и сквозь темноту стали проступать очертания туалета. Ей вдруг вспомнилось, что она уже была здесь, в этом туалете напротив одной из детских спален. Здесь были три кабинки, оснащенные импортной сантехникой, и одна душевая. Но самое главное — в туалете было окно! Раскрытое окно! В которое бил сноп свежего воздуха! Стало легче дышать. Голова хоть и болела, но уже не кружилась так сильно.

— Кажется, мы серьезно влипли, — усмехнулся Артур.

— Нет, — ей хотелось кричать, — здесь есть окно!

Тонкий лучик фонарика скользнул по влажному кафелю стенки, мимо умывальников и закрытых дверей кабинок… окно было в стене напротив двери. Достаточное для того, чтобы в него пролез человек, густо забранное решеткой. Она быстро распахнула двери кабинок — внутри не было никого. Артур предусмотрительно отпер щеколду. Потом оба спрятались на полу в душевой кабине (к счастью, дверь ее была прозрачной только до половины), легли на пол. Пол был мокрый и сильно вонял хлоркой. Дверь распахнули и туалет залил поток ослепительного света. Внутрь вошли двое мужчин — с пола было хорошо слышно, как они переговариваются.

— Здесь никого нет, — сказал один.

— никого, — подтвердил второй.

Был слышен громкий стук распахиваемых дверей кабинок.

— Ладно, пошли! — сказал первый, — из-за этих наркоманов чертовых всю ночь, что ли, не спать? Все равно уже никого не поймаешь!

— Надо бы спальни проверить… — пробубнил второй.

— Да ну их к черту! — огрызнулся первый, — мне за такую головную боль денег никто не платит! Пусть сука утром сама решает, что делать, это уже не наша забота!

— она тебе решит! — буркнул второй.

— Да плевать я хотел! Какого черта… носятся со всяким сбродом, и еще жалуются, что ночью кто-то в кабинет влез!

— Интересно, как они пролезли?

— А никак! С вечера подождали где-то, а потом пролезли. Сука наверняка забыла запереть кабинет. Они не знали про сигнализацию, ну и перепугались… Свалили, ничего не успев вынести. Только навоняли какой-то гадостью. Клеем, что ли…

Двери хлопнули, и голоса выплыли из туалета. Она села на полу, облегченно вздыхая. Артур лежал на спине, положив руки за голову и даже с удобством скрестив ноги.

— Как ты открыл дверь? — сказала она, — как, если не отключил сигнализацию?

— Отмычкой!

— Какой еще отмычкой?

— Самой простой, воровской! Слава Богу, что я захватил отмычку с собой. В последний момент сунул в карман брюк… — и, поймав ее странный взгляд, добавил, — у меня как-то вор один работал, он и научил, прикола ради, открывать отмычкой бронированные двери. И отмычку подарил…

— Вор? Ты взял на работу вора?

— Он был честный вор! Никогда не воровал у тех, кто к нему хорошо относится. Я ему помог очень сильно, и он был мне благодарен.

— И он работает у тебя до сих пор?

— Нет. Исчез пару месяцев назад. Не знаю, что с ним сталось.

Она поднялась на ноги, аккуратно открыв дверь душевой кабины.

— А сигнализацию я включил! Донеслось из-за спины, — ты уж извини!

— Как включил?

— Случайно. Нажал не на ту кнопку. Хотел отключить снова, но тут дверь и открылась… Я и забыл от радости…

— Подожди… Значит, сейчас сюда приедет наряд милиции?

— наверняка!

— так что ты тут разлегся?!

Решетку на окне удалось снять с первого же захода: она была не закреплена, а просто прислонена к стене. У нее мелькнула мысль, что этим путем, очевидно, кто-то не раз убегал из приюта. Улица была пустынной. Спрыгнув на землю, понеслись изо всех сил. И чуть не были сбиты милицейской машиной, ехавшей почти им навстречу. Разглядев фары, он отпрыгнул в сторону, крепко схватив ее за руку. Падая на землю, больно ударилась спиной о какой-то забор, но даже не обратила внимания, а о будущем синяке — вообще не было времени думать! Она думала только о том, что машина наряда милиции проехала мимо, их не заметив… Она уже сбилась со счета считать, сколько раз за сегодняшнюю ночь им везло!

Было холодно, и на сельской дороге откуда-то взялась жидкая грязь. Жидкая зловонная жижа, в которую влезла по щиколотку. Туфли в мир застряли в чем-то вязком и мерзком, в горле возник предательский спазм. Пытаясь высвободиться, она сорвала с себя косынку, и, наверное, делать так было глупо (при чем тут косынка?). Ветер растрепал ее волосы. Прядь волос попала в глаза. Она выругалась — громко и грязно, и не успела почувствовать все облегчение, как он ее ударил. Просто размахнулся и ладонью ударил по лицу. Онемев. Она так и застыла — стоять в темноте, в жидкой грязи слепой сельской дороги, с перекошенным и уродливым (от непонимания или ужаса) ртом. Наверное, спустя минут пять или даже семь она простила бы ему точно так, как прощает большинство женщин, и даже нашла бы тысячу оправданий (ужас, растерянность, отравление газом и т. д.). Наверное, она даже почувствовала бы облегчение, и так бы и было, если б ее глаза не привыкли к темноте… А, привыкнув, высветили белую ткань его лица, которое вовсе не было растерянным или ослепленным ужасом. На его искаженном лице можно было прочитать только одно. Ненависть. И это было именно так.

— Идиотка, — его голос дрожал и звучал хрипло, и в этой хрипоте почему-то были страшные ноты… Они испугали ее намного больше, чем если бы он кричал.

— Неуклюжая, тупая, жалкая идиотка! Нелепое, ни к чему не пригодное существо. Ты не можешь пройти трех шагов до машины. Ты вообще ничего не можешь! Как же я жалею, что связался с тобой!

Это было так, как если бы с размаху он надавал ей пощечин. Но он не собирался бить ее во второй раз. Он опустил руки и смотрел на нее с такой ненавистью, что ей было страшно. И еще страшнее, что не могла понять-за что… За что он ее ненавидит? Эти вопросы были бы простыми и пришли бы к ней сразу — в простой ситуации. Но ночью на дроге все было не так. Она откинула волосы с лица. Окончательно остановилась, опустила руки. Сжала кулаки. Он прошел несколько шагов, потом вернулся…

— Ты идешь?!

Дальше все произошло, как в кошмарном сне. Ее рука метнулась вперед, опустилась ему на лицо, и костяшки пальцев окунулись во что-то теплое. У не были сильные, натренированные руки, привыкшие крепко держать вырывающегося и орущего малыша, которому нужно сделать укол. Но только не бить… На ее руке была кровь. В глазах помутилось. Страшно захотелось бежать, но она не сдвинулась с места. А потом услышала смех. Он смеялся — но не радостно и светло. Как смеются от легкости на душе. Он смеялся жестоко и зло, и от этого смеха было еще больней.

— Идиотка! Действительно, ни на что не способная идиотка! Тебя презирала собственная сестра, а твой муж был рад сбежать с последней шлюхой, только чтобы тебя не видеть. Не видеть ничтожество, способное видеть только смех. В тебе нет ничего женского, только неспособность приносить хоть какую-то пользу и соображать. Ты очень странная. Зачем ты сюда приехала? Тебе лучше уехать обратно домой! Я устал терпеть то. Что у тебя никогда ничего не выходит. Устал терпеть твою глупость и твои неудачи. Это удивительно, что у тебя вообще был муж. Ты законченная неудачница по своему характеру. Ты вообще не женщина. Женщина должна заниматься вязанием, вышивать какие-то дурацкие цветочки, печь пироги, воспитывать детей, возиться с собаками и, в самом крайнем случае, писать глупенькие дамские детективчики, пользуясь языком торговок с базара. Женские романчики про собачек и старушек, над которыми все смеются. Такие жалкие потуги на что-то должны тешить самолюбие мужчин. Вот что ценится в сегодняшней жизни! Только пошлость и хамство! А ты… ты стоишь передо мной так прямо, как будто не умеешь ломаться и гнуться. Но никому нет никакого дела до того, что у тебя на глазах кровь. Что ты плачешь кровью, и у тебя не осталось кожи. Кому нужна твоя окровавленная душа, израненная до последнего предела, и познающая этой болью смысл жизни. Такое не женское поведение может только раздражать! Ты ничего не добьешься, и сама это знаешь. Все это бессмысленно. Уходи. Уходи от меня подальше. Будет лучше, если ты уйдешь. Совсем.

И она пошла. Прямо вперед, не сказав ни единого слова. Просто ей нечего было сказать. Она шла вперед, не зная, куда идти, а в голове все плыл какой-то смутный, сумбурный образ. Разноцветная коробка из — под дорогого импортного печенья. Она шла и думала, что купить десять таких коробок, и Стасики сами понесут эти коробки из магазина, а их глаза станут точно такими, как у всех избалованных городских детей. Обязательно станут, потому, что они купит им не только печенье. Потом.

— Подожди! — он бежал, пытаясь ее нагнать, дыхание его сбилось, и ей вдруг показалось это смешно.

— Подожди! Мы должны спокойно вернуться вместе, отдохнуть, все обсудить. Я погорячился. Ну извини меня! Я не хотел тебя обидеть! Извини! Я отвезу тебя в город. Ты можешь остановиться, или нет?

Машина была там, где он ее оставил. Ровненько и тихо стояла неподвижной темной массой. Вокруг по — прежнему не было никого. Она обернулась: теперь он был какой-то растерянный, руки его тряслись… Но ей было его ни жаль. А потом…. Потом она сделала то. Что никак не могла объяснить. Позже она все пыталась понять, почему так сделала, но не могла. Это было. Как сон. Словно видение или галлюцинация. Она нагнулась и подняла с земли камень. Простой булыжник. Он даже весил немного. Потом размахнулась, и запустила булыжник прямо в машину, в стекло.

Взрыв был такой силы, что вылетели стекла в соседних домах. Все пространство вокруг наполнилось шумом и гарью. Тишину разорвал огонь. Друг на друга их отбросило ударной волной. Так они и пришли в себя, лежа крепко обнявшись, лицом в землю, так, будто любят друг друга. Вспышки пламени осветили его лицо. Оно было трогательным и жалким, как у ребенка. Там, где стояла его машина, догорал черный остов. Он вцепился в волосы и спрятал лицо в ладонях.

Глава 32

Поселок Красново находился в 15 километрах от Южногорска. Это было самое настоящее село, в котором только недавно провели электричество, но не было ни канализации, ни воды. Воду брали в маленькой речке и в колодцах, которые были в каждом доме. Дома в селе были бревенчатые, кое-где сохранились соломенные крыши, а из жителей остались одни старики. Молодежь давно перебралась в города, поближе — в Южногорск и областной центр, и подальше — в столицу. В столицу перебралось очень много сельской молодежи. Собственно, именно такое село и стало столичным контингентом (потому, в свою очередь, столица и превратилась в село). В поселке Красново было много заброшенных, никому не нужных домов. Именно такой бревенчатый заброшенный дом возле реки они и заняли — с колодцем и запущенным огородом. Коренные жители приняли их радушно, документов не спрашивали и претензий не предъявляли. Он говорил о том, что в свой первый приезд в Красново одна шустрая бабка даже успела ему рассказать, что хозяева дома давно померли — муж спился и пьяный в речке утонул, а хозяйка уехала в город и там тоже умерла, от воспаления легких, ее обратно в село вернули и тут похоронили. В этот забытый Богом поселок он привез ее после бешенной гонки по ночным переулкам, когда сзади догорали останки машины, а впереди маячил ужас попасться на глаза тем, кто станет бежать на пожар. Они бежали долго, страшно (в конце концов ей стало казаться, что у нее лопнет сердце), время расплывалось в наконец перестало существовать. Они бежали до того момента, пока не упали в какой-то подворотне (снова — друг на друга) и, поддерживая ее, он сказал:

— ты спасла мне жизнь.

Теперь его лицо было совершенно другим. В нем было и восхищение, и стыд, и растерянность, и отчаяние, и радость, и неверие, и благодарность (почти благоговение), и все это одновременно.

— Ты спасла мне жизнь. Я оскорбил тебя, причинил боль, а ты спасла мне жизнь. Никогда этого не забуду. Прости меня за все, прости, прости. Теперь мы вместе, в одной цепи — по гроб жизни. Мы в неоплатном долгу перед тобой, и я его заплачу. Серьезно, я заплачу. Теперь я сделаю для тебя все, что угодно. Ты можешь в это поверить. Теперь ты во всем можешь рассчитывать на меня.

Она была страшно занята тем, чтобы отдышаться, и не сильно-то обращала внимания на его слова. Потом, после некоторых раздумий (он дал ей на них время — потому, что продолжал болтать подобную чушь), она пришла к выводу, что. В принципе, правильнее будет с ним помириться. Пока он ей нужен. А потом… Наконец он задал более конкретный вопрос:

— Как ты узнала?

— О чем?

— ну, про машину. Я не знала. Я просто так сделала, а почему, не знаю. Не могу объяснить. Может, почувствовала. А может, просто хотела тебе отомстить, испортить машину. Вообщем, не знаю. И что теперь?

— В квартиру возвращаться нельзя. Есть одно место… — он вкратце рассказал ей о поселке. Потом сказал, что попробует достать машину. Купить у своего друга (сотрудника). Наврет, что свою разбил, когда возвращался из ресторана, и теперь боится неприятностей с ГАИ. Они вышли на какую-то улицу, оставив ее в подъезде на полчаса, потом вернулся на стареньких «Жигулях» — копейке и картинно распахнул перед ней дверь:

— Садитесь, мадам. Ваш лимузин.

Потом они заехали на его склад (закрытый базар), где долго рылись в ворохе китайских тряпок, подбирая для нее одежду.

— Между прочим, очень приличные вещи, — похвастался он, — товар этой фабрики в Кантоне продают во всех крупных амерканских супермаркетах! Я ставлю на эти вещи бешеннные цены. А ты получаешь все даром.

Но ей было не до тряпок, и она даже не посмотрела на вещи, которыми он набил две спортивных сумки. В Красново они добрались к рассвету. Уже начинало светать. С узкой речки поднимался молочный туман. Вид показался ей очень красивым.

— Откуда ты знаешь эти места?

— был проездом. Знаю, где заброшенные дома. Внутри дома были два деревянных топчана, несколько пустых ведер и подобие печки. Мебель, очевидно, разворовали. Внутри пахло плесенью и сыростью. Он отодрал доски с окон (к счастью, на окнах сохранились стекла) и, когда под потолком загорелась тусклая пыльная лампочка («прямо «Хилтон» — даже электричество!»), дом приобрел какой-то жилой вид. Она взяла одно из ведер (которое показалось ей наиболее чистым) и сказала, что помоет его в реке. Он удивился:

— В реке? Зачем?

— Хочу зажечь печь и согреть воды. Хочу отмыть с лица и волос всю грязь, одеть что-то из твоих тряпок и отправиться в клинику «Инфомед».

Он с размаху сел на деревянный топчан. Его глаза широко распахнулись:

— ты сошла с ума?!

— Нисколько! Быстрота теперь — наш единственный шанс. До того момента, пока те. Кто за нами следил и хотел отправить на тот свет, не понял, что их попытка провалилась и не вышел на наш след. Мы имеем всего несколько часов форы. А значит, нужно действовать быстро.

— ты пойдешь в «Инфомед»? Но с чем?

— Это просто! Представлюсь сотрудницей, назову свою фамилию, скажу, что приехала от Грабовского, а потом найду предлог остаться там и либо влезть в компьютер, либо облазить все помещения.

— Ты ненормальная! Тебя убьют!

— Возможно! Но с такой же вероятностью меня убьют и здесь. Так лучше я рискну, чем сидеть, как крыса в дыре…

— Это слишком большой риск!

— никакого! Они и опомниться не успеют…

— Стала заправским детективом?

— глупости! Я осталась тем, кто я есть, то есть врачом.

— Что ты хочешь там найти?

— Правду! Сейчас все уже забыли, что значит это слово. Но я хочу найти правду! То, что стоит за клиникой «Инфомед».

Он трагически покачал головой:

— не знаю, почему я тебя слушаю…

— А у тебя просто нет другого выхода! В конце концов, машина была твоей. И не такая я неудачница, как видишь! Пока я буду здесь кое-как мыться, поезжай в город, заправь машину, привези кое-что из косметики (я тебе напишу, что купить), еду, кофе и какую-то посуду… Чайник, что ли. Вообщем, привези все, чтобы мы смогли продержаться здесь несколько дней.

Это было отвратительным, тошнотворным ощущением — умываться теплой водой из ведра, в котором никто не держал воду давным — давно. В принципе, на запах можно было закрыть глаза. Ей давно уже приходилось привыкать к невозможным вещам, которые ни за что не совершила бы прежде. Она твердила про себя пословицу: «на войне — как на войне», не понимая толком, с кем именно она воюет, и придавала себе человеческий облик по мере своих сил. Три часа спустя, в элегантном брючном костюме зеленого цвета (Артур был прав — костюм оказался замечательным), она выглядела великолепно, без тени усталости, ковыляя к старенькой «копейке» по огродным кочкам, заросшим бюурьяном, на высоченных модельных каблуках. Когда она увидела эти каблуки, то чуть не упала в обморок! Она уже давным — давно отвыкла от обуви, которая не способствовала бешеной гонке по больничным коридорам. В нормальных условиях она ни за что не одела бы такие каблуки! Но делать было нечего: Артур привез только одни туфли. Не ехать же в город за другой парой обуви, и не переться же в офис частной клиники в рванных старых кросовках, заляпанных грязью. Артур ее успокоил:

— Ничего! Я специально привез такие туфли. К женщинам на каблуках совсем иное отношение. Он будет пялиться на твои ноги и на твою задницу, и не станет задаваться мыслью, кто ты на самом деле.

Машину он оставил за два квартала от клиники. Она сказала, что не стоит ее ждать. Любым способом она постарается спрятаться, остаться на ночь. Но он сказал, что и сейчас, и ночью, когда стемнеет, он будет постоянно следить за зданием, и в случае чего поможет ей выбраться. По крайней мере, она может рассчитывать, что он здесь. Так и не выработав какой-то конретный план (от этой спешки врем стало казаться ей живым существом), она выскользнула из машины и пошла вперед, громыхать к нужной цели на своих каблуках, ловя на себе восхищенные взгляды прохожих мужского пола. Также решительно нажала кнопку переговорного устройства. На бронированной двери. Дверь немного напоминала стальной бункер.

— Слушаю! — рявкнул в ответ какой-то бандитский голос. Он ее не смутил, хотя и навел на странные мысли… В конце концов, она приехала не в ночной клуб… Напустив на себя побольше пафоса, выпалила на едином дыхании:

— Амирова Виктория Алексеевна, приехала к директору клиники из (назвала свой город), от гопсодина Грабовского.

Такой реакции она не ожидала. Дверь щелкнула мгновенно, на пороге возник здоровенный рыжеволосый детина в униформе охранника, который расплывался в подобострастной улыбке и едва не кланялся:

— Сюда, пожалуйста!

Он проводил ее по длинному коридору к двери из цветного стекла…. На остальных дверях не было никаких табличек, и вообще помещение напоминало не клинику, а офис. По дороге обернулась с обворожительной улыбкой:

— У вас всегда так строго?

— Конечно! — не растерялся охранник, — вход по пропускам и еще фейс — контроль.

Фейс — контроль! Она чуть не подпрыгнула на месте! Ну ничего ж себе, прогресс в глубинке! Охранник посторонился, пропуская ее вперед… Стеклянные двери хакрылись. Лысоватый тип в очках, лет 65 — ти, с подобострастной улыбкой поднялся из-за стола. Это был тот самый человек, кого она видела при входа в ресторан на великосветскую тусовку…. У него была узкая полоска губ, липкие раздевающие глаза и во всей фигуре что-то обезьянье. Может, слишком длинные руки, свисающие вдоль кривого старческого тела.

— Госпожа Амирова? Охранник передал верно? Вы сказали, что приехали от господи грабовского? Чем обязан?

— Ах, ничем серьезным! Я ваша коллега, врач, работаю в клинике «Инфомед» В (навзала свой город)… — сделала паузу.

Директор занервничал.

— Господин грабовский не предупреждал о вашем визите…

— Мой визит совсем не официальный!

Она картинно опустилась на стул, элегантно закинула ногу на ногу, приняла кокетливую позу.

— Просто я приехала в Южногорск по своим личным делам, а господин грабовский, узнав, что я еду сюда, попросил зайти к вам, передать лично от него привет и сказать, что он очень доволен вашей работой.

Директор заметно расслабился и со вздохом опустился обратно за стол. Пока он приходил в себя, оа занялась кабинетом. Это был самый простой кабинет: стол, стулья, компьютер, стелажи с папками… Ничего особенного. Скромная обстановка. Белый халат директора подчеркивал медицинскую принадлежность учреждения, и она отметила, что это первая деталь того, что она попала в клинику, а не в контору по страхованию…

— Ах, господин Грабоский так расхваливал ваш филиал и вас лично, что мне просто захотелось познакомиться с вами! Я столько слышала о вас… (она все болтала и болтала, легкомысленно, как богатая дура, лицо директора становилось все светлей и светлей, а взгляд — все более целенаправленным… Она с благодарностью вспомнила Артура. Он был прав. Липкий взгляд директора не отрывался от ее фигуры, нагло шаря по всему телу и вызывая ощущение гадливости… Но она все улыбалась и улыбалась). Поболтав так о пустяках и полностью втеревшись в доверие незадачливого ловеласа директора, она мысленно поздравила себя с первой победой. Вскоре на столе появилась бутылка хорошего армянского коньяка и коробка дорогих шоколадных конфет, а какая-то медсестра внесла чашки с дымящимся кофе. Директор пересел напротив и демонстративно положил руку ей на колено. Она сделала вид, что не замечает этого.

— Моя дорогая, вы надолго в Южногорске?

— На месяц. Приехала заниматься делами покойной сестры.

— Ах, простите… Мне так жаль…

— Не стоит. Мы не были особено близки.

— Отчего умерла ваша сестра? Неужели ее не смогли спасти?

— Это был несчастный случай. Автомобильная катастрофа. Моя сестра была плохим водителем…

Наконец ей удалось подвести разговор к нужной теме:

— Ах, как бы мне хотелось поближе познакомиться с вашей клиникой! Как вы здесь все расположили? Господин Грабовский так хвалил ваше умение экономно расходовать площадь…

На столе появился план. А на ее плечах — рука, словно случайно ее обнявшая. План был стандартным. На первом этаже — кабинеты врачей, директора, какие-то административные комнаты (кажется, и бухгалтерия). На втором — лаборатории, физиотерапия, рентген, несколько палат для больных, небольшая столовая.

— У вас есть бассейн?

— К сожалению, мы не успели…

— Как, неужели у вас в подвале не оборудован бассейн? Разве у вас нет подвала?

— Конечно, есть. У нас большой подвал. Мы хотели бы такое переоборудование в будущем, но все время не хватает средств.

— Я обязательно скажу об этом господину грабовскому!

Его рука спустилась ниже.

— Я слышала по телевизору, что вы бесплатно лечите приютских детей? Ах, это так прекрасно, так благородно… Я в таком восхищении…..

— Да, мы проводим такую акцию. Мы относимся к этому так серьезно, что каждый ребенок проходит у нас полное обследование и лежит в клинике несколько дней.

Наконец она убрала руку (красиво, с улыбкой, кокетливо, хотя ей казалось, что она сбрасывает со своего тела противное зловонное насекомое). Тогда начались вздохи:

— Ах, дорогая, как бы я хотел узнать вас поближе, вы так прекрасны…

— Поближе? Неужели здесь, в клинике?

— Моя дорогая, у меня есть личные апартаменты, я иногда ночую здесь, когда много работы… Если вы хотите, я вам покажу…

Разумеется, она захотела. Тогда, расплываясь от восторга, он повел ее в конец коридора, отпер какую-то дверь. Это была предпоследняя дверь по коридору. Последней, рядом, былы дверь входа в подвал… Она оказалась в красивой, довольно современной комнате, обставленной даже с роскошью… Большая круглая кровать, над ней — зеркала. Дорогая музыкальная аппаратура. Кресла, журнальный столик с антикварной лампой. В углу — обширный бар. Дверь в ванную. Директор закрыл дверь. Она обворожительно улыбюнулась:

— Можно в ванную? Приготовь пока нам выпить!

— Что выпить? Шампанское? — от восторга у старого придурка заплетался язык, и она вдруг поняла, что именно испытывала Светка, занимаясь своей древнейшей профессией…. Не страсть к деньгам. Не отвращение. Напротив. Восторг. Власть. Упоение этой властью над двуногими скотами, готовыми ползать возле ее ног оттого, что она — женщина, а, значит, воплощение их похабных желаний. И это упоительное ощущение не испугало ее. Напротив. Перед тем, как ускользнуть в ванную, она спросила с самым сексуальным придыханием, которое только возможно:

— А нам не помешают, дорогой?

Он аж затрясся:

— Нет… нет… я сейчас позвоню… предупрежу, чтобы меня не беспокоили.

— Три часа! Не беспокоили — три часа! — и захлопнула за собой дверь. В ванной она расстегнула брюки и вынула пузырек с таблетками, который предсмотрительно сунула за резинку трусов. Артур очень удивлялся, когда по дороге она попросила его остановиться возле аптеки. Но так и не сказала ему, зачем. Две таблетки она раздавила в кулаке, сжала левую руку, а остальные отправила обратно. Потом слила воду и выплыла наружу. Директор сидел на кровати и выглядел так нелепо, что она едва не расхохоталась. Взяла один. Они выпили. Шампанское оказалось отвратительным (как и все в этой дыре). Кисловатая дешевка. Она потрепала его по щеке:

— Поставь нам красивую музыку!

Он пошел к музыкальному центру. Двух секунд ей хватило, чтобы всыпать раздавленные таблетки в его бокал, который он поставил на тумбочку рядом с кроватью. Таблетки зашипели и исчезли. Она подумала:!как здоров быть врачом». Когда он вернулся, она полулежала на кровати с бокалом в руке.

— мы должны допить до конца, дорогой.

Он выпил все, как теленок. Через две секунды лежал на полу, на спине, нелепо высунув язык, а по подбородку стекала струйка слюны. Она проверила его пульс, послушала сердце. Все было в порядке. Похотливый старый придурок крепко спал, и, по ее расчетам, должен был проспать часов десять. Она перетащила на кровать, связала его руки собственным галстуком. У нее было три часа — больше, чем достаточно, ведь она знала, куда идти. На карте клиники было обозначено, что в подвале расположен бассейн. В коридоре никого не было. Молясь всем богам, чтобы дверь в подвал была открыта (иначе пришлось бы терять время, возвращаться в его кабинет за ключом), она толкнула ее, Повезло. Дверь открылась.

Глава 33

Впереди виднелись ступеньки и свет. Набрав побольше воздуха (и чуть ли не зажмурившись) она шагнула вниз и захлопнула за собой двери. Тусклая лампочка горела над входом. Лестница в подвал представляла собой довольно узкий проход вниз, где ступеньки (гладкие, чистые, серого цеметного оттенка) были без перрил, и при необходимости можно было держаться за стены. Пахло хлоркой и чем-то неуловимым, приторным. С огромным удивлением ее тренированный нос уловил запах одного новейшего германского антисептика, еще не поступившего в массовую продажу, так ка кне было лицензии. Но Грабовский, заключивший специальный договор, радостно испытывал все германские средства без патентов и лицензий на своих пациентах. Запах ее удивил: этот препарат был бы уместен в операционной, либо в послеоперационной палате тяжелобольного, которого только что привезли с полостной операции, но не в подвале, где, по схеме (хоть и фальшивой) должен был находиться бассейн. Он был предназначен для операционной. Она ступила вниз на одну ступеньку, как в голове мгновенно загорелся ярко — красный сигнал тревоги. Внутри стояла полная тишина, но в то же время что-то было не так…. Ее спина взмолкла от ледяного пота, словно ощутимо чувствуя опасность. Она стала поворачиваться и осматривать стены, как вдруг нашла эту опасность в правом верхнем углу над дверью. Камера. Маленький темный глазок камеры. Подвал просматривался. Она понятия не имела, что делать, как вдруг сообразила. Вытащив из брюк флакончик с таблетками, быстро плюнула в левую ладонь, достала одну таблетку, смочила ее слюной и быстро наклеила на глазок камеры, предварительно вымазав всю поверхность глазка беловатой кашицей из снотворного. Теперь глазок видеокамеры был заклеен плотной белой массой… Второй камеры поблизости не наблюдалось. Если ее не успели заметить (а было похоже, что еще не успели), одна проблема была решена. Она легко сбежала по ступенькам. И оказалась в тупике. Бронированная крепость из серой стали, выросшая перед ней в конце лестницы, была бы уместней в каком-то подземном бункере, чем в медицинской клинике. Абсолютно гладкая, серая плита в стене без ручки и без замка. Просто серая плита стали, загораживающая намертво дальнейший проход, и ничего больше. Тут она растерялась. Прикоснулась рукой — металл излучал прохладу. Ей было немного не по себе, но над этим «бункером» не наблюдалось других видео-глазков. Она с радостью бы вернулась обратно в кабинет к неудачливому ухажеру за ключем, чипом доступа или чем-то подобным, если б там виднелось хоть одно отверстие, хоть одна выбоина….. Ничего. Ничего абсолютно, непробиваемая гладкость. Она почувствовала бешенный приступ злости и грохнула в лпиту кулаком. С таким же успехом она могла бы пытаться сдвинуть с места товарный вагон, даже полый. Злость была страшной, она просто сжигала ее изнутри. Пройти так много и оказаться в тупике! В отчаянии она прислонилась к стене, буквально уронила голову на руки, как вдруг локтем почувствовала какую-то неровность. У нее были чувствительные пальцы врача, привыкшие в мягком, детском тельце, состоящем из хрящей и воды, чувствовать любую выпуклость или опухоль. Через ее пальцы прошло столько опухолей, нарывов, смещений, что она могла прочувствовать практически все. В стене была щель. Явное отверстие. Она стала нажимать пальцами дальше, и скоро обнаружила контуры небольшой ниши, утопленной в стене. Вздохнув, она стала длинным ногтем колупать масляную краску, которой была покрыта стена. Потом запустила ногти в образованную щель и рванула. Два ногтя хрустнули и сломались, но она не ощущала боли! Ниша была открыта. Она обнаружила две пружинки (вверху и внизу) и поняла, что не надо было ломать ногти — пружинки раскрывались малейшим нажатием. Ниша вмещала что-то напоминающее пульт управления: большую пластину с гладким экраном и кнопками с латинским алфавитом. Одна кнопка означала «пуск». Помолившись, она нажала… Экран вспыхнул, появились зеленые буквы: «введите код доступа». Но вот, этого не хватало! Откуда она может его знать… Но отступать было слишком поздно. Вверху таблицы виднелись 10 цифр. Она вздохнула и ввела год, когда была открыта медицинская фирма Грабовского. Экран вспыхнул, и появились слова «код доступа верен». Она чуть не ахнула! Это была настоящая удача, почти знамение свыше. Потом на экране появилась надпись: «введите свою фамилию». Тут она долго не думала и по буквам напечатала «Грабовский». Что-то громко щелкнуло. Она обернулась: серая плита въехала в стену. Проход был свободен. Она шагнула вперед, в темноту.

Сзади так же громко захлопнулась дверь. Она находилась в сплошной темноте. Она почувствовала, что от сильного нервного напряжения ее немного колотит. Но тем не менее провела рукой по стене и нащупала выключатель. Щелкнула. Пространство загорелось белым люминисцентным светом. Это была крошечная прихожая. Возле двери, под выключателем, была ниша, над ней — табличка «кнопка выхода». На стене была вешалка (к деревянной доске прибито штук десять крючков, как в спортивной раздевалке. На крючках висело несколько белых халатов и прорезиненный комбинезон хирурга зеленого цвета. Один халат был свернут и валялся на полу. Она подняла и развернула. Белый халат был заляпан характерными пятнами бурого цвета — пятнами засохшей крови… Впереди была самая обыкновенная дверь, с матовым стеклом, вдобавок приоткрытая. Очевидно, выключатель включал свет везде. Комната, куда она попала, была очень хорошо освещена, и довольно небольшая в размерах. Метров 14, не больше. Это была стандартная комната при любой операционной. Она увидела шкафы со стерильной формой медицинского персонала, шкафы с препаратами (в одном из ящиков содержалось все для наркоза). На столике в полном порядке были разложены хирургические инструменты. В углу стояли две системы для переливания крови. В комнате присутствовала даже душевая кабина и три крана с горячей и холодной водой. Она была потрясена. Если это операционная, то почему она содержится в таком секрете? Что за нелепость? Как можно терять время на код доступа, когда везешь в операционную умирающего больного? Во всем этом было что-то не то…. В глубине души кольнуло что-то страшное, мерзкое, на спине выступили капли ледяного пота. Еще больше ее смущали две системы для переливания крови. Они были сконструированы как-то иначе, не так, как все стандартные, которые она видела до сих пор. Впереди в комнате виднелся проход: большая ниша, без всякой двери. Она шагнула туда, остановившись только, чтобы щелкнуть тремя кнопками выключателей….

Это был очень большой зал, в котором вполне мог размеситься бассейн. Но никакого бассейна там не было. Возле стен возвышались огромные металлические шкафы, в которых без труда опознала холодильники морга. При чем самые современные, с универсальной системой охлаждения, способные поддерживать разную температуру. В центре зала размещался большой операционный стол, залитый ярким светом. Аппаратура для наркоза. А в глубине — что-то большое и темное. Она подошла к столу. Это был операционный стол германской фирмы (точно такие же были в операционных их больницы). На поверхности стола в одном месте были видны бурые пятна. Снова — пятна застывшей крови, которую никто не убирал… Она задела что-то ногой. На полу громко звякнуло. Наклонившись, вытащила металлическую посуду, полную шприцов — десяток (на 10 мм), густо запачканных кровью… Она все поняла в тот момент, как только вошла в этот зал. Все поняла, как только увидела холодильники и все остальное. Она находилась в самой обыкновенной лаблратории. Лаборатории по трансплантации органов. Подпольной операционной, где органы не пересаживались, а только удалялись для дальнейшей продажи… Ее прошиб ледяной пот. Так вот где ключ к миллионам Грабовского! Вот где ключ к неимоверному богатству! Вот почему он так бесился, когда она вызвала прокуратуру и милицию из-за убитого мальчика! Вот чем занималась на самом деле клиника «Инфомед»!

Она бросилась к холодильникам. Первый холодильник был пуст, и в нем поддерживалась температура, недостаточная для сохранения трупа или органа, но достаточная, чтобы поддержать холодильник в рабочем состоянии. Во втором, в самом низу, она обнаружила небольшие пластиковые контейнеры (штук десять, не меньше), полные — крови. Очевидно, это была партия товара, готовая к отправке. В третьем холодильнике обнаружились два цилиндрических контейнера, крепко запечатанные. Она открыла оба. В первом были две почки. Во втором — печень. Это был ее профиль, и ошибиться она не могла: органы принадлежали ребенку. При чем ребенку не старше 12 лет. Голова закружилась… Не понимая, что делает, опустошила оба контейнера на пол. Теперь органы были полностью непригодны к использованию. В остальных двух холодильниках ничего не было. Она вернулась ко второму и разбила пластиковые пакеты на полу. Вылила всю кровь на пол. Казалось, что возле холодильника разлилось кровавое море….. Впрочем, так было верно. Она испортила товар на несколько сотен тысяч долларов, и почему-то ее обрадовала эта мысль. Потом пошла к черной громадине в глубине, и охнула, остановившись. Это была печь. Огромная газовая печь, намного меньше, чем в крематории, но работающая по такому же принципу. Во многих больницах зарубежом в подобных печах уничтожают белье заразных больных, залитые кровью матрасы, не пригодное окровавленное операционное белье и прочие отходы медицинского производства… За рубежом — богатые больницы, способные позволить себе уничтожение матрасов или операционного белья. Она знала, что такие печи в местных медицинских учреждениях не используются. Стоил подобный агрегат не мало. Но печь стояла прямо здесь, и она поняла…. Отсюда никто не выносил трупы, разве что в виде горстки пепла… Теперь ее колотила настоящая лихорадка. Ей было так жутко, что хотелось даже не кричать, а выть во весь голос. Она бросилась обратно, в маленькую комнатку перед жуткой операционной… Ее не оставляло чувство, что она спустилась в преисподнюю. Существование ада — глупости! Если кто-то думает, что ад существует на том свете, тот никогда не был в операционной клиники «Инфомед». Она стала шарить по всем ящикам и наконец в одном нашла что-то вроде журнала… Клеенчатая тетрадка содержала длиннющий список фамилий, возле которых стояли неизвестные цифры и значки. В тетрадке было исписано всего три листа. Она быстро пробежала глазами строчки — и остановилась. На первой странице была фамилия: Бессонов. Потом не знакомые, ничего не говорящие ей фамилии… А потом — Иванченко. Замерев от ужаса, она прочла весь список. Все дети, пропавшие из приюта, были здесь. Очевидно, это было что-то вроде регистрационного ужрнала, куда записывались фамилии несчастных доноров…. Прошедших полное обследование, кстати, в клинике «Инфомед». Значит, на органы дети выбирались после тщательного обследования, изучения всех болезней, характеристик… Что означал шифр, она не могла понять. Список фамилий выглядел так: Бессонов, Иванченко, Соколов, Рогова, Ильин, Косова, Тарасенко, Волкова. Фамилии Анкин в списке не было. Самой последней стояла ничего не говорящая ей фамилия Крижевский. В списке не было фамилий Стасиков. Даже повторяющейся один раз. У нее вырвался вздох облегчения (скорее, рыдание). Стасиков в списке не было! Их не разрезали на органы, а потом не сожгли в печи! Их не было в этом аду! Она быстро спрятала тетрадку в кофточку, придавив лифчиком — для прочности. И помчалась к выходу.

Дальше она расценивала все как чудо, хотя никакого чуда в этом, наверное, не было. Когда вышла из дверей подвала, в коридоре не было по — прежнему никого. Теперь ее это не удивляло. Никакой работы в клинике не было. Настоящая работа «Инфомед» была за закрытыми дверьми подвала. Промаршировав каблуками по коридору, она обворожительно улыбнулась охраннику на входе:

— Всего доброго!

Он нажал кнопку и выпустил ее на улиц без малейших расспросов. На улице она на одном дыхании пробежала три квартала и почти зарыдала от облегчения, упав на старенькую «копейку» ничком. Артур, выбежав с посеревшим лицом, усадил ее внутрь… она все повторяла:

— Скорее… скорее…

А больше ничего не могла говорить. Когда копейка развила сумасшедшую скорость, она зарыдала, уткнувшись в лицо руками. Клеенчатая тетрадь выпала ей на колени, но раскрыть ее она не могла — руки слишком сильно трясло….

Глава 34

— Значит, мы в тупике.

Она посмотрела, как удивленно вытянулось его лицо, и снова с наслаждением произнесла:

— в тупике.

То, что она так откровенно произнесла такое неприятное слово, придало ей некоторую храбрость.

— Ты хочешь сказать, что мы вернулись к тому, с чего начали? — сказал он.

— Нет. Я сказала то. Что хотела. С того, в чем мы сейчас, мы не начинали. Разве в начале мы знали, что делает с детьми частный приют? Знали, что детей просто продают на смерть? А сколько еще таких приютов — и не сосчитать! И доказать ничего невозможно. По документам — чистота и благотворительность. Разве мы знали в самом начале, чем занимается клиника «Инфомед» и что Грабовский нажил свое состояние, торгуя органами? Нет, не знали. А что с того, что мы знаем? Единственное доказательство — эта тетрадь, а куда я ее дену? Кому отдам? В прокуратуру или областную милицию, где сидят подельники этих поддонков? Или дальше, в столицу, где сидят точно такие же, связанные с клиникой более крупного масштаба? Знаешь, мне теперь стыдно. Что я врач. Мне хотелось бы отрезать себе руки.

— Почему? Разве ты делала что-то подобное?

— Нет, никогда. Да Грабовский мне такого и не предложил бы, он слишком хорошо меня знает, потому и уволил. Но ведь эти дети… Я думать об этом не могу…

— Прекрати! Прекрати себя убивать! Ты должна думать о другом. Ты уверена, что там не было Стасиков?

— Уверена. Их там не было. Стасики пропали давно. Если б их хотели продать на органы, то продали бы давно, в тетрадке была бы соответствующая запись. Но ее нет. Значит. Стасики не попадали к ним в руки.

— У них было здоровое сердце? Почки?

— Я не знаю. Стасики были инвалидами, и если их обследовали в клинике, значит, это известно. Я думаю, их не стали бы использовать на органы. Зачем связываться с инвалидами, у которых есть мать, да еще и с деньгами, если платит за такое дорогое обследование, когда вокруг полным — полно уличных здоровых детей, которые никому не нужны? Пропадет несколько таких детей — никто и не узнает.

— Возможно, ты и права. В твоих словах есть смысл. Но что теперь нам делать?

— Как что? — она подняла на него свои удивленные глаза, — то же, что мы делали раньше! У нас ведь остается еще один приют. Ты помнишь — их всего два. У нас остается еще один приют — государственный.

Деревянный барак с покосившимся верхом был настолько нелепым сооружением, что вначале она просто опешила. Казалось, это чья-то неуместная шутка: к серым каменным плитам (вернее, растрескавшимся бетонным балкам) прицепили несколько гнилых бревен, наскоро прибили их гвоздями, потом хорошо выпили — и снова прибили. Зрелище было удручающим. Вдобавок, барак государственного приюта находился довольно далеко от города, и последнюю часть пути им пришлось тащиться по ухабистой сельской дороге. И казалось, что их «копейка» разломится на куски при каждом повороте. Когда, наконец, они остались во вдоре приюта (двором она красиво назвала пустырь, заросший бурьяном, крапивой и усеянный осколками разбитых бутылок из — под спиртных напитков), она удивленно потянула носом воздух. Сказать, что пахло канализацией — означало ничего нен сказать. Потом ей пришло в голову, что здесь наверняка вообще нет канализации. Посмотрев на своего спутника (было ясно: происходящее нравится ему не больше, чем ей), она поняла, что и его посетила такая же мысль. Почти в точности же такая….. Возле крыльца послышались грубый мужской смех, звон разюитой бутылки. При их появлении четверо подростков лет 16 — ти насторожились. Сидя на крыльце, она курили какие-то сигареты (и она могла бы поклясться хоть на распятиии, что сигареты были не с табаком, и это было ясно по осоловелому блеску их глаз), пили пиво и смачно плевались в замызганный бурьян. Подростки выглядели так, что даже дешевенький серебрянный браслет на запястьи жег ей руку. В голове мелькнула страшная мысль, что сделали бы они, если б она встретилась с ними одна, в темном переулке… Замолчав, подростки смотрели на них достаточно ясно: как на чужаков, вторгнувшихся на их территорию с непонятными намерениями. Они остановились возле крыльца. Артур осмотрел подростков и прищурился (казалось, ситуация его забавляет):

— Это приют?

Вместо ответа один из подростков плюнул. Потом другой махнул рукой:

— Вход там.

Они поднялись по ступенькам. Взгляды подростков жгли спины. Артур обернулся (ей вдруг подумалось: а ведь действительно, он развлекается!:

— А канализация у вас что, не работает?

Сначала они растерялись, потом кто-то отреагировал:

— так канализации здесь нет!

Пока они шли по вонючему темному коридору, сзади доносились взрывы хохота…..

— Зачем ты это спросил? — в ее голосе была злость. Ей было неприятно, что Артур превратил в фарс ее расследование.

— Может, хотел позлить! — в его голосе была насмешка, и она подумала, что лучше будет промолчать.

— Мразь… отребье… Не обращай ты внимание на этих щенков! Их нужно только отстреливать!

— Они дети! — слабо попыталась возразить.

— Этих детей уже ничто не исправит.

Коридор был длинный. Ей казалось, что прошла бесконечность. Некоторые двери были распахнуты. В одну из них она увидела длинные ряды железных коек с потертыми серыми одеялами. В другой слышался мат: орали два визгливых женских голоса, употребляя слова, значения которых она даже не понимала сама… Отстав от Артура, она заглянула туда. В спальне с казенными кроватями ругались две девчшки не старше 8 лет. Наконец они уперлись в дверь, на которой были полустертые белые буквы:. и. ектор. дверь была заперта. Рядом был маленький кооридорчик, вонь в котором была просто невыносимой. Не сдержав любопытства, заглянула туда. Грязный туалет с ржавыми умывальниками (умывальники с дырочками-таких уже нигде не осталось). Мусорные ведра забиты использованными презервативами, окровавленными шприцами, использованными косметическими салфетками со следами яркого грима. Ей тсало страшно. Внезапно щелкнула дверь кабинки (она аж подскочила).

— Вы что, самоубийца? Какого черта залезли сюда?

Перед ней стояло уникальное создание лет 17 — ти, в блестящих туфлях на высоченных шпильках, замызганном ситцевом халатике и дорогих ажурных чулках, один из которых был порван. Лицо создания было перепачкано яркой косметикой, и подтеки краски превращали его в уродливую маску. Грзноватые, крашенные в ярко — рыжий цвет волосы, торчащие моднями прядями, прилипли к щекам, потеряв весь свой шик. У нее аж рот приоткрылся от удивления:

— Господи…. Да кто же ты такая?!

Создание каблуком закрыло дверь кабинки и плюнуло на пол:

— Я здесь живу! А вы чего сюда приперлись?

— Я… приперлась…

— Слушайте, что вы так страшно на меня смотрите? Знаю, когда я возвращаюсь с работы, я выгляжу страшно, но я просто еще не успела переодеться и все это смыть…. Так что нечего на меня так смотреть!

Внезапно она рассмеялась. Вся ситуация была такой нелепой, что…..

— Почему ты сказала, что я самоубийца?

— У нас же канализации нет! Выгребная яма. А вы сюда зашли. Ну я-то по необходимости…

— Вообще-то я шла к вашему директору!

— А его нет. И не будет сегодня. И завтра тоже. У него бизнес в соседнем городе. А здесь он бывает очень редко.

— Ты живешь здесь, в приюте?

— Что, не похоже? Где же еще мне жить?

— А… где ты работаешь?

— Что, сами не понимаете?

— Кажется, понимаю…

— В ресторане, обслуживаю мужиков. И до приюта обслуживала, только на вокзале. А теперь я сделала карьеру. Может, через год — другой меня возьмут в варьете. Я танцевать люблю.

В ее голове что-то щелкнуло — вокзал, вокзал… Она улыбнулась как можно дружелюбнее:

— Как тебя зовут?

— Вам зачем?

— Возможно, ты мне кое в чем поможешь. Не бесплатно, конечно. Возможно. У меня есть к тебе деловое предложение.

Девица явно заинтересовалась. Подошла поближе, оперлась об умывальник и стала сдирать с ноги рванный чулок.

— Я Катя. И если вы хотите предложить мне работу, я все могу, лучше не найдете, честно! Я все могу делать: и групповуху, и с животными, и снимаюсь хорошо, и с придурками всякими лажу…

— У вас что, здесь все… работают?

— Все девочки? Конечно. С 7 лет.

— Со…..скольки?!

— С 7. Иногда начинают раньше. Многие в «Арлекине» работают, в секс — шопах та мразных… На вокзале. А я уже работаю по — взрослому.

— Сколько же тебе лет?

— 15. Да вы не смотрите так, я не старая! Как смою все это, так и за 12 — летнюю сойду! Или вы совсем писючку ищите?

— Нет, не волнуйся. А воспитатели знают, что вы… тут…

— Воспитатели? Два урода! Дефекты вонючие! Только водку жрут, деньги с нас дерут да бесплатный миньет требуют! Скоты!

— Послушай… Ты что-то говорила про съемки?

— Конечно! Я все время снимаюсь, когда Дэвид в городе. Подождите… Что вы хотите мне предложить?

— Чтобы ты рассказала мне все о съемках! — она расстегнула сумочку и достала 50 долларов, — держи! Расскажи мне все!

— Кто вы такая?

— Это не важно! Ты должна знать обо мне только одно: я плачу за рассказ деньги и не причиню тебе вреда! Ну, как?

— В принципе, мне терять нечего. Даже если вы из ментовки. Все равно… — девица схватила купюру и сунула ее в карман халатика, — вам только про съемки рассказать?

— А есть что-то еще?

— Конечно! Например, про то, как эти уроды — воспитатели бьют всех здесь до синевы…. Требуют с ними трахаться… Про побеги можно… Про исчезновение малышни…

— Стоп. Про исчезновение давай!

— Да я не знаю особых подробнотей. Это с вокзала малышня исчезала. Мне одна девчонка рассказывала, она сбежала отсюда, вот она знает более подробно. Говорила, что воровали кого — то… То ли цыгане, то ли для продажи…

— Больших? Маленььких?

— Крошек совсем, они еще зарабатывать не умели, ничего не умели… были какие-то случаи…. Но я точно не знаю. Мне девчонка рассказывала, а она сбежала. Больше не знаю.

— Понятно. Давай то, что знаешь.

— Тогда про съемки. Они сами отбирают здесь, в приюте. Меня отобрал Дэвид…

— Кто они?

— Их двое. Фотографы, они же продюсеры порнофильмов. Они фотографии делают, фильмы небольшие (в основном, траханье) и снимки для журналов в Интернете. Если траханье-то они сами и участвуют. Один трахается, а другой снимает. Их зовут Робер Данли и Дэвид Ланкастер. Робер из Франции, а Дэвид из Нидерландов (я его паспорт видела). Но никакой он не иностранец: эммигрант, еврей, по — русски говорит лучше нас с вами! Отсюда смылся, а там бизнес сделал. Я с ними здесь, в приюте познакомилась. Была здесь какая-то благотворительная отрагнизация: старухи в штанах, все лопотали, бормотали, пальцами в небо тыкали, ну, и мужиков несколько, и среди них этот Дэвид. Привезли подарки: сок вонючий, пюре какое-то тухлое… Все такая пакость — жрать нельзя. А Дэвид на меня глаз положил, все подмигивал. Я сразу поняла, чего ему надо. Отвела в сторону, цену сказала. Он отстал от экскурсии, я отвела его в кладовку….. А потом он мне говорит: не хочешь подработать, сняться в фильме, на фотке… Плачу 50 долларов в день. Я говорю, что хочу, конечно. А он спрашивает, есть ли тут еще девчонки, которые заработать хотят. А я говорю: да здесь полно таких! На следующее утро он приехал вместе с директором, заперлись в кабинете часа на три, а птом директор с Дэвидом отобрали девчонок, которые будут работать (официально — в благотворительной организации). И меня, конечно. Работали мы так. Утром в субботу Дэвид приезжал на микроавтобусе, грузил всех и вез на студию. Мы снимались до вечера, потом он всех отвозил домой, сюда. Так же и в воскресенье. За день платили 50 долларов. Но я знаю, что в другие дни они тоже снимали, каких-то других детей и девчонок. Где они их брали — понятия не имею, но что снимали — это точно. Дэвид мне говорил. Я с ним все время была, я ему нравлюсь.

— Где происходят съемки?

— Они снимают двухэтажный частный дом на Морском бульваре, № 17. там настоящие студии: фотостудия, для киносъемки. Настоящие павильоны!

— Они вдвоем работают?

— Всегда вдвоем. А потом продают куда-то все это. Дэвид не плохой, но однажды… Вообщем, однажды у меня что-то не получалось. И тот, второй, Робер, меня избил. А Дэвид стоял и все это смотрел! И даже не подумал за меня заступиться! Это было ужасно! Поэтому если вы из ментовки и дадите по рогам этим гадам, я буду только рада.

— Мне жаль, но я не из ментовки.

— Что ж поделаешь… Они всем платят. У этих козлов весь город на содержании! Все их боятся в этом паршивом городишке, мне Дэвид сам говорил!

— Они снимают взрослых или детей?

— И детей, и взрослых. Они берут девчонок 10, разного возраста. От взрослых, 17–15, до 5–7 летних. И всех снимают. Детские снимки тоже продают.

— Ты когда-то видела готовую продукцию?

— Один раз. Гадость страшная! Смотреть противно, особенно с детьми!

— Ты часто снималась?

— Да почти каждые выходные!

Когда она вышла из туалета, Артур нервно мотался по коридору:

— Ты что, утонула? Что ты там делала?!

Она усмехнулась, посмотрев на его взволнованное лицо:

— Нам здесь делать больше ничего! Идем!

Глава 35

— Интересно, кто покупает порнофильмы?

— ты что, свалилась с луны и серьезно стукнулась башкой?

Для взгляда, которым он ее одарил, существоало просто потрясающее определение! Мудрый народ придумал фразу: «посмотрел — как рублем подарил». И наверняка неизвестный автор фразы имел в виду что-то подобное тому, что отразилось на его лице. Он был зол. В поселке начались проблемы с водой. Питьевую они покупали, а для хозяйственных нужд — ведрами таскали из речки. Ей казалось: в такие моменты они похожи на двух идиотов. До того, как они начали разговор, оба, на пару, притащили четыре ведра. Такое занятие не могло способствовать душевному равновесию. Поэтому подавив фразу, которая вертелась у нее на языке («это ты башкой стукнулся, Чингизхан чертов!» Чертовым Чингизханом в последнее время она почти всегда называла его-за глаза. В глаза — было немного страшно), она обворожительно улыбнулась и повторила вопрос. Он плюхнулся на подобие дивана (приобьретенное в городском магазине пару дней назад) и тяжело вздохнул:

— О Господи… угораздило же связаться с такой дурой! Может, тебе еще рассказать. Откуда дети берутся?

За дуру она обиделась, но ссориться все равно было не с руки.

— Не надо. Об этом я могу рассказать лучше, чем ты — с медицинской точки зрения! И я не понимаю, почему я дура!

— Потому, что задаешь глупые вопросы!

— Что же в моем вопросе глупого?

— Я не понимаю… ты прикидываешься или хочешь вогнать меня в краску?

— Сомневаюсь, что это возможно! — она усмехнулась, — знаешь, мне плевать на твое отношение к порнофильмам и на то, сколько раз ты их смотрел. Мне вообще на тебя плевать. И тем более плевать на то, с кем и как ты трахаешься! Это у тебя мозги отшибло, если, влезая в серьезные вещи, ты не понимаешь норального смысла вопроса! Как и все мужики, ты думаешь тем, что ниже пояса! А я прошу включить то, что у тебя повыше! То есть мозги! Хотя вряд ли ты умеешь хорошо ими пользоваться!

— зхватит лекций и оскорблений! — он злобно сверкнул глазами, — я начинаю понимать, почему от тебя сбежал муж! Либо говори. Что хотела, либо заткнись!

— Ладно. Слушай. Я спросила, кто покупает порнофильмы у этих двух, Дэвида и Робера. И как у них налажена сеть. Два иностранца приезжают в Богом забытую дыру и организовывают довольно крупное производство порнофильмов. Их цель нахождения здесь — съемка, а не продажа, понимаешь? Значит. Есть еще кто-то, допустим, какая-то организация, которая занимается продажей их продукции. Они вывозят эти фильмы, а потом продают. Сомневаюсь, что эти люди находятся в Южногорске. Определенно нет. Значит, в центре, в столице. И Именно оттуда идет официальное прикрытие работы съемочной студии здесь! Улавливаешь мою мысль?

— Да. Но ты не права — и права в то же время. Два иностранца не могли бы существовать в таком маленьком городке. Если б у них не было довольно мощного прикрытия на базе Южногорска. Я не удивлюсь, если узнаю, что кто-то из высоких чинов здесь с ними в доле. Именно из-за продажи, которая ведется довольно открыто, их деятельность не могла остаться незамеченной! Я думаю, что они сами продают свою продукцию посредникам, которые затем передают их третьим лицам. Они не стали бы рисковать, связываясь с кем-то одним, с одной организацией. Если б эта организация была одна, они слишком бы рисковали попасть от нее в сильную зависимость, а вместе с ними рисковал бы и тот третий партнер, который покрывает их здесь, в Южногорске.

— Но если к ним приходит большое количество посредников, то мы можем проникнуть к ним в дом под их видом! Наверняка студия не дом, а целая крепость и так просто туда не пройдешь!

— Хорошая мысль. Я сам об этом думал.

— Как продаются такие фильмы?

— первый способ — кассеты и диски, через фирмы, массово торгующие видеопродукцией. Второй способ — Интернет. Третий — владельцы подпольных публичных домов, тайных кинотеатров и салонов, где крутят порнофильмы, огромную сеть частных клиентов, ночных клубов, различных увеселительных заведений…. Это очень прибыльный бизнес! Прибавь сюда еще торговлю фототографиями: начиная от крутых глянцевых журналов для мужчин и заканчивая самыми грязными сайтами в Интернете… Не удивительно, что такой бизнес приносит колосалльные доходы! Он процветал и будет процветать. Секс, поставленный на деловые рельсы, приносит такие барыши, что нам и не снилось.

— Мы похожи на порноторговцев?

— А ты их вообще видела? И почему ты считаешь, что они чем-то отличаются от обычных деловых людей? Уверяю тебя: у этих поддонков нет хвоста и рога не растут. К сожалению…

— Кто их покрывает здесь?

— Кто-то из прокуратуры, это однозначно. Иначе они не просуществовали бы здесь так долго.

— К этому может быть причастна Жуковская?

— Все может быть.

— Господи…. Я не думала, что все зашло так глубоко. Всего два детских приюта. Можно было бы подумать: как хорошо. Что всего два, а не больше, значит, мало несчастных детей! Или даже так: как хорошо, что целых два, а не один, больше возможности справиться с проблемой, помогать детям. А оказывается… Частный приют — торговля органами. А государственный — наркотики, проституция и почти официальные порнофильмы….

— Не думай об этом! Лучше не думать…

Она посмотрела внимательней: его лицо было печальным. Иногда он ее поражал. Поразившись, она плюхнулась рядом с ним на диван:

— Послушай… Что ты знаешь об этом городе?

— Не так много, как хотелось бы! Знаю, что в этом городе проще спрятать концы в воду… Проще, чем во всех соатльных…

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что здесь гораздо меньше тех, кому нужно дать в лапы за молчание, а, значит, меньше тех, кто может раскрыть рот и выдать. Так все и делают. Часто страшные концы больших преступлений прячут в незаметных маленьких городках…. Ты ведь сама только что говорила: органы, порнофильмы…. И мне почему-то чувствуется, что это еще не конец…. У меня такое подозрение, что жуткие открытия будут продолжатся и дальше.

— Я спрашивала о другом… Что ты знаешь об авторитетах в этом городке? О нужных людях? О том, кто владелец клуба «Арлекин»?

— Я же говорил тебе уже об этом! Зачем срашивать снова? И потом — о каких авторитетах может идти речь, если ты видела, на какой машине ездит Жуковская, рядовой следователь прокуратуры? Я тебя уверяю: в столице найдется не так много таких, кто ездит на подобной машине! Ты ведь сама видела сходняк, посвященный благотворительности для детей! И ты знаешь, что скрывается под частным приютом! О чем можно еще говорить?

— Но ведь ты сам занимаешься бизнесом? Кому ты платишь?

— Всем, кому нужно! В горисполком… В налоговую. На таможне. Еще куча всяких чиновников.

— А крыша? Кто твоя крыша? Прокуратура?

— Умница! Тоько подобные вещи вслух обычно не произносят! Нужно соблюдать привычку молчать даже наедине с собой. Если хочешь заработать деньги, молчание должно стать привычкой.

Она замолчала, потом внимательно посмотрела ему в глаза…

— Знаешь, у меня появилась неплохая идея…

Чудо современной архитектуры так отличалось от всех остальных домов, как свежий и сочный плод от корзины гнилушек. Этот дом был прекрасен. Замерев, они застыли прямо на улице, как-то по — детски приоткрыв рты. Выгдялео это немножко глупо. Но они имели на это право. Так, наверное, можно удивиться, встретив в коровнике вместо доярки топ — модель в платье от Живанши. Этот дом был бы уместен где-то на Лазурном берегу или в престижной зеленой зоне современного мегаполиса, но никак не в сельской глубинке, пусть даже на берегу моря. Строение из желтых плит поражало стеклом и металлом и какой-то кубической формой, и невиданными терассами и балконами, и панорамными окнами, и ажурной металлической решеткой, сквозь которую отлично можно было рассмотреть весь дом. Соседствующие рядом с ним неказистые бедные домишки словно терялись, расплываясь в пространстве прямо на глазах. Удивительный дом без всяких подручных средств добивался мистического компьютерного эффекта, стирая соседнее изображение на плоскости… Они замерли. Первым нарушил молчание он:

— Да… Подобного я даже не предполагал…..

Она молчала, подавленная увиденным зрелищем. Лично для нее увиденное зрелище означало одно: огромные деньги. А огромные деньги несли смерть тем, кого она любила. Смерть для Стасиков. Именно — для них. Поэтому, проникнувшись ненавистью мгновенно, до концчиков волос, и жалея, что нет под рукой огнемета (спалить бы всю эту нечисть!), решительно нажала кнопку переговорноо устройства на калитке:

— Открывайте! Следователь прокуратуры Жуковская.

Ее идея заключалась в том, что это имя откроет двери. Во всех случаях. Если не знают ее лично — прекрасно, перепугаются. А знают — тем лучше: откроют обязательно, понять, что хочет самозванка. Расчеты оправдались. Дверь щелкнула, открывшись. То, что они будут делать внутри, она знала еще накануне ноью. Это было так естественно и нормально, что не хотелось даже обсуждать. Именно поэтому с каким-то радостным чувством она отметила про себя жест, которым он перекинул на левое плечо свою тяжелую черную сумку, перед тем, как войти в дом. Когда железная калитка щелкнула, открываясь, они на секунду встретились глазами, и она прочла в его глазах то же самое, что было в ее душе, что и мучило, и радовало ее душу… ей хватило доли секунды, чтобы это понять. Дверь щелкнула, открывшись…. Бегом миновали мраморные ступеньки, потом — еще одну, деревянную дверь, и наконец оказались в холле из белоснежного мрамора, посреди которого из пола бил зеленоватый фонтан, а в прозрачной воде плескались золотые рыбки. То, что приближалось к ним из сводчатой арки, так же не подходило к окружающей обстановке, как дом — к Южногорску. К ним приближася низенький, лысоватый толстяк в дешевых коричневых шортах, давно утративших первоначальный вид. Толстая грудь поросла жесткими черными влосками, живот переваливался через растянутую веревку пояса, кривоватые ноги, облаченные в китайские резиновые шлепанцы, шаркали по полу, издавая неприятный звук. При их появлении он не потрудился надеть даже майку, демонстрируя презрение ко всему миру собственным жирным животом. Лицо, напоминающее кусок растопленного свиного сала, просто сияло добродушием, но глаза, спрятанные в узкие щелки жировых складок, не радовались. Они были настороже, и напоминали лезвие ножа. Розовая лысина была покрыта каплями пота. На затылке и сбоку кое-где сохранились жесткие черные волоски, но было понятно, что им тоже скоро придет конец. Подобный тип толстяка можно встретить на любом южном пляже. Он внешне выглядит достаочно безобидным, но на самом деле это не так. Она сразу же насторожилась, как-то внутренне собравшись, разглядев за показной веселостью хитрость и жестокость. Ему было около 50-ти. Она сразу поняла, что это Дэвид.

— Приветствую! Чем обязан? — толстяк пытался искриться радостью, но у него это плохо получалось, — у вас что, возникли новые проблемы? Что-то произошло?

Очевидно, Жуковскую в лицо он не знал.

— Да, — голос Артура звучал глухо, — у тебя возникли проблемы.

— мы уже заплатили! — теперь толстяк выглядел враждебно (и ей даже стало легче, когда он сбросил свою маску), — неужели вы хотите еще?

Артур сделал угрожающий шаг вперед Толстяк воздел руки вверх:

— Ладно — ладно, мы заплатим! Мы не хотим никаких проблем!

Именно тогда Артур раскрыл сумку. Она отступила на шаг назад. Артур выхватил увесистую монтировку, и со всего размаха уничтожил фонтан. Хватило одного удара: зеленоватые брызги мрамора взлетели в воздух, а толстяк пронзительно завопил. Свободной рукой Артур сжал его горло (она удивилась даже его силе) и почти поднял над землей:

— Где второй?

— Робер в городе! Он… он вернется завтра вечером!

— А ты? Имя?

— Дэвид!

— Я сказал: имя! — и сжал горло.

— Давид! — толстяк почти визжал, — Давид Исаковский! Я фотограф!

Не иностранец. Приютская Катя оказалась права.

— Где студия?

Толстяк повел их вперед. Его жирное тело тряслось как студень, и сзади это было отвратительное и жестокое зрелище. Но ей было его не жаль. Накануне ночью, положив в сумку монтировку, Артур сказал ей следующие слова:

— Что может быть прекраснее, чем секс между любящими людьми? Тайна такой любви — это тайна, хранимая небом. Она прекрасна. Но что можно сказать о кассете, на которой записано изнасилование ребенка? Мне хотелось бы убить того, кто производит такую кассету, и того, кто ее смотрит — потому, что они виновны поровну. Пусть это не законно, не терпимо и первобытно. Но мне бы хотелось их убить. Это все, что я могу сказать.

Она промолчала, но это были те же слова, которые могла бы сказать и она. На шестом курсе медина, когда проходила практику в больнице скорой помощи, где была педиатрия, ей чуть было не пришлось зашивать пятилетнюю девочку, изнасилованную и разорванную почти пополам каким-то поддонкам. Ей не пришлось зашивать. Девочка умерла до того, как к ней прикоснулись руки врача.

Безшумный лифт доставил в подвал. Толстяк провел их по какому-то коридору. Отворяя двери. Щелкнули софиты, лампы. Они находились в огромной студии, которую вполне можно было принять за настоящую киностудию. Оборудованную самой современной, дорогостоящей аппаратурой для кино и фотосъемки. В помещении никого, кроме них троих, не было. Размахнувшись, Артур ударил по какой-то камере. Вниз брызнгами посыпались пластмасса, железо, осколки стекла. Толстяк завизжал, бросился вперед. Артур ударил его по лицу монтировкой. Смял в лепешку губы, выбил все передние и несколько нижних зубов. Лицо толстяка превратилось в кровоточащую разверстую рану. И, разом прекратив визжать, он ничком повалился на пол. Артур принялся крушить аппаратуру. Он наносил удары с какой-то дикой яростью, словно разом — с обеих сторон. Бешенство его ненависти захватило ее, словно буря. Через пару минут все было кончено. Дорогостоящая аппаратура превратилась в кучу бесполезной искореженной пластмассы и разбитого стекла. Артур бросил монтировку вниз, словно она жгла ему руки. Повернулся к ней, будто оправдываясь:

— Я должен был это сделать!

Она молча пожала плечами. Он схватил толстяка за плечи и силой усадил на полу. Тот жалобно скулил, размазывая по изуроджованному лицу кровь и слезы.

— Где негативы?

Дрожащей рукой толстяк показал на металлический шкаф в углу.

— Вы храните негативы всех фотографий?

— все…

— Зачем?

— Некоторые…. Некоторые можно продать несколько раз…..

— Меня интересуют только детские снимки! Вы снимаете детей?

Толстяк безразлично кивнул.

— Веди туда! Ты понял, гнида? Все детские снимки!

Рывком поставил на ноги, стукнув для острастки по голове…. Толстяк почти пополз вперед…. Негативы на полу превратились в две огромных башни… Ей в голову пришла идея. Ыытащив из сумки фотографию (ту самую, на котрой Стасики были в костюме котят) она поднесла ее к самому лицу толстяка:

— ты их знаешь? Видел их когда — то? Ты их знаешь?

Было видно, что он пытаестя сосредоточиться:

— Нет…. Никогда не видел…

— Посмотри внимательней! — она буквально тыкала снимок ему в лицо,

— Нет… не знаю…

— Кто снимает? — Артур грозно навис над ним, — кто обычно делает снимки?

— Я…. Роббер реже… Я нисмаю чаще, чем он…

— Все равно нужно пересмотреть все негативы! — Артур повернулся к ней, — ублюдок может и не помнить!

Снова — к нему:

— Сколько вы снимаете в Южногорске?

— Два… два года…

— Здесь все за два года?

— Всё!

Толстяк словно предчувствовал новый удар, и, сжавшись, он был похож на огромную жабу. Артур вытащил из сумки моток лекопластыря. Потом толкнул его на пол и связал руки и ноги. Тот продолжал тихонько скулить. Дрожащими руками она развернула первый моток пленки… Тошнота пришла не сразу, где-то на десятой минуте… А потом, после тошноты, пришла боль. Час просмотра пленок превратился для нее в самую страшную пытку. Она чувствовала себя так, как будто ржавой пилой ее режут по живому, и никто не в силах прекратить этот кошмар. Будучи добрым человеком, человеком, умеющим ценить жизнь ребенка по роду своей деятельности, она не могла понять чудовищную степень того уничтожения и падения, которые демонстрировали эти снимки. Эти фотографии уничтоженных детей, сделанные с какой-то извращенной, дьявольской жестокостью, уничтожали все самое святое, и после их просмотра в ее душе не осталось уже ничего. Ее жег каленным железом каждый фрагмент того кошмара, который раз за разом представал перед ней. И каждый раз ей хотелось кричать. Ей так сильно хотелось кричать, что в конце концов у нее разболелось горло. Так сильно, что не могла говорить. Они контролировали друг друга. Просмотрев, она протягивала пленку ему. Вначале Артур только хмурилс. Но потом….

Одна из фотографий стала последней каплей. Фотография, изображающая секс с мертвым ребенком… Она не смогла его перехватить. Вскочив, он принялся бить толстяка по лицу. Он бил его с такой силой, что вскоре тот перестал даже выть….. Во все стороны летели брызги крови… с ужасом она попыталась перехватить его руки… Наконец ей удалось его оттащить… На лице толстяка больше нельзя было разглядеть никаких черт… Все лицо представляло собой сплошную кровавую маску с содранной кожей и синими участками обнаженных жил… Несмотря на это, он был еще жив… Проверив, что он жив, яростно обернулась к Артуру:

— ты сошел с ума?! Нам не хватало убийства?!

Он не ответил. По его лицу текли слезы. Потом, проглотитв их, попытался сказать:

— Я не могу это вынести… Не могу…

Обняв его за плечи, подвела к снимкам:

— ты должен это сделать. Пожалуйста. Ради Стасиков. Осталось совсем немного. Мы должны досмотреть.

Наконец с просмотром было закончено. Артуру удалось взять себя в руки, и он работал достаточно быстро. Последняя лента пленки упала на пол. В каком-то одурении уставились друг на друга.

— толстяк был прав, — сказала она, — их здесь нет.

Стасиков не было ни на одной пленке за все два года. Их не было ни на первых пленках, ни в конце, ни в середине. Их не было нигде. Стасики никогда не были в проклятой студии. Их не снимали. Онемев от этого провала, она молча смотрели друг на друга. Артур первый произнес страшное слово. Он сказал:

— Это тупик.

Глава 36

Дождь заливал дом, протекал в огромную щель под стеной, создавал на полу месиво грязи. Обхватив руками колени, она сидела на диване, бессмысленно наблюдая, как косые грязноватые струи ливня режут на полосы поверхность окна. Это был сплошной серый дождь, стеной, унылый и безнадежный… Горький, как безудержная прихоть разума, обреченного на гибель. Артур вошел в комнату с дымящейся чашкой в руках и какой-то тарелкой. Она не повернула голову в его сторону.

— Черт, домик залит, — Артур громко поставил чашку на стол, — я понимаю, почему из этого проклятого дома кто-то сбежал. Он же ни на что не годен.

Она молчала. Дождь бушевал за стенами не прекращающейся надсадной нотой. Под него было проще молчать.

— Съешь хоть бутерброд! Если ты будешь сидеть так и ничего не есть, последуешь за своими Стасиками!

— Что ты имеешь в виду? — шевельнувшись, почувствовала боль во всем теле. Слишком долго сидела так.

— То, что сказал, — Артур сел рядом, — Стасики мертвы. Тебе надо смириться с этим.

— Смириться — и что дальше?

— Я не знаю…. Наверное, ехать домой….

— Я никуда не поеду! Не поеду! Этого ты не дождешься!

— Перестань! Я не думал ни о чем плохом.

— А о чем вообще ты думал, если мог мне такое сказать?

— Хорошо, допустим, я не прав. Допустим, Стасики живы и даже где-то находятся. Что ты собираешься делать дальше?

Она молчала. Дождь стал меньше. В грязное стекло теперь били редкие капли, как тяжелые комья земли о крышку гроба.

— Ты должна смириться и понять, что все дальнейшие действия будут просто бессмысленны! Мы сделали все, что только можно, и даже больше. Ничего уже сделать нельзя. Я знаю, как тебе больно, но я должен это сказать. Я понимаю, почему ты не хочешь успокоиться: в глубине души ты винишь себя за смерть сестры. Но ты ни в чем не виновата. Она сама виновна во всем, что с ней произошло. И если ты отыщешь след ее детей, ты не вернешь ее к жизни. Ты не вернешь так же ваши теплые отношения в детстве. Мне жаль, но ты должна мыслить реально. Нет никакой надежды найти ее детей. Они погибли. В этом страшном и жестоком мире каждый день кто-то исчезает бесследно. А близкие надеются, ждут… Может быть, Стасики уже стали ангелами. Маленькими светлыми ангелами. Поверь, в том мире им гораздо лучше, чем здесь. Ты должна принять их смерть, смириться с ней и продолжать жить дальше. Вспомни: у тебя есть сын. Сын, которому ты очень нужна. Возвращайся домой. Со временем все уладится. Самое трудное — это принять решение жить дальше. И невероятно трудно сделать к этому первый шаг.

Он замолчал, остановился передохнуть и дождаться от нее хоть одного слова…. Но ничего не дождался. Она сидела как изваяние, по — прежнему продолжая молчать.

— если хочешь, я отвезу тебя на вокзал, когда закончится дождь. И посажу в поезд. А если ты хочешь, я поеду с тобой — проследить, чтобы все было благополучно в пути. Что скажешь?

— Принеси мне кофе! Машку кофе мне и себе. Мне холодно.

Он с сомнением покачал головой, но все-таки скрылся в дверях. Когда он вернулся с чашкой, она стояла возле стола и доедала бутерброд, который он ей принес. Обворожительно улыбнувшись, она взяла напиток, пригубила, потом сказала:

— С чем для тебя ассоциируется словосочетание «малиновое варенье»?

— ты сходишь с ума?!

— нисколько! Давай просто поиграем. Пофантазируем, отвлечемся от реальности. Что бы ты подумал, если б я услышал слова «малиновое варенье»? Какие ассоциации возникли бы у тебя, если отбросить в сторону само варенье из малины?

— Тебе действительно это интересно?

— Очень! Итак, ты слышишь «малиновое варенье». Что приходит тебе на ум, о чем ты можешь подумать?

— Что ж, давай попробуем! Малиновое варенье? Май, лето, теплая погода, юг, сахар, духи, что-то из женской косметики (к примеру, губная помада), цвет ткани, дача, деревня, дом за городом, яркий цвет, горячее вино с пряностями, просто вино… Какой-то десерт в ресторане. Отпуск. Кафельная плитка в ванной. Краска для ремонта. Сервиз для чая. Мороженое. Алкогольный коктейль в баре возле моря. Прогулки на яхкте в солнцепек. Простуда. Высокая температура. Грипп. Больничный на государственной работе. Насморк. Все, наверное. Больше ничего не приходит в голову! Неужели интересно?

— очень интересно! Ты даже не представляешь себе, как! Допивай свой кофе. Уже все остыло.

Она смотрела, как он допил до конца. Когда он упал на пол, она перевернула его на спину и расстегнула верхние пуговицы рубашки (чтобы не задохнулся). Потом быстро подхватила свою сумочку и пошла к выходу. Дождь закончился. Лавируя среди жилкой грязи, она уверенно шла к остановке автобуса в город. Ей надо было спешить. Она дала ему маленькую дозу снотворного (бросила в кофе. Когда он вышел). Действие снотворного должно было закончиться через четыре часа.

В городе тоже прошел дождь. На этот раз на приютском крыльце никого не было. Она уселась на ступеньки сама и принялась ждать. Катя появилась без четверти восемь вечера. Теперь в этой красотке нельзя было опознать то жалкое существо в разорванных чулках, которое привиделось в первый раз. Теперь это была модная девица с ярким макияжем и на высоченных каблуках, уверенная в себе, выглядяшая лет на 30. Она потопталась в дверях, глядя на лужи, и принялась вытаскивать из сумки мобильный телефон (очевидно, чтобы вызвать такси). Когда она перехватила ее руку, на лице Кати отразился такой ужас, словно она ударила ее ножом. Ей даже показалось, что Катя сейчас закричит, но в последний момент та все-таки сумела себя сдержать.

— Что вы делаете здесь снова?! — По лицу девицы пробегали страшные нервные гримасы, — меня убьют, если увидят с вами!

— Почему сразу убьют?

— Это же вы разгромили студию, верно? Во всем городе только и разговоров, что об этом! Все бригадные, как шавки, шпионят на углах, ищут, кто…. У них же была крутая крыша, они могли беспрепятственно тут работать… А вы… Вы сумасшедшая или…? Кто вы такая?!

— Давай отойдем в укромное место!

Нахмурившись, девица схватила ее за руку, втащила в дом, отворила какую-то дверь в коридоре, и они оказались в темном чулане, где пахло плесенью, сыростью, мышами и стояли какие-то ведра, щетки… Щелкнул выключатель, загорелась тусклая лампочка под потолком, вся в пыли. Катя тщательно заперла дверь на задвижку.

— Это кладовка. Здесь мы сможем спокойно поговорить. Но только не долго. Меня ждут!

— Я постараюсь быстро. Мне очень нужна твоя помощь. И ты должна мне помочь!

Катя облокотилась о какую-то полку и внимательно посмотрела на нее, прищурив глаза…

— Не знаю… Я вас боюсь!

— Боишься? — ее голос дрогнул, — но почему? Что такого я тебе сделала?

— Мне? Ничего. Но в вас есть что-то такое… То, что внушает страх. В вас есть нечто, внушающее страх всем, кто хоть немного разбирается в этом проклятом мире. Вы словно стержень, идущий наперекор, и его не согнешь. Вы похожи на острый осколок бутылочного стекла, застрявший посреди роскошного пола из керамической плитки… Вы неправильная. Мне сложно вас понять. Знаете, когда целую ночь барахтаешься на гостиничной койке с целым ворохом новоявленных бизнесменов, которые все, поголовно, строят из себя чистюль, а потом возвращаешься в приют обратно, начинаешь по — иному смотреть на мир. Ты видишь подводные камни, которые раньше были скрыты, а теперь они появились на самой поверхности. У тебя словно появляется второе зрение. От контрастов. И хватит мне втирать о какой-то помощи! Вы же отпетая! Вас следует бояться! Посмотрите только, что вы сделали с этими уродами, которых никто не смел даже тронуть пальцем! В вас есть что-то беспощадное, внушающее страх… Говорите прямо! Что вам надо?

На какую-то долю секнуды они встретились глазами. Слишком быстро, чтобы друг друга понять. Она открыла сумку и достала фотографию, которая уже немного пообтрепалась по краям. Фотографию Стасиков — в костюме на утреннике. Катя рассматривала снимок достаточно долго. Потом вернула ей.

— Это ваши дети?

— теперь мои. Я ищу их. Я должна их найти. Любой ценой. Любым способом. Они пропали несколько месяцев назад.

— Я знаю, что они пропали. Я видела их снимок. Мне показывал Дэвид. Это было пару месяцев назад. Однажды в разгар съемок к нему приехали какие-то крутые на двух джипах. Дэвид быстро свернул все аппаратуру (Роббер уехал, он снимал один), запер нас в какой-то комнате, а сам вышел к ним. Они беседовали часа два, заперевшись наглухо. Когда они уехали, Дэвид был в таком нервном состоянии, что уже не мог снимать. Он так психовал, что у него тряслись руки. Нас всех оставили в доме на одну ночь. Ночью я добилась, что произошло (когда я работала, я всегда спала с ним). Дэвид показал мне этих детей, сказал, что они пропали, хотя не должны были пропасть, и теперь в городе шмон. А те крутые были менты и кто-то из прокуратуры. Я удивилась: все поднялись на уши из-за каких-то двух пропавших детей? А Дэвид сказал, что с ними какое-то особенное дело, но какое, он не знает, и еще сказал такую странную фразу… Он сказал: «Лучше бы они были мертвы!». Еще он сказал, что через их руки с Роббером эти дети не проходили, и что менты спрашивали именно об этом. Потом попросил, если вдруг в приюте я увижу их, рассказать ему. Вот и все. Да, еще: я разглядела этих крутых, когда они уезжали. Четверо бритых. В золотых цепях, и молодая женщина, темноволосая, элегантная, с модной короткой стрижкой и злым, нахмуренным лицом…. А примерно через две недели Дэвид вдруг сказал мне, что мать этих детей умерла, и все теперь успокоились. А их не нашли, и, скорей всего, все случилоськ лучшему: они мертвы.

— Он обрадовался, узнав о смерти их матери?

— Да. Очень обрадовался! А почему, я так и не поняла. Это было так странно…. Он даже сказал, что это не упрощает дело, а полностью его закрывает, в смысле, ее смерть. Странно, правда? И эти фразы… Пропали, хотя не должны были пропасть… Почему не должны? Многие пропадают! Или о том, что лучше бы они умерли… Как такое вообще можно гвоорить? А про мать я запуталась… Но я и не пыталась во всем этом разобраться. Мне сразу стало страшно, и я предпочла в подробности не вникать. А тут появляетесь вы… — она испытывающее посмотрела на нее, — вы не их мать!

— Конечно, нет. Их мать была моей сестрой.

— Понятно. Зная Дэвида и всю помойку, могу сказать: помогли вашей сестре отправиться на тот свет! Когда начинаются такие дела, можете не сомневаться: ее убрали!

— Возможно. Но в первую очередь я ищу детей.

— Я понимаю. Но при чем тут я?

— Видишь ли, я прошла почти все… Никаких следов. Ничего нет! И единственный след, который у меня остался, это твои слова об исчезновениях. О том, что кто-то из детей, сбежавших из приютма, знает про исчезновения. Я хочу, чтобы ты помогла мне найти этих детей и поговорить с ними! Это единственное, что можно сделать для Стасиков!

— Стасиков?

— Да. Их зовут иначе: Анастасия и станислав. Но я всегда называла их стасиками. Помоги мне найти тех детей, которые сбежали из приюта!

— Это невозможно. Они же сбежали!

— Я никогда не поверю, что ты не знаешь, где их искать!

— Мне все равно, во что вы верите. Здесь сложная ситуация. Эти дети ни за что не должны вернуться в приют. Никогда! Там была одна девочка… Один из наших уродов — воспитателей хотел поступить с ней как со всеми девчонками здесь… Сначала — миньет, потом — трахнуть по полной программе. Но она была не такая! Мне вообще казалось, что на улицу она попала по ошибке. Тогда он каждый день принялся ее избивать. На ней не осталось живого места! Представляете, каждый день избивал ее солдатским ремнем! Мы сделали так, что она отсюда исчезла. Здесь всех детей бьют, но чтобы так….

— Я знаю. Однажды в подобном приюте явидела следы крови на простыне…

— Тогда вы понимаете. В любом приюте избиения — нормальная вещь. Меня тоже били — до тех пор, пока у меня не появились крутые друзья. Теперь меня все боятся. Если эта девочка или кто-то из тех детей вернутся вприют, они погибнут. Либо физически умрут, либо зарежут кого-то из воспитателей и тоже погибнут для нормальной жизни. Поэтому я и говорю, что все это слишком серьезно.

— Я клянусь тебе своей жизнью, что из-за меня они никогда не вернутся в приют! Я никогда не выдам, где они прячутся! Никто не узнает, клянусь своей жизнью и жизнями стасиков, если они живы! Все, что я хочу — просто поговорить.

— они не станут с вами разговаривать.

— для меня этот разговор — вопрос жизни и смерти. Я не думаю, чтобы они окончательно стали волками…. Что-то должно было остаться в душе.

— Не смешите меня с вашими разглагольствованиями!

— Не собираюсь! Ты поможешь мне?

— Не знаю… Не знаю, почему, но я вам верю! Я не чувствую, что вы лжете. Ладно. Я помогу вам. Но если вы меня обманите…

— Я не обману!

— Если вы меня обманите, вы за это поплатитесь! И поплатитесь жестоко!

— ты скажешь, где их искать?

— Скажу. Я даже сделаю лучше — мы поедем вместе. Подождите час за дверью!

Она вышла. С другой стороны послышался писк мобилки. Катя кому-то звонила, чтобы сообщить, что опоздает на два часа.

Такси остановилось в полуметре от огромной ямы. Катя расплатилась с водителем, легко выпрыгнула наружу:

— дальше пешком!

«Пешком» было сказано слишком мягко! Она чуть не сломала ноги на разбитой дороге, чуть не свалилась в канаву, ударилась о доски, запачкалась известкой…

— Здесь стройка! — Катя не снижала шаг, уверенно лавируя среди ухабов на высоченных каблуках, — придется потерпеть. Мы идем к теплотрассе. Там, в люке, их дом.

Наконец они остановились между разбитой дорогой и каким-то переулком, Катя присела на корточки и постучала рукой о крышку огромного люка. Вскоре (к огромному ее удивлению) послышался ответный шум. Крышка приоткрылась, пропустив на свет курчавую темноволосую голову.

— О, привет, ты….! — изрекло существо.

Дальше они заговорили быстро — быстро на каком-то непонятном, незнакомом ей языке, из которого она улавливала отдельные слова. Наконец Катя обернулась:

— Их здесь нет! Они переехали. Здесь теперь живут другие.

Крышка люка захлопнулась. Катя понялась на ноги и отрыхнула юбку.

— Пошли! Мне дали адрес!

— Разве здесь кто-то живет? Разве тут… можно жить?!

— Вы с луны упали? Люк теплотрассы — самое лучшее место для жилья! Моих, между прочим, выселили за долги! Придурки, сказали бы мне! Я бы дала денег.

— И сколько их там живет?

— Вроде семеро. Три пацана, четыре девчонки. Да не смотрите такими глазами! Им там лучше, чем в приюте! Внутри тепло, все оббито войлоком, можно устроить постели. Трубы водяные текут — горячая и холодная вода, душ каждый день. И не тесно — пространство большое. Хотя они ведь маленькие, в любом поместятся. А чтоб менты местные не гоняли, нужно заплатить. Тогда не тронут.

— где же они берут деньги?

— Воруют. Попрошайничают. Девчонки на панели. На рынках еще работают — деньги вытаскивают. Они хорошо зарабатывают, можете не сомневаться!

— И долго продолжается такая жизнь?

— пока другой угол не найдут!

Во второй раз ей удалось пройти стройку почти без потерь.

— куда мы сейчас идем?

— Мне дали другой адрес. Они живут в противоположном районе, в будке из — под грузовика. Вернее, в старом грузовике, от которого осталась только будка.

Они снова уселисьв такси, и в этот раз оказались в чистеньком, благополучном районе среди частных домов. Домики были кирпичные, в основном — одноэтажные, окруженные небольшими садиками, и имели бедный вид. Видно было, что они попали явно не в район роскоши, а в обычное место, где жили обычные люди. Фургон от грузовика виднелся в конце тупика. Когда они подошли ближе, стало понятно, что одним боком фургон упирается в заброшенный участок, поросший бурьяном, а другим стоит прямо на дороге. Впрочем, по этой дороге никто не ездил. Когда они подошли совсем близко, в нос ударила неприятная вонь…. Прямо за фургоном, на бурьяне, виднелась огромная куча дерьма…. Катя уверенно постучала в низенькую дверцу. Дверцы распахнулись.

Глава 37

Рыжее лохтамое существо в рванных джинсах, с подбитыми глазом, распахнуло дверцу фургона ударом ноги. В первую секунду она приняла существо за мальчишку, отчаянного, возможно, живущего за счет драк (все руки существа были покрыты угрожающего вида татуировками), но очень скоро поняла, что ошиблась. Перед нею стояла девчонка. Обыкновенная. Только в татуировках и с подбитым глазом. По фигуре ей можно было дать лет 15, по лицу — все 40. Когда заглянула в это лицо, испугалась. Ей вдруг показалось, что девчонка намного ее старше, старше и опытней, и по сравнению с этим опытом меркнут все ее дипломы, звания и медицинские достижения.

— Ты кого привела? — голос девчонки был хриплым. От сигарет, и она обращалась только к Кате, смотрела так, словно рядом со знакомой Катей никого не было. И это ощущение, что девчонка умеет смотреть сквозь человека, пугало тоже (в свою очередь).

— Я тебе, кажется, говорила… — начала угрожающе, не дожидаясь ответа на свой вопрос, но Катя перебила ее:

— она — работа. Деньги.

— Что ей нужно?

— Поговорить!

Девчонка сплюнула сквозь зубы на измятую траву. Этот циничный плевок был не детским и не женским.

— Если она, падла, с деньгами, это не значит, что я ей башку ломом не пробью! Даде скорее пробью, падле!

Вздохнув, Катя взяла девчонку под локоть и увела в сторону на два шага. Донеслись обырвки разговора. Снова — тарабарщина на непонятном языке (из всех услышанных слов не могла разобрать ни одно). Перебранка длилась долго, минут десять. Она успела устать, уловить взглядом тень соседки, метнувшуюся из — под какой-то калитки. Силуэт машины, проехавшей мимо уличного тупика по другую сторону дороги и полное безмолвие домика, вернее, фургона. Наконец они подошли. Девчонка остановилась напротив, и лицо ее было еще более мрачным.

— она сказала мне правду? В глаза смотреть!

— Я же не знаю, что она тебе сказала!

— ты ищешь этих двух? — девчонка протягивала ей снимок Стасиков (это была вырезка из газеты, которую перед выходом она отдала Кате), — Это правда?

— Правда.

— Я ничего не знаю о них!

— ты знаешь про исчезновения.

— никаких исчезновений нет! Жить здесь или нет — личное дело каждого!

— Возможно, но…

— Ладно, заткнись. Это не разговор для улицы. Нужно войти в дом.

Все трое влезли в низкую дверцу. Она не думала, что может там увидеть, но то, что увидела, ее поразило! Это была чистенькая, нарядная комнатка, в которой находился даже диван. Столик, покрытый скатертью в крупную сине — белую клетку. В углу — что-то вроде кухоньки, даже старинный примус. Окошок плотно занавешено, на полке рядом с ним — свечи. А на полу — самый настоящий ковер! Уловив ее странный взгляд, девчонка хмыкнула:

— С помойки притащили!

Потом добавила более серьезно:

— У нас тут дом. Настоящий дом. И я никому не позволю в нем надить! Понятно?

На диване, под стареньким одеялом, спали двое детей: мальчик лет 9 и девочка лет 8. Они спали так крепко, что никак не отреагировали на вошедших. Но девица подскочила к ним и растолкала обоих. Дети сели на диване, потягиваясь, смотря на все происходящее круглыми, не понимающими от сна — глазами.

— прежде, чем она заговорит, условимся о цене!

Девица оперлась плечом о косяк двери. Под ее черной мужской майкой были видны не женские мускулы, а лицо не оставляло сомнений в том, что ей ничего не стоит пустить в ход монтировку.

— Сколько ты хочешь?

— Сколько дашь?

Она вынула из сумки 20 долларов. Девица выхватила их моментально. Потом скомандовала:

— Выворачивай сумку! Все, все давай! Косметику, шмотки, все, что внутри. Деньги еще, сколько в кошельке остались. И пиджак снимай. Девчонкам пригодится. И часы не забудь. Все снимай и отдавай, только тогда у нас разговор получится.

Она повернулась к Кате. Та пожала плечами: мол, ничего не поделаешь, акая цена.

— Учти, не отдашь все, она не скажет ни слова!

— А откуда я узнаю, что ее рассказ стоит всего этого?

— Ниоткуда! Да с тобой ничего не будет, ты себе купишь все это заново, а у нас ничего нет.

— Ладно, — ей вдруг стало смешно, и она с трудом сдерживала себя в руках, чтобы не расхохотаться. Наверное, это был бы какой-то странный, нервный смех…. Наконец девица сгребла в кучу охапку ее вещей и бросила в ящик под столиком:

— ты умная! Чувствовала наверняка, что могла получить по башке! Ладно, теперь слушай, — повернулась к девочке, — можешь ей рассказать про Дашу. И обязательно про клоуна.

— Я не знаю, где Даша! Ничего я не знаю! — девчонка нахохлилась.

— тебя, дуру, никто и не спрашивает! Протсо расскажи, что слышала! Эта тетка принесла нам много всяких вещей! И еще деньги! Жрать же через час будешь, дуреха!

— Ладно. Говорят, Дашку украли так же, как остальных, тех, кто получил клоуна и приглашение.

Она опустилась на диван, обняла девочку (та испуганно отстранилась, и она сразу убрала руку) — Пожалуйста, расскажи мне все.

Рассказ девочки (долгий, невнятный, сбивчивый и испуганный) наконец вытроился в логическую цепь. Звучал он так. Еще до того, как поселиться в этом домике, девочка с кучей других бездомных детей ночевали на вокзале, вернее, в небольшом переулке рядом с вокзалом, где был большой подвал. В подвале было их лежбище. Дети воровали, просили милостыню, девчонки постарше занимались проституцией на вокзале, а мальчишки постарше — грабежом на ночных улицах. Жили они дружно. И вот однажды пропало несколько человек — не пришли ночевать. Сначала никто не обеспокоился. Но потом (через несколько дней) пришла группа детей, которые просили милостыню на одной из центральных улиц. Они рассказали, что им подарили игрушки (клоунов) и открытки, чтобы они пришли на благотворительный праздник. По этим открыткам впускали. Она видела открытку: там был нарисован оранжевый клоун. Игрушка была точно такой же. Девчонке показала все это некая Даша — они подружились. Ты сильно позавидовала Даше, которая попадет на праздник. А она — нет. А потом те, кто получил приглашения, пошли на праздник и не вернулись. Никто из них не вернулся. И Даша тоже. А старшие мальбчишки, которые были начальниками в подвале и вообще занимались серьезными делами, однажды ночью собрали всех, кто там жил, и сказали, что нужно срочно менять место ждительства и бежать из подвала, что в городе плохо. А если они останутся, с ними может произойти то, что с теми, кто получил открытку с клоуном, то есть они исчезнут, как и те, в неизвестном направлении. Все очень перепугались и разбежались в разные стороны. После долгих блужданий девчонка попала в этот домик и с тех пор жутко боится всяких клоунов. Потом рассказ был дополнен рядом мелких деталей (на какой именно улице, раздавали мужчина с седыми влосами и молодая женщина с длинными волосами, крашенная блондинка, очень красивая, праздник должен был состояться в каком-то ночном клубе днем, но название клуба она не помнила, и еще там должны были давать еду, чем все и соблазнились). Рассказ был окончен. На прощание девочка сказала, что очень переживает за Дашу и что наверняка Дашу убили. Иначе бы ее нашли.

На обратном пути к приюту она была полностью погружена в свои мысли и никак не реагировала на вопросы Кати. В голове настойчиво пульсирвоало, билось только одно слово: клоун…. Клоун… КЛОУН.

Она толкнула дверь так, как будто подписывала себе смертный приговор. И остановилась на пороге, прислушиваясб к биению собственного сердца в темноте. Затхлый воздух создавал иллюзию консервной банки (если, конечно же, можно попасть в консервную банку, прямо внутрь). До чего же легко было подписать этот приговор! Просто толкнуть дверь в квартиру Светки. И наплевать на всех! Окончательно наплевать — на всех. Она остановилась на пороге, прислушиваясь к биению собственного сердца в темноте. Потом решительно захлопнула за собой двери. Свет яркой вспышкой резал глаза. От волнения подкашивались ноги. В квартире Светы было все так же, как она оставила за собой — множество дней назад. И не было ярких плюшевых зверей. За день до того, как исчезнуть. Она сама спрятала их в шкаф. Сколько прошло времени с тех пор, как переступила этот порог в последний раз? Цифры в голове сливались в сплошную какафонию, издеваясь над ней, сбивая друг друга… Свет ярко освещал комнату, и, посчитав такой действие логичным, она подошла к окну и стала напротив освещенноо окна. Потом — истерически рассмеялась и почти рухнула на диван, закрыв лицо руками. Это было безумием! Просто сюда войти. Но она вошла. Она сделала это, и теперь можно расслабиться. Будь что будет. А что именно — не так, наверное, и важно.

Решение вернуться в квартиру Светы возникло у нее в проеме пустых улиц, в том пересечении путей, которое немножко напоминало раму с выбитыми стеклами и пугало своим отчаянием…. Своим одиночеством четырех сторон, открытых ее глазам. Впрочем, нет. Решение зрело в ней исподволь, достаточно часто пугая по ночам. Сделать самостоятельный шаг вперед, пойти ва — банк. Сделать неожиданный ход. Вернуться имено туда, где ее легче всего найти. Поступить вопреки всем логическим доводам и утверждениям рассудка. Поступить так глупо, чтобы поставить в тукпи тех, кто хочет ее убить. Словно пойти убийцам навстречу. Поступить так глупо, так не логично, так по — женски, чтобы от нелепости происходящего нельзя было даже развести руками…. Именно такой шаг был достоин внимания, и она его совершила. Она вернулась в квартиру Светы, где искать ее было проще всего. Вернулась потому, что глупее просто ничего нельзя было придумать! И это был единственно верный поступок, который она могла совершить.

Закрыв лицо руками, она раскачивалась из стороны в сторону. Но в квартире ничего абсолютно не произошло. Только сердце стало биться спокойней. И нервная система наконец-то разрешила убрать от лица руки. Потом она прошлась по квартире. Все вещи оставались на своих местах. Более того: у нее сложилось устойчивое впечатление, что в квартире никто ничего не трогал, словно здесь и не было никого. Ее вещи, ее деньги, документы — все лежало на своих местах. В кухне большинство продуктов пришлось выбросить, но это было не страшно. Она открыла какую-то консерву и съела ее, не разбирая, что ест. Свет в кухне горел так же ярко, как и в комнате. И ничего абсолютно не произошло. В нее никто не выстрелил. А в дверь никто не позвонил. Она приняла горячий душ, переоделась. Снова — ничего. Пустая, мирная квартира. Сердце успокоилось полностью, больше не посылая в ее мозг тревожные сигналы. Какую бы глупость она не совершила, пока результат вполне благополучный. Она жива. И ничего страшного. Наконец она задернула шторы, потушила иллюминацию (оставив приглушенное освещение настольной лампы), и улеглась на диване с большой чашкой крепкого горячего чая и листком бумаги в руках. Эти минуты покоя были единственной возможность получить ответы на все вопросы. Или, по крайней мере, на большинство.

Листок бумаги манил своей белизной. Она написала в самом верху большими буквами: СВЕТА. Итак, схема жизни Светы. С чего начать? С семейных неприятностей, из-за которых пришлось уехать из дома. Переезды, глупые мотания по городам. Нищета. Дешевая торговля собственным телом. Дети (неизвестно от кого). Вопрос: кто отец детей? Ответ — отец неизвестен. Дальше — Южногорск. Проституция. Нищета. После этого вдруг появляются деньги. Вопрос: этих денег было достаточно, чтобы оставить грязную жизнь? Ответ: вполне. Денег было намного больше, чем давала проституция и любовники. Вывод: они были чем-то специально заработаны. Подозрение: возможна перевозка наркотиков. Подрзрение ничем не потверждено. Покупка квартиры. Переезд. Лечение детей в частной клинике. Проект операции в Германии. Работа продавщицей в парфюмерном магазине. Вопрос: позволяет ли зарплата продавщицы магазина оплатить две дорогостоящие операции в Германии? Ответ: нет. Наконец — уход из магазина и снова деньги. Деньги. Исчезновение Стасиков. Спокойствие. Вопрос: истинно ли спокойствие женщины, способной покончить с собой из-за события, которое вначале было встречено с полнейшим раснодушием? Ответ: ложно. Спокойствие ложно. Она играла — с кем? С собой? Завещание. Письмо сестре. Самоубийство. Точка. Схема закончена.

Она перевернула листок бумаги чистой стороной и начала с первой строки, а потом продолжила столбиком:

МОЛИТВА

ХИРУРГ

УЛИЦА

МАЛИНОВОЕ ВАРЕНЬЕ

АЛТЕЕВО

ДАЧА

Загадочный список ее сестры. Последнее сообщение Светы. В этих словах крылось что-то настолько важное, что стоило целой жизни. Света знала ее иронию: действовать — не молиться. Света просила ее действовать. Света знала, что она никогда не была хирургом. Света никогда не была уличной проституткой. Они обе не выносили малиновое варенье. Она в первый раз слышала слово «Алтеево». У них никогда не было родительской дачи. И своей собственной — тоже. А если попробовать так? Помолившись, кто-то знакомится с хирургом на улице и они оба едят малиновое варенье, а потом едут в поселок Алтеево на дачу. Выглядит, как в детской игре. Стоп….. горячий чай выплеснулся на колено, но она даже не заметила ожога! Кажется, вот оно, решение! Оно же очевидно… господи, почему не видела раньше? Схватив ручку, стала лихорадочно писать. Когда листок бумаги был исписан полностью, она уставилась прямо на него, не веря своим глазам! Это было настолько поразительно, что на какое-то мгновение просто потеряла дар речи! Очевидно. Просто и очевидно. Как она могла не догадаться? Найдя разгадку, она смотрела на лист бумаги, а потом спрятала его в карман, сложив очень бережно, как даргоценный пергамент. Потом потянулась к телефону.

Рыжая Соня плакала и смеялась одновременно:

— господи, как я счатлива… Я думала, что ты или уехала, или произошло самое плохое, и ты уже на дне моря! Ты так внезапно исчезла! Что с тобой? Что произошло или происходит? Ты где?

— там, где и должна быть — в Южногорске. Со мной все в порядке. Расскажу при встрече! А пока — мне нужна твоя помощь. Где находится история болезни и смерти Сережи Анкина?

— Что — о — о??!!

— Сережи Анкина!

— В архиве.

— ты можешь взять завтра утром?

— конечно!

— Так вот: я хочу, чтобы утром, как только придешь на работу, ты взяла эти документы из архива, а я приеду и прочитаю всю папку в твоем кабинете! Ты можешь это сделать?

— Без проблем! Ты что-то нашла?

— Кое-что. Скажи, Сережа Анкин точно говорил о клоуне?

— Точно! Я запомню это, наверное, до конца жизни! Страшные слова: «клоун плохой». Они так важны?

— Очень! Я позвонила тебе потому, что Сережа Анкин не единственный, кто говорил о клоуне, понимаешь?

— Честно говоря, нет. Ты знаешь, кто этот клоун и о чем речь?

— Кажется, знаю. Я приеду утром, пораньше. Никому не говори о моем звонке!

— Само собой разумеется. Но я…

— до завтра.

Положив трубку, она вздохнула с облегчением. Второе дело сделано. Если так пойдет и дальше… Потом она отправилась рыться в шкафу. Где-то в глубине ящиков у Светы хранилась большая карта города и области. Особенно — области.

Глава 38

Все это было похоже на удары бетоной плитой по ее больной голове. Глупо, конечно, просыпаться от истерических воплей за окном и думать при этом, что тебя убили. Все смешалось в сплошную дьявольскую какафонию: удары тяжести обо что-то (землю? Дом? Ее голову?), вопли, мат, хлопанье дверей и снова, над всем этим — бассовитые мужские речитативы и истерически пульсирующие, надсадные женские вопли. Вытянувшись в стурну и натянув одеяло на голову, она забыла, на каком свете находится и (уж конечно) забыла о том, кто она есть. Вырывать именно так из сна было очень жестоко, и в первые секунды своего возвращения в реальность она все не могла смириться с этой жестокостью, а, значит, вовремя прийти в себя. Потом под одеялом стало слишком душно, и она немного ослабила хватку. А комнату прорезал невесомый луч рассвета и не понятным осталось то, чем он все-таки был: первым вестником утра или настоящим солнечным лучом. Тяжело вздохнув (разумеется, вопли продолжались) она села в постели и чуть прикрыла ладонью глаза. Мысли текли плавно, как масло. И были более прозрачными, чем накануне.

Квартира Светы в первых лучах утреннего света выглядела не плохо, даже уютно. А самым главным было то, что она дожила до рассвета. Все-таки — дожила. Она была живой. И жизнь заставила ее проснуться, и не только потому, что под ее окном бурно выясняли отношения какие-то пьяные грузчики (или трезвые дворники). А потому, что ей очень хотелось жить.

Опустив руки (глаза теперь решительно смотрели на свет) она прислушивалась к разговору. Мат, грубая ругань, информация о близких росдтвенников оппонентов и полное отсутствие самого предмета спора. Изредка в ругань вмешивалась какая-то женищна и начинала вопить о том, что кто-то из ругавшихся мужчин давно и со всеми последствиями сидит у нее на голове. И так продолжалось все время, словно по какому-то замкнутому кругу. Спрыгнув с постели, она отдернула занавеску.

Прямо под ее окнами, неуклюже привалившись к ограде палисадника поцарапанным боком, застрял грузовой белый фургон, чем-то похожий на закрытый микроавтобус, но только более древнего происхождения. Грузовичок выглядел жалко и удручающе? Печальный, рабочий ослик какого-то бедственного работяги, вынужденного подниматься чуть свет, чтобы прокормить семью. Не менее печально выглядел и его оппонент: жигуленок с облупленной красной краской, который из-за неудачного местоположения фургончика никак не мог выехать из примитивного вдора, минуя палисадник. Короче: грузовичок неуклюже перекрывал дорогу жигуленку, и возое покосившейся ограды чахлого палисадника дружно митинговали водитель жигуленка, водитель грузовичка и, грозно высунувшаяся из окна первого этажа, воинственно потрясающая бигудями, чья-то жена. Заурядная, примитивная и знакомая сцена. Она посмотрела на часы рядом с диваном: 5.28 утра. Между тем ссора не заканчивалась: никто не собирался сдаваться первым. Она посмотрела внимательней на грузовичок. По его белому борту шла длинная надпись жирным черными буквами: ЗАВОД ОЛЕГА ТЕЛАЕВА — УВЕРЕННОСТЬ В ЗАВТРАШНЕМ ДНЕ. Завод Олега Телаева. В этих словах что-то показалось ей знакомым. Она вспомнила огромные рекламные бигборды и плакаты по всему городу, на которых расхваливался этот самый завод Олега Телаева и его продукция, лучшая в мире и соот вествующая всем европейским стандартам. Какая продукция? Это она так и не сумела понять. Ясным было только одно: пресловутый завод какого-то там Олега Телаева обладает достаточным количеством денег, чтобы назойливо мусолить глаза всем жителям Южногорска, навязчиво повествуя на каждом шагу о своем существовании. То, что вся реклама была примитивной, безграмотной, не давала представления о продукции и непонятно о чем рассказывала — был уже второй вопрос. Жалкий грузовичок, очевидно, тоже относился к хваленному предприятию. Странно. Неужели у этого Лега Телаева хватало средств на рекламный мозговой штурм (который сделал дырку во всех мозгах), но не хватало денег на закупку более современно и удобного оборудования? Она усмехнулась. Да что она понимает во всех этих заводах, безграмотные руководители которых делают по пять ошибок в слове «бизнесмен». Внезапно ее внимание переключилось на другое: из дверей подъезда выскользнула знакомая фигурка в спортивном костюме, с симпатичным терьером на поводке. Очаровательная соседка покойной Аллы Павловны. И подробный информатор об ее непутевом сыне. Что ж, отличный повод кое-что узнать. Недолго думая, она набросила на себя спортивный костюм и выскользнула из квартиры.

— Привет! — глаза молодой женщины расширились от удивления, — что-то вас давно не было видно!

— Я была в отъезде. Вернулась только вчера.

— А мы уже думали, что еще одна квартира продается…

— Еще одна?

— на пятом этаже сейчас хорошую трехкомнатную продают.

— А сын Аллы Павловны свою квартиру уже продал?

— Нет, он передумал. Вдруг прекратил продавать и остался в ней жить. Это выглядело очень странно. Можно подумать, у него одна квартира!

— Вот как? Разве их несколько?

— Конечно. Он сам мне рассказывал, что у него квартиры почти во всех районах Южногорска. И что он с ними делает — сам черт не разберет! Похоже, сдает их в наем, на то и живет.

— Понятно. Сейчас так многие делают. А я вас хотела спросить про одну вещь…

Терьер остановился на детской плоадке, начал принюхиваться, занимаясь исключительно своими делами. В воздухе чувствовался холод, но соседка, одетая в легкую спортивную майку, наверняка привыкла к нему. Постепенно их разговор принял доброжелательный характер: неожиданная встреча разнообразила скучную «собачью» прогулку, и соседка не могла упустить возможность поболтать.

— Конечно, спрашивайте! Я тут уже все знаю. Освоилась.

— Я все время езжу по городу и встречаю надписи про завод Олега Телаева. Рекламу…. А теперь вот фургон за окном.

— А, это фургон Витьки, он на складе телаевском рабоатет, как и все тут.

— Как и все?

— А вы разве не знаете? Это же дома телаевского завода! Он их строил для своих работников, и только меньшую часть квартир пустил на продажу. У нас тут весь район с телаевского завода живет! Все на нем работают. И мой муж. И муж Аллы Павловны. И даже ее сын, только сына потом уволили. Так что это Телаев построил наши дома.

— А что за завод?

— Кожевенный. Производит изделия из кожи и занимается выделкой кожевенной продукции. Самое крупное предприятие на всю область. Единственный действующий заводской комплекс. На самом деле это целая сеть мелких заводов, на которых работает несколько тысяч человек. Они все объеденены в один. Очень многие работой обеспечены, и зарплаты хорошие. А главное, платят вовремя.

— Кто же такой этот Олег Телаев?

— бывший партийный бонза, который лихо шагнул в новый век! Был здесь в советское время крупным партийным начальником, потом, во время развала, хапнул всю казну партии в валюте. Всю казну области! Прикупил по дешевке завод и стал деньги наваривать. Наварил так, что ого — го… Но он молодец мужик! Стольким людям работу дал. И квартиры. В этом жилмассиве все его работники квартиры получили. А раньше мыкались по развалюхам, по трущобам и общагам. Завод его процветает, и люди обеспечены. Это хорошо. Он жилмассив наш за свои средства построил, чтобы люди не хотели уезжать из Южногорска и бросать работу на заводе. Он так здорово сумел все поставить, что у него текучести кадров почти нет.

— Он старый?

— Да после пятидесяти, уж точно. Я его видела только на фотографии в газете.

— И такой богатый человек живет в Южногорске?

— За Южногорском. Говорят, у него где-то за городом вилла, возле моря, и несколько гектаров полей. Говорят, его поместье стоит несколько миллионов долларов!

— Что же он выращивает на полях?

— А черт его знает! Может, пшеницу, а потом продает. Может, овощи какие. А может, просто скачет по ним на лошади, и радуется, что всего у него так много!

— На лошади?

— Ага. Говорят, он у себя в поместье разводит лошадей. Просто так, для удовольствия.

Когда она вернулась к своему подъезду, ни грузовичка, ни жигуленка уже не было. Так же оказалось закрытым и окно на первом этаже, из которого высовывалась чья-то разъяренная жена. Почти бегом поднялась в квартиру, захлопнула дверь. Ее спортивный костюме был насквозь мокрым. Можно было выжимать. Несмотря на то, что прошла всю прогулку пешком, очень медленным шагом. Или… не таким уж медленным, ведь не все зависит от физической скорости. Она схватила те исписанные листки, над которыми так страдала вечером и ночью. Теперь исчерканные словами и цифрами, они приобретали новый смысл. И что-то новое открылось ее глазам. Заново… Она смотрела на них ЗАНОВО. Во всем теперь появился новый смысл. Она решительно сжала свои драгоценности (исчерканные листки) в руке. Ее руки навсегда прекратили дрожать.

Пожилая уборщица шваркала по плиточному полу тряпкой, неаккуратно разбрызгивая грязные брызги по сторонам. Мокрый пол в грязных разводах вонял хлоркой и еще каким-то дезинфицирующим средством. Увидев злобное измученное лицо старухи, передумала приставать к ней с расспросами. «Сама знаю» — и, перешагнув через грязную лужу, бодро направилась вперед.

Кабинет рыжей Сони находился в самом конце коридора и возле белой двери не было никого. Вообще в поликлинике с утра было очень мало людей, и она даже поразилась этому непривычному безлюдью. Пройдя длинный коридор, она не встретила на своем пути никого. Конечно, если не считать уборщицы. Она вежливо постучала в дверь, не услышала никакого ответа и вошла внутрь. Рыжая Соня ругалась по телефону. Ее лицо было красным, а волосы — взъерошенными.

— Это последний раз, когда я позволю, чтобы этому козлу все сошло с рук! Потому, что он не врач, а придурок! Да, именно это я и хотела сказать! То, что ты слышал! Один этот идиот делает ошибок больше, чем вся поликлиника с дежурными и уборщицами! Это просто отвратительно! — увидев ее, рыжая Соня приветливо махнула рукой, приглашая сесть, — но ты же знаешь мои обстоятельсвта! Нет смысла их повторять, правда? Я бы с радостью его уволила, если б имела хоть малейшую возможность. Но ты сам прекрасно понимаешь, что такой возможности у меня нет! Да… да… как всегда… я об этом и говорю… Можешь все так и передать! Дословно. Надеюсь. Конечно, как договорились. Да никаких проблем! Хорошо… именно… все, у меня люди. Звони.

Рыжая Соня яростно швырнула трубку (телефон жалобно звякнул) и обернулась к ней:

— С утра мучаюсь! Не понимаю, какого черта я не уйду отсюда? Зачем повесила себе на голову все эти проблемы? Сидела бы спокойно дома, спала, как все нормальные женщины, так нет…

— У тебя неприятности?

— Еще какие! Есть у меня один урод. Травматолог так называемый! Он нагадил, а мне расхлебывать! И так постоянно!

— Уволь его — и проблеме конец!

— не могу! В том и проблема, что не могу его уволить! Уже сто раз бы выгнала, будь моя воля! Этот придурок имеет страшные связи и давит на меня. У него крутые связи с властьимущими и с бандитами, и я вынуждена плясать под его дудку! Его мне навязали, и я обязана его терпеть! А что поделаешь? Жизнь — тяжелая штука. При определенных обстоятельствах и посудомойка может играть главную роль! А тут — именно такие обстоятельства. А… не хочу грузить тебя своими проблемами. Давай лучше поговорим о твоих.

— Слишком долго и печально, наверное.

— А почему ты считаешь, что короче и проще говорить о моих? Знаешь, после того, как семь шкур снимут на этой проклятой работе, забываешь, на каком ты свете! И сколько раз заявление пыталась написать — не отпускают! Некем заменить!

Внезапно в глазах подруги проскользнуло что-то быстрое и колючее. Это было так быстро и так неуловимо, что не заметил бы, наверное, никто, кроме нее. Но у нее вся жизнь в последние дни состояла из таких мелочей. Абсолютно вся. И даже больше, чем жизнь: видимость той дороги, по которой она шла (если честно, очертания были видны в двух шагах). Иногда она вообще думала о том, что никакой дороги у нее нет. Есть только пропасть, обрыв… И все к черту! Быстрым, неуловимым в глазах подруги было самодовольствие. Некая надменность, полное довольство собой и никак не подобрать других слов. Это было так заметно вначале, что она вдруг испугалась, словно на какое-то мгновение они поменялись местами, и она взглянула на себя со стороны глазами рыжей Сони. Увидела однокурсницу, с которой вместе училась, получавшую лучшие отметки, тайный предмет зависти и внутренних уколов в кресле для посетителей кабинета главврача хоть районной, но все-таки большой поликлиники, в роли безработной оборванки с дикими, сумасшедшими идеями, которых вполне хватает, чтобы лет на 10 отправиться в местный сумасшедший дом. Рыжая Соня видела ее унижение. Вернее, рыжей Соне казалось, что вдруг она упала с высоты. Заслуженно или нет — уже другой вопрос. Про себя усмехнулась: хочешь иметь кучу друзей и доброжелателей — стань неудачником! Как только кто-то из твоих знакомых увидит, что у тебя нет чего-то, что есть у них, сразу распахнутся все двери. И какая разница, если все понятия успеха и неудачи давным — давно перепутались в твоей голове и не имеют абсолютно никакого значения, словно живешь в другом мире. Все понятия этого мещанского общества (деньги, связи, положения, успехи, неудачи) давно испарились, как дым, утекли сквозь пальцы, словно не нужная грязь. Осталась только собственная совесть. И лицо Бога. И дорога (одна — единственная дорога), которую любой ценой нужно пройти до конца.

Она вздрогнула, возвращаясь в реальность. Время — живое. Оно реально. Оно имеет цвет, форму и душу. С ним нужно обращаться аккуратно, как с нежным ребенком. Резко оборвав Соню на полуфразе (та удивленно захлопала глазами) она вдруг спросила:

— Так сколько у тебя хирургов?

— было двое. Но один уволился еще в январе. Молодой парень, талантливый, только из института. Уехал в столицу. А второй остался. Еле справляется, столько работы. Место вакантно, никто не хочет идти.

— Какого он возраста? Старый, молодой?

— он? Это она, женщина. Молодая (еще 40 нет), очень приятная и умная женщина. Замечательный хирург! Она подрабатывает в нескольких местах. К ней люди отовсюду едут. И самое главное качество: бессеребреница. Нет у человека денег — так она ничего и не возьмет, так вылечит. А почему, собственно, тебя так интересуют мои хирурги? Есть какая-то особеная причина?

— Возможно. Значит, кроме этой женщины, другого хирурга у тебя нет?

— Нет. А что?

— ничего. Абсолютно.

Глава 39

— Тогда вот то, чем ты интересовалась!

Она выложила на стол тоненькую потертую папку с советской надписью «скоросшиватель».

— Я знала, что рано или поздно ты за этим придешь. Меня мучила эта мысль все время после нашего разговора… ты помнишь наш разговор про Сережу Анкина? Меня мучило чувство, что я забыла сказать тебе что-то важное! А потом случайно вспомнила. Принялась тебе звонить, но трубку никто не брал. Открой папку! Там это, на первой странице. Сама все увидишь.

Она послушно открыла папку — и замерла. Первым ощущением было такое, как будто ее ударили поддых. В глазах потемнело… швырнула папку на стол:

— Этого не может быть!

— Может. Здесь — все факты.

— Но ведь это полностью меняет ход дела!

— Конечно! Хотя я и не понимаю, в чем, но догадываюсь, что это важно.

— Просто важно? Да ты не представляешь, что это за обстоятельство! Узнать, что Сережа Анкин жил в соседлней парадной рядом со Светой! И Света даже давала показания в милиции по факту его исчезновения…..

— Света была хорошо знакомас его матерью. Они… как бы это покрасивее сказать….

— Вместе работали. Говори прямо. То, что Света была проституткой — тоже факт, и меня это никак не унижает. Я уже приучилась воспринимать его спокойно. Мне здесь таким фактом столько раз тыкали в лицо….

— Я не собиралась им тыкать, извини. Но Света действительно работала вместе с матерью Сережи Анкина до тех пор, пока та окончательно не опусилась. И жили они в соседних парадных.

— почему? Света купила квартиру в этом доме по причине ее дешевизны. А почему в этом доме оказалась мать Сережи Анкина?

— Не мать. Бабушка. Мать матери. Она много лет проработала уборщицей в одном из цехов завода. Вот Телаев ее и пожалел, дал квартиру за верную службу. А в квартиру моментально вселилась заблудшая доченька со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как они там умещались, в этих крошечных двух комнатушках….. Кстати, старушка не дого в новой квартире прожила, всего месяц. Умерла от сердечного приступа и квартира полностью перешла к дочери.

— ты тоже работала на заводе Телаева?

— никогда в жизни! Доченька вообще не проработала в своей жизни ни одного дня!

— откуда ты это знаешь?

— А я специально интересовалась, после того, как вспомнила, что Сережа Анкин жил рядом с твоей сестрой! Людей порраспрашивала, ну, мне и рассказали.

— Света общалась с матерью Сережи Анкина после того, как они оказались в одном доме?

— Когда мать анкина узнала, что Света купила квартиру в том же доме, она пару раз пыталась к ней приходить. Клянчила деньги. Но Света не давала. А в последний раз они даже крупно поругались, и Света ее выгнала. Скандал многие слышали. Больше Анкина к Свете не подходила, а при встрече отворачивалась в сторону.

— Удивительно то, как я могла не знать… Почему Жуковская мне ничего не сказала?

— Кто?

— Следователь прокуратуры жуковская! Она ведет дело об исчезновении Стасиков. Ты ее знаешь?

— Серьезно, Жуковская? Она самая? Как это могло произойти?

— ты ее знаешь?

— помилуй, дорогая моя, да кто же не знет эту девицу в нашем городе! Она у нас самая известная личность. В южногорске ее любой знает! Местная знаменисость!

— Ничего не понимаю! Ты говоришь о следователе Жуковской?!

— Конечно. Только она не всегда была следователем. Раньше она была миской. Ну, мисс Южный берег, мисс Южногорск, как все это называется. Студентка юридического факультета столичного университета позанимала места на каких-то там конкурсах красоты, а потом приехала в Южногрск и пошла раблтать в милицию! Настоящая местная сенсация! Об этом еще все газеты писали, много лет назад. Но ты, наверное, тогда не интересовалась южногорском. Вообщем, эта миска со званиями (теперь, конечно, она выбыла по возрасту) побывала на всех крупных конкурсах красоты, а на мисс Вселенной даже вола в десятку. Потом ездила со всякими благотворительными мссиями: фонды помощи несчастным детям, жертвам спида, голодающим, вообщем, вся эта фальшивая благотворительная фигня…. А потом она приехала в Южногорск и круто сделала милицейскую карьеру. Но это еще не все! Жуковская — любовница олега Телаева, самого богатого бизнесмена Южногорска и именно из-за Жуковской покончила с собой его жена!

— Что?!

— То, что слышала! Жуковская ужемного лет официальная любовница Олега Телаева. Я знаю это точно. Той муж — тоже бизнесмен, вертится во всем этом местном бизнесе и прекрасно знает все сплетни, особенно про Телаева, который многим как кость в горле. Так вот: Телаев и проталкивал Жуковскую на все эти конкурсы красоты. Он познакомился с ней в столице, когда та еще была студенткой. Ездил везде с ней. Жена Телаева не выдержала огласки (о них много писали в разных СМИ), поехала в столицу, нашла какой-то дом в новом районе, поднялась на 16 этаж и выбросилась из окна коридора. На грудь повесила сумочку со своими документами и предсмертной запиской. А в записке написала, что в смерти ее просит винить Жуковскую и что уходит из жизни из-за связи Жуковской с ее мужем Олегом Телаевым. Скандал был — ты себе не представляешь! Такой резонансный — все просто на ушах стояли. Телаев рвал на себе волосы и некоторое время даде не встречался с Жуковской, не хотел ее видеть. И, уж конечно, не женился на ней (побрезговал, наверное). Именно тогда Жуковская приехала в Южногорск и отправилась в милицию делать карьеру, завела романы с милицейским начальством и быстро продвинулась вверх. Прошло несколько лет, а птом они снова сошлись: Телаев и жуковская. Так они вместе до сих пор. Об этом знают все в городе.

— да уж… Вижу, что мне нужно было сразу же отправляться за информацией к тебе! Сколько я крутилась, бегала в разные стороны, а тут такое под носом… Почему же они не поженятся?

— Телаев больше не собирается жениться. Смерть жены подействовала на него очень тяжело. Думаю, он больше никогда и не женится. Пытается заглушить угрызения совести тем, что остается верным жене хотя бы в паспорте. А жуковская тоже не замужем. Так они и живут: и вместе, и врозь.

— У Телаева с покойной женой были дети?

— Да. Был один сын. Он очень любил мать. Когда мать покончила с собой по вине отца, он разорвал все отношения с отцом и уехал. Кажется, куда-то заграницу. И как Телаев не пытался наладить с ним контакт, все это оказывалось бесполезным.

— Он до сих пор находится заграницей?

— Да. Вроде бы. Достоверно только известно, что они не общаются. Телаев говорит сам об этом на каждом углу, жалуется на жизнь.

— тыв знаешь, как зовут сына?

— Фамилию знаю точно: он тоже Телаев. А имя не помню. Слышала, но не помню… У него странное какое-то имя, не обычное.

— Значит, сын должен ненавидеть Жуковскую смертной ненавистью?

— Именно так. Несколько лет назад была история, что жуковскую вроде бы пытались убить. Было несколько покушений. Кажется, в нее стреляли, но она осталась невредимой. А виновников так и не нашли. Тогда все в городе были твердо уверены, что покушения на Жуковскую — дело рук сына телаева.

— почему он остановился на полпути?

— Кто знает… Может, уехал. А может, она и сама все инсценировала, чтобы еще больше поссорить отца с сыном. Помню, в то время они только начали сходиться во второй раз. А угроза для жизни Жуковской сблизила любовников еще больше. Так что все могло быть.

— телаев и жуковская живут вместе?

— Нет. Они живут порознь. У жуковской шикарная четырехкомнатная квартира в самом центре города (Телаев ей купил). А сам Телаев живет очень замкнуто, один на своей вилле, хотя эта вилла больше напоминает поместье. Восьмой километр по Окружной дороге за городом. Крепость напоминает. Я видела это поместье один раз. Он живет там безвылазно. У него есть и квартира в городе, но квартира постоянно стоит пустая. Сам Телаев называет свое поместье дачей.

— Дачей?

— Да. Всем говорит, что это дача. Простая дача за городом. Можно подумать, кто-то ему поверит! Дача с полями в несколько гектаров! Дача с таким количеством прислуги! Ненормально строить из себя такого идиота, если…

— Разве там много прислуги?

— Достаточно! Кстати, там жуткая текусчесть кадров. Да вот, смотри. «Вечерняя газета». (рыжая Соня подвинула к ней газету, которая лежала поверх омтальных бумаг на столе и выглядела совсем свежей). Объявление на последней странице. «Срочно требуется домашняя прислуга (горничные, посудомойки, уборщицы, помощники повара). В частное домовладение… Требование серьезные… 8 км Окружной дороги, дача Олега Телаева… Обращаться к домоправительнице Эмме Викторовне с 10 до 20 часов ежедневно, без выходных. Обязательное требование: представить две рекомендации…». Ну, видишь сама?

Она вздохнула. Разумеется, это была судьба. Ее суьба. Другого выбора у нее не существовало. Эта возможность была настоящим, божественным подарком! Она очень хотела найти стасиков. И вселеная (Бог или судьба) поднесли королевский подарок: способность попасть на виллу Олега Телаева. Способ проникнуть в последнюю точку своего пути. Она не знала, найдет ли там Стасиков, но точно знала одно: без этой попытки все предыдущие ее поиски будут бессмысленны! Оторвавшись от газеты, подняла глаза вверх… И, видно, было в ее лице что-то такое….

— Нет, — твердо сказала рыжая Соня, — нет и еще раз НЕТ! Это сумасшествие, и я не допущу этого безумия!

— ты о чем? — она усмехнулась, мысленно поздравляя подругу с редкой проницательностью.

— Я с самого начала поняла, к чему ты клонишь! Все эти распросы… Весь этот имнтерес к судьбу Олега Телаева… Зря я показала тебе газету! Нужно было сразу догадаться и ничего тебе не показывать! Так вот, моя дорогая: я не знаю, что ты раскопала, что вынюхала и что задумала в конце, но на виллу Телаева ты не пройдешь! Никто тебе не поможет, если ты не выбросишь эту дурь из головы! Я не понимаю, что с тобою случилось и какой зловредный черт поставил тебе ножку, чтобы ты упала и так повредила мозги! Мне в голову не приходило, что ты способна такое придумать! О вилле Телаева в городе ходят жуткие слухи! Туда никто не хочет идти работать, вообще никто! С прислугой на вилле происходили страшные несчастные случаи… там никто не проработал больше двух недель, а те, кто там был, бежат от проклятого места, как черт от ладана! Если ты явишься туда под фальшивым именем, самое меньшее, что с тобой сделают, это отправят в милицию! А большее…. Ты можешь вообще не вернуться! И никто тебя уже не найдет! Дура, у тебя же есть сын! И потом, я не понимаю — зачем? Зачем тебе туда лезть? Что можно найти на вилле Телаева?

— стасиков!

— ты сошла с ума?

— Нет. Дело в том, что… Я не могу рассказать пока все, но… Вообщем, есть возможность, что вилла Телаева — единственное место, где можно найти следы Стасиков!

— Тольков озможность? Без доказательств?

— Стасики и станут такими доказательствами!

— Не сходи с ума! При чем тут Телаев? Он что, знал Свету?

— Я не могу все тебе расскзаать! Просто поверь мне на слово, пожалуйста! Поверь, что у меня очень весие основания, и… И у меня нет другого выбора. Поздно отступать!

— Хорошо. Допустим, ты права. Но как ты собираешься проникнуть туда?

— По газетному объявлению! Ты и судьба — вы сделали мне просто королевский подарок! Я проникну туда под видом прислуги.

— А две рекомендации?

— В этом мне понадобится твоя помощь. Одну рекомендацию дашь мне ты, как будто я работала у тебя домработницей. Все-таки ты уважаемый человек в городе, такая рекомендация будет иметь вес.

— Допустим. А где ты возьмешь вторую?

— Вторую я дам себе сама. Я же не пойду устраиваться под своим именем, правильно? Под именем Светланы Панченко. А рекомендацию я выпишу от имени уважаемого врача Виктории Амировой! Поняла?

— А как ты объяснишь переезд в Южногорск?

— Что-нибудь придумаю!

— А паспорт? У тебя же нет паспорта Светы!

— Нет, конечно. Но если от них все бегут и они нуждаются в прислуге, то они схватятся за любую возоможность кого-то нанять, и вряд ли будут проверять паспорт.

— А если все-таки?

— Постараюсь, чтобы этого не было! Что-то придумаю.

— У тебя ничего не выйдет!

— выйдет. Должно выйти. Причем без вариантов. Иного пути нет.

— Мне страшно. Это безумие.

— Наоборот, здравый смысл. Если уж идти по дороге, до идти до конца.

— Что же ты думаешь делать там?

— Посмотрю по обстановке. Ты говорила о страшных слухах…

— Да. С кем-то из прислуги произошел несчастный случай, но никаких подробностей я не знаю. Слышала краем уха. Тогда меня это не интересовало. Кроме того, это объявление публикуется в каждом месяце постоянно, значит, им сложно найти людей.

— Ведь Телаев живет один, зачем ему столько прислуги?

— Не знаю. Наверное, он устраивает на вилле приемы, приглашает деловых партнеров, каких-то важных людей. И потом, это поместье имеет огромную территорию, которую нужно обслуживать. Люди уровня Телаева пальцем о палец не ударят, чтобы себя обслужить.

— Люди уровня…. Послушай, и такое баснословное богатство от кожевенных заводов? Может, он чем-то еще занимается? Каким-то другим бизнесом?

— Не знаю… Но если это тебя так сильно интересует, я могу позвонить мужу и спросить. Он точно должен знать.

— Позвони!

Рыжая Соня вынула из сумочки мобильник и вышла в коридор. Она осталась в кабинете в гордом одиночестве. Шум мотора отвлек ее внимание. Кабинет располагался на втором этаже, и сквозь огромное окно прекрасно было видно площадку перед домом, дорогу и в отдалении стоянку, на которой стояло достаточно много машин. К главному входу в поликлинику подъезжал роскошный серый автомобиль. Это была некая разновидность джипа и настоящего автомобиля представительского класса (она не сильно разбиралась в марках). Огромный, гордый, красивый, автомобиль проплыл по выщербленной дороге и остановился у здания как настоящий корабль. Дверца хлопнула. Из машины вышел мужчина. Это был мужчина лет 45 — ти, высокого роста, коренастый, с отличной фигурой и очень красивым, породистым лицом. Выделялись седые виски, но они не портили его совершенно. Он был одет в белую рубашку от Версаче (она видела эту рубашку в одном из модных журналов), серые замшевые брюки и жутко дорогие (по виду) черные туфли. На красивой загорелой руке тонкой изящной полоской выделялись золотые часы. Перед входом мужчина остановился и поднял вверх голову, видимо, инстинктивно почуяв, как зверь, чужой взгляд. Она не испугалась. Из-за плотной занавески он не мог ее видеть. Она поразилась изысканной красоте его лица. Это был эталон мужчины. Портрет такого мужчины, за которым большинство женщин бросились бы очертя голову. Портрет и мачо, и дамского угодника, и зверя, и аристократа. Совершенный, дорого обрамленный, изысканно оформленный портрет. На какое-то мгновение, не видя друг друга, они встретились глазами. Молча и спокойно, собрав все свои силы, она смотрела на человека, виновного в исчезновении Стасиков. На Хирурга. На Хирурга из письма Светы. Потом он отвернул голову и уверенно вошел в дом.

Прошло достаточно времени, пока в кабинет вернулась Рыжая Соня.

— Вместо звонка получилось свидание, — Соня махнула рукой, — муж находился поблизости и подъехал сюда. Поэтому так долго, ты уж извини. Помнишь, я тебе показывала наши семейные фотграфии? Муж у меня просто замечательный! Кстати, он мне арссказал удивительные вещи! Садись и слушай. Во — первых, Телаев кроме кожевенных заводов занимается еще строительством домов в столице. Во — вторых, время от времени пытается одаривать всех своих близких каким-то бизнесом. А в — третьих, он имеет еще несколько ресторанов — здесь и в столице. И ему принадлежит ресторан, в котором занималась проституцией твоя Света. Теперь подробнее о том бизнесе, которым Телаве пытался одаривать близких. Начнем с Жуковской. Когда Жуковская завоевала очередную победу на каком-то конкурсе красоты, Телаев сделал ей королевский подарок: подарил парфюмерный магазин. Вот, я записала тебе его адрес (это был адрес того самого магазина, где работала Света и в котором раздался выстрел…). Сначала магазин процветал: привлеченные громким именем миски, его посещали богатые, уважаемые люди. Но потом…. Жуковская оказалась очень плохим бизнесменом. Во — первых, она была ленивой и не следила за новинками, не изучала рынок. Во — вторых, она покупала дешевый товар, подделки, а продавала по дорогой цене. В — третьих, распустила дисицплину. Магазин потерял всех клиентов, обанкротился и ничего не оставалось, как его закрыть. Больше Тиелаев не делал попыток занять Жуковскую бизнесом. Работа в ментуре подходит ей действительно больше, чем изыски парфюмерных новинок. Следующий, кто занимался (и занимается) бизнесом — это его сын. Тут дела обстояли успешнее. Сказывалась, очевидно, наследственность. Сначала сын управлял отцовскими ресторанами, а потом открыл свой ночной клуб. Этот клуб был первым в городе, и он до сих пор остался самым лучшим, известным, процветающим. Догадываешься, какой это клуб?

— Ночной клуб «Арлекин».

— Точно! Кладелец клуба «арлекин» сын Олега Телаева! Как тебе это? После смерти матери и отъезда заграницу сын Телаева занялся еще каким-то бизнесом, никак не связанным с отцовским. Но «Арлекин» по — прежнему оставил себе. Что за бизнес у сына Телаева, никто не знает, это тайна. Известно одно: это не заводы, не строительство и не любой другой крупный бизнес. Скорей всего. Какая-то торговля. Кстати, муж рассказал, что сына телаева недавно видели в Южногорске. И еще у меня есть для тебя сюрприз. Журнал 7 — летней давности, с фоторепортажем об открытии клуба «Арлекин». С фотографией Владельца! Вот, смотри.

Рыжая Соня открыла журнальный разворот, где была большая и яркая фотография владельца клуба «Арлекин».

Глава 40

Есть много способов и возможностей унизить человека, но самый универсальный способ — поставить кого-то над ним. Люди делятся всего на 2 категории: те, кто может работать прислугой (то есть прислуживать кому — то) и те, кто категорически не способен служить (зато вполне в характере распоряжаться прислугой самостоятельно). Она относилась ко второй категории, и всегда знала об этом. Но только после встречи с Эммой Викторовной сумела прочувствовать это (как говорится, испытать на собственной шкуре). И твердо выучить: прислуга — не должность. Прислуга — состояние души. Можно занимать любую должность (даже президента и министра) и все равно быть прислугой в душе. Она была унижена не в тот момент, когда переступила порог (или до того — нажала кнопку звонка), она была унижена и не в то время встречи, и не тогда, когда ей в лицо полетели бумажки. А тогда, когда пришло осознание (честно и решительное, как дождь), осознание того, что она не может уйти. Не может вот так запросто подняться, швырнуть бумажки в ответ и выйти, громко хлопнув дверью.

— Ты что, венеричка?

— Нет. Я ведь показала медицинскую справку…

— Да что ты мне эту бумажку тычешь! — хлоп — и бумажка (медицинская справка из поликлиники, самая настоящая, которой предусмотрительно снабдила ее Рыжая Соня, сказав «прислуге полагается иметь медицинскую справку. Конечно, ее могут даже не посмотреть, особенно, если нанимается на грязную работу вне дома, но лучше, если ты будешь ее иметь) полетела ей прямо в лицо (к счастью, она вовремя отклонила голову) и, не попав по назначению, покружилась и упала на пол.

— Да что ты мне эту бумажку тычешь! — удовлетворенно проговорила Эмма Викторовна, — можно подумать, я не знаю, что в любой поликлинике такую справку можно купить за 5 долларов! На панели, спрашиваю, была?

— Нет. Никогда.

— Тогда чего тебя выгнали?

— Меня не выгнали! У семьи, где я служила, пошатнулись финансовые дела.

— Понятно. Попала к придуркам и неудачникам. Сама, значит, такая!

Она промолчала: на это глубокомысленное замечание абсолютно нечего было сказать. Она снова вспомнила рыжую Соня. Особенно последние слова, когда все документы были уже готовы:

— Запомни: твоя главная задача — продержаться там минимум неделю, только за это время ты сможешь все узнать. Раньше — вряд ли получится. Если ты добровольно обрекаешь себя на такое тяжелое испытание, значит, прекрасно понимаешь, что это не место демонстрировать характер. Поэтому больше молчи. Эта экономка Телаева — жуткая скотина. Слава о ней идет по всему городу! К тому же она — главная сила в доме. Любовница Телаева.

— Как — еще одна любовница?

— И основная! Помни, она ведь всегда в доме, под рукой. Это не вертихвостка Жуковская со своими причудами. Она — скала. Об эту скалу и разбиваются волны всех, кто пытался устроиться на ту дачу. Народ называет ее проклятой. Вся прислуга продержалась там не больше месяца. Почти каждый месяц они полностью меняют весь персонал. Никто в городе не может понять: глупость это или специальная политика. Но, так как глупым миллиардера Телаева не назовешь, больше похоже на второе. Мать одного из моих пациентов как-то две недели проработала там прислугой. Я позвонила ей. Она говорит, что ушла из-за неимоверной тяжести и объема работы, из-за хамства и побоев экономки, плохих условий проживания. Все это выдержать было невозможно, она убежала (в полном смысле этого слова), даже не получив расчет. Это было жуткое время, по ее словам. Что же касается предшественницы, то с той произошел несчастный случай. Какой — она не уточняла. Мне даже показалось, что она боится об этом говорить. Она еще сказала, что лучше будет умирать с голода, чем попадет вторично в такой кошмар. Так что твоя единственная задача: выдержать. Для этого есть единственное средство: молчать.

— Ты говорила о побоях.

— экономке ничего не стоит ударить провинившуюся по лицу, отхлестать по щекам, сбить с ног. Но, как сказала моя мамаша, она поступает так только с теми, кто ей перечит, откровенно хамит. Не получить по морде — значит, не пререкаться, не противоречить и вообще помалкивать.

Думая только о такой заманчивой перспективе, она нажала кнопку переговорного устройства. Со стороны дороги вилла Олега Телаева представляла собой настоящую крепость. Сплошной черный забор, черная стена металлического заграждения, которая тянется не на один километр. Сплошные листы черного металла в два человеческих роста, без единой щели или просвета, с редкими прожекторами наверху. Она почувствовала страшную дрожь. Все ее тело словно бросили в ледяную воду, и она ничего не могла поделать с собой. Бункер. Или тюрьма. Действительно. Кто в такое место пойдет. Когда она вышла из машины, взбив фонтанчик придорожной пыли стоптанными каблуками (она специально оделась, как бомж), ей показалось, что водитель, который подвез, смотрит на нее с сочувствием. И плохо скрытой жалостью. Когда же прямо перед ее глазами выросли стены черного бункера, и сочувствия, и жалости для описания ее положения вдруг показалось мало. Она пошла вдоль стены и вскоре нашла огромные, запертые ворота и рядом — калитку. Все такое же черное, запертое, беспросветное. Над воротами висела белая табличка с большими коричневыми буквами (номер дома и название улицы), а на стене, рядом с калиткой, была белая панель переговорного устройства. Она нажала кнопку.

— Слушаю, — отозвался хриплый мужской голос.

— Я по газетному объявлению. Наниматься на работу.

— Должность?

— прислугой! — выговорив ненавистное слово, облизала пересохшие губы. Дрожь не прошла, наоборот, стала сильней.

— Покажите газету с объявлением! — она неуклюже выполнила требование. Калитка щелкнула и отворилась. Она нерешительно переступила порог. Все казалось не таким радужным. Она легко шагнула на бетонную дорожку. Перед ней вырос охранник в форме защитного цвета. Охранник держал автомат. Это был высокий, пожилой мужчина с добродушным лицом. Заметив ужас, блеснувший в ее глазах, быстро спрятал автомат за спину.

— Идемте, — улыбнулся он, — я вас провожу.

К огромному удивлению, вместо цветов, кустов, декоративных растений (всего того, что обычно растет на виллах богачей), она увидела огромное пространство голой земли, пересекаемое простой бетонной дорожкой (или дорогой? По ней вполне мог проехать автомобиль!), покрытое пожухлой, пожелтевшей травой. Огромное, черно — желтое, поле без признака растений или деревьев. Это пугало. Пугало по — настоящему. Краем глаза она увидела за спиной, у ворот, будку охранника. Вскоре вдалеке показался дом. Это был высокий трехэтажный дом самой простой конструкции, без каких — либо украшений. Бронированные закрытые двери, несколько ступенек, ведущих к ним. Площадка, залитая бетонном, перед домом. Ни одного растения, ни одного деревца, ни одной вазы с цветами. Только желтые остатки прошлогодней травы и голая черная земля. Возле дверей дома бетонная дорожка раздваивалась. Одна часть вела к дверям, ко входу, другая — огибала слева дом. Она успела заметить голые окна первого этажа (без цветов, без занавесок), наглухо закрытые и оттого выглядевшие достаточно мрачно. Вообще дом выглядел не жилым. И даже белый цвет стен не спасал от унылого, тяжелого впечатления. Внезапно послышался лай. Из правой стороны дома, прямо по голой земле, к ним шел второй охранник, одетый в защитную пятнистую форму. С автоматом на груди. Охранник с трудом удерживал на поводке двух огромных, чудовищного вида ротвейлеров. Огромные псы оглушительно лаяли, срывались с толстого поводка, сверкали глазами, лапами рыли землю. Две оскаленные пасти, не защищенные намордниками, роняли хлопья пены на землю. Задрожав, она остановилась, сделала шаг назад, инстинктивно прошептала про себя имя сына, как будто это имя могло ее защитить. Ее проводник ступил на ответвление дорожки и пошел за дом. Взяв себя в руки нечеловеческим усилием воли, она пошла следом. Охранник с псами стоял, мрачно глядя на нее. Псы провожали оглушительным лаем. За домом пейзаж изменился. Они вышли на огромную площадку (площадь), вымощенную плиткой, по краям которой росли низкие, темные кусты. Посередине площадки был мраморный фонтан в виде чаши. Он был расколот, поломан. Внизу, в мраморном круге, не было никакой воды. Впереди виднелся еще один дом, двухэтажный, поменьше, и такой же белый. Дом стоял боком, перпендикулярно к трехэтажному, первому. Окна второго этажа были раскрыты, а на одном из них развевались белые тюлевые занавески. Они подошли ко второму дому (там была точно такая же бронированная дверь. Как и в первом). Охранник нажал кнопку звонка. Третий охранник, который отворил дверь, был в защитной форме, но без автомата. И на фоне того кошмара, в котором она вдруг оказалась, это показалось хорошим признаком.

— К Эмме Викторовне, на работу, — сказал ее проводник. Охранник посторонился в дверях, давая ей пройти. Потом громко захлопнул двери. Она оказалась в небольшом коридоре (в нем была единственная дверь, открытая настежь — помещение охранника). Впереди коридор заканчивался очередной бронированной дверью. Охранник отворил ее ключом, и они оказались в большом, уютно обставленном кожаной мебелью холле. В центре холла виднелась широкая лестница на второй этаж, справа и слева — коридоры. Охранник сказал ей:

— Ждите здесь, — и пошел направо. У выхода в правый коридор вдруг обернулся:

— Не вздумайте садиться!

Предупреждение последовало вовремя: обессиленная, хотела упасть в уютное кожаное кресло. Не понимая, почему ей нельзя сесть, осталась стоять. Большие окна давали достаточно света, и, кроме естественного, в холле не было никакого другого освещения. Ее поразила стоящая внутри дома тишина. Ни одного звука: ни шагов, ни тиканья часов, ни скрипов, ни ударов дверью. Она опустила глаза вниз: тонкое ковровое покрытие не могло заглушить звук так. Вначале безмолвие поразило ее, теперь стало пугать. Внезапно она услышала легкий шорох, и, повернув голову направо, встретилась глазами с входившей в холл женщиной. Если и поразило ее в том доме что-то больше, чем голая земля, автоматы, псы или тишина, то именно эта женщина. Рисуя себе картину встречи с наглой экономкой, она пыталась изобразить разнообразные портреты, но даже в голову не приходило то, что открылось ее глазам. Эта женщина, которая была экономкой… Впрочем, она надолго запомнила это чувство несоответствия. Чтобы извлечь из него должный вывод: несоответствие часто оборачивается страхом.

Она была еще молодой, лет 35, не больше, но это был именно тот возраст, когда красота расцвела в полном своем объеме. Высоченная худая фигура бывшей манекенщицы округлилась и стала женственной. Эмма Викторовна обладала ростом не ниже, чем 180 см, и увеличивали этот рост высоченные каблуки. Она была очень красивой: женщина с изумительной фигурой, длинными (ниже пояса) крашенными в черный цвет прямыми волосами и белым, вытянутым лицом. Все черты ее лица были не пропорциональными, и оттого лицо стало необычным, резко бросающимся в глаза. Широкие губы, узкий нос, глаза с поволокой. Выступающие вперед скулы и жесткий подбородок. Это было лицо удивительно красивой ведьмы, обладающей повышенной жестокостью и сильной волей. Красивое и одновременно пугающее лицо. Женщина была одета в брючный Костю бордового цвета: пиджак с глубоким вырезом, узкие брюки от бедра, резко обрисовывающие ее фигуру. Черные босоножки без задников на высоченном модельном каблуке. Яркая косметика на лице. Длиннющие ногти бордового цвета (чем-то похожие на когти хищницы). В ее ушах поблескивали бриллиантовые серьги, а с левого запястья свисал толстый золотой браслет. Она была похода на хозяйку модельного агентства или кинозвезду, на игрушку богатого бизнесмена или богатую бизнес — леди, но только не на домработницу. Очевидно, женщина и не чувствовала себя домработницей. Она остановилась на пороге и хриплым, прокуренным голосом произнесла (тоном английской королевы, дарующей аудиенцию):

— Подойди.

Трудно было не повиноваться: казалось, в этом голосе заключена какая-то сила. Она подошла.

— Кто ты такая?

— Я ищу работу и…

— Имя!

— Светлана Панченко.

— Не смотри на меня так! Разговариваешь со мной — опуская глаза вниз! Я не говорю прислуге вы, не позволяю сидеть в моем присутствии! Кроме этого, не смей перебивать меня и не вздумай говорить первой, если не прозвучал вопрос. Это ясно?

— Вроде бы.

— У тебя есть рекомендации?

Она протянула свои заготовки: два письма и медицинскую справку. Та быстро пробежала их глазами.

— ты работала на врачей? Еще и в другом городе…. Что привело тебя в Южногорск?

— моя сестра. Она была больна и я приехала ухаживать за ней.

— И выходила?

— Сестра умерла.

— Слава Богу! Терпеть не могу слуг с родственниками! У тебя есть дети?

— Нет.

— Хорошо. От детей одни проблемы! Не терплю брать на работу тех, кто имеет детей! И, конечно, ты не замужем?

— Нет.

— Ты что — венеричка?

— Нет. Я ведь показала медицинскую справку…

— Да что ты мне эту бумажку тычешь! — Эмма Викторовна швырнула листочек ей в лицо, — можно подумать, я не знаю, что в любой поликлинике такую справку можно купить за 5 долларов! На панели, спрашиваю, была?

— Нет. Никогда.

— Тогда чего тебя выгнали?

— Меня не выгнали. У семьи, где я служила, пошатнулись финансовые дела.

— понятно. Попала к придуркам и неудачникам! Сама, значит, такая.

Она промолчала. Эмма Викторовна швырнула рекомендации на пол.

— Что-то ты не выглядишь физически сильной. Выжатая, бледная уродина! Ладно. Не справишься с работой, вышвырну через день, и не больше!

Она снова промолчала.

— Ладно. Тебя беру на физическую черную работу. И, пожалуйста, не воображай себя горничной! Ты просто рабочий скот, и место твое в хлеву. Плачу я по — царски: 300 долларов в месяц. Жить будешь здесь, даю комнату. Трехразовое питание. Жить будешь на всем готовом. Выходить за пределы дачи в рабочее время нельзя. Один выходной в неделю, на мое усмотрение. И не вздумай путаться с мужиками — здесь или в других местах! Будешь разносить заразу — вышвырну за секунду! Дальше: не пить, не курить, всю косметику вышвырнуть в мусорник. Нечего мне тут пачкать всякой гадостью! Увижу накрашенную морду — мокну в помойное ведро и заставлю эти помои выпить! У меня здесь кроме тебя еще 2 работницы для черной работы и 2 горничных. Но горничные работают в большом хозяйском доме, тебе туда соваться нечего. Видела трехэтажный дом? В нем живет хозяин. Упаси Бог тебя попасться ему на глаза! Иногда он ночует в городе, но когда он живет здесь, все должны быть тише воды — ниже травы! Это запомни! Здесь, в этом доме, живу я. Ты будешь жить в специальном доме для прислуги, там же есть столовая. У меня есть еще работники кухни: два повара — для хозяина и для слуг, и один подсобный рабочий. На кухне работы много, а людей мало, поэтому ты тоже будешь работать на кухне. За домом для прислуги ты увидишь забор. За ним — хозяйские поля. Там хозяин выращивает разные сельхозкультуры, на полях работают другие рабочие, туда тебе соваться нечего. Будешь совать туда нос — вышвырну в два счета! Да, еще: за каждое нарушение я буду тебя штрафовать. Но ты не бойся: штрафы будут только за серьезные проступки. Если, к примеру, ты не выполнишь работу, или в рабочее время выйдешь с дачи, спутаешься с кем-то из мужского персонала или попадешься на глаза хозяину. За мелочи штрафовать не буду. Да, еще: с коллегами своими не сплетничай! Раскроешь рот — закроешь его с другой стороны забора! Распорядок такой: в пять утра — подъем, в пять тридцать — завтрак. В шесть — на работу. В час дня — обед. В шест вечера — ужин. Работать будешь с шести утра до девяти вечера. Работу я буду давать твоей напарнице, а она — тебе. Но следить за вами обеими, и за тобой особенно я буду строго. Что-то ты мне не нравишься. Проверять работу тоже буду я, и не думай, что тебе что-то сойдет с рук. Вроде, все основное я сказала. Сейчас придет охранник и проводит тебя в твою комнату. Ты взяла вещи с собой?

— Вот они, — показала легкую сумку.

— Хорошо. Оставишь вещи в комнате, можешь принять душ и через час жду тебя возле двери. Сейчас 10.30 — значит, в 11. 30 я жду тебя возле двери, здесь, внизу. Я выйду и определю тебе работу. В час обед. Твоя напарница покажет, где находится столовая. Все.

И, плавно повернувшись, она выплыла из комнаты. Минут через пять появился четвертый охранник. Это был молодой парень с хмурым лицом и с автоматом. Он подобрал на полу ее рекомендации (они по — прежнему валялись там), скомкал и швырнул в мусорную корзину. Потом обернулся к ней и хмуро бросил:

— Пойдем.

Глава 41

В этот раз они шли очень быстро. Так быстро, что она почти не успевала ничего рассмотреть. Но ей было неудобно попросить охранника идти медленнее. К тому же, было нгепонятно, как на такой поступок отреагирует сумасшедшая домоправительница. Они обогнули двухэтажный дом, за которым виднелась бетонированная дорожка (и, уж конечно, голая земля, как везде), прошли по ней приличное расстояние и вскоре глазам открылись приземистые одноэтажные строения из почерневшего дерева. Строений было много (5 или 6, не могла рассмотреть точно) и выглядели они довольно-таки удручающе. А впереди (то есть далеко за ними) виднелась длинная темная полоса, похожая на полосу дождя. Она так и подумала: там, впереди — грозовая туча, пелена дождя. Охранник повернул к ближайшему от дома строению. Деревянные дома стояли на голой земле. Бетонной дорожки там не было.

— Носит же черт…. — пробурчал охранник, поразив ее полностью (в немом изумлении она забыла, что на свете существует еще человеческий голос). — Какого черта принесло тебя, дуру…

— Вы о чем?

Охранник обернулся, зло посмотрел на нее и громко сплюнул на землю. Сказал:

— Не видела, куда лезешь, дура? Ищите неприятностей на свою голову, бабы дурные….

— О чем вы говорите?

— свалить бы отсюда вовремя, так нет…

— Здесь так плохо?

— Раньше надо было думать!

— Так может, еще не поздно уйти?

— Тьфу, дура! Поздно.

Они приблизились к бараку вплотную, и к огромному своему ужасу увидела, что это действительно барак. Охранник толкнул дверь, слабо висевшую на петлях, и они вошли в длинный темный коридор, где не было никого. Прошли по коридору, остановились возле фанерной двери, на которой криво, черной краской, была нарисована цифра 4. К ее удивлению, в коридоре было не так много дверей.

— Номер 4. твоя комната, — отпер дверь и отдал ключ ей, — держи. Храни, не храни — дело твое. Замок легко рукой выбить. Но ты не волнуйся. У нас никто не ворует.

— Почему? — вырвалось помимо ее воли. Охранник косо посмотрел на нее (еще злее, чем в первый раз) и смачно плюнул прямо на пол.

— Здесь живут работницы, женщины. Мужской персонал живет в другой корпусе. Туалет и душевая в конце коридора. Желая удачи, дура!

И, круто развернувшись, ушел. Делать нечего: глубоко вдохнув, она переступила порог. Но зрелище оказалось не таким страшным, как она ждала. Это была небольшая комната метров 14, с единственным окном, закрытым задернутой коричневой шторой. Стены комнаты были выкрашены краской в темно — зеленый цвет. Она щелкнула выключателем на стене — ярко вспыхнул белый плафон под потолком. Обстановка была убогой, нов полнее приемлемой. Железная кровать с сеткой (старая кровать, из прошлого, как в настоящие советские времена), застеленная грубым, но чистым бельем. Шкаф рядом. Напротив кровати — стол и единственный стул. На стене прибито зеркало. Над кроватью, на стене — белый плафон лампы. И все. Окно выходило на часть двухэтажного дома и бетонной дрожки. Пол простой, деревянный, чистый. Возле кровати — протертый ковровый коврик. На дверь в виде вешалки вбит большой гвоздь. Она положила сумку на пол и села на кровать. Пружины жалобно заскрипели. Что ж, она ждала худшего. Здесь по крайней мере чисто, все необходимое есть. Конечно, не пятизвездочный отель, но и она здесь не в роли кинозвезды. Для прислуги — вполне нормально. Туалет и душ были в самом конце коридора. Раздельно. Стены выкрашены темно — синей краской. Окно душевой заляпано черной краской и наглухо забито. Отвернула кран: горячая и холодная вода. Только немного воняет ржавчиной, но вполне терпимо. В душевой на полу — грязноватый, рванный резиновый коврик. Содрогнувшись, представила, что придется встать на него голыми ногами… Нет. ни за что! Придется пожертвовать тапочками. На обратном пути дернула двери двух соседних комнат (рядом и напротив). Заперто. Потом с чистой совестью вернулась к себе. У нее в запасе еще оставалось время, и она достала мобильный, намереваясь позвонить Костику… Но телефон не работал. Не было связи, мертвая тишина. Она поняла, что в этом месте находится сигнал, который глушит мобильники, и содрогнулась. Мрачное, темное место! Какой же отсюда выход? Думать о чем-то подобном не хотелось. Она поступила так, и теперь должна думать по — настоящему. Думать так, чтобы все двери оказались открытыми, а ловушки — пройденными, иначе…. Она выключила свет и с комнате сразу стало темно. Темно — в разгар белого дня! Темно было и в ее мыслях.

Толстый слой прогорклого свиного сала глубоко въелся в металлическую поверхность котла. Запах был такой, что она с трудом заставила себя подойти ближе. Но, когда подошла, поняла, что запах вполне объясним: прогорклого сала было так много, что оно начало гнить. Прямо на стенке котла покрываться зелеными пятнами гнили. Это было ужасно. Она растерянно уставилась на котел, не понимая, что происходит, и в каком кошмаре она оказалась.

— Да не смотри ты, дура! — огрызнулась напарница, бросив на нее злобный взгляд, — стукнет кто-то суке, что ты чурбаном стоишь, сука деньги вычтет! Даже за минуту простоя! Если кто-то донесет суке, что ты хоть минуту стояла без дела, вычтет 10 долларов. Иногда в месяц она вычитает до 150 долларов, представляешь? Ей чужие деньги на глотку давят! Можно подумать, у нее своих мало! Как будто ада нам не хватает…. И без штрафов — пекло. Так что тряпку в руке — и вперед! Здесь везде Эмкины шпионы.

— Ротвейлеры, что ли?

— Ротвейлеры! Больно умная! А камеры наблюдения не хочешь?

Это было неожиданностью. И неожиданностью мало приятной.

— Где мне взять перчатки?

Бросив тряпку, ее напарница громко расхохоталась.

— Перчатки?! Да ты чего, совсем охренела?! Кем ты работала?! Здесь никто не носит перчаток — тряпка и порошок, достаточно. Ручками своими нежными будешь выгребать это дерьмо! Не знала, куда шла, что ли?

Котел был огромный, овальной формы, и по размеру такой, что доходил ей до пояса, а в ширину… Он стоял на двух деревянных бревнах (самодельных подставках) и выглядел намного грязнее всего остального, находившегося в помещении. На земле валялась тряпка, засаленная до невозможности, и жестянка с дешевым порошком с сильным запахом хлорки (она никогда не покупала такой порошок: плохо пах, ничего не чистил и на кухне был полностью бесполезен). В стене, над ржавой мойкой, торчал водопроводный кран. И рядом — ведро. Делать нечего. Вздохнув, она принялась таскать ведром воду и заливать в котел. Конечно, все начиналось тоже безрассудно, но не так плохо.

Когда истек положенный час (в первый день) она стояла прямехонько напротив входа в двухэтажный дом. Дверь была приоткрыта, но она не решалась войти внутрь. Ждать ей пришлось недолго: вскоре на пороге появилась все такая же блестящая Эмма Викторовна. Следом за ней, в грязном рабочем халате синего цвета, шла полная женщина с широким крестьянским лицом (без следа косметики) и загрубевшими руками работницы. Ее плоское лицо абсолютно ничего не выражало, только мгновением скользнула взглядом по новой фигуре — абсолютно равнодушным взглядом. Женщины спустились с крыльца.

— Галина, позаботься об этой… — даже не взглянув в ее сторону, не повернув головы, сказала Эмма Викторовна, — котлы, скатерти… И пусть помоет полы хотя бы вечером! Даже если задержится до ночи.

— Как скажете, Эмма Викторовна, — так же равнодушно произнесла женщина.

— Пусть тебе подчиняется! — и Эмма Викторовна удалилась по бетонной дорожке, по направлению к трехэтажному дому, громко стуча каблуками. Женщина подошла к ней:

— Идем, дуреха! Я должна все тебе показать. Ну ты и попала, подруга, — ее широкое лицо осветилось улыбкой, и внезапно эта женщина приобрела черты человека.

— Меня зовут Галина. Тебя как?

— Света. А куда мы…

— иди молча, лишних вопросов не задавай.

Они обогнули барак для жилья прислуги (который уже был ей знаком), завернули куда-то в сторону и вскоре пошли прямо по голой земле, приближаясь к той темной полосе, которую она заметила вначале (и приняла за непогоду).

— Детей, что ли, много? Одна, без мужа растишь? — не оборачиваясь, сказала Галина.

— Детей? — она растерялась, потом спохватилась, — нет у меня никаких детей!

— Тогда какого в это….полезла?!

грубое слово не резануло ее слух. Напротив, оно было очень даже к месту.

— Решила заработать.

— Заработать! — презрительно фыркнула женщина, — в Южногорске безработица! Люди нигде не могут найти работу, уезжать заграницу вынуждены. На обувной фабрике люди получают 3–4 доллара в месяц. Городок небольшой, работы совсем нет. А сюда никто не хочет идти! Не догадываешься, почему? Никто во всем Южногорске! За 300 баксов в месяц!

Замолчав, женщина ускорила шаг.

— Тогда чего ты тут?

— Чего? Я тут технической прислугой заведую, рабочим скотом, значит. И чтоб не сбежала. Мне платят две ставки — 600 в месяц. И без всяких вычетов. А у меня двое детей и пятеро внуков. Кто их прокормит, если не я? Да и не все ли равно, где вкалывать? Тут хоть за это платят.

— Мне тоже нужны деньги и…

— ни хрена ни получишь! Эмка — сука жадная. Будет штрафовать ни за что. Не выдержишь.

— Она что, тут хозяйка?

— Именно! Ты в точку попала! Ей тут почти все принадлежит. И живет в хозяйском доме — в трехэтажном, хотя всем врет, что это не так. Ты к этому дому даже близко не подходи! Хозяин свою прислугу привозит из города. Я с ними даже не встречаюсь. Работницы его завода, каждый раз другие. По выходным бесплатно вкалывают.

— У этой… Эммы Викторовны вид совсем не как у домработницы.

— Правильно. Она ведь хозяйка. Ты с ней язык не распускай. Со мной общайся.

Вскоре она увидела несколько строений. Вернее, два, стоящих вплотную друг к другу. За ними было третье — белый, кирпичный, одноэтажный дом, довольно чистый по виду. Только возле этого дома была бетонированная дорожка. И даже какой-то чахлый зеленый кустик.

— Все, пришли, — сказала Галина, — эти два деревянных барака — здесь мы и будем работать. Это технические помещения. Кирпичный дом — кухня со столовой для прислуги в доме и на полях. Будешь мыть кухонную утварь. Сегодня — так уж точно.

— А что это за темная полоса совсем рядом? Собирается гроза?

— Гроза? Ты что, совсем идиотка? Ии слепая? Забор это! Черный металлический забор! Совсем как на входе! За ним начинаются поля. На полях работают сезонные рабочие. Тут целая плантация. Выращитвают всякое. Живут они в другом месте, за забором. Отсюда в котлах им с кухни приносят обед. Повар сам отвозит, на машине. Никто даже присутствовать при этом не должен. Рабочие приходят со стороны реки, через другой вход. Поэтому мы с ними не встречаемся. А часть живет постоянно, в бараках, но только по ту сторону забора.

— А урожай?

— Урожай они обрабатывают там же. На той стороне склады построены, даже какая-то фабрика вроде есть. Черт их знает, что они там производят. Никогда не видела.

— А ты видела кого-то, кто там на полях работает?

— Нет, не видела. И ты не увидишь. К забору не вздумай даже близко подходить. Он под электрическим током. Провода даже по земле протянуты, на метр. Дотронешься — погибнешь. Я всех об это предупреждаю. Обязана предупредить! Если случится что — будет на моей совести. А по ночам они в этом районе спускают собак. Ротвейллеров. Только тогда спускают, конечно, когда в кухне и пристройке никого уже не остается.

— Зачем им такие меры предосторожности?

— Чтобы урожай не воровали, наверное. А то как же? И местные свои здесь воруют, и из города набегут, как прослышат про легкую добычу. Нашему человеку только дай шанс украсть! Ну, хватит болтовни! Обедать будем в доме, там столовая. Идем.

Внутри барака было навалено множество посуды, чанов, кастрюль, каких-то пласмассовых бутылей огромного размера. Возле стен были ржавые мойки, краны. Галина направилась к одному из них.

— Я мою бочки, в них будут квасить капусту. А твоя задача — котлы. В них варят обед сезонынм рабочим.

— Господи… На чем же его варят?

— На некачественном сале, конечно. На не свежем, техническом сале.

— Этот один котел?

— один. Этот. И еще пять.

Она залила воду только на половину, когда, отбросив шланг (Галина поливала бочки из резинового шланга прямо в помещении) скомандовала:

— Обед!

Она высыпала в воду порошок и с трудом вышла на воздух. Страшно тошнило. Ноги подкашивались. В сторону черной стрены ей не хотелось даже смотреть. Ей казалось, что она не сможет пролотить ни кусочка. За бараком, за стеной были свалены в кучу какие-то странной формы пласмассовые бочки, напоминающие большие цилиндры. Они были закупорены металлическими крышками и очень странно выглядели. Она решила подойти поближе, посмотреть, но, как только сделала шаг в том направлении, услышала за спиной грозный оклик:

— Не трогать!

К ней, размахивая руками, бежала Галина.

— Отойди, дура! К этим бочкам не прикасаться! Мне ясно сказали! Сказали не трогать их ни под каким видом!

— Почему? Что в них?

— Серная кислота была. И какие-то химикаты, наверное. Тронешь — можно остаться без рук. К ночи их уберут.

— И часто здесь лежит такое?

— Постоянно! Из-за забора приносят. Что-то они там производят химическое, с отходами.

— Интересно, что…

— Не суй нос, куда не надо! Здоровее будешь!

Обед был довольно приличным, а столовая была небольшой комнатой с несколькими столами и стенами, выкрашенными белой краской. Вместе с ними обедало еще несколько человек. Две женщины лет 45 — ти, похожие на Галину-такие же полные, крестьянского типа, и двое охранников (новых — она их прежде не видела). Люди заходили в столовую, молча кивали окружающим, молча ели, глядя только в свои тарелки, молча расходились, словно соблюдая какой-то ритуал молчания. На нее никто даже не взглянул.

— Почему они молчат? — спросила она.

— экономят силы. Поработаешь пару дней, поймешь. Почему.

Повара она не видела, обед ей принесла Галина. Еда была обильной, но не вкусной, плохо приготовленной, и сильно напоминала продукт какой-то ужасной столовки. На первое — суп с лапшой (недосоленный, воняющий тряпкой). На второе — много пшеничной каши и котлета из хлеба (без признака мяса). Холодный чай без сахара. Хлеб (белый и черный). Черствое печенье (по две штучки маленького печенья на человека). Увидев, что она есть плохо (почти все осталось на тарелке — ее тошнило), Галина выхватила ее еду и съела абсолютно все до крошки. Она попыталась спросить, есть ли поблизости магазин. Галина посмотрела на нее, как на сумасшедшую.

В котле сало отстало от стенок и плавало по поверхности воды, воняя еще хуже, чем в «твердом» виде. Одной рукой зажав нос, другой она взяла тряпку и погрузила руку в зловонную жидкость. Тереть стенки было невыносимо тяжело. Она поднялась на бревна — подпорки, но постоянно соскальзывала с них. Через полчаса невыносимо разболелась спина, еще через двадцать минут судорогами свело руки. Ей хотелось плакать, но она мужественно терпела пытку и терла стенки. Невыносимая боль в руке заставила ее выронить тряпку и громко вскрикнуть. Вытащила руку. Ноготь на указательном пальце был сломан и врезался в мясо. Она оторвала его буквально зубами — потекла кровь.

— Ничего, — сказала Галина, — залей одеколоном да перевяжи. У меня есть чистый носовой платок.

Кое-как удалось остановить кровь. Внезапно она поймала пристальный взгляд Галины. Галина смотрела на ее руки.

— Странная ты какая — то… прислуга с маникюром…

И действительно, у нее был маникюр (не удерржавшись, сделала в Светкиной квартире) и дорогой лак на ногтях.

— Хорошо, что Эмка — сука не разглядела. Она такие руки не терпит! Лак придется снять.

— Чем же я его сниму?

— В кладовке есть ацетон. Давай намочим какую-то тряпку и ты снимешь.

Она хотела бурно возразить, но потом в голову пришла одна мысль…

— Хорошо. Идем в кладовку.

Галина отыскала какую-то сухую тряпку и тожественно вышла с ней. Кладовка была в доме, где находилась кухня, в подвале. Галина отперла дверь, включила свет и принялась рыться в поисках ацетона. Пока та отвернулась, она быстро схватила два химиката (две маленьких бутылочки) и спрятала их под юбку, зажав резинкой трусиков. Когда ацетон был найден, вышли из кладовки.

— ты плохо работаешь, — сказала Галина, — так до полуночи провозишься. Тебе нужно сегодня помыть все котлы, шесть штук, постирать скатерти и помыть пол на первом этаже.

— Где?

— в двухэтажном доме. Эмка не терпит, когда туда заходят посторонние и заставляет в конце дня мыть пол. Так что уж постарайся. Жалко будет, если тебя во второй день отсюда выгонят. Ты мне понравилась.

Глава 42

Она повалилась на кровать лицом вниз и застонала от страшной боли в спине. Весь проошедший день напоминал какую-то страшную пытку. Часы на руке показывали половину одиннадцатого ночи. Именно в это время она вернулась к себе. В пять утра предстояло вставать и собираться на работу снова. А у нее не было сил даже раздеться. Прошедшие часы проплывали медленно, как в растянутом, леденящем кровь кошмаре. Но это был не кошмар. Это была явь. Ей хотелось умереть, и никаких сил не было — жить дальше. К концу мытья третьего котла она забыла о сломанном ногте, а последующие котлы очень плохо отчистила. К счастью, Гаина не придралась. Лишь проведя пальцем по липкой внутренней поверхности одного из них, грустно качнула головой:

— Мошеничаешь, подруга! Ладно, сделаю скидку на первый день. Но смотри мне в будущем!

Потом она запихивала огромные тюки тряпья в две старые стиральные машины. Машины зверски барахлили после каждой операции (и она с тоской думала о том, что придется стирать скатерти вручную). Потмо она складывала в плетенную корзину неподъемные тюки еще влажного белья (к счастью, машины все-таки его выстирали) и развешивала на веревках за домом. Все время посматривая на темный забор. Но к нему не было никакой возможности приблизиться. После стирки она мыла пол в пустом темном доме, и это мытье не было нужно никому. Там не было даже линолеума, а ковровое покрытие постелили лишь в холле. Во всех остальных помещениях были простые голые доски. Она мыла и мыла этот проклятый пол, мыла без конца, ей никто не дал швабру…. В конце она не смогла разогнуться и подумала, что умирает. Кое-как доползла в свою комнату и упала — лицом вниз на кровать. Тело стало холодным. На лицо упали безжизенные пряди волос, которые она не имела сил причесать. Закрыв глаза, погрузилась в липкое забытье. Ей казалось, что она плавно парит в невесомой светящейся плоскости. ЕЕ тело вдруг приобрело необыкновенную легкость, она плавно парила в безвоздушном пространстве, не чувствуя боли в спине. Дверь ее комнаты открылась, и оттуда вдруг вырвался сноп белого света. Ослепляющие лучи коснулись ее тела, и там, где были эти невесомые прикосновения, она вдруг почувствовала удивительную теплоту. В облаке белой пыли в комнату вошла Света. Она выглядела прекрасно: молодая, красивая, не старше 17 лет, и почему — то — в выпускном платье. В своем выпускном платье из лазурного шелка, которое очень ей шло, и в котором она была похожа на неземную королеву. Света выглядела такой красивой, что у нее захватило дух. Приблизившись к ней, она улыбнулась:

— Ты здорово молилась. Все правильно сделала. Ты молодец.

— Я умерла?

— Конечно, нет. Что за глупости! Мы с тобой встретимся еще очень не скоро.

— Разве мы с тобой встретимся?

— Конечно! Я получила прощение, и ты тоже простила меня, верно?

— Где ты?

— Разве ты не понимаешь — это просто сон! Я пришла к тебе потому, что тебе плохо.

— Я умираю.

— Чушь! Ты не можешь умереть теперь! Ради Стасиков.

— Стасиков? Они с тобой? У тебя?

— Конечно, нет. Что им здесь делать?

— они живы? Значит, они живы?

— Ты не имеешь права сдаваться теперь! Ты обязана сделать всего три шага. Тебе остается только три шага до цели. И ты их сделаешь.

— Что это за шаги? Что я должна сделать?

— Три шага, и как можно быстрей! Быстрей! У тебя почти не остается времени!

В этот момент свет погас, а спину резко пронизала острая боль. Застонав, она откинулась на бок. Сон. Это был сон. Леденящий душу сон. Или… Или твет на ее мысли? Перевернувшись снова, она подумала: сон или нет, ясно только одно. Во — первых, они не ошиблась и стасики здесь. Во — вторых, счет времени идет ни на дни, ни на часы, ни на минуты. Счет идет на секунды. Дверь в ее комнату открылась. На пороге возникла Галина. Она держала что-то в руках.

— Не спишь? Я к тебе.

Аккуратно закрыла дверь, щелкнула выключателем. В руках Галина держала запечатанную бутылку водки.

— Я подумала, тебе не помешает после первого дня. Что, спина болит? Это с непривычки. Давай выпьем.

Галина достала стаканы из кармана халата, откупорила бутылку и налила ей.

— ну, чокнемся! За то, чтоб скорее отсюда выбраться!

Обжигающая жидкость полилась в горло, по всему телу разлилось тепло и даже спина стала болеть меньше. Глянув на нее, Галина налила стакан до половины и протянула во второй раз. Она выпила снова. Теплдо разлилось еще больше.

— Единственное, что спасает здесь, — сказала Галина, выпив целый стакан.

Она приподнялась на локтях:

— откуда водка? Разве здесь есть магазин?

— Глупая! — Галина засмеялась гортанным смехом, — с выходного запаслась, в городе. Без этого (потрясла бутылкой) здесь никак нельзя выжить! Придет время, и ты тоже запасаться будешь!

— А сука знает?

— Да ну ее на…! Она сюда и не заглядывает никогда. У нее хоромы в хозяйском доме. Мы для нее чернь. Рабовладелица сранная, ………..! мы ведь ту рабы, скотина черновая, хуже, чем на убой! Даже те, кто за стенкой, лучше!

— За стенкой? Ты имеешь в виду-за забором?

— Ага! Они сезонные рабочие, собирают в поле урожай и убираются к чертовой матери! А мы за всех прибираем, за всех дерьмо выносим! Давай еще выпьем!

Они выпили в третий раз. Галина удовлетворенно крякнула:

— ну что, полегчало маленько? Отпустило?

— Здорово! Легче намного!

— Вот видишь! При такой жизни водка — первое дело. Еще выпьем?

В этот раз она сделала вид, что пригубила стакан, но ничего не пила. Зато Галина выпила залпом целый и заметно захмелела.

— Галя, расскажи мне подробно о том, что за стенкой!

— Я не знаю. Никто не знает.

— Разве там нет двери?

— Нет. Ни одного отверстия.

— Как же повар носит им еду?

— Он не носит, а возит. Каждый день в 9 утра за ним приезжает маленький грузовичок, он грузит туда котлы и они выезжают через главный вход, огибают все это дерьмо и заезжают с другой стороны, возле реки. Потом так же его привозят обратно.

— Кто еще с ним в машине?

— Шофер и три охранника. Они проверяют, что в котлах (до дна тыкают палками), потом следят, чтобы никто посторонний близко не подошел, и они же привозят его обратно.

— А багажник у грузовика есть?

— Нет. он открытый. Даже верха нет. Да и подойти невозможно.

— Расскажи мне подробнее, как охраняется забор.

— Отверстий в нем нет. Наверху протянуты провода, они под электрическим напряжением, убьют любого, кто попытается перелезть.

— А на самом заборе провода есть?

— Нет, конечно. Гладкий металл. Не за что уцепиться. Провода на земле. В метре от основания забора на земле сплошная сетка из проводов под напряжением, целый метр — сетка, по земле, там даже ступить невозможно! Они переплетены, проводы эти, прямо на земле лежат. Напряжение страшное. А зачем тебе это?

— Давай еще выпьем! Наливай.

Галина налила, не заметив, что ее стакан пуст, и снова опрокинула свою порцию залпом. Ей даже не пришлось делать вид, что она подносит стакан к губам — Галина была почти пьяной.

— Там еще собаки есть. Два ротвейлера. Ты должна была их видеть, их всем новеньким показывают возле хозяйского дома. Ты их видела?

— Видела.

— Эти псины бегают по коридору возле забора.

— По чему они бегают?

— После проводов — еще метр голой земли, потом — забор из сетки, и на небольшом расстоянии — второй забор, из металлических планок, между которыми тоже сетка. Два этих заграждения образуют коридор. По нему бегают ротвейллеры. Собаки там только ночью, на день их забирают. Они охраняют этот коридор, чтобы никому не пришло в голову перелезть через сетку и попробовать…

— Разве можно перелезть?

— Сетка меньше человеческого роста.

— Когда собак забирают из коридора?

— Выпускают в полночь, забирают в пять утра.

— А кто охраняет территорию ночью? Тоже псы?

— Мы всем новеньким говорим, что по территории между домами по ночам спускают псов, но на самом деле это не так. Простое запугивание.

— Откуда ты знаешь?

— От суки — Эмки, конечно! Она мне все подробно рассказала. Я ж вроде как ее помощница. Она так думает. На самом деле я ее ненавижу! Поэтому я так подробно знаю про охрану забора, знаю все слабые места и по Эмкиной указке пугаю новеньких собаками.

— Зачем пугаешь?

— Чтоб по двору не шастали!

— Разве поместье никто ночью не охъраняет?

— Охраняет, конечно! Охранники всю ночь ходят, фонатриками светят. Специальная ночная смена. А вот никаких собак нет. страшилки это.

— Какие же слебае места в охране забора?

— Зачем тебе это?

— ну что, допьем? Потчи ничего не осталось!

Бутылка была почти пустой. Вынув из рук напарницы, она наполнила ее стакан до краев и плеснула себе. Бутылка опустела.

— За здоровье!

Галина выпила залпом и в этот раз глаза ее почти остекленели. Она же снова не пила.

— Так какие слабые места в охране забора?

— Да нет их, слабых мест! Там даже охранники ночью не ходят. Бесполезно охранять. Все равно никто не пройдет. А знаешь, почему? Потому, что рубильник с электричеством в кабинете хозяина! Там крепкая бронированная дверь, а ключа даже у Эмки нет. так что есть прорвется кто, сука — эмка даже не сможет отключить электричество! Собачий коридор, провода. А ротвейллеры знаешь, какие? Они натасканы убивать людей, это собаки — убийцы! С ними кто встретится — тот моментально подохнет, псы порвут на клочки. Это что-то страшное. Они так обучены, специально, на людей охотится. Так что нет слабых мест. Никто не пройдет.

— Интересно, что же так охраняют по ту сторону забора…

— Поля. Просто поля. Там, с другой стороны забора, никакой охраны, даже проводов нет. Эмка много раз говорила мне, что сама удивляется, почему с этой стороны — такой кошмар, а с той — забор никак даже не охраняется! Непонятно, правда?

— Может, боятся, что пострадает кто-то из рабочих?

— Да плевать им на всех! Эти ублюдки никого не жалеют! Знаешь, что случилось с твоей предшественницей?

— Что?

— Эмка плеснула на нее выварку с кипятком! Ожоги — 75 процентов всего тела. В том сарае, где ты котлы мыла, все это и произошло. Там плита есть. Эмка взяла тряпку, сняла с плиты выварку (там собачий суп варился, им специальный суп из костей варят, должен кипеть) и выплеснула на Нинку (так ту девчонку звали. Студентка, заочница, хотела немного подработать). Кожа прямо на глазах слезла. Ну, конечно, скорая….. пришлось мне показать, что Нинка сама, случайно, перевернула выварку на себя. А что делать? Деньги мне нужны очень! Той суке — Эмке ничего и не было. Хозяин заплатил Нинке достаточно, чтобы она молчала. Она и повесила рот на замок.

— господи, какой ужас… За что она ее так?

— Нинка ей что-то дерзко ответила, возмутилась работой. Намекнула, что Эмка любовниц хозяина, поэтому она так нагло себя ведет. Потом заявила, что Эмка напрасно нагличает, ведь у хозяина может появиться и другая любовница. Ну, та психанула и схватилась за выварку. Нинка сама виновата. Не стоило язык распускать, оскорблять Эмку. Знакомый охранник потом шепнул, что Нинка пыталась строить глазки хозяину, пробраться в дом, и что сюда проникла потому, что Телаев не женат. А Эмка страшно боится утратить свои позиции. Она ведь не любовница. А сообщница!

— Сообщница?

— Я не знаю, чем Телаев свои миллионы зарабатывает, но не кожевенным заводом, это точно! Люди там низкие зарплаты получают, а производства продукции почти нет. так что с чем-то другим он связан, а Эмка ему помогает. Думаешь, напрасно он здесь такой концлагерь устроил? Что-то здесь не так. Это же сразу ясно!

— А ты не пыталась понять, что?

— Я разве похожа на идиотку? Жить мне охота, да своих кормить надо. Ну, заболталась я с тобой. Пойду спать. Завтра нам подниматься рано.

Когда за Галиной закрылась дверь, она залпом допила оставшуюся в стакане водку. Хмель быстро распространился по телу, затуманил голову. В полусне она твердила: собаки, провода, забор, собаки, провода, забор…. Твердила как заклинание… Потом вдруг подпрыгнула на кровати — и хмель выветрился из головы. Ну конечно же! Ведь это те три шага, о ктоторых сказала во сне (или в видении) Света! Собаки — шаг первый! Провода — второй! Забор — третий! Ей нужно пройти эти три шага и тогда цель будет открыта! Три шага до цели! Осталось только подумать, как пройти эти шаги и выжить, ведь на последнем этапе погибнуть нельзя. Ясная идея пришла в голову, когда за окнами засветился рассвет. Она так и не сомкнула глаз в ту ночь. План казался абсурдным, но именно потому и сулил надежду. Она сказала себе, что должна попробовать. Это был ее единственный шанс. Другого шанса у нее не было.

Прохладный душ пронал сон. Она бодрствовала легко. К такому тяжелому бодрствованию приучили ночи в операционной, ночи дежурств, ночи, когда ее поднимали с постели телефонным звонком и нужно было в половине четвертого утра бежать в операционую потому, что маленького пациента никто, кроме нее, не мог оперировать.

Галина выглядела плохо. Под глазами набрякли тяжелые круги. Ее не мучило похмелье, и было понятно, что она пьет давно. Может быть, каждую ночь, тайком, и в этом — ее единственное спасение. Во время завтрака (завтрак был точно таким, как и прошлый обед, и ужин, и от этого одноообразия уже начинало тошнить: пшеничная каша и хлебная котлета) Галина почти не смотрела в ее сторону, и она воспользовалась этим, чтобы начать осуществлять свой план. Быстро смахнула на колени котлету с тарелки и так же быстро завернула ее в салфетку, а потом — засунула в карман джинсов. На нее никто не смотрел. Она подумала устроить в сарае что-то вроде тайника, но, когда подошла туда, ее постигло разочарование. Вся площадка перед входом в сарай была завалена кабачками. Гора кабачков была огромной.

— Что это? — остановилась, как вкопанная.

— ты что. Идиотка? — зло букрнула Галина, — наша работа на сегодня! Будем сортировать кабачки, вытирать их тряпкой от грязи и складывать в ящик. Отбирать будем целые, гнилые — в помойку. Потом этот товар увезут в дорогие магазины в столице. А не дай Бог ошибиться, пропустить гнилой!

— Мы же руки поколем!

— ты сюда за руками следить пришла? Кому вообще нужны твои руки?

— А где ящики?

— сейчас привезут!

Вдали показалась пыль от грузовика.

Глава 43

Когда Галина вошла к ней в комнату, она сидела согнувшись, опустив руки и ноги в миску с холодной водой. В этот раз Галина была без водки. Лицо ее, хмурое, как грозовая туча. Казалось, расплылось еще больше.

— Неприятности! — сказала Галина, — сука наехала! — и с разбегу плюхнулась рядом с ней на кровать. Надо сказать, она была готова к ее визиту. Во — первых потому, что повела себя слишком дерзко, украв вещь прямо из — под носа Галины. А во — вторых потому, что богатое внутреннее чутье подсказывало: визит Галины почти не связан с ее кражей. Возможно, даже никак.

— Что случилось? — спросила, принимая вертикальное положение. На свету ее руки выглядели более, чем плачевно. Красные, распухшие, с загрубевшей, пораненной кожей, проколотой почти насквозь множеством мелких игллок кабачков. Для женщины, никогда не занимавшейся физическим трудом, она управлялась довольно хорошо с грубой работой. Страдали только ее руки. Ее нежные руки с красивым маникюром. За которыми она всегда старалсь так следить… Взглянув на ее руки, Галина перевела разговор:

— ты что, впервые работаешь прислугой?

— С чего ты взяла?

— У тебя руки ухоженные. Непривычные ко всему. Слишком нежные.

— Да, раньше моя работа была… несколько другого качества.

— И на жительницу Южногорска ты не похожа.

— Ты права. Я переехала сюда недавно, несколько месяцев назад. Что, внушаю подозрения?

— какие тут подозрения! Можно подумать, кому-то надо в эту дыру забираться!

— Слушай, ты говорила о неприятностях…

— Да. В бараке пропал резиновый шланг.

— Чего? Что за глупость?

— Вот я и говорю, что глупость, а сука прицепилась! Явилась ко мне и говорит, что кто-то из охранников зашел внутрь, чтобы сполоснуть свои сапоги, а шланга не оказалось!

— Наверное, его там и не было. Или просто перенесли в другое место.

— так я ей и сказала! Кому может понадобиться резиновый шланг! Смешно даже подумать! А она прицепилась, как репьяк, рот до ушей….. Орет. Завтра с утра искать будем. Совсем сумасшедшая в последнее время стала. Никаких нет сил ее терпеть.

— И что будет, если шланг не найдут?

— А, ничего! Подумаешь, великая потеря! Поорет и другой купит, и дело с концом!

— Кто же мог его взять?

— Не знаю. Странно, конечно… Но ломать над такой ерундой голову… А, пошла она…..подальше!

Она кивнула и снова опустила руки в воду. В дверях Галина кивнула:

— Совсем разбитая я сегодня. Пойду лягу. Возраст уже не тот.

— Что мы будем делать завтра?

— Ящики мыть. Стирать. Все как обычно.

Как обычно. Дверь захлопнулась. Она осторожно встала, подождала несколько минут, потом отодвинула с кровати матрас. Резиновый шланг чуть больше метра длиной аккуратно лежал под матрасом. Рядом — сверток: котлеты, завернутые в туалетную бумагу. Котлеты воняли, и она удивилась, как Галина не почувствовала эту вонь. Смятые, бесформенные, протухшие — котлеты, украденые из толовой. До полуночи оставалось чуть меньше двух часов. Еще оставалось время.

Она отправилась в душевую, чтобы вылить воду. Из-за двери комнаты Галины раздавался храп. Вернувшись, плотно затворила за собой дверь. Теперь оставалось самое главное: химикаты. В тот первый день в кладовке ей по — настоящему повезло. Ей удалось спрятать несколько пузырьков — с очень важным (для ее плана) содержимымс. Первый представлял собой универсальный пластиковый контейнер с маленьким отверстием, содержащий достаточно сильный концентрат серной кислоты. Ей не могло прийти в голову, зачем понадобилась серная кислота в захолустном деревенском поместье, и почему ее держат без всяких предосторожностей, в обычной кладовке. Впрочем, не посвященный не догадался бы о том, что это — серная кислота. На этикетке была написана только длинная и сложная химическая формула. Но она изучала в институте и химию, и фармакологию, и грош была бы ей цена как врачу, если б она не знала формулу концентрированной серной кислоты! В следующих двух пузырьках (обыкновенных, стеклянных. Похожих на бутылочки из — под таблеток) были некие составляющие крясиноо яда, которые, если их смешать, составляли сильный яд, способный действовать не только на крыс, но и на любой живой организм. Она смешала части яда, исключив добавление воды, и несколькими капялми кислоты усилила его разрушительный уничтожающие свойства. Теперь она была почти готова к тому, чтобы встретить лицом к лицу свою смерть. В свете близких часов этого врмени, которое текло сквозь ее пальцы, как песок, приближая неумолимый поступок, ее сумасбродный и отчаянный план показался настоящим самоубийством. Самоубийство. Может быть. Времени у нее нет. Она осуществит этот план сегодняшней ночью. Утром начнут искать, кто украл шланг, бывший в бараке всегда. Утром ее личность может показаться особенно подозрительной. Утром…. На утро — плевать! И плевать, если утра для нее больше не будет. Это не важно. Важно — другое. Она найдет в себе смелость вступить на этот путь и пройти по нему — до конца.

Шланг разрезала маникюрными ножницами на две равные части. Еще в городе, собираясь в эту авантюру, она захватила с собой маленький фонарик. Теперь он должен был пригодиться ей, как никогда. Одежду подобрала быстро: темные джинсы, черная рубашка. Тщательно завязала в узел волосы. Кеды на резиновой подошве (какое счастье, что взяла их с собой!). Все остальные вещи приджется бросить. Не жалко. Документов у нее не было. А по стандартному дешевому тяпью, оставшемуся в комнате, никто не сможет определить ее настоящую фамилию. Она оделась и замерла перед зеркалом. Из темной глубины на нее смотрело белое, вытянувшееся лицо с бешенными глазами, зрачки которых были расширены. Существо, собравшееся на смерть. Бутылочки с кислотой и ядом положила в карманы джинсов. Обрывки резиновых шлангов и сверток с котлетами держала в одной руке. В другой — фонарик. В карман ребашки — маникюрные ножницы и лейкопластырь. Все было готово. Она еще раз все проверила очень тщательно, прокрутила в уме свой план. Потом выскользнула за дверь, стараясь двигаться бесшумно, не оглядываясь. Жутко боясь оглянуться назад.

Луч прожектора скользнул по стене. Она прижалась изо всех сил, вдавилась, сквозь одежду чуя спиной шероховатость барака. Луч скользнул мимо, ярко осветив комья голой земли, и исчез. К удилению, второго за ним не последловало. Территория за пределом жилых домов (то. Куда она вышла, почти пригибаясь к земле, двигаясь пробежкаминасикосок, стараясь держаться поближе к стенам), не освещалась, поражала своей темнотой и запущенностью, и ей вдруг вспомнились слова Галины о том, что местность рядом с забором практически не охраняется — потому, что славится неприступностью. И действительно: зачем охранять то, что и так хорошо защищено? Именно этот миф о неприступности притупил бдительность, и она благодарила за это Бога. В том, что бдительность охраны здорово притуплена, она сталкивалась на каждом шагу. Во — первых, темнота, не было даже скользящего луча пожектора. Во — вторых — безмолвие, ни звука, ни души. В — третьих, идти по земле было легко (ведь земля была мягкой). Гораздо хуже были идти по бетону. Мягкие комья гасили шаги, и ей удавалось скользить почти беззвучно. Разве что только сердце, бешенный его стук. Если б кто-то был рядом, сердце могло ее выдать. Наконец, бараки и столовая. Темные и безжизненные. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая. Ротвейллеры. Лай (почти рык) злобный, глухой. Значит, забор близко. Дверь барака, в котором они так тяжело работали днем, даже не удосужились закрыть. Она вдруг испугалась черного провала, темной бездны открытой двери, ведь внутри мог быть кто угодно. Ей повезло и на этот раз: внутри барака не было никого. На столовую и кухню она почти не смотрела. Она побежала изо всех сил вперед. До забора оставались считанные метры. Она бежала по открытой местности, и если бвы в тот момент прожектор снова скользил по земле, ее было бы слишком легко обнаружить. Но прожектора не было. Ей в голову пришла мысль о том, что бы с ней сделали, обнаружив…. И ответ пришел сам собой: застрелили. Для человека, отдавшего приказ держать забор под током и для охраны имевшего псов — убийц, ничего не стоило отдать приказ выпустить в нее несколько пуль, пристрелить на месте. Впрочем, мог существовать и другой вариант: ее вполне могли отдать на съедение ротвейллерам, инсценировав несчастный случай (мол, гуляла по ночам и наткнулась на собакк). Но от этого второго варианта почему-то не становилось легче….

С размаху она врезалась в металл, и ограда забора жалобно звякнула. Коридор для псов. Она у цели. Она остановилась, пытаясь взять себя в руки, и, включив фонарик, попыталась все рассмотреть. Псов поблизости не было. Но заборы и провода выглядели еще мрачнее, чем она думала. От страха перехватило горло, и сердце заколотилось с бешеной силой. Она сделала несколько попыток успокоить дыхание, потом махнула на все рукой. Какая разница, сходит она с ума или нет! Главное, двигаться дальше, к цели. Заборчик был выше человеческого роста: достаточно высоко, чтобы псы не добрались до нее, но, встав на цыпочки и подпрыгнув, она могла сама дотянуться до верха. Оставалось действовать по плану. Развернув бумагу, она достала котлеты, превратившиеся в бесформенную массу, потом разделила эту массуна две части. Положила на землю. Вытащила из кармашка маникюрные ножницы и быстрым движением разрезала кожу на левой руке. Глубокая рана на внутренней стороне руки быстро набухла кровью. Душевное напряжение было настолько сильным, что она почти не чувствовала боли. Потом, выдавливая кровь из руки, щедро полила котлеты кровью — обе порции. Когда крови было достаточно, она заклеила рану лейкопластырем и вытащила пузырек с ядом. Полила две порции вылила весь яд, до конца, и обросила флакончик в сторону. Потом постучала по железному забору, создавая сильное колебание воздуха, позвала:

— Эй, псины! Идите сюда! Уроды, я здесь!

Псы возникли из ниоткуда: две огромные черные массы с оскаленными клыками и горящими глазами неиствовали перед ее лицом, и хлипкий заборчик содрогался от их ударов. Удивительно, как на яростный, неистовый лай не сбежалась вся охрана этого современного лагеря смерти! Она не стала их ждать. Бросила собакам котлеты, щедро политые ядом — и кровью. Псов привлекла именно кровь. Они бешенно дрались из-за каждого куска. Наконец все было закончено. Две огромные туши лежали на земле. Одним махом она перепрыгнула через заборчик. Псы были огромные, и весили очень много. Она с огромным трудом перебросила дохлых псов через забор. Второе препятствие — и она на земле. Галина не лгала: провода начинались чуть дальше, чем в метре от собачьего коридора. Сетка из серебрянных, металлических, медных голых проводов, переплетенная над землей. Она схватила в каждую руку по дохлому псу и с огромным трудом потащила по земле. Вот и граница… Ей вдруг показалось, что она слышит странный треск, а по страшной сетке пробегает искра….. Но это не было правдой. Искры и треск были игрой ее воображения. Она вдруг поняла, что значит выражение «встретиться лицом к лицу со своей смертью». Перед глазами возникло лицо сына. Он звал ее, протягивал к ней руки. Она прошептала «Костик, прсоти меня…», но он не ответил. Размахнувшись, она бросила труп первой собаки на провода и отскочила в сторону от раздавшегося треска. Если бы пес был жив, разряд тока убил бы его на месте. Но, к огромному удивлению, она вдруг обнаружила, что разряд не такой силы, какую себе представляла. Труп даже не дымился. Просто лежал на проводах, образуя маленький мост. Она быстро обвязала ноги от щиколотки до колена остатками резинового шланга, закрепила 9 связа в узел), чтобы шланг держался, и. прошептав что-то типа быстрой молитвы (она боялась даже посмотреть в небо) вступила на труп собаки, держа в руках второй труп. Она сделала уверенный шаг, вступила обоими ногами и ничего не произошло. Слабый треск, и вдруг очень сильно заболели обе ступни (как от ожога). Боль была сильной, но ее можно было терпеть. Резина (подошвы обуви и шланг на ноге) гасили электричество. Она прошла по собаке, размахнулась и бросила на провода второй труп. Собака была такого размера и длины, что уперлась прямо в забор мордой. Балансируя на грани, она вступила на вторую собаку и дошла до металлической поверхности забора, даже прикоснулась к ней рукой…. Теперь оставалось сделать третий шаг. Она вспомнила Свету: «тебе осталось сделать ровно три шага». Она сделала их. Ровно три. Первый: убила ядом ротвейллеров, бросив им котлеты с кровью (такие котлеты, от которых они не могли отказаться). Второй: по трупам собак, прикрепив резину на ноги, прошла по высоковольтным проводам, живая и невредимая. И третий, последний шаг: ей оставалось пройти за забор с помощью серной кислоты. Достав заветный цилиндр, она аккуратно провела круг на заборе, вылив кислоту (круг, в которых мог пролезть человек). Оставалось ждать. Серная кислота разъедала даже металл. Напряженные минуты ожидания стоили целой жизни. Наконец металл по окружности стал покрывастья коррозией, оставляя только волоски ржавчины, на которых держался железный круг. Согнув ногу для удара, она изо всех сил ударила коленом в центр круга. Удар… И еще… И еще… С громким стуком круг выпал (по обратную сторону забора). Едва не закричав от такой удачи, она согнулась и осторожно начала продвигать свое тело в круг, стараясь не прикасаться кожей или одежлой к тем местам, где еще оставалась серная кислота. Рывок — и, неуклюже перенувшись, она прыгнула вниз, покатилась по какому-то обрыву и застыла. Она попала на другую сторону забора. Все было закончено. Она лежала лицом в землю, чувствуя только странный сладковатый запах… Открыла глаза, села — она находилась на поле. Поле было таким огромным, что терялось за горидонтом. Включив фонарик, она осмотрелась: на поле росли какие-то зеленоватые, низкие растения с мягкими и нежными листьями, хотя стебель был довольно колюч. Она видела такие растения впервые в жизни, и на первый быстрый взгляд они напоминали обыкновенные помидоры, кусты помидор, только без плодов, очень прямые, одиночные (из земли торчал не кустик, а всего одна ветка) и намного выше по длине. Странные растения…. Она сорвала один кустик, растерла мягкие листья в руках (удивительно нежные, просто бархатистые) и поднесла к носу…. Это было очень странно, но сладковатый запах исчез. Вблизи растения не пахли вообще ничем, даже горьковатым запахом сорванной свежей травы… У растений не было запаха. Она поднялась на ноги. Поле терялось вдали и прямо, и направо, а вот слева виднелся небольшой темный лесок. Посветив туда фонариком, она ясно увидела деревья…. Вокруг не было ни души. Она пошла по направлению к лесу вдоль забора. Вскоре лес (вернее, маленькая лесопосадка) был совсем близко. Она шла до тех пор, пока в спину ей больно не ударило что-то твердое, а злобный голос не прошипел над душой:

— Стоять, сука! Оборачивайся! Медленно….

Она обернулась — ни жива, ни мертва. Перед ней стоял охранник в пятнистой форме, нацелив ей в грудь ствол автомата.

— Что ты здесь делаешь?

— Я….я заблудилась….

— Врешь! Как ты сюда пролезла!

— Пришла из города….

Он взвел затвор. Затвор глухо щелкнул.

— Пришла, говоришь? Так уже не уйдешь!

Она вдруг поняла, что он выстрелит. У нее в кармане оставалось еще немного серной кислоты, но дотянуться до цилиндрика, а потом его раскрутить. Было полностью нереально. Выхода не было. У охранника были холодные равнодушные глаза (она научилась видеть в ночи), глаза человека, которому ничего не стоит нажать на курок, и ускользающим краем сознания она вдруг поняла, что он это сделает. В голове пронеслось «Прости, Костик… Прости… прости меня…». А потом — потом не было ничего, до тех пор. Пока не раздался выстрел.

Оглушающей вспышкой выстрел проерзал ночную тьму, и охранник упал, нелепо взмахнув руками, словно дирижируя каким-то фантастическим вальсом…. Из раны на его спине хлынула темная кровь. Темная фигура нагнулась над трупом охранник, забирая автомат.

— Что стоишь? — разогнулся артур, — бежать надо! Быстрее!

— ты… ты… — она ничего не могла сказать, да он ей и не дал. Схватив за руку он поволок ее через поле к темнеющему лесу.

— Как ты… здесь…. — задыхаясь, она почти немела от немыслимого бега и от руки, которая грубо тащила ее за собой.

— Потом! Все разговоры потом! Мы должны успеть….

— До чего — успеть?

— Если повезет, увидишь!

Редкие деревья, склон. Он толкнул ее в спину. От удара она потеряла равновесие, полетела вниз, больно ударяясь о стволы деревьев всем телом, и наконец плюхнулась в какую-то зловонную лужу, подняв фонтан ила и мглистой болотистой ряски. Через секунду он плюхнулся рядом с ней.

— Ты цела?

— Вроде, — она встала, отфыркиваясь, — что проис…

— Нужно быстрее идти!

— Мы где?

— В болоте. Пойдем по болоту. Быстрей. Наше единственное спасение — идти по воде.

— спасение от чего?

— Они спустят собак по нашему следу.

Глава 44

— Ротвейллеров?! — она выплюнула жидкую болотную ряску: кое-где вода поднималась до подбородка — Артур намеренно шел дальше от берега. Он обернулся. В его узких черных глазах мелькнуло что-то вроде улыбки, и…. и еще одного чувства (очень быстрого, едва уловимого, но она успела его заметить) — восхищения. Артур похудел. Его лицо вытянулось, черты заострились, а подбородок и щеки покрывала трехдневная щетина. Он был одет в грубую потертую куртку из коричневой кожи и старые джинсы. Он совсем не был похож на того элегантного, богатого мужчину, которому в далеком деревенском домике она подсыпала снотворное в кофе.

— Ротвейллеры?

— Нет. овчарки. Мы должны идти по воде, чтоыб сбить их со следа.

— они все равно нас найдут — просто будут караулить у выхода!

— Нет. Выход с плантации — в противоположной стороне. Официальный выход.

— В противо…. — безумная надежда обожгла сердце. Она остановилась, схватила его за рукав (вернее, вцепилась обеими руками, выпустив сломанные ногти, дрожа всем телом и забывая, как сказать обыкновенное слово):

— Стасики? Стасики здесь?!

— Да, здесь. Мы идем туда, к ним.

— Они живы?

— Позавчера были живы. Я их видел позавчера.

— Где их держат?

— Бараки внизу, ближе к пойме. Вернее, там дом… Дети находятся в подвале.

— Ты уверен, что со стасиками все в порядке?

Он как-то странно посмотрел на нее:

— Нет. С ними не все в порядке. Поэтому нам надо спешить, — и потянул ее за руку (в свою очередь) — идем!

От болота поднимался тошнотворный мерзкий запах ила и еще чего-то сладковато — приторного. При каждом шаге вода чавкала, издавая отвратительный, утробный звук. Грязная и мокрая одежда липла к телу, неприятно обволакивая кожу какой-то мертвящей коркой. Липкие пряди волос лезли в глаза, в ноздри, изредка она нетерпеливо отбрасывала их рукой. Это было ужасно. Ее тошнило отм ерзкого запаха, от мертвой темноты стоячей воды… С каждым шагом они удалялись все глубже и глубже. Она не выдержала:

— мы же может провалиться!

— Здесь нет топи. Это даже не болото. Просто пойма маленькой речушки, стоячая вода.

— А змеи?

— Здесь их достаточно много! И змей, и пиявок, и жаб, и даже водяных пауков. Но поверь: они — самое безобидное из всего, с чем тебе придется столкнуться! Лучше дюжина змей, чем зубы одной овчарки, которая охраняет плантацию. К тому же змеи — ужи. Они не ядовитые.

Ее передернуло. Один раз что-то даже скользнуло вдоль ее ноги (словно толстая, крепкая веревка) и она невероятным усилием воли подавила истерический крик. Отсровки осоки царапали лицо и руки. Края травы были достаточно острыми, и вскоре на ее губах от многочисленых порезов запеклась кровь.

— Куда мы идем?

— К дому, где держат детей. Будем ждать в камышах. Ночь уже заканчивается. В половине шестого их выводят из дома.

— Куда?

Вдалеке послышался собачий лай, и Артур дернул ее за руку:

— Ныряй!

Набрав воздуха, она нырнула в теплую вонючую воду. Под водой лай слышен не был, но, когда вынырнула, набрав воздуха, лай просто вибрировал в ее ушах. Злобный, глухой лай псов, жаждущих ее крови. Артур вынырнул следом за ней.

— Я не ошибся. Они пошли в противоположную сторону. Могли и не нырять.

— Я тебя ненавижу! — она выплюнула воду с ряской и илом, — ублюдок! Ненавижу! Пристрелила бы, если б у меня был пистолет!

— Могу одолжить! Но только без меня ты отсюда не выйдешь. И Стасиков, уж конечно, далеко не уведешь!

— Ты действительно за мной следишь?

— Знаешь, а ты действительно хороший врач! — артур усмехнулся, — я несколько часов был в отключке! Провалялся как в коме! Еле — еле напал на твой след!

— Но все-таки напал?

— ты здорово прошла через забор! Хотя это было достаточно глупо! Ты могла погибнуть. То, что прошла… Тебе просто повезло!

— Можно подумать, ты бы печалился!

— Я ждал тебя по другую сторону забора. Со стороны плантации. Я знал, что ты пройдешь.

— Странно. Я думала, ты спокойно спишь в трехэтажном доме посреди голой земли….

Он усмехнулся:

— Я знал, что рано или поздно ты все узнаешь!

— ты поддонок, Артур Телаев! Ты должен был все мне сам рассказать!

— Что — рассказать? Если ты знаешь все, ты должна знать, что очень долгое время я не поддерживаю с отцом никаких отношеий!

— ты врешь! В этом тоже врешь!

— Нет. мы не общаемся. Отец думает, что я до сих пор живу заграницей.

— А ты ведь там и живешь, правда?

— дом близко. Мы должны дойти, а потом сможем спокойно поговорить.

— Спокойно поговорить?! Ты мне врал с самого начала, ты за мной следил, подставлял на каждом шагу, твой ублюдочный отец медленно убивает стасиков и ты думаешь, что я смогу с тобой спокойно поговорить?!

— Успокойся, пожалуйста! — в его глазах была удивительная нежность, а потом…. Потом произошло что-то очень странное и непоправимое: он обнял ее обеими руками, просто притянул к себе и обхватил изо всех сил… А она — она уткнулась в теплую кожу куртки, как потерявшийся жалкий щенок, уткнулась, едва не скуля, до тех пор, пока омерзительная почва болота не пошла из — под ее ног кругами… Потом они шли. Он порезал щеку осокой и громко выругался, а потом покосился на нее краем глаза, а ей вдруг стало смешно… Как два глупых школьника! Как будто и не в болоте! А потом впереди забрезжили огоньки — тусклые, расплывчатые, один, два… Он увлек ее в камыши, и, наконец, заставил остановиться и перевести дух.

— Можешь выглянуть. До рассвета осталось часа два. Пока нас не заметят.

Она выглянула наружу, раздвинув камыши. Небольшой кирпичный дом из двух этажей был огорожен сетчатым забором с воротами. У ворот дремал охранник с автоматом. Второй охранник был на вышке, справа от ворот, но он смотрел в противоположную сторону. Дом был темен. В нем не светилось ни одно окно. Где-то глухо лаяла собака. Вдалеке за домом виднелось что-то темное — что, она пока не могла разглядеть.

— Стасики здесь?

— В подвале, — он говорил шепотом, — в половине шестого утра их выводят на работу.

— Куда выводят?

— На работу. На плантацию. Дети собирают листья.

— Эти зеленоватые растения без запаха?

— Нет, они имеют запах, и сильный.

— ничего подобного! Я сорвала, понюхала….

— Вот — вот! Сорвала и понюхала. Я не знаю, как называется это растение на китайском. Из Китая оно перекочевало в другие страны, к примеру, в Афганистан, Пакистан, частично в Индию… Из его листьев получается очень сильный наркотик растительного происхождения. Он только получает распространение по всему миру. Кайф от этого растения не сравним с кайфом от героина или другого известного наркотика. Он дает абсолютно другие ощущения. Говорят, это что-то невероятное. Но и разрушительная сила у него намного больше. Буквально десять уколов полностью выжигают весь организм. Человек превращается в ходячий труп. В турп с белыми глазами…. В нашей стране наркотик называют «белый китаец» или «белая смерть». Один грамм чистого порошка из травы стоит от 3 до 5 тысяч долларов. С добавлением других опиатов одного грамма хватает примерно на 100 уколов. А один укол стоит 100 долларов. Можешь посчитать. Мой отец здесь. На плантации, выращивает именно такую траву. Он узнал о ней в Китае, он часто ездил туда с мамой.

— Я не понимаю, при чем тут дети.

— Ты ведь чувствовала запах, когда только попала сюда? А потом сорвала листок и запах исчез, правда? Так вот: трава обладает одной удивительной особенностью, одной тонкостью… В составе растительного вещества есть какие-то особые ферменты, именно они обладают наркотическими свойствами, и еще одним свойством. При контакте с кожей рук взрослого человека, живущего половой жизнью, ферменты вступают в сложную химическую реакцию и теряют свои наркотические свойства. Происходит какая-то окислительная реакция, и растение перестает быть наркотиком. И только детские руки не вступают в такую реакцию, не убивают свойства растения. Дети не живут половой жизнью, кожа их пальцев не обладает такими ферментами, которые есть в руках взрослого человека. Именно поэтому на плантации работают дети. Дети собирают листья растения и складывают в пластиковые контейнеры. Потом контейнеры отправляются в лабораторию и там изготовляется наркотик. Лаборатрия находится на территории кожевенного завода моего отца. Здесь — плантация наркотиков. Именно сюда воруют детей. Желательно — до 9-10 лет. Дети работают с половины шестого утра до вечера. Каждый листик должен быть собран очень тщательно. Их бьют. Плохо кормят. Держат в подвале. Многие умирают. Трупы детей увозят в город. На их место привозят других.

— Это уличные дети?

— Нет. Уличные дети часто занимаются проституцией, их пальцы теряют свою ценность. Воруют домашних детей. Часто — из неблагополучных семей. Тех, кто целые дни играет во дворе, проводит все время на улице. Как Стасики, которые играли во дворе.

— Так вот почему на заборе нет никакого напряжения с другой стороны! Потому, что на плантации — дети.

— Правильно. А с детьми тяжело справиться даже страхом. Им ничего не объяснишь. Когда надсмотрщики отвернутся, они могут пролезть к забору, попасть под напряжение и погибнуть. Терять такое количество детей, рисковать просто не выгодно.

— Ты знал раньше?

— Раньше — нет. Я проник сюда под видом одного из охранников. Я догадывался, что рано или поздно ты появишься здесь. Ты ведь давно догадалась, правда? Стасики меня не узнали. А я… я их видел.

— Что с ними?

— То же, что со всеми остальными детьми. Их били. Они очень плохо себя чувствуют. Дети истощены от тяжелой физической работы, от голода… Я не думаю, что они протянут больше недели, если останутся здесь…

— Тогда мы должны идти прямо сейчас! Я должна…

— нужно ждать! Сейчас — бесполезно. Мы погибнем. Скоро начнет светать и детей погонят на работу. Тогда…

— Что ты предлагаешь?

— Когда дети находятся в поле, то все охранники следят именно за ними, чтобы кто-то не сбежал. Дом и подвал остаются практически без охраны. Днем мы можем попробовать проникнуть внутрь и спрятаться в подвале. А потом — попробуем уйти через дом.

— Кто живет в доме?

— Те, кто смотрит за детьми. Их пятеро. Бывшие уголовники, мужики лет 40 — кА. Отпетое отребье. К вечеру они напиваются, как скоты… Справится с ними ничего не стоит.

— А остальные охранники?

— Остальных тоже можно убрать. Угнать машину, грузовик, на котором возят контейнеры с травой в город, погрузить детей и попробовать уехать. Можно еще попробовать второй вариант: днем взорвать дом, и под взрыв разбегутся дети, смогут убежать через второй выход. Служебный, который никто не охраняет. Он прямо за домом.

— Чем можно взорвать?

— У меня кое-что есть. Взрывчатка, небольшая бомба… ее хватит, чтобы поднять дом на воздух.

— мы можем обдумать все варианты. Время еще есть. А бомба от воды не отсырела?

— она в водонепроницаемом чехле.

— Где кормят детей?

— прямо в поле. Один раз в день. Еду привозят на микроавтобусе.

— Знаю. Сама мыла котлы от этой еды.

— Что ты мыла?!

— Я устроилась прислугой в поместье твоего отца.

— Понятно. А я все думал, как ты могла проникнуть сюда. Как ты узнала обо мне?

— С самого начала я чувствовала, что ты что-то не договаривал. А потом один человек показал мне в старом журнале владельца клуба «Арлекин».

— Я не мог сказать, что «Арлекин» — мой клуб. Тогда бы пришлось говорить все. Например, то, что я сын Олега Телаева.

— И про детскую проституцию в клубе…

— Про это я не знал! Я долго жил заграницей. Я ведь рассказывал тебе про мою семью.

— Снова ложь?

— На этот раз — правда. Моя семья действительно погибла в Италии. Отец не знал, что я вернулся в Южногорск.

— Зачем ты вернулся?

— Сложно объяснить… Сам не знаю…

— Почему ты порвал все отношения с отцом?

— Он убил мою мать.

— Жуковская?

— При чем тут Жуковская? Моя мать покончила с собой потому, что узнала, каким бизнесом начал заниматься ее муж… Она узнала об этом раньше, чем я. О том, что именно тогда, когда он ездил с ней в Китай, он узнал об этом проклятом наркотике. О плантациях с детьми. Она была святой женщиной. Дети были для нее священны. В то же время она очень сильно любила отца и не могла его упрекать. Она приняла решение уйти из жизни. Это он, он ее убил! Он убил ее тем, что начал заниматься этими плантациями.

— Когда ты узнал?

— Недавно. Когда пропали Стасики. Я стал кое-что подозревать. Тут появилась ты. Ты открывала новые факты, но не могла их истолковать, объяснить. Ты делала открытия, но не понимала их значения. Так я и вышел на след отцовского бизнеса. Я все понял раньше тебя, и оказался здесь.

— И не спас Стасиков?

— Я знал, что рано или поздно, но ты придешь сюда. И если я не помогу тебе, то ты погибнешь.

— Какое тебе дело до моей жизни?

— Выходит, большое! Я…. Я и сам не понимал, что ты так много для меня значишь.

— Много для тебя значу?!

— Об этом мы поговорим позже, если ты не возражаешь! Когда Стасики будут в безопасности.

— Что ты узнал такого, чего не знаю я?

— Например, как заманивали детей. У отца — много помощников. Часто их заманивали бесплатными билетами в цирк. Или рыжим клоуном. Когда я был маленький, отец подарил мне большого рыжего клоуна. Это была моя единственная любимая игрушка. Я обожал этого клоуна, спал с ним. Когда я вырос, я все равно таскал его за собой. Смешно, да? Очевидно, отец запомнил это. И больше ничего не мог предположить. Детям дарили рыжело клоуна и везли сюда. Трагикомедия, правда? Как будто я виноват! Я узнал об этом случайно, когда в подвале дома в поместье отца нашел ящик с такими игрушками — клоунами…

Глава 45

— Стасик! Ста… — тяжелая ладонь зажала ей рот, заглушив крик, зажав этот крик внутрь. Она дернулась, он больно сжал голову. Узкие крепкие пальцы впились в лицо, почти сдирая кожу, прорывая тонкую кожную ткань почти до кости.

— Замолчи, сумасшедшая! Заткнись! Ты нас погубишь!

— Стасик! Там Ста…

Пальцы с силой сжали ее рот, он крутанул ее голову — и от боли потемнело в глазах.

— Я сказал — заткнись!

Когда он наконец ее отпустил, дети уже прошли, и где-то в глубине зеленой листвы исчезли изможденные фигурки детей.

— Почему ты заглушил крик? — в ярости она обернулась к нему, догадываясь, что глаза мечут огонь более страшный, чем молнии, — почему ты позволил им уйти? Я же их видела! Ясно видела их обоих! Почему?

— А что бы произошло? Услышав твой крик, дети бросились бы на него, их бы застрелили на месте. А потом в камышах нашли бы нас и застрелили тоже. Так погибли бы все! Ты убила бы детей своими воплями! Привлекла бы внимание охранников… Я, кажется, тебя предупреждал.

— Я не видела там охранников! Дети шли одни!

— Ничего подобного! Дети шли рядом с охраной, просто те шли с другой стороны. Сейчас детей оставят в поле и охранники вернутся в дом, вернее, часть из них…

— А дети?

— Дети будут работать в поле до обеда. Я не думаю, что за ними надо постоянно присматривать. Возможно, им в еду подмешивают наркотики или тормозящие психотропные средства.

— Господи…

— Замолчи! Бога здесь нет! То, что ты здесь видишь — оскорбление Бога! Все божественное не очень-то задерживается в этих местах.

— Что теперь делать?

— попытаться проникнуть в дом. Я говорил.

— Сейчас!

— Я попытаюсь.

— Ты?

— Я пойду один. В случае чего ты сможешь уйти.

— Я никуда не уйду без Стасиков!

— Не волнуйся, все будет хорошо, я уверен! Сейчас я проберусь в дом и подам тебе знак — тебе придется перейти немного поближе.

— Какой знак?

— взрыв. Маленький хлопок, из крайнего окна повалит дым.

— Что ты задумал?

— в первую очередь избавлюсь от части охраны.

— а остальные?

— остальные в поле, с детьми. Они ничего не услышат. Когда ты услышишь звук, как будто упало что-то тяжелое, и увидишь из окна дым, беги к дому и входи внутрь. Беги быстро. Пригибаясь к земле. Я буду ждать тебя там. Сможешь?

— Смогу. Я уверена.

Они встретились глазами, и он улыбнулся. Потом вынул из куртки пистолет и отдал ей.

— Возьми. На всякий случай.

Она отшатнулась:

— Я не могу! И потом, ты…

— Успокойся! У меня есть вот это (распахнув куртку на груди, он показал ей маленький автомат). А тебе может понадобиться защищаться.

— Я не могу взять оружие! Я его ненавижу!

— Не говори глупостей! Ведь это для Стасиков. Мы должны их спасти!

Она решительно взяла пистолет и как-то глупо, неуклюже засунула в карман джинсов. Потом улыбнулась. Улыбка была не к месту, но он ее и не ждал. Рядом с ним она чувствовала себя школьницей, глупым неуклюжим подростком. К тому же, у нее дрожали руки, и она изо всех сил пыталась это скрыть.

— У меня такое ощущение, что мир рушится… Мне кажется, словно я проснулась однажды утром и очутилась в мире, о котором не знаю ничего. Какой-то чудовищный, извращенный мир, живущий по своим не понятным законам. А моего, привычного мира, уже нет. Дети всегда считались священным, и…

— Я понимаю. Но что же делать. Там, где в ход идут большие деньги, ничего не значит детская жизнь. А эти дети… что ж поделать! Им просто не повезло.

— Не смей так говорить! — ее голос зазвучал угрожающе и глухо, но ей было на это плевать, — никогда не смей так со мной говорить!

— Какое тебе дело до этих детей?

— ты…. Ты… — она попыталась подобрать ругательства, но не смогла. Он рассмеялся, а ей казалось — ударил по лицу.

— потом. Потом мы с тобой поспорим. Обязательно! И я соглашусь. А сейчас….

Они выползли из болота и поползли вперед, цепляясь окоченевшими ногами о жирную рыхлую землю. На свои ноги она старалась не смотреть….. Возле берега камыши были еще гуще и выше, чем в воде, к тому же сразу за ними начинались заросли густого кустарника выше человеческого роста, составляющие живую изгородь. Зеленая стена была плотной, надежно скрывая от всех.

— Постарайся подняться, — сказал он, когда камыши закончились. К удивлению, она стояла на ногах достаточно бодро, уверенно, не обращая внимания на легкую боль. Теперь, вблизи, дом просматривался, как на ладони, к тому же он был в двух шагах. Так же близко было и поле. Ни возле дома, ни со стороны поля никого не было.

— Мне пора, — Артур с силой сжал ее руку, — ты помнишь все, что я сказал? Все помнишь?

Она кивнула. Низко пригнувшись к земле, Артур побежал вперед, к дому, и, спрятавшись за небольшую ограду с какими-то бочками, валявшимися на земле, стал ждать. Она сжала кулаки, изо всех сил вонзила ногти в ладони, и, развернувшись направо, быстро — быстро побежала среди кустов по направлению к полю, туда, где виднелись бледные фигурки детей, рассыпавшиеся среди изумрудной листвы.

Двое охранников сидели прямо на земле, курили и пили пиво из запотевших бутылок. Они выглядели точно так, как их описывал Артур. Коренастые, с грубыми испитыми лицами они были так же отвратительны, как и дело. Которым они здесь занимались. На земле, возле кустов, лежали длинные кожаные хлысты. Увидев эти хлысты, она содрогнулась. Других охранников поблизости не было. Поле почти не охранялось. Вопреки тому, что говорил Артур. Она едва удержалась на ногах, поскользнувшись на земле мокрыми ботинками, и под ее рукой громко хрустнула ветка. Громко хрустнула ветка, а охранники даже не обернулись на шум. Она побежала дальше, еще некоторое расстояние…. Растения на поле подходили вплотную к кустам. Она видела совсем близко детей, но дети никем не охранялись. Они двигались автоматически, очень медленно, собирая листья в большие плетенные корзины, которые стояли на земле. Дети выглядели очень странно, и ей подумалось, что им действительно давали психотропы. Охранники были заняты своей беседой и пивом, и даже не поворачивали головы к полю. Удивляться не было времени. Она сделала шаг вперед, и, рискуя, немного вышла из кустов. Стасики работали в третьем ряду, ближе к краю. Две маленькие, сгорбленные фигурки среди других детей. Она легла на землю и быстро поползла вперед, моля неизвестно какого Бога… Ее сердце билось так сильно, что ей казалось: стук выдаст ее, выдаст обязательно, разносясь на сотни километров вокруг. Она ползла изо всех сил, сдирая до крови руки, царапая о кусты лицо… Стасики… совсем рядом… она приподнялась в пол роста… Стасики были рядом. Никто из детей ее не увидел. Охранники даже не смотрели в ту сторону. Один из охранников растянулся на земле, закрыв лицо кепкой, и явно спал. Второй сидел рядом и выпускал табачный дым в небо. Она быстро поднялась и рывком прыгнула вперед, на Стасиков, схватив их обеими руками и вмиг придавила к земле своим телом.

— молчите! Молчите! Это я!

Она зажала им рты. Дети смотрели на нее тупыми глазами, расширенными от ужаса, ничего не понимая. Они были такими худыми, что сквозь рванную одежду просвечивало худое тело, настолько худое, что было страшно смотреть.

— Это я! Вы узнаете меня! Узнаете?

Дети не узнавали. В их глазах был ужас. У мальчика на левой скуле был огромный кровоподтек на всю щеку, у девочки разбиты губы и на них запеклась черная кровь. Тела детей были покрыты в некоторых местах засохшей коркой крови, просочившейся сквозь одежду. Чтобы сдержаться, она старалась на них не смотреть.

— Мы должны ползти обратно! Ползти! Понимаете?

Бесполезно. Дети не понимали. От ужаса они обезумели, не понимая ни слова… они не узнавали ее. Она затряслась от ужаса. Сердце заколотилось еще сильней, и ей казалось, что так оно вырвется из груди… Она схватила обоих за шкирку, ткнула лицом в землю и почти зарычала грубым голосом:

— Ползти! Быстро!

Получилось: привыкнув подчиняться строгому окрику, дети поползли вперед… Слишком медленно… Она буквально потащила их по земле за собой. Кусты. Рывок. Подняла детей на ноги и толкнула в кусты. Крепко держа их за руки, потащила сквозь кусты. Из окна дома валил густой черный дым. Идти сквозь кусты, держа обоими руками детей, было невозможно. Она толкнула мальчика влево, перехватила их одной рукой и снова потащила вперед, расчищая свободной рукой дорогу. Дети были с ней. Кусты били их по лицу, но дети не издавали ни звука. Она рвалась и рвалась вперед, задыхаясь от крови, бешено пульсирующей в висках…

— Это еще что?

Изо всех сил она налетела прямо на грудь охраннику, который мочился в кустах. Глаза охранника округлились, потом он осклабился, хмыкнул… дальше все произошло быстро. Так быстро, что она не могла даже понять, как именно… Ее рука метнулась к карману джинсов, а потом раздался сухой хлопок. Охранник стал оседать вниз, к земле, так и не успев застегнуть ширинку. Его тупые глаза выражали бесконечное удивление, а на желтой футболке расплывалось темное пятно…. Потом он упал вниз. Ей достаточно было одного взгляда, брошенного вниз, в землю, в панике. Охранник был мертв. Она убила человека. Руки тряслись. Она с трудом спрятала пистолет обратно в джинсы. Она вся тряслась, а губы шептали бессвязно:

— Мамочка… мама….

Страшный, звериный вой подступил к горлу. Ей хотелось завыть волком, упасть, зарыться лицом в эту жирную землю… Но она не могла… Кто-то всхлипнул. Девочка… Девочка дрожала тоже, смотря на охранника. Она крепче сжала руки детей и решительно шагнула вперед. Переступила прямо через труп охранника и потащила их за собой.

Возле дома был страшный запах гари и еще чего-то жуткого, сладковатого… Напоминающего запах горящего мяса… Из окна вырывались искры пламени вместе с клубами черного дыма. Дом горел. Низко пригибаясь, она рванулась к двери с детьми. Артур стоял за порогом. Его глаза округлились при виде Стасиков.

— ты… ты… — он грязно выругался и ударил ее по лицу.

— Сука! — орал он, — какого черта ты это сделала? Я же сказал тебе стоять на месте! Я же сказал!

Он толкнул детей к стене. Девочка громко заплакала, мальчик задрожал всем телом.

— Ты сошел с ума?! — ее голос перешел на крик, и она даже не заметила, как это произошло, — не тронь детей! Ты что?! Что с тобой?!

Пуля влетела в окно и врезалась в стенку. Она бросилась на пол, накрыв руками детей. Артур громко выругался и бросился к окну, сжимая автомат. Голоса снаружи… громкие голоса…. Выстрелы… она проползла по стене и то же выползла к окну… Ко входу в дом бежали четверо охранников в автоматами, стреляя в окна… Артур застрочил из автомата в ответ. Пули охранников попадали в стенку, сбивая фонтанчики штукатурки со стен. Она схватила в охапку детей и побежала к ближайшей стене между окнами. Все трое упали на пол, она крепко обхватила детей обеими руками, прижимала к себе. Дети кричали. Каждый выстрел сбивал со стены куски штукатурки, осыпая им волосы. Ей хотелось заткнуть уши руками и ничего не слышать… Выстрелы прекратились так же внезапно, как и начались. Артур отшвырнул на пол автомат. Он упал с глухим, ужасающим стуком. Руки Артура дрожали. Со лба стекала струйка крови. Он обернулся к ней:

— ты должна мне помочь затащить трупы в дом!

Не понимая, что и зачем делает, вышла следом за ним. Они внесли четыре трупа в дом и сложили возле лестницы, которая вела на второй этаж.

— Ты объяснишь… — начала, когда все трупы были убраны, но он грубо оттолкнул ее рукой:

— Заткнись!

Она пошла к Стасикам. Помогла им подняться. Теперь дети цеплялись за нее, не давая ступить и шагу.

— Артур, нужно уходить отсюда…

— Я же сказал — заткнись!

Он был страшен. Его черные волосы были всклокочены, а лицо напоминало маску какого-то джревнего идола, требующего человеческих жертвоприношений…. Она выпрямилась во весь рост, прижимая к себе детей:

— ты меня обманул! Тебе не нужны были Стасики! Ты не хотел их спасать!

Артур снова грязно выругался и направился к ней… Их прервал длинный гудок автомобиля… К дому подъезжала машина…. Красивая серебристая иномарка. Уже знакомая ей…. Она видела эту машину раньше. Машина остановилась у двери. Артур обернулся к ней:

— замолчи! Они должны войти в дом!

Из машины вышли Жуковская и мужчина лет 50, в черном костюме с галстуком, низкого роста, но с представительным лицом. Они удивленно остановились, увидев дым из окна, потом поспешили к дому и вошли внутрь…

— Разреши представить тебе моего отца! — совершено другим голосом, высоким и взвинченным, сказал Артур, — знаменитый Олег Телаев со своей любовницей.

Жуковская вскрикнула и отступила назад. Лицо мужчины стало наливаться кровью.

— Что здесь происходит?! Что ты здесь делаешь?! — и замолчал, увидев трупы охранников. Артур поднял с пола автомат и медленно навел на них.

— Сейчас мы все пойдем в подвал, — обернулся к ней, — и ты тоже.

Она поняла все, что сейчас произойдет, так ясно, как если бы сказал вслух. Поняла все, и от четкости этого понимания ее мозг заработал очень быстро. Олег Телаев и жуковская не знали, что автомат уже бесполезен… Но она — знала. Она подвинула детей в сторону:

— пусть они оба идут первыми.

— Слово дамы — закон! — улыбунлся Артур, и, размахнувшись, толскнул прикладом жуковскую, — пошла, сука!

Они подошли к лестнице, которая шла вверх, но одновременно спускалась вниз на один лестничный пролет. Там, внизу, была дверь. Дверь была открыта.

— Вы оба — вниз, в подвал! — сказал Артур.

Они пошли. Сначала Телаев. Потом Жуковская. Чтобы прсоледить, как они войдут в подвал, артур спустился на несколько ступенек. Когда он обернулся, чтобы вернуться за ней, она стояла над лестницей, направив ему в лицо ствол пистолета….

— ты не выстрелишь — ты боишься оружия!

— Выстрелю. Я уже убила охранника.

— ты… убила?!

— Он в кустах. Можешь посмотреть!

— Что ты хочешь?

— иди к ним!

— ты не понимаешь!

— Я сказала: иди к ним, иначе я выстрелю.

— У меня автомат.

— Он не заряжен.

— Сука! — он вышвырнул оружие, и оно с громким стуком покатилось по лестнице, — сука, ты не понимаешь!

— Я все понимаю! Намного больше, чем ты думаешь! Иди к ним!

— Он убил мою мать! А она…

— Хватит! Я не хочу это слушать. Ты решил подставить меня, когда я попалась тебе на дороге? Представить все так, как будто их убила я?

— А ты и убила их, когда прилезла сюда за своими ублюдками!

— Ты позвонил им, чтобы они приехали, так? Ты их ждал, и решил, что я — просто находка… Со мной никто ничего не узнает… Ты ошибся. Иди к ним.

— ты не понимаешь! Я всегда была на твоей стороне!

Он двинулся вперед. Она выстрелила, и, ударившись о стену, пуля осталась лежать рядом с ним. Он остановился.

— Второй раз повторять не буду. Иди к ним!

Плюнув на ступеньки, артур сбежал вниз, прямо в раскрытую дверь… И сам за собой дверь захлопнув.

Она сбросила по ступенькам вниз тяелый стол, который приметила еще в начале, и подперла дверь. Потмо схватила стасиков и выбежала из дома. Она подбежала к полю и закричала изо всех сил:

— Бегите! Бегите скорее!

Дети двинулись вперед медленно, потом — быстрей и быстрее. Она подбежала к машине — к счастью, ключ зажигания был в замке. Швырнула Стасиков на заднее сидение и поехала. Она выбила ворота. От удара машины о ворота ее отбросило назад. Искореженная стена из черного металла выглядела как выдернутый зуб…. В раскрытые ворота выбегали дети. Она выскочила из машины, схватила Стасиков и побежала по дороге за детьми.

Взрыв раздался почти сразу — оглушительный взрыв такой силы, что те, кто был позади, попадали на землю, а остатки забора выдернуло из земли, обрушив эту груду металла прямо на автомобиль. Вместе со Стасиками она упала вниз и покатилась по обрыву, к реке. Упали в камыши и остановились. Медленно поднялись на ноги. Стасики были целы. Она прижимала их к себе и плакала, и смеялась одновременно. И целовала, и смеялась, и гладила волосы, и заливала слезами остатки одежды, и рыдала во весь голос…. Потом они поднялись наверх, на дорогу. Дом представлял собой черные руины, огромный факел, сквозь который виднелись покореженные обломки…. Факел. В котором навсегда остались и Жуковская, и Олег Телаев, и Артур. Дом горел страшно, пламенем, которое нельзя было загасить. С клочьями черного дыма, уходящего в летнее небо…. Она обернулась, спустилась по склону к реке и, размахнувшись, быстро бросила пистолет в воду, перед этим тщательно вытерев его своим свитером. Потом вернулась на дорогу. Взяла Стасиков за руки и вместе с ними пошла по дороге, по направлению к Южногорску.

Глава 46

— Ты уже решила, чье предложение примешь? — спросила подруга, когда она вернулась на кухню. Облакотившись о шкаф, она пренебрежительно тряхнула головой (еще раз полюбовавшись про себя новой прической — модной короткой стрижкой) и улыбнулась:

— еще нет. Хотя… Впрочем, кажется, я уже остановилась.

— Только не говори, что ты идешь в районную поликлинику участковым педиатром! Это так на тебя не похоже!

— Почему?

— Ну… зарплата в 50 долларов раз в три месяца… Ходить по домам….

Она снова встряхнула волосами (снова — укдовольствие, ничего не могла с собой поделать), но уже не засмеялась. Подруга жила в одном мире, она находилась уже в другом. Между их мирами пролегла непроходимая пропасть, и с этим ничего нельзя было сделать. Что бы она не сказала — подруга не сумела бы понять. Да она и не хотела этого понимания. Наверное. Но ей не хотелось заканчивать эти отношения, которые согревали столько лет, так. Поэтому сказала:

— Я решу этот вопрос, когда вернусь из Германии.

Подруга кивнула:

— Стасикам повезло! Надеюсь, они поймут, чем тебе обязаны, когда вырастут!

В этот раз она не сдержалась:

— Обязаны? На самом деле это я обазана им!

Подруга хмыкнула:

— Еще бы, ты теперь знаменитость… Журналы, телевидение… Бесплатная операция в Германии… Неплохо так съездить за компанию, а?

Она промолчала — нечего было говорить, да и как-то не хотелось.

— Они знают, что им будут делать операцию? — сказала подруга.

— Про операцию они знают давно. Их готовила еще Света.

— Света! — снова фыркнула подруга, — да уж! Им явно повезло, что с ними теперь ты. Ты их хоть с того света вытащищь!

— Конечно. С ними все будет в порядке.

Они пмолчали. Подруга немного изменила тон.

— костик в восторге?

— Он за ними так трогательно ухаживает! Игрушки, лакомства… Он повзрослел сразу же, как только их выписали из больницы.

— Что они делают сейчас?

— Спят.

— Ладно. Мне пора идти. — подруга поднялась с места. Обернулась уже в дверях:

— Ты что, действительно оставишь их у себя?

— Оставлю. Все документы об усыновлении будут готовы перед поездкой. В эксренном порядке.

— Ну ты даешь! Ты это серьезно?

— Вполне.

— А что сказал Костя?

— Он всегда считал их своими. Особено теперь.

— Ты удивительная женщина! Я бы их отправила в детский дом, в какой-то хороший, частный….

— Я не отправлю. Они мои дети.

Подруга пожала плечами. Они распрощались как два равнодушных, чужих человека. С тех пор, как она привезла Стасиков и отнесла все добытые документы в иностранное информационное агентство, подруга изменилась, в каждом ее слова проскальзывали плохо скрытые раздражение и зависть. Когда арестовали Грабовского и закрылы «Инфомед», подруга сказала:» он же хорошо платил тебе столько лет! Зачем ты так?». Вообщем, подруга стала завистливой, злой и… другой. А может, просто она сама стала другим человеком. Они попали в разные миры, не соприкасающиеся друг с другом, и поэтому они говорили теперь на разных языках. С улицы послышался шум. Это подруга завела машину и медленно выезжала на улицу. Возвращалась в свой мир. Уезжала на время или навсегда? Она легонько провела рукой по лицу и вспомнила мирное дыхание троих детей, которые спали в соседней комнате. Стасики спали почти одинаково — на животе, обхватив подушку руками. Мирно горела тусклая ночная лампа. Мирная комната была точно такой же, какой она оставилаее много месяцев назад. С единственным исключением: теперь лампа горела всю ночь потому, что Стасики еще боялись спать в темноте. Комната до войны….. Она решительно села к столу и придвинула к себе стопку чистой бумаги…..

«Моя милая мамочка! Ты никогда не прочтешь это письмо, но оставить мою боль на бумаге — единственный способ поговорить с тобой. С никому не расскажу эту тайну. Закончив письмо, которое я не отправлю никогда, я сожгу его и встану из-за стола совершенно другим человеком. Человеком, чьи тайны навсегда умрут вместе с ним. Милая мамочка, у меня никого нет. Мне не с кем поговорить, да я и не могу рассказать…. Все это слишком серьезно и страшно. Но если я не выплесну все это тебе, меня просто разорвет изнутри! Мама, я спасла детей Светы. Я сделала все так, как она и просила. Я спасла их. Стасики будут жить, и даже больше того… Им сделают операцию в Германии бесплатно, и они будут здоровы. Пусть они будут оправданием Светкиной жизни. Ты бы радовалась, глядя на них. Мама, я могу говорить только с тобой. Так было всегда, и так будет. Никто не будет любить меня так, как ты, и никто никогда не поймет. Я не умела тебя ценить, я была слишком жестокой, самоурененной…. А мне хотелось столько раз, чтобы все было так же, как в детстве: две девчонки, самые близкие на свете сестры, крепко держащиеся за руки, бегут, смеясь, по лестнице, а дома нас ждешь ты. Я часто закрываю глаза и вижу все это, а потом….. потом не могу их открыть. Ты знаешь, почему я все это сделала, ты единственная, кто знаешь, и только с тобой я могу поговорить откровенно, только с тобой, а больше ни с кем. Я люблю тебя, мама. И я люблю Свету. Пусть там, в вечности, она найдет и получит прощение. То прощение, которое ей так трудно было бы получить на земле. Знаешь, что беспокоило меня больше всего, когда я узнала об исчезновении Стасиков? Странное поведение Светы! У нее не было вообще никакого поведения. Все говорили, что она спокойна, как айсберг, что она никак не реагировала на то, что Стасики исчезли, а ведь Света совсем не была спокойным человеком! Она была вспыльчивой, психованной, нервной, исупльсивной, настоящий черт в юбке! Фонтан эмоций, крики, слезы…. Ты помнишь, какую истерику закатывала она, если кто-то в доме случайно трогал какую-то ее вещь? Крики страсти, всплески эмоций…… Это я всегда была спокойным и рассудочным человеком. Холодным — как считал мой муж. Такое поведение сестры было очень странным для меня, ведь я знала ее, как свои пять пальцев! Но утверждать кому-то, что она не могла себя так вести, было просто смешно! Ведь никто ее не знал так, как я. Все окружающие объясняли поведение тем, что она — плохая мать, ей плевать на детей. И никто не задумывался, что Света была очень хорошей матерью! Ради Стасиков она пошла на все — так, как в самом начале она пошла на панель. Разгадка исчезновения Стасиков крылась в поведении Светы. Она ЗНАЛА, куда они исчезли, и знала, ПОЧЕМУ. В ПРЕДСМЕРТНОМ ПИСЬМЕ Света оставила мне все объяснение своей страшной истории. Она рассказала все в нескольких словах, теперь мне надо было объяснить их смысл. МОЛИТВА. В детстве я смеялась так над ней. Когда я делала что-то, а Света удивлялась, как у меня все получилось, я ехидничала: «как делала? Молилась!». На самом деле я упорно работала, действовала и никогда не полагалась на судьбу. С первого же слова «молитва» Света давала мне понять, что я должна действовать, действовать упорно и настойчиво, искать, а не сидеть, сложа руки. Я должна была действовать. ХИРУРГ. Света писала, что человек, через которого можно найти ключ к исчезновению детей — хирург. Хирург — где? В больнице? В «Инфомед»? В санатории? Разгадка была простой: хирург — травматолог в районной поликлинике, тот самый подчиненный Рыжей Сони, который доставлял ей столько неприятностей. Хирургом у Сони была женщина, а он был травматологом, но дело в том, что почти каждый травматолог при окончании интернатуры имеет двойную специализацию! Этот, по крайней мере, имел…. Он был хирургом — травматологом. Хирургом! Сейчас он уже арестован и больше не будет врачом — никогда, потому, что никогда не выйдет из тюрьмы. УЛИЦА. Он вышел на улицу за Светой, увидев ее в поликлинике, сам подстроил такое знакомство, но выбор Светы был не случаен, как не случаен был бы для него любой выбор женщины, имеющей детей. Кроме того, он наводил справки, досконально изучил всю историю Светы и прекрасно знал, что она из себя представляет. МАЛИНОВОЕ ВАРЕНЬЕ. С этим было посложней. С самого начала я не могла догодаться потому, что сама не слишком женственна, и не интересуюсь предметами женского обихода. А между тем… С чем может ассоциироваться такое словосочетание для женщины? Я очень долго думала, никак не могла понять, пока совершенно случайно мне не попался на глаза каталог косметики, в котором рекламировалась помада… Цвета помады «спелый виноград», «сливовый джем», «сочная вишня»…. «малиновое варенье». Косметика! Цвет из области косметики! Где можно купить косметику? В парфюмерном магазине! Света недого работала в парфюмерном магазине — для прикрытия! Кто владелец магазина, где работала Света? Жуковская! Отсюда прослеживается прямая связь…. Любовник Жуковской! АЛТЕЕВО. На карте не было ни одного места с таким названием. Ничего. На самом деле все было очень просто, детская игра. Стоило только переставить буквы… Однажды я села к столу с листком бумаги и бесконечно писала все эти слова, переставляя буквы, и у меня получилось: АЛТЕЕВО — ОТЕЛАЕВ! Олег Телаев! Значит, Олег Телаев причастен к похищению Стасиков. ДАЧА. Дети находятся на даче Олега Телаева. В его поместье, которое он скромно называет «дачей». Все было просто, когда с моих глаз упала пелена. Света указала мне всех, кто занимался похищением детей и был в руководстве (хирург — травматолог из районной поликлиники, он же владелец серой дорогой иномарки, Жуковская — следователь прокуратуры и Олег Телаев — один из самых известных и богатых людей в маленьком городке! Крупный бизнесмен, обеспечивающий работой большинство населения городска). И рассказала свою историю — о том, как однажды на улице она столкнулась с врачом районной поликлиники и ближе познакомилась с ним. Откуда бедный врач может взять такой дорогой автомобиль? Откуда у него деньги, чтобы так одеваться? Выследив мать — одиночку с двумя детьми, проститутку, живущую в общежитии, он познакомился с ней, стал ухаживать и однажды…. Однажды предложил ей работу. Мама, мне страшно. Почему Света занималась этим, как она могла? Мне страшно, мама — узнать все о своей родной сестре! Я не могу ее оправдать, но могу понять…. Должно быть, она была доведена до отчаяния: одна, без поддержки, без единого близкого человека, в чужом городе, с двумя крошечными детьми, в холодном общежитии без элементарных удобств, без копейки и без надежды на будущее…. Под угрозой в один прекрасный день умереть от голода вместе с двумя своими, никому больше не нужными, кроме нее, детьми…. Она мстила всем, чтобы дать Стасикам то, что она отнимала у чужих детей. Жизнь. Она стала работать вместе с Хирургом. Мама, сейчас я напишу страшную вещь, но это правда: Света помогала ему воровать чужих детей. Она забирала детей, оставленных без присмотра на улице, с собой, или уличных беспризорников…. Она раздавала открытки с клоуном детям, которые потом исчезали… Света была милой, обаятельной, она внушала доверие и дети безропотно шли с ней. В лапы к Хирургу, который, одурманив в машине, отвозил их на плантацию Олега Телаева, где дети должны были погибнуть. За свой первый заработок Света купила квартиру и собрала деньги на операцию детям в Германии. Она съэкономила на квартире, купив самую дешевую, ради этой операции. Она очень тесно общалась с хирургом и доверяла ему Стасиков, думая, что раз она в организации, то ее дети будут в полной безопасности. Хирург же пытался втереться к детям в доверие, давал им деньги, водил в клубы, на развлекательные детские мероприятия, но я то же время не стеснялся их избивать. Синяки на теле девочки были делом рук не Светы, а хирурга. Света же закрывала на это глаза, не зная о том, как сильно он их бьет. Почему Света отправила детей ко мне? Над ней зазвучал первый тревожный сигнал: с плантации сбежал Сережа Анкин. Этот мальчик. Живший по соседству, был пойман именно Светой. Ее рук дело…. Позже дети рассказали, как именно он бежал. Мальчика избили охранники за какую-то провинность и бросили в поле. Ночью он пришел в себя и перелез через забор. Куда еще мог прийти 5 — летний ребенок? Каким-то чудом он дошел до города и вернулся домой. Но умер на руках у матери, у которой в этот час были клиенты. Хирург, работая в районной поликлинике, узнал все это. Света перепугалась, что мальчик мог назвать ее имя матери, и отправила Стасиков ко мне. Она ждала ареста. Но мальчик не сказал. Он говорил только о клоуне — игрушке, которой заманивали несчастных детей. Света тогда для прикрытия работала в парфюмерном магазине Жуковской. Но Жуковская разоряется. И — следующая беда: убивает себя жена Телаева. Убивает, узнав, каким бизнесом занимается ее муж. Начинаются крупные неприятности в организации. Света решает спрятать детей в Германии под предлогом операции. Кстати, на две операции деньги она уже собрала. О том, что Света собирается увезти детей, узнают. Как? Способов много, хотя бы от хирурга — наверняка у него были знакомые в «Инфомед». Ведь сотрудничала же с организацией директор частного приюта! И Свете решают отомстить. К тому же после смерти мальчика Сережи Анкина Света решает выйти из организации. Наверное, потому, что одно дело — закрывать на что-то глаза, никогда не видя лично, и соверешенно другое — вдруг увидеть своими глазами. Особенно смерть ребенка. Итак, ей решают отомстить. Стасики играют во дворе, когда на своем сером автомобиле за ними приезжает Хирург и предлагает поехать с ним покататься. Узнав о Стасиках, Света абсолютно спокойна: это недоразумение, ошибка, ей немедленно их вернут. Она едет к хирургу, и, очевидно, он обещает ей вернуть Стасиков, но чтобы вернуть их с плантации, нужно время. Света покорно ждет — она не сомневается, что детей вернут, ведь она знает об организации столько, что хватит для их уничтожения…. Она не выходит из дома, ждет, когда привезут Стасиков, и в это время прячет уличающие важные документы в вазоны с цветами. Документы — ее козыри. Но детей не возвращают. К ней домой приезжает хирург. Что происходит между ними? Света понимает, что детей никогда не вернут, их украли намеренно. Стасики попали в тот самый ад, куда она отправляла других. Она убила их своими руками. Ее мучают угрызения совести. Но в то же время не оставляет надежда, что дети живы. Когда Хирург уходит, она пишет мне отчаянное письмо и становится на подоконник, сняв пояс с платья….

Глава 47. (Продолжение письма)

Самоубийство Светы — в это сложно было поверить, но в то же время это было именно так: Света убила себя сама. Она считала, что сама обязана себя покарать — и покарала. Итак, я осталась с ее письмом и надеждой на то, что дети живы. Хотя все вокруг старались уверить меня изо всех сил, что Стасиков больше нет. И первым странным моментом были цветы…. Исчезнувшие цветы из квартиры Светы — и вазоны в кабинете следователя Жуковской, по описанию соседки точь в точь как цветы моей сестры, из квартиры Светы. Зачем? И почему, когда я пришла к Жуковской опять, цветов уже не было? Это было очень странно! Мне пришло в голову, что в вазонах спрятано что-то важное, необходимое Жуковской, но она просто не успела их уничтожить — потому, что я приехала слишком внезапно. Она думала, что я вообще не приеду. Впоследствии она цветы уничтожила. Оказалось, что я права. В вазонах Света спрятала документы: жаль только, что я уже не узнаю, какие. Последующие действия следователя снова ставили меня в тупик. Почему так странно получилось с опознанием? Сначала разговор, потом, вдруг, звонок. Потом я получила ответ на свой вопрос. Жуковская спешила специально, чтобы я не успела встретиться со старухой соседкой Аллой Павловной! Но просчиталась: я успела с ней встретиться, и старушка сообщила мне про серую машину и про Светиных мужчин. И про эту серую машину я рассказала Жуковской…. Называть себя Аллой Павловной вместо Алевтины Павловны — не признак сумасшествия! Бедная женщина не была сумасшедшей. Просто она имела двоих детей, а не одного сына…. Нескольких, как она сказала мне вначале. Она не была сумасшедшей, ее сделали такой, купив документы. Ей нравилось имя Алла и она называла себя так — точно так же, как многие Прасковьи называют себя Полинами. Я поняла, что между Жуковской и старухой — соседкой есть связь тогда, когда выяснила все подробности о трех клиентах Светы. Соседка описывала мне троих мужчин. Но банкир никогда не был в ее квартире, она не могла его видеть! Значит, она просто знала, что такой банкир есть! И это сразу натолкнуло меня на мысль о тайных отношениях или родстве Жуковской и старушки. Ведь именно Жуковская дала мне адреса троих любовников Светы! Но какие могут быть тайные отношения между такими не подходящими друг другу людьми? Значит, родство. Я не ошиблась. Я просмотрела документы на инвалидность Аллы Павловны и позвонила ее лечащему врачу. И все выяснила. Жуковская была дочерью Аллы Павловны. Однажды мать случайно выяснила все о делах своей доченьки, выяснила, что та работает вместе со своим братом и попыталась вмешаться. Тогда Жуковская купила необходимые документы и сделала мать сумасшедшей. А еще раньше — фальшиво сделала себя сиротой. Узнав, как проболталась мне старуха, она велела брату ее убить и он убил, сделав смертельный укол. Инъекцию эту ему, конечно же, выдал хирург. Брат Жуковской (сын Аллы Павловны) выполнял ее грубые черновые поручения. С самого начала Жуковская поняла, что меня надо убрать. Она велела брату мне позвонить, представиться тайным другом Светы и вызвать в какое-то место, где она сможет меня показать. Я не даром торчала возле универмага. Меня показывали. Жуковская показала меня своему брату. Чтобы он меня убил. Жуковской повезло с местом убийства: банкир назвал мне адрес парфюмерного магазина, а потом, когда я ушла, перезвонил его владелице. Когда я шла в магазин, там меня уже ждал ее брат. В меня стрелял брат Жуковской. Его не успели арестовать. Когда в квартиру стали ломиться, он застрелился из того самого пистолета, из которого в меня стрелял. Кстати, машину Артура возле детского приюта тоже взорвал брат Жуковской, подложив бомбу. Он же травил нас газом в директорском кабинете. Двойная гарантия: газ плюс бомба в машине, чтобы не ушли. Ты спросишь: а как же первый взрыв машины Артура? И я отвечу тебе, мама, что это очень болезненная для меня тема: Артур…

В первый раз взрыв своей машины Артур организовал сам, чтобы насторожить отца и Жуковскую, создать переполох, чтобы отец подумал, что Жуковская охотится за сыном и подорвать такими мыслями их отношения. Взрыв был объявлением войны. Войны между Артуром и его отцом. Артур, сын Олега Телаева, единственный сын богатого бизнесмена и красавицы — китаянки, затеял войну и связался со мной, чтобы отомстить отцу и прибрать к рукам весь его бизнес, а потом, когда отец и жуковская попадут в ловушку, обвинить в их убийствах меня. Артур только догадывался о бизнесе отца, но не знал о нем в точности. Он страшно хотел заполучить этот тайный источник огромных денег! Его семья действительно погибла в Италии. После гибели матери он порвал с отцом все отношения, но деньги не давали ему покоя. Он тайно вернулся в Южногорск — и здесь нашел Свету. На самом деле он не любил Свету, не хотел на ней жениться и на Стасиков ему было глубоко плевать. Со Светой он вступил с отношения сначала как с проституткой, а потом выяснил, что она работает на тайный бизнес его отца. Убив себя, Света уничтожила все его планы хоть что-то выяснить. Он был в бешенстве! Но тут совершенно случайно на горизонте появляется сестра, я, и он понимает, что сестра Светы выведет его на след. Он следит за мной, мешает брату Жуковской сделать смертельный выстрел (наверное, стукнул его по руке, подкравшись незаметно), втирается ко мне в доверие и начинает мне помогать. На самом деле Артур был мне подозрителен потому, что было несколько странных моментов. Он говорил о любви к Стасикам, но никогда не приходил к Свете домой, ведь соседка — старушка его не описывала! Я это хорошо запомнила. Первая ложь. Вторая: он был прежде в поселке Красново, и не раз, но не признался, почему. Мне рассказала соседка о том, что Артур часто приезжал в эти края. И он сам говорил об этом. К тому же, он слишком хорошо ориентировался в Красново, и не мог это крыть. На самом деле, узнав о плантации наркотиков, он пытался ее найти. Он приезжал в Красново искать плантацию — потому, что поселок был окружен полями. Он искал, но не нашел. И третья ложь: ночной клуб «Арлекин». На машине меня никто не пытался сбить. Просто воспользовавшись появлением машины в переулке, Артур прыгнул на меня и разыграл эту комедию. Он хотел напугать меня, показать, что за мною охотятся, чтобы потом, на фоне всеобщих врагов, я могла больше ему доверять и во второй раз не поперлась в клуб. Артур не признался, что он владелец клуба. Он сделал это по веской причине. Дело в том, что владелец клуба не может не знать о том, что в клубе предлагают услуги детской проституции и что ночью там выступают дети. Никто не станет рисковать, занимаясь такими вещами без согласия владельца, это ясно и ребенку! Значит, изначально Артур был подлец. Узнай я, что он — владелец клуба, я сразу поняла бы его сущность, поняла бы, что он все врет, что на детей ему плевать, а он это не хотел. Убийство же отца и Жуковской он планировал заранее, но, когда на плантации появилась я, он решил не убивать меня, а использовать в качестве козла отпущения. Это уже потом, увидев, что я нашла Стасиков, все-таки решил убить… Что касается меня, то я действовала инстинктивно, когда подсыпала снотворное и решила от него сбежать. Я все время чувствовала, что мне нужно избавиться от этого человека, мне страшно хотелось это сделать. Я испытывала от его присутствия какую-то смутную игрозу, и никак не могла ее объяснить. Как выяснилось впоследствии, я не ошиблась. Как только я вернулась в квартиру Светы, оставив Артура в Красново, я поняла всю его ложь. За квартирой никто не следил и никто туда не слезал — Артур намеренно меня обманывал! Никто не рылся в моих вещах, все было так, как я оставила сама. Артур врал. Чтобы я осталась с ним, боялась уходить, и тогде ему было бы гораздо легче следить за мной. По его замыслу, я должна была все время находиться рядом… Артур был страшным человеком, и с его помощью Стасиков я не смогла бы найти. Остальное ты знаешь. Артур, его отец Олег Телаев и Жуковская погибли. Стасики здесь. Я чувствую себя опустошенной, потеряв один мир, а другой так и не сумев найти. Но Стасики здесь, рядом, и это вселяет надежду, значит, все было не напрасно. Как там говорила Жуковская? Надежда — ветчина бедняков».

Дверь скрипнула за спиной. Она оторвалась от листка бумаги. На мгновение все тело покрылось безудержной липкой дрожью, но она быстро отогнала от себя темную тень. Она обернулась. В комнату робко, боком, входила девочка, ее маленький Стасик. Путаясь в длинной ночной рубашке, она неуклюже переставляла босые ноги. Остановилась на середине комнаты.

— Я не могу заснуть… Мне холодно… Ты споешь мне песенку, мама?

Эпилог

Когда в окне погас свет, человек в длинном черном пальто криво усмехнулся и бросил в лужу только начатую сигарету. Мелкий дождь прекратился. Человек зябко поежился, запахивая длинные полы своего черного пальто. Полы пальто были забрызганы грязью, но он не обращал на это внимания. Он так долго стоял напротив окон квартиры, что ему было все равно. Он знал: черные волосы и черное пальто сделают его похожим на темную тень. Он видел все: как садилась в машину подруга, уезжая из дома, как женщина что-то долго писала за столом, как в комнату в ночной рубашке вошла девочка, как женщина, встав из-за стола, подошла к девочке, опустилась на колени и они крепко обнялись, как вместе с девочкой женщина вышла из комнаты… Потом ее долго не было, а потом, вернувшись в комнату, она сжигала над пепельницей уже написанное письмо. Он догадался, что это письмо, по тому, как нервно женщина сжимала свои губы, по тому, как явно не хотела сжигать этот листок. Это воспоминание снова вызвало на его губах насмешливую, кривую улыбку. Чтобы лучше видеть, он снял свои черные очки. Он мог их не надевать: ночью никто не смог бы разглядеть на его лице страшные шрамы. А днем он старался не выходить. Очки лежали в кармане пальто — бесполезные, как воспоминание из прошлой жизни. Когда погас свет в комнате, человек в длинном пальто развернулся и пошел вниз по улице, тяжело переставляя ноги, словно недавно научился ходить. Мрачный силуэт отражался в свежих лужах на мостовой, скупо освещенных тусклыми ночными фонарями.

КОНЕЦ.

Content

Ирина Лобусова
Ветчина бедняков

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47. (Продолжение письма)

Эпилог