Корсары Таврики

Александра Девиль

К великому прискорбию всех сотрудников издательства, во время подготовки этого романа к печати пришло трагическое известие — Александры Девиль не стало...

Пусть ее книги, любимые многими читателями, послужат светлой памяти ее таланта.

Часть первая

Марина и Донато

Глава первая

1385 год

Примавера заливалась звонким колокольчиком, когда Роман, ее младший братишка, смешно подпрыгивая, пытался дотянуться до игрушечной лошадки, которую девочка нарочно поднимала высоко над головой. Примавере шел пятый год, а Роману не было еще и трех, и сестренке нравилось показывать ему свое старшинство. Впрочем, не только с младшим братом, но и с детьми, которые были старше ее, она во всех играх привыкла командовать. Да и у взрослых Примавера умела добиться своего любыми способами, а если что было не по ней, начинала громко кричать, топать ногами и пару раз даже пыталась убежать из дому.

Эта девочка родилась на удивление крепкой, здоровой и резвой, несмотря нате страшные потрясения, которые пришлось пережить ее матери во время беременности.

Наблюдая за игрой своих детей, Марина с материнской гордостью думала о том, что редко кому судьба дарит таких красивых и смышленых детей, как Примавера и Роман.

А недавно молодая женщина почувствовала, что ждет третьего ребенка. Она хорошо запомнила тот яркий солнечный день, когда, убедившись в своей беременности, сказала об этом мужу. Обрадованный Донато тут же подхватил жену на руки и с возгласами ликования побежал вдоль морского берега, а Марина хохотала совсем как девчонка, а не знатная дама, мать двоих детей и хозяйка поместья Подере ди Романо. Потом, придя в себя после бурного порыва радости, супруги обратили внимание, что находятся вблизи тех мест, где, как следовало из прочитанной Донато древней рукописи, много столетий назад потерпел крушение римский корабль и спаслись только двое — епископ Климент и его овдовевшая в тот же день дочь Аврелия[1], а вместе с ними было спасено христианское сокровище, которое они спрятали в таврийских горах. В Таврике Аврелия родила сына Маритимуса, и он стал, согласно семейной легенде, основателем римского рода Латино, к которому принадлежал и Донато. Пещера, где было спрятано сокровище, оказалась настоящим местом силы и, словно рука провидения, соединила судьбы столь разных людей, как римлянин Донато и славянка Марина, рожденная в Киеве, но с детства живущая в Кафе[2].

Морская бухта, близ которой в глубокой древности начиналась история, словно предопределившая встречу Марины и Донато, навеяла супругам мысль назвать своего третьего ребенка, если это будет мальчик, Климентом, если девочка — Аврелией.

— Аврелия... — прошептала Марина, положив руку на живот.

Почему-то она была уверена, что родится девочка.

Молодая женщина сидела на скамейке под деревом в саду имения Подере ди Романо, располагавшегося к востоку от Сурожа[3], в живописной долине среди лесистых гор и причудливых скал. Это имение Донато купил, когда нашел древнее сокровище, тайну которого доверил только Марине.

Дети резвились на садовой лужайке, окруженной деревьями, и солнечные блики, пробиваясь сквозь зеленую и местами пожелтевшую листву, скользили по их маленьким фигуркам и разрумянившимся личикам. Сентябрь был теплым, как тогда, шесть лет назад, когда Марина впервые увидела Донато в аптечной лавке Эрмирио...

Ясный солнечный день и нежный детский смех располагали молодую женщину к умиротворенному созерцанию, и лишь одно темное пятнышко подспудно всплывало в ее памяти, омрачая тихую радость. Она не сразу поняла причину этой небольшой, но досадной тревоги, а когда разобралась, то сказала сама себе: какие пустяки, не стоит даже думать о подобном!

И все же неприятное чувство осталось у нее после вчерашнего появления в доме странствующего монаха с угрюмым лицом и колючим взглядом.

Пользуясь невольным уважением слуг к духовному сану, он беспрепятственно взошел на порог и попросил растерявшуюся служанку Агафью показать комнату хозяев, потому что он-де желает их благословить. Славянка Агафья, хоть и была первой помощницей Марины, да к тому же довольно бойкой женщиной, внезапно смутилась и отступила перед странным пришельцем. Неизвестно, куда бы он направился дальше, если бы Марина в этот момент не вышла из своей комнаты, оказавшись с ним лицом к лицу. Он был одет в рясу монаха-доминиканца, и она, поприветствовав его, спросила на латинском наречии:

— Что вам нужно, падре?

— Я странствующий паломник и получил наказ благословлять все гостеприимные дома, какие встретятся мне на пути. Сейчас я хочу прочесть молитву за этот дом и его хозяев.

Монах говорил с благостной улыбкой, но его глаза при этом оставались колючими и смотрели так, что у Марины сразу появилось желание поскорее избавиться от незваного гостя. Вначале она хотела сказать ему, что исповедует христианство греческого обряда и не нуждается в благословении монаха-католика, но потом передумала. Донато не нравилось, когда кто-то подчеркивал, что у них с женой разная вера. В Кафе нередки были браки между латинянами и православными, но обычно жены после венчания принимали веру мужей. Однако в семье Донато и Марины этого не произошло, каждый остался при своей вере. Только Марине пришлось смириться с тем, что их с Донато дети будут католиками. Так полагалось по законам генуэзской республики, во владения которой входила Кафа.

Марина промолчала, а монах принялся шептать молитвы и креститься, при этом глаза его беспрестанно бегали по сторонам. Молодая женщина обратила внимание, что лицо у монаха жесткое и обветренное, словно он и вправду провел долгое время в дороге. Едва дождавшись, когда он закончит молитву, она велела Агафье выдать страннику десять аспров[4] и накормить. Монах взял деньги и тут же спросил:

— А где хозяин этого дома? Я хотел бы благословить и его.

— Моего мужа сейчас нет в имении, он уехал в Кафу по делам службы, — сухо ответила Марина. — Угодно ли вам пройти в столовую и поесть?

— Нет, дочь моя, я пока не голоден. Но пусть служанка даст мне в дорогу хлеба и сыра.

Марина со вздохом облегчения рассталась с неприятным ей гостем, а он напоследок пробуравил ее цепким взглядом своих маленьких, но выразительных глаз.

Лишь после его ухода она подумала о том, что даже не спросила имени пришельца. Впрочем, это ее совершенно не интересовало. А еще ей вдруг вспомнилось, что Донато рассказывал о булле папы Урбана VI, в которой предписывалось «Магистру ордена доминиканцев назначить специального инквизитора для Руси и Валахии, дабы “искоренять заблуждения”». Марине пришло в голову, что, возможно, этот пришлый монах-доминиканец — один из тех, кого прислали в дальние земли, чтобы переманивать православных в латинскую веру. Она также вспомнила, что отец Панкратий и отец Меркурий, кафинские священники греческого обряда, говорили, что латинянам удалось склонить на свою сторону литовского князя Ягайло и он принял католичество, объединив Литву с Польшей[5]. Ради этого юную польскую королеву Ядвигу заставили стать невестой Ягайло, хотя всем было известно, что она любит своего прежнего жениха — молодого красавца Вильгельма Австрийского.

Марину не слишком занимали тонкости религиозных интересов, и она вскоре перестала думать о странствующем монахе, но неприятный осадок на душе все-таки остался.

Отогнав это темное облачко, она снова улыбнулась и шутливо погрозила пальцем Примавере, продолжавшей дразнить братишку, который уже насупился, готовясь удариться в плач.

И в этот момент Марина вдруг обнаружила, что не она одна наблюдает за игрой малышей: возле садовой ограцы стояла женщина и пристально смотрела на Примаверу и Романа. Темный плащ с накинутым на голову капюшоном и посох в руке делал ее похожей на паломницу, и Марина с невольной досадой подумала: «Что за нашествие в наш дом? Вчера — монах, сегодня — эта странница». Но тут женщина откинула капюшон на плечи, и Марина, вглядевшись в ее лицо, воскликнула:

— Зоя!.. Неужели это ты?

Да, это была ее давняя кафинская подруга Зоя, дочь грека-судовладельца и сурожской славянки. Последний раз Марина видела Зою более четырех лет тому назад в Суроже, когда возвращалась с Донато из Мангупа в Кафу. Зоя же тогда не увидела свою подругу, потому что пребывала в подавленном состоянии и не замечала никого вокруг, а Марине в тот момент нельзя было обнаруживать себя, поскольку они с Донато хранили в тайне свою поездку. Впоследствии, вернувшись в Кафу, Марина узнала, чем была вызвана столь глубокая печаль обычно веселой девушки. Оказывается, Зоя давно любила кафинекого красавца Константина и даже, презрев строгости воспитания, отдалась ему, но он все равно женился не на ней, а на Евлалии, дочери генерального синдика[6] и богатой наследнице. Тогда Зоя решила отомстить ему и в день его венчания явилась к церкви в черном платье и бросила под ноги новобрачным черные бумажные цветы. Она омрачила им свадьбу, но тем самым и себя опозорила, и родители отправили ее к тетке в Сурож. А для Марины в этой истории было обидным то, что Зоя скрывала от нее свои отношения с Константином, хотя завидный кафинский жених нравился и самой Марине, в чем она не раз признавалась подруге, которая даже давала ей советы. Но после встречи с Донато Константин перестал интересовать Марину, а потому ревности к Зое, как и к Евлалии, она не испытывала.

Что сталось с Зоей после ее отъезда в Сурож, Марина толком не знала, хотя слышала, что девушку вроде бы выдали замуж за какого-то вдового купца.

И вот теперь Зоя стояла перед ней — усталая, подурневшая, в блеклой одежде. Ее голос, прежде звонкий, прозвучал глухо и уныло:

— Какие у тебя славные дети, Марина. И ты по-прежнему хороша.

Подруга не льстила: Марина и вправду была красива, как в юности, только красота ее, прежде похожая на полураскрытый бутон, теперь обрела женственную прелесть пышной розы. Глаза цвета морской волны были такими же лучистыми, как раньше, но во взгляде появилось мудрое спокойствие уверенной в себе женщины. Из-под красиво повязанного шелкового платка выбивалось несколько золотисто-русых локонов, придавая легкую игривость ее нежному лицу с тонким румянцем.

— А меня, наверное, трудно узнать, — вздохнула Зоя.

— Ну почему же? Я ведь тебя узнала! — В невольном порыве Марина вскочила и обняла подругу своих юных лет, ощутив запах пыли от ее одежды. — Как же мы давно не виделись! Где ты жила все это время, почему не приезжала в Кафу?

— Я жила утетки, а потом в доме мужа... если это можно назвать жизнью, — поморщилась Зоя. — Но быстро обо всем не расскажешь... Можно мне остановиться передохнуть у тебя в имении? Я шла пешком от самого Сурожа...

— Конечно, зачем спрашивать?

В этот момент Роман заплакал, топая ногами, и Марина прикрикнула на дочь:

— Вера, перестань дразнить братика, успокой его!

Марина и ее мать Таисия часто называли девочку «Вера» — такое звучание для них, славянок, казалось более привычным, да и Примавере было проще произносить свое уменьшительное имя, чем полное. Подошла Агафья, и Марина, утихомирив Романа, поручила ей заняться детьми, а сама повела Зою в дом.

— Первым делом, подруга, отдохни, поешь, а после обо всем поговорим. Ведь столько разного случилось за пять лет!..

Зоя не возражала и пошла к дому вслед за Мариной, опираясь на посох, как странница. Было видно, что длинная дорога до крайности ее утомила.

Дом, когда-то купленный Донато у местного купца, был за эти годы значительно улучшен, дополнен пристройками для слуг и гостей. Обширный сад имения украшали цветники, изящные беседки, фонтан и каменный каскад, по которому стекал ручей. Зоя только успевала смотреть по сторонам, а войдя в дом, была удивлена роскошью внутренней обстановки, непривычной для дочери кафинского купца средней руки. С восхищением и завистью взирая на резную мебель красного дерева, дорогие ковры, ларцы, инкрустированные перламутром, серебряные подсвечники, венецианские вазы и зеркала, она воскликнула:

— А я думала, что такая красота бывает только в латинских странах! Наверное, твой муж богат?

— Донато получил неплохое наследство от родичей, — уклончиво ответила Марина. — А еще имение приносит доход, а также служба у консула.

— А кем он служит? Тоже синдиком, как отец Евлалии? — При воспоминании о сопернице хмурая складка пролегла у Зои между бровями.

— Нет, Донато никогда бы не стал чиновником-крючкотвором, это не его натура. Он был военным советником еще при консуле Джаноне дель Боско и до сих пор таковым остался.

Нынешний консул Бенедетто Гримальди сейчас озабочен строительством городских укреплений и вызвал Донато в Кафу. — Поймав завистливый взгляд подруги, Марина слегка улыбнулась: — Поверь, счастье не в богатстве и не в чинах. Можно в роскоши страдать, а можно и в бедной хижине жить счастливо и в согласии с самим собой.

— Ну, это так обычно говорят, чтобы утешить неудачников, — пробормотала Зоя. — Вот у тебя-то, кажется, все есть: любимый муж, дети, да еще и богатство в придачу.

— Поешь, отдохни, и настроение твое сразу поднимется, — посоветовала ей Марина.

Вошла повариха — гречанка Текла, поставила на стол перед гостьей миску с кашей, блюдо с пирогами и кувшин молока.

Одновременно с ней в комнату вбежали запыхавшиеся Примавера и Роман. Марина увела их в детскую комнату и принялась в очередной раз мирить. Впрочем, ссоры малышей были несерьезны; на самом деле брат и сестра обожали друг друга и любили вместе играть, несмотря на разницу в возрасте. Прическа девочки растрепалась, и Марина принялась расчесывать и заплетать ее густые пышные волосы такого же темно-каштанового оттенка, как у Донато. А вот глаза дочери были цвета морской волны, как у Марины. В правильных чертах лица девочки уже сейчас угадывалась будущая красота, в которой римская четкость преобладала над славянской мягкостью. А Роман во всем был похож на отца, а не на мать, и черные глаза свои унаследовал от Донато.

Поправляя детям одежду, Марина убедилась, что медальоны под их рубашечками на месте. Это Донато решил, что его дети должны носить на шее одинаковые золотые медальоны, с внутренней стороны которых будут выгравированы их имена. В нем жила какая-то почти мистическая вера в силу вещей, изготовленных из древнего золота таврийской пещеры.

После обеда Марина и Зоя уединились в дальней комнате для сокровенного разговора. Вначале Зоя рассказывала о своей опрометчивой любви к Константину и даже покаялась, что скрывала отношения с ним от подруги, которая в то время и сама была влюблена в кафинского красавчика.

— Я понимаю тебя, Зоя: ты хотела быть умнее и удачливее меня, — слегка улыбнулась Марина. — Все мы в юности бываем самонадеянны и тщеславны. Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Моя влюбленность в Константина растаяла, когда пришла любовь к Донато.

— Я тоже больше не люблю Константина! — с жаром воскликнула Зоя. — Нет, я его ненавижу! Способен ли он кого-нибудь любить, кроме себя? Ведь на Евлалии женился из корысти!

— Но, по слухам, расчет его оказался не слишком правильным, и они с Евлалией живут совсем не счастливо и не очень богато. К тому же у них нет детей.

— Значит, жизнь отомстила ему за меня, — горько усмехнулась Зоя. — Но и я наказана за грехи, к которым меня привела моя доверчивость и глупость.

Марина с грустью посмотрела на подругу. Лицо Зои, когда-то миловидное, теперь казалось увядшим, глаза потускнели, а черные волосы, утратив пышность, слипшимися прядями падали на плечи.

— Но что с тобой случилось за это время? Ты словно пережила какое-то несчастье.

— Так оно и есть, — прерывисто вздохнула Зоя. — Более того: я убежала из дому, потому что моя жизнь стала невыносимой. Пока я жила у тетки, мне тоже приходилось несладко от вечных упреков, но это еще можно было перетерпеть. А потом, когда меня выдали замуж за этого человека, за это чудовище...

— Да, я что-то слышала о твоем замужестве. Будто бы тебя выдали за какого-то вдовца. Наверное, он старик?

— Он не молод и не стар. Но лучше бы он был глубоким стариком, это бы еще куда ни шло! Но он оказался злым, жестоким, грубым и жадным. Он с первого же дня начал попрекать меня тем, что не берегла свою честь до замужества, говорил, будто я ему обязана по гроб жизни за то, что прикрыл мой стыд, хотя ведь заранее знал мою историю и не постыдился же взять за мной приданое. И потом дня не проходило, чтобы он не придирался ко мне, не бранил, а часто и поднимал на меня руку. Пожаловаться родителям я не могла, потому что он никого не принимал в своем доме и меня никуда не пускал. Через какое-то время он вроде бы утихомирился, но потом начались новые упреки: почему я не беременею? Он кричал, что в бесплодии я сама виновата, что, дескать, на истоптанной тропе трава не растет. Хотя ведь у него и от первой жены не было детей — видно, сам бесплоден. Думаю, что и жену свою первую он довел до могилы. А еще он обзывал меня бездельницей и так скупо выдавал мне деньги на хозяйство, что их едва хватало на еду, а одежда моя за это время совсем прохудилась и истрепалась. Притом же до меня доходили слухи, что он не жалеет денег на подарки гулящим девкам, которые его ублажают. В общем, терпение мое иссякло, и на днях, после очередной безобразной ссоры я решила: все, с меня хватит, я убегу от него! Конечно, мне и раньше приходила мысль о разводе, но он грозился, что не потерпит такого позора и живой меня из дома не выпустит, а если все же убегу, то найдет меня из-под земли.

— Но ты же могла попросить защиты у своих родителей?

— Нет, они боятся перечить ему и боятся огласки. Ведь у меня есть еще две младшие сестры, и, если бы я убежала от мужа в родительский дом, это бросило бы тень на их доброе имя. Нет, у родителей я не могу просить пристанища... разве что на несколько дней. Но родительский дом — это первое место, где муж будет меня искать... — Зоя замолчала, опустив голову.

— А как ты оказалась здесь, в Подере ди Романо? Просто случайно зашла по дороге?

— Нет, я слышала, что хозяин этого имения женат на Марине Северской из Кафы. — Зоя бросила на подругу быстрый, осторожный взгляд. — Знаешь, Марина... я хочу тебя попросить, чтобы ты разрешила мне пожить немного в вашем имении... если, конечно, твой муж не будет против. Здесь меня уж точно никто не вздумает искать.

— Пожалуйста, живи сколько нужно. Я все объясню Донато, и, думаю, он не только не будет возражать, но и поможет тебе обратиться к консулу, чтобы призвал к ответу твоего обнаглевшего мужа.

— Нет, этого не надо!.. — испуганно воскликнула Зоя. — Я не хочу, чтобы в Кафе из-за меня разразился скандал, поползли слухи...

— Но ведь надо как-то все решить. Ты же не можешь вечно скрываться, рано или поздно твой муж узнает, где ты.

— Да, я понимаю, что жить в бегах — это не выход. Но лучшим и единственным выходом для меня была бы смерть моего супруга. — Зоя помолчала, искоса поглядывая по сторонам, потом пробормотала словно про себя: — О, если бы у меня были деньги, я, кажется, наняла бы убийцу, чтоб избавиться от этого чудовища...

— У тебя опасные мысли. — Марина покачала головой. — Смотри, не высказывай их никому, кроме меня. Ведь если твой муж и вправду умрет насильственной смертью, на тебя сразу упадут подозрения.

— В том-то и дело. Если бы я этого не боялась, то уже давно бы его отравила. Но теперь, когда меня нет в Сугдее, а он вдруг умрет — я ведь буду вне подозрений. Разве не так?

— Ты все больше меня удивляешь, — развела руками Марина. — Раньше никогда бы не подумала, что ты можешь замыслить убийство.

— Я и сама этого не знала за собой, — вздохнула Зоя и вдруг, резко повернувшись к Марине, вперила в нее острый взгляд внезапно загоревшихся глаз. — А разве тебе ни разу в жизни не хотелось кого-нибудь убить? Разве не было таких людей, которые мешали тебе, стояли на твоем пути и ты хотела от них избавиться?

— Нет, пока Бог миловал. Не я, а меня хотели убить, я же только защищала свою жизнь. — Марина встала, не желая продолжать неприятный разговор. — Отдохни, Зоя, помолись, успокой свою душу. Может, уже завтра мы что-нибудь придумаем.

— Придумать здесь ничего нельзя. Выход только один, но мне он пока недоступен. — Зоя встала вслед за подругой. — Прости, что озаботила тебя. Но я постараюсь, живя в имении, быть тебе полезной. Могу, например, присматривать за твоими малышами. Я люблю детей, а своих у меня нет.

— Хорошо, твоя помощь будет кстати. Примавера и Роман такие неугомонные, сладу с ними нет. А весной, дай Бог, и третий малыш появится. Пойдем, отведу тебя в комнату для гостей, ты в ней будешь жить. Агафья принесет тебе одежду и все необходимое.

Пристройка, в которой располагались три комнаты для гостей, была с тыльной стороны дома и выходила окнами в сад. Когда Марина привела подругу в предназначенную ей комнату, Зоя даже всплакнула, растрогавшись:

— Спасибо тебе, Марина, за твою доброту. Я боялась, что ты обижаешься на меня за прошлое. Так уж получилось, что я твои признания о чувствах к Константину выслушивала, а сама тебе ни в чем не признавалась. Ты уж прости, это я по молодости, по глупости так себя вела.

— Да я и думать о том забыла, — улыбнулась Марина. — И к Константину у меня не было серьезных чувств, одна лишь полудетская влюбленность. Я это поняла, как только встретила Донато.

— Ну, слава Богу, что нет между нами никаких обид, — прошептала Зоя, устало опустившись на лежанку в углу. — Спасибо тебе за все.

— Отдыхай, а завтра с утра подумаем о твоем будущем.

Когда Марина вышла из пристройки, ей показалось, что между деревьями в глубине сада мелькнула темная фигура в плаще с капюшоном. «Еще один монах?» — с досадой подумала молодая женщина, но, присмотревшись, поняла, что ее взор могли обмануть подвижные тени от деревьев, которые в свете закатных лучей были особенно темными и резкими.

На мгновение она опять ощутила смутную тревогу, которая, впрочем, быстро сменилась грустными размышлениями о судьбе Зои. Марина даже мысленно укорила себя за то, что копается в своих собственных беспричинных тревогах, в то время как ее давнишняя подружка так несчастна и нуждается в помощи.

Обойдя вокруг дома, она подозвала к себе верного слугу Энрико и велела ему на всякий случай осмотреть сад и ближайшую рощу — не затаились ли там какие-нибудь подозрительные люди. Также сообщила, что в доме остановилась гостья, о которой никому постороннему не следует знать. Энрико отвечал за охрану имения, и под его началом находилось несколько бывших генуэзских солдат, выполнявших в Подере ди Романо роль сторожей и телохранителей.

Поговорив с Энрико, Марина уже собиралась идти в дом, но тут вернулся Гермий, управитель имения, который ездил осматривать пастбища и виноградники. Обычно Гермий докладывал обо всех делах Донато, но в отсутствие мужа Марина сама расспросила управителя, все ли спокойно в деревнях и на окрестных дорогах. Степенный Гермий, в отличие от быстрого Энрико, говорил неторопливо, обстоятельно и порой казался Марине немного нудным, но для роли управителя очень подходил. Готолан[7] по происхождению, Гермий был грамотным человеком и, рано оставшись сиротой, жил при монастыре, где научился письму, счету и ведению хозяйства. Лихолетье татарских набегов и распрей лишило его пристанища и крыши над головой, заставило скитаться, но в конце концов деловая смекалка помогла ему устроиться в жизни, и он вел сначала мелкие торговые дела, потом служил в имении сугдейского купца, а после перешел к Донато, быстро оценившего способности и аккуратность нового управителя. Римлянин знал, что любое поручение, данное Гермию, будет исполнено точно и в срок. Ради этих его качеств Донато порой закрывал глаза на излишнюю жесткость Гермия в обращении с работниками.

Убедившись, что все слуги на месте и за порядок в имении нечего опасаться, Марина могла со спокойной душой отправиться на ночлег.

Вечерний сумрак постепенно окутывал землю, и в доме служанка-татарка уже зажигала светильники. Войдя в комнату к детям, Марина вместе с Агафьей принялась укладывать Примаверу и Романа в постели, но малыши, разгулявшись вечером, капризничали и долго не засыпали.

— Ничего, завтра у них уже появится новая няня, она поможет справиться с этими сорванцами, — сообщила Марина.

— Новая? Это та нищенка, которую ты оставила на ночлег? Знаешь, госпожа, она мне показалась странной...

— Агафья, запомни: она не нищенка, а моя давняя подруга, девушка из уважаемой кафинской семьи. Просто сейчас она попала в затруднительное положение и должна скрываться от лихих людей. Я дала ей пристанище в своем доме, а она обещала отплатить мне верной службой,

— Хорошо, если так, — вздохнула Агафья. — Пусть поможет, лишь бы не мешала.

Пользуясь особым расположением хозяйки, Агафья иногда позволяла себе высказываться с грубоватой прямотой.

Дети наконец уснули, и, поцеловав их на ночь, Марина оставила с ними Агафью, а сама отправилась ночевать в соседнюю комнату. Это была их с Донато супружеская спальня, которая сейчас, в отсутствие мужа, показалась Марине темной и одинокой. Молодая женщина мысленно упрекнула себя за ночные страхи, словно вернувшиеся из детства, и, поставив на прикроватный столик свечу, подошла к окну. Небо еще не совсем потемнело, даже просматривались вдали очертания гор. Имение Подере ди Романо располагалось в получасе ходьбы от моря, и днем из окна дома открывался красивый вид на прибрежную долину.

Марина вспомнила тот уже далекий вечер, когда они с Донато, убедившись, что древнее сокровище действительно существует, возвращались в Кафу и заночевали в этом доме, тогда еще пустом и недостроенном. Здесь была их первая ночь любви, любви в то время грешной и запретной, — ведь они не могли стать супругами, потому что в Италии у Донато оставалась жена, с которой его обвенчали обманом и от которой он сбежал наутро после венчания.

Приоткрыв окно, Марина подставила лицо прохладному вечернему ветерку. Воспоминания наплывали на нее то легкими облачками, то мрачными тучами. Здесь, в этом доме, в этом поместье, когда оно уже стало собственностью Донато, она жила как хозяйка и как невенчанная жена любимого мужчины, не думая о кривотолках, которые могли запятнать ее доброе имя. Здесь Марина почувствовала, что ждет их с Донато первенца. Но именно в тот день, когда она собиралась сообщить любимому эту весть, в дом явилась нежданная гостья. Эта женщина приехала издалека, из самой Генуи, чтобы вернуть себе мужа и отомстить сопернице. Чечилия Одерико и ее брат Уберто попытались хитростью, а потом и силой увезти Марину с собой, чтобы продать в унизительное рабство. Им не удалось это сделать лишь благодаря тому, что вовремя вернулся Донато, но все же Чечилия, даже падая в пропасть, успела нанести сопернице почти смертельный удар. Вряд ли Марине удалось бы выжить, если бы не помог знахарь и горный чародей Симоне. Но и Донато расплатился за помощь Симоне, рискуя жизнью.

А после всех испытаний, после возвращения Донато из далекого опасного пути, после того, как они наконец обвенчались, поместье Подере ди Романо стало их счастливой гаванью, которая с каждым годом хорошела. Здесь родились Примавера и Роман, здесь Марина собиралась родить и третьего ребенка. А ведь раньше, в пору легкомысленной юности, она думала, что никогда не променяет шумную пеструю Кафу на какое-нибудь тихое загородное поместье.

Теперь же Марина ездила в Кафу лишь затем, чтобы навестить свою мать и младшего брата, да еще на городские торги и праздники, а Донато бывал в городе несколько чаще, выполняя обязанности советника консула.

Подумав о Кафе, Марина тут же вспомнила последний городской праздник, после которого произошла их первая с Донато серьезная ссора. Молодая женщина и раньше по некоторым признакам предполагала, что ее муж ревнив, но три месяца назад убедилась в этом слишком чувствительно.

Случилось так, что во время праздничного гуляния Донато отвлекся на разговор со знакомым купцом из Генуи, а Марину в этот момент пригласил танцевать Константин и во время танца принялся нашептывать ей на ухо какие-то любезности, от которых она со смехом отмахивалась, не слушая. И вдруг смех ее резко оборвался, потому что она увидела перед собой горящие гневом глаза Донато. Он схватил Марину за руку и, оттолкнув от нее Константина, глухим от сдерживаемой ярости голосом произнес:

— Не смей так вольно вести себя с моей женой! Это никому не позволено, а тем более — тебе!

Константин явно опешил от такого напора, но, стараясь сохранить свое лицо и не показать себя трусом, задиристо спросил:

— Почему же мне тем более?

— Потому что слава у тебя плохая, и я не хочу, чтобы тень этой славы упала на мою жену!

И, отодвинув плечом растерявшегося Константина, Донато ушел, уводя за собой Марину. Константин не решился связываться с римлянином, который был известен в городе как хороший боец, побывавший в прошлом и корсаром, и кондотьером.

Дома, едва оставшись с Мариной наедине, Донато набросился на нее с упреками:

— Что, не смогла удержаться и не полюбезничать с предметом своих девичьих грез? Может, он и свидание тебе назначил? А может, вы уже и встречались тайно, пока я отлучался из Кафы по делам?

Марина в первое мгновение не поняла всей серьезности его чувств и стала отшучиваться, даже подзадоривать Донато, а он вдруг в порыве ревности отвесил ей пощечину. Она ахнула, схватилась за лицо, потом подскочила к мужу, заколотила кулачками по его груди и сквозь слезы обиды закричала:

— Да как ты посмел меня ударить?! Как ты посмел заподозрить меня в неверности?! И это после всего, что между нами было, после всех испытаний, через которые мы прошли!., ненавижу тебя!..

Она оттолкнула его, убежала в другую комнату, а там заперлась и плакала, не желая его видеть. Но Донато скоро опомнился, раскаялся и стал умолять Марину о прощении. Он клялся, что никогда больше не обидит ее, не поднимет на нее руку, что все случилось лишь по причине его безумной любви и ревности. Марина дулась какое-то время, но потом все-таки простила. А через несколько дней после примирения Донато, не желая даже ненадолго расставаться с Мариной, взял ее с собой в Сугдею, куда направлялся по делам службы. Во время поездки они часто бродили по окрестностям города и побывали в том месте побережья, где, как можно было предположить из древней рукописи, нашли свое спасение Климент и Аврелия. Именно там и тогда Марина почувствовала новую беременность. Тогда же супруги решили дать будущему ребенку имена тех легендарных римлян, которые привезли в Таврику свои духовные и земные сокровища...

Марина невольно вздохнула, вспомнив свою досадную размолвку с Донато. Впрочем, она знала примету, что если у человека все хорошо, то скоро может произойти несчастье. «Дай Бог, чтоб эта ссора была самым большим нашим несчастьем, — подумала молодая женщина. — Может быть, ангел нарочно послал нам мелкую неприятность, чтобы оградить от крупной». С этой умиротворяющей мыслью, помолившись на ночь, Марина легла в постель.

Глава вторая

Погружение в царство Морфея было недолгим. Сон лишь слегка коснулся Марины своим мягким крылом, как тут же и улетучился, вспугнутый странным, тревожным звуком.

Вздрогнув и открыв глаза, молодая женщина увидела над своей постелью лицо мужчины, показавшееся зловещим в отблесках светильника, который он держал перед собой. В первую секунду ей пришло в голову, что это просто кошмарный сон, но потом она узнала монаха, навешавшего поместье накануне. Только теперь капюшон у него с головы был откинут, и в обрамлении всклокоченных волос его жесткое лицо с отросшей щетиной не имело уже ничего монашеского. Мгновенно поднявшись с подушки, Марина хотела закричать, но пришелец зажал ей рот своей шершавой ладонью и сквозь зубы прошипел:

— Если поднимешь шум — тебе не жить. А еще, я знаю, тут в соседней комнате спят твои щенки, так что ради них лучше поговори со мной спокойно.

Она кивнула и, отодвинув его руку от своего лица, испуганным шепотом спросила:

— Кто ты такой? Что тебе нужно?

— Кто я такой? — криво усмехнулся незнакомец. — Ты наверняка слышала мое имя. Меня зовут Нероне Одерико.

— Нероне Одерико!.. Брат Чечилии и Уберто... — прошептала Марина, стиснув руки на груди.

— Да, я их старший брат. Донато, конечно, надеялся, что я сгину в тюрьме или в пиратском плену, но я, как видишь, жив и хочу отомстить за брата и сестру.

— Отомстить мне?.. Но я их не убивала, а только защищалась, и Донато защищал меня! — Марина отодвинулась на край постели, прижавшись спиной к стене.

Нероне поставил светильник на стол и, обеими руками схватив Марину за плечи, дернул ее к себе, потом резким движением разорвал рубашку у нее на груди.

— Ты хочешь меня изнасиловать? — вскрикнула она. — Я позову на помощь, и тебя убьют!

— Ты мне угрожаешь? — Он повертел у нее перед глазами стилетом. — Не дрожи, я не буду тебя насиловать, хотя мог бы. Но, на твое счастье, я не люблю женщин, у меня другие предпочтения. Просто хочу посмотреть на тот след, который остался тебе от Чечилии. Ведь она успела тебя ударить, правда? — Он провел рукой по шраму, Пересекавшему тело Марины от ключицы до плеча. — Наверное, искусный лекарь тебя лечил, если ты выжила после такой раны.

— Чего ты добиваешься? — сдавленным голосом опросила Марина, тщетно пытаясь отстраниться от Нероне.

— Не бойся, мне нет резона тебя убивать. Ведь после смерти ты не сможешь со мной расплатиться. А я, пережив немало бедствий, оказался на мели, и мне нужны деньги, много денег. Мой бывший зятек Донато разбогател, уж не знаю, на чем, но разбогател ведьма заметно. Так пусть заплатит мне за Чечилию и Уберто, тогда я не буду мстить вашей семейке. Тебе понятно?

— Но чего ты хочешь от меня? Чтоб я сию минуту дала тебе денег? Но у меня в этой комнате лишь пара сотен аспров...

— К черту ваши кафинские аспры! Мне нужны тысячи золотых цехинов или дукатов! И я никогда не поверю, что ты не сможешь их достатъ! Впрочем, вместо монет я могу взять у тебя драгоценности.

Марина быстро смекнула, что сейчас для нее главное — вырваться из комнаты, и послушно закивала:

— Хорошо, я принесу тебе шкатулку с драгоценностями, она хранится в тайнике в другом конце дома...

Но, едва молодая женщина сделала движение в сторону двери, как Нероне тут же схватил ее за руку.

— Стой! Думаешь меня перехитрить? Надеешься, что по дороге к тайнику кто-то из слуг придет тебе на помощь?

В этот момент из коридора послышались шаги, затем осторожный стук в дверь и голос Агафьи:

— Госпожа, ты спишь?

Нероне тотчас прижал Марину к себе, приставил ей к горлу стилет — как некогда его сестра, и прошипел ей на ухо:

— Ни звука, иначе прирежу!

Несколько секунд длилась напряженная тишина, потом послышались удалявшиеся шаги Агафьи.

— Кажется, в этом доме многовато слуг, — пробормотал Нероне и внезапно толкнул Марину на стул.

Она еще не поняла, что он собирается делать, как Нероне вытащил из-за пазухи веревку и стал привязывать Марину к стулу.

— Как же я смогу принести тебе шкатулку, если буду сидеть здесь связанная? — спросила она, пытаясь ослабить путы. — А сам ты не сможешь пройти через дом, в коридоре есть сторожа.

— Я и не собираюсь рисковать. Ты сама доставишь мне драгоценности, да еще десять тысяч цехинов в придачу. А пока помолчи и не брыкайся.

С этими словами Нероне крепко перетянул ей рот платком, а потом вдруг сдернул с Марины ее и без того разорванную рубашку, обнажив молодую женщину до пояса. В остановившемся взгляде Марины отобразился ужас, и это не укрылось от Нероне. Он поднял светильник, осматривая беспомощную пленницу, и удовлетворенно хмыкнул:

— Ага, одна родинка под левой грудью, а другая — возле пупка. Запомним. А еще вот эта штучка мне пригодится. — Нероне сорвал с шеи Марины золотую цепочку с жемчужной подвеской. — Теперь, милашка, ты у меня в руках. Если через три-четыре дня я не получу золота, то расскажу твоему муженьку, что спал с тобой. А в доказательство приведу все приметы твоего обнаженного тела и предъявлю побрякушку, которую ты мне подарила. — Он подбросил на ладони цепочку с жемчужиной. — Мне кажется, он ревнив, этот римлянин. Если узнает, что ты спала с его злейшим врагом, то не знаю, что он сделает с тобой. Наверное, изобьет до полусмерти. Ты ведь этого не хочешь, правда? Поэтому лучше откупись от меня — и живи спокойно. Выкуп должен быть доставлен в таверну «Золотое колесо». Сделай это сама или поручи доверенному человеку. В таверне надо спросить фра Бернардо, я живу под этим именем. — Нероне быстро шагнул к двери и остановился, прислушиваясь к тишине в коридоре. — Ну, все, мне пора. Связал я тебя не очень крепко, так что, если постараешься, то через полчаса сможешь освободиться. А я за это время успею уйти. И не вздумай играть со мной, красотка. Если обманешь — берегись! От Нероне Одерико лучше откупиться, чем быть его врагом.

Он еще раз пристально охватил Марину своим цепким взглядом, потом погасил светильник и, подойдя к окну, с кошачьей ловкостью перебросил свое тело через подоконник и скрылся в почти непроглядном сумраке ночи.

Марина осталась в комнате одна — беспомощная, связанная, голая, дрожащая от страха и ночной сырости. Она принялась изо всех сил извиваться, двигать руками и ногами, постепенно ослабляя веревки, впивавшиеся в тело. Она задыхалась, стонала, приходила в отчаяние, но не прекращала работы, и наконец после долгих мучений ей удалось освободить одну руку. Она тотчас сдернула с лица платок, но не стала звать на помощь: ей было стыдно предстать перед слугами в столь унизительном виде. Отдышавшись, она еще раз напряглась, освободила вторую руку и тогда уже смогла полностью отвязать себя от стула.

Первым делом Марина сбросила свою разорванную в клочья рубашку и надела новую, закуталась в теплую накидку, потом закрыла окно и выбежала в коридор.

Безотчетный страх гнал ее в детскую комнату, хоть она и знала, что бандит, выскочивший в окно, не мог проникнуть к ее детям.

Примавера и Роман спокойно спали в своих кроватках, и Марина мысленно возблагодарила Бога за то, что с ними все хорошо.

Агафья, тотчас вскочив, испуганно спросила:

— Это ты, госпожа?

— Это я, не бойся, — шепотом ответила Марина. — Я вдруг проснулась, и мне стало тревожно за детей, вот и пришла проверить.

— А я к тебе стучалась полчаса назад, но ты не ответила, и я решила, что спишь.

— Да, я спала, но мне снился кошмар, — вздохнула Марина. — А ты почему приходила?

— Сама не знаю... как-то вдруг стало не по себе. И дети беспокойно спали, Вера звала тебя.

— Милые мои сорванцы... — Марина присела перед кроватками, поладила шелковистые волосы малышей. — Я теперь не отойду от них до самого утра, здесь буду спать.

Но спать в ту ночь Марина уже не могла; до утра она пролежала, не смыкая глаз, прислушиваясь к сонному дыханию малышей и чувствуя гулкие, тревожные удары собственного сердца. Агафья в присутствии хозяйки совсем успокоилась и вскоре крепко уснула, а Марина каждую минуту готова была вскочить и метаться по комнате, как зверь, загнанный в клетку.

Вначале она мысленно успокаивала себя, убеждала, что ничего страшного не произошло, что она расскажет обо всем Донато, я он уничтожит пришельца из прошлого, задумавшего отравить им жизнь. Но чем больше Марина об этом думала, тем отчетливее понимала, как трудно будет объяснить Донато все происшедшее. Ведь никто из слуг не видел Нероне, с разбойничьей ловкостью проникшего в дом, а сама она не подняла крик, никого не позвала на помощь и никому ни о чем не рассказала из чувства стыда и боязни огласки. Сохранив в тайне свое общение с Нероне, она словно бы невольно становилась его сообщницей. И как теперь доказать мужу, что генуэзец ее не тронул! Ведь этот бандит может привести веские доказательства якобы состоявшейся любовной связи. И если ревность опять ударит в голову Донато — как тогда, на городском празднике, то размолвка между супругами может оказаться непоправимой. Во всяком она оставит такой болезненный след в их жизни, что они уже не смогут до конца доверять друг другу.

Но еще сильнее, чем грядущая ссора с Донато, Марину пугала вероятность Повторного вторжения Нероне в жизнь ее семьи. Ведь неизвестно, насколько он опасен, есть ли у сообщники. Теперь Марина ни минуты не могла быть спокойна за себя и своих детей. Конечно, надо рассказать обо всем Донато, но как и когда? Ведь но сейчас в Кафе и даже не знает, что из таверны «Золотое колесо» за ним, возможно, следит его злейший враг, переодетый в монаха. Что же делать? Самой поехать в Кафу и объяснить Донато, что ночью ее тайно посетил Нероне и потребовал большой выкуп! Наверное, это было бы правильным, но Марина не могла решиться посеять зерна недоверия в душе Донато.

«Может быть, и вправду лучше откупиться от разбойника? — мысленно спросила она саму себя. — Откупиться и сохранить в тайне. А Донато скажу, что драгоценности украли. Легче лишиться драгоценностей чем его доверия». Но тут же Марина вспомнила рассказы опытных людей о том, что вымогатели никогда в останавливаются на достигнутом ж если жертва им поддается, то обирают ее до бесконечности.

Она металась в лихорадочных поисках выхода, а сквозь бурю ее сомнений пробивалась одна темная и упорная мысль: убить Нероне! Убить негодяя — это будет лучшим и, пожалуй, единственным выходом для нее.

А ведь еще вчера она осуждала Зою, мечтавшую об убийстве ненавистного ей мужа. Сейчас же Марина сама охотно бы наняла убийц, чтобы устранили с дороги ее врага. Зоя что-то говорила о том, будто могла бы отравить мужа, если бы не боялась, что ее заподозрят. Значит, у нее имеется яд?

К концу ночи Марина уже почти додумала свой замысел отравить генуэзца, явившись на встречу с ним под густой вуалью, чтобы никто не узнал. Под утро ее даже сморил короткий и тяжелый сон, в котором она видела себя и Нероне.

А разбудил Марину звонкий смех малышей. Примавера и Роман, проснувшись, кидались подушками и щебетали, как жаворонки.

Марина взглянула на детей — и вдруг поняла, что сейчас, пока она беременна, не сможет взять на душу такой тяжкий грех, как убийство. Значит, надо искать иной выход... Она снова мысленно заметалась.

Беспокойное, нервное состояние хозяйки в то утро ощутили на себе и слуги. Марина кричала, что усадьбу плохо охраняют, что ночью она слышала под окнами подозрительные звуки, что сторожа беспробудно спят, хотя должны и по ночам следить за домом. Татарку Файзу она выбранила за пыль на коврах, а повариху Теклу — за пересоленное кушанье. Такая суровость госпожи была непривычна, и даже верная Агафья посматривала на нее с тревогой, но, видимо, посчитала, что Марина просто не выспалась.

Зоя вышла к завтраку с робким видом, но вскоре осмелела и прямо спросила у подруги:

— А почему ты сегодня не такая, как вчера? Что-то случилось?

— Нет, ничего... У беременных женщин бывают перепады в настроении, — нервно передернув плечами, ответила Марина.

Зоя, умытая, причесанная и одетая в подаренное Мариной платье, выглядела значительно лучше, чем накануне. Теперь она напоминала ту, прежнюю Зою, которой Марина когда-то поверяла свои сердечные тайны как лучшей подруге.

И вдруг память о прошлом, а может, и привычка юных лет, всколыхнули в Марине желание облегчить душу, поделившись с Зоей своими горестями хотя бы в общих чертах, не сообщая подробностей и не называя имени Нероне.

Она позвала Зою в уединенный уголок сада, где их точно никто не мог подслушать. Молодые женщины сели на скамью, утопавшую в зарослях можжевельника, и Марина, не мешкая, начала свой разговор:

— Зоя, вчера я укоряла тебя тем, что ты мечтаешь об убийстве ненавистного тебе человека. Вчера я не решилась тебе признаться, а сегодня скажу, что и сама я не так безгрешна в мыслях, как мне бы того хотелось. Не буду скрывать: я тоже ненавижу одного человека, ненавижу смертельно, и, наверное, убила бы, если б имела такую возможность. Так что я тебя понимаю и не вправе осуждать.

— В самом деле? — обрадовалась Зоя. — А кто он, тот человек, которого ты ненавидишь? Надеюсь, это не твой муж?

— Что ты! Донато — самый близкий мне человек, я жить без него не могу! А тот, кого я ненавижу, — враг Донато и мой враг. Я недавно узнала, что он приехал из Генуи, чтобы строить нам козни. Наша жизнь будет в постоянной опасности, если я не избавлюсь от него.

— Почему это должна сделать ты? Пусть Донато, как мужчина, расправится с ним.

— Нет, это должна сделать я. Донато пока не знает, что наш враг уже в Кафе, и я не хочу, чтобы узнал. Негодяй может оклеветать меня перед мужем. Не спрашивай, каким образом, но, поверь, он сумел раздобыть оружие против меня.

— Он вымогает у тебя деньги? — догадалась Зоя.

— Да. И ты ведь понимаешь, что если я заплачу один раз, то буду вечно в его руках. А потому у меня один выход — избавиться от него. Об этом я и думала всю ночь, потому и проснулась такой взволнованной. Как видишь, у нас с тобой похожие несчастья, и мы можем помочь друг другу хотя бы советом. — Марина сделала паузу и, решившись, произнесла слова, казавшиеся ей роковыми, как прыжок в омут: — Ты говорила о наемных убийцах. Наверное, ты знаешь, где их найти? А я бы дала тебе денег...

Щеки Зои порозовели не то от волнения, не то от тайной радости, что и у благополучной подруги не все гладко в судьбе. Возможно, в словах Марины она усмотрела надежду для себя отыскать какой-то выход. Подумав лишь пару секунд, Зоя предложила:

— А если бы нам и вовсе обойтись без наемников? Зачем лишние свидетели, когда мы и сами можем помочь друг другу?

— Сами? Что ты имеешь в виду?

Зоя придвинулась ближе, взяла Марину за руку и горячо зашептала:

— Твой враг не знает меня, а мой муж не знает тебя. И если твой враг умрет в Кафе в то время, когда ты будешь находиться здесь, в поместье, то кто же подумает на тебя? А если мой муж умрет, когда я буду в Кафе, то кто же меня заподозрит? Ты поняла, о чем я говорю? Мы с тобой можем... обменяться убийствами.

Марина невольно вздрогнула:

— Ты предлагаешь мне убить моего врага, а я за это должна буду убить твоего мужа? Нет, Зоя, я не могу на такое пойти!

— Я понимаю, это звучит страшно, но... — Зоя перекрестилась. — Я верю, что Бог простит, ведь покарать злодея — не грех. И потом, ты не будешь видеть ни крови, ни страданий. Мы с тобой уберем их тихо, по-женски. У меня есть яд, который убивает не сразу, а в течение нескольких часов. Никто и не подумает на тебя, если ты, к примеру, отобедаешь с ним днем, а умрет он только вечером.

— Нет, Зоя, ты не понимаешь... — Марина судорожно сжала руки на груди. — Как я могу пойти на убийство сейчас, когда жду ребенка?

— А в другое время могла бы? — не без лукавства спросила Зоя.

— Может быть... ради спасения чьей-то жизни. — Марина опустила глаза, вспомнив тот день, когда ей пришлось, защищаясь, вонзить кинжал в разбойника из шайки Заноби Грассо.

— Ну что ж, — вздохнула Зоя, искоса поглядывая на подругу, — тогда придется мне искать наемных убийц, а на это уйдет время. Видно, ты не очень спешишь избавиться от своего врага.

— Напротив, очень спешу! — невольно вырвалось у Марины.

— Вот как? — Зоя незаметно усмехнулась краем губ. — А я бы могла сделать это уже завтра, как только приеду в Кафу. Я ведь не жду ребенка и не так щепетильна, как ты. Наверное, потому, что больше твоего настрадалась.

Слова Зои манили возможностью быстрого избавления от Нероне, и Марина, немного поколебавшись, объявила:

— Хорошо, я принимаю твои условия. Поезжай сегодня или завтра в Кафу и убери с моей дороги одного негодяя. Разумеется, я щедро тебя награжу. А потом, когда мы убедимся, что этот яд действует безотказно и незаметно, я поеду в Сурож. Ты подскажешь мне, как познакомиться с твоим мужем, и я постараюсь... помочь тебе.

— И ты меня не обманешь? — слегка прищурившись, спросила Зоя. — Не откажешься от своих слов после того, как я сделаю дело?

Марина, в глубине души понимая, что вряд ли когда-нибудь сама решится отравить незнакомого ей человека, сейчас готова была пообещать Зое все, что угодно, лишь бы поскорее избавиться от опасного генуэзца.

— Зоя, я никогда не откажусь тебе помочь, — заявила Марина с твердостью в голосе, хотя такой ответ звучал несколько уклончиво. — Только, умоляю, поезжай в Кафу поскорей, мне надо со всем этим покончить до того, как Донато вернется в поместье. Твое же дело может немного подождать, ведь ты не связана сроками и твой муж не знает, где тебя искать.

— Хорошо, я согласна. Я уже на все согласна, лишь бы изменить свою судьбу. Да ведь и ты меня не оставишь после того, как нас свяжут такие дела, правда?

Марина понимала, что, решаясь на подобный сговор, попадает в зависимость от подруги, не всегда искренней, но уже не видела для себя иного выхода.

— Я никогда не оставлю тебя, Зоя, — заверила она. — Если ты выручишь меня в таком страшном деле, то, уж поверь, я до конца дней буду тебе благодарна.

— Ну, по рукам. — Зоя слегка напряглась и заговорила короткими, отрывистыми фразами: — А теперь перейдем к сути. Кто этот человек? Где его найти? Как к нему подобраться?

— Подобраться к нему будет нетрудно: он остановился в гостинице при таверне «Золотое колесо». Живет он там под именем некоего монаха фра Бернардо.

— Он и вправду монах?

— Нет, конечно. Но его настоящего имени я не могу тебе назвать. Да и зачем? Под тем именем в Кафе его все равно никто не знает.

— Он опасный человек? Разбойник, вор?

— Да, но знатного происхождения, из генуэзских дворян.

— А сколько ему лет?

— По виду — лет тридцать пять.

— Это хорошо, что он достаточно молод. Значит, я могу подойти к нему просто как женщина к мужчине? Ведь в «Золотом колесе», кажется, околачивается немало разных красоток. Приду под покрывалом, чтобы случайно не попасться на глаза кафинским знакомым. Хотя, наверное, сейчас меня трудно узнать...

— Тебя нетрудно узнать, и покрывало тебе, пожалуй, пригодится. Но подойти к нему под видом гулящей девки — нет, не то... Кажется, он не интересуется женщинами. Понимаешь, о чем я говорю? Лучше представься ему богомолкой, которая ищет благословения у странствующего монаха. Он выдает себя за паломника, поэтому расспрашивай его о святых местах. Главное, чтобы он не догадался, что ты имеешь отношение ко мне. И еще. Если увидишь, что нет способа незаметно подсыпать яд в его питье, то лучше отойди, не рискуй. Он очень опасный человек.

— Не волнуйся, за эти годы я научилась хитрить и быть осторожной. Горькая жизнь делает из простодушных девиц изворотливых лисиц. — Зоя встала со скамьи. — Что ж, я готова ехать в Кафу хоть сегодня. Яд — при мне, а остальное... деньги, одежда, повозка с кучером...

— Об этом не беспокойся, это моя забота! — Марина поднялась вслед за подругой и взяла ее за плечи, заглядывая в глаза. — Зоя, мы на страшное решаемся! Давай поклянемся, что эта тайна останется между нами!

— Я готова. Клянусь!

— И я клянусь!

Они замолчали, глядя друг на друга — бледные, с горящими глазами и сжатыми губами. В этот миг Марина испытала чувство падения в бездну, которое иногда посещало ее в кошмарных снах.

Глава третья

Одна из стен внешней крепости Кафы совпадала с защитной линией цитадели, прочие же куртины[8] были включены в состав обширного общего кольца, огибавшего город. Внешнюю крепость начали возводить несколько лет назад по распоряжению генуэзского дожа Антонетто Адорно, и вот сейчас, при нынешнем консуле Кафы Бенедетто Гримальди, ее строительство было почти завершено.

Донато оглядывал кладку морского фасада крепости и дивился мастерству фортификаторов, сумевших даже при недостатке местных монолитов соорудить надежную защиту от ветра и волн. Устойчивость обеспечивалась особым строением стен, выдвинутых к морю треугольниками, и земляной насыпью, скреплявшей подножия куртин и башен изнутри.

Бенедетто Гримальди вызвал Донато как одного из своих военных советников, чтобы тот осмотрел новые укрепления на предмет удобства вести с них бой в случае нападения врага. Кафа, надежно защищенная с моря, сильная искусством генуэзских мореходов, не раз подвергалась разрушительным атакам с суши, а потому должна была постоянно заботиться о своих укреплениях.

По поручению консула Донато привозил для отделки башен особый мелкозернистый камень охристо-серого оттенка, который добывали в предгорьях поблизости дороги на Солхат.

Обязанности службы, порой обременительные, отнимали время, но зато помогали заводить влиятельных друзей и заключать выгодные договора.

Однако на этот раз за две недели пребывания в Кафе Донато так соскучился по жене и детям, что не хотел более задерживаться лишнего дня. И потому он был не на шутку раздосадован, когда утром Бенедетто Гримальди заговорил с ним о том, что надо бы поехать к хану Тохтамышу в Солхат и разведать, что он замышляет в отношений генуэзских владений. Тохтамыш значительно усилился и загордился после успешных сражений в Москве и на Кавказе и теперь даже послал к мамлюкскому султану своего крымского бея Хасана ибн Рамазана, которого приняли в Египте с большим почетом. Естественно, консул был обеспокоен усилением непредсказуемого восточного деспота, чья ставка располагалась столь близко от Кафы.

Но Донато, уже настроившемуся на возвращение в Подере ди Романо, не хотелось ехать в Солхат. Чтобы отделаться от досадного поручения, он заверил консула, что сейчас Тохтамыш для Кафы не опасен, поскольку есть сведения, что он собирается в ближайшее время воевать где-то в Закавказье, а потому поездку в Солхат вполне можно доверить Кристофано — помощнику Донато.

Договорившись таким образом с Бенедетто Гримальди, Донато наутро собирался отправиться в свое поместье, где только и мог по-настоящему отдыхать душой и телом.

Поднимаясь от морского фасада крепости наверх, он подошел к мосту, переброшенному через ров, и оглянулся на прибрежную часть города, залитую пурпуром осеннего заката. Сентябрь был теплым, как шесть лет назад, когда он впервые ступил на таврийскую землю и встретил девушку, ставшую его судьбой...

Не успел Донато перейти мост, как сзади его тронула чья-то рука и раздался знакомый грубоватый голос:

— Мессер Донато, позвольте вам сказать!

Неожиданным собеседником оказался трактирщик Фестино из «Золотого колеса». С тех пор как из Кафы в Геную уехал один из совладельцев таверны — Лукино Тариго, бывший корсар, с которым Донато связывали приятельские отношения, единственным хозяином «Золотого колеса» стал пожилой вдовец Гульельмо Ванитози. Он был не то дальним родственником, не то опекуном девицы Бандекки, которая благодаря своей привлекательной наружности и веселому нраву пользовалась успехом у мужчин и сделала таверну весьма известной в Кафе. Но, впрочем, самой Бандекке это не придало доброй славы; как она ни старалась, ей не удалось заполучить в мужья ни Донато, ни Лукино Тариго, ни других молодых благородных дворян. В конце концов она довольствовалась ролью законной хозяйки «Золотого колеса», женив на себе Гульельмо, который в последние годы стал совсем слаб головой и безропотно отдал бразды правления таверной и гостиницей в руки своей новоиспеченной жены. Теперь Бандекка полностью заправляла в «Золотом колесе», а старый верный Фестино был ее главным помощником.

Остановившись, Донато вопросительно посмотрел на трактирщика, и тот вполголоса затараторил:

— Синьор, в нашей гостинице сейчас остановился мессер Лукино Тариго, и он хочет с вами встретиться. Но так как мессер Лукино приехал в Кафу тайно, то он просит вас никому об этом не сообщать, а пойти к нему прямо сейчас. Он остановился в той комнате, в которой жил и раньше.

— Лука приехал тайно? — удивился Донато. — Странно, почему? Он сам тебе об этом сказал?

— Нет, хозяйка велела передать. Хорошо, что я вас быстро отыскал. Но я ведь знал, что вы где-то возле новой крепости.

Поскольку хозяйкой трактира была Бандекка, Донато такое приглашение показалось немного подозрительным, ведь он давно знал, что разбитная красотка ищет повода с ним встретиться. Но он был слишком заинтересован возможностью увидеть своего давнего знакомца Лукино Тариго, чтобы отказаться последовать за Фестино.

Шесть лет назад, когда Донато приехал в Кафу, генуэзский купец и корсар Тариго был одним из первых местных жителей, с которыми он познакомился. Впоследствии именно Лукино помог ему, хоть и небескорыстно, добраться до поля сражения на Руси, чтобы спасти сыновей искусного лекаря Симоне, который лишь один мог исцелить смертельно раненную Марину...

Воспоминания о прошлом нахлынули на Донато по дороге к «Золотому колесу», заставив невольно ускорить шаг в предчувствии встречи и беседы с веселым проходимцем Лукино.

Между тем незадолго до этого в таверну робко проскользнула женщина, закутанная в грубое темное покрывало. Она была похожа на нищую странницу-богомолку, и в ней вряд ли кто-то разглядел бы дочь кафинского корабельщика Зою, даже если бы среди посетителей случайно оказались ее знакомые.

Впрочем, как ни странно, но в этот вечерний час таверна была почти пуста; лишь два-три завсегдатая допивали за столом свое вино, да и тех хозяйка поспешно выталкивала, ссылаясь на какой-то церковный праздник и консульский указ закрывать питейные заведения до темноты.

Зоя узнала хозяйку «Золотого колеса», небезызвестную Бандекку, которая за прошедшие годы пополнела, однако не утратила своей былой красоты — чуть грубоватой, но броской. Теперь, будучи замужней женщиной, Бандекка прятала волосы под чепец, хотя все же ухитрялась выпустить наружу несколько упругих темно-пепельных локонов, а платье с облегающим лифом и глубоким вырезом соблазнительно приоткрывало ее пышную грудь.

Когда завсегдатаи были выдворены из таверны, хозяйка недовольно взглянула на нежданную посетительницу, скромно притаившуюся в углу:

— А тебе, сестрица, что здесь делать? Милостыню пришла просить?

— Нет, госпожа... хотя и не откажусь, если подадите бедной страннице, — с поклоном ответила Зоя. — Я слышала, что в вашей гостинице остановился один благочестивый монах — фра Бернардо, который совершил паломничество к святым местам. Так я бы хотела его видеть и получить у него благословение.

— А я и не знала, что этот монах — святой человек, — усмехнулась Бандекка, обращаясь к помогавшему ей слуге. — Слышишь, Ваноццо, а я тебе еще говорила, что он похож на вора, сбежавшего из тюрьмы. Вот ведь как можно ошибиться! Оказывается, фра Бернардо — паломник, знаменитый среди наших богомольцев.

— Так он здесь, в «Золотом колесе»? — уточнила Зоя, скрывая волнение.

— Здесь. Должно быть, молится в своей келье, — хихикнула Бандекка. — Ступай, Ваноццо, проводи ее к нашему святому гостю.

Слуга повел Зою через внутренний двор, по сторонам которого располагались помещения для постояльцев. Комната фра Бернардо находилась в конце двора, там, где жили бедные постояльцы, и оказалась такой маленькой и темной, что и вправду напоминала келью.

Мужчина в монашеском одеянии как раз зажигал светильник, когда к нему, коротко постучавшись, вошел трактирный слуга и насмешливо объявил:

— Принимай гостью, святой отец! К тебе паломница-богомолка пришла.

Ваноццо пропустил вперед Зою и удалился. Нероне цепким взглядом охватил закутанную женскую фигуру. Зоя поежилась, заранее холодея от страха при мысли, что придется вступить в поединок с этим опасным человеком, который одним взглядом был способен внушить страх. На миг она пожалела, что осмелилась на такой риск, но теперь отступать было поздно.

— Я не привык разговаривать с людьми, которые скрывают свое лицо. — Нероне мрачновато усмехнулся. — Или ты боишься меня, сестрица? Но тогда почему пришла?

— Нет, святой отец, я скрываюсь не от вас, а от злых людей. — Зоя откинула с лица покрывало. — Бедную монахиню всякий может обидеть.

Вероятно, выговор Зои, путавшей латинские и греческие слова, насторожил собеседника, и он спросил:

— Так ты монахиня римской веры? А почему у тебя такой странный выговор?

Зоя заранее посоветовалась с Мариной, как надо отвечать в случае такого вопроса:

— Не удивляйтесь, падре. Вы приехали из Италии, а я всю жизнь провела здесь, в Кафе, где у нас перемешались языки и обычаи. Трудно сохранить правильную речь, когда ее почти не слышишь.

— Слуга сказал, что ты паломница. Зачем же отправилась странствовать одна? Ведь ты достаточно смазлива, тебя в самом деле могут обидеть по дороге. Жила бы себе лучше в обители.

— Я дала обет, что пройду по всем святым местам Тавриды.

— Вот как? За какие же грехи тебе велели дать такой обет?

— О, не спрашивайте, падре...

Зоя притворно вздохнула и, потупившись, незаметно осмотрела комнату, сразу же заметив на столе кувшин и кружку.

— А чего ты хочешь от меня? — уточнил лжемонах.

— Благословения и рассказа о святой земле, — смиренно прошептала Зоя.

— А как ты вообще узнала обо мне?

— Я слышала разговор о вас в церкви Святой Агнессы... — Зоя вдруг покачнулась и, схватившись рукой за стену, медленно опустилась на скамью. — Я так устала, святой отец... Простите... можно попросить у вас воды?

Она с жадностью посмотрела на кувшин, а Нероне, усмехнувшись, заметил:

— Но в этом кувшине, сестрица, вовсе не вода, а вино. Как видишь, я не такой уж святой человек.

— Мне все равно, что пить, я умираю от жажды, — пробормотала Зоя с видом полного изнеможения.

Нероне, досадливо поморщившись, до половины наполнил кружку вином и протянул ее незваной гостье.

А в это время Донато вошел в таверну и, обнаружив, что она пуста, с удивлением оглянулся на Фестино:

— Где же Лука?

— Мессер Тариго ждет вас в своей комнате, — поспешно пояснил трактирщик. — Вы ведь помните, где он жил в былые времена? Там же и сейчас остановился. Пройдите к нему, а мне надо прибраться в таверне.

Зоя трясущимися руками взяла кружку и отпила, едва не поперхнувшись, а Нероне, словно не желая ее смущать, посмотрел в сторону и затеребил четки.

Для Зои настал решающий миг; одним глотком она допила вино и быстрым движением всыпала в кружку ядовитый порошок, спрятанный у нее под рукавом.

— Благодарю вас, падре...

Она поставила кружку на стол, а Нероне резко повернулся к своей гостье:

— Напилась, сестрица? А теперь и я попью.

Он плеснул в кружку вина и поднес ее ко рту, но потом вдруг остановился и вперил в Зою свой колючий взгляд:

— Нет, пожалуй, ты сперва попей.

— Но я больше не хочу... — растерянно пролепетала Зоя.

— Не хочешь? Почему? — Он вдруг схватил ее за шею и приставил кружку к ее губам. — Сделай хотя бы глоток!

— Нет, не надо!..

Она обеими руками оттолкнула кружку, и вино пролилось на пол.

— Не хочешь, потому что успела всыпать отраву? Я сразу догадался, что с тобой дело нечисто! Говори, кто ты такая? Кто тебя подослал? Ну!

Нероне схватил Зою за плечи и больно встряхнул, а она пронзительно крикнула, пытаясь вырваться. Он тотчас зажал ей рот, потом стиснул руки у нее на горле и приказал:

— Говори, тварь, кто тебя подослал, или задушу! Мне терять нечего!

От ужаса глаза Зои готовы были выскочить из орбит, и, чувствуя, как сжимаются на ее горле железные пальцы Нероне, она сдавленно прошептала:

— Марина Северская... это ей надо тебя убить...

— Жена Донато Латино? Я подозревал, что эта мерзавка постарается меня обмануть... Ну, ей это даром не пройдет!

Нероне свирепо засверкал глазами и не убрал рук с горла своей жертвы. Зоя дернулась в отчаянной и тщетной попытке освободиться.

Но, на ее счастье, крик, который она успела издать, был услышан Донато, направлявшемся через внутренний двор к комнате Лукино Тариго. Вначале римлянин не разобрал, откуда кричат, стал оглядываться по сторонам, но, никого вокруг не обнаружив, понял, что крик исходил из маленькой комнатушки, которую в «Золотом колесе» обычно отводили странствующим монахам. Он тотчас кинулся туда и, услышав сдавленные стоны, распахнул дверь.

Встретившись взглядами, давние враги непроизвольно и почти одновременно вскричали:

— Нероне?..

— Донато!..

От удивления генуэзец ослабил хватку, и Зоя, тотчас вырвавшись из его рук, кинулась наутек.

Противники несколько мгновений молча стояли друг против друга, словно мысленно мерялись силами, потом Нероне выхватил из-за пояса стилет, но и Донато, редко ходивший в вечернюю пору без оружия, сделал то же самое.

— Тебя уже выпустили из тюрьмы или ты сбежал? — презрительно спросил римлянин. — В Кафу ты приехал, конечно, мстить за своих преступных родичей?

— Конечно, — сквозь зубы процедил Нероне и вдруг рассмеялся. — Но, кажется, я уже отомстил!

— Ты о чем? — невольно насторожился Донато.

— Я, наверное, мог бы прирезать тебя и твою женушку из- за угла, но, как видишь, не стал этого делать. Ты теперь слишком богат, чтобы мне убивать тебя просто так, не получив вознаграждения.

— Надеешься меня ограбить? — усмехнулся Донато. — Руки у тебя коротки, висельник. И, как видишь, сама судьба мне помогла вовремя обнаружить, что ты в Кафе.

— Нет, ограбить тебя я не рассчитывал, ты стал слишком важным человеком в Кафе. К тому же мне известен твой злой нрав. А вот твоя женушка не очень строга и прониклась ко мне такой симпатией, что готова вознаградить меня за мои страдания...

— Что?! Что ты сделал с Мариной?.. — вскричал Донато и одной рукой вывернул запястье Нероне, заставив его выронить стилет, а другой схватил противника за горло.

— Да ничего я с ней не сделал! — Нероне ловким движением высвободился из рук Донато. — Все между нами было добровольно! Ты слишком часто уезжаешь из поместья, бросаешь свою женушку одну, она скучает, а я мужчина сильный и бывалый, вот и сумел доставить ей удовольствие!

— Что ты врешь, скотина?! — Донато схватился за кинжал. — Еще одно плохое слово о Марине — и я тебя прирежу!

— Ага, я вижу, что попал в самое больное место! — злорадно рассмеялся Нероне и вытащил из-за пазухи цепочку с жемчужиной. — Узнаешь? Это она мне подарила в ночь любви! И обещала еще подарки!

— Ты украл это украшение и теперь похваляешься?

— Как бы я мог украсть то, что она всегда носила на своем теле?

— Кто-то из слуг предал Марину!

— Вовсе нет! Клянусь, я получил это из ее собственных ручек!

— Все ложь от начала до конца! Думаешь, я забыл, что ты содомит, любишь распутных юнцов, а не женщин?

— О, время порой сильно меняет людей. Когда я был узником, меня полюбила дочь начальника тюрьмы и так нежно обо мне заботилась, что я тоже проникся к ней чувствами. С тех пор меня интересуют не только красивые юноши, но и красивые женщины. Такие, как твоя Марина. — Нероне отступил на шаг и, глядя прищуренными глазами в искаженное гневом лицо Донато, быстро проговорил: — У нее прекрасное тело, нежная белая кожа, а особенно мне запомнились родинки под левой грудью и возле пупка. И даже шрам, который остался у нее на плече после удара Чечилии, меня возбуждает...

В следующую секунду Донато, зарычав от ярости, бросился на генуэзца и, вцепившись ему в горло, повалил на землю.

— Хороша моя месть?.. — прохрипел Нероне, пытаясь ослабить хватку противника.

Донато не заметил, что генуэзец, выворачиваясь, успел подтянуться к своему стилету. Но в ту секунду, когда рука Нероне уже почти коснулась оружия, сверху на нее наступила нога Бандекки, обутая в деревянный башмак. Генуэзец взвыл от боли, потом захрипел от удушья и, дернувшись, замер.

— Донато, оставь, ты его задушишь! — крикнула Бандекка, оттаскивая римлянина от поверженного противника. — Что между вами произошло? Что тебе сделал этот монах?

— Он не монах. — Донато поднялся с пола, тяжело переводя дыхание. — Этот разбойник и головорез — мой давний враг. Он приехал в Кафу, чтобы меня убить.

— Я так и думала, что он притворяется монахом. Гляди, какой ловкий, дьявол: еще б немного — и дотянулся бы до своего стилета, а ты бы и не заметил. Я вовремя придавила его ручищу. Хорошо, что на мне сейчас твердые башмаки.

Она повертела ногой в деревянном сабо, какие горожане носили поверх кожаной обуви, чтобы защитить ее от уличной грязи.

— Ты молодец, Бандекка. Получается, что ты спасла мне жизнь...

— Конечно. — Она улыбнулась и погладила его по щеке. — Ты же знаешь, я на все ради тебя готова. Однако же, — тут она озабоченно глянула в сторону распростертого тела, — боюсь, как бы ты его не убил. Что-то он совсем не шевелится.

Бандекка присела рядом с Нероне, провела рукой по его лицу, приложила ухо к груди, потом поднялась и сокрушенно пробормотала:

— Так и есть... бездыханный. Ты его насмерть удавил. И за что ты на него накинулся с такой яростью?

— Было за что, — стиснув зубы, пробормотал Донато. — Он говорил мерзости о моей жене.

— О твоей жене? — Бандекка криво усмехнулась. — Да, конечно! Твоя невинная голубка Марина! Никто не смеет сказать о ней дурного слова! А тебе не приходило в голову, что, может быть, она не так уж и невинна?

— Замолчи... не надо об этом, — глухо сказал Донато и, отвернувшись, ударил кулаком по стене.

— Ладно, не буду. Однако же из-за твоей ярости в моей гостинице появился покойник. Я не хочу, чтобы о «Золотом колесе» шла дурная слава. Если уж этот генуэзец убит, то пусть его труп найдут не у нас, а в другом месте. — Бандекка озабоченно выглянула за дверь. — Надеюсь, никто не видел и не слышал, что здесь произошло. Хорошо, что слуг я сегодня отослала, а постояльцев сейчас немного. Кстати, к этому фра Бернардо совсем недавно приходила какая-то странствующая монахиня. Ты ее тут не застал?

— Да, у него была женщина. Я потому сюда и вошел, что услышал ее крик. Он то ли бил ее, то ли душил. Когда я появился, она убежала.

— Да, нескладный получился вечер... Хорошо, что эта монахиня убежала и не увидела, чем тут дело закончилось. Ну, вот что, Донато, надо побыстрее избавиться от покойника. Сейчас уже темно, мы можем незаметно вынести его со двора и бросить возле моста через ров.

— Хорошо, так и сделаем. Но я ведь шел сюда, чтобы встретиться с Лукино Тариго. Он ждет меня, наверное. Надо бы его позвать, он нам поможет.

— Не надо никого звать, — поспешно заявила Бандекка. — Зачем лишние свидетели? Потом, после поговорим о Лукино. А сейчас заверни этого покойничка поплотней и тащи, а я пойду рядом, буду следить, чтобы никто нас не увидел.

Бандекка сдернула с кровати грубошерстное одеяло и накинула его на генуэзца. Наклонившись, Донато поднял с пола оброненную Нероне цепочку Марины.

Скоро Донато вышел из каморки, неся на плече завернутое тело, которое издали можно было принять за бесформенный куль. Бандекка шла рядом, зорко поглядывая по сторонам. Было уже темно, но фонарь она не зажигала, чтобы не привлечь внимания случайных прохожих.

Они вышли через задние ворота постоялого двора на безлюдную в этот час улицу, которая упиралась в один из крепостных рвов. Именно здесь, на небольшом пустыре возле рва, и решено было оставить тело Нероне. Место это было темное, глухое, и никого бы не удивило, если б именно здесь утром нашли какого-нибудь убитого в драке незнакомца — тем более приезжего.

Когда Донато, сбросив тело генуэзца на землю, брезгливо отряхнул руки, Бандекка еще раз настороженно огляделась по сторонам и удовлетворенно заметила:

— Ну, кажется, все сошло благополучно, никто нас не видел.

Ни она, ни Донато даже не догадывались, что из тьмы позднего вечера за ними кто-то неотступно наблюдает.

Между тем Зоя, убежав из «кельи» лжемонаха, не удалилась от «Золотого колеса» на большое расстояние. Вначале, притаившись у ближайшего городского фонтана, она отдышалась и пришла в себя, а уже через несколько минут стала лихорадочно искать выход из того плачевного положения, в котором оказалась. Ведь, переоценив свои силы в поединке с хитрым противником, она не только не выполнила данное Марине обещание, но еще и выдала подругу ее врагу, и теперь он будет страшен и опасен вдвойне. Стало быть, теперь и ей, Зое, нечего даже рассчитывать на благодарность Марины, а надо еще и самой опасаться злодея, который несколько минут назад чуть ее не придушил. Одно было утешение — что все-таки она осталась жива благодаря чудесному вмешательству провидения, пославшего ей неожиданного спасителя. Зоя перекрестилась и вдруг отчетливо вспомнила лицо мужчины, пришедшего ей на выручку. Конечно, в тот момент, когда он распахнул дверь «кельи», Зоя находилась в полуобморочном состоянии, но все же разглядела его лицо и расслышала, что душитель выкрикнул: «Донато!» Теперь Зоя была почти уверена, что уже где-то видела этого Донато — может быть, в Кафе, а может — в Суроже. У него была слишком видная наружность, чтобы не запомнить. Странно, что имя его — Донато, как и у мужа Марины. И тут Зое пришло в голову, что ее неожиданный спаситель и есть Донато Латино. Ей захотелось немедленно проверить, так ли это, но страх побуждал ее к осторожности, не позволяя действовать напрямик.

Зоя плотнее закуталась в покрывало, огляделась по сторонам и несколько мгновений стояла неподвижно, обдумывая, куда идти. Возле ворот предместий ее ждала повозка, в которой Зоя приехала из Подере ди Романо в Кафу. С Мариной было договорено, что после встречи с «фра Бернардо» Зоя отправится в загородный дом подруги, там переночует, а наутро вернется в имение. Но теперь, когда встреча с лжемонахом закончилась для нее столь плачевно, Зое непременно захотелось узнать, что же станется с ее душителем, и действительно ли человек, пришедший ей на выручку, — муж Марины. Приняв решение выяснить правду, Зоя не пошла к воротам предместий, а стала осторожно пробираться назад, к таверне. Вечерний сумрак уже почти перешел в ночную тьму, но Зоя все равно опасалась, что ее кто-нибудь увидит, а потому ступала осторожно, прижимаясь к стенам и деревьям.

Неожиданно она замерла, услышав тихие шаги и приглушенные голоса, а потом и увидев, что с заднего двора гостиницы вышли два человека. Улица слабо освещалась взошедшей луной, но Зоя все-таки разглядела, что эти двое — мужчина и женщина и что мужчина несет, перебросив через плечо, какой-то громоздкий куль. Повинуясь безотчетному любопытству, Зоя подалась вперед и расслышала, как женщина сказала мужчине:

— Осторожно, Донато: здесь на дороге яма.

«Донато!.. Да это он!» — промелькнуло у Зои в голове, и она сразу же решила проследить, куда и зачем направляется муж Марины и кто его спутница.

Именно Зоя и была тем невидимым, но неотступным наблюдателем, который сопроводил Донато и Бандекку до глухого места возле рва. Когда Донато сбросил на землю свою ношу, Зоя без труда догадалась, что это — закутанное в ткань тело, что и подтвердили последующие слова женщины:

— У этого фра Бернардо были воровские повадки, так что никто не удивится, когда завтра здесь найдут его труп. — Бандекка заглянула вниз, в глубину рва и добавила: — Ров после дождя наполнился водой, так что лучше сбросить покойничка туда: подумают, что он был пьяным, оступился и захлебнулся.

С этими словами она толкнула ногой завернутое тело вниз, и оно с тихим плеском упало в воду.

Когда женщина повернулась к Донато, лунный луч осветил ей лицо и Зоя узнала трактирщицу Бандекку.

— Ну, дело сделано, пойдем. — Бандекка положила руку на плечо Донато. — Теперь, слава Богу, никто не узнает, что этот проходимец был убит в «Золотом колесе». А все из-за твоей горячности, римлянин! Как жаль, что ты достался этой северной ледышке Марине...

Она тихо рассмеялась и, прижимаясь к Донато, пошла вместе с ним обратно к таверне.

Зоя осталась стоять, спрятавшись за дерево, дрожа от страха и тревожного возбуждения. Итак, человек, которого она

должна была убить и который чуть не убил ее, теперь мертв. А еще она удостоверилась, что его убийца — действительно муж Марины. Донато сделал то, что подруга поручала сделать ей, Зое. И вряд ли Марина узнает, как было на самом деле, — ведь не станет же ей Донато рассказывать, что совершил убийство в компании трактирной девки Бандекки.

Кстати, именно странная связь Донато и Бандекки заинтриговала Зою более всего. Трактирщица, знаменитая в Кафе своими любовными похождениями, была явно неравнодушна к мужу Марины и пошла с ним к постоялому двору чуть ли не в обнимку.

Женское любопытство Зои было не на шутку задето, и она, крадучись, последовала за странной парочкой. В голове у Зои невольно промелькнула злорадная мысль о том, что благополучной подруге Марине, скорее всего, изменяет ее горячо любимый муж.

На расстоянии Зоя не могла слышать, как Донато спрашивает Бандекку о Лукино Тариго, а та, посмеиваясь, увиливает от ответа. Наконец, они подошли к двери той комнаты, где Лукино проживал в бытность свою в Кафе. Бандекка открыла дверь и потянула за собой Донато:

— Входи, здесь тебя ждут!

На столе горела свеча, озарявшая таинственным светом нарядно убранную, но совершенно пустую комнату. Донато с удивлением огляделся по сторонам:

— Где же Лукино? Он сейчас в таверне?

— Наверное, он сейчас в Генуе, — усмехнулась Бандекка. — Не он, а я тебя жду! И жду уже давно!

— Бандекка! Что за шутки?

— Ну, мои шутки невинны по сравнению с твоими! Ты слишком зло пошутил, когда убил в моей гостинице человека!

Донато был все еще слишком возбужден случившимся, а потому ответил с яростью в голосе:

— Это не человек, а мерзкая скотина! Он заслужил свою участь!

— А все потому, что плохо отозвался о твоей Марине? Что он сказал? Наверное, похвастался, что спал с ней?

— Бандекка!.. — Донато схватил ее за плечи и встряхнул. — Зачем ты меня злишь?

Она, слегка прищурившись, с насмешливым вызовом бросила ему в лицо:

— Этот фра Бернардо был не промах по женской части! К нему такие красотки приходили! Иногда закутанные, под видом монашек. А вдруг среди них была и твоя жена?

— Как ты смеешь?!

Донато, не сдержавшись, дал пощечину Бандекке, а она, вцепившись обеими руками ему в волосы, горячо и яростно зашептала:

— И это твоя благодарность за то, что сегодня я спасла тебе жизнь? Ты волнуешься только о Марине? А тебе не приходило в голову, что ты плохо знаешь свою жену? Может, она не такая святая, как ты думаешь, и не так уж сильно любит тебя? Давид говорил мне, что раньше у нее было что-то с красавчиком Константином, а теперь... Да не будь ты таким влюбленным дураком! Она ведь не единственная женщина на свете! Вспомни, как я любила тебя! Люблю и сейчас!

Злая, безумная ревность ударила в голову Донато; на память пришли слова Нероне, содержавшие столь красноречивые доказательства близости генуэзца с Мариной. Умом и сердцем Донато не хотел и не мог верить в измену Марины, но его мужское естество вдруг охватила нерассуждающая, слепая ярость, которая сию минуту должна была куда-то излиться. Он подхватил Бандекку, бросил на кровать и, срывая с нее одежду, стал тискать, целовать, кусать ее обнаженное тело. Она отвечала на его грубую страсть с не меньшим пылом, и скоро любовники, соединенные отнюдь не нежным чувством, дали выход своему вожделению, похожему скорее на ненависть, чем на любовь.

Какое-то время они не видели и не слышали ничего вокруг; не заметили даже, как тихонько приоткрылась дверь и в щелочку заглянули любопытные женские глаза. Движения и звуки, наполнявшие комнату, не оставляли никаких сомнений у осторожной наблюдательницы; с одного взгляда Зоя поняла, что муж ее подруги не просто изменяет жене, но изменяет бесстыдно, грубо, да еще не с благородной дамой, а с известной своими похождениями бабенкой из трактира. Зоя невольно ощутила удовлетворение, что не только у нее несчастья в жизни. Она не желала зла подруге, но почему-то ей вдруг очень захотелось сию минуту рассказать обо всем увиденном Марине, чтобы нарушить ее спокойную и, как казалось Зое, самодовольную уверенность в благополучии своей семьи и в супружеской верности Донато.

Со стороны двора послышался собачий лай, и Зоя, тотчас отпрянув от двери, побежала прочь. Темнота позднего вечера позволила ей незаметно удалиться от «Золотого колеса» и выйти на улицу, которая вела к воротам предместий.

А Донато, очнувшись после совокупления с Бандеккой, почти сразу ощутил прилив досады и тяжкого, затаенного стыда, граничившего с отвращением. Он лег на спину, закинул руки за голову и какое-то время лежал неподвижно, выравнивая дыхание. Бандекка ластилась к нему, а он оставался безучастным и, закрыв глаза, старался ни о чем не думать. На душе у него были опустошение и горечь. Еще совсем недавно он рвался домой, к Марине, теперь же не знал, как встретиться с женой, как посмотреть ей в глаза. Что-то тяжелое, темное, нечистое встало между ними — и, возможно, он сам был в этом виноват. Но Донато мысленно оправдывал себя тем, что доказательства ее измены были налицо и он в припадке ревности не смог с собою совладать.

— Милый... — Бандекка склонилась над ним, целуя. — Почему ты так долго ко мне не приходил? Ты ведь знал, что я всегда тебя жду...

— Я бы и сегодня не пришел, если бы ты меня не заманила. Ведь как ловко придумала, что будто бы Лукино тайно приехал в Кафу! Это меня заинтриговало.

— Ты нарочно так говоришь, чтобы меня позлить? — Она больно ущипнула его за ухо. — Неужели я сама по себе тебя не привлекаю? Или ты, женившись, решил быть таким уж безгрешным, благоверным супругом? Все мужчины имеют любовниц, почему же такой красавец, как ты, должен отказывать себе в удовольствиях?

— Ладно, Бандекка, согрешили — и хватит. — Донато отодвинул ее от себя и рывком поднялся с постели. — Считай, что сегодня мы с тобой вспомнили прошлое и на том распрощались.

Он поспешно натянул штаны, рубашку и уже направился к двери, но тут Бандекка вскочила и, забежав вперед, стала перед ним с гневным видом:

— Уже уходишь? Попользовался мной, изорвал на мне одежду — и был таков?

— Не обижайся, Бандекка, — примирительно сказал Донато и, порывшись в карманах, выложил на стол пару золотых. — Вот, купи себе новое платье. — Он пару секунд подумал и протянул ей цепочку с жемчужиной. — Возьми и это. Может, ты сохранишь мой подарок лучше, чем...

Донато не договорил и отвернулся от Бавдекки, намереваясь уйти, но она снова его задержала:

— И куда ты теперь? Поедешь к ней, к своей женушке?

А он вдруг понял, что не сможет сейчас вернуться в Подере ди Романо, что ему надо какое-то время переждать, прийти в себя. Память услужливо подсказала, что есть поручение консула, которое Донато, торопясь в поместье, собирался перепоручить своему помощнику Кристофано.

— Нет, Бандекка, я не встречусь с Мариной в ближайшие дни. Консул велел мне отправиться на переговоры с ханом. Так что прощай, завтра с утра я уезжаю из Кафы.

— А когда вернешься? — с надеждой спросила она.

— Не знаю.

Бандекка хотела обнять его на прощание, но он отстранил ее и быстро покинул комнату.

Глава четвертая

Осторожно ступая по темной улице, Зоя все время в мыслях прикидывала, какую выгоду может извлечь из создавшегося положения. Вначале она решила сказать Марине, будто сама покончила с ее врагом и теперь вправе требовать от подруги вознаграждения. Ведь главным было то, что злодей уничтожен, а уж чьими руками — Марине знать не обязательно. Но потом Зое пришло в голову, что ее обман может раскрыться, когда Донато вернется в поместье и, вполне вероятно, расскажет жене о своем столкновении с этим фра Бернардо или Нероне, как он его назвал. И ведь еще не известно, знает ли Донато, что Зоя была подослана Мариной. Вдруг Нероне перед смертью сказал об этом своему противнику? В таком случае Зоя будет выглядеть перед подругой чуть ли не предательницей.

«Я Марине больше не нужна, — мысленно произнесла Зоя и на мгновение остановилась. — Ее враг уничтожен, а мой муж еще долго проживет. Вряд ли Марина теперь выполнит свое обещание».

Чувствуя досаду и растерянность, Зоя огляделась по сторонам и невольно вздрогнула: она находилась сейчас недалеко от того места, где Донато с Бандеккой бросили тело Нероне. Поежившись, молодая женщина ускорила шаг.

Но далеко отойти ей не пришлось: за спиной она вдруг услышала странный шорох, а в следующую секунду сзади ее обхватили чьи-то крепкие руки. Она хотела крикнуть, но ей зажали рот, и у самого уха знакомый голос прошипел:

— Молчи, если хочешь жить.

В лунном свете перед ней возникло лицо Нероне — бледное, с выпученными, лихорадочно горящими глазами, с прилипшими к щекам мокрыми волосами. Решив, что на нее напал оживший покойник, Зоя мгновенно лишилась чувств.

Нероне усадил ее на землю, прислонив спиной к стволу дерева, и пару раз ударил по щекам, чтобы очнулась. Но, едва она открыла глаза, как уже снова была готова закричать от ужаса. Нероне с угрожающим жестом произнес:

— Не ори, глупая баба, я не призрак, а живой человек. И тебя не собираюсь убивать, не бойся.

Зоя дрожащим голосом пролепетала:

— Но как ты... как ты выжил? Я же видела, как они сбросили твое тело в ров с водой...

— Нероне Одерико не так-то просто убить, — мрачно усмехнулся генуэзец. — Я умею притворяться мертвым, когда нужно. Если бы Донато был умней, он бы понял, что не додушил меня до конца.

— Нероне Одерико... Тебя зовут Нероне Одерико? — невольно переспросила Зоя.

— Тебе лучше забыть это имя, — нахмурился зловещий собеседник. — Нероне больше нет, как нет и фра Бернардо. Теперь у меня будет новое имя. Но о том никто не должен знать. И меньше всего — Донато и его женушка.

Все еще дрожа от страха, Зоя удивилась, почему ее недавний душитель говорит с ней миролюбиво и даже как будто откровенно. А он, словно распознав ее мысли, усмехнулся:

— Что, небось, гадаешь, для чего ты мне нужна? Хочу тебя расспросить, большую ли награду тебе обещала Марина за мою жизнь? Да и вообще, кто ты такая? Ты ведь не монахиня и не латинянка, я это сразу понял. Почему Марина выбрала для такого дела именно тебя?

Глядя в его страшные, колючие глаза, Зоя не в силах была выдумать какую-нибудь ложь и сразу же призналась:

— Я давняя подруга Марины, мы жили в Кафе в соседних кварталах. Не знаю, чем ты ей опасен, но она попросила меня сделать то, что я сделала... и дала за это денег.

— Золотых?

— Да.

— Давай их мне.

Зоя вытащила из-за пояса кошелек и протянула Нероне. Он пересчитал монеты и покачал головой:

— Мало. Неужели она так дешево оценила мою голову? Или это задаток, а остальное заплатит потом?

— Мне не столько деньги нужны, сколько нужна ее ответная услуга...

— Гм... ответной услугой за убийство может быть только другое убийство. Так или нет?

— Да... — прерывисто выдохнула Зоя.

— И кто же тебя довел до такого греха?

— Моя жизнь ужасна, и испортил ее один человек, от которого я хочу избавиться... Это мой муж.

— И Марина обещала его убить? Неужели ты ей веришь? Эта благочестивая матрона никогда не пойдет на такой риск!

— Да, вряд ли она сама это сделает, но, может быть, наймет кого-нибудь или мне даст денег, чтобы я наняла...

— Вот как? Что ж, деньги мне нужны, и как можно больше! Зачем тебе искать наемных убийц, если я сам могу прикончить твоего муженька? Так что поскорей бери у Марины положенную плату и отдавай ее мне, а уж я в этом деле не подведу.

— Но что она скажет, если узнает, что ее врага убила не я, а другой человек... и, кажется, это был ее муж?

— Да, это был он. А разве вы с Донато не знакомы?

— Нет, не знакомы. Меня выдали замуж в Солдайю, и с тех пор мой муж ни разу не отпустил меня в Кафу, и я не видела никого из своих прежних подруг. Но совсем недавно я сбежала от него и нашла приют в поместье у Марины. А Донато в это время уже был в Кафе.

— Понятно. Это хорошо, что Донато не знает тебя в лицо. Вряд ли он запомнил ту бедную монашку, которую я пытался задушить.

— Ты ведь не рассказал Донато, что это Марина подослала меня к тебе?

— Нет, не рассказал, не успел. И вижу, что это к лучшему. Вряд ли и Марина скажет ему, что пошла на убийство. А вот ты теперь можешь держать в руках свою подружку. — Он злорадно усмехнулся. — Эта чертовка вздумала меня перехитрить, а тебя послала на риск, так уж теперь мы заставим ее раскошелиться! Впрочем, за обман я ей уже отомстил. У них с Донато больше не будет мира! Я выпустил между ними черную кошку!

Зоя, почувствовав, что теперь каким-то образом будет связана с преступником, растерянно пробормотала:

— Но что я скажу Марине? Как мне обрисовать ей твое... убийство?

— Расскажешь все, как было: в комнату ворвался какой-то незнакомый тебе человек, ты испугалась, убежала, а потом случайно подсмотрела, как этот человек с Бандеккой сбросили меня в ров. Это ведь была Бандекка? — Глаза Нероне злобно засверкали, и он одной рукой принялся разминать другую. — Так ударила меня своим башмаком, что чуть кость не раздробила. И, кажется, именно она столкнула меня в ров?

— Да, это сделала Бандекка, я видела.

— Мерзкая шлюха! Ну, она у меня за все поплатится!

— Говорят, Бандекка была любовницей Донато, — как бы невзначай обронила Зоя.

— Наверное, он и сейчас с ней спит. Кстати, не худо бы тебе рассказать о том своей подружке.

— Но я ведь должна делать вид, что не знаю ее мужа.

— Ну, ты могла догадаться, кто он такой, когда Бандекка назвала его по имени. Потом, увидев, что они меня... гм, убили, ты поняла, что твоим спасителем был Донато Латино. И тогда ты решила пойти в гостиницу, чтобы его поблагодарить.

Но, когда ты его искала, случайно открыла дверь в одну комнату и увидела, что они с Бандеккой там кувыркаются в постели. Вот так ей все и расскажи.

— Тем более что почти так оно и было, — пробормотала Зоя и бросила быстрый взгляд на Нероне. — А ты ненавидишь Марину не меньше, чем она тебя. Хочешь, чтоб ей было больно?

— У меня есть причины ненавидеть ее и Донато, — ответил он глухим голосом. — Они виновны в смерти двух самых близких мне людей. И я отомщу им, клянусь своей головой! Еще и заставлю заплатить большой выкуп за мою месть!

Руки генуэзца непроизвольно сжались в кулаки, глаза сверкнули, и лицо его в призрачном свете луны стало похоже на какую-то зловещую маску. Зоя вся сжалась от страха и нерешительно произнесла:

— Мне пора идти. Скоро закроются городские ворота, а я ночую в загородном доме...

— Ты пойдешь туда пешком по темноте?

— Нет, возле ворот предместий меня ждет повозка.

— Повозка? Это хорошо. Вывезешь и меня из города, мне здесь ни к чему оставаться. Да не трясись ты, я к тебе в гости не напрашиваюсь, заночую в одной заброшенной хижине. Довезешь меня до окружной дороги, а там я сойду.

— Но ведь на повозке кучер, он тебя увидит и расскажет Марине, что я кого-то везла...

— В темноте он не рассмотрит мое лицо, а ты ему скажешь, что подвезла до хижины нищего калеку. Я умею притворяться хромым.

Зоя подумала, что, раз уж ей придется терпеть столь неприятного спутника, то надо хотя бы извлечь из этого пользу, и осторожно спросила:

— А ты вправду можешь мне помочь... избавиться от моего мужа?

— За этим дело не станет. Только уж ты постарайся вытребовать у своей подруги побольше денег на это... — он криво усмехнулся, — на наемного убийцу.

— А если... если она много не даст? Тогда ты откажешься?

Нероне искоса взглянул на собеседницу.

— Если мало будет денег — отплатишь мне другими услугами. Да не бойся, я многого не потребую! А пока главное — молчание. Никто не должен знать, что я жив. Будешь молчать — скоро станешь благополучной вдовой. Но если проболтаешься своей подруге или еще кому — берегись! Ты уже имела случай убедиться, что со мной шутки плохи.

— Нет, я умею держать язык за зубами! — заверила его Зоя. — Жизнь меня многому научила.

— Что ж, тогда мы с тобой сговоримся. Только я ведь до сих пор не знаю, как тебя зовут, кто твой муж и где его найти.

— Меня зовут Зоя, а мой муж — купец Варух Обол из Солдайи. Дом его там находится недалеко от церкви Святой Варвары, найти нетрудно.

— Найду, не сомневайся. А ты где будешь в ближайшие дни?

— У Марины в поместье. Я ведь сейчас скрываюсь от своего супостата. Только давай сразу условимся, где мы с тобой встретимся после того, как ты сделаешь дело, а я добуду денег. Надо в таком месте, чтобы никто нас не увидел.

— Ничего, через неделю-другую я сам тебя найду. Только ты каждый день после обеда выкраивай часок, чтобы пройтись в одиночестве по дороге от поместья к морю. Поняла?

— Конечно. — Зоя готова была на все согласиться, лишь бы поскорее уехать из города и расстаться с Нероне.

Но он и сам не хотел задерживаться на улицах Кафы до того времени, когда, согласно Уставу, приставы начинают ловить горожан, оказавшихся дальше восьми домов от своего жилья.

Через минуту странная пара, связанная теперь опасной и зловещей тайной, заспешила к воротам предместий. Скоро генуэзец стал заметно припадать на одну ногу, и Зоя подивилась его умению изображать хромого. Одежда Нероне, изорванная и перепачканная во время падения в ров, вполне соответствовала образу нищего калеки, за какого Зоя выдала его кучеру, поджидавшему ее на повозке.

Они выехали из города, когда начал звонить колокол на башне Криско. С последним ударом этого колокола затворялись городские ворота, а в городе повсюду следовало гасить свет и закрывать лавки, таверны и притоны.

Нероне не обманул и действительно спрыгнул с повозки у окружной дороги. Но перед тем, как расстаться с Зоей, успел прошипеть ей на ухо:

— Ни слова о том, что я жив, если сама хочешь жить!

Зоя молча кивнула и, посмотрев вслед генуэзцу, суетливо перекрестилась. Через пару мгновений он исчез во тьме, словно его и не бывало. Но, увы, теперь он был в Зоиной жизни, и она знала, что отныне ей не удастся избежать зависимости от этого человека.

Марина ждала возвращения подруги со смешанным чувством тревоги и раскаяния. Одумавшись, она успела пожалеть о том, что в минуту отчаяния решилась заключить с Зоей роковую сделку. Теперь она точно знала, что сама никогда не сможет исполнить данное Зое обещание и отплатить убийством за убийство. И даже расправа с Нероне уже не казалась Марине справедливой; молодая женщина раскаивалась в своей опрометчивости и приходила к выводу, что разумней было бы обо всем рассказать Донато, а не брать грех на душу. Однако менять что-либо уже было поздно, оставалось только ждать.

Зоя вернулась через два дня после отъезда, вечером. Встретив ее возле ворот, Марина взглянула на подругу тревожным, вопрошающим взглядом, и Зоя, кивнув, чуть слышно произнесла:

— Да. Дело сделано.

У Марины мороз прошел по коже. С одной стороны, она должна была бы чувствовать облегчение, но с другой вдруг ощутила страх и тяжесть на душе — словно взвалила на себя непомерный груз ответственности.

— Пойдем со мной, расскажешь подробности.

Она повела Зою в дом. Разглядев подругу внимательнее, Марина заметила, что та за два дня побледнела и осунулась. А Зоя, сняв косынку, показала синяки на своей шее.

— Что это?.. Что случилось?.. — испуганно вскрикнула Марина.

— Он душил меня, он заметил, что я бросила яд в его кружку, — хриплым голосом сообщила Зоя. — Я чудом осталась жива.

— А он? Он жив? — напряглась Марина.

— Нет. Его убили. Но это сделала не я.

— Кто же? Как все получилось?

— Я успела крикнуть, в комнату вбежал какой-то человек, они взглянули друг на друга и одновременно воскликнули: «Нероне!» — «Донато!»

Марина вздрогнула:

— Донато? Он назвал его «Донато»?

— Да, и это был твой муж. Я потом поняла из подслушанного разговора.

— Они говорили обо мне? Нероне догадался, что это я тебя подослала?

— Догадался, но не успел сказать об этом Донато. У них вышла ссора, в пылу которой твой муж его и убил. Потом прибежала Бандекка — ну, знаешь, трактирщица из «Золотого колеса».

— Знаю, — нахмурилась Марина. Она хорошо помнила те слухи, которые когда-то ходили о связи Донато с Бандеккой.

— Я подсмотрела, как Донато и Бандекка вынесли труп этого злодея из гостиницы и бросили в ров. Было уже поздно, темно, и их никто не заметил, кроме меня. Так что, Марина, с твоим врагом покончено. Но не моими руками. — Зоя удрученно вздохнула. — Теперь, наверное, ты скажешь, что я не могу рассчитывать на твою ответную помощь...

— Нет, почему же. Ведь ты действовала, рисковала, и не твоя вина, что Нероне оказался хитрее. Но, знаешь ли, Зоя... Наверное, я не смогу помочь тебе самолично. У меня не хватит сил. Прости, но я не решусь поехать в Сугдею и там найти твоего мужа или... или нанять убийц. — Заметив разочарованный жест подруги, Марина поспешно добавила: — Но я могу дать тебе денег, чтобы ты сама все устроила!

— Ну, ладно. — Зоя махнула рукой. — Не очень-то я и надеялась на твою прямую помощь. Я, пожалуй, и сама смогу найти нужного человека. Но вряд ли он согласится это сделать меньше чем за триста... нет, пятьсот золотых дукатов.

Марина немного подумала.

— Хорошо. Я дам тебе эту сумму.

Она вышла в соседнюю комнату и вскоре вернулась с увесистым кошельком в руках.

Зоя мысленно прикинула, что, пожалуй, оставит часть этих денег себе: ведь Нероне все равно не сможет ее проверить. Она быстро спрятала кошелек в свою дорожную сумку и, подняв глаза, встретила вопрошающий взгляд Марины.

— Итак, Зоя, ты увидела, что тело Нероне бросили в ров. А что было дальше? Надеюсь, ты ничего не рассказала Донато?

— Нет. Я так растерялась, что не решилась обнаружить себя и заговорить. Но потом подумала, что надо бы как-то поблагодарить своего спасителя... — Зоя немного помолчала, исподлобья поглядывая на Марину и не зная, как сообщить те пикантные подробности, которые могли в одночасье разрушить семейный мир подруги.

— И что же дальше? — нетерпеливо спросила Марина.

— Дальше? Ну, понимаешь, может, тебе лучше этого не знать?..

— Говори!

Зоя чуть отступила назад и почему-то испугалась. В вечернем сумраке глаза Марины сверкали, как два огонька, голос звучал тревожно и властно. На мгновение Зоя пожалела, что не может открыть подруге всей правды, а вынуждена сообщать лишь полуправду, которая часто бывает хуже, чем ложь.

— Я незаметно пошла за Донато и Бандеккой... они скрылись в одной из комнат гостиницы... Когда я решилась туда заглянуть, то увидела такое... я тут же выскочила обратно...

У Марины словно что-то оборвалось внутри. Но она не хотела верить намекам, скрытым в словах подруги, и с деланной усмешкой спросила:

— Что же такого страшного ты там увидела?

— Донато и Бандекка... они были в постели. Я не хотела тебе говорить, но, наверное, ты должна знать правду... ты не должна позволять, чтобы он обманывал тебя с этой распутной девкой...

Марина вспыхнула и, подскочив к подруге, схватила ее за плечи и тряхнула.

— Ты лжешь! Кто надоумил тебя сказать такое? Может, Бандекка тебе заплатила за то, чтобы ты поссорила меня с Донато? Я никогда не поверю в такую грязь! Это ложь, ложь!..

— Увы, это правда, — пробормотала Зоя, осторожно отстраняясь от Марины. — Я могу поклясться перед иконой, что видела Донато и Бандекку в постели. Они так неистово предавались похоти, что не заметили, как я приоткрыла дверь.

— Не может быть... — Марина бессильно рухнула на скамейку у окна. — Как же так? Он не изменял мне даже с благородными дамами, а эта...

— Увы, дорогая, иногда потаскухи бывают ловчее благородных дам.

— Нет! Я не поверю, пока он сам мне об этом не скажет!

— Но разве же мужчины сами признаются в своих изменах?

— Я заставлю его, я... — Марина резко повернулась к лукавой подруге. — Прошу тебя, Зоя, никому ни о чем не говори. А сейчас выйди, мне надо побыть одной.

— Да, я тебя понимаю... Не сомневайся, я обо всем буду молчать. А сейчас пойду ночевать к себе в комнату, в пристройку.

Прижав к груди потяжелевшую сумку, Зоя неслышно выскользнула за дверь.

Для Марины наступившая ночь была полна душевных мук, перемежавшихся с кошмарными сновидениями. Молодой женщине казалось, что на ее жизнь наползает темная туча страданий, напомнившая ей былые годы, когда их с Донато судьбы висели на волоске. А ведь она думала, что его любовь — это ее вечный оплот, то единственное, в чем нельзя усомниться и без чего в жизни нет ни веры, ни смысла...

Промаявшись до утра, Марина вышла в сад, подставила лицо прохладному сырому ветерку и сказала сама себе: «Не может быть, чтобы мое счастье оказалось призрачным! Нет, я так просто не сдамся! Зоя ошиблась или обманула меня! Но всю правду я смогу узнать лишь у Донато. Только бы он поскорее вернулся!»

Задумавшись, Марина не заметила, как прошла в самый конец садовой дорожки — туда, где ветви ивы спускались в зеркало маленького круглого пруда. Внезапно краски природы поблекли, ветер усилился и заморосил дождь — мелкий и грустный осенний дождь, от которого в сердце Марины лишь усилилась тоска.

Молодая женщина бросилась обратно к дому, подхватив юбку, чтобы не вымазать ее о размокшую землю. Едва она взбежала на крыльцо, как ей навстречу выпорхнула Примавера в белой утренней рубашечке, поверх которой была наброшена теплая накидка.

— Мамочка, а мне приснился сон, что ты потерялась в лесу! — воскликнула она взволнованно и протянула руки навстречу Марине.

Молодая женщина подняла дочку, прижала к себе и, глядя в ее раскрасневшееся личико, прошептала:

— Ну, что ты, маленькая моя, никуда я не потерялась, я здесь, с тобой, с Романом.

— Мамочка, ты плачешь? — Примавера провела своими нежными пальчиками по щеке Марины. — У тебя слезки текут...

— Да нет же, Верочка, это дождик! — улыбнулась Марина, а про себя вдруг подумала: «Странно, что я не плакала ни ночью, ни сейчас. Душа болит, а слез нет... Но сон у моей малышки оказался вещий — я действительно потерялась в лесу своих сомнений...»

Прошло еще три дня; Марина не находила себе места от жгучей потребности узнать правду, а Донато все не возвращался, словно нарочно испытывал ее терпение.

Эти дни она старательно избегала оставаться наедине с Зоей, боясь, что подруга опять заведет разговор о том постыдном, во что Марина по-прежнему не хотела верить. Впрочем, и со слугами Марина почти не общалась, замыкаясь в себе, в своих тягостных мыслях. Лишь детям она отдавала свое внимание и ласку.

Ей невольно вспоминались давние предостережения ее матери, Таисии, которая говорила, что любовь этого приезжего латинянина может оказаться недолговечной и непостоянной. Марина боялась, что слова матери начинают сбываться, но все же мысленно спорила и с Таисией, и с самой собой, доказывая, что Донато не способен обмануть и предать, что он все объяснит, когда вернется.

Наконец, настал вечер его возвращения. Марина увидела из окна спальни, как ее муж подъехал к дому, спешился, отдал поводья слуге, потом о чем-то переговорил с подбежавшим к нему Энрико.

Закатный луч упал на Донато, четко обрисовав его высокую статную фигуру, придав бронзовый оттенок твердому мужественному лицу, заискрившись в темно-каштановых, почти черных волосах.

С первой встречи, случившейся шесть лет назад, Донато показался Марине не таким, как прочие итальянцы, которых она видела на улицах Кафы. Глядя на него, она вспоминала статуи античных атлетов, что украшали главные площади города. Он был истинным римлянином по внешности и характеру; не только его стать и римский профиль, но также мужество и гордость несли на себе печать той древней породы, достоинство и величественность которой не исчезают в веках.

И теперь, едва взглянув на него, Марина почувствовала, как замерло ее сердце от невольного восхищения, замерло — и тут же защемило от тоски, от боязни пережить разочарование.

Она давно мысленно готовилась к встрече и разговору с Донато, но, когда он вошел в спальню, она позабыла все слова, лишь смотрела на него настороженным взглядом.

Марина уже переоделась ко сну, была в ночной рубашке, поверх которой накинула легкий халат. Распущенные золотисто-русые волосы струились по ее плечам и груди, огонек свечи отражался в больших глазах цвета морской волны. Донато взглянул на нее — и невольно почувствовал стеснение в груди. Это была все та же Марина — прекрасная, нежная «морская дева», которую он встретил в Кафе шесть лет назад. И вместе с тем она была уже не та, что-то новое, затаенное появилось в ней — а может, причиной этой перемены были тяжкие сомнения, зародившиеся в его душе.

Несколько мгновений они молчали, неподвижно глядя друг на друга, потом в тишине комнаты прозвучал высокий, ломкий от волнения голос Марины:

— Что же ты задержался? Я ждала тебя неделю назад.

— Ездил по поручению консула в Солхат, — угрюмо ответил Донато.

— В Солхат? А может, в Кафе тебя что-то задержало? — едким тоном спросила Марина. — Может, тебе уже скучно проводить время в поместье, с женой? Конечно, ведь в кафинских тавернах есть женщины повеселее!

Донато взглянул на нее с недоумением и гневом. Словно искры пробежали между супругами, которые в эту минуту пребывали на грани любви и ненависти. Донато шагнул вперед и глухим, тяжелым голосом произнес:

— Обвиняешь меня в грехах, чтобы скрыть свои.

Марина вздрогнула как от удара и, подскочив к мужу, заколотила кулаками по его плечам и груди.

— Предатель, подлец, грязный распутник! — выкрикивала она сквозь злые слезы. — Я знаю, что ты спишь с Бандеккой, с этой трактирной девкой! Ненавижу тебя, ненавижу!..

Донато схватил ее за руки и, толкнув на кровать, приказал:

— Молчи, истеричка! Или ты хочешь, чтобы тебя услышали слуги?

Он сделал такой жест, словно собирался ее ударить, и Марина, сжавшись в комок, вскрикнула:

— Не смей меня трогать!

— Не трону... все-таки ты ждешь ребенка, — хмуро сказал Донато и сел на скамью, тяжело переводя дыхание. — Но, по правде говоря, тебя бы следовало проучить. Хотя бы потому, что ты втайне от меня встречалась с Нероне Одерико.

— Кто тебе сказал?.. — пробормотала она внезапно охрипшим голосом.

— Нероне и сказал. Он даже привел доказательства вашей очень близкой встречи. И доказательства неоспоримые. Я-то думал, что этот содомит по-прежнему не интересуется женщинами, но, выходит, он переменился...

Марина поняла, что все ее усилия скрыть правду от Донато оказались напрасны. Она уже в который раз подумала о том, что совершила ошибку, действуя столь отчаянно и неосмотрительно.

— Да, Нероне был здесь! — Она тряхнула головой, с вызовом взглянув на Донато. — Но он приходил лишь затем, чтобы запугать меня и потребовать денег! Он разорвал на мне рубашку, забрал украшение, но не более того!

— Он был здесь, в этой спальне? — Донато наклонился к Марине. — И ты не позвала на помощь, никому ничего не сказала?

— Да, потому что он связал меня! Но после его ухода мне самой удалось высвободиться. Я никому ничего не сказала, чтобы не предать дело огласке, чтобы не было сплетен!

— Ты думаешь, я поверю, что все так и было?!

— Я клянусь! Могу побожиться!

Марина кинулась к иконе в углу комнаты, стала на колени и три раза перекрестилась. Донато, зная искренность ее веры, почувствовал одновременно и радость, и смущение. Он уже почти не сомневался, что жена ему не изменяла, но вместе с тем теперь не было никакого оправдания его собственному проступку, совершенному в пылу безумной ревности.

Марина поднялась с колен и, остановившись перед Донато, требовательно спросила:

— А ты можешь поклясться на распятии, что не был с Бандеккой?

Но Донато по-прежнему сидел на скамье и молчал, опустив голову.

— Не можешь? Не можешь!.. Я так и знала!..

Марина, обессиленная переживаниями, кинулась на кровать и заплакала, уткнувшись в подушку. Внезапно почувствовав прикосновение Донато, она подняла голову и увидела, что он стоит на коленях и прижимается губами к ее руке. Этот жест Донато означал не только просьбу о прощении, но и признание своей вины. Марина справилась со слезами и, немного помолчав, вздохнула:

— Значит, все-таки было... А я надеялась, что это неправда...

— Прости... Я ведь думал, что ты... Это была ярость, отчаяние... мне надо было их на кого-то излить.

— И подвернулась Бандекка. Я знаю, что вы с ней издавна были любовниками.

— Бандекка для меня ничего не значит, как и другие женщины! Я тебя люблю, только тебя!

Марина почувствовала, как сквозь горечь и боль проступает что-то похожее на облегчение. Но в то же время она понимала, что теперь их отношения с Донато уже не будут такими чистыми и безоблачными, как раньше.

— Зачем, зачем ты испачкал нашу любовь?.. — спросила она со стоном.

— Прости и забудь о моей ошибке. Мы смоем эту грязь. Но ты ведь и сама виновата, что сразу же не сообщила мне о Нероне. Почему ты не написала письмо или не приехала в Кафу?

— Я боялась...

— Кстати... — Донато на секунду задумался. — А кто рассказал тебе о Бандекке?

— Одна моя подруга, — пробормотала Марина, потупившись.

— Какая подруга? Там никого не было... — Донато взял Марину за плечи и заглянул в ее растерянные глаза. — Ну-ка, рассказывай правду, ничего не таи. Сдается мне, что за всем этим кроется какая-то опасная штука.

Марине и самой хотелось рассказать Донато всю правду, даже несмотря на еще свежую боль обиды на него. Но молодая женщина тут же вспомнила клятву, которой они обменялись с Зоей, и посчитала себя не вправе выдавать чужую тайну, а потому открыла лишь половину правды:

— Моя подруга Зоя сейчас живет у нас в поместье. Она попросила приюта, потому что скрывается от своего мужа-тирана. Я послала ее в Кафу под видом паломницы, чтобы она встретилась с Нероне... то есть с фра Бернардо, за которого он себя выдавал. Конечно, я не объясняла ей подробностей, лишь сказала, что это мой враг и он угрозами требует денег, каких я не могу ему дать. А Зоя пообещала заманить его в ловушку.

— Нероне — в ловушку? Это смешно.

— Зоя на все была готова, лишь бы я помогла... помогла ей расстаться с ненавистным мужем. Она... она хочет выхлопотать разрешение жить отдельно от него.

— Вот как... Должно быть, Зоя — та самая монашка, которая убежала от Нероне, когда я вошел?

— Да. Потом она вернулась в поместье и рассказала мне обо всем. Она следила за тобой и Бандеккой.

— Что?.. И она видела, как мы избавились от Нероне?

— Да, видела, что вы бросили его тело в ров.

Донато нахмурился.

— И где сейчас эта Зоя? По-прежнему у нас в поместье?

— Да, я поселила ее в пристройке для гостей. Но нам не стоит ее опасаться. Она бедное бесприютное создание, которое мечтает лишь избавиться от своего тирана. Делай вид, что ты не знаешь об ее участии в кафинских событиях. А Зоя обо всем будет молчать, я уверена.

— Возможно. Но мне неприятно будет само ее присутствие.

— Она тебе не помешает. Или, может... — глаза Марины сузились, — может, тебе совестно перед ней за свое распутство с Бандеккой?

— Но я ведь уже объяснил, как все было, попросил у тебя прощения! — воскликнул Донато. — Не упрекай меня, мне и так горько на душе...

— Уходи, оставь меня одну.

Понурив голову, он сделал шаг к двери, но потом оглянулся, окинул взглядом Марину. Она молча сидела на кровати и смотрела в темное окно. Пламя свечи играло на ее распущенных волосах, под тонкой сорочкой обозначались хрупкие плечи и взволнованно дышавшая грудь.

Донато не удержался и в каком-то безумном порыве кинулся к ней, к этой бесконечно желанной женщине, которую он еще несколько минут назад почти ненавидел, терзаемый ревностью. Марина не успела опомниться, как он опрокинул ее на кровать и, сжимая в объятиях, стал осыпать страстными поцелуями. Она вначале сопротивлялась, но это сопротивление постепенно становилось все слабее. Полетела на пол одежда, которую Донато наскоро сбросил с себя. Пламя свечи трепетало, колеблемое движениями сплетавшихся в любовном порыве тел. Вечер, начавшийся с горячей ссоры, перешел в не менее горячую близость.

Когда буря любви утихла, Донато привлек Марину себе на грудь привычным и таким дорогим ей покровительственным жестом. А она не знала, смеяться или плакать — так странно было то, что ей пришлось пережить за последние дни.

— Мы все исправим, любимая, — прошептал он, целуя завитки волос у ее уха.

Марина вздохнула и, закрыв глаза, стала постепенно погружаться в сон. Боль еще тлела в глубине ее души, но становилась все слабее, и молодая женщина чувствовала, что исцеление уже близко.

Утром Марина проснулась с ощущением легкого стыда и беспокойства о грядущем дне. Она немного досадовала на себя за проявленную слабость, за то, что так быстро простила Донато. Но, понимая, что надо поскорее пройти и забыть черную полосу в своей жизни, решила даже не подавать виду, что у них с мужем была размолвка.

Марина и Донато вместе вышли из спальни в зал, и тут распахнулась дверь детской комнаты и на Донато налетели с радостными криками Примавера и Роман. Вчера вечером они уже спали, когда отец вернулся, а потому утренняя встреча с ним была для них приятной новостью. Дети прыгали вокруг Донато, хохотали, визжали, когда он их подбрасывал вверх или катал на спине. Марина наблюдала за этой умилительной сценой со стороны и невольно улыбалась, готовая забыть все плохое ради добра и согласия в доме.

Услышав шаги за спиной, она оглянулась и встретилась глазами с Зоей. Подруга тихо вошла в зал и не без любопытства посматривала на хозяина дома, который был так увлечен игрой с детьми, что не заметил появления гостьи. Марина заранее договорилась с Донато, что он ничего не скажет Зое о событиях в Кафе, но теперь надо было и подругу удержать от лишних разговоров. Взяв Зою под руку, Марина быстро увела ее на веранду.

— А что случилось? — Зоя была явно удивлена такой поспешностью.

— Хочу тебя предупредить: не говори Донато о том, что видела в Кафе. Кстати, как я и думала, в постели с Бандеккой был не он, тебе показалось. Да и как бы ты могла что-то разглядеть в темноте?

— Но я слышала разговор, они называли имена! Это точно был он!

— Нет, ты ошиблась, и не будем больше об этом говорить! — холодно отрезала Марина и сейчас же перешла на другую тему: — А что у тебя с твоими делами? Нашла нужного человека?

— Пока нет, но скоро найду, — слегка замялась Зоя.

— Об этом тоже не говори Донато. Пусть все останется между нами.

— Ну, разумеется, — согласно закивала Зоя. — А твой муж, наверное, добрый человек, если дети к нему так льнут. Кстати, меня даже немного удивляет, что у вас в семье совсем нестрогие порядки и детям позволяется озорничать, ходить по головам. Во многих знатных семьях с этим очень строго.

— Мы тоже проявляем строгость там, где надо. Но при этом не хотим, чтобы наши дети выросли запуганными и неуверенными в себе.

Зоя хотела что-то возразить, но тут на веранду вышел Донато, и Марина сразу же познакомила его с подругой. Она заметила, что в глазах мужа отразилось недовольство, а Зоя, напротив, посмотрела на Донато с нескрываемым интересом, который мог бы граничить с кокетством, если бы не подчеркнутая скромность и смиренность Зоиной манеры держаться, которая, безусловно, была следствием ее теперешнего зависимого положения.

Скоро Марина поняла, каким тягостным было для Донато присутствие в доме свидетельницы тех событий, о которых он хотел бы поскорее забыть. Очевидно, Зоя и сама это чувствовала, потому что старалась не попадаться на глаза Донато; она помогала Агафье, присматривала за детьми, а иногда уходила куда-то на одинокие прогулки. И все-таки, желая поскорее избавиться от неприятной ему гостьи, Донато уже через три дня послал в Сурож своего управляющего Гермия, чтобы тот передал письмо купцу Варуху Оболу. В письме Донато предлагал купцу встретиться для важного разговора. Поверив словам Марины о том, что Зоя хочет каким-то образом развестись с мужем, Донато решил, пользуясь своим влиянием, ускорить это событие.

Зоя не знала о намерениях Донато, зато хорошо помнила свою договоренность с Нероне, и потому каждый день после обеда шла из имения по дороге к морю, стараясь быть незаметной и постоянно поглядывая во все стороны.

Тропа петляла между прибрежных гор и холмов, поросших густой хвойной зеленью, в которой нетрудно было спрятаться тому, кого Зоя поджидала со страхом и надеждой.

Она прошла всю тропу до конца, Постояла у нависающей над морем скалы, прозванной за желтый цвет Медовой, полюбовалась видом морского простора и, вздохнув, повернула обратно. С одной стороны, Зоя чувствовала даже облегчение оттого, что Нероне в очередной раз не появился, но, с другой, это означало продолжение кошмарной неопределенности ее судьбы.

Она стала подниматься по тропе обратно к имению, как вдруг из-за толстого ствола старой сосны, росшей на склоне холма, прямо навстречу Зое выпрыгнула темная фигура, по самые глаза закутанная в плащ. От неожиданности молодая женщина вздрогнула, а Нероне, тут же открыв лицо, усмехнулся:

— Неужели испугалась? А разве ты не меня хотела видеть?

— Я... я просто растерялась, ведь ты выскочил так внезапно...

— Я все делаю внезапно, это надежней. Мои противники не успевают подготовиться.

— Но я-то тебе не противник...

— Да, потому что ты теперь зависишь от меня, — осклабился Нероне. — Однако ближе к делу. Надеюсь, ты пришла не с пустыми руками? Деньги при тебе?

— А ты сделал то... ту работу, за которую хочешь денег?

— Неужели ты думаешь, что я тебя обманул? Нет, милашка, мне это невыгодно, мне надо, чтобы ты была со мной повязана кровью. Гм, ведь ты мне еще понадобишься.

— Значит, мой муж...

— На том свете твой муженек, не сомневайся. — Он протянул руку. — Давай мои золотые.

Зоя вытащила спрятанный под плащом кошель и отдала Нероне.

— И это все? — он недовольно поморщился.

— Марина не смогла дать больше, — поспешно ответила Зоя. — Она ведь скрывает от Донато, для чего ей нужны деньги.

— Скрывает? Гм, им обоим есть что скрывать. А ты рассказала ей о Бандекке?

— Рассказала. Но она не поверила. Видно, муж сумел ее убедить.

— Так они не поссорились? — Нероне был явно разочарован.

— Судя по всему, нет. Живут в мире и согласии.

— Вот как?.. Выходит, простили друг друга, — с хмурым видом пробормотал генуэзец и, немного помолчав, обратился к Зое: — Значит, говоришь, у них дружное семейство? Кажется, двое детей?

— Да. И весной будет третий.

— И что же, Донато — хороший отец?

— По-моему, очень хороший. Я редко видела мужчин, которые так любят и балуют своих детей.

— Странно. Не думал, что этот римлянин способен быть таким чувствительным. Но это даже хорошо. — Нероне криво усмехнулся. — Что ж, милашка, больших денег ты мне не принесла, поэтому, как договорились, остальное отплатишь услугами.

— Какими услугами? Когда? — испугалась Зоя.

— Еще не знаю, время покажет. Не бойся, для тебя самой в этом опасности не будет. Но помни: ты у меня на крючке, так что не вздумай своевольничать и распускать язык. Иначе всем станет известно, что именно ты наняла убийц для своего муженька.

У Зои все похолодело внутри: она поняла, что за освобождение от домашнего рабства ей теперь придется расплачиваться ежедневным страхом, и зависимость от преступника будет висеть над ней, как дамоклов меч.

В этот момент где-то недалеко раздался голос Агафьи, окликавшей Зою, и Нероне, быстро оглянувшись по сторонам, прошептал:

— Не забывай меня. Когда будет надо, я тебя найду.

Он исчез так же молниеносно, как и появился. Зоя кинулась по каменным ступеням вверх и почти столкнулась с Агафьей, которая тут же сообщила:

— Госпожа, иди в дом, тебя хозяева зовут.

— А в чем дело? — слегка запыхавшись от волнения, спросила Зоя.

— Не знаю. Мне велено было тебя найти.

Немногословность Агафьи лишний раз подтверждала, что

Зоя не пользуется доверием и симпатией этой близкой к Марине служанки. Возможно, Агафья чутьем угадывала опасность, которую могла навлечь на их дом незваная гостья.

К удивлению Зои, Марина и Донато встречали ее в большой комнате стоя и с каким-то странным выражением лиц. В углу маячила сухопарая фигура управителя Гермия, которого Зоя за худобу и красноватый цвет волос мысленно прозвала «рыжей жердью».

— Что-то случилось? — спросила она настороженно, переводя взгляд с Марины на Донато.

Она ожидала, что ей ответит Марина, но ответ прозвучал из уст Донато, который до сих пор избегал разговаривать с Зоей:

— Да, синьора, случилось печальное событие, которое касается вас. Сегодня мой управитель, — он кивнул на Гермия, — вернулся из Солдайи и сообщил, что ваш муж, купец Варух Обол, умер.

— Умер?.. — Зоя придала своему лицу выражение крайней растерянности. — Но ведь он был совершенно здоров... Когда и как это случилось?

— Расскажи, Гермий, — велел Донато.

Управитель сделал шаг вперед и бесстрастным голосом сообщил:

— Вчера вечером купец возвращался из таверны, по дороге к нему пристал какой-то пьяница, между ними вышла драка, и купец скончался от удара ножом.

— А того пьяницу поймали? — спросила Зоя. — Его кто-нибудь опознал?

— Нет, убийца сбежал и остался неизвестным.

Несколько секунд длилось молчание, потом Марина со вздохом произнесла:

— Ну, что ж, Зоя, ты теперь вдова.

— Да... как все неожиданно... — пролепетала Зоя, потупившись.

Женщины подошли друг к дружке, обнялись, и Марина прошептала на ухо Зое:

— Значит, ты все-таки довела дело до конца?

Зоя вначале хотела сделать вид, что все обошлось без ее участия, но потом вспомнила о деньгах, отданных Нероне, и промолчала.

Голос Донато прозвучал с суховатой вежливостью:

— Примите наши соболезнования, синьора. Наверное, вам следует немедленно вернуться в Солдайю на похороны вашего супруга. Дорожная повозка для вас уже готова.

— Да... благодарю. — Зоя присела в легком поклоне и, не поднимая глаз, удалилась из комнаты.

Когда вышел и Гермий, Донато насмешливым тоном заметил:

— Какое странное совпадение! Твоя подруга захотела избавиться от мужа — и вот, пожалуйста, его нет!

— Что ж, бывают совпадения,— пожала плечами Марина. — Купец любил ходить по притонам, вот и погиб в пьяной драке.

— Удачно все сложилось для твоей Зои. Теперь и моя помощь ей не нужна.

— Ты так стремился поскорее выпроводить Зою из нашего дома, что это бросалось в глаза, — с упреком заметила Марина.

— Да, потому что она невольно напоминает мне о Нероне Одерико. А я хочу, чтобы этот осколок прошлого навсегда исчез из нашей жизни и даже стерся из памяти.

Глава пятая

В октябре по Кафе разнеслась новость о несчастье, постигшем таверну «Золотое колесо». Это злачное место, давно имевшее худую славу у добропорядочных горожан, теперь само оказалось жертвой жестокого нападения. Неизвестные грабители, вломившись ночью, не только забрали деньги, которые им удалось найти, но перебили посуду, порезали мешки и корзины с продовольствием и, что самое страшное — убили хозяйку «Золотого колеса», Бандекку, молодую бойкую красотку, заправлявшую всеми делами от имени своего престарелого слабоумного мужа. Ее нашли заколотой кинжалом; и на лице у несчастной застыло такое выражение ужаса, словно она увидела перед собой призрак.

Никто не мог описать внешности преступников и даже назвать их числа. Трактирный слуга Фестино, которого в начале нападения оглушили ударом по голове и связали, очнувшись, утверждал, что бандитов было человек пять. А постоялец гостиницы, не спавший в ту ночь, говорил, что видел только одну подозрительную фигуру, выбегавшую из таверны. Впрочем, в темноте он мог просто не рассмотреть остальных.

Город полнился слухами, приставы осматривали местность вокруг таверны, проверяли приезжих, опрашивали рыночных торговцев. Но никто из горожан не верил, что преступники будут найдены, — уж слишком отчаянными и ловкими они были, если решились напасть на такое известное заведение, как «Золотое колесо», издавна находившееся под негласным покровительством местных корсаров.

И лишь один человек в Кафе догадывался, кто мог стоять за дерзким преступлением...

Зоя вернулась из Сурожа в Кафу и поселилась у родных, которые приняли ее весьма приветливо, — ведь теперь она была не заблудшей овцой, а пристойной и даже довольно состоятельной вдовой. Едва оправившись от всех своих несчастий и потрясений, Зоя уже начала подумывать о том, что может начать новую жизнь и, когда истечет срок траура, благополучно выйти замуж.

Но преступление, вдруг прогремевшее в Кафе, заставило молодую женщину внутренне содрогнуться и вновь ощутить угрозу дамоклова меча, нависшего над ее судьбой. Она еще раз убедилась, что Нероне не шутит ни в чем: он отомстил Бандекке и точно так же не пощадит ее, Зою, если она пойдет ему наперекор. Он каждую минуту мог появиться в ее жизни и потребовать исполнения того рокового договора, который она невольно с ним заключила. Мысль об этом темным пятном омрачала ее надежды и виды на будущее.

Впрочем, преступления, подобные разгрому в «Золотом колесе», были не столь уж редки в шумном приморском городе, а потому слухи мало-помалу стали утихать и к концу октября сошли на нет.

Именно в это время близ кафинской пристани появился мужчина лет тридцати пяти в длинном темном плаще и круглой шляпе, низко надвинутой на лоб. В нем не было ничего примечательного, кроме разве что густой бороды, закрывавшей пол-лица. Этим он отличался от большинства латинян, обычно бривших бороды, но зато такой заросший вид делал Нероне Одерико почти неузнаваемым.

Прохаживаясь вдоль берега и вроде бы рассеянно оглядывая стоявшие в гавани суда, генуэзец был незаметен среди снующих по пристани грузчиков, моряков, торговцев, любопытных зевак и жуликоватых бродяг. Но сам Нероне замечал каждую мелочь и с особым вниманием скользил по лицам корабельщиков, недавно прибывших в порт или, наоборот, готовившихся к отплытию.

Впрочем, сейчас, в разгаре осени, когда уже дули холодные ветра, а море часто штормило, в кафинском порту было не так оживленно и многолюдно, как летом. Далеко не все судовладельцы решались отправить в плавание свои корабли, зная, как переменчив и опасен бывает в это время года Понт Эвксинский. Хотя все же находились смельчаки, готовые презреть опасность ради тех выгод, которые сулил морской торговый путь, соединявший порты Запада и Востока. Кафа находилась в центре этого пути, и какие только товары не переправлялись через нее во все концы Европы и Азии! Это были не только жизненно необходимые зерно и соль, но также предметы роскоши и драгоценные камни, шелка и бархат, стеклянная и фарфоровая посуда, пряности и благовония, металл и оружие.

Но одним из самых доходных промыслов была работорговля, и в ней кафинские купцы весьма поднаторели. Живой товар с Кавказа и славянских земель им поставляли татары, а уж дальше морем генуэзцы развозили пленников по всей Европе. И даже сейчас, на пороге зимы, в припортовом квартале не утихал невольничий рынок, где отчаянные генуэзские мореходы могли купить по дешевке рабов, чтобы везти их по бурному морю в Константинополь и Италию.

Но не торговые и транспортные корабли интересовали Нероне; его наметанный глаз искал среди моряков и судовладельцев тех, кто был связан не столько с купеческими делами, сколько с корсарским промыслом. Впрочем, такой источник доходов, как пиратство, признавался в Кафе почти официально, — только захваченной добычей надо было, согласно Уставу, делиться с общиной. Консул мог даже оказывать покровительство тем корсарам, которые приумножали доходы кафинской казны «честным образом» — то есть отдавая половину своих трофеев.

Скоро опытному генуэзцу повезло: он увидел человека не просто подходящего, но еще и знакомого. С первого взгляда Нероне узнал своего случайного товарища по несчастью, с которым год назад бежал из пизанской тюрьмы. Генуэзец помнил его имя — Яунисио Тетро — и род занятий, коим было пиратство, едва прикрытое сверху вывеской честного торговца. Нероне подошел поближе. Яунисио его не заметил, потому что в это время на пирсе отдавал распоряжения каким-то оборванцам, загружавшим тюками вместительную лодку.

— Яунисио Тетро, лихой бродяга, тебя ли я вижу? — негромко произнес Нероне, остановившись за спиной у старого знакомца.

Тот резко обернулся и, вглядевшись в бородатое лицо, удивленно присвистнул:

— Нероне Одерико?.. Неужели это ты?

— Тсс, приятель... — генуэзец приложил палец к губам. — Запомни: Нероне Одерико больше нет. Он умер. Я теперь корсар Элизео Вакка.

Элизео Вакка был третьим компаньоном, с которым Яунисио и Нероне бежали из тюрьмы и который погиб в нелепой трактирной драке.

— Ты теперь живешь под именем Элизео? — Яунисио в недоумении пожал плечами. — Но почему? Его имя ничем не лучше твоего. Ты от кого-то скрываешься? Как тебя вообще занесло в Кафу?

— А тебя?

— Я — другое дело, я мореход, знаю все побережье от Кадиса до Трапезунда, — не без гордости заявил Яунисио. — А ты, насколько я помню, сухопутный разбойник и картежник.

— Ну, ты потише, — недовольно поморщился Нероне. — Нам с тобой кое-что известно друг о друге, но лучше об этом молчать. Знаешь, Яунисио, я рад, что тебя встретил.

— А я не знаю, рад ли видеть тебя, Нероне... то есть Элизео.

— Вот именно — Элизео! Мое прежнее имя забудь. Так вот, приятель, я рад тебя видеть, потому что ты мне можешь помочь.

— Гм... а захочу ли я тебе помочь?

— Думаю, захочешь, если я дам тебе несколько золотых дукатов.

— О! Ты снова стал богат? Когда же успел?

— Пока не стал, но надеюсь разбогатеть, если займусь полезным промыслом.

— Чем же ты займешься, позволь полюбопытствовать?

— Тем же, чем и ты, — корсарством. — Нероне выразительно усмехнулся. — То есть я хочу сказать — честным корсарством.

— О-о! И ты думаешь, что Кафа для этого подходящее место?

— Я не шучу. — Нероне внезапно стал очень серьезным. — У меня есть немного денег, чтобы для начала купить лодку и присмотреть гнездо для ночлега. А дальше — дальше буду ловить удачу, которую мне пошлет бог или дьявол, уж не знаю кто.

Яунисио понял по глазам собеседника, что тот и вправду намерен вести серьезный разговор, и отвел старого знакомого в сторону, за стену вблизи малых морских ворот, где было не так ветрено и людно, как на причале.

— Ну, ладно, слушаю тебя... Элизео, — сказал он не слишком приветливым голосом, и на его смуглом, обветренном лице морского волка отобразилась насмешка. — Чего ты хочешь от меня?

— О, совсем немногого. Хочу, чтобы ты показал мне побережье Таврики. Хотелось бы изучить здешние места, знать все бухты, бухточки, гроты и щели, где можно укрыться от бури и спрятаться от преследователей. Для начала возьми меня в плавание на своей галере, я же видел, что ты готовишь ее в путь.

— Да, «Лоба» сегодня отплывает в Константинополь.

— «Лоба»? Это в память о твоей неверной подружке, да?

— А тебе какое дело? — недовольно пошевелил густыми бровями Яунисио. — Меньше всего нуждаюсь в замечаниях такого содомита, как ты.

— Ну, ну, не сердись, я же пошутил, — примирительно сказал Нероне. — Мне все равно, как называется твоя галера, лишь бы она плыла вдоль таврийского побережья и останавливалась в тех местах, где обитают честные корсары... я хочу сказать, такие, которые не предают друг друга и нападают только на язычников, мусульман, а также разжиревших купцов, не желающих делиться с ближними. Если возьмешь меня на борт своей галеры, внакладе не останешься.

— Хорошо, я согласен, — кивнул Яунисио после некоторого раздумья. — Только плыть ты будешь не со мной, я остаюсь в Кафе. «Лобу» поведет один из моих помощников. Но ты не сомневайся: он не хуже меня знает все побережье Таврики, а по пути в Константинополь зайдет еще в Монкастро[9].

— Галера плывет в Константинополь? — слегка нахмурился Нероне. — Не опасно ли плыть так далеко, когда на носу зима?

— А что, ты боишься? — усмехнулся Яунисио. — Тогда жди весны. Или высаживайся где-то по дороге. Скажем, в Джалите. Но только как ты потом оттуда доберешься обратно в Кафу?

— Пожалуй, мне полезно будет проделать весь этот путь до Константинополя, — кивнул генуэзец. — Пойдем, познакомишь меня со своими людьми.

У причала ждала лодка, которая должна была доставить нескольких матросов к «Лобе», стоявшей на якоре в полумиле от берега. Среди этих матросов выделялся высокий стройный юноша лет девятнадцати-двадцати, в камзоле, перехваченном на талии кожаным поясом с пряжкой, и в плотном темном плаще, небрежно откинутом за спину. Из-под шляпы с узкими полами и высокой тульей выбивались непокорные каштановые волосы, почти закрывавшие уши и затылок. Этот молодой человек по виду казался благородней своего окружения, но, когда Нероне заметил, как он ругается и награждает тумаками нерадивых помощников, то сделал вывод, что юноша ничем не лучше других корсаров.

— Вот этот парень и поведет «Лобу», — указал на него Яунисио.

— Этот? Да он же совсем еще юнец! — возмутился Нероне. — И ты ему доверяешь вести корабль в такую неспокойную погоду?

— Именно потому и доверяю, — усмехнулся Яунисио. — Не каждый за это возьмется. Я и сам предпочитаю в холодное время сидеть на месте, а не носиться по волнам. Но можешь не беспокоиться: Ринальдо хоть и молод, но уже достаточно опытен, к тому же смел и силен. Среди моих людей он единственный, кому я моху доверить корабль. Ну что? Ты не передумал пускаться в путь?

— Нет, не передумал. Я даже уплачу тебе все деньги вперед, только прикажи этому Ринальдо, чтобы останавливался в тех бухтах, которые меня заинтересуют.

Яунисио подозвал молодого человека и представил ему своего знакомца:

— Вот, Ринальдо, это мессер Элизео Вакка, он поплывет с вами на «Лобе».

— Воля ваша, вы хозяин корабля, — пожал плечами юноша. — Но знает ли этот синьор, что...

Светло-карие глаза Ринальдо вопросительно глянули на Яунисио, а потом на Нероне.

— Да, он знает, что мы... гм, не совсем купцы, — усмехнулся владелец галеры. — Но он и сам такой. Элизео в Таврике недавно, здешние места не изучил, а потому хочет, чтобы ты по дороге показывал ему побережье и объяснял, где есть удобные укрытия. Ты все понял?

— Он поплывет с нами до Константинополя и обратно? — уточнил Ринальдо, и Нероне показалось, что во взгляде юноши мелькнуло недовольство.

— Это уж как ему будет угодно, — усмехнулся Яунисио. — Он заплатил мне за то, чтобы мы его взяли на борт, а дальше — не мое дело.

Оказавшись на корабле, Нероне скоро убедился, что молодой капитан «Лобы» смотрит на него не только с оттенком недовольства, но даже с плохо скрываемым презрением. Да и Нероне испытывал к Ринальдо невольную неприязнь, с самого начала посчитав его самоуверенным и надменным юнцом.

Галера была небольшой, но быстроходной и маневренной — как раз такой, чтобы догнать тяжелый купеческий корабль или уйти от погони, нарвавшись на парусники турецких пиратов. О боевом предназначении «Лобы» свидетельствовало наличие платформы для воинов, размещенной на носу корабля, и заостренного, выступающего вперед тарана. Также на палубе были установлены большие дальнобойные арбалеты, тетива на которых натягивалась воротом.

Впрочем, Нероне изучал не столько судно, сколько его обитателей, стараясь найти себе среди них временных союзников. Скоро он обратил внимание на некоего Гоффо — неповоротливого увальня, чье прозвище вполне соответствовало его характеру[10]. На корабле он выполнял обязанности не матроса, а кока и при малейшей опасности спешил спрятаться в камбуз. Над ним подсмеивались, но Гоффо не обижался и, отличаясь болтливостью, был рад любому собеседнику. Нероне быстро смекнул, что даже этому трусоватому толстяку хочется, чтобы его уважали, и принялся заговаривать с Гоффо, называя его бывалым моряком и самым необходимым на судне человеком. Результат не заставил себя ждать: скоро странный пассажир «Лобы» стал пользоваться особым расположением кока, от которого узнал много подробностей об экипаже галеры. Больше всего Нероне интересовал капитан Ринальдо, по-прежнему вызывавший у генуэзца скрытую неприязнь. Однажды, оставшись наедине с Гоффо, Нероне прямо у него спросил:

— Интересно, почему Яунисио доверил командование кораблем этому юнцу Ринальдо, когда есть моряки старые и опытные?

— Не все согласятся командовать кораблем, идущим по Черному морю в осеннюю непогоду, — поежился Гоффо. — Я вот сел на эту посудину только потому, что нет у меня другого выхода: крупно задолжал хозяину, господину Яунисио.

А Ринальдо — он отчаянный, ничего не боится. Иногда так себя ведет, будто сам ищет своей погибели.

— Странный человек этот Ринальдо, — осторожно заметил Нероне. — С виду не похож на простого моряка.

— А он не простой! — охотно пояснил Гоффо. — Знаете, синьор, говорят, что Ринальдо — из семьи флорентийских нобилей[11].

— Да? И как же он оказался здесь?

— О, неисповедимы пути Господни, — вздохнул Гоффо. — Несколько лет назад, когда он плыл из Италии в Константинополь, на корабль напали турецкие пираты, захватили в плен всех пассажиров, среди которых были Ринальдо и его родичи. Уж не знаю каким образом, но Ринальдо удалось бежать, и он нашел пристанище в Галате[12]. С тех пор он сделался корсаром и старается, где только может, нападать на турецких разбойников.

— Он не любит мусульман? Мстит им за свой плен?

— Не знаю. По-моему, в вопросах веры он довольно терпим.

— Да, я заметил, что в вашей команде не все христиане. Вот, например, этот смуглый, курчавый, горбоносый... как его...

— А, Исмаил! Да, он зих или, иначе говоря, черкес. А в приморской Черкесии много лихих пиратов. И сколько бы консулы Кафы ни заключали соглашений с князьями Черкесии, горцы все равно их нарушают. Особенно часто перехватывают галеры кафинских купцов возле пролива, на пути в Копу и Батияр[13]. Но у нашего капитана Яунисио и его друзей есть твердый договор с зихскими пиратами: они ловят свою добычу к востоку от Кафы и Амастриды, а мы — к западу. Что же до Исмаила, так он еще мальчиком попал в Кафу, знает здешние обычаи и всегда помогает в переговорах генуэзцев с черкесами.

— Еще я туг приметил двух парней явно не латинской веры — не то греков, не то албанцев.

— А, это Мирча и Стефан, они валашского рода. Их имение возле Монкастро. С ними нам полезно дружить, они знают все морское побережье от Дуная до Днепра.

— А кто из моряков у Ринальдо первый помощник?

— Карло.

— Карло? Это такой невысокий бойкий крепыш?

— Да. Говорят, они вместе бежали из плена.

— Понятно. А скажи, Гоффо, почему Яунисио так доверяет этому юнцу Ринальдо? Может, он ему чем-то обязан?

— Да, синьор, обязан. И не чем-нибудь, а жизнью. Однажды Ринальдо спас его во время морского боя с турками.

Больше Нероне не расспрашивал Гоффо об экипаже «Лобы». Теперь генуэзца интересовали прибрежные бухты, мимо которых проплывала галера. В одной из таких бухт к востоку от большого мыса, ограждавшего путь к Солдайе, корабль сделал остановку. Береговая линия здесь была причудливой: крутые обрывы чередовались с пологими участками и каменными гривами, спускавшимися к морю, словно хвосты гигантских ящеров. Выше поднималась горная гряда, частично покрытая лесом. Место вокруг было совершенно безлюдное, но моряки его хорошо знали: здесь, укрытый среди прибрежных гор и остатков древней стены, сложенной, вероятно, еще таврами или эллинами, находился дом из дикого камня, служивший пристанищем для морских искателей удачи. В доме можно было развести очаг и даже найти запас сухарей, оставленный моряками для тех, кто потерпит бедствие близ этих берегов. Источником пресной воды являлся родник на горном склоне.

В доме не было постоянных обитателей, а ближайшее к нему селение находилось довольно далеко, и вряд ли кто-то из поселян рискнул бы заглянуть сюда, в пиратское гнездо. К тому же, как объяснил генуэзцу Гоффо, дом был известен лишь тем таврийским морякам, которые входили в компанию посвященных — то есть «честных» корсаров, и это место они называли Рифуджио[14]. Здесь была их перевалочная база, здесь они также могли укрыться от бурь и преследователей. Никто не имел права грабить, разрушать или выдавать властям сие укромное строение.

Довольный, что узнал о тайной гавани таврийских корсаров, Нероне уже мысленно довел до конца задуманный план и даже готов был сойти с корабля, — но надо было следовать дальше, чтобы пополнить сведения о побережье и не вызвать подозрений у попутчиков. «Ничего, у меня еще много времени до весны», — бормотал он, улыбаясь своим мыслям.

Последующие две остановки не вызвали у Нероне интереса, поскольку были гораздо дальше от нужных ему мест, да к тому же бухты там казались опасными и неудобными — особенно та, что находилась западнее скалистого города-крепости Горзувиума.

Нероне уже начинало тяготить плавание на галере, капитан которой, как и некоторые моряки, смотрел на него косо. Впрочем, скоро наблюдательный генуэзец заметил, что и у Ринальдо были недоброжелатели на корабле. Один из матросов, рябой здоровяк лет сорока по имени Бетто, явно не испытывал особой симпатии к молодому капитану, никогда не спешил выполнять его приказы и не раз бормотал ругательства, поглядывая в сторону Ринальдо. Улучив минуту, Нероне разговорился с Бетто и, вызвав его на откровенность, узнал, что тот считает несправедливым, когда опытные моряки вынуждены подчиняться «чванливому юнцу», каким он считал Ринальдо. Нероне решил про себя, что со временем такой человек, как Бетто, может ему пригодиться.

Погода, на удивление, была почти спокойной для этого времени года, да и плавание вдоль таврийского побережья казалось безопасным — ведь в случае шторма корабль всегда мог причалить к берегу. Но затем путь лежал в Монкастро, а это означало выход в открытое море, чего генуэзцу совсем не хотелось.

Он уже начал подумывать о том, как бы поскорее оказаться на суше, но тут события его опередили.

В этот день с утра светило неяркое осеннее солнце, но уже к полудню моряки заметили на восточном горизонте низкие облака, которые могли быть предвестником бури. Впрочем, опасений это у них не вызвало, потому что корабль уже приближался к удобной бухте возле селения Мелос.

И тут вдали появился парусник, который, поймав ветер, стремительно шел к таврийским берегам. С мачты раздался голос впередсмотрящего:

— Турецкая галера!

Ринальдо тотчас подбежал к левому борту и, напряженно вглядываясь вдаль, позвал своего помощника:

— Карло! Разрази меня гром, если это не галера Ихсана!

— Почему ты думаешь, что это Ихсан? — пожал плечами Карло. — Я не уверен.

— Это он, он, я узнаю его галеру!

— Она такая же, как многие другие турецкие корабли, — возразил Карло.

— Говорю тебе, это Ихсан! Я заметил хвостатую тряпку, которая служит ему флагом! — с ненавистью сказал Ринальдо и тут же решительно вскинул голову: — Мы должны догнать этого душегуба! Наверняка везет полные трюмы христианских пленников!

— Нет, он еще не успел загрузиться. Ты же видишь: плывет не отсюда, а сюда, в Таврику.

— Все равно! Я поклялся, что расправлюсь с ним!

Ринальдо взбежал на капитанский мостик и отдал команду идти навстречу турецкой галере. Но турок явно не спешил принимать бой, потому что, развернувшись, поплыл в обратную сторону. Тем временем и ветер поменял направление, помогая турецкому паруснику стремительно удаляться от таврийских берегов.

Порывы ветра все усиливались, вызывая тревогу у моряков, но «Лоба» не прекращала упорной погони, хотя Карло кричал своему капитану, что это вовсе не корабль Ихсана и не стоит так безрассудно удаляться от берега. Ринальдо никого не слушал и с горящими глазами продолжал преследование, не замечая, как тучи заволокли небо, а на волнах вздымаются пенные гребешки.

А турецкая галера, словно дразня противника, уходила все дальше, но при этом оставалась на виду. Казалось, еще одно усилие — и «Лоба» ее догонит.

Ветер уже свистел в парусах, и штормовые волны с угрожающим треском бились о борт корабля, но капитан, одержимый погоней, этого не замечал.

Внезапно вокруг потемнело, горизонт заволокло густым туманом, и в этой непроницаемой мгле турецкий парусник исчез, будто растворился без следа. Кто-то из матросов даже предположил, что тот корабль не настоящий, а призрак, заманивавший встречные суда на погибель.

Но, как бы там ни было, теперь «Лоба» оказалась в опасном отдалении от берега, а шторм все усиливался, и в поисках спасительной гавани корабль мог налететь на подводные скалы.

Опомнившись, Ринальдо наконец осознал всю серьезность положения и стал громко отдавать команды:

— Убрать грот и кливер! Шевелитесь, бездельники! Фабио, лево руля! Бетто, болван, а ты чего ждешь? Убавляй паруса, ну!

Нероне заметил, как скривился Бетто, выполняя команду молодого капитана.

Ветер усиливался, волны становились все выше, и по кораблю теперь можно было передвигаться, лишь хватаясь за мачты и цепляясь за борта. В зловещем тумане уже не было видно берега, и Нероне мысленно выругал себя за то, что не сошел с галеры днем раньше. Он заметил Гоффо, ползком пробиравшегося к укрытию, и, решив разыграть перед моряками трусоватого пассажира, последовал за коком.

— Ну, теперь капитану достанется от Яунисио за такое неосторожное своеволие, — пробормотал Гоффо, когда они с Нероне скрылись в камбузе. — Ведь чуть не погубил корабль!

— Дай Бог, чтобы и в самом деле не погубил, иначе все тут пропадем, — хмуро заметил Нероне.

— Ничего, до берега недалеко, Ринальдо справится, — сказал кок, подбадривая сам себя.

Корабль сильно качнуло, и Нероне с Гоффо попадали на пол, хватаясь за ножки стола.

— Ничего, здесь все-таки лучше, чем на палубе, — прошептал кок, крестясь, и через какое-то время добавил: — Кажется, удалось причалить... только неизвестно куда.

Нероне и Гоффо несколько минут сидели молча, не решаясь выйти, потом в камбуз заглянул кто-то из матросов и крикнул:

— Эй, вы, трусы, выходите, мы у берега!

— И куда нас занесло, в какую бухту? — дрожащим голосом спросил Гоффо.

— До Чембало[15] недотянули, пришлось бросить якорь возле Брозони, — ответил матрос.

Нероне и Гоффо нехотя вышли на палубу. Лил дождь, и в его туманной пелене терялись очертания берега.

— А что это за место такое — Брозони? — поинтересовался генуэзец.

— Так называется крепостенка на прибрежном холме, — пояснил Гоффо. — В этом месте мы, слава Богу, будем в ветровой тени, образуемой мысом, так что переждем шторм. Надеюсь, хозяину Брозони не придет в голову грабить нашу галеру, ведь у нас в команде бывалые бойцы, а не какие-нибудь трусоватые торгаши.

— А что, в крепости Брозони живет береговой пират?

— Да, вроде того. Уже лет десять, как обосновался тут один разбойник с кучкой головорезов. Место здесь небезопасное, часто меняются ветра и прибрежные течения, так что купеческие корабли и рыбацкие барки иной раз могут и на скалы налететь. А владелец крепостцы как увидит сверху, что есть добыча, так и забирает ее себе. Небось, никогда не поможет тем, кто терпит бедствие. Скорей сундук спасет, нежели человека.

— И кто же этот пират? Наверное, татарин?

— Нет! То-то и возмутительно, что он знатного генуэзского рода!

— Да неужели? — заинтересовался Нероне. — Я хорошо знаю многих генуэзских дворян. Не помнишь, из какой он фамилии?

— Кажется, Грилло, если мне не изменяет память.

— Грилло! — довольно воскликнул Нероне. — Так это же наверняка Джованни Грилло!

Нероне хорошо помнил историю знатной генуэзской семьи, в которой много лет назад разразился скандал с одним из младших отпрысков, оказавшимся паршивой овцой среди уважаемых и почтенных родичей. Джованни смолоду пристрастился к разгульной и развратной жизни, пьянству, карточной игре и, в конце концов, проворовавшись, пошел на убийство, а после, спасаясь от тюрьмы и виселицы, сбежал из Генуи в неизвестном направлении. Теперь Нероне был уверен, что в таврийской крепости, пользующейся дурной славой, живет именно Джованни из рода Грилло. По опыту Нероне знал, что в таких людях, как Джованни, жестокость и дурные наклонности часто сочетаются с сентиментальностью при воспоминаниях о детстве и родных. Нероне тут же припомнил все, что ему было известно о семействе Грилло, и решил пожаловать в гости к береговому пирату, пробудить в нем чувствительные воспоминания и, вызвав его доверие, пожить у него некоторое время, а потом сухопутной дорогой отправиться на восток, переезжая из города в город, чтобы к весне добраться до нужного места. Путешествовать морем в компании отчаянного капитана Ринальдо генуэзец больше не хотел. Немного подумав, он решил завербовать себе в попутчики Бетто, посулив ему денег за службу и подогревая язвительными замечаниями его нелюбовь к Ринальдо.

Итак, наметив план действий, Нероне объявил Карло и Ринальдо, что болен, а потому вынужден сойти на берег.

Поскольку все его денежные расчеты велись через Яунисио, никто не стал удерживать Нероне на корабле. Когда шторм утих и «Лоба» продолжила свое плавание, обнаружилось, что вместе с пассажиром исчез и один из матросов — а именно Бетто, который находился у капитана не на лучшем счету. Отсутствие на корабле и того и другого отнюдь не огорчило Ринальдо. Он с самого начала ощущал инстинктивную неприязнь к «мессеру Элизео», как представил генуэзца Яунисио. И теперь, избавившись и от неприятного пассажира, и от угрюмого, нерадивого матроса, капитан почувствовал только облегчение.

После шторма установилась почти спокойная погода, и корабль при попутном ветре продвигался на северо-запад, направляясь к гавани Монкастро, где должны были высадиться валашские купцы Мирча и Стефан.

Ринальдо, остановившись у борта, задумчиво смотрел в бескрайнюю морскую даль, и перед его мысленным взором вновь и вновь проплывали картины прошлого...

Он не мог представить себя вдали от моря, никогда бы не отказался от судьбы моряка — а между тем именно на море начались несчастья его жизни.

Ринальдо был сыном знатной флорентийки Клары ди Ландо и генуэзского купца-судовладельца Джино Сантони. Мессер Джино уступал родовитостью своей невесте, но донна Клара оценила его храбрость, честность, а главное — искреннюю любовь. Да и ее родители, которые были немолоды и слабы здоровьем, не возражали против брака дочери с человеком умным и состоятельным, способным ее защитить. И они не ошиблись: после их смерти Джино стал для Клары надежной и верной опорой. Несколько лет семья Сантони жила благополучно, а потом случилась беда.

Один из кораблей купца потерпел крушение, разбившись у скал, а другой, которым командовал сам Джино, был захвачен турецкими пиратами, и во время морского боя отец Ринальдо погиб, а мать, не сумевшая вынести такого горя, умерла через год, оставив двух детей — шестнадцатилетнюю Леонору и семилетнего Ринальдо. Положение их было бедственным, и родичи настойчиво советовали Леоноре выйти замуж за одного богатого старика, что она вскоре и сделала. Подрастая, Ринальдо понял, что сестра поступила так во многом ради него, чтобы младший брат не чувствовал унижений нищеты. Леонора почти заменила ему мать, и Ринальдо привык видеть в ней самого близкого и родного человека. Спустя пять лет сестра овдовела и после этого уже смогла найти мужа себе по сердцу. Им оказался Феличе ди Торелло, генуэзец родом из Галаты. Через год Леонора, не имевшая детей от первого брака, родила девочку, названную Вероникой. Феличе не смог прижиться в Генуе и найти себе там надежных друзей, а потому решил вернуться в Галату, где его покойный отец когда-то был подестой[16]. Он купил там дом, обставил его надлежащим образом и теперь мог перевезти туда семью. Веронике к тому времени исполнилось четыре года, и она уже вполне могла перенести морское путешествие. Разумеется, Ринальдо тоже последовал за сестрой и зятем. Семнадцатилетний юноша души не чаял в племяннице, и бойкая маленькая щебетунья могла из него веревки вить — впрочем, как и из остальных домочадцев. Эта девочка с огромными синими глазами и прелестным личиком в обрамлении кудрявого облака каштановых волос была всеобщей любимицей, несущей в себе какой-то ангельский свет. Для Ринальдо она была почти как дочь.

Плавание из Генуи в Константинополь, исполненное тревожно-радостных надежд на будущее, начиналось вполне благополучно, но закончилось плачевно. На подходе к Дарданеллам корабль был атакован двумя галерами турецких пиратов, которые пошли на абордаж. Феличе погиб в бою, а раненого Ринальдо вместе с другими пленниками бросили в трюм одной из турецких галер. На другую галеру пираты погрузили женщин и детей. Последнее, что видел Ринальдо, еще находясь на палубе, было искаженное болью и ужасом лицо Леоноры, из рук которой вырывали дочь. Крик малышки Вероники еще долго звучал в ушах Ринальдо, когда он, раненый, метался в горячке и думал, что видит страшный сон. Чудом ему удалось выжить: рядом оказался молодой монах по имени Карло, обладавший навыками врачевания и имевший при себе лекарства. Когда Ринальдо очнулся, Карло и другие пленники рассказали ему, что пирата, который захватил генуэзский корабль, зовут Ихсан, и даже среди соплеменников он славится жестокостью. Вначале Ринальдо еще питал слабую надежду, что ему удастся найти сестру и племянницу, но потом узнал, что на галере, где были женщины и дети, разразилась чума и пираты, боясь заразиться, сожгли корабль вместе с пленниками.

А дальше был невольничий рынок. Ринальдо, изможденный после болезни, и Карло в монашеском одеянии не были куплены сразу, и это помогло им обдумать и осуществить побег.

После долгих мытарств они наконец оказались на генуэзском корабле, и Ринальдо дал себе зарок, что посвятит жизнь отомщению турецким пиратам, и в первую очередь — Ихсану. Услышав его клятву, капитан генуэзского корабля сказал: «Но для этого тебе самому надо стать пиратом! И не просто пиратом-одиночкой, а войти в компанию «честных таврийских корсаров», которые живут по определенным правилам и делятся своей добычей с властями Кафы, за что те считают их промысел почти купеческим». Капитана звали Яунисио. Так Ринальдо и оказался среди таврийских корсаров. Впрочем, ничего иного судьба ему и не сулила — ведь у юноши все равно не осталось близких людей, которые могли бы дать ему приют. Такое же решение принял и Карло — тем более что он тоже был сиротой и к тому же не чувствовал призвания к монашеству. На теологическое поприще юношу направил его единственный родственник — дядя, бывший аббатом в генуэзском монастыре. Возможно, Карло и дальше продолжал бы духовную карьеру под покровительством родича, но этому помешало несчастье. Дядя-аббат оказался среди тех сердобольных жителей Генуи, что протестовали против жестокости папы Урбана VI, подвергшего страшным пыткам кардиналов, которых считал своими противниками. Недовольный таким заступничеством генуэзцев, Урбан покинул город, по дороге велев слугам зашить в мешки пятерых кардиналов и выбросить в море. После его отъезда дядя-аббат заболел и вскоре скончался. Он был уверен, что его отравили сторонники Урбана, и перед смертью посоветовал племяннику уезжать из Генуи в Галату, а там и в Тавриду — подальше от зловещих распрей вокруг папского престола.

Оказавшись на корабле, живой и деятельный Карло без особых сожалений отказался от монашеской рясы и стал вести жизнь, полную опасностей и приключений, надеясь, что когда-нибудь удача ему улыбнется.

А у Ринальдо Сантони не было особых надежд на помощь слепой фортуны: для него в корсарской жизни существовала одна лишь цель — отомстить за близких, единственно любимых и навеки утраченных людей. Потому он, в отличие от других корсаров, не стремился к накоплению добычи и не берег себя, порой удивляя моряков своей отчаянной смелостью.

Так было до недавнего времени. Но прошедшей весной в Галате Ринальдо встретил девушку, пленившую его не только внешней красотой, но и приветливым обхождением, в котором, как ему казалось, сквозила доброта и чистота души. Гайа — так звали красавицу — была дочерью купца, не очень богатого, но и не бедного, и родители, конечно, хотели выдать ее замуж за человека состоятельного и знатного. Чтобы войти к ним в доверие, Ринальдо скрыл, чем занимается на самом деле, и представился купцом из Кафы, да еще и подчеркнул свое происхождение от благородных итальянских нобилей. Он был принят в доме довольно благосклонно, но ему намекнули, что отдадут за него дочь лишь в том случае, если он представит доказательства того, что способен обеспечить Гайе достойную жизнь.

Ринальдо уезжал из Константинополя с твердым намерением добиться благополучия, стать уважаемым человеком, чтобы иметь право претендовать на любовь Гайи. Но перед отъездом он не выдержал и рассказал ей всю правду о себе. Он просто не мог допустить, чтобы между ним и любимой девушкой был обман. И Гайа его поняла и уверяла, что любит Ринальдо таким, каков он есть. Ринальдо не имел большого опыта в общении с женщинами, но, глядя в глаза Гайе, обнимая ее, не сомневался, что именно такая девушка может составить счастье его жизни. Никто из матросов и не догадывался, что этот юноша, такой же грубоватый с виду, как все другие корсары, глубоко в душе таит чистую и возвышенную мечту.

После встречи с Гайей Ринальдо уже не был столь бескорыстен в дележе добычи. И, когда в конце августа «Лоба» под его командованием захватила мусульманский корабль с востока, груженный пряностями и индийскими самоцветами, он даже припрятал несколько особо ценных камней, которые и вез теперь в Константинополь, рассчитывая с выгодой продать, чтобы купить дом в Галате и начать свое дело. Ради Гайи он готов был бросить ту морскую вольницу, к которой уже привык за три года.

Именно мысль о будущей невесте остановила его в этот раз от опасной погони за турецким парусником. Ведь его жизнь теперь обретала новый смысл и новую цель.

Опершись о поручень, Ринальдо мечтательно посмотрел вдаль, словно за туманным горизонтом видел влекущий мираж своей сокровенной мечты...

Глава шестая

За полгода своего вдовства Зоя успела вполне оправиться от потрясений прошедшей осени и даже начала подумывать о новом замужестве — тем более что наметился и претендент — корабельный мастер Орест Форнери, наполовину генуэзец, наполовину грек. Ее отец был хорошо знаком с Орестом и отзывался о нем как о человеке благочестивом и надежном. Нельзя сказать, чтобы Зоя испытывала к будущему жениху особые чувства, но ей хотелось поскорее устроить свою судьбу.

Нероне за это время ни разу не дал о себе знать, и Зоя уже почти успокоилась на его счет, надеясь, что он покинул таврийские пределы и, может быть, исчезнет из ее жизни навсегда.

От Марины Зоя не имела никаких известий и сама почему- то не решалась ни поехать в Подере ди Романо, ни написать туда письмо. Но в конце апреля, возвращаясь из церкви, Зоя почти столкнулась с Таисией — матерью Марины и, любезно раскланявшись, принялась расспрашивать ее о дочери. Таисия сообщила, что Марина уже на сносях и должна родить со дня на день, а Донато, как на грех, пришлось уехать по делам в Тану[17]. Разговор получился недолгим, поскольку Таисия очень спешила: она собиралась прямо сегодня отправиться в поместье, чтобы присутствовать при родах.

Зоя посмотрела вслед этой статной и все еще красивой, несмотря на возраст, женщине. По рождению Таисия была киевской боярыней и умела держаться с достоинством. Рано овдовев в условиях славянского лихолетья, она вышла замуж за пожилого армянского купца из Кафы Андроника Таги, который приезжал в Киев по торговым делам. У Таисии в то время уже была шестилетняя дочь Марина, а через год у Андроника и Таисии родился сын Георгий. Когда Георгию исполнилось десять лет, Андроник умер, и Таисия постаралась, чтобы ее сын стал единственным наследником, купеческого дома Таги. После смерти Андроника она вышла замуж за известного кафинского врача Лазаря, и сплетники поговаривали, что Лазарь ей нужен был лишь как опора, чтобы оградить ее и Георгия от притязаний на наследство Андрониковых родичей. Как бы там ни было, но Таисия умела постоять за себя и своих детей и при этом соблюсти все внешние приличия.

После разговора с матерью Марины Зоя в некоторой задумчивости прошла вперед. В ее душе добрые чувства к подруге боролись с досадными уколами зависти: ведь Марина, несмотря ни на что, была по-прежнему счастлива и любима, готовилась в третий раз стать матерью, в то время как Зое не оставалось ничего другого, как выйти замуж за совершенно безразличного ей человека. Почему-то она вдруг вспомнила Константина и вздохнула, понимая, что даже от этой былой любви в ее сердце не осталось ничего, кроме болезненной досады. Зоя несколько раз мельком встречала Константина в Кафе и не могла не заметить, что он за эти годы как-то потускнел, утратил стройность, и на его лице проявились признаки пристрастия к пьянству. Наверное, его дела шли не очень хорошо и он не был доволен жизнью. Еще совсем недавно Зоя испытывала по этому поводу мстительную радость, теперь же почему-то иногда даже жалела своего бывшего любовника.

Вздохнув, она огляделась по сторонам, заметив красоту весеннего дня. Апрельское солнце разогрело землю, воздух был напоен ароматом цветущих деревьев и трав. Зеленые холмы Кафы уступами сбегали к синему простору моря, купола церквей сверкали на фоне безоблачной голубизны неба. Постепенно грустная задумчивость Зои уступила место умиротворенному и почти радостному настроению.

И вдруг, когда она проходила мимо армянского фонтана, ее кто-то тихо окликнул по имени. Зоя вздрогнула и оглянулась. На ступеньке под деревом сидела с кувшином в руке Евлалия — жена Константина. Зоя давно уже не испытывала к своей сопернице прежней ненависти, а сейчас, увидев сильно подурневшую и постаревшую Евлалию, даже пожалела ее. Евлалия и раньше не была особенной красавицей, но богатые наряды и здоровый цвет лица оживляли ее внешность, делали по-своему привлекательной. Уж во всяком случае в прежние годы Евлалия никогда не выглядела жалкой. Ее отец, грек по происхождению, занимал должность генерального синдика — одного из высших судейских чиновников, группа которых, согласно Уставу, состояла из двух генуэзских граждан и двух жителей Кафы. Правда, при консуле Джаноне дель Боско он эту должность потерял и денежные дела его пошатнулись. Но потом он каким-то образом сумел войти в доверие к консулу Джакомо Спиноле и вновь стал чиновником консульской канцелярии, хотя и не таким влиятельным, как прежде. Впрочем, вряд ли печальный внешний вид Евлалии объяснялся положением дел ее отца. Скорее всего, жизнь с Константином оказалась для бывшей богатой невесты совсем не сладкой.

— Что тебе нужно? — Зоя посмотрела на Евлалию сверху вниз.

— Садись, поговорим, — сказала та вполне миролюбивым тоном.

Зоя опустилась с ней рядом на ступеньку, затененную от солнца выступом стены.

— О чем нам говорить?

— Аты все еще сердишься на меня? — удивилась Евлалия. — До сих пор? А ведь это я должна на тебя сердиться, за то что ты своими проклятиями напророчила мне несчастье.

— Как будто бы у меня было счастье! — криво усмехнулась Зоя.

— Не думай, что тебе бы лучше жилось, если бы ты вышла за Константина. Он и тебя любил бы не больше, чем меня.

Зоя немного помолчала, искоса взглянув на соперницу, потом вздохнула:

— Наверное, он вообще не способен никого любить, кроме себя. Да еще и слабаком оказался. Когда дела у него пошли плохо, он сразу запил, опустился. Разве не так?

— Так да не так, — покачала головой Евлалия. — Я тоже вначале думала, что он никого не любит и ничему не рад, а потом догадалась, что есть в его сердце зазноба. Да только это не ты и не я.

— Кто же? — спросила Зоя, невольно подавшись вперед.

— Твоя подружка Марина, — горько усмехнулась Евлалия. — Наверное, если бы он с нею жил, то не ходил бы хмурый, а радовался бы всему на свете.

— Да с чего ты взяла, что ему нравится Марина? — удивилась Зоя. — Если так, то почему он в свое время к ней не посватался?

— Не знаю. Может, не сразу понял, что любит. Может, боялся, что ему откажут, а он ведь гордый. Но, скорей всего, это родня на него повлияла. Им ведь хотелось породниться с генеральным синдиком.

— Но, кажется, Константин тоже нравился Марине... — пробормотала Зоя, не глядя на собеседницу.

— А кому он не нравился, такой красавец? — вздохнула Евлалия. — А я ведь не сразу поняла, кто у него на уме, поначалу к тебе ревновала. Тем более что Марина в то время исчезла из Кафы, а после сошлась со своим латинянином. Разве я думала, что это из-за нее Константин ко мне холоден? Не любит меня, а при этом упрекает, что у нас нет детей... Потом уж я обо всем догадалась. Пару раз замечала, что он подстерегает Марину на улице, пытается заговорить. А иногда, если выпьет, называет меня ее именем. Еще хорошо, что она не часто приезжает в Кафу, да и муж у нее не такой, у которого можно жену отбить. А то бы трудно мне пришлось... — Евлалия вдруг порывисто повернулась к Зое и даже схватила ее за руку: — Вот скажи, чем эта твоя подружка лучше других женщин, лучше нас с тобой? Ведь ничего в ней особенного! Ну, смазлива, но разве она одна? Почему ее любят, почему ей такое счастье, а нам нет?

— Не знаю, — вздохнула Зоя. — Сама не могу понять. Ведь Марина, между нами говоря, не так уж и умна. И происхождение у нее сомнительное. Хоть ее мать и утверждает, что она княжеского рода, но, по слухам, отец Марины был простым воином.

— И воспитания она хорошего не получила! — с готовностью подхватила Евлалия. — И это неудивительно: какое могло быть воспитание в доме торговца Андроника Таги? У него и родные дети были непутевыми, а уж падчерица без роду и племени...

Обсуждая с бывшей соперницей подругу, Зоя в глубине души понимала, что Марина не заслуживает такого злословия, ибо образованностью и благородством манер значительно превосходит Евлалию, да и многих других жительниц Кафы. Но удержать от язвительно-завистливых высказываний жену Константина, да и себя самое Зоя уже не могла.

Собеседницы, говорившие по-гречески, вдруг услышали за спиной насмешливое замечание на итальянском языке:

— Две женщины часто сходятся во мнении, обсуждая третью.

Зоя и Евлалия разом оглянулись. Из-за дерева на них смотрел мужчина в черном плаще с капюшоном; верхнюю часть его лица прикрывала маска в виде птичьего клюва. Это было одеяние «чумных» врачей, работавших в Карантине[18] и следивших, чтобы в город не проникла зараза. Увидев эту зловещую фигуру, Евлалия вскрикнула и, расплескав воду из кувшина, убежала прочь.

Зоя же застыла на месте, узнав голос и смех Нероне. Генуэзец тотчас сбросил маску, откинул на плечи капюшон и, осклабившись, спросил:

— Что, испугалась? Я этот наряд одолжил у одного врача, чтобы надеть во время майского маскарада. Не ожидала встретить меня снова, да еще в таком виде?

— Ну, от такого, как ты, всего можно ожидать, — сказала Зоя, тяжело переводя дыхание. — Однако тебя ведь долго не было в городе, и я думала, что ты уже уехал из Таврики.

— Уеду, когда соберу дань. А я, знаешь ли, за это время достаточно освоил греческий язык, чтобы понять, о чем ты тут говорила с этой пугливой курицей. — Нероне кивнул вслед убежавшей Евлалии. — Похоже, вы обе не любите Марину. Но это хорошо. Тем легче тебе будет выполнить мое задание.

— Какое задание? — нервно вскинулась Зоя.

В этот момент к фонтану подошли две женщины с кувшинами в руках, и Нероне сделал знак Зое следовать за ним в уединенное место между церковью и крепостной стеной.

— Ты, наверное, давно не была у своей подруги? — спросил он, пристально глядя в лицо собеседнице. — Так вот, милашка, теперь настало время тебе ее навестить. Поезжай к Марине, погости у нее немного.

— Но Марине сейчас не до гостей, — пробормотала Зоя, стараясь не встречаться взглядом с колючими глазами Нероне. — Ее мать мне сегодня сказала, что Марина на сносях, должна родить со дня на день.

— Вот как? — обрадовался Нероне. — Но это хорошо! Начнутся роды, суета, беготня... А твой приезд будет кстати. Поможешь присмотреть за детьми.

— Но я не хочу ехать к Марине! — пробовала протестовать Зоя.

— Не хочешь? А хочешь, чтобы все узнали, как ты заплатила за убийство своего мужа?

В насмешливом голосе Нероне появились угрожающие нотки. Зоя поняла, что слишком рано успокоилась, питая надежду, что зловещий генуэзец больше не появится в ее жизни. От сознания своего бессилия перед ним у нее мороз пошел по коже и во рту пересохло.

— Хорошо, я поеду, — сказала она сдавленным голосом. — Хотя не думаю, что в поместье будут рады моему приезду.

— Но ведь не выгонят же тебя, верно? — ухмыльнулся Нероне. — Ты все-таки считаешься ее подругой.

— А что я там должна делать?

— Я же сказал: поможешь присмотреть за детьми. У них ведь там мальчишка и девчонка, верно? Поведешь их на прогулку, пока все домашние будут заняты хлопотами вокруг роженицы.

— Что ты задумал?

— А уж это тебя не касается, милашка. Ступай домой и готовься к отъезду в поместье. И не вздумай меня обмануть: я буду следить за тобой издали и, когда понадобится, сам тебя найду.

С этими словами Нероне исчез так же внезапно, как и появился. Зоя немного постояла на месте, потом удрученно побрела к своему кварталу.

Через два дня она отправилась из Кафы в Подере ди Романо. Выехав на рассвете, Зоя оказалась в поместье, когда было уже далеко за полдень.

С первых шагов в усадьбе гостья поняла, что здесь все охвачены беспокойством. Поймав за локоть татарку Файзу, суетливо бегущую через двор, Зоя спросила ее, в чем дело, и служанка испуганно ответила:

— Хозяйка рожает!

Некому было доложить о прибытии Зои, и та сама вошла в дом. Ей тут же встретилась Таисия, удивленно взглянувшая на нежданную гостью:

— Зоя? Ты решила навестить подругу?

— Да... то есть я ехала в Сурож и по пути захотела увидеться с Мариной. Но понимаю, что попала к вам в неподходящее время.

Таисия ничего не ответила, а из комнаты Марины в этот момент послышались стоны, потом оттуда выглянула Агафья и прошептала:

— Я думала, что будет легче... Ведь все-таки третьи роды...

Таисия побледнела, прижала руку к груди и хотела кинуться в комнату дочери, но тут из детской выбежала Примавера и, прижавшись к ногам Таисии, воскликнула:

— Бабушка, пусти меня к маме! Или погуляй со мной!

— К маме сейчас нельзя, — сказала Таисия и, присев перед внучкой, погладила ее растрепавшиеся волосы. — И мне с тобой некогда гулять, мой ангелочек, я должна помочь твоей мамочке.

— Но что же мне делать? — капризно спросила девочка. — С Романом я тоже не могу играть, он спит!

— Братик твой спит, потому что ему нездоровится, и не надо его тревожить, — с ласковой строгостью сказала Таисия. — Ты уже большая девочка и должна это понимать.

— Значит, сегодня со мной никто не будет гулять? — надула губки Примавера.

— Давай я с тобой пойду на прогулку! — внезапно вызвалась Зоя. — Ты ведь помнишь меня?

Девочка взглянула на гостью и живо откликнулась:

— Конечно, помню! Ты Зоя, ты к нам уже приезжала.

— Да. И мы с тобой гуляли по саду, помнишь? — улыбнулась Зоя.

— Помню!

— Вот и славно, Верочка, на сегодняшний вечер у тебя есть компания. — Таисия выпрямилась и, вздохнув, обратилась к Зое: — Не обессудь, что не могу тебе уделить внимание как гостье. Наверное, ты устала, проголодалась с дороги? Я распоряжусь, чтобы Текла принесла тебе еды.

— Ничего не надо! — замахала руками Зоя. — Я недавно сделала передышку в дороге и поела. Так что могу прямо сейчас занять Примаверу. Конечно, мне хотелось бы увидеть Марину, но я понимаю, что теперь неподходящая минута...

— Да, лучше не надо пока к ней заходить, Марина никого не хочет видеть, кроме нас с Агафьей.

Таисия поцеловала внучку, с рассеянной улыбкой кивнула Зое и скрылась в комнате роженицы, откуда опять послышался стон Марины.

Зоя наклонилась к Примавере и бодрым голосом спросила:

— Ну что, неугомонная птица, куда полетим?

— Пошли гулять! — требовательно сказала девочка и, схватив гостью за рукав, потянула к двери.

Едва они вышли в сад, как Примавера вприпрыжку побежала к фонтану, потом между деревьями, потом свернула к воротам, так что Зое с трудом удалось ее догнать.

— Слишком ты быстрая! — Зоя крепко взяла маленькую ручку Примаверы в свою руку. — Я ведь тебя не догоню, мне юбки мешают, под ногами путаются.

— А ты почему такие длинные носишь? — спросила девочка и указала на свое платьице, которое было ей чуть ниже колен. — Вот мне юбка не мешает!

— Ты еще маленькая, потому и юбки носишь короткие. А вырастешь — тоже будешь длинные надевать.

— Не буду! — упрямо тряхнула кудряшками Примавера. — Не хочу, чтобы юбки путались под ногами! Лучше надену штаны, как у мальчиков!

— Ишь ты какая шустрая! — засмеялась Зоя. — Это ты сейчас так говоришь. А посмотрим, что скажешь лет через девять-десять, когда станешь взрослой девушкой.

Но мысли Примаверы уже перенеслись на другой предмет, и она стала тянуть Зою к воротам:

— Пойдем на морскую гору, я хочу там увидеть маленьких зеленых дракончиков! Мне Георгий их показывал.

Вначале Зоя не поняла, о чем просит девочка, а потом разобралась, что «морская гора» — это прибрежный утес, а «дракончики» — ящерицы, которые в изобилии водятся среди заросших травою скал. Малышка летом гонялась за ними вдвоем с Георгием — ее пятнадцатилетним дядей, братом Марины.

Возле ворот в эту минуту не было сторожа, и никто не заметил, как Зоя и Примавера покинули пределы двора. Словно сама судьба вела женщину и девочку по тропинке к морю. Сердце у Зои колотилось, но не от быстрой ходьбы, а от тревожного предчувствия. Она помнила приказ Нероне гулять с детьми Марины, и ей даже было немного жутковато оттого, что начала выполнять этот приказ сразу же по прибытии в поместье.

Но пока ничего страшного не произошло. Девочка побегала по горному склону, хватая за хвосты прытких ящерок и заливаясь звонким смехом-колокольчиком, а Зоя подождала какое-то время, наблюдая за малышкой, потом поймала ее за ручку и строго объявила:

— Пора домой, уже вечереет.

Солнце склонилось за гору, приглушив краски дня, резче и темнее стали тени между скалами и деревьями. Подспудная тревога, снедавшая Зою, поневоле усилилась, и женщина, не слушая возражений девочки, решительно повела ее обратно, к поместью.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как из-за придорожного камня прямо перед ними выскочил на тропинку человек в темном плаще и, открыв свое бородатое лицо, тихонько засмеялся. Зоя предчувствовала, что это должно случиться, и все-таки при виде Нероне невольно вскрикнула. А Примавера ничуть не растерялась и, топнув ножкой на незнакомца, сердитым голосом спросила:

— Зачем тетю пугаешь?

— Какая смелая малышка! — хмыкнул Нероне, наклонившись к девочке. — Сразу видно, что любимица у родителей.

Наверное, что-то в лице незнакомца все же насторожило Примаверу, и она крепче схватилась за Зоину руку. А в следующую секунду Нероне оторвал девочку от Зои и притянул к себе. Примавера начала было кричать и брыкаться, но Нероне тут же зажал ей рот и, схватив ее под мышку, позвал своего сообщника. Тут же бывший моряк Бетто выскочил из-за камней и помог генуэзцу справиться с маленькой пленницей, накинув на нее мешок.

— А где второй щенок? — повернулся Нероне к оторопевшей Зое. — У них ведь еще мальчишка есть?

— Он... мальчик сейчас болен, его не выпускают из дому, — пролепетала Зоя.

— Ладно, — поморщился Нероне. — Хватит и этой одной.

— Куда ты ее несешь? — вскрикнула Зоя. — Что ты хочешь сделать с ребенком?

— Не убью, не бойся, — осклабился Нероне. — А остальное — не твое дело.

— Но что я скажу ее родителям?! — Зоя бросилась к нему, пытаясь остановить.

— Что-нибудь придумай. Да не задерживай меня, я тороплюсь! Ты сделала свое дело, теперь можешь быть свободна. И помни: выдашь меня — подпишешь себе приговор.

Нероне оттолкнул Зою и побежал к берегу, прикрывая Бетто, который тащил извивающийся маленький мешок.

Зоя в полном отчаянии застыла на месте, потом кинулась следом за похитителями, желая хотя бы проследить, куда они унесут девочку.

Подобравшись к прибрежной скале, она сверху увидела, что Нероне и его помощник вместе с похищенным ребенком погрузились в большую рыбацкую лодку и отчалили от берега. Зое даже удалось заметить, что поплыли они не к Черной скале, как она ожидала, а в другую сторону, на запад. Живя в Суроже, она слышала от бывалых людей, что в тех местах, к востоку от селения Козио, есть гнездо пиратов, куда боятся заглядывать рыбаки и поселяне. Но никто точно не знал, где находится пиратский притон и существует ли он на самом деле или это россказни охочих на выдумку моряков.

Вечерние сумерки сгущались, а Зоя, застыв у берега, не могла решиться на возвращение в поместье. Вначале у нее был порыв прибежать и немедленно во всем признаться Таисии, чтобы та могла послать слуг в погоню за похитителями. Но в спешке она внезапно оступилась на скользком камне и подвернула ногу. Застонав от боли, Зоя присела, потирая пострадавшую щиколотку, и эта непредвиденная остановка дала новое направление ее мыслям. Женщина рассудила, что выдавать генуэзца ей ни в коем случае нельзя: во-первых, это означает выдать и самое себя, а во-вторых, Нероне в случае опасности может еще и избавиться от девочки. Связанная с ним общим преступлением, Зоя была бессильна что-либо предпринять. В конце концов она мысленно успокоила собственную совесть: «Если генуэзец украл девочку с целью выкупа, то рано или поздно он объявится. А если решил продать ее туркам, то лучше родителям об этом и не знать».

Прихрамывая, молодая женщина пошла к поместью, на ходу обдумывая, как себя вести и что сказать. Она сочинила версию, которая казалась ей достаточно правдоподобной и безопасной на тот случай, если Нероне все-таки вернет девочку домой. Но для того, чтобы рассказ ее выглядел естественным, Зое пришлось запастись изрядной долей притворства.

Она явилась в док с испуганным и взволнованным видом и, задыхаясь, объявила вышедшей навстречу Таисии:

— Примавера... там, возле моря...

— Что случилось?! — побледнев, вскрикнула Таисия.

— Она... она вырвалась от меня, погналась за ящерицей, взбежала на утес, и я не могла ее догнать... Я так спешила, что подвернула ногу... вот. — Зоя приподняла юбку, показав распухшую лодыжку. — Потом я только услышала, как девочка закричала — и все, дальше она исчезла из виду...

— Так что же с ней случилось? Где она? — Таисия, подскочив к Зое, тряхнула ее за плечи. — Говори, что с Верой!

— Боюсь, что она упала со скалы в море, — пряча глаза, пробормотала Зоя. — Простите, что я не смогла ее догнать, не смогла удержать... она такая прыткая...

— Как же ты посмела увести ее за пределы поместья?! — крикнула Таисия, продолжая трясти Зою. — Мы никогда не выпускали детей без охраны!

— Но я ведь не знала, я не думала, что она убежит... — лепетала Зоя, вяло отстраняясь от Таисии.

— Примавера, крошка моя!.. — Таисия, отпустив Зою, в изнеможении упала на стул. — Но надо ведь ее искать! Надо спасать!..

— Сейчас... я сейчас распоряжусь, скажу слугам, — бормотала Зоя, отступая к выходу.

— Зачем ты пришла в наш дом, ты принесла несчастье! — крикнула ей вслед Таисия.

В этот момент дверь комнаты роженицы распахнулась и оттуда, держась за стену, вышла бледная, с искаженным лицом Марина.

— Что с Верой?.. — задыхаясь, спросила она. — Я слышала разговор... Где моя девочка, что с ней?..

Таисия, превозмогая боль в груди, кинулась к дочери, готовой рухнуть на пол без чувств. Через несколько секунд прибежали Агафья с Файзой и помогли увести Марину обратно в комнату, уложить на постель.

А тем временем Энрико, оповещенный Зоей о несчастном происшествии, собрал людей на поиски Примаверы, которая, по предположениям, могла упасть со скалы. Слуги во главе с Энрико, несмотря на вечерний сумрак, обследовали всю прибрежную полосу моря на лодке и вплавь, осмотрели также весь берег, все расщелины скал, — но, разумеется, не обнаружили никаких следов исчезнувшего ребенка. А по некоторым приметам ночью мог начаться шторм, что делало дальнейшие поиски совершенно безнадежными.

Зоя видела, что даже слуги косятся на нее с неприязнью, а уж показываться на глаза Марине, Таисии и особенно Донато ей и вовсе было страшно — ведь отныне семья Латино волей-неволей будет видеть в ней виновницу несчастья.

Она приковыляла в дом, где в это время Таисия, успокоив проснувшегося Романа, вновь метнулась в комнату дочери. Зоя, остановив измученную женщину на полпути, стала растерянно бормотать в свое оправдание, что ни в чем не виновата, что сама готова сквозь землю провалиться от горя и что девочка, может, еще и найдется. Таисия бросила на незваную гостью взгляд, полный гнева и боли, и Зоя торопливо, бочком отступила к выходу.

В этот момент из комнаты роженицы вышла Агафья и объявила:

— Девочка!

— А как Марина? — кинулась к повитухе Таисия.

— Жива, слава Богу, — ответила Агафья усталым голосом и вытерла пот со лба.

Дальше Зоя не стала задерживаться в доме и, перекрестившись, выскользнула во двор. Несмотря на наступившую темноту, она спешила покинуть поместье, в которое невольно принесла беду.

Между тем Таисия, почувствовав недоговорку в словах повитухи, тревожно обратилась к ней:

— Скажи мне правду, что-то не так?

— Девочка здорова, и у Марины, слава Богу, кровь удалось остановить. Но только... — Агафья замялась. — Боюсь, что после такого, Как она сегодня пережила... боюсь, что у нее, может, больше не будет детей.

Таисия подавила тяжелый вздох.

— Но ты, Агафья, не говори ей об этом. Хватит с нее и других потрясений.

Войдя в комнату Марины, Таисия поцеловала дочь и склонилась над крошечным пищащим сверточком, который молодая мать бережно придерживала возле себя рукой.

— Мы с Донато решили, что, если родится девочка, назовем ее Аврелией, — прошептала Марина. — Как жаль, что Донато сейчас в отъезде... А Примавера... Верочка нашлась?

Лицо Марины казалось белее подушки, на которой она лежала. Таисия, не решившись сразу открыть дочери правду, осторожно отодвинула с ее лба слипшиеся от испарины волосы и с вымученной улыбкой ответила:

— Энрико со слугами ищут ее. Знаешь ведь, какая она непоседа и озорница: наверное, убежала куда-нибудь, вздумала играть в прятки. Такое ведь и раньше с ней случалось. Ничего, найдут. А ты поспи, доченька, отдохни. Тебе теперь надо набраться сил для своей маленькой Аврелии.

Марина ничего не ответила и, закрыв глаза, погрузилась в спасительное забытье.

Глава седьмая

Плавание из Константинополя в Кафу, несмотря на яркость весенних дней, было для Ринальдо Сантони окрашено в куда более мрачные цвета, нежели его предыдущая дорога из Кафы в Константинополь, полная опасностей и бурь. Ведь тогда, хмурой ненастной осенью, он был полон надежд на будущее, а сейчас, солнечной весной, подавлен грузом разочарований.

А ведь все начиналось так радостно и волнующе...

Приехав в Константинополь, Ринальдо продал часть своей добычи, чтобы купить роскошный подарок Гайе, которую теперь надеялся назвать своей невестой. Но, когда он пришел к дому любимой девушки, ее родители ему объявили, что их дочь вышла замуж за богатого и знатного мессера Колино и скоро уезжает с ним в Геную. Потрясенный Ринальдо сперва не поверил их словам, думал, что они принуждают дочку к браку с генуэзцем. Потом, рискуя нарваться на скандал, он подстерег Гайю возле церкви и потребовал у нее ответа. И красавица, ничуть не смутившись, с приветливой улыбкой объяснила ему, что долго размышляла после их разлуки и пришла к выводу, что для любой женщины важна в жизни надежность, а стать женой почтенного мессера Колино — это, уж конечно, надежней, чем разделить судьбу корсара, пусть даже такого привлекательного, как Ринальдо. Но при том, добавила Гайя, она отнюдь не отказывается от своих слов о любви, и ее замужество не помешает им с Ринальдо тайно встречаться, а даже будет придавать этим встречам особую остроту. Однако Ринальдо заявил, что хотел видеть Гайю своей женой, а для плотских утех он теперь скорее предпочтет шлюх из портовой таверны, потому что они, по крайней мере, честнее иных знатных дам. Гайю оскорбила такая грубость, но Ринальдо, если бы мог, оскорбил бы ее еще сильнее, потому что слишком велика была его душевная боль.

И теперь, закончив зимние дела в Константинополе и пропив изрядное количество денег в тавернах, он возвращался в Кафу все на той же «Лобе», которая еще несколько месяцев тому назад везла его в страну радостных надежд...

И вот — все надежды рухнули, и он по-прежнему чувствует себя отверженным скитальцем морей. Родные и близкие люди погибли, любимая девушка предала. И рядом — никого, кроме моряков-корсаров, которых и друзьями-то не назовешь: ведь все они по натуре — одинокие волки, готовые драться за добычу не только с чужими, но и друг с другом. Пожалуй, лишь только в Карло он мог быть полностью уверен.

А Карло, некогда готовивший себя к духовному поприщу, обладал определенной проницательностью и догадывался о внутреннем состоянии друга, но не расспрашивал его ни о чем, так как знал по опыту, что Ринальдо никогда и никому не признается в своих душевных терзаниях.

Вечерело. Темные тучи на горизонте, резкие порывы ветра, барашки на волнах, беспокойные крики чаек — все указывало на то, что к ночи может начаться шторм. Но Ринальдо стоял, опершись о поручни, и смотрел вдаль с таким отсутствующим видом, словно не на нем лежала главная забота и ответственность за судьбу корабля. А ему действительно сейчас все было безразлично. Он думал о том, что больше не для кого жить, беречь себя, завоевывать и накапливать богатство, чтобы обеспечить близким и дорогим людям благополучие. Ведь и людей таких в его жизни не осталось...

К Ринальдо подошел Тьери — опытный моряк, отвечавший за оснащение корабля и постановку его на якорную стоянку.

— Капитан, пора нам в укрытие. Скоро ночь, и море неспокойно. Не пропусти бухту возле Рифуджио.

— Сам знаю, — недовольно откликнулся Ринальдо и отдал приказ поворачивать к берегу.

А незадолго до того, как «Лоба» бросила якорь в укромной корсарской бухте, сюда же причалила лодка, в которой Нероне и Бетто везли маленькую пленницу.

Весьма довольные тем, что успели приплыть в Рифуджио до начала бури, похитители поднялись по тропинке к дому, укрытому между поросших дубняком гор и остатков древней стены. Нести Примаверу, а также заплечный мешок с едой и теплыми накидками пришлось Бетто, который недовольно ворчал по этому поводу, на что Нероне бодро ему объяснял:

— Ничего, за девчонку мы получим такой выкуп от ее родителей, что нам на всю жизнь хватит. Я ведь все это обдумал, я рисковал, а ты взамен должен помогать мне своим трудом. Ты же привык носить тяжести и лазать по горам, а я — нет. Ты бродяга, рожденный в Таврике, а я — благородный генуэзский дворянин.

Такие доводы убедили Бетто; особенно заманчивым для него было обещание большого выкупа за девочку. Он не догадывался, что на самом деле «мессер Элизео» вовсе не собирается не только делиться с ним выкупом, но и оставлять Бетто в живых после того, как отпадет надобность в сообщнике.

В этот вечер дом не пустовал: здесь нашли пристанище двое морских бродяг, чья лодка разбилась прошлой ночью о скалы. Они плыли сюда из самой Кафы, но что именно заставило их проделать долгий путь на довольно утлом суденышке, не стали сообщать незнакомцам, прибывшим неведомо откуда, да еще с маленькой пленницей в руках.

Нероне тоже не понравились временные обитатели дома: один — смуглый коренастый бородач с кривым носом и серьгой в ухе, другой — щуплый и юркий проныра с бегающими глазами и рыжеватой копной волос. Генуэзец сразу понял, что с такими надо держать ухо востро, и шепнул Бетто, чтобы тот молчал и не сболтнул лишнего.

Продрогнув, Нероне и Бетто изрядно хлебнули вина из фляги, и тут только вспомнили о Примавере, которая полдороги билась и стонала, пытаясь освободиться от пут, а потом затихла, словно уснула или лишилась чувств. Нероне поспешно снял мешок с головы девочки и развязал ей руки. В первую секунду после освобождения малышка выглядела бессильным поникшим цветком, но, едва открыв глаза и увидев себя в незнакомом темном доме, да еще среди чужих и страшных людей, она тут же встрепенулась, вскочила на ноги и стала громко кричать:

— Хочу домой! Отвезите меня домой! Вы плохие!

— Ишь ты какая горластая! А ну-ка замолчи! — прикрикнул на нее Бетто.

А бородач с серьгой полюбопытствовал:

— Кто такая эта бойкая малышка? Откуда вы ее привезли?

— Тебя это не касается, — буркнул Нероне.

— Но уж явно она не твоя дочь, — усмехнулся бородач. — Признавайся, чужак: ты эту девчонку хочешь продать туркам или вернуть за выкуп родителям?

— Не твое дело, — отрезал Нероне. — Я же тебя не спрашиваю, откуда ты и зачем скрываешься в Рифуджио. В этом месте у каждого свои секреты.

— Слышишь, Оттавио, не очень-то приветливые эти чужаки, — обратился бородатый к рыжему.

Но его спутник в это время заметил на шейке Примаверы краешек блеснувшей золотой цепочки и тут же, вытащив из- под рубашки девочки золотой медальон, воскликнул:

— Гляди, Чино, да они украли малютку не из простых! У нее медальон, как у маленькой герцогини!

Примавера, почувствовав, что чужие и враждебные люди посягают на то родное, что связывает ее с домом и близкими людьми, схватилась обеими ручками за медальон и закричала:

— Пусти, не трогай, это мое!..

Нероне и Бетто, попивая вино из фляги, не спешили защитить малышку от грубоватых моряков, но крик Примаверы услышал Ринальдо, который в этот момент поднимался по тропинке к дому. Юноша даже вздрогнул: ему показалось, что он слышит голос своей обожаемой племянницы Вероники. Она так же плакала и звала на помощь тогда, на турецкой галере, и ее голос до сих пор звучал у него в ушах.

Ринальдо буквально ворвался в дом и увидел возмутившую его картину: девочка лет пяти кричала, топала ногами и судорожно прижимала к груди украшение, которое двое оборванцев пытались то ли сорвать с нее, то ли просто рассмотреть.

— Сию же минуту отпустите ребенка! — приказал Ринальдо и, оттолкнув грубиянов от девочки, с удивлением вгляделся в их лица. — Чино? Оттавио? Вы что, уже стали воровать детей, да еще издеваться над ними?

— Это не мы, это вот они привезли девчонку, — угодливо пояснил рыжий и кивнул в сторону Нероне и Бетто.

Ринальдо и похитители Примаверы обменялись взглядами, в которых сквозила неприкрытая ненависть.

— Значит, вы сбежали с «Лобы», чтоб заняться воровством детей? — мрачно заметил Ринальдо. — Грязные скоты!

— Эй, ты, потише, юнец! — с угрожающим видом сказал Нероне. — Это моя малышка, и тебе нет никакого дела до нее!

Он схватил Примаверу за плечо, желая спрятать ее позади себя, но девочка с отчаянной силой рванулась от него и, подбежав к Ринальдо, обхватила его ноги обеими ручонками и закричала:

— Дядя, дядя, спаси меня!

Снизу вверх на юношу смотрели огромные глаза цвета морской волны — почти такие же, как были у Вероники. Темные кудряшки облаком разметались вокруг испуганного детского личика. Ринальдо наклонился, поднял малышку на руки и вдруг, неожиданно даже для самого себя, объявил:

— Эта девочка — моя племянница, которую я когда-то потерял! И никто не смеет ее тронуть!

— Врешь! — Нероне кинулся к нему, пытаясь вырвать из его рук Примаверу. — Эта девчонка тебе никто!

Ринальдо, сообразив, что его кафинские знакомцы Чино и Оттавио скорее помогут ему, чем чужаку, быстро передал девочку бородатому и, заслонив к ней путь разъяренному «мессеру Элизео», спросил:

— Где ты нашел малышку, негодяй? Откуда ее вывез?

— Не твое дело, гаденыш! — прорычал Нероне, смелость которого подогревалась выпитым вином. — Девчонка принадлежит мне, и не смей ее трогать, паршивый молокосос! А если ты вздумал украсть мою добычу, то тебе придется иметь дело со мной!

И, видя, что противник не отступает, Нероне бросился на него с кулаками, но Ринальдо увернулся от удара и в свою очередь с такой силой оттолкнул генуэзца, что тот свалился на пол, разбив при падении губу об острый край скамьи. Не ожидавший подобного отпора Нероне пришел в бешенство. Он тут же вскочил на ноги, и в его руке блеснул нож. С быстротой молнии генуэзец кинулся на Ринальдо, но юноша успел перехватить запястье Нероне, пытаясь заставить его выронить оружие.

Чино и Оттавио, не принимая участия в драке, наблюдали за всем происходящим из угла, а Примавера, видимо, догадавшись, что ее спасителю грозит опасность, громко заплакала.

Оставался еще Бетто, который, хоть и был пьян, но соображал, что дело принимает опасный оборот, и, не зная, как себя вести, неловко топтался на месте.

— А ты чего ждешь, увалень, помоги! — рявкнул на него Нероне.

Бетто попытался сбоку подступить к Ринальдо, но юноша ударом ноги отбросил его в сторону. Нероне, воспользовавшись тем, что противник на мгновение отвлекся, сделал внезапный выпад ножом. Однако Ринальдо был начеку и столь резко вывернул руку генуэзца, что тот напоролся животом на собственный клинок. Удар получился опасным, но не смертельным.

Согнувшись пополам и отступив на два шага, Нероне прохрипел своему сообщнику:

— Прикончи его!

Бетто, не решившись близко подойти к Ринальдо, издали метнул в него нож, однако юноша успел отклониться в сторону, и лезвие, пролетев мимо, полоснуло шею Нероне, который теперь уже замертво рухнул на пол. Бетто, испугавшись всего содеянного, кинулся к двери, но Чино подставил ему подножку, и, когда сообщник Нероне упал, Оттавио поспешил вонзить нож ему в спину.

— Что ты сделал, болван?! — напустился на убийцу Ринальдо и, приподняв голову Бетто, с досадой выдохнул: — Мертв...

— Но негодяй мог ведь убежать, — пояснил Оттавио, который, видимо, искренне считал, что оказывает молодому шкиперу услугу.

— Они оба мертвы! — воскликнул Ринальдо. — И кто теперь расскажет, откуда они вывезли девочку?!

— Да пусть сама девчонка и расскажет. — Чино слегка подтолкнул Примаверу вперед. — Тем более если она твоя племянница.

Но девочка, потрясенная картиной убийства и видом крови, закрыла лицо руками и, сжавшись в комок, вздрагивала от слез.

— Она еще слишком мала и напугана, чтобы что-то пояснить... Бедный ребенок... — пробормотал Ринальдо и повернулся к своим кафинским знакомцам: — Я успокою малышку, а вы тем временем оттащите эти тела куда-нибудь подальше и похороните. Сейчас придут люди с корабля, они вам помогут.

Ринальдо взял Примаверу на руки и вынес из забрызганного кровью дома на свежий воздух. Найдя удобное место между соснами, он посадил девочку на пенек и присел перед ней, вытирая платком ее заплаканное личико. Впрочем, малышка так обессилела от слез, что уже не плакала, а только всхлипывала и испуганным зверьком смотрела исподлобья. Глядя на вздрагивающие детские плечики, Ринальдо снова вспомнил Веронику. Останься его племянница в живых, она могла бы выглядеть почти как эта девочка...

— Как тебя зовут, малышка? — ласково обратился он к Примавере, когда она немного успокоилась.

— Вера... — прошептала девочка с прерывистым вздохом.

Ринальдо даже вздрогнул, потрясенный таким совпадением.

— Что?.. Вера? Может быть — Вероника?

— Вера! — упрямо качнула головой малышка. — Меня зовут Вера!

— А что ты еще о себе помнишь? Кто твои родители? Как их зовут? Где ты живешь?

Девочка внимательно посмотрела на него, словно не понимая, о чем ее спрашивают. Даже в сумеречном вечернем свете Ринальдо заметил, какое испуганное недоумение отобразилось в глазах ребенка.

— Не бойся, расскажи все, что помнишь. — Он с нежностью пригладил ее растрепанные кудряшки. — Расскажи, как ты попала в руки тех плохих людей, которые тебя сюда привезли.

— Я... не помню!.. — Девочка вдруг снова заплакала, вытирая кулачками слезы. — Я совсем, совсем ничего не помню, я все забыла!..

— Но ты же помнишь, что тебя зовут Вера. Значит, скоро вспомнишь и остальное. Только тебе надо успокоиться. А еще я понял, что ты очень дорожишь своим медальоном. Наверное, тебе дали его твои родители?

— Не трогай!.. — Примавера запротестовала, когда Ринальдо попытался вытащить цепочку из-под ее рубашки.

— Не бойся, я просто хочу рассмотреть. Может, в этом медальоне что-то спрятано или на нем есть какие-то знаки. — Было уже почти темно, и Ринальдо с трудом разобрал слово, выгравированное на внутренней стороне медальона. — Примавера... Должно быть, твое полное имя — Примавера, а Верой тебя звали домашние?

Он несколько раз повторил «Примавера», надеясь, что звучание этого слова возродит в памяти девочки обстоятельства ее жизни и похищения, но малышка молчала, только повторила один раз:

— Вера... Меня зовут Вера.

— Бедняжка... от потрясений она потеряла память, — прошептал Ринальдо и снова обратился к девочке: — Ты назвала меня дядей, когда просила моей защиты. А у тебя на самом деле был дядя?

— Не знаю... — растерянно пробормотала малышка.

Ринальдо немного поколебался, потом бодрым голосом объявил:

— Ну так вот, Вера. Я и есть твой дядя. Только нас давно разлучили злые люди. И сегодня я случайно тебя нашел. Меня зовут Ринальдо. А ты — моя племянница Вероника, Вера. Хочешь, чтоб я был твоим дядей и всегда тебя защищал?

— Да, — ответила она, и впервые за этот страшный для малышки вечер ее заплаканное личико озарила улыбка. — Ты мой дядя!

В следующую секунду она вдруг обхватила Ринальдо за шею, прижавшись щекой к его щеке. И на мгновение ему показалось, что воскресло то родное и теплое, что навсегда было похоронено под пеплом прошлого. Его сердце, еще совсем недавно опустошенное и разбитое, вдруг переполнилось нежностью, а глаза увлажнились от подступивших слез. Он преодолел эту минутную слабость, сказав самому себе: «Нельзя привязываться к чужому ребенку, как к родному. Ведь, может быть, эта девочка — не сирота и рано или поздно ее найдут родители».

— Пойдем, маленькая, к роднику. Ты умоешься, попьешь вкусной воды. А потом мы накормим тебя ужином. Ты ведь, наверное, проголодалась?

Девочка молча кивнула и, доверчиво вложив свою ручку в ладонь Ринальдо, пошла рядом с ним по тропинке к тому месту, где из расселины в скале бил родник с хрустально-чистой водой.

Вслед за ними к роднику торопливо подошел Карло. По глазам своего товарища Ринальдо понял, что тому уже известно о событиях в пиратском доме.

— Чино и Оттавио тебе рассказали?— уточнил он. — Видит Бог, я не хотел никого убивать, даже таких негодяев, как Элизео и Бетто. Да они и погибли не от моей руки.

— Но с твоей помощью, — усмехнулся Карло, — Говорят, ты защищал свою племянницу?

Девочка снизу вверх посмотрела на незнакомца, который сразу понравился ей своим добродушным видом, и даже улыбнулась ему.

— Как же тебя зовут, малышка? — Карло наклонился к ней.

— Вера! — ответила она четко, уже вполне оправившись от испуга и слез.

— Да, Вера, Вероника, моя племянница! — подтвердил Ринальдо.

Карло подошел к нему вплотную и, глядя прямо в глаза, вполголоса заметил:

— Ну, мне-то можешь сказки не рассказывать. Твоя Вероника там, откуда не возвращаются.

— Но ведь иногда бывают чудеса, — слегка улыбнулся Ринальдо.

— Не в этом случае. Девочка чужая, неизвестно, кто она и откуда. Ей лет пять, а Вероника сейчас была бы постарше. Уж я-то знаю...

— Знаешь — так и молчи! — перебил его Ринальдо. — Никому ни слова, понятно? Мы с тобой потом все обсудим.

Примавера, оторвавшись от родника, подошла к Ринальдо и дернула его за рукав:

— Дядя, я хочу кушать!

— Пойдем, маленькая, там Гоффо нас чем-нибудь накормит! — Он поднял девочку на руки и быстро зашагал с ней к дому.

Карло пошел следом, качая головой и что-то беззвучно приговаривая себе под нос.

Тем временем дом уже заполнился шумной ватагой матросов с «Лобы». Здесь они собирались поужинать и расположиться на ночлег. Лишь гребцы, как люди подневольные, да еще двое дежурных остались ночевать на галере.

Появление капитана с девочкой на руках матросы встретили насмешливыми возгласами. Некоторые уже успели приложиться к фляге и теперь, осмелев, высказывали предположения, будто Ринальдо нашел свою незаконнорожденную дочь, которую выдает за племянницу. Габриэле, первый пересмешник в команде, сказал своему приятелю Фабио на ухо, но так, чтобы слышали все:

— И когда он успел обзавестись такой дочуркой? Не иначе как в пятнадцать лет ее зачал, а то и раньше!

Пьяные шутки матросов покоробили Ринальдо, и он прикрикнул на расшумевшуюся компанию, а когда все притихли, внушительным тоном сказал:

— Знайте: сегодня Бог вернул мне мою племянницу, которую я считал погибшей, и отныне я отвечаю за ее судьбу и буду ей защитником — тем более что она сирота. И никто из вас не смеет ее обидеть.

Корсары обступили капитана и малышку, поглядывая на нее с любопытством и удивлением, а она, поначалу растерявшись от такого количества незнакомых людей бродяжьего вида, вскоре осмелела и снова обратилась к «дяде»:

— Хочу кушать!

Кто-то из матросов засмеялся, а Габриэле, хлопнув себя по коленям, радостно воскликнул:

— Клянусь своими кишками, бойкая девчонка! Как будто родилась на пиратском корабле!

— Как тебя зовут, малютка? — спросил Фабио и хотел потрепать девочку по щеке, но она ловко увернулась.

Ринальдо усадил ее на скамейку у стола и объявил всей компании:

— Мою племянницу зовут Вера, Вероника. И прошу относиться к маленькой синьорине с должным уважением.

После чего он позвал Гоффо и велел ему подавать ужин, состоявший в этот вечер из хлеба, вареных бобов и рыбной похлебки. А для девочки кок принес также и засахаренных фиников, купленных в Константинополе.

Как ни измучена была Примавера событиями минувшего дня, это не мешало ей ужинать с аппетитом. Когда она насытилась, ее глаза начали слипаться, а голова клониться на грудь.

Ринальдо велел освободить для девочки дальний угол за занавеской и, накрыв охапку соломы овчиной, положил туда Примаверу, сверху укутав ее своим плащом.

У стола тем временем шел разговор, который не мог оставить равнодушным никого из экипажа «Лобы», а тем более — капитана.

Карло спросил Чино и Оттавио, почему они приплыли в Рифуджио из Кафы, да еще и оказались здесь одни. Всем было известно, что эти двое принадлежали к окружению Яунисио и не раз ходили в плавание на его каракке «Веспа». Рассказ Чино и Оттавио не только всех удивил, но и порядком насторожил.

Оказалось, что Яунисио за это время успел поссориться и даже подраться с одним из консульских чиновников, который обвинил корсара-судовладельца в том, что тот утаивает часть своей добычи от кафинской общины, тем самым нарушая Устав, определявший порядок распределения трофеев. К этому обвинению подключился и тот мусульманский купец, корабль которого прошлым летом был атакован и ограблен «Лобой». Причем купец в своей жалобе присовокупил к изъятым с его корабля товарам также те, которых у него не было вовсе. Консул Бенедетто Гримальди, озабоченный пополнением городской казны для строительства новых укреплений, а потому особенно чувствительный к чрезмерной корсарской вольнице, тут же велел схватить Яунисио и посадить в крепость, а на все его имущество наложить арест. После этого «Веспа» поступила в распоряжение городских властей, двое помощников Яунисио были взяты под стражу, а матросы разбрелись кто куда. Чино и Оттавио, известные своим плутовством даже среди корсаров, побоялись наказания и ночью незаметно, на рыбацкой лодке, уплыли из Кафы в Рифуджио.

Услышав эти неутешительные новости, Тьери, как самый опытный из моряков, с досадой подвел итог:

— Если «Веспа» конфискована, то и «Лобу» ждет такая же участь. И как бы многим из нас не оказаться под стражей. Ведь того восточного купца ограбила именно наша галера. Теперь опасно возвращаться в Кафу.

— А что же делать? — помрачнел Ринальдо. — Надо выручать Яунисио.

— Выручить мы его никак не сможем, — возразил Тьери. — Даже если отдадим «Лобу», Яунисио это не спасет. Консул и его чиновники слишком обозлены на нашего хозяина. Галеру они и так уже считают собственностью казны, а денег для выкупа у нас мало. Мы ведь в Константинополе не столько выторговали, сколько прокутили.

Ринальдо понимал, что в этом есть доля его вины: он сам, будучи в Константинополе, забросил дела и болтался по тавернам, удрученный предательством Гайи.

— Все равно у нас нет другого выхода, надо ехать в Кафу, — сказал он хмуро.

— Чтобы нас бросили в крепость или выпороли розгами? — вскинулся Фабио. — Чтобы отобрали последние монеты?

— А так и будет, — кивнул Габриэле. — Если тебе, Ринальдо, не жалко нас и самого себя, то пожалей хотя бы свою племянницу. Если тебя посадят в тюрьму, малышка попадет в какой-нибудь приют или притон.

Последний довод подействовал на Ринальдо, и он, немного подумав, предложил:

— Ладно, пусть каждый из вас выскажет свои соображения, что мы можем сделать.

— Надо ждать, когда в Кафе поменяется власть, — развел руками Тьери. — За это время, если удача нам улыбнется, добудем деньжат и предложим их новому консулу как выкуп за Яунисио и «Веспу».

— Однако нового консула пришлют только к зиме, — сказал Ринальдо. — А сейчас как быть? Ведь «Лобу» у нас в любое время могут изъять. Особенно если сунемся в Кафу. А без корабля как мы будем добывать себе на жизнь? Что скажешь, Карло? Ты у нас самый рассудительный.

Карло пожал плечами:

— Здесь нужны не рассуждения, а просто здравый смысл. Если «Лоба» объявлена вне закона, значит, она должна исчезнуть.

— Как это?! — вскричал Оттавио. — Ты предлагаешь уничтожить корабль?

— Вовсе нет, болван, — с добродушной насмешкой пояснил Карло. — Корабль останется, только надо немного изменить его внешний вид и придумать другое название. А тем временем по Кафе распустим слух, будто «Лоба» потерпела крушение или ее захватили турецкие пираты. А нам самим в Кафу не надо заходить до лучших времен. Будем бросать якорь в других местах, подальше от Кафы.

— Правильно, мы всегда можем найти пристанище в Монкастро или Ликостомо[19]! — подхватил его мысль Ринальдо. — Стефан и Мирча нам помогут. Всем будем говорить, что этот корабль — перекрашенную «Лобу» — мы добыли в бою. Главное — поскорей разжиться богатыми трофеями, а там уже можно рассчитывать и на благосклонность кафинской коммуны. Хотя, впрочем, разве начать новую жизнь можно только в Кафе? На морском побережье немало мест, пригодных для честных корсаров.

— Хорошо бы перебраться в Константинополь! — воскликнул Габриэле, которому понравился большой город на берегах Босфора. — Такой красоты, как там, я нигде не видел! А какие там таверны, какие юные куртизанки!.. — Он мечтательно закатил глаза.

— Греки говорили, что когда-то Константинополь был раз в десять краше, чем сейчас, но его разорили крестоносцы, — вставил слово Фабио.

— Он и сейчас еще хорош, да только недолго уже ему оставаться христианским городом, — вздохнул Карло. — Турки с каждым годом все сжимают кольцо...

— Если Константинополь захватят, то и Кафу тоже, — заметил Ринальдо. — Но что об этом рассуждать! Мы должны делать свое дело: ходить в плавания и, где только можно, захватывать и грабить турецкие суда. А если удастся потопить корабль Ихсана, то я для вас для всех устрою грандиозный праздник.

Приняв решение, как поступить с «Лобой» и куда плыть дальше, матросы еще немного погомонили, поприкладывались к фляге и, утомленные событиями дня, скоро уснули прямо на охапках соломы, разбросанных вдоль стен.

Лишь Ринальдо и Карло было не до сна. Они вышли из дома, чтобы поговорить без помех.

Ветер гнал облака, между которыми изредка мелькало смутное полукружие луны. С берега доносился шум штормового прибоя и резкие крики чаек. Мятежное состояние природы находило отклик и в душе Ринальдо.

— А теперь, когда мы одни, — обратился к нему Карло, — скажи обо всем откровенно. Я ведь не верю, что ты мог принять эту девочку за Веронику. Тогда зачем объявил, будто она твоя племянница? Пожалел несчастную малышку, похищенную злодеями?

— Может быть. Она кинулась ко мне, искала защиты... совсем как когда-то Вероника... — Ринальдо отвернулся, хотя собеседник и так не мог видеть в темноте его лица.

— Значит, ты расчувствовался, — заметил Карло не без иронии. — Вот что бывает, когда благородные нобили становятся пиратами. Конечно, я тебя понимаю, но, ей-богу, лучше бы ты подумал о другом. Ведь какая у нас жизнь? Тем более теперь, когда Яунисио под стражей и «Лобу» могут отобрать. Разве пятилетней девочке место среди корсаров? Какой из тебя защитник, если ты сам то и дело должен защищаться и от бурь, и от турецких пиратов, и от консульских стражников? Да с таким «дядюшкой» малютка в два счета попадет или в лапы работорговцев, или в морскую пучину.

— Но что ты предлагаешь? Отдать ее в сиротский приют? Думаешь, ей там уготована лучшая судьба?

— Надо найти ее родителей. Наверняка Элизео похитил малышку с целью выкупа. Видимо, они состоятельные люди.

— Но я же не знаю, кто ее родители, где они! Бедняжка потеряла память и смогла вспомнить только свое имя — Вера.

Карло немного помолчал, потом принялся рассуждать:

— Она говорит по-итальянски — значит, ее родители, скорей всего, генуэзцы. Элизео и Бетто высадились с корабля в бухте Брозони. Значит, девочку они могли похитить в тех местах, либо по дороге из Брозони в Рифуджио. Там и надо их искать.

— Но мы ведь не сможем обследовать все побережье, — хмуро заметил Ринальдо.

— Да, но мы будем плыть в Монкастро, а это как раз мимо тех мест. Может, девочка увидит знакомые берега — и к ней вернется память. А в Брозони обязательно остановимся и расспросим берегового пирата Джованни, долго ли у него гостили Элизео и Бетто. Может, там и отыщется след похищенной малютки. Но если даже она окажется сиротой, то лучше отдать ее на воспитание в какой-нибудь городской дом, чем возить за собой на корабле.

Ринальдо подумал о золотом медальоне, который мог означать, что Вера — вовсе не бедная сиротка, но не стал привлекать к этому внимание собеседника, а твердо заявил:

— Как бы там ни было, я не оставлю малышку, если только не найдутся ее родители. Да, ей не место среди корсаров, но я знаю, куда ее поместить. В крепости Монкастро девочка будет в безопасности. Я между плаваниями буду ее навещать, а присматривать за ней попрошу Невену, тетку Стефана, она ведь служит в крепости поварихой.

— Тетка Стефана? Болгарка? Да ведь она не католической веры!

— Сразу чувствуется, что ты бывший клирик, — усмехнулся Ринальдо.

— А ты — безбожник, который и молитвы толком не знает, — парировал Карло.

— Я знаю молитвы, но в вопросах веры терпим. Не тревожься заранее о душе нашей новой Вероники: Невена позаботится, чтобы девочка была сыта и одета, а молитвам ее научит капеллан, который есть в крепости. Сейчас главное — благополучно добраться до Монкастро, а там на месте я все решу. Эта девочка слишком похожа на Веронику, чтобы я мог бросить ее на произвол судьбы.

— Да, похожа... Но она другая. И неизвестно, какого роду- племени, — вздохнул Карло, отвернувшись от товарища.

Ринальдо положил руку ему на плечо и тихо сказал:

— Мы с тобой много горя хлебнули вместе, и я привык тебе доверять, как самому себе. Но другим я мало верю и не хочу, чтобы они узнали правду. Потому и прошу тебя молчать об этой девочке. Она — моя племянница, пусть будет так, и никаких сомнений. Поклянись, что никому не выдашь эту тайну.

— Клянусь. — Карло перекрестился. — Ну а если к девочке вернется память и она сама поймет, что ты ей не родственник?

— Не будем загадывать наперед. Только Богу известны наши судьбы...

В этот момент вдали блеснула зарница молнии, прогремел гром и крупные капли дождя упали на землю, становясь с каждой секундой все гуще. Друзья поспешили в дом и, плотно прикрыв за собою дверь, пробрались между храпевшими матросами поближе к тому углу, где сном ангела спала маленькая девочка.

Скоро и Карло погрузился в царство Морфея, а Ринальдо долго не мог уснуть и лежал с открытыми глазами, слушая, как дождь барабанит по крыше. Жизнь, еще пару часов назад казавшаяся ему пустой и ненужной, вдруг начала обретать для него новый смысл. Маленькое существо, внезапно ставшее для него родным, нуждалось в его защите, и ему теперь было ради кого жить и бороться в этом жестоком мире. Он уже обдумывал, как лучше устроить судьбу девочки, как позаботиться о ее благополучии и будущности. Почему-то Ринальдо был уверен, что само провидение послало ему встречу с Верой как раз в ту минуту, когда он, удрученный и разочарованный, готов был опуститься на самое дно жизни.

А еще он вдруг подумал о том, что хорошо бы в дальнейшем вовсе отойти от корсарства и жить честной торговлей. Но, вместе с тем, Ринальдо понимал, что ни матросы, ни даже верный друг Карло его в этом не поддержат, потому что без корсарских рейдов им, бесприютным странникам, не получить ощутимой прибыли.

Уже далеко за полночь, погружаясь в волны сна, он принял решение переименовать «Лобу» в «Веронику».

Утром, когда ночная буря сменилась затишьем, корабль отплыл из бухты Рифуджио, но не в Кафу, куда следовал раньше, а совсем в другом направлении.

А вот Зоя, в отличие от корсаров, стремилась попасть в Кафу как можно быстрее. Ее пугали собственные предположения о возможной мести семьи Латино, считавших незваную гостью косвенной виновницей постигшего их несчастья. Но оправдаться перед ними она не могла, поскольку угрозы Нероне пугали ее еще сильнее. Приехав в Кафу, она обратилась за помощью к Евлалии, поведав ей ту версию исчезновения Примаверы, которую уже изложила в поместье. Евлалия взялась помочь бывшей сопернице, ибо уже не питала к той недобрых чувств, а, напротив, была готова объединиться с ней против Марины. Она пообещала, что ее отец, как генеральный синдик, возьмет Зою под защиту, если Донато и Марина будут мстить ей из-за несчастного случая, в котором женщина не виновата. Заручившись такой поддержкой, Зоя немного успокоилась и поспешила дать согласие на брак с корабельным мастером Орестом, чтобы, став замужней женщиной, иметь еще дополнительную защиту против каких-либо мстительных выпадов.

Тем временем обитатели Подере ди Романо думали не о мести, а лишь о поисках исчезнувшей Примаверы. Марина, чуть оправившись после родов, велела позвать отшельника Симоне, который был не только знахарем и врачевателем, но имел также славу прорицателя и чуть ли не колдуна. Когда-то он спас Марину, умиравшую от смертельной раны, а теперь молодая женщина надеялась, что он сможет распознать, жива ли ее дочь. Симоне долго бродил в одиночестве, перебирая свои магические четки из горных самоцветов, и наконец сказал, что душа девочки не перешла в иной мир, а это означает, что Примавера жива. В тот же день в поместье вернулся Донато, и поиски Примаверы возобновились с новыми усилиями. Были опрошены все окрестные жители, все рыбаки побережья, — но никто из них не видел исчезнувшую девочку. Лишь один из рыбаков вспомнил, что в тот злосчастный вечер заметил неподалеку какую-то незнакомую лодку, но девочки в ней не было. Круг поисков замкнулся.

По всему выходило, что Примавера упала со скалы, ударилась, захлебнулась, и ее унесло волной — тем более что ночью был шторм. Так шептались между собой слуги, сочувствуя хозяевам.

Но Марина, Донато и Таисия верили словам Симоне, утверждавшего, что девочка жива. В конце концов, отчаявшись ее найти, они пришли к печальному выводу, что Примаверу могли украсть татары для продажи в рабство. Однако Симоне уверял, что чувствует другое: девочка не в рабстве и даже не несчастна, она в руках друзей, а не врагов.

— Может быть, ее взяла себе какая-нибудь бездетная семья? — предположила Таисия.

— Но как же нам ее найти? — заметалась Марина. — Хотя я готова в этих поисках объехать всю Таврику!

— Ее могли увезти и за пределы Таврики, мир велик, — вздохнула Таисия.

Марина с надеждой взглянула на Симоне, но знахарь опустил глаза. Его магии не хватало на то, чтобы распознать, в каком месте находится девочка.

Донато подумал, что, может быть, Симоне просто утешает женщин надеждой на спасение Примаверы. Мысленно Донато корил себя за то, что уехал из имения перед родами Марины. Ему казалось, что, будь он на месте, все могло бы сложиться по-другому. Сдерживаясь внешне, чтобы лишний раз не растревожить убитую горем жену, он в душе переживал не менее остро, чем она. Ведь малышка Примавера, в которой уже начала проявляться личность, была для него не просто первенцем; по-мальчишески резвая и бойкая, она напоминала Донато самого себя в детстве.

— Неужели Бог допустит, чтобы мы не нашли нашу девочку?.. — прошептала Марина, тронув мужа за плечо.

— Мы будем искать ее всю жизнь, — глухо ответил он, и желваки на его скулах заходили.

В комнату вошел Роман и прижался к отцу, словно утешая. Донато поднял сына на руки и подошел с ним к окну, скрывая от женщин подозрительно заблестевшие глаза.

И тут подала голос крошечная Аврелия, напоминая о том, что в семье Латино, несмотря на внезапное несчастье, появилась и новая жизнь.

Часть вторая

Примавера

Глава первая

1397 год

К концу апреля весна так полно вступила в свои права, что даже самые черствые и угнетенные печалью сердца не могли не откликнуться на это яркое и пышное цветение природы, особенно ощутимое после изнурительно-затяжных зимних холодов. Обитатели крепости Монкастро радовались, что удалось пережить зиму, избежав голода, повальных болезней, татарских набегов и прочих бедствий.

Вместе со всеми радовалась и Примавера, для которой крепость Монкастро уже десять лет была основным местом обитания. Девушка давно забыла свое настоящее имя, как и свое детство в родительском доме, откликалась лишь на «Веру» и считала, что ее полное имя — Вероника, и это в честь нее назван корабль, которым командует дядя Ринальдо и его первый помощник Карло.

Когда-то, будучи еще маленькой девочкой, она по ночам, во сне, звала маму, но, пробудившись, не могла вспомнить ни имени, ни внешности своих родителей. Ринальдо говорил, что они погибли во время нападения турецких пиратов на их корабль по дороге из Генуи в Константинополь.

Раннее детство покрывал туман забытья, и первые воспоминания Веры были связаны с Ринальдо, который спас ее от каких-то ужасных, темных людей.

Потом было море, палуба корабля, шум парусов на ветру, плеск весел, одновременно рассекающих воду... Вначале девочке было страшно и от зыбкости деревянной опоры под ногами, и от завываний ветра, и от вида угрюмых, прикованных к веслам гребцов, которых она разглядела, случайно пробежавшись на нижнюю палубу... Но рядом был дядя Ринальдо, и с ним она чувствовала себя под защитой, а его друг Карло умел рассмешить девочку веселыми сказками. И постепенно Вера не только перестала бояться моря, но и полюбила его, почувствовав детской душой красоту и силу стихии.

Потом Ринальдо привез ее в городок Монкастро, окруженный крепостными стенами, и отдал под опеку неулыбчивой, но доброй женщины, которую велел называть «тетушка Невена». Впоследствии Вера узнала, что Невена действительно приходится тетушкой, но не ей, а валашскому купцу Стефану, связанному с Ринальдо торговыми интересами. Разумеется, никто не объяснял девочке, что Стефан и его друг Мирча помогают корсарам сбывать трофеи, добытые в морских набегах и припрятанные от кафинской общины. Но, подрастая, она и сама начала понимать, что жизнь окружавших ее людей не совсем обычна и полна опасностей.

Невена, будучи женщиной одинокой и бездетной, скоро привязалась к девочке, которую ей поручил опекать Стефан по просьбе Ринальдо.

Женщина догадывалась о незаконном промысле Ринальдо, но не осуждала молодого латинянина — тем более что он часто делал ей подарки и всегда нахваливал ее стряпню. А забота корсара о маленькой племяннице даже умиляла пожилую благочестивую болгарку, у которой давно не осталось других родственников, кроме Стефана, сына ее покойной сестры. И потому друзья племянника всегда были желанными гостями в ее скромном жилище.

Домик Невены стоял в ряду других таких же приземистых строений маленького города, расположившегося между двумя оборонительными стенами крепости Монкастро. Здесь же находились склады, таверны, мастерские и лавки ремесленников. Чуть в стороне возвышался консульский замок и храмы, католические и православные. Невена была православной веры, но девочку, как племянницу латинянина, водила в католическую церковь, где правил службу пожилой строгий падре Доменико. При храме была прядильня, в которой четыре монахини обучали девочек рукоделию. Это занятие Примавере совсем не нравилось, и она не проявляла старания, из-за чего ей часто перепадало от наставниц. Еще падре Доменико заставлял детей заучивать молитвы, что Примавере удавалось довольно успешно благодаря ее хорошей памяти, хотя в смысл молитвенных книг она не вдумывалась и к чтению так и не приучилась.

Однообразный уклад крепости казался Вере очень скучным; к девочкам, с их куклами и перешептываниями, она относилась с оттенком презрения, мальчиков-ровесников тоже считала глуповатыми, а наставления пожилых людей вызывали у нее досаду.

Настоящая жизнь для Веры начиналась лишь в те месяцы, когда Ринальдо и Карло брали девочку на корабль. Море было ее всегдашней мечтой и отрадой. Во время плаваний дядя позволял ей одеваться как моряку, и она с удовольствием меняла юбку на штаны, в которых чувствовала себя гораздо удобней как на берегу, так и на шаткой палубе. Она умела взбираться на мачты, знала все корабельные команды и не боялась нырять в море прямо с палубы. Ей нравилось, когда матросы, прищелкивая языками, называли ее морским чертенком и говорили, что она смелее многих мальчишек. Пожалуй, она с удовольствием отрезала бы свои роскошные волосы, которые ей только мешали, но Ринальдо строго запретил, пояснив, что это грех, когда девушка хочет быть похожей на мужчину. Волосы Примаверы, в детстве темно-каштановые, с годами еще больше потемнели, стали черными, и лишь на солнце в них поблескивали бронзовые искры. Однажды во время сильного ветра у Веры упала шапка с головы, и ее пышные кудри взметнулись вокруг лица, словно темное облако. Увидев эту картину, Карло не то с удивлением, не то с восторгом воскликнул:

— Вера, да у тебя волосы как грозовая туча!

Пересмешник Габриэле тут же подхватил:

— Вера и сама у нас — грозовая туча! Настоящая пиратка, гроза морей!

Девушке понравилось это сравнение, несмотря на его шутливость. У многих корсаров имелись прозвища, и она не прочь была называться Грозовой Тучей.

В опасные и дальние рейсы Ринальдо ее не брал, но побережье по обе стороны от Монкастро она знала уже очень хорошо. К юго-западу находился городок Ликостомо, который местные жители называли Килией. Там река Дунай вливалась в Черное море могучим и бурным потоком. Генуэзцы владели портами по обоим берегам Дуная, и оба эти порта защитили одной крепостью, которая возвышалась на скальных выступах. Здесь было очень выгодно иметь укрепленную факторию, потому что через эти места проходило много торговых путей, в том числе и Великий шелковый путь.

А к северу от Монкастро располагался городок Джинестра[20], прилепившийся к небольшой крепостце, что возвышалась на приморских склонах, густо поросших ракитником. Несмотря на свой скромный вид, Джинестра была для моряков очень важным местом, потому что в море здесь выходили два лимана, в которых можно было переждать непогоду, когда в открытой части залива суда во время бури нередко выбрасывало на берег. А еще в этих лиманах добывалась соль, которой издавна торговали местные купцы.

В прошлом году по пути из Джинестры в Таврику корабль проплывал мимо длинной отмели, и Ринальдо рассказал Вере, что эта причудливая коса называется Ахиллов бег[21], потому что в древности здесь будто бы устраивал ристания греческий герой, который был родом с северных берегов Понта.

Но осмотреть заманчивые таврийские берега Вере удалось лишь с западной стороны; дальше следовать было опасно, потому что богатые генуэзские и греческие города — такие как Кафа, Солдайя, Мангуп — подверглись разгрому сначала войсками татарского хана Тохтамыша, а потом — грозного восточного завоевателя Тимура, «Железного хромца», наводившего ужас на всю Европу. Моряки говорили, что страшней Тимура могут быть только турки-османы, неуклонно расширявшие свои владения за счет христианских земель. Османский султан Баязид, прозванный Молниеносным, захватил большую часть Византийской империи, Сербию, Болгарию и уже третий год блокировал с суши Константинополь.

А прошедшей осенью на Дунае, под Никополем, войска Баязида разбили армию крестоносцев, в которой были венгерские, французские, английские, немецкие, итальянские, польские и валашские рыцари. Так потерпел поражение крестовый поход против османов, и христиане, предвидевшие неотвратимо-грозную опасность, стали молиться: «Господи! Защити нас от дьявола, комет и турок».

Турок боялись все. Невена рассказывала Вере о страшной битве на Косовом поле, в которой погибло много сербов, боснийцев, хорватов, болгар и валахов. А иногда принималась напевать печальную песню о том, как оплакивает погибших героев Милица, жена сербского царя Лазаря. Песня пелась на славянском наречии, которое Вера с трудом понимала, хотя порой в этих певучих звуках ей чудилось что-то знакомое и давно забытое.

Впрочем, от Ринальдо девушка точно знала, что она происходит из древнего итальянского рода, не имеющего отношения к славянам. Но не мудрено было привыкнуть к славянскому языку, как и ко многим другим, живя в черноморской фактории, управляемой генуэзским консулом, но населенной в основном валахами, болгарами и греками, которых Вера мало отличала друг от друга, только знала, что почти все они православной веры. А еще здесь были татары и арабские купцы, но они жили в мусульманском квартале, куда Невена старалась девушку не пускать.

Вера с детства была наслышана, что турецкие пираты оставили ее и дядю без близких и без имущества, а потому, как и Ринальдо, поклялась мстить им. Ее не смущало, что ради мести морским разбойникам-иноверцам ее дядя и сам сделался корсаром. Напротив, она гордилась, что Ринальдо, занимаясь этим промыслом, соблюдает особые законы чести. Находясь на корабле среди мужчин, Вера и сама порой чувствовала себя юношей, и ей хотелось когда-нибудь командовать корсарским кораблем, подчинив своей воле всех этих грубых и дерзких морских бродяг, как умел подчинять их ее дядя.

Но в жизни Ринальдо находилось место и женщинам, только виделся он с ними не на корабле, а на берегу. Вера хорошо помнила миловидную улыбчивую девушку Терезу — не то болгарку, не то валашку, которая жила в рыбацком селении возле Джинестры. Однажды — это было лет шесть или семь назад — Ринальдо привез Веру в гости к Терезе, и молодая рыбачка ласково встретила племянницу своего возлюбленного. А вечером девочка украдкой подсмотрела, как Ринальдо и Тереза страстно обнимаются, и поняла, что существует какая-то тайна, соединяющая мужчин и женщин. Также ее удивило, что у стройной и ладной Терезы живот почему-то несоразмерно велик. Она спросила об этом у Карло, и он пояснил, что в животе у Терезы растет ребеночек, который скоро должен появиться на свет и отцом которого будет Ринальдо. Девочка почувствовала что-то вроде ревности и не удержалась от вопроса:

— Значит, теперь Ринальдо поселится в хижине Терезы, а ко мне перестанет и приезжать?

— Ну что ты, детка, он тебя никогда не оставит, — успокоил ее Карло. — Да и не поселится твой дядя в Джинестре. Скоро он построит дом в предместье Монкастро и перевезет туда Терезу с ребеночком. А ты будешь нянчить братика или сестрицу?

— Братика... — повторила Вера, и что-то смутно знакомое промелькнуло в ее памяти, но тут же улетучилось. Она резко мотнула головой: — Не знаю! Не хочу я братьев и сестер! Нянчиться с какими-то плаксами!

Ринальдо и в самом деле скоро построил дом в окрестностях Монкастро, как раз напротив бухты, где останавливались купеческие и корсарские корабли. Но привезти туда свою невенчанную жену не успел: в Джинестре вспыхнула чума, от которой умерло много людей, и в их числе — Тереза с двумя новорожденными мальчиками-близнецами.

Ринальдо молча, но глубоко переживал эту утрату. После нее женщины появлялись в его жизни лишь как случайные эпизоды, Вера о них даже ничего не знала.

Но полгода назад он вдруг поселил в своем доме Клаудию — красивую рыжеволосую девушку, которая была наполовину венецианкой, наполовину гречанкой. Откуда Ринальдо ее вывез, осталось тайной для Веры, да, впрочем, девушка и не пыталась как-то сблизиться с Клаудией и что-то о ней узнать. Любовница дяди ей сразу не понравилась, и Вера говорила тетушке Невене, что у Клаудии лживые глаза. Невена пожимала плечами и отвечала, что молодому и здоровому мужчине нельзя без женщин, и лучше, если в его жизни будет постоянная женщина, жена, а не случайные красотки из портовых таверн. Вера и сама была уже достаточно взрослой, чтобы это понимать, но все-таки не могла отделаться от мысли, что Ринальдо поступает неправильно. Однажды она спросила об этом у Карло:

— Скажи, а разве хорошо будет, если Ринальдо женится на Клаудии? Неужели она ему так понравилась? По-моему, она гораздо хуже Терезы.

— Я тоже не думаю, что Клаудия — подходящая жена для Ринальдо, — заметил Карло. — Но он пока не собирается связывать себя узами церковного брака ни с ней, ни с какой-либо другой.

— Это потому, что не может забыть Терезу? Ведь с Терезой дядя собирался обвенчаться, хоть она была простая рыбачка? Значит, ее-то он любил?

Карло снисходительно посмотрел на девушку:

— Он бы ценил Терезу как жену и мать его детей, это верно. Но насчет любви... Скажу тебе по секрету, ведь ты уже достаточно взрослая: ни Тереза, ни Клаудия, ни кто-либо другой из женщин не пробудили в нем настоящей любви, потому что его чувства давно перегорели. В молодости Ринальдо пережил слишком сильное разочарование и теперь выбирает женщин не сердцем, а разумом. Если, покончив с корсарством, он вздумает начать жизнь добропорядочного купца, то вряд ли посчитает Клаудию подходящей женой, хотя как любовница она его устраивает. Но, впрочем, эта хитрая бабенка еще сможет убедить его в своей преданности...

Упоминание о прошлых чувствах Ринальдо пробудили в Вере такое любопытство, что она не успокоилась, пока не заставила Карло рассказать историю любви Ринальдо к Гайе. А узнав всю правду, девушка возмущенно воскликнула:

— Неужели эту Гайю, которая принесла ему только боль и обиду, он мог любить сильнее, чем такую хорошую и любящую Терезу? Да и другие женщины, наверное, в его жизни были лучше, чем Гайа!

— Увы, люди не могут выбирать себе любовь, она сама их выбирает, — развел руками Карло.

— А я не понимаю такой любви! — топнула ногой Вера. — Как можно любить того, кто не любит и не ценит тебя?

— Ты так рассуждаешь, детка, потому что сама еще не любила, — улыбнулся Карло. — А вот когда Амур попадет в тебя стрелой, то поймешь, что сердцу приказать невозможно.

— Глупости! — фыркнула Вера. — Только безвольные люди могут страдать из-за тех, кто их предал.

— Ты что же, считаешь Ринальдо безвольным человеком?

— Нет, но... может, в молодости он был слишком доверчивым? Вот ты, Карло, ты другой. Наверняка ты не позволил бы себе влюбиться в какую-нибудь корыстную и лживую красотку.

— Разумеется, я другой, — усмехнулся Карло. — Во-первых, я бывший монах и умею обуздывать свои порывы. А во-вторых, я ростом не вышел, чтобы мечтать о красивых, высоких и стройных девушках. Смотри, я чуть ли не на полголовы ниже тебя, а ведь тебе еще нет и шестнадцати, ты еще можешь подрасти. — Он стал плечом к плечу Веры, шутливо меряясь с ней ростом. — Куда же такому невзрачному бродяге, как я, примерять на себя лавры пылкого любовника? Нет, с меня вполне хватит трактирных служанок, которым я могу заплатить.

— И ты не собираешься начать добропорядочную семейную жизнь, о которой помышляет Ринальдо?

— Семейную? Да ни за что! Не думаю, что и Ринальдо к ней готов. Корсарская вольница слишком затягивает.

— Да, я это понимаю! — воскликнула Вера, и глаза ее засверкали. — Будь я мужчиной, тоже никогда бы не сидела на месте в каком-нибудь скучном городке, а носилась бы по морю, чтобы повидать мир и поймать свою удачу!

— Но ты не мужчина... и, может быть, это к счастью для тебя. Не так уж хороша жизнь морского бродяги, поверь. Всегда помни, что ты женщина и твой удел — хранить семейный очаг, рожать детей. Мы с Ринальдо все сделаем для того, чтобы твоя жизнь была спокойной и благополучной. Ринальдо уже кое-что накопил, а сейчас «Вероника» отправляется в торговое плавание, после которого мы рассчитываем оказаться с большой прибылью. И уж тогда точно Ринальдо устроит так, что у его дорогой племянницы будет и хороший дом, и большое приданое. Останется только найти тебе состоятельного и порядочного мужа, который был бы достоин такой красавицы, как ты.

— Вы хотите выдать меня замуж? — скривилась Вера.

— А разве не пора? Многие твои ровесницы уже имеют мужей или хотя бы женихов.

— Но жизнь домашней клуши совсем не по мне!

— Да, ты не такая, как другие девушки, — вздохнул Карло. — Но это скорее плохо, чем хорошо. Ты не мальчишка, чтобы метать ножи и лазать по вантам. Присматривайся к подругам. Учись быть женственной, подчеркивать свою красоту.

Через два дня после этого разговора Ринальдо и Карло отправились в то самое торговое плавание, от которого ожидали большой прибыли, а Вера крепко задумалась. До сих пор она считала себя выше других девушек — своих ровесниц, но слова Карло о том, что ей надо бы кое-чему у них поучиться, заставили ее внимательнее взглянуть на многие стороны жизни. Карло говорил, что она красива, но не умеет подчеркивать свою красоту; Вера не раз замечала, что девчонки посмеиваются и перешептываются у нее за спиной, и теперь была почти уверена, что они обсуждали ее внешний вид и слишком простое платье. Она и в самом деле не думала о том, чтобы как-то украсить свою одежду и прическу, хотя другие женщины и девушки разных сословий украшали себя, чем могли, особенно в праздничные дни.

Решив и в этом превзойти других, Вера уселась перед маленьким венецианским зеркалом, которое Ринальдо привез из Константинополя, и принялась себя изучать. Из стеклянного овала на нее глянуло смугловатое лицо с правильными чертами, обрамленное пышным ореолом темных волос, освещенное лучистыми глазами, в которых словно плескалась морская лазурь. Это лицо было красиво строгой и немного дерзкой красотой. Вера слышала, как иных девушек называют куколками и милашечками; но, глядя на свое отражение, понимала, что к ее типу красоты такие слова не подходят. И все же она понравилась сама себе и решила, что непременно должна нравиться другим — надо только сделать так, чтобы все заметили ее превосходство.

Приближался день королевы мая, и Вера, достав из сундука кусок белого атласа, привезенного Ринальдо из последнего плавания, решила сшить нарядное платье к празднику, о чем и попросила тетушку Невену. Сама Вера была не искусна в шитье, но обещала Невене во всем помогать, прилежно учиться рукоделию и стряпне. Болгарка удивилась такому неожиданному рвению строптивой воспитанницы и взялась шить для девушки красивый наряд.

Поскольку в доме Невены не было украшений, благовоний, белил и румян, Вера решила пойти за всеми этими женскими премудростями к Клаудии.

Ринальдо, впрочем, подарил «племяннице» несколько драгоценностей, но Вера была к ним равнодушна, а Невена боялась хранить их в своем доме, чтобы не подвергнуться нападению грабителей. И потому шкатулка с драгоценностями была помещена в тайник, имевшийся в загородном доме Ринальдо, где жила Клаудия. И сейчас, направляясь туда, Вера вдруг поймала себя на мысли, что даже не знает толком своих украшений и не сможет отличить их от тех, которые принадлежат Клаудии.

Усадьба Ринальдо располагалась за пределами крепости, напротив корабельной бухты. Вокруг Монкастро было несколько таких предместий с садами и виноградниками. При приближении врага население предместий уходило в крепость, пополняя ряды ее защитников. А со стороны воды генуэзцы оградили крепость земляным валом. Впрочем, в последние годы жизнь торгового города текла спокойно, без войн и набегов. Ордынцы, часто тревожившие Кафу и Сугдею, сюда уже не доходили со времен Ногая. Что же касается литовского и молдавского князей, то они видели выгоду для своих торговых людей в мирном существовании генуэзской фактории. Ведь купеческие караваны теперь предпочитали Via de Moncastro дороге через Кафу, поскольку, идя вверх по Днестру, можно было миновать трудный переход по татарским степям. Приплыв по Черному морю от Кавказского побережья, купцы останавливались в Монкастро, чтобы дальше следовать сухопутным и речным путем в Польшу, Германию и Италию. Сюда же часто прибывали и корабли из Кафы за зерном, которое доставлялось в Монкастро из Молдавии и Валахии.

Оглядывая мирное, оживленное цветением весны предместье, сады которого спускались к лиману, Вера невольно радовалась красоте солнечного дня, и в ее сердце зрело предчувствие каких-то ярких, близких перемен. Слова Карло о том, что ей пора становиться женщиной, девушка восприняла со всей непосредственностью своей натуры и теперь истово следовала советам наставника.

Дом Ринальдо, одноэтажный, каменный, с высоким крыльцом, выходил окнами в сад. Во дворе Веру встретила лаем собака, которую быстро придержал садовник, возившийся на грядке. Вокруг буйно цвели вишни, почти заслоняя пышными ветками находившиеся в глубине двора хозяйственные постройки.

Вера повернулась к крыльцу, на ступенях которого уже стояла Клаудия. В первый момент молодая женщина не сдержала настороженного удивления, но тут же приветливо улыбнулась и пригласила гостью в дом, хотя эта приветливость почему-то показалась Вере фальшивой. Ступив на порог, девушка оглядела дом, в котором не была уже месяца два, и отметила, что за это время здесь прибавилось дорогой посуды, а из раскрытого сундука в углу виднелась шелковая и парчовая одежда. Как видно, Ринальдо не скупился на подарки своей любовнице.

В услужении у Клаудии были две служанки и садовник, которыми она с удовольствием командовала. «Гм, эта бывшая куртизанка, видно, чувствует себя знатной дамой», — с неприязнью подумала Вера, хотя у нее не было никаких оснований считать Клаудию бывшей куртизанкой.

Оглядев придирчивым взглядом дорогое платье Клаудии, узорчатый пояс и нить жемчуга, которой были перевиты ее рыжие волосы, Вера с усмешкой сказала:

— А ты хорошо живешь, дядя щедро тебя одаривает.

— Ты будешь жить гораздо лучше меня, когда выйдешь замуж, — лучезарно улыбнулась Клаудия. — Ринальдо соберет тебе такое приданое, что ты сможешь выбрать себе лучшего жениха в Монкастро. Или даже уедешь в Константинополь. Ринальдо мечтает, чтобы его племянница жила в большом городе и чувствовала себя королевой. Оно и понятно: своих детей у него пока нет, а ты ему вместо дочери.

В словах Клаудии Вере послышалась не то скрытая зависть, не то какие-то неприятные намеки. Впрочем, девушке некогда было разбираться в особенностях характера дядиной любовницы, от которой ей сейчас нужна была некоторая помощь.

— Знаешь, Клаудия, почему я к тебе пришла? — спросила она напрямик. — Просто я вдруг догадалась, что веду себя как мальчишка и мне не хватает женственности. Вот я и решила появиться на празднике королевы мая красиво одетой и украшенной. Платье мне сошьет Невена, а украшения, духи и всякие помады я хочу взять у тебя. Тем более что моя шкатулка с драгоценностями — здесь, в этом доме.

— Давно тебе пора заняться собой! — хлопнула в ладоши Клаудия. — Ты ведь не босоногая девчонка из рыбацкого поселка, а девушка благородной фамилии. Разумеется, я с радостью помогу, да и Хлоя тоже, она мастерица делать прически! — Клаудия кивнула на молодую служанку.

И в этот момент Вера подумала, что, может, возлюбленная Ринальдо вовсе и не плоха, просто с ней надо чаще видеться и разговаривать о тех вещах, которые ей понятны.

Клаудия самолично сходила за драгоценностями, принесла девушке жемчужное ожерелье и серебряный браслет с бирюзой, пояснив, что для белого атласного платья такие украшения подходят более всего. Затем Клаудия с Хлоей тщательно расчесали волосы Веры деревянным, а потом костяным гребнем, украсили их обручем с подвесками, после чего обрызгали девушку лавандовой водой и слегка подкрасили ей щеки румянами. Клаудия отступила на шаг и, оглядев Веру, с довольной улыбкой заметила:

— Ну вот, все эти женские хитрости будут отличным дополнением к нарядному платью. На празднике тебя непременно выберут королевой мая!

А Хлоя восторженно добавила:

— Такой красивой девушке, как она, и белила с румянами не нужны! У нее лицо прямо как у греческой статуи!

— Это правда, — подтвердила Клаудия. — Только надо еще научиться вести себя как женщина: ходить плавно, слегка приподняв юбку, улыбаться скромно, но с тайным призывом, разговаривать певучим голосом. И пора тебе зваться полным именем — Вероника.

— А еще надо смотреть на мужчин таким вот взглядом, чуть искоса и лукаво! — подхватила болтливая Хлоя. — И конечно, научись танцевать, ведь на празднике будут танцы!

— Да, королева мая должна хорошо танцевать, — кивнула Клаудия. — Ты ведь видела, как пляшут на городских праздниках?

— Мне кажется, танцевать я сумею, — заявила Вера, которой не хотелось, чтобы эти две наставницы считали ее совсем уж дикаркой.

Она еще немного побыла в доме, угостилась сладким вином, сыром, яйцами и фруктами, поговорила о Ринальдо, обещавшем вернуться в конце июня, и ушла, преисполненная искренней благодарности к женщине, еще недавно глубоко ей неприятной.

После удачного преображения своей внешности, а может, отчасти и под влиянием выпитого вина, мир казался Вере таким радостным и просветленным, что она не захотела сразу возвращаться в крепость, а пошла на морской берег и там, найдя уединенное место, принялась танцевать, вспоминая все движения танцоров, какие наблюдала во время праздничных гуляний.

Ей казалось, что она совершенно одна на этом берегу, но каково было ее удивление, когда за спиной вдруг раздался веселый мужской голос:

— Эй, прелестная плясунья!

Вера быстро обернулась, раздосадованная и слегка смущенная. Из-за прибрежной ивы вышел юноша лет восемнадцати. Он был строен, хорош собой, а бархатный камзол и золотая пряжка, скреплявшая полы плаща, указывали на его принадлежность к богатому сословию. «Должно быть, сын какого-нибудь приезжего купца», — успела подумать Вера, а юноша тут же спросил:

— Для кого вы танцуете, красавица? Для этого пустынного берега? Если бы я случайно сюда не пришел, то некому было бы и полюбоваться на ваш танец.

— А разве танцевать надо только напоказ? — пожала плечами Вера. — Я это делаю просто по зову души.

— Как чудесно вы это сказали! А почему я вас раньше не видел в Монкастро, прелестная незнакомка? Или вы приезжая?

— Нет. Скорее, это вы чужеземец, потому что я вас тоже никогда не видела, хотя живу здесь с детства.

— Чужеземец? Гм, можно сказать и так. Я в Монкастро только полгода — с тех пор, как мой отец назначен сюда консулом.

Вера тотчас вспомнила сплетни местных кумушек о том, что у консула, принадлежавшего к знатной фамилии Торселло, есть сынок по имени Федерико — молодой красавчик и щеголь, успевший вскружить голову не одной девице. Ей стало лестно, что он выразил восхищение ее красотой, и она подумала, что наверняка многие девушки сейчас хотели бы оказаться на ее месте. До сих пор Вера не придавала значения похвалам мужчин, теперь же, почувствовав себя женщиной, начала их ценить.

Она не привыкла теряться даже перед знатными господами и скоро болтала с Федерико как с равным и смеялась его незамысловатым шуткам. Но, когда юноша попытался обнять ее за талию, Вера выскользнула из его рук и рассерженно взглянула исподлобья:

— Хоть вы и сын консула, а я не позволю вам вести себя развязно со мной! Я умею за себя постоять!

Она уже хотела идти прочь, но Федерико удержал ее со словами:

— Неужели такую красавицу до сих пор никто из мужчин не обнимал? Ни за что не поверю! Ты ведь не дикарка и не монашка?

Несмотря на внешнюю браваду, Вера была неопытна и сейчас подумала о том, что наверняка ведет себя неправильно, а то и глупо. Она тряхнула головой и заявила с вызовом в голосе:

— Я не дикарка и не монашка, но требую к себе уважения.

— И ты его получишь! — заверил ее Федерико. — Только не убегай, я ведь даже не успел спросить твоего имени, хотя ты знаешь мое.

— Меня зовут Вероника, но больше я ничего не скажу. Прощайте, мне пора домой!

— Приходи завтра ближе к вечеру на это же место! — Он умоляюще, но вместе с тем дерзко посмотрел ей в глаза. — Я буду ждать тебя, Вероника! Я расскажу тебе много интересного!

— Не знаю, приду ли. — Она с бессознательным кокетством стрельнула в него глазами и, подобрав юбку, кинулась прочь. Но, взбежав на крутой берег, оглянулась и небрежно добавила: — Впрочем, я не запрещаю тебе меня ждать. Может, и приду. Только не вечером, а днем.

В девушке стремительно пробуждалось женское начало. Несколько слов, сказанных Карло, заронили зерно в подготовленную почву ее здоровой и непосредственной натуры, и теперь Вера наверстывала то, в чем отстала от других девушек. Дома она пела и кружилась, вспоминая восхищенные взгляды Федерико, и мысленно говорила кому-то невидимому: «Я вовсе не нуждаюсь в том, чтобы мне искали жениха! Он сам меня нашел! И это не кто-нибудь, а сын самого консула, молодой генуэзец знатной фамилии, о котором другие девушки могут только мечтать!»

Невена удивилась беспричинной веселости девушки, но ни о чем не расспрашивала, только качала головой, считая причиной такого настроения игру молодой крови и бурный нрав Веры.

На следующий день болгарка напекла пирогов и понесла их Стефану, корабль которого готовился к отплытию. Ее отсутствие было кстати для девушки: не пришлось ничего объяснять строгой наставнице. Одевшись как можно тщательней и украсив себя полученными от Клаудии драгоценностями, Вера помчалась на свидание с юношей, которого по наивности уже готова была считать своим женихом.

Теперь, проходя мимо внутренней оборонительной стены города, она с особым интересом посматривала на консульский замок, хотя раньше он казался ей довольно угрюмым строением, обиталищем важных чиновников, от которых лучше держаться подальше. Но знакомство с сыном консула заставило ее смотреть на мрачноватые башни по-другому.

Выйдя из городских ворот, она легким шагом заспешила на берег, к пустынной бухточке, где вчера так неожиданно встретила юношу, занимавшего теперь все ее мысли.

Прячась за прибрежными кустами, она еще издали заметила лиловый плащ Федерико и нарочно помедлила, чтобы он несколько лишних минут потомился. В ней пробуждался природный инстинкт женского кокетства, хотя она сама еще этого не сознавала.

— Как славно, что ты пришла! — воскликнул Федерико, протягивая к ней руки. — А я, признаться, уже и не надеялся. Ты вчера так строго себя повела...

— Благородные девушки должны держать себя строго, — заявила Вера, вспомнив наставления, которые слышала от падре Доменико.

Юноша слегка улыбнулся:

— Да, в тебе чувствуется благородство, Вероника. Хотя я до сих пор не знаю твоего происхождения. Может, присядем и ты немного расскажешь о себе?

Он расстелил плащ на плоском, нагретом солнцем камне у прибрежного обрыва и, усадив девушку рядом с собой, положил руку ей на плечо. Она не стала отстраняться, только с усмешкой спросила:

— А вы всегда так самонадеянны, сын консула?

— Для тебя я не сын консула, а просто очарованный тобой юноша, — сказал он, приблизив свое лицо к ее лицу. — Но ты держишься так гордо, словно дочь генуэзского дожа.

— Хотя я и не дочь дожа, но принадлежу к уважаемой генуэзской семье Сантони.

— Сантони? Не слышал об этой семье.

— Наверное, потому, что мы давно покинули Геную и с тех пор претерпели много бедствий.

— А как твои родители очутились в Монкастро?

— Мои родители погибли. Меня вырастил дядя Ринальдо, брат матери.

— И кто же твой дядя?

— Он купец, ходит в торговые плавания на своем корабле. У него есть дом в южном предместье.

— Да? И его корабль останавливается в бухте напротив южного предместья? — Федерико усмехнулся. — Говорят, это излюбленная гавань корсаров. Впрочем, если корсары генуэзские, а не турецкие или валашские, то их вполне можно терпеть.

Веру оскорбил снисходительный тон юноши, и она вспыхнула:

— Мой дядя не морской разбойник, а...

— Знаю, знаю, он честный корсар, — со смехом перебил ее Федерико. — Многие генуэзские и венецианские мореходы так себя называют. Но я ведь их не осуждаю. Даже крестоносцы частенько превращаются в корсаров. Особенно когда охотятся на турецких разбойников, которые с каждым годом становятся все наглей. — Федерико помолчал, продолжая одной рукой обнимать Веру за плечи, а другой поправляя пышную прядь ее темных волос. — Но мне нравится, как горячо ты защищаешь своего родственника. Должно быть, он заботится о тебе, о твоем будущем...

Вера усмотрела в словах юноши вполне объяснимый интерес к семье предполагаемой невесты и с гордостью ответила:

— Да, мой дядя никогда не допустит, чтобы я чувствовала себя бедной сиротой. Он сказал, что скоро у меня будет свой дом и самые роскошные наряды.

— Гм... наверное, когда это случится, он подарит тебе не фальшивый жемчуг, а настоящий, — сказал Федерико, перебирая бусины ожерелья, украшавшего шею Веры.

Девушка вскинулась:

— Ты хочешь сказать, что я ношу фальшивый жемчуг?

— Думаю, да. В лучшем случае он речной, но не морской, уж точно. Поверь, я в этом разбираюсь.

— Ринальдо никогда не подарил бы мне подделку, — пробормотала Вера, и вдруг ее осенило: — Клаудия! Это она подменила ожерелье! Я так и думала, что она лживая притворщица!

— Кто такая Клаудия? — полюбопытствовал Федерико.

— Это... это жена дяди, — ответила девушка, постеснявшись употребить слово «любовница».

— Обычная история: мачехи всегда обижают падчериц, а тетки — неродных племянниц, — развел руками юноша. — Но ты не огорчайся: я подарю тебе настоящее украшение. Если, конечно, ты будешь мила со мной.

Он вдруг запрокинул голову девушки, целуя в губы, но уже через несколько мгновений оторвался от нее и удивленно спросил:

— Почему ты не разжимаешь губ? Или тебя еще никто не целовал?

Строгая Невена всегда учила Веру, что целоваться и обниматься честная девушка может только со своим женихом, а потому вопрос Федерико показался ей неуместным, и она с вызовом ответила:

— Конечно, никто! У меня ведь еще нет жениха!

Он тихонько рассмеялся и повторил свой поцелуй, продолжая все крепче стискивать девушку в объятиях.

Вера, всегда находчивая, сейчас не знала, как себя вести. Ей незнакома была мужская страсть, хотя она с детства много времени проводила на корабле среди мужчин. Но даже грубые матросы, ощупывая взглядами девичью фигурку, не смели касаться ее руками, испытывая невольное почтение к племяннице своего капитана. Так и получилось, что девушка, не чуждая мужскому обществу, была менее искушена, чем иные воспитанницы монастыря. А Ринальдо и Карло ей говорили, что любой мужчина будет рад назвать ее своей женой.

И теперь, находясь в объятиях Федерико и слушая взволнованные похвалы своим прелестям, Вера не сомневалась, что юноша намерен сделать ей предложение.

Но, когда рука Федерико скользнула под вырез ее платья и сжала упругую девичью грудь, Вера немедленно отстранилась и решительно заявила:

— Так нельзя! Это я могу тебе позволить только после свадьбы!

— Что?.. — опешил Федерико. — После какой свадьбы?..

— Как это после какой? Ведь если юноша просит девушку о встрече, говорит,-что она ему нравится, целует ее и обнимает — значит, он хочет на ней жениться?

— Кажется, ты совсем дикая! — рассмеялся Федерико. — По правде говоря, я не думал, что в этом портовом городишке могут быть такие наивные девушки. Ты всерьез считаешь, что если я тебя поцеловал, то обязан жениться? Ну, подумай, разве такое возможно? Я сын консула, принадлежу к знатной семье, и у нас принято выбирать жен из своего круга. А ты девушка неизвестно какого рода, хоть и красивая. Мне и не позволят на тебе жениться, даже если я буду очень просить. Но, поверь, стать моей возлюбленной ничуть не хуже, чем женой. Я умею быть щедрым. У тебя будут такие наряды и украшения, что все девушки в Монкастро тебе позавидуют.

— Не надо мне твоих подарков! — в ее голосе зазвенело негодование.

Он снова потянулся к ней, но она оттолкнула его и вскочила на ноги.

— Ого, какая ты сильная! — воскликнул Федерико и тоже встал с камня. — Руки у тебя грубоватые, как у прачки. Наверное, лазаешь по канатам на дядюшкином корабле?

Вера посмотрела на свои руки — изящные, с длинными тонкими пальцами, но с жесткими ладонями, — и тут же спрятала их за спину.

— Да, я достаточно сильная, чтобы дать отпор любому нахалу! — заявила она, откинув с лица растрепавшиеся волосы. — Если бы я знала, что у тебя нечестные мысли обо мне, то не пришла бы сюда, хоть ты и сын консула.

— О, какая гордость у племянницы корсара! — засмеялся Федерико. — Кстати, передай своему дядюшке, что за пиратский промысел можно и в тюрьму угодить.

Это уже была явная угроза, и Вера внутренне содрогнулась. Она помнила рассказы о незавидной судьбе Яунисио, прежнего хозяина галеры, на которой теперь плавал Ринальдо. Не поладив с консулом Кафы, Яунисио оказался в крепости, откуда корсары тщетно пытались его вызволить. Пробыв в застенках больше года, Яунисио был убит при попытке побега.

Вера не знала, насколько слова Федерико серьезны, но даже само предположение о том, что Ринальдо может оказаться в тюрьме, было для нее нестерпимо. И потому девушка, уже устремившаяся бежать, остановилась и, вздохнув, примирительным тоном сказала:

— Кажется, я ничем не заслужила, чтобы меня и моего дядю обижали.

— А разве я тебя обидел, красавица? — пожал плечами Федерико. — Но чем? Тем, что все честно объяснил? А мог бы обмануть, наобещать лишнего.

— Спасибо за честность, благородный синьор. — Она невесело усмехнулась и пошла прочь.

— Но хотя бы дай слово, что будешь танцевать со мной на празднике королевы мая! — крикнул он ей вдогонку.

— Даю слово!

Быстро удалившись от берега, Вера в два прыжка вскарабкалась на песчаный склон, потом сбежала по тропинке вниз и скоро скрылась за зарослями ракитника.

Теперь путь ее лежал к дому Клаудии, у которой девушка непременно хотела выяснить насчет поддельного ожерелья.

По дороге Вера обдумывала свою короткую и бурную встречу с Федерико. Самолюбие не позволяло девушке признать себя наивной простушкой, вообразившей, что так легко может стать невестой знатного юноши. Но это же самолюбие побуждало ее к новым действиям: она решила непременно доказать себе и другим, что она всех лучше, и на празднике королевы мая будет такой красивой и веселой, что покорит заносчивого красавчика. К пробудившемуся в ней женскому тщеславию прибавилось еще и опасение за судьбу Ринальдо, которому раздосадованный ее гордым поведением юнец может, чего доброго, навредить.

«Какая спесь! — думала она, вспоминая слова Федерико. — Он не считает меня достойной парой, смотрит как на продажную девку, годную лишь для развлечений. И все потому, что с моей семьей случилось несчастье и я оказалась среди простых людей».

Проходя мимо рыбацкой заводи, она скользнула взглядом по фигурам рыбаков, которые или чинили снасти на берегу, или, закатав штаны, возились в воде возле своих лодок. Эти бедные морские и речные труженики вызывали у нее сочувствие и уважение, потому что она знала, сколь нелегка и опасна их доля.

Вера вспомнила Терезу, которая тоже была рыбачкой, но Ринальдо ее не презирал и не кичился своей родовитостью. Невольно сравнив Ринальдо с Федерико, Вера отметила, насколько ее дядя лучше, потому что он истинный христианин, хоть и занимается непочтенным промыслом. Цепкая память девушки вдруг подсказала слова из старинной книги, которые однажды ей зачитал Ринальдо: «Природа создает людей одинаковыми, как это видно при их рождении. Нет подлых иначе, как по своим порокам, и благородство зависит от доброго сердца, без которого ничего не стоит родовое дворянство»[22].

Девушка с горечью подумала о том, что судьба несправедливо обделяет счастьем такого человека, как Ринальдо: честолюбивая Гайа его предала, добрую и любящую Терезу забрала смерть, а теперь вот лицемерная Клаудия льстит в глаза, но старается хитрить даже в мелочах.

Сообразив, что не знает толком своих украшений и не сможет отличить их от тех, которые принадлежат Клаудии, Вера явилась в дом к дядиной любовнице в воинственном настроении, желая сразу же разоблачить ее обман с ожерельем.

Но боевой порыв девушки мгновенно остыл, как только она увидела на пороге дома двух растерянных и оборванных матросов с «Вероники» — Фабио и Габриэле. Их появление могло означать только одно — дурную весть.

— Что случилось? Почему вы вернулись из плавания так рано? А где Ринальдо? — кинулась она к ним с тревожными расспросами.

Фабио устало опустился на ступеньку крыльца. Даже весельчак Габриэле выглядел измученным и, закашлявшись, выдавил из себя:

— Попали мы в переделку...

Появилась Клаудия и, распахнув дверь перед гостями, сказала:

— Входите, только снимите свои грязные башмаки.

Вера последовала за матросами, продолжая спрашивать:

— Какая беда случилась? Что с Ринальдо? Что с Карло?

— Жив твой дядя, только ранен, — скривился Фабио. — Я вот тоже ранен, но легче. — Он показал на повязку, уже довольно грязную, которой была обмотана его рука выше локтя.

— Хлоя, позаботься о них, дай вина, воды и хлеба, — приказала Клаудия.

Служанка захлопотала вокруг матросов; особенно старалась помочь Фабио, который был недурен собой и пользовался успехом у женского пола. Пока она меняла ему повязку, Габриэле, напившись вина, слегка приободрился и принялся рассказывать:

— Мы уже возвращались из Трапезунда с ценным грузом на борту, когда Ринальдо заметил корабль Ихсана — того самого турецкого пирата, за которым он охотился много лет...

— Это тот, который погубил нашу семью! — воскликнула Вера, подавшись вперед и сверкая глазами.

— Да, только нападать на него было некстати, когда на нашем корабле имелся дорогой товар, — хмуро заметил Габриэле. — Но разве капитана Ринальдо остановишь! Он велел атаковать турка. А Ихсан, видно, был уверен в себе — даже не стал от нас убегать, хотя корабли находились ближе к таврийскому берегу. На турецкой галере оказалась бомбарда — уж не знаю, где они ее раздобыли. Впрочем, она успела сделать только один выстрел, который не нанес нам ущерба. Зато потом, когда корабли сблизились и мы уже приготовили абордажные крючья, турки пустили в нас несколько зажженных стрел. И пока мы вели бой на палубе турецкой галеры, на «Веронике» вспыхнул пожар, и у нас уже не было возможности его потушить. Ринальдо заботил только поединок с Ихсаном, которого он все-таки убил, хотя и сам был тяжело ранен. Но командование турецким кораблем тут же взял на себя брат Ихсана. Неизвестно, чем бы закончился бой, особенно после того, как раненый Ринальдо упал, если бы Карло не догадался выпустить из трюма галеры невольников, которых пираты везли на продажу. Освобожденные пленники и помогли нам одолеть турок. Но наш корабль сгорел, и нам пришлось оставить его, чтобы пожар не перебросился на турецкую галеру, куда все мы перешли. На ней-то и доплыли до таврийского берега. Зато с Ихсаном и его разбойниками Ринальдо наконец покончил.

— А ценный груз, значит, пропал? — вскрикнула Клаудия, хлопнув себя по коленям. — Как же глупо поступил Ринальдо! Погнался за турком, словно сумасшедший мальчишка! Безумец!

Она встала и нервно зашагала по комнате. Женщина была так сердита, что даже оттолкнула ногой свою любимую собаку, и та, взвизгнув, отбежала прочь.

— Ты только о товарах и думаешь?! — набросилась на Клаудию Вера. — А то, что Ринальдо ранен, что он в опасности — это тебя не волнует?

— Ранен... но ведь он ранен не очень серьезно? — опомнившись, спросила Клаудия.

— Серьезно ранен. Когда мы с Фабио отплывали, он был в горячке, — хмуро ответил Габриэле. — Нам пришлось бросить якорь в маленькой бухточке возле мыса Ай-Тодор.

— А кто его лечит? — забеспокоилась Вера. — Карло?

— Да. И Гоффо тоже разбирается в снадобьях.

— Этого недостаточно! — воскликнула девушка и тут же решила: — За Ринальдо нужен уход, за другими ранеными тоже. Я должна немедленно ехать туда! А ты со мной поедешь, Клаудия?

— Но... — замялась любовница Ринальдо, растерянно оглядываясь по сторонам. — Я не думаю, что это будет правильно. Да и на чем мы поедем? По правде сказать, я никогда на кораблях не плавала и боюсь моря...

Ее поддержал Фабио, которому Хлоя уже сменила повязку:

— Ринальдо только рассердится, если вы к нему приплывете. Да и кто в Монкастро возьмет вас на корабль, женщины?

— Я знаю кто! — тут же нашлась Вера. — Невена говорила, что ее племянник Стефан завтра отплывает в Кафу. Значит, его путь будет проходить мимо мыса Ай-Тодор.

— Так это просто удача! — оживился Габриэле. — Ведь Карло прислал нас сюда не только затем, чтобы сообщить о случившемся, но и чтобы как можно быстрей привезти помощь. Галера, которую мы захватили, после боя нуждается в починке, нужны канаты, кожа для снастей, смола, да и много чего еще. Также требуется продовольствие, ведь все наши запасы остались на сгоревшей «Веронике». А сидеть в бухточке возле мыса нам придется еще долго, пока раненых поставим на ноги и починим корабль. Мы с Фабио добрались сюда на рыбацкой барке, едва дотянули до лимана. Нам велено было взять денег у Клаудии, найти попутный корабль и привезти на нем хотя бы самое необходимое. Остальное уже купим там, на месте.

— Денег? — Клаудия нахмурилась. — Я, конечно, дам вам денег, но где у меня уверенность, что вы их довезете?

— А то, что я буду их спутницей, тебя не убеждает? — вспылила Вера. — Или ты думаешь, что я тоже могу деньги пропить и проиграть? В конце концов, деньги и драгоценности ты получила от Ринальдо, значит, обязана отдать все, что нужно, если настала трудная минута. Сейчас главное — чтобы дядя выздоровел, а уже после он будет думать об остальном.

— Он уже показал, как думает о будущем, пожертвовав состоянием ради глупой мести, — проворчала Клаудия.

— Не тебе судить об этом! — воскликнула Вера. — Ринальдо поклялся отомстить тому, кто сломал его и мою жизнь, и он бы потерял к себе уважение, если бы не выполнил клятвы! Не забывай, что он дворянин, человек чести!

— Честный корсар, — хмыкнула Клаудия. — Но, должна сказать, что денег у меня не так много, как вы думаете. Недавно мне пришлось дать большой куш консульскому чиновнику, который утверждал, что Ринальдо ограбил его знакомого купца.

— И чем же ты откупилась от чиновника? — с язвительной насмешкой спросила Вера. — Уж не моим ли жемчужным ожерельем, взамен которого ты отдала мне подделку?

— Что?! — возмущенно вскрикнула Клаудия. — Да я не прикасалась к твоей шкатулке! А штраф отдала из тех денег, которые Ринальдо оставил мне! А иначе чиновник грозился отобрать у нас участок земли!

— Довольно вам ссориться, не время, — вмешался Габриэле. — Ты, Клаудия, будешь объяснять все свои расходы Ринальдо, а пока дай нам столько, чтобы хватило на необходимые покупки.

— И немедленно! — добавила Вера. — Нам сейчас же надо бежать в гавань и договариваться со Стефаном.

— Прямо сейчас? — поморщившись, спросил Фабио. — Я не могу, у меня рана болит. Да и, потом, мы еще не пришли в себя с дороги, ведь правда, Габриэле?

Вера метнула в сторону Фабио хмурый взгляд, потом выжидательно посмотрела на Габриэле. Но, к ее удивлению и облегчению, весельчак ответил вполне серьезно:

— Если мы будем долго приходить в себя, то, боюсь, останемся ни с чем. Вероника права: надо спешить. Чем раньше успеем, тем лучше. А твоя рана не так уж тяжела.

— Но она воспаляется, а это опасно! — возразил Фабио, и его тут же поддержала заботливая Хлоя.

— Ладно, пусть остается, обойдемся без него, — решила Вера. — Главное — поскорей договориться со Стефаном, пока он не уплыл.

Клаудия принесла кошель, который Вера буквально выхватила у нее из рук, заявив напоследок:

— По-моему, Ринальдо заслуживает более любящей и преданной подруги, чем ты.

За спиной она услышала глухое ворчание Клаудии:

— Наглая девчонка, чертово отродье...

Но Вере некогда было вступать в пререкания, и она, не останавливаясь, направилась вперед, увлекая за собой Габриэле.

По дороге к пристани девушка наконец догадалась спросить, как здоровье Карло, не ранен ли он в бою, и, получив ответ, что не ранен, вздохнула с облегчением: значит, можно быть спокойной за дядю, верный помощник о нем позаботится.

Также Вера вспомнила слова Федерико о корсарах, прозвучавшие с явной угрозой, и высказала опасение, как бы консул не начал преследовать судовладельцев, подозреваемых в корсарстве.

Габриэле даже рассмеялся:

— Откуда в твоей юной голове такие серьезные мысли, Грозовая Туча? Могу тебя успокоить: консул Монкастро не так силен и влиятелен, как хочет показать. Ведь город хотя и управляется генуэзцами, но находится на землях Молдавского княжества, так что за пределами крепости власть консула невелика. А с местными купцами наш капитан хорошо ладит.

Успокоившись на этот счет, Вера вскоре перестала даже думать о дерзком юнце Федерико.

Корабль, на котором Стефан собирался в торговое плавание, не принадлежал ему; он арендовал его у генуэзского судовладельца. Это была галера, настолько похожая на «Веронику», что у девушки при взгляде на нее невольно защемило сердце: ведь гибель парусной тезки казалась ей горька почти как потеря близкого человека.

Стефан, руководивший погрузкой корабля, удивленно оглянулся на Веру и Габриэле, которые окликнули его еще издали. Как и тетушка Невена, он был неулыбчив, но добродушен, и, с сочувствием выслушав весть о несчастье, постигшем Ринальдо, не колеблясь, согласился помочь. Однако, когда Вера заявила, что тоже собирается в плавание, он решительно отклонил ее просьбу:

— Негоже одинокой девушке находиться на корабле. Я не твой дядя и не хочу за тебя отвечать. Лучше оставайся дома. Ринальдо и Карло меня не поблагодарят, если привезу тебя в бухту Ай-Тодора. Место там небезопасное.

Но Вера не хотела слушать его возражений. Она просто не воспринимала отказа, считая его чем-то нелепым и невозможным. Вначале девушка настаивала на своем спокойно, потом перешла на крик и топанье ногами. Матросы и грузчики уже стали посматривать на нее с усмешкой, а один что-то выкрикнул на валашском наречии, и Стефан хмуро ему ответил. Но Вере и дела не было до того, как ее поведение выглядит со стороны.

В конце концов Стефан, знающий своевольный нрав девушки, усталым голосом произнес:

— Хорошо, так и быть, я возьму тебя на корабль. Но только после того, как ты предупредишь тетушку Невену и она соберет тебя в дорогу. И помни: мы отплываем завтра на рассвете. Если опоздаешь — ждать не будем.

— Да я... да я еще сегодня прибегу! — воскликнула Вера. — И заночую на корабле, мне не привыкать. Ведь эта галера — точно как наша сгоревшая «Вероника».

— «Вероника»... — вздохнул Стефан. — Одна «Вероника» сгорела, другая появится. Небось, Ринальдо все свои корабли будет называть этим именем.

— Ну, я лечу собираться, мне еще и лекарствами для дяди надо запастись! — сказала Вера и повернулась к Габриэле: — А ты, весельчак, купи все, что нужно для починки корабля.

— Об этом не беспокойся, — пообещал Габриэле, и Вера успела заметить, как он переглянулся со Стефаном.

Впрочем, девушке было все равно, что о ней скажут и подумают; сейчас главным было поскорее добраться туда, где в ее помощи нуждается единственный на свете родной ей человек. Она вдруг остро ощутила свою незащищенность, свое одиночество в этом жестоком мире, где лишь Ринальдо всегда был ее надежной опорой. Правда, был еще Карло, не связанный с ней родством, но верный друг ее и дяди. Она вспомнила слова Карло о том, что ей, как и всякой девушке, нужен муж, который будет спутником жизни и защитой. Вера невольно вздохнула при мысли о прерванном знакомстве с Федерико и о несостоявшейся мечте стать королевой мая.

Вернувшись домой, она с удивлением обнаружила, что Невене уже все известно и о ранении Ринальдо, и о намерении Веры самолично отправиться к дяде. На вопрос, кто же ей сообщил, болгарка лишь скупо улыбалась и отвечала, что, дескать, слухами земля полнится. Вера решила, что тетушке Не- вене обо всем донесла болтливая Хлоя.

— Неважно, кто мне сообщил, важно, что я тебя в это плавание не отпускаю, — заявила Невена. — Девушке не место на корабле, среди матросов.

— Но я ведь уже плавала на корабле, и не раз! — возразила Вера.

— Тогда Ринальдо все решал: он твой дядя и за тебя отвечает. А сейчас Ринальдо ранен, без памяти, и я не могу отпустить тебя одну.

— Ты говоришь совсем как Стефан! Но даже его я убедила взять меня на корабль, так неужто ты сможешь меня остановить? Пойми, я нужна дяде, я буду за ним ухаживать, лечить его! Да я попросту не смогу оставаться здесь, на месте, и ничего не делать! Я с ума сойду от тревоги!

В конце концов Невена сдалась, побежденная напором своей юной воспитанницы. Вера принялась поспешно складывать в дорожную сумку травы, бальзамы, полотно для перевязки, а Невена тем временем собрала ей в дорогу еды.

Закончив приготовления, Вера переоделась в куртку и штаны, а волосы закрутила в узел и спрятала под капюшон.

Невена так и ахнула, увидев превращение девушки в мальчика:

— Да разве ж это по-христиански — носить штаны? Ты ж не татарка и не сарацинка какая-нибудь!

— В штанах удобней путешествовать! Я всегда так одеваюсь на корабле.

— Не нравится мне все это, — поджала губы Невена. — И отпускать тебя не хочу на ночь глядя. Богом прошу: переночуй все-таки дома, а утром пойдешь на пристань.

— Но утром я могу не успеть! Твой племянник меня предупредил, что отплывает рано, на рассвете, и ждать никого не будет.

— А я тебя еще до рассвета разбужу! — поспешно вызвалась Невена.

Однако у девушки не было уверенности, что ее разбудят, и ждать до утра она не согласилась.

— Ну, ладно, — вздохнула Невена, — поезжай, так и быть. Только сперва поешь, голодной я тебя не отпущу. Ты и так весь день где-то бегала, отдохни чуток перед дорогой.

Вера и впрямь почувствовала, что голодна, и с готовностью набросилась на пироги с мясом и сыром, запивая их отваром из сушеных фруктов. После ужина ее слегка разморило, и она не заметила, как несколько минут пробыла в полудреме, откинувшись на спинку скамьи.

Отдаленный удар колокола заставил девушку вздрогнуть и мгновенно очнуться.

— Что это?.. Где это?.. — воскликнула она, вскочив на ноги.

Вечерний свет, проникая в маленькое окошко, скупо освещал комнату. У порога стояла Невена, скрестив руки на груди и чуть заметно улыбаясь.

— Городские ворота закрывают на ночь, — сказала она спокойно. — Так что, дитя, сам Бог велит тебе оставаться дома хотя бы до утра.

Вера тряхнула головой:

— Теперь я понимаю: вы со Стефаном нарочно сговорились! Видно, он прислал к тебе человека предупредить, чтобы ты меня задержала! И зачем я только согласилась ужинать?.. Ты хитрая, Невена: знаешь ведь, что на рассвете я крепко сплю, сама не проснусь, а ты меня уж точно не разбудишь! Еще и маковым отваром напоишь, да?

Болгарка слушала упреки молча, с бесстрастным видом, и это окончательно убедило девушку в том, что хитрость Невены и Стефана удалась.

— Ну, так вот, я все равно попаду на корабль уже сегодня! — заявила Вера, топнув ногой. — Ворота закрыты, но я знаю другой путь!

Из крепости Монкастро к берегу был подземный ход, проложенный генуэзцами еще во времена Ногая. Этим заброшенным ходом уже давно не пользовались, но Вера узнала о нем еще в детстве: подсмотрела, как местные мальчишки, играя, прятались в подземелье, и однажды сама его обследовала, выйдя из города на берег.

— Ты знаешь другой ход? — забеспокоилась Невена. — Уж не о старом ли подземелье ты говоришь?

— Именно о нем! — торжествующе заявила Вера. — Я хорошо знаю этот подземный ход, и ты меня не остановишь!

— Но там темно, опасно... там разбойники ютятся, — растерялась болгарка.

— Да никого там нет! Разве что пара малолетних сорванцов, так они мне не страшны! И потом, этот ход совсем короткий, я даже испугаться не успею!

— Ну что мне с тобой делать! — всплеснула руками Невена. — И все же я тебя одну не отпущу.

— Пойдешь со мной в подземелье? Нет, тетушка, этого я тебе делать не советую! Там очень низко, надо идти согнувшись, а у тебя больная спина.

— Но я хоть проведу тебя, постою возле входа.

Скоро две женщины, крадучись, пробрались к прибрежному участку городской стены, где среди обломков старой кладки и зарослей орешника Вера отыскала прикрытую сухими ветками плиту, отодвинув которую можно было проникнуть в подземный ход. Здесь Вера распрощалась со своей наставницей, которая даже слегка всплакнула:

— А я-то думала, повеселимся с тобой на празднике королевы мая. Я и платье твое почти закончила...

— Ничего, тетушка, платье мне еще пригодится для других праздников, — бодрым голосом сказала Вера. — Не грусти, мы ведь ненадолго расстаемся. Как только Ринальдо окрепнет — сразу же вернемся в город.

Взяв фонарь, девушка низко пригнулась и юркнула в узкую расщелину входа.

Невена перекрестила ее вслед и постояла, вглядываясь в глубину туннеля, пока отсвет от фонаря Веры не исчез. Не услышав и не увидев ничего подозрительного, женщина немного успокоилась и побрела по темной улице домой.

А Вера, выбравшись из подземного хода и отряхнувшись от пыли, заспешила к пристани, заранее предвкушая, как удивится Стефан при ее появлении.

Глава вторая

Окружающий мир вдруг стал появляться вначале проблесками, а затем все отчетливей. Ринальдо увидел над собой потемневшие от копоти балки потолка, край голубого неба в окошке, потом в проеме полуоткрытой двери заколыхалась зеленая листва, сквозь которую просвечивало солнце. После изматывающих горячечных видений эта спокойная земная явь словно проливала бальзам на его душу.

«Я жив! Я жив!» — осознал он с внутренним ликованием. И тут же услышал рядом знакомый голос:

— Ну вот, наконец-то ты смотришь на мир осмысленным взглядом. И, кажется, даже пытаешься улыбнуться.

Карло склонился над раненым и помог ему выпить из деревянной чашки травяного отвара. Сделав несколько глотков, Ринальдо смог заговорить:

— Где это я валяюсь? В какой-то хижине?

— Да уж не во дворце, — усмехнулся Карло, присев на край лежанки. — И, боюсь, дворец теперь ты не скоро построишь. Но зато не отказал себе в удовольствии расправиться со своим злейшим врагом.

— Да... Ихсана я послал прямо в ад. — По лицу Ринальдо скользнула довольная улыбка. — Я должен был это сделать.

— Но при этом ты лишился корабля вместе с грузом, на который так рассчитывал. Правда, взамен мы приобрели галеру Ихсана, которую, если подлатать, можно вполне использовать для новых плаваний. На ней-то мы сюда и доплыли. Помнишь?

— Смутно... Как это меня угораздило так пораниться? — Он сдвинул вниз овечью шкуру, которой был укутан по шею, и оглядел повязки на своей груди.

— Неудивительно, приятель, ты ведь сражался, как лев. Не думал о защите, а лишь о нападении. Правду сказать, рана у тебя оказалась опасная. Но, слава Богу, горячка прошла, значит, теперь ты выкарабкаешься.

— Мы в Таврике?

— Конечно. В бухте у мыса Ай-Тодор.

— А где все наши? Где другие раненые?

— Матросы сейчас на берегу, чинят корабль, а некоторые пошли в горы охотиться. Здоровые и те, кто был легко ранен, ночуют в палатке и на корабле. А здесь, в доме, кроме тебя лежало еще двое тяжело раненных, но один умер, а другой уже поправляется и сейчас побрел к морю радоваться солнышку.

— А эта хижина... — Ринальдо осмотрелся вокруг, хотя глаза болели от движения зрачками. — Она была здесь раньше?

— Ну, конечно, не мы же ее построили! Кстати, это не хижина, а дом, сложенный из камня, хотя и основательно обветшалый. По-моему, он сохранился еще с древних времен. Конечно, пришлось его подлатать. Хорошо, что хоть кирпичи и черепицу можно было взять недалеко — в развалинах римской крепости. А на восточной стороне мыса еще сохранились колонны монастыря святого Феодора Тирона. Его когда-то построили греки-иконопочитатели, бежавшие в Таврику от преследований. От них-то и пошло название Ай-Тодор. Но римская крепость Харакс, конечно, древнее. Жаль, что от нее остались одни развалины.

— Крепость Харакс... так вот возле какой древности мы оказались! — улыбнулся Ринальдо, которого сейчас, когда он понял, что жив, радовало буквально все.

— Ну, это еще не самое древнее сооружение в окрестностях. Если пройти чуть на запад, то можно набрести и на таврские дольмены[23]. Однако что нам думать о древностях, у нас хватает нынешних забот. Спастись-то мы спаслись, хоть и не все, а вот добычу потеряли. Люди недовольны. Я еле сдерживал двух обозленных, которые хотели поднять бунт и взять на себя командование кораблем.

— И кто это? — Ринальдо попытался приподняться, но тут же, глухо застонав от боли и слабости, снова рухнул на постель.

— Неважно кто, лежи. Они уже нас покинули. Но за ними ушли еще двое.

— Итак, четверо... А в бою мы потеряли... сколько?

— Лучше не занимайся подсчетом, — поморщился Карло. — Но скажу тебе в утешение, что к нам присоединилось несколько человек из тех пленников, которых мы освободили на турецкой галере. Однако если мы здесь надолго застрянем, то, боюсь, люди разбредутся кто куда в поисках пропитания. Еда уже на исходе, да и материалов для починки судна не хватает. Я послал Фабио и Габриэле в Монкастро, чтобы привезли самое необходимое или хотя бы взяли денег у Клаудии, а уж мы сделаем закупки в ближайшем городке.

— Не нравится мне, что ты послал людей в Монкастро, лучше бы без этого обойтись, — нахмурился Ринальдо. — Зачем волновать женщин? Особенно Веронику...

— Ну, Вера-то как раз не только огорчится, но и обрадуется, что уничтожен погубитель ее семьи. — Карло невесело усмехнулся. — Она ведь свято верит, что является отпрыском знатного генуэзско-флорентийского семейства.

Ринальдо не понравилась ирония в словах друга, и он, сердито дернувшись, заявил:

— Черт возьми, но так оно и есть! Так должно быть! Я сам давно поверил, что эта девочка — родное мне существо, и никто не должен в этом усомниться!

— Но с таким дядюшкой ее судьба всегда будет висеть на волоске. — Карло внимательным и серьезным взглядом посмотрел в лихорадочно блестевшие глаза Ринальдо. — Ты не думаешь, что зря пошел на этот обман тогда, десять лет назад? Надо было искать родителей девочки, надо было саму Веру показать какому-нибудь знахарю, чтобы вернул ей память. Наверняка она родом из богатой семьи, и с настоящими родителями ее жизнь была бы куда спокойней и благополучней, чем с таким ненадежным опекуном, как ты.

— Но в чем ты меня упрекаешь? — вспылил Ринальдо. — Разве мы не обыскали побережье от Солдайи до Брозони, где этот пес Элизео мог ее похитить? А память у нее отшибло намертво, и чем старше она становилась, тем труднее было возродить в ней воспоминания о раннем детстве. И не говори мне, что я плохой опекун для Вероники. Клянусь жизнью, я еще сделаю ее богатой и счастливой! Она ни в чем не будет нуждаться!

— Дай-то Бог, — вздохнул Карло. — Но, может быть, ты зря скрываешь от девушки правду? Может, лучше ей сказать? Вдруг она сама захочет отыскать свою настоящую семью? Ведь этот медальон при ней — может, это ключ к разгадке? Вера уже достаточно взрослая и все поймет...

— Да как тебе такое в голову пришло?! — гневно прервал его Ринальдо. — Ты ни за что не скажешь Вере, кто я, если ты мне не враг! Я не хочу, чтобы она считала меня лжецом, это может ранить ей душу, и Вероника навсегда разуверится в людях!

— Не кричи, тебя могут услышать, и тогда эту тайну будет знать еще кто-нибудь кроме нас двоих, — спокойно сказал Карло и, подойдя к двери, выглянул наружу. — Ого! Кажется, сюда прибыли гости!

Дом находился на возвышенности, откуда хорошо просматривалась бухта, где сейчас покачивалось на волнах вновь прибывшее судно, в котором Карло без труда узнал галеру Стефана. От берега по выбитым в скалах ступеням поднималось вверх несколько человек. Габриэле и Стефана Карло разглядел еще издали, остальные были матросы, нагруженные тюками. А впереди всех мелькала высокая стройная фигурка в штанах и куртке с капюшоном. Порыв ветра откинул капюшон на плечи и растрепал закрученные узлом волосы.

— Клянусь головой, сюда прибыла наша Грозовая Туча! — воскликнул Карло, обернувшись к раненому другу. — Малютка Вероника приехала ухаживать за своим дядюшкой!

— Что?.. — Ринальдо приподнялся, опершись на локоть. — Но это же просто безумие! Почему Невена ее отпустила, а Стефан взял на корабль?

— Как будто ты не знаешь упрямства этой юной фурии! — усмехнулся Карло. — Если она что-то задумала — ее никто не остановит!

Через минуту Вера уже ворвалась в дом и, кинувшись к Ринальдо, обняла его с радостным восклицанием:

— Слава Богу, дядя, ты жив, ты выздоравливаешь!

— А тебе сказали, что я уже на краю могилы? — пытался шутить Ринальдо. — Нет, меня не так-то просто туда загнать.

— Наверное, почувствовав твое приближение, он сегодня очнулся после лихорадки, — объявил Карло.

Тут только Вера заметила присутствие верного друга и, оглянувшись на него, воскликнула:

— Какой ты молодец, Карло, что спас моего дядю! Теперь мы вместе будем ухаживать за ним. — Она потрогала влажный лоб Ринальдо и сокрушенно покачала головой: — Жар еще не прошел, несмотря на испарину. Но я привезла с собой лекарства от самого фра Агостино, монастырского лекаря. Среди них есть бальзам, который исцеляет даже гнойные раны.

Ее торопливая речь была прервана появлением новых лиц. Стефан, Габриэле, а вслед за ними Тьери и Гоффо вошли в дом, улыбаясь при виде очнувшегося Ринальдо.

— А я знал, что капитан не будет долго валяться в бреду! — воскликнул Габриэле. — Не такая у него натура! А теперь так и вовсе пойдет на поправку, ведь мы привезли из Монкастро жирных кур, которых разводит Клаудия. Говорят, куриный бульон лучше всего помогает восстанавливать силы. Так что скоро наш мессер Ринальдо радостно закукарекает!

— Ты молодец, весельчак, что быстро вернулся, — похлопал его по плечу Тьери. — Мы даже не ожидали от тебя такой исполнительности, больше надеялись на Фабио.

— А вышло наоборот! — засмеялся Габриэле. — Красавчик Фабио со своей царапиной слег в заботливые объятия молодой служанки, а я поспешил к нашим раненым сорвиголовам!

— Нам повезло, что корабль Стефана уже приготовился к отплытию в Кафу, — вставила Вера. — Спасибо Стефану, что взял нас с Габриэле и с нашим грузом.

— Да разве ж я мог отказать старым друзьям и бойкой малышке Вере? — развел руками Стефан. — И как славно, что к нашему приезду Ринальдо очнулся!

— Это мы с Карло лечили капитана! — с гордостью заявил толстяк Гоффо, хлопнув себя в грудь. — Я ведь разбираюсь в целебных растениях.

После нескольких минут всеобщего шумного разговора Карло заметил, что Ринальдо слегка побледнел и тяжело дышит. Это было признаком того, что больному пора отдохнуть, и Карло тут же велел всем выйти. В доме остался только Стефан, которому некогда было надолго задерживаться в бухте Ай-Тодора, и потому он хотел перед отплытием немного побеседовать с Ринальдо. Вера тоже осталась, но не принимала участия в разговоре, тихо сидела в углу, никому не мешая, а только слушала и смотрела на собеседников.

Стефан рассказал, что везет в Кафу зерно из Молдавии и Валахии, а из Кафы вывезет на продажу в Польшу и Германию меха, добытые в русских землях и доставленные кафинским перекупщикам через Тану. В последние годы добыча зерна и пушнины упала, отчего возросла конкуренция между купцами, и Стефану даже пришлось — не без помощи Ринальдо — припугнуть одного генуэзца, пытавшегося перехватить его торговые связи в факториях.

Ринальдо давно не был в Кафе и теперь с интересом слушал разговоры Стефана о том, что город уже опомнился после Тохтамышевых и Тимуровых набегов и жизнь в нем возвращается в привычное русло.

— Кафа и не такое переживала, но каждый раз возрождается, как Феникс из пепла, — заметил Карло.

Ринальдо даже загрустил при воспоминании о шумном приморском городе, самом величественном в Таврике, «второй Генуе» на краю другого мира. Когда-то в этом городе он мечтал о славе, богатстве и высоком положении, но судьба распорядилась так, что Кафа не стала началом его восхождения к новой жизни, а, напротив, оказалась закрыта для него на долгие годы. После истории с неудачным побегом Яунисио Ринальдо вынужден был обходить стороной главный генуэзский город Таврики. Бросив взгляд на сидевшую в уголке Веру, он вдруг понял, что был таким осторожным из-за нее, не имея права рисковать своей жизнью и свободой и оставлять без защиты это юное создание, ставшее для него родным.

А Вера слушала разговоры о Кафе, и у нее порой возникало странное ощущение, словно этот город, в котором она никогда не была, как-то связан с ее детством. Закрывая глаза, она представляла его высокие неприступные башни, купола храмов, широкий залив с множеством кораблей. Кажется, она видела все это в одном из своих полузабытых сновидений...

Встретившись глазами с Ринальдо, девушка улыбнулась и спросила:

— Мы ведь тоже когда-нибудь поедем в Кафу?

— Конечно, — пообещал Ринальдо. — Непременно побываем и в Кафе, и в Константинополе. Я хочу, чтобы ты посмотрела большие города. А если наши дела пойдут успешно, то поедем в Венецию или Геную.

— Как бы я хотела везде побывать, посмотреть мир! — всплеснула руками Вера. — Только ты поскорей выздоравливай, дядя.

— Уж он постарается, — усмехнулся Карло, бросив пристальный взгляд на девушку.

Вскоре Стефан ушел, а Вера принялась располагаться с дороги. Она занавесила покрывалом часть помещения с лежанкой и скамьей, отделив таким образом для себя угол, в который поставила сумку со своими вещами. Затем взялась выкладывать на стол перед постелью Ринальдо мешочки с травами и баночки с бальзамами.

— Ну, кажется, жизнь в этой скромной хижине скоро начнет бурлить, — пошутил раненый.

— Хоть мы и потеснимся, зато почувствуем женскую руку, которая наведет уют в корсарском вертепе, — в тон ему добавил Карло и тут же спросил у Веры: — Ты ведь уже превратилась из маленькой пиратки во взрослую синьорину?

Она весело откликнулась:

— После твоих советов, Карло, я старалась быть похожей на других девушек. Даже попросила Невену сшить мне платье к празднику королевы мая. Из того белого атласа, что привез Ринальдо в прошлом году.

Ринальдо и Карло переглянулись и одновременно подумали о том, что девушка и правда за это время как-то неуловимо изменилась, стала более женственной.

К вечеру Ринальдо стало хуже — возможно, виной тому было возбуждение от встреч и разговоров, но только вдруг возобновилась лихорадка, хотя и в более легкой форме, без бреда.

Пришел Гоффо с миской куриного бульона и, увидев состояние капитана, заметил, что лечение сухими травами не так действенно, как свежими, которые можно найти в окрестностях.

Вера тут же вызвалась идти на поиски целебных растений, но Гоффо и Карло пояснили, что вечером, в сумерках, это делать бесполезно, лучше начать с утра.

До полуночи Вера и Карло поочередно дежурили возле Ринальдо, клали ему на лоб повязки, смоченные в воде с уксусом, поили бульоном и отваром липы. Наконец, жар уменьшился, лихорадка отпустила, и раненый уснул.

Крепко уснула и Вера, измученная дорогой и волнениями. Утром ее разбудили громкие мужские голоса. Выглянув из-за занавески, она увидела у постели Ринальдо Тьери и еще одного матроса, которые рассказывали капитану, как идет починка корабля.

Девушке даже стало неловко, что так долго спала, пропустив рассветные часы и позволив беспокоить дядю до того, как она сама позаботится о нем и удостоверится, что ему стало лучше. Вера мысленно пообещала сама себе, что станет в этом временном жилище настоящей хозяйкой, пока Ринальдо не выздоровеет.

Хоть раненому и стало лучше, но пришедший вслед за матросами Гоффо заметил, что это скорее всего лишь временное облегчение, характерное для утренних часов, а вечером лихорадка может возобновиться. Ринальдо тут же запротестовал, уверяя, что уже почти здоров, однако Вера разделяла опасения Гоффо и сразу вспомнила о своих намерениях пойти в горы за лечебными растениями. Противиться ее напору было трудно, и Карло вначале согласился отпустить девушку вдвоем с Гоффо, но потом решил и сам пойти их сопровождать.

Оставив заметно взбодрившегося Ринальдо на попечение Тьери, Вера с двумя своими спутниками отправилась искать целительные дары природы.

Вечером девушка толком не разглядела окружающие домик места, теперь же ей все было интересно и ново. Дорога проходила мимо римской стены с руинами двух башен, мимо полуразрушенного маяка на самой высокой точке прибрежного холма. Карло пояснил, что именно ради этого маяка римляне когда-то и построили здесь крепость, дабы оказывать помощь потерпевшим бедствие судам и не допускать грабежей со стороны местных варваров.

— Здесь был римский храм с алтарем Юпитера, были даже бани и бассейн, — рассказывал Карло, шагая вдоль стены из огромных камней, в древнюю кладку которых вцеплялись корнями вековые можжевелы. — Пол в термах был выложен кирпичом, под полом пролегали глиняные трубы, и по ним подавался горячий воздух. Вода поступала по водопроводу из горных источников. И все это много веков назад построили здесь, далеко от своей родины, римляне. Ты ведь знаешь, кто такие древние римляне, Вера?

— Да. — Она вспомнила, что ей рассказывали о римлянах и греках Ринальдо и падре Доменико. — Это предки нынешних итальянцев. Значит, и мои тоже.

— Ну, примерно так, — усмехнулся Карло и помог ей спуститься по обломанным ступеням каменной лестницы вниз, где на дне древнего бассейна еще сохранились остатки римской мозаики, а на стенах виднелись полустертые временем надписи, на которые он указал девушке: — Сможешь прочесть эти латинские буквы?

Карло смотрел на нее, улыбаясь, а Вера недовольно поджала губы. Она так и не научилась толком читать, и ей не нравилось, когда ее пытались в этом уличить.

— Сам черт не разберет, что написано на этих выщербленных камнях, — сказала она хмуро. — Да и не время сейчас разглядывать древности. Если тебе, Карло, интересно, то и оставайся в этих развалинах, а мы с Гоффо пойдем искать целебные травы.

Она легко взбежала по обломкам лестницы, не воспользовавшись помощью Карло, который проворчал, поднимаясь следом:

— Боюсь, что мои советы не пошли тебе впрок.

Вера стремительно зашагала впереди своих спутников — высокая, тоненькая, в ладно сидевшем на ней мужском костюме: узкие штаны заправлены в короткие мягкие сапожки, куртка перетянута в талии кожаным ремнем с пряжкой, капюшон откинут на плечи. Свои буйные волосы девушка перехватила обручем и небрежно заплела сзади в косу. Проследовав немного вперед, она вдруг сообразила, что не знает, куда идти дальше, и оглянулась:

— Эй, Гоффо, показывай дорогу!

Кок отозвался, слегка запыхавшись:

— А ты не лети, как стрела, если не знаешь дороги.

Вера замедлила шаг, пропуская вперед своих спутников. Скоро все трое поднимались вверх по тропинке, огибающей склон лесистой горы. До сих пор Вере не приходилось бывать в таврийском лесу, и теперь, когда аромат весенних деревьев и трав, смешанный с запахом моря, кружил ей голову, девушке казалось, что в этом благодатном краю одна лишь красота природы способна исцелить тело и душу.

Между тем ее спутники занялись сбором лечебных растений, и Вера, наблюдая за ними, открывала для себя много нового.

Среди дубов, сосен и можжевельника стали попадаться фисташковые деревья, с которых Гоффо собирал смолу, полезную для заживления ран. Вокруг зарослей барбариса гудели пчелы, привлеченные сладковатым запахом его цветков, а Гоффо обрывал листья этого кустарника, отвар из которых обладал кровоочистительным и противолихорадочным действием. На луговинах обильно цвела ромашка, покачивались на ветерке корзиночки бессмертника и белые щитки тысячелистника, который Карло назвал солдатской травой, потому что он хорошо заживляет свежие и гноящиеся раны и останавливает кровь. На одной из полянок рос кипрей, пух которого Гоффо использовал вместо корпии. Вера старательно все запоминала, решив непременно научиться искусству врачевания.

Постепенно путники дошли до источника ключевой воды, спрятанного в корнях крупной сосны. Запах хвои и смолистой коры приятно освежал после нелегкого подъема вверх. Впрочем, Вера, хоть и не была привычна к горным тропам, нисколько не устала. После степной местности вокруг Монкастро таврийские скалы и леса казались ей необыкновенным чудом. Если бы не забота о здоровье Ринальдо, девушка бродила бы среди этих красот до самого вечера.

Пока тучный Гоффо, запыхавшись, уселся отдохнуть на ствол поваленного дерева, а Карло собирал живицу с сосновых стволов, Вера решила немного прогуляться по окрестностям.

Она прошла через сосновый бор и, спустившись по каменным уступам вниз, увидела перед собой довольно обширную поляну, поросшую папоротником и мелкими кустами шиповника. Посреди этой поляны возвышалось сооружение из больших каменных плит, две из которых были поставлены на ребро, а третья, горизонтальная, лежала сверху. Осколки плит, разбросанные рядом, свидетельствовали о том, что когда-то у каменного ящика могла быть и еще одна стена. А чуть поодаль, в тени окружавших поляну сосен, возвышалось несколько вертикально поставленных камней.

Вера сразу поняла, что эти странные сооружения созданы не природой, а руками человека, но кто и зачем притащил сюда эти глыбы? Она остановилась, задумавшись.

Внезапно за ее спиной раздались шаги, а вслед за ними — голос Карло, который словно ответил на немой вопрос девушки:

— Это дольмены, древнее чудо. Говорят, их поставили здесь тавры. А для чего? Никто не знает. Некоторые думают, что в эти каменные ящики они складывали своих покойников. Но я так не считаю. Если живые варвары обитали в землянках, то с чего бы они так надрывались, таская огромные камни для мертвецов? Нет, я уверен, что дольмены — не гробницы, а алтари. Они хранят какие-то тайны древних жрецов и, возможно, обладают магической силой.

На поляну спустился Гоффо с мешком трав на плече и откликнулся на последние слова Карло:

— Да, эти каменные ящики обладают силой, они даже лечат многие болезни. Тьери мне рассказывал о дольменах. Он видел их во Франции и Британии, где они гораздо больше наших.

Услышав о целительных свойствах древнего сооружения, Вера сразу же подумала о Ринальдо. Она подошла к каменной глыбе, провела по ней рукой и, повернувшись к мужчинам, спросила:

— А что надо делать, чтобы камень дал человеку свою силу? Просто постоять рядом и о чем-то попросить?

— Э, нет, — покачал головой Гоффо. — Надо долго сидеть под этой плитой, прикрыв глаза и беспрестанно думая о своем желании. Тогда человек словно погружается в сон, а проснувшись, чувствует себя исцеленным. Но делать это следует ночью, потому что наибольшую силу дольмены могут дать перед восходом солнца.

— Ты тоже этому веришь? — обратилась девушка к Карло.

— И да, и нет, — пожал он плечами. — Когда-то я пытался встретить зарю возле дольмена, но никакой новой силы в себе не почувствовал. Правда, увидел странный сон — может, это было послание из прошлого, не знаю.

— Какой сон, о чем? — полюбопытствовала Вера.

— Да я уже забыл, это было давно, — махнул рукой Карло. — Пора возвращаться, мы слишком долго бродим.

Они двинулись в обратный путь. Карло и Гоффо негромко переговаривались между собой, но Вера к ним не прислушивалась, а шла позади, то и дело незаметно оглядываясь, чтобы лучше запомнить дорогу к укромной поляне с таинственными сооружениями. Она почему-то сразу поверила в загадочную силу древнего алтаря и теперь у нее из головы не шла мысль о том, что эта сила может помочь ее дяде.

К вечеру девушка уже твердо решила, что попросит у магических камней не только скорейшего выздоровления Ринальдо, но и счастья для него, и возвращения всего, что он утратил. Бойкая и насмешливая с виду, Вера была еще очень ребячлива в душе и верила волшебным сказкам.

Между тем самочувствие раненого заметно улучшилось; помогли ли целительные таврийские растения или просто крепкий организм справился с кризисом, но жар прошел, раны почти не болели, и вечером Ринальдо уснул не лихорадочным, а здоровым сном.

Карло сказал, что этой ночью волноваться о раненом уже не надо, и тоже лег спать, пожелав и Вере спокойного сна.

Но девушка только сделала вид, что засыпает, на самом же деле чутко прислушивалась к звукам в доме. Наконец, убедившись по ровному дыханию Ринальдо и Карло, что они спят, она выскользнула из-под одеяла, натянула штаны, куртку и тихонько вышла из дома. Ноги ее в мягких сапожках ступали неслышно, и Вера никого не разбудила. За камнем позади дома Вера заранее приготовила мешок сухой травы, на котором собиралась сидеть до рассвета возле дольмена.

Небо было ясное, и в свете полной луны можно было продвигаться без фонаря. Внизу, под отвесными скалами, тихо плескалось и дышало прохладой море, посеребренное лунной дорожкой. Вера пошла мимо древней стены на северо-запад, потом повернула по тропинке вверх. Скоро ее глаза привыкли к слабому ночному свету, и она уже уверенно ступала по гористой местности, пробираясь к своей цели.

И вот наконец поляна с каменным алтарем. Вера вначале обошла те плиты, что стояли чуть поодаль и, видимо, когда-то составляли круг, потом приблизилась к дольмену и, опустившись на колени, обратилась к неким таинственным силам с просьбой о здоровье и счастье Ринальдо. Легкий ветерок шевелил волосы девушки, остужал ее лицо, разгоряченное после ночной ходьбы среди скал и зарослей. Она прислонилась лбом к плите, которая, как ни странно, не казалась холодной, и замерла на несколько минут.

А потом вдруг заморосил дождик — мелкий, теплый, без грозы, но тем более неожиданный в эту ясную ночь. Вера забралась под каменный навес, подстелив на землю охапку сухой травы. Ей не было холодно и неуютно; напротив, мерное постукивание дождевых капель по каменному своду убаюкивало ее, и девушка не заметила, как погрузилась в дремоту. Причудливые, разрозненные видения мелькали перед ней; из звездной тьмы выплывали чьи-то лица, в ушах звучала отдаленная музыка и звуки голосов.

Она очнулась от этого странного полусна перед рассветом. Небо, еще темное, уже светлело на востоке, пели ранние птицы. Дождь давно перестал моросить, оставив в воздухе влажную свежесть и запах мокрой травы. Вера вспомнила слова Гоффо о том, что воздействие дольменов возрастает перед восходом солнца, и обрадовалась, что смогла вовремя проснуться и попросить магические силы о самом близком ей на свете человеке. Она несколько раз повторила, как заклинание:

— О, древние маги, исцелите Ринальдо, дайте ему счастье и душевный покой, надежных друзей и верную любовь! А еще помогите вернуть знатное имя и богатство, чтобы он перестал быть вечным скитальцем, ловцом удачи, игрушкой переменчивой судьбы! Если он будет счастлив и благополучен, — то и я вместе с ним. Прошу вас, древние силы, помогите мне и моему дяде...

И вдруг ей показалось, что камень под ее рукой потеплел и даже издал какой-то неясный звук. Девушка вначале испугалась, а потом затрепетала от радости, что ее призывы услышаны.

Между тем рассвет становился все заметнее, на востоке уже горела яркая полоска зари, и Вера поняла, что пора возвращаться в дом, пока ее не хватились.

Легкая и радостная от сознания исполненного долга, она поспешила в обратный путь. Капли с мокрой листвы иногда падали ей на голову, но она этого не замечала и даже забыла прикрыть капюшоном свои растрепавшиеся волосы.

Выйдя из зарослей на каменистую тропку, ведущую к морю, Вера вдруг услышала где-то совсем близко странный свист, который явно не мог быть птичьим. Она настороженно оглянулась по сторонам и заметила за кустарниками, под кроной пушистого дуба некое сооружение из веток, напоминающее шалаш. В следующую секунду из-за дубового ствола появился тот, кто свистел, — молодой высокий мужчина в потрепанных кожаных штанах и такой же куртке. Он сделал к Вере несколько шагов, и, когда на его лицо упал свет, девушка разглядела, что незнакомец довольно красив, но заметила также его хищную улыбку и колючий взгляд рысьих глаз. В лохматых черных волосах мужчины застряла хвоя и травинки, что могло свидетельствовать о ночлеге в шалаше или под открытым небом. Он был похож на горного или лесного бродягу, встреча с которым не сулила ничего хорошего. Незнакомец, продолжая так же зловеще улыбаться, снова шагнул к ней, и Вера отступила на шаг. Машинально притронувшись к поясу, она вспомнила, что, отправляясь в ночную вылазку, не взяла нож. Сейчас это испугало девушку, и она уже хотела закричать, но незнакомец ее опередил, приложив ладони ко рту и снова издав характерный протяжный свист. В ту же секунду Вера услышала сзади шорох и, оглянувшись, увидела в трех шагах от себя второго бродягу — сутулого коренастого детину с рябым бородатым лицом. В отличие от первого он был отталкивающе некрасив.

— Эй, вы, не подходите ко мне! — крикнула девушка, заметавшись между ними.

— Отчего же не подходить? — ласково сказал первый, приближаясь к Вере кошачьей походкой хищного зверя, готового к прыжку. — Ты хорошенькая девчонка, хоть и напялила на себя штаны. А мы с Убальдо давненько не тешились женской красотой.

— Прочь от меня, иначе наведу на вас порчу! — попыталась запугать их Вера.

— Ой, как страшно! — хохотнул бородатый детина. — Слышь, красавчик, она изображает из себя колдунью.

— А нам сейчас хоть колдунья подойдет, хоть дьяволица, — осклабился «красавчик». — Уж очень мы изголодались по женскому телу. А тут такая ягодка... Держи ее, Убальдо!

Вера едва успела закричать и метнуться в сторону, как сзади ее схватили грубые лапищи бородача Убальдо. Одной рукой он зажал ей рот, а другой крепко притиснул девушку к себе. Она лягнула его каблуком по ноге и одновременно укусила ему ладонь, и, когда он, зарычав от боли, на мгновение ослабил хватку, громко крикнула:

— Грязные псы, вы за это поплатитесь! Здесь рядом мои друзья!

Разъяренный Убальдо с размаху ударил девушку по лицу и свалил наземь. Тут же рядом очутился «красавчик», который поспешил перетянуть рот Веры какой-то тряпкой. Прямо у своего уха она услышала его прерывистый голос:

— Так-то лучше, а то вдруг и вправду эта сучка до кого-нибудь докричится. Теперь держи ее, увалень, да покрепче. Моя очередь первая, я же первый ее заметил.

— Ты всегда сливки снимаешь, красавчик, — пробурчал Убальдо, присев у Веры над головой и железной хваткой прижав к земле ее руки.

Тем временем «красавчик», схватив девушку ниже пояса, принялся стаскивать с нее штаны. Она хрипела, брыкалась, даже попыталась ударить его каблуком в лицо, но он, грязно выругавшись, дал ей пощечину, а потом, опершись коленом на ее ноги, стал раздвигать их в стороны. Расширенными от ужаса глазами Вера смотрела, как он с ухмылкой расстегивает на себе пояс и спускает штаны. Разорвав на девушке одежду, насильник кусал и тискал ее обнаженное тело, а потом с плотоядным урчанием вонзил в него свою плоть. От боли Вера почти лишилась чувств и, зажмурив глаза, сквозь кошмар страданий и отчаяния: услышала удивленное восклицание насильника:

— Ого, Убальдо, мы на девственницу нарвались!

— Скорее, красавчик, мне тоже не терпится! — хрипел у нее над ухом бородач.

— Погоди, и тебе хватит, — бормотал его напарник и вдруг, схватив девушку за лицо, потребовал: — Ну, посмотри же на меня, цветочек! Я хочу, чтобы ты на меня смотрела!

Вера открыла глаза — но не потому, что он требовал, а чтобы запечатлеть в памяти его лицо — лицо злодея, которого она отныне будет люто ненавидеть и не успокоится, покуда не отомстит, не уничтожит его, кем бы он ни был и как бы далеко от нее ни скрылся.

Наконец, удовлетворенно застонав, насильник откатился в сторону. Но муки девушки не кончились, потому что на его место тут же заступил другой, на несколько мгновений выпустив руки Веры. Этих мгновений хватило, чтобы девушка, сорвав со рта повязку, закричала. Но тут «красавчик» стиснул ее лицо своей пятерней так, что она почти задохнулась. Пока Вера пыталась отбиться от душителя, Убальдо вонзился в нее не менее грубо, чем его напарник, и девушка содрогнулась от боли.

Но в следующую секунду что-то произошло, потому что насильник, глухо вскрикнув, вдруг отпустил свою жертву и попытался встать, но тут же рухнул рядом с Верой, больно придавив ей плечо своим телом. Она увидела над ним бледное, искаженное гневом лицо Карло. Он вытащил нож, который перед тем вонзил в спину Убальдо, и кинулся ко второму насильнику, одновременно крикнув куда-то в сторону:

— На помощь, парни, бейте грязных ублюдков!

«Красавчик», подхватив спущенные штаны, опрометью кинулся в заросли. Вера застонала, отодвигая от себя окровавленное тело Убальдо, и сдавленным голосом попросила Карло:

— Скорей, догони второго, убей его!

Карло метнулся было за беглецом, раздвинул заросли, оглядывая сверху каменистый склон, но никого не увидел.

Вера попыталась встать, чтобы помочь ему, но от острой боли у нее потемнело в глазах, и она не смогла сдержать стон. Карло тут же вернулся к ней, помогая подняться, но она, превозмогая боль, запротестовала:

— Со мной потом, вначале догони того подонка!

— Я не могу тебя оставить, — возразил Карло. — Если начну его искать, он может сюда вернуться и убить тебя. Ведь ты видела его лицо.

В этот момент Убальдо дернулся и издал какой-то хриплый звук.

— Надо же, еще не сдох, — заметил Карло. — Ая думал, что прикончил его.

— Допроси этого пса, пока не околел, — пробормотала Вера, едва ворочая разбитыми губами. — Пусть расскажет о своем напарнике.

Карло пинком ноги перевернул раненого с живота на спину и, приставив к горлу нож, потребовал:

— Говори, кто этот второй ублюдок, где его можно найти! Ну, отвечай!

Убальдо открыл помутневшие глаза и хрипло простонал:

— Зачем отвечать? Мне все равно не жить...

— Я перевяжу тебя, если ответишь! — пообещал Карло. — Если хочешь выкарабкаться — говори! Как зовут твоего дружка?

— Не знаю... У нас его называли Красавчик. Он ворует молодых девиц на продажу. Пытался украсть и дочь моего хозяина... Хозяин бросил его в подземелье, а я помог ему бежать... Красавчик обещал мне много денег...

Речь раненого прервалась, глаза закатились. Карло стал трясти его, повторяя вопрос:

— Кто твой хозяин? Где он живет?

Но Убальдо, похоже, уже ничего не видел и не слышал. Через несколько секунд последние признаки жизни покинули его с хриплым дыханием и судорогой.

— Проклятье!.. — прошептала Вера, снова пытаясь подняться с земли. — Но я все равно найду негодяя и отомщу ему! Клянусь своей загубленной душой!

Карло посмотрел на девушку и даже испугался того нечеловечески-злобного выражения, которое сейчас исказило ее лицо. Следы насилия и побоев, разорванная одежда, кровь на ее ногах — все это было слишком явным свидетельством беды, которая самой Вере казалась непоправимым позором. Девушка сжалась в комок, пряча глаза от Карло и стараясь подавить подступившую к горлу тошноту.

— Пойдем, девочка. — Он наклонился к ней. — Отсюда надо уходить. Вдруг этот ублюдок нападет исподтишка? Он ведь может догадаться, что наших поблизости нет, а я звал их, чтобы его спугнуть.

Он помог Вере встать на ноги. Ее одежда свисала лохмотьями, едва прикрывая тело. Карло накинул ей на плечи свой плащ и, поддерживая девушку за плечи, повел за собой. Она шла, спотыкаясь, и бормотала сдавленным голосом:

— Как я могу вернуться?.. Ведь стыдно, стыдно, какой позор!..

— Об этом никто не узнает, кроме нас с Ринальдо. Мы постараемся за тебя отомстить. А ты забудешь об этом несчастье. Время тебя излечит.

— Нет, никогда не забуду, никогда!.. — Вера закусила губу. — Я ненавижу себя, ненавижу свое тело!.. Оно теперь навеки осквернено!

— Не говори глупостей, малышка. Да, ты пережила кошмар. Но такое, увы, случается со многими женщинами.

— А я не хочу быть женщиной! — вдруг вскрикнула Вера и даже содрогнулась от недавно пережитого ужаса и отвращения. — Ты учил меня, Карло, что я должна становиться женственной, но теперь я ненавижу свою женскую природу! И соитие мужчины с женщиной — это так противно, так гнусно!.. Я никогда больше ни с кем не буду, я никогда не выйду замуж!..

— Не говори так. Не все мужчины насильники. Ты еще встретишь такого, который докажет тебе, что мужская любовь совсем не плоха. Ведь ты юная красивая девушка, ты создана для любви. Слышишь, Вера?

— Нет!.. — воскликнула она, задохнувшись. — Я не создана для любви и слышать о ней не хочу! И не зови меня «Вера»! Я больше не девочка, не малышка, не невеста на выданье! Я Вероника — Грозовая Туча! Я хочу быть таким же мореходом, корсаром, как вы с Ринальдо! И только вам двоим на целом свете я доверяю!

— Нам двоим? А как же другие матросы? Они ведь тоже тебя ничем не обидели.

— Да, потому, что мой дядя — капитан, и они меня не трогали из страха перед ним. Но я иногда замечала на себе их взгляды, и теперь понимаю, что в этих взглядах была похоть. Но, клянусь, отныне я стану такой, что смогу себя защитить даже без дяди!.. — Она поморщилась от боли, но взгляд ее потемневших глаз при этом оставался упрямым и жестким.

— Какой бы ты ни была сильной, ты все-таки девушка, — вздохнул Карло. — Ты переоценила свои силы, когда отправилась бродить по окрестностям одна. Наверное, ходила к дольменам? Просила у них здоровья для Ринальдо?

Вера кивнула.

— Я догадался... Я не должен был говорить тебе о могуществе древних камней. Тем более что это могущество не доказано. Когда на рассвете мы с Ринальдо обнаружили, что тебя нет, я сразу помчался к дольменам.

Перед спуском вниз Вера присела на камень, тяжело переводя дыхание, которое сбивалось от боли. Карло тоже сел рядом, настороженно поглядывая по сторонам. Заросли остались позади, и лишь несколько колючих кустов темнели между камнями.

До дома уже оставалось рукой подать и, казалось бы, опасаться было нечего, но какой-то неясный звук встревожил Карло. Он вскочил, как пружина, стал у Веры за спиной, — и тотчас сзади, из-за куста, Метнулась чья-то тень. Вера оглянулась и вскрикнула, узнав «красавчика». Почти одновременно с ее криком от подножия тропинки раздался голос Ринальдо. «Красавчик» тотчас юркнул в кусты и скрылся. В первую секунду Вере показалось, что ничего не произошло, но потом она с ужасом заметила на плече Карло кровавое пятно. Девушка, забыв о собственной боли, кинулась к раненому другу:

— Карло!.. Он ударил тебя ножом?..

— Пустяки, — натужно улыбнулся раненый. — Это всего лишь царапина, нож прошел по касательной. Я успел повернуться, а вы с Ринальдо своими криками вспугнули злодея.

— Сейчас мы тебя перевяжем, до дому-то два шага...

Вера и Карло, поддерживая друг друга, спустились по тропинке вниз. Навстречу им так же тяжело поднимался Ринальдо.

— Дядя, зачем ты встал, ты еще слаб, — пробормотала Вера, пряча от него глаза.

— Мне уже намного лучше. А где ты была, что с тобой случилось?

— Пусть Карло тебе обо всем расскажет, а у меня нет сил, — вздохнула девушка.

Ринальдо ни о чем не спрашивал до тех пор, пока, оказавшись в доме, Вера не перевязала рану Карло. Рана действительно оказалась поверхностной, и кровь после перевязки остановилась. Затем, сменив лохмотья на новую одежду, девушка взяла чистое белье и пошла за загородку возле дома, где стоял чан с водой. Пока она смывала с себя следы грязного насилия, Карло рассказал Ринальдо обо всем, что случилось с девушкой, и, когда она вернулась в дом, Ринальдо уже ни о чем ее не спрашивал, а только, скрипнув зубами, пробормотал:

— Я сниму шкуру с этого ублюдка!

Вслед за тем он вышел из дома, и Карло пояснил Вере:

— Сейчас прикажет людям прочесать все окрестности и найти «красавчика».

Карло полулежал на топчане, и было видно, что рана, хоть и не опасная, все же доставляет ему страдания. Вере стало мучительно стыдно оттого, что ее благой порыв обернулся таким несчастьем и для нее самой, и для ее верного друга, и для дяди, который тоже будет страдать из-за неразумной девчонки, навлекшей на себя беду и позор. Она чуть не расплакалась, опустив голову на грудь Карло, и прошептала:

— Я только горе приношу тебе и дяде...

— Да, нам было бы куда спокойней, если бы ты сидела в Монкастро, под присмотром тетушки Невены, — вздохнул Карло.

— Но разве я могла сидеть там, когда Ринальдо оказался в беде? — вскинулась Вера.

— Да, вы с Ринальдо на редкость преданы друг другу, — словно про себя заметил Карло.

— И это неудивительно: ведь у нас с ним больше нет родных людей на всем белом свете, мы двое только и остались из нашей семьи.

Карло помолчал, внимательно вглядываясь в лицо Веры, и вдруг, слегка напрягшись, вполголоса произнес:

— А ведь меня сегодня, пожалуй, могли убить. Да и в любой другой день могут. И тогда некому будет рассказать тебе правду о прошлом. А я почему-то думаю, что ты должна знать...

Какие-то слова готовы были сорваться с его уст, но этому помешал громкий голос Ринальдо:

— Конечно, Вероника должна знать, что ты уже однажды спасал ее, когда ей было пять лет.

Вера оглянулась. Ринальдо стоял на пороге и смотрел на Карло таким пронзительным взглядом, словно хотел его загипнотизировать.

Карло судорожно сглотнул и подтвердил неуверенным голосом:

— Да, когда-то мы с Ринальдо спасли тебя от разбойников, которые хотели похитить маленькую девочку и продать в рабство.

— Тогда вы спасли меня от несчастья, а теперь оно меня все-таки настигло... — прошептала Вера и, чувствуя, что сейчас заплачет, стремительно вышла за дверь.

Ей не хотелось даже близким людям показывать свои слезы, свою слабость. Отныне она решила стать сильной, как мужчина, который не плачет, когда ему больно и трудно, а лишь стискивает зубы и упрямо продолжает борьбу.

Присев на плоский камень у подножия дуба, она прислонилась лбом к шершавому стволу и глубоко вздохнула, стараясь подавить постепенно утихающую, но все еще слишком ощутимую боль в своем поруганном и отныне как бы чужом теле.

А Ринальдо, оставшись наедине с Карло, тут же приступил к нему с допросом:

— Ты хотел рассказать Веронике, что мы с ней — не родичи? Не отпирайся, я сразу догадался!

— Ну... должен признаться, да, хотел. Мне вдруг стало тревожно, что если меня убьют, то девочка так никогда и не узнает правду.

— Но я ведь уже говорил: ни к чему ей эта правда! — с раздражением заметил Ринальдо и, немного помолчав, добавил: — Я хочу быть уверен, что ты не проговоришься. А потому дай мне клятву, что ничего не расскажешь Веронике. Клянись Богом, своей душой и памятью своих родителей!

— Клянусь, я не скажу ей ни слова! — пообещал Карло и, перекрестившись, трижды повторил свою клятву.

— Для Вероники эта правда была бы слишком большим потрясением. — Ринальдо тяжело опустился на лежанку. — Ей и так досталось от несправедливой судьбы. Бедная девочка... В ней только начала пробуждаться женственность — и тут эти подонки испоганили ей тело и душу. Спасибо тебе, друг, что убил одного. А второго я постараюсь достать из- под земли.

— Боюсь, что это сделать будет непросто. Кажется, красавчик дьявольски хитер. До ночи он затаится, как крот в норе, а на рассвете куда-нибудь уплывет или уедет.

— Надо искать на побережье того хозяина, у которого этот ублюдок сидел в подземелье.

— Но, кажется, он со своим дружком шел сюда издалека. А откуда — мы не знаем. Может, от Кафы, может, от Чембало. А то и от Мангупа. Не обыщешь ведь всю Таврику. Нет, тут надо надеяться на случай или удачу.

Ринальдо помолчал, сжимая кулаки и сосредоточенно раздумывая, а потом вдруг поднялся с места:

— Пойду посмотрю, как там Вероника. Вдруг ей придет в голову что-нибудь с собою сделать.

— Нет, она не из тех слабонервных девиц, которые падают в обмороки или накладывают на себя руки. У нее хватит силы все это пережить.

Посмотрев вслед вышедшему Ринальдо, Карло чуть слышно произнес:

— Я поклялся ничего не говорить Вере, но ведь я не клялся ничего не сообщать в письме. Хотя, впрочем, она все равно не умеет читать...

Глава третья

1400 год

Заслонившись рукой от яркого майского солнца, Вера вглядывалась вдаль, на проплывавшие по правому борту берега. Корабль приближался к Константинополю с севера, от Черного моря. Девушке впервые в жизни предстояло увидеть знаменитый город, продолжавший именоваться столицей империи, которой, по существу, уже не было. Власть византийских императоров теперь распространялась лишь на Константинополь, узкую полосу земли вокруг него и несколько маленьких владений на Пелопоннесе и островах.

Два века назад крестоносцы нанесли сокрушительный удар по великому городу, но империя после этого еще смогла восстановиться, теперь же, в кольце османской осады, она, казалось, доживала последние дни. И все же защитники христианской столицы верили, что чудо спасения еще возможно. Несмотря на турецкую блокаду с суши, несмотря на бесчинства османских войск, опустошавших окрестности Константинополя, город держался благодаря тому, что султан не имел флота для морской блокады. А полгода назад император Мануил II отплыл из Константинополя, чтобы заручиться помощью Европы. Он надеялся, что европейские государи организуют крестовый поход против османов. Но Вера слышала, как Ринальдо и Карло говорили между собой, что вряд ли такой поход соберется, хотя это очень прискорбно: ведь вслед за византийской столицей перед «сарацинами» падут и другие христианские города.

Когда корабль вошел из Черного моря в Босфор, Вера просто любовалась красивым проливом, его причудливо изрезанными берегами, то скалистыми, то поросшими лесом, его холмами, между которыми иногда мелькали стены древних крепостей, но чаще — приземистые строения бедных деревушек, лепившихся вокруг старых церквей. А для Ринальдо и Карло открывшиеся картины имели и другой смысл. Вера слышала, как вздыхал Карло, повторяя: «Так проходит мирская слава... древняя слава Рима... Раньше здесь по обеим берегам были владения ромеев, роскошные виллы и богатые монастыри, а теперь?..» В самом узком месте пролива с азиатской стороны высилась крепость, несколько лет назад возведенная султаном Баязидом. Издали окинув взглядом ее мощные стены, Ринальдо заметил, что если туркам удастся построить такую же с европейской стороны пролива, то Константинополь будет отрезан от Черного моря и не выдержит такой жестокой блокады.

Но Веру, хоть она и привыкла прислушиваться к суждениям Ринальдо и Карло, судьба христианской империи заботила лишь постольку, поскольку это могло отразиться на ее собственной судьбе и на судьбе ее дяди. Девушка знала, что лишь немногие суда сейчас решаются плыть в Константинополь, и «Вероника» оказалась в числе таких кораблей, подвозивших к византийской столице зерно. Это плавание было выгодным именно в силу своей опасности: ведь константинопольские купцы готовы были хорошо платить капитанам кораблей за риск.

Ринальдо не хотел брать в это плавание Веру, но сопротивляться ее настойчивости было бесполезно. Она постоянно напоминала ему, что он давно обещал показать ей большие города — такие, как Константинополь. А еще твердила, что другие корабли плавают туда благополучно, ведь у султана пока, слава Богу, нет сильного флота, чтобы этому помешать. Когда наконец он согласился взять Веру на борт, вслед за ней напросилась в дорогу и Эмилия — новая подруга Ринальдо.

Вера с некоторой досадой покосилась на молодую женщину, робко передвигавшуюся по палубе. Эмилия появилась в жизни Ринальдо недавно. Вера не была от нее в восторге, хотя признавала, что, безусловно, Эмилия лучше корыстной и вероломной Клаудии.

Девушка невольно вспомнила события трехлетней давности, когда добытая в бою турецкая галера, переименованная в «Веронику», после починки вернулась из бухты Ай-Тодора в Монкастро. То было страшное время для Веры, пережившей насилие и не сумевшей отомстить за него до конца, поскольку следы «красавчика» так и не удалось найти. Тогда девушка, навсегда решившая отринуть свою женскую природу, была полна мрачных мыслей. Жизнь среди корсаров, жизнь девушки-воина представлялась для нее единственно приемлемой.

А Ринальдо в те дни надеялся, что после возвращения в Монкастро, после бесед с Невеной, Клаудией и падре Доменико настроение Веры все же смягчится. Но так не случилось. Напротив, возвращение домой принесло новые разочарования не только Вере, но и самому Ринальдо. Оказалось, что за время его отсутствия Клаудия, испугавшись, что ее любовник тяжело ранен и безнадежно разорен, решила сбежать. И не просто сбежать, а прихватить с собой все то ценное, что имелось в доме, включая шкатулку с драгоценностями Веры. Причем уехала она не одна, а в компании смазливого моряка Фабио, который, видимо, и уверил красотку в том, что капитан Ринальдо уже не поднимется. Правду об их побеге рассказала возмущенная Хлоя, и Вера сразу поняла, чем вызвано негодование служанки: очевидно, Фабио, к которому Хлоя была неравнодушна, обещал взять ее с собой, а потом обманул, предпочтя служанке госпожу.

Предательство Клаудии еще больше убедило Веру в том, что отношения мужчины и женщины редко бывают искренними. Она потом не раз говорила Ринальдо, что, если уж мужчина в силу потребностей плоти не может обойтись без женщины, то лучше взять в любовницы женщину глупую — такая, по крайней мере, не обманет, как эта хитрая притворщица Клаудия.

Когда в жизни Ринальдо появилась Эмилия — дочь обедневшего купца из Горзовиума, — Вере показалось, что она именно такая и есть, недалекая, робкая женщина, с которой можно примириться. Эмилия недавно осиротела, и ей грозила бы участь трактирной девки, если бы Ринальдо не взял эту хорошенькую простушку себе в любовницы. Вера смотрела на нее снисходительно и даже готова была опекать — особенно после того, как Эмилия призналась, что беременна от Ринальдо. Сама Вера не понимала материнского инстинкта, как, впрочем, и других женских инстинктов, но считалась с чувствами Эмилии и особенно Ринальдо, который, как она подозревала, любил детей, несмотря на свою внешнюю грубоватость. Ведь ни привычка к опасностям, ни суровый быт морехода не вытравили из него то, что было заложено хорошим воспитанием в благородной семье. Вера думала о прошлом своего дяди с невольным уважением и порой сожалела о том, что ее саму судьба слишком рано выдернула из того круга, к которому она принадлежала по рождению.

Но меняться и вести себя как женщина и воспитанная дама она не собиралась. За прошедшие три года Вера лишь тверже укрепилась в мысли, что ей прежде всего надо быть сильной и уметь за себя постоять при любых обстоятельствах. Она не только научилась владеть саблей и метко стрелять из арбалета, но и освоила те ловкие приемы борьбы, с помощью которых более слабый противник может победить даже силача. В этом ей помог Тьери, изучивший подобные приемы во время своего путешествия по восточным странам. Женские платья Вера уже почти не надевала и, казалось, прочно забыла о своей женской сущности, как забыла о волнующих встречах с Федерико и о мечте стать королевой весеннего праздника. Сознательно огрубляя себя, она добилась того, что мужчины теперь едва ли видели в ней женщину. Лишь Ринальдо и Карло не уставали напоминать девушке, что она должна строить свою женскую судьбу, а не превращаться в бесполое существо.

Вера знала, что Ринальдо старается обеспечить ей достойное будущее, но после предательства Клаудии удача словно отвернулась от него. Дом под Монкастро отнюдь не процветал, высокие покровители не появлялись, а галера «Вероника» оставалась единственным средством существования. При этом Ринальдо использовал корабль лишь для торговых плаваний, почти отказавшись от корсарства, которое раньше приносило ему основной доход.

Однажды Вера намекнула Ринальдо, что он стал избегать риска, потому и не имеет большой добычи. Он ответил, что да, не хочет лишний раз рисковать до тех пор, пока не устроит Верину судьбу, поскольку, окажись он в плену или в тюрьме, девушка останется совсем одна и без защиты. На это Вера тут же заявила, что она не какая-нибудь нежная девица или избалованная дама и готова рисковать вместе с ним. А еще добавила, что для нее все равно не существует таких понятий, как репутация и положение в обществе.

И вот недавно Ринальдо повстречались люди, подсказавшие, как совместить корсарство с законом и сделать грабежи мусульманских кораблей почетным промыслом, освященным церковью. В Монкастро приехали картографы Хорхе Риберо и Фернандо Оливес. Они были родом из Каталонии, но долго жили в Афинском герцогстве, где до недавнего времени правила Арагонская династия, а потом в Константинополе, среди купцов богатого торгового квартала. Составляя портоланы[24] они немало путешествовали по Средиземному морю, останавливались и на Родосе, где была главная цитадель рыцарей-госпитальеров[25]. Боевые галеры родосских рыцарей в последние годы стали бичом Божьим для кораблей турецкого и мамлюкского султанов. Их основные пути проходили по Средиземному морю, хотя изредка галеры ордена прорывались и в Черное море, чтобы атаковать гнезда мусульманских пиратов, давно там существовавшие.

Хорхе Риберо был хорошо знаком с ныне покойным Великим магистром ордена Хуаном Эредиа и его племянником Родриго Алонсо, которому было поручено поддерживать связи родосских рыцарей с Константинополем и черноморскими портами. К нему-то картографы и посоветовали обратиться капитану «Вероники». Испанцы говорили, что такие шкиперы, как Ринальдо, хорошо знакомые с черноморскими берегами и течениями, могут стать союзниками родосских рыцарей на Черном море, заручиться их благословением и поддержкой.

Родриго Алонсо сейчас находился в Константинополе, но, чтобы рейс «Вероники» туда не был порожним, Хорхе посоветовал загрузить галеру зерном, которое богатый константинопольский купец Юлиан Кидонис, хорошо знакомый испанским путешественникам, купит по выгодной цене — дай только Бог, чтобы корабль благополучно добрался до осажденного города.

Сам Хорхе Риберо сейчас не мог путешествовать по морю ввиду ухудшения здоровья, но его более молодой помощник Фернандо Оливес был заинтересован в скором возвращении в Константинополь и охотно сел на корабль, пообещав капитану свое содействие в делах.

И вот «Вероника» приблизилась к константинопольской гавани. Из тех, кто находился на борту галеры, не все бывали здесь раньше. По крайней мере двое — Вера и Эмилия — видели знаменитую столицу впервые в жизни. Город, многое утративший за годы грабежей и осады, был все еще великолепен. За лесом корабельных мачт гавани возвышались стены и крыши дворцов, по холмам карабкалось вверх множество зданий, четко выделялась на фоне ясного неба древняя островерхая Галатская башня, издали просматривались арки старинного акведука. Но величественней всех был купол Святой Софии, царившей над городом, «словно корабль над волнами моря». Сияли в лучах солнца разноцветные мраморы и позолота. Город произвел на Веру впечатление еще до того, как она ступила на его землю.

Рядом с ней разговаривали Фернандо Оливес и Ринальдо. Девушка услышала, как испанец сказал капитану:

— Здесь, конечно, уже не те порядки, что были раньше. В городе бедность, власть слаба, а потому развелось много воров и мошенников, особенно в порту. Но со мной вам нечего бояться, я знаком со многими важными людьми, и портовые стражники меня знают. Я вас сразу же отведу в дом купца Юлиана Кидониса, который купит ваше зерно. Здесь, несмотря на общий упадок, на базарах и причалах все еще полно товаров. Однако греческие, славянские и мусульманские купцы предпочитают вести дела в старом городе, нежели торговать с генуэзцами на северном берегу Золотого Рога, в Галате.

— Но я ведь тоже, между прочим, генуэзец, — невесело усмехнулся Ринальдо.

Оливес сделал вид, что не расслышал его слов, и продолжал рассказывать о своих связях в городе и порту, а также расхваливать Юлиана Кидониса, которого называл самым просвещенным из местных купцов.

Вера покосилась на испанца с некоторым подозрением, считая, что путешественник просто набивает себе цену. Прищурив глаза, Оливес внимательно вглядывался в приближающийся берег. Он был скорее среднего роста, чем маленького, но рядом с высоким плечистым Ринальдо казался низеньким и щуплым. Впрочем, лицо его не было лишено приятности, как и почтительно-сдержанная манера себя вести. Вера даже замечала, что испанец словно бы немного робеет перед ней — во всяком случае, его явно настораживала мужская одежда и независимый вид племянницы капитана. И девушка отметила про себя, что ей нравится производить именно такое впечатление на мужчин. Это казалось куда лучше, чем похотливые взгляды или двусмысленные комплименты.

Очутившись в порту, Вера была поражена его многолюдностью и неразберихой. Девушке еще не приходилось бывать в столь оживленных местах, и в первые минуты ей показалось, что в разношерстной толпе и бесконечной суете нет никакого порядка. Но потом она поняла, что все эти грузчики, торговцы, проводники, попрошайки, жулики и зеваки подчиняются неким определенным, хотя и негласным законам. Разумеется, помощь Фернандо Оливеса очень пригодилась экипажу «Вероники». В порту уже ждали заранее оповещенные люди от Юлиана Кидониса, портовые чиновники не придирались, и скоро началась разгрузка корабля.

Впрочем, Вера не слишком вникала в деловую сторону поездки, ее больше интересовал сам город и его обитатели.

Шагая по главной улице, называемой Меса, она беспрестанно оглядывалась по сторонам, удивляясь размаху, непривычному для жителей маленьких городков и селений. Старый императорский дворец хоть и был заброшен, но даже в таком виде привлекал внимание, и на его территории чудесно сохранились базилика Василия и церковь Фаросской Богоматери. Поблизости находился знаменитый Ипподром, постепенно разрушавшийся, напротив него — патриарший дворец, в котором сам патриарх уже не осмеливался жить. Только собор Святой Софии был по-прежнему прекрасен — как последний символ былого величия города, на который уходили остатки оскудевшей казны.

Пройдя затем мимо колонны Константина и форума Феодосия, приезжие под предводительством Фернандо Оливеса свернули к Золотому Рогу, вдоль которого тянулись наиболее заселенные и богатые купеческие кварталы. По пути иногда попадались роскошные дома и здания монастырей, встречались и богато одетые горожане, передвигавшиеся верхом или на носилках. Но чаще можно было видеть полуразрушенные строения и пустыри, а также поля и сады на месте некогда густо заселенных улиц. Впрочем, этих признаков упадка Вера почти не замечала; ей даже нравилось, что в городе так много зелени, что участки домов перемежаются целыми рощами, в которых поют соловьи, шелестят листвой платаны, кипарисы, оливы, пальмы и другие южные деревья, восхищавшие своей красотой. Но она слышала, как сетовали ее спутники на обнищание города, похожего в отдельных районах на село, где жители разобрали брошенные дома, чтобы отапливать жилье. Разумеется, люди, бывавшие здесь раньше, могли с чем-то сравнивать, для Веры же все было в новинку, и она не замечала руин.

Перед тем как направиться к дому Юлиана, Фернандо устроил Ринальдо, Карло, Тьери и Веру с Эмилией в гостиницу недалеко от южной гавани. Остальным же матросам и гребцам предстояло ночевать на корабле.

Эмилия, жалуясь на плохое самочувствие после плавания, осталась в гостинице, а Вера, так и не сменив мужское платье на женское, пошла вместе с мужчинами к дому купца.

Они обогнули базарную площадь, проследовали вдоль берега, мимо верфей и складских помещений, свернули к стене из дикого камня, отделявшей один квартал от другого и, наконец, оказались в нужном месте.

Дом Юлиана Кидониса находился недалеко от морского залива и представлял собой богатую усадьбу, окруженную пышно цветущим садом и огороженную забором с крепкими воротами.

Гости вошли в прихожую, затем проследовали в роскошный зал. Веру многое в этом доме удивляло: витражи, мебель, зеркала, светильники, мрамор, но она не подавала виду, стараясь держаться гордо и независимо, как полагается потомку родовитых, хоть и обедневших аристократов.

Купец Юлиан Кидонис оказался немолодым, грузным, но весьма подвижным и говорливым человеком. Он вышел к гостям в сопровождении двух своих помощников и с порога радостно поприветствовал Фернандо, с которым был хорошо знаком, и Вера сделала вывод, что испанец часто привозит к Юлиану выгодных клиентов. Фернандо тут же представил купцу Ринальдо и Карло, затем, несколько озадаченный, повернулся к Вере и Тьери, не зная, что сказать о них. Но они избавили его от затруднений, скромно поклонившись и незаметно усевшись в сторонке. Вере даже показалось, что греки не догадались о ее принадлежности к женскому полу, и девушку это немного позабавило. Купец, видимо, решил, что беседовать нужно только с Ринальдо и Карло, и пригласил их к столу. Тут же были поданы вина и фрукты. Слуга также поднес угощение Вере и Тьери, но девушка отказалась от вина, а взяла лишь несколько невиданных ею раньше южных плодов.

Неожиданно деловая беседа Юлиана и Ринальдо была прервана появлением еще одного лица. В гостиную вошел уже весьма пожилой, но статный мужчина в белой одежде, державшийся с большим достоинством. Юлиан с гордостью объявил, что это его родственник — знаменитый в Константинополе ученый и философ Дмитрий Кидонис. Вера насторожилась, опасаясь, что своего ученого родственника купец пригласил нарочно, дабы отвлечь гостей от важной сделки.

Узнав, кто такой Ринальдо и откуда он прибыл, Дмитрий поинтересовался, какое впечатление произвел на генуэзца из Таврики нынешний Константинополь.

— Увы, довольно грустное, — прямо ответил Ринальдо. — И все же радует, что здесь еще осталось много прекрасного и город не покинули художники и ученые.

— Да, слава Константинопольского университета пока не померкла, — подтвердил Дмитрий. — А новые мозаики и фрески в церкви Хоры могут служить образцом совершенства. Но художества и науки не в силах остановить наше скорое падение.

— Варвары, нас окружившие, слишком сильны, — вздохнул Юлиан.

— Не только в этом дело, — покачал головой Дмитрий. — Хуже всего то старое зло, которое причинило общее разорение. Я имею в виду раздоры между императорами из-за призрака власти. Ради этого они не раз служили турецкому султану.

Всякий понимает: кому из них варвар окажет поддержку, тот и возобладает.

— Но ведь нынешний император Мануил, говорят, благородный и ученый человек, — заметил Ринальдо.

— Это верно, Мануил II лучше многих, — согласился Дмитрий. — В юности, среди семейных междоусобиц и войн, он единственный остался верен своему отцу Иоанну V и даже вызволил его из долговой тюрьмы в Венеции. А став императором, он пожертвовал университету и монастырям все деньги, какие только мог выделить. Но, увы, он получил в наследство лишь печальные обломки империи. Что он может сделать для ее спасения? Только обратиться за помощью к государям Запада. Но они напуганы поражением от турок при Никополе. Да и слишком скупы — надеются, что беда их не коснется. Правда, в прошлом году в Константинополь прибыл со своим отрядом французский маршал Бусико, но это столь малая помощь...

— Среди защитников Константинополя есть также испанцы и генуэзцы, — вставил Фернандо.

— Да, но эти отдельные отряды наемников слишком малы, чтобы дать настоящий отпор мусульманам.

— Однако я слышал, что сейчас Мануила с большим почетом принимают в Европе, — заметил Ринальдо.

Дмитрий скептически улыбнулся:

— Боюсь, что этот почет выразится только в славословии, но не в материальной помощи. Да, император произвел впечатление в Англии и Франции благородством манер, ученостью, безукоризненной белизной одежд, достойной свитой. Да, его принимают в лучших резиденциях, с ним беседуют, им восхищаются — и что дальше? Его просьбы о помощи вызывают только жалость. Знаете, что написал придворный юрист английского короля? «Я подумал, как прискорбно, что этому великому христианскому государю приходится из-за сарацин ехать с далекого Востока на самые крайние на Западе острова в поисках поддержки. О боже, что сталось с тобой, древняя слава Рима?»

На несколько мгновений в комнате повисло грустное молчание, потом Карло осторожно спросил:

— А правда ли, что на Западе к Мануилу обращались как к «императору эллинов», а не «ромеев»?

— Да, — подтвердил Дмитрий, — хотя еще несколько десятилетий назад мы употребляли слово «эллин» лишь в применении к греку-язычнику, а не христианину. Но теперь все изменилось. Наша империя уже фактически перестала быть Римом, и слово «ромей» почти вышло из употребления. А европейцы все больше восхищаются Древней Элладой, и наши ученые стали гордиться своим античным наследием. Например, Николай Кавасила из Фессалоник называл свой избранный круг «Наше сообщество Эллада».

— А не собираетесь ли вы стать ближе к Западу, приняв церковную унию? — спросил Фернандо.

— Может, это и было бы разумно, но... — Дмитрий покачал головой. — Мануил вряд ли откажется от своих религиозных убеждений, как и большинство его подданных. Византийская империя всегда держалась на православии.

Неожиданно вставил слово почтительно слушавший ученого родственника Юлиан:

— А говорят, один прорицатель предсказал, будто помощь Константинополю придет не с Запада, а с Востока. Правда, это будет лишь временное облегчение...

— С Востока? Откуда же? — недоверчиво усмехнулся Дмитрий. — Может, кто-то надеется на славян греческой веры? Правда, двадцать лет назад они, по сути, спасли княжество Феодоро, когда выступили против Мамая. Но Константинополь они не спасут: слишком далеки от нас, и у них хватает своих врагов. Нет, спасти нас может только чудо. И глупо надеяться, что это чудо придет с Востока...

— Однако что мы ударились в столь высокие и отвлеченные рассуждения? — Юлиан развел руками и бодрым голосом провозгласил: — Людям надо жить и думать о повседневных нуждах в любые, даже самые смутные, времена.

Ринальдо и Юлиан принялись обсуждать цену на зерно и Вера внутренне насторожилась, надеясь, что ее дядя все-таки не даст себя обмануть этому ловкому греку и что торговая сделка будет выгодна Ринальдо и принесет ощутимую прибыль. Вместе с тем она понимала, что главные переговоры для ее дяди еще впереди. Ринальдо не скрывал от Веры своих планов заручиться поддержкой родосских рыцарей и стать их соратником на Черном море. Подвиги иоаннитов были популярны в Европе, о них ходили легенды, и, совершая набеги под их знаменами, таврийский шкипер мог не опасаться преследований со стороны местных властей. Рассчитывая таким образом совместить корсарство с законом, Ринальдо и предпринял эту поездку, целью которой была встреча с неким испанским авантюристом, негласно представлявшим интересы ордена.

Позади Веры было полуоткрытое окно в сад, и легкий ветерок доносил запахи цветов и молодой листвы. Девушке не сиделось на месте. Она понимала, что сейчас ничем не может помочь Ринальдо, а слушать его разговоры с купцом у нее уже не было сил. Шепнув Тьери, что ей надо выйти на воздух, Вера неслышно выскользнула из комнаты. Кажется, за столом ее ухода никто не заметил, кроме Ринальдо, который быстро оглянулся на девушку.

Миновав прихожую, Вера вышла в сад. Ей показалось, что в этом мире сказочной природы она может бродить бесконечно, любуясь красотой невиданных ею ранее деревьев и цветов. Особенно привлекли ее внимание крупные душистые розы всевозможных оттенков — от сиреневого до ярко-алого. Розарий полукольцом огибал маленький искусственный пруд с фонтаном посередине. Склонившись к розовому кусту, девушка вдохнула его сладкий аромат и коснулась губами росистых лепестков.

Сзади раздались шаги, и, быстро подняв голову, Вера оглянулась. По дорожке, что вела от ворот к цветочным клумбам, шел незнакомый мужчина в богатой одежде. Солнце светило Вере в лицо, и она не могла толком разглядеть незнакомца, заметила только, что он молод, высок и строен. Она подумала, что это к Юлиану явился еще какой-нибудь родственник или сосед, как вдруг мужчина обратился к ней:

— Я рад приветствовать вас, сеньорита! Как приятно видеть розу среди роз!

То, что он назвал ее «сеньорита», а не «синьорина», выдавало в нем испанца, и Вера решила, что этот велеречивый незнакомец пришел к своему соотечественнику Фернандо Оливесу. Ее удивило, что он так быстро, да еще издали, распознал в ней девушку, и она не удержалась от вопроса:

— Как вы узнали, что я сеньорита, а не сеньор?

Он усмехнулся:

— Никакая мужская одежда, даже самая нелепая, не может скрыть женской прелести. Да и потом, вы с такой грацией наклонились к розовому кусту... Только женщины так тонко чувствуют красоту цветов.

Вера слегка нахмурилась. Ей было неловко обнаруживать свою чисто женскую слабость к цветам: ведь до сих пор единственной природной красотой она признавала морскую стихию. А намек незнакомца на нелепость ее мужского наряда Веру даже разозлил, и она довольно резко ответила:

— Я пришла в этот дом не для того, чтобы здесь обсуждали мою внешность и одежду.

Он улыбнулся:

— Но я не обсуждаю, а скорее восхищаюсь. И позвольте узнать, для чего вы пришли в этот дом?

Теперь незнакомец стоял близко, свет падал ему на лицо, и Вера смогла хорошо его разглядеть. Он был красив: большие черные глаза, мужественный профиль, твердо очерченные губы, смоляные волосы, крупными кольцами падавшие на высокий лоб. Может быть, раньше Вера поддалась бы его обаянию, но после встречи с «красавчиком» она уже привыкла настороженно относиться к мужской красоте. Однако разговор незнакомца был так приятен и дружелюбен, что девушка посчитала нелепым дичиться и ответила вполне миролюбиво:

— Я здесь потому, что сопровождаю своего дядю, который продает купцу Юлиану зерно.

— Вот как? А ваш дядя — генуэзец из Таврики Ринальдо Сантони?

— Откуда вы знаете?

— Наверное, я по натуре очень догадлив. — Он пристально посмотрел ей в глаза, и Вера невольно отвела взгляд. — Ведь я же сразу догадался, что вы не мужчина. А вот греки, бьюсь об заклад, этого не поняли.

— И мне так показалось.

— Должно быть, они приняли вас за евнуха или женственного мальчика.

— Возможно. — Вера не сдержала улыбки. — Но откуда вы знаете моего дядю?

— Мне сообщил о нем Фернандо Оливес. Я и пришел сюда, чтобы встретиться с Ринальдо Сантони. Думаю, что ваш дядя тоже заинтересован в этой встрече.

Внезапная догадка мелькнула в голове Веры, и девушка воскликнула:

— Так, значит, вы Родриго Алонсо, племянник Великого магистра?

Он слегка поклонился:

— Позвольте представиться: Родриго Алонсо де Кампореаль, сын арагонского дворянина и племянник ныне покойного Великого магистра ордена госпитальеров Хуана де Эредиа. А вы?..

— Вероника ди Торелло. Мои родители были генуэзскими дворянами. Они давно погибли, и меня воспитал Ринальдо Сантони, брат моей матери.

Представляясь своему обаятельному собеседнику, Вера и сама хотела выглядеть как можно лучше, но именно из-за этого старания вдруг сделала лишний шаг и неловко тряхнула головой, так что ее шапка, зацепившись за ветку дерева, упала на землю, и волосы, собранные в небрежный узел, рассыпались по плечам.

Чтобы скрыть свое смущение, девушка быстро наклонилась за шапкой, но Родриго наклонился одновременно с ней, и они, стукнувшись лбами, невольно рассмеялись.

— Не прячьте свои роскошные кудри, — попросил испанец. — Они у вас словно водопад или темное облако...

— Вернее — туча. Корсары даже дали мне прозвище — Вероника Грозовая Туча.

— Вам приходится жить среди корсаров? Бедная девушка, я вам сочувствую, я ведь и сам рано лишился родителей.

— Можете не сочувствовать, я не люблю, когда меня жалеют, — слегка нахмурилась Вера. — И бедняжкой я себя вовсе не считаю.

— А вы гордячка. Хотя, наверное, такой и должна быть племянница корсара.

Родриго улыбнулся, но теперь в его обаятельной улыбке Вере почудилось что-то хищное. Она не знала, как дальше себя с ним вести, и, кивнув на дверь дома, заметила:

— Наверное, там вас давно ждут. Дядя очень хотел встретиться с вами.

— Надеюсь, эта встреча будет нам обоим полезна. — Несколько мгновений он помолчал, глядя на Веру. — А вы со мной не пойдете?

— Нет, я хочу побыть в саду.

— Ну что ж, мы еще увидимся.

Он зашагал к дому, но на полдороге вдруг оглянулся, и Вера не успела отвести устремленный вслед ему взгляд. Солнечные блики и тени от листвы скрыли от девушки выражение его лица. Вера поспешила скользнуть под шатер росшей у пруда плакучей ивы, как будто столь зыбкая преграда могла спрятать ее досадное смятение. В эту минуту она не понимала, на кого сердится: на неотразимого в своей веселой дерзости Родриго или на саму себя.

«Подумаешь, разряженный щеголь, павлин, — шептала она, нервно расхаживая по дорожке сада. — Должно быть, он только и умеет, что любезничать с дамами да вести переговоры от имени своих покровителей из ордена. Хотела бы я посмотреть на него во время бури или в сражении с турецкими пиратами. Уж там этот изнеженный краснобай не чувствовал бы себя так уверенно и не пытался бы меня смутить. Как гордо звучит: Родриго Алонсо де Кампореаль! Впрочем, какое мне дело до него? Главное, чтобы встреча с ним принесла пользу Ринальдо».

Но, как ни старалась Вера убедить себя, что ей безразличен Родриго, а все же с невольным интересом ловила обрывки разговоров о нем. Так, вечером в гостинице она случайно услышала, что Родриго Алонсо на самом деле не племянник, а побочный сын Великого магистра, рожденный вдовой аристократа из арагонской династии, обосновавшейся в Афинском герцогстве. Узнав об этом, Вера даже обрадовалась, что положение Родриго не такое уж бесспорное, что он — не законный потомок графа де Кампореаль, а бастард, на которого, вероятно, знатные родичи смотрят свысока. Ведь это означало, что между ним и бедной племянницей корсара вовсе не пролегает пропасть и он не сможет ей сказать, как некогда Федерико: «Ну, подумай, кто ты и кто я?» Еще Вера узнала, что молодой испанец не имеет семьи и в силу разных обстоятельств — а может, и по собственному желанию — ведет жизнь авантюриста. Все эти сведения неизвестно почему обрадовали девушку, и, хотя она никак не связывала свою будущность с Родриго, все же ей хотелось чувствовать себя равной ему.

Глава четвертая

На следующий день после визита к Юлиану, торговая сделка с которым завершилась к обоюдной выгоде сторон, Ринальдо был приглашен в дом к Родриго Алонсо, куда отправился вдвоем с Карло, приказав Вере оставаться в гостинице. Но девушке на месте не сиделось, и, поскольку Тьери ушел в порт, а Эмилия занялась рукоделием, Вера выскользнула из гостиницы, чтобы незаметно следовать за Ринальдо и Карло.

Дом Родриго, не такой роскошный, как у купца Юлиана, но достаточно большой и добротный, располагался в богатом квартале возле Золотого Рога. Испанец заранее предупредил Ринальдо, что сегодня хочет познакомить его с важным представителем родосских рыцарей — приором Гарсилосо Тимонедой. Ринальдо, немного осведомленный об устройстве «ордена рыцарей Иерусалимского госпиталя Святого Иоанна», знал, что высшей властью в нем обладает Великий магистр, ему напрямую подчиняются восемь великих приоров, каждый из которых возглавляет один из «языков» рыцарского братства: французский, итальянский, английский, провансальский, германский, арагонский, кастильский и португальский. Великим приорам подчиняются приоры, а тем, в свою очередь, — командоры. Столь жесткая и четкая система помогала госпитальерам выстоять в череде бесконечных войн.

Ринальдо понимал, что, если такой значительный представитель ордена, как приор, желал познакомиться с таврийским корсаром, это могло означать серьезный интерес. Вероятнее всего, рыцари намеревались распространить свое влияние на Черное море, где все заметнее господствовали турки.

Приор Гарсилосо Тимонеда оказался пожилым сухопарым человеком с бледным суровым лицом. Он только что вернулся с торжественной мессы в соборе и был облачен в парадный костюм представителей ордена — черный шерстяной плащ с нашитым на левом плече белым восьмиконечным крестом Святого Иоанна, символизирующим восемь языков братства.

Окинув Ринальдо цепким взглядом и расспросив его о прошлой судьбе и настоящем положении, приор пустился в пространные рассуждения об ордене иоаннитов, причем делал это с таким воодушевлением, словно собирался предложить гостям вступить в ряды родосских рыцарей. Впрочем, вряд ли он мог думать, что генуэзский купец-корсар из Таврики захочет принять обязательный для членов ордена обет послушания, целомудрия и бедности. Ринальдо насмешливо покосился на Родриго, который с показным почтением слушал — уж, конечно, не в первый раз — высокопарные речи приора. Судя по всему, молодой испанец, хоть и был племянником (а если верить слухам — то незаконным сыном) покойного магистра Эредиа, тоже не собирался приносить обеты и ограничивать тем самым свою свободу в выборе земных удовольствий. Скорее всего, Родриго вполне устраивало сотрудничество с госпитальерами, но не вступление в их ряды.

Между тем рассказ приора был весьма познавателен, и Ринальдо заметил, с каким вниманием слушает его Карло.

— Тамплиеры давно разгромлены, их вожди погибли на костре. Да и тевтоны вряд ли долго продержатся в своих войнах со славянами. Наш же орден не утратил влияния даже после того, как пал последний оплот крестоносцев на Святой земле. Иоанниты остались единственным духовно-рыцарским союзом, защищающим рубежи христианского мира от сарацин. А все почему? Потому что наш орден мудро устроен, и его богатства идут на благородные цели. Ведь только мы, в отличие от тамплиеров и тевтонов, построили многочисленные госпитали для болящих паломников и раненых воинов. В наших госпиталях и дворяне, и простолюдины получают одинаковую помощь, еду и одежду. Наш великий основатель Раймунд де Пюи хорошо понимал, что среди крестоносцев есть люди с разными устремлениями и навыками, а потому разделил всех членов ордена на три разряда. В первом разряде — воины, защищающие святое дело с оружием в руках; они набираются из рыцарей-дворян. Во втором — капелланы и священники, исполняющие духовную миссию молитв и сострадания недужным. В третьем — простые люди, сервиенты, которые ухаживают за больными и ранеными. Каждый находит свое место! Такому разумному и милосердному устройству отдавал должное даже непримиримый враг крестоносцев — Саладин. И даже после того, как более ста лет назад рыцарям пришлось покинуть Палестину, их святой героизм не иссяк. Теперь, благодаря госпитальерам, Родос сделался форпостом христианства на Востоке.

— Я не бывал на Родосе, но слышал, что Родосская крепость — одна из лучших в Европе, — сказал Ринальдо.

— Истинно так, — кивнул приор, бросив быстрый взгляд на собеседника. — Вы можете в том убедиться собственными глазами, если отправитесь с нами на Родос. Я отплываю туда послезавтра на корабле Родриго Алонсо и приглашаю вас, мессер Ринальдо, поехать вместе с нами. Великий приор итальянского языка охотно познакомится со своим соплеменником, готовым служить нашему общему делу на Черном море.

Ринальдо колебался лишь несколько мгновений, потом ответил:

— Я охотно поеду на Родос, но не сейчас. Прежде чем отправиться в путь, я должен доставить домой двух женщин, которые прибыли со мной в Константинополь: мою племянницу и мою подругу.

Тут в разговор вмешался Родриго:

— Но их вполне могут доставить на вашем корабле и без вас. Кажется, у вас опытный и преданный помощник.— Он кивнул на Карло, а потом чуть заметно улыбнулся: — Да и к тому же мне кажется... не знаю, как насчет вашей подруги, но ваша племянница не так слаба и боязлива, чтобы побояться путешествовать без дяди.

Ринальдо не понравилось замечание Родриго, которое он посчитал развязным, и генуэзец ответил довольно резко:

— Нет! Я должен сам доставить свой корабль в гавань. Путь через Босфор слишком опасен. И разве для того, чтобы договориться о совместных действиях на Черном море, мне надо немедленно ехать на Родос?

Гарсилосо и Родриго быстро переглянулись, потом приор немного вкрадчивым тоном спросил:

— Может, вы нам не до конца доверяете? Я знаю, что здесь, в Константинополе, а также в Таврике многие греческие священники часто порочат родосских рыцарей, называют их пиратами. Да, у нас действует правило corso — захвата всех мусульманских судов с продажей найденного на них груза. Но ведь вырученные от продажи деньги идут на благие цели! Наши корсарские действия укрепляют орден и наносят ущерб сарацинской торговле.

— Да, — кивнул Ринальдо, — я даже знаю, что некоторые мусульманские купцы во избежание опасности начали возить свои грузы на христианских судах.

— Но разве в данном случае цель не оправдывает средства? — слегка прищурившись, спросил приор.

— Оправдывает, — согласился Ринальдо. — И, поверьте, я сейчас не могу отправиться на Родос вовсе не из-за каких- либо предубеждений. Мне действительно надо сначала доставить женщин домой.

— Но, боюсь, тогда вы разминетесь с Родриго Алонсо, — хмуро заметил приор. — Сейчас май, впереди время, благоприятное для плавания судов по Черному морю. А мы были бы очень заинтересованы, чтобы ваша галера действовала в паре с галерой Родриго.

Ринальдо чуть скептически покосился на молодого испанца, полагая, что этот надушенный щеголь вряд ли может быть стоящим партнером в корсарском рейде. А Родриго, не заметив насмешки в глазах генуэзца, стал пояснять мысль приора:

— Зажать турецкое судно в ловушку удобнее всего, курсируя по морю двумя галерами. Одна из галер пристраивается за неприятельским кораблем и гонит его к мысу или прибрежной скале, где ожидает в засаде вторая галера. Я неплохо освоил подобную тактику морского боя, но я привык к Эгейскому морю, усеянному множеством островов, а вы хорошо знаете открытое водное пространство Черного моря, его побережья и течения, и мы с вами могли бы действовать слаженно. Ваша «Вероника» и моя «Альба» будут дополнять и поддерживать друг друга.

— Но для этого надо, чтобы великие приоры Италии и Арагона встретились с мессером Ринальдо и заключили с ним договор, — заявил Гарсилосо.

— Так и будет, — пообещал Ринальдо. — Поверьте, я сам в этом глубоко заинтересован. Обещаю, что отсрочка окажется недолгой. Но, чтобы следовать на Родос со спокойной душой, я должен быть уверен, что две самые близкие мне женщины находятся в безопасности.

Когда непростая дядя Ринальдо беседа завершилась и они с Карло направились к выходу, Родриго шепнул приору по-испански:

— Не думал, что генуэзские корсары могут быть так сентиментальны. Впрочем, может, это даже к лучшему...

Едва Ринальдо и Карло появились на улице, как Вера, нетерпеливо их поджидавшая, встрепенулась и спряталась за дерево, приготовившись продолжить свою незаметную слежку.

Генуэзцы свернули от залива направо, прошли под акведуком Валента, двухъярусные аркады которого нависали над домами и улицами.

— А все же это почетно и лестно, что рыцари-госпитальеры проявляют к нам интерес, — вдруг сказал до сих пор сосредоточенно молчавший Карло. — В нашей семье всегда почитали орден Святого Иоанна Иерусалимского. И для тебя лучше, если будешь действовать не как корсар-одиночка, а в содружестве с членами ордена.

— Но думаю, что их интерес ко мне объясняется не только духовными мотивами, — слегка улыбнулся Ринальдо. — Заключив договор с родосскими рыцарями, я ведь тоже буду действовать по правилам согзо. А согласно этим правилам, прибыль от захваченной добычи делится между папой римским, магистром ордена и корсаром, захватившим мусульманский корабль. Впрочем, я согласен с тобой, мне это тоже выгодно, ведь я...

Ринальдо вдруг умолк на полуслове, уставившись на женщину, вышедшую из дверей довольно обветшалого дома, фасад которого, однако, украшала арка с двумя амурчиками. Женщина была сравнительно молода и весьма хороша собой. Она улыбалась зазывной улыбкой, но, вглядевшись в Ринальдо, вдруг испуганно ахнула, схватилась руками за голову и сделала к нему два неуверенных шага.

— Кажется, мы забрели в квартал Афродиты, и в этом доме живут продажные девки, — заметил Карло. — Похоже, сия прелестница тебя знает? Ты бывал у нее раньше?

Но Ринальдо, не слушая товарища, тоже шагнул навстречу красавице и удивленно пробормотал:

— Гайа?.. Ты здесь?..

— Ринальдо!.. — воскликнула она и, кинувшись к генуэзцу, положила руки ему на плечи. — Ринальдо, ты узнал меня! Значит, за эти годы я еще не очень состарилась?..

— Но... что ты делаешь в этом доме? — Ринальдо бросил взгляд на заведение, из окон которого высунулись два ярко накрашенных женских лица.

Гайа быстро огляделась по сторонам и, схватив Ринальдо за руку, потянула его к двери:

— Пойдем, я расскажу тебе свою печальную историю. Судьба обошлась со мной жестоко, но ты не должен меня осуждать.

Ринальдо, как завороженный, почти не сопротивляясь, последовал за Гайей. Карло несколько мгновений стоял на месте, потом, вздохнув, побрел в сторону гостиницы.

Но внезапно, словно порыв бури, к нему подлетела Вера и, показав рукой на дом, в котором скрылся Ринальдо, требовательно спросила:

— Кто эта распутная баба, которая его увела? Мне послышалось, что он назвал ее «Гайа»?

— Да, это Гайа, — подтвердил слегка опешивший Карло. — А ты как здесь оказалась? Следила за нами?

— Это неважно, — отмахнулась Вера. — Лучше скажи, почему ты его не удержал? Ведь эта женщина уже однажды обманула, предала Ринальдо, обманет и сейчас!

— Ринальдо не ребенок, чтобы я его удерживал. Он все равно сделает так, как хочет. Когда-то Гайа слишком сильно задела его сердце, и теперь он не сможет просто так уйти, не выслушав ее историю. А она, похоже, не поднялась наверх, а наоборот, опустилась на дно жизни. И, знаешь, может, это даже к лучшему, что Ринальдо увидел Гайю такой: скорее в ней разочаруется и забудет ее окончательно. Пойдем в гостиницу!

Карло взял Веру за руку и почти силой повел за собой. Некоторое время она молчала с мрачным видом, потом вдруг спросила:

— А если не разочаруется? Может, она овдовела, впала в бедность и теперь Ринальдо почувствует к ней жалость, простит ее?

— Овдовела, впала в бедность? — Карло скептически усмехнулся. — Это бы еще куда ни шло. Но, похоже, красотка скатилась в болото, которое похуже бедности.

— Что ты имеешь в виду?

— Дом, в котором она обитает, — отнюдь не пристанище для вдов и сирот.

— А что это за дом? — Вера даже приостановилась от удивления. — Ты хочешь сказать, что...

— Да, дитя мое, это лупанар, публичный дом. Я не знаю, каким образом Гайа в нем очутилась, но, похоже, сама судьба отплатила ей за предательство.

Вера несколько секунд молчала, сосредоточенно раздумывая, потом вдруг всплеснула руками и воскликнула:

— Кажется, я сегодня в церкви потеряла свой платок! А он мне очень дорог — ведь это подарок дяди! Пойду поищу, надеюсь, его никто не украл!

Карло не успел и слова сказать, как Вера крутнулась на каблуках и через несколько мгновений скрылась за углом ближайшего дома. Карло растерянно посмотрел ей вслед: он готов был поклясться, что минуту назад видел означенный платок у Веры на шее. В голове его мелькнула догадка, что порывистая девушка сейчас может поступить необдуманно, даже глупо, но удержать ее не представлялось возможным.

Разумеется, Вера устремилась не к церкви, а к дому, в котором скрылся Ринальдо. Ее первой мыслью было ворваться туда и помешать встрече дяди с этой «подлой бабой», как мысленно называла она Гайю. Но по мере приближения к лупанару решительность девушки ослабевала, и Вера некоторое время топталась на месте, не зная, как появиться в доме, куда вход порядочным женщинам был заказан. От растерянности она даже забыла, что на ней сейчас мужской костюм и ее вполне могут принять за юношу.

А в эти минуты Ринальдо, охваченный внезапной и грубой страстью, тискал в объятиях податливую Гайю, и во взаимных ласках любовников было что-то звериное, от дикой природы. Слишком долго Ринальдо ненавидел предавшую его возлюбленную и слишком презирал ее сейчас, чтобы быть с ней нежным. Когда закончилось их бурное соитие, Гайа прерывистым голосом прошептала:

— Я всегда любила тебя, Ринальдо, все эти годы...

— Да? И потому вышла замуж за другого. Ты говорила, это будет выгодный брак, но, похоже, просчиталась.

Гайа льнула к нему, но Ринальдо, утолив свою похоть, оставался безучастным к ее ласкам.

— Мой муж оказался подлецом... — вздохнула Гайа. — Мы с ним приехали сюда из Генуи, когда мои родители заболели. И в это время турки взяли город в осаду. Муж испугался и убежал на первом же корабле, а меня оставил у постели умирающих родителей, да к тому же забрал с собой все деньги. После смерти родителей я осталась без средств, и мне пришлось...

Гайа всхлипнула, собираясь заплакать, но в этот момент внизу, на первом этаже, раздался шум и чьи-то голоса. Ринальдо тотчас вскочил и стал поспешно натягивать штаны, потому что ему послышался голос Веры.

Это действительно была она. Девушка ворвалась в дом и, оглядевшись по сторонам, сразу же поняла, что это и впрямь то самое заведение, о котором говорил Карло. Свет сквозь малиновые шторы тускло освещал прихожую, служившую одновременно гостиной: стены, разрисованные обнаженными фигурами, стол с чашами вина и остатками еды, зеркало в простенке между окнами, ворох одежды, небрежно брошенной на кресло. В воздухе витал запах, в котором перемешались благовония, винные пары и пот. Две накрашенные женщины выглянули из- за ширмы и, хихикнув, тут же скрылись. Навстречу Вере из-за стола поднялась высокая пожилая дама и, подслеповато щурясь, спросила:

— Что тебе, юноша? Ты кого-то ищешь?

Девушка поняла, что эта женщина — хозяйка лупанара и что она приняла посетительницу за существо мужского пола. От стены отделился смуглый коренастый крепыш — видимо, слуга — и, скрестив руки на груди, тяжелым взглядом уставился на Веру.

— Я ищу Гайю! — заявила девушка, стараясь говорить низким голосом. — Где она?

— Гайа сейчас занята, подожди, — сказала хозяйка и, недоверчиво покачав головой, усмехнулась: — Зачем тебе Гайа, ты такой молодой! Возьми Хризу, ей четырнадцать лет, она тебе больше подходит, а стоит ненамного дороже.

— Мне нужна Гайа! — упрямо повторила Вера. — Где ее комната?

— На втором этаже, — махнула рукой хозяйка. — Только подожди, у Гайи сейчас ее старый знакомый.

Но Вера, не слушая возражений, устремилась к лестнице. Хозяйка пронзительно закричала, приказывая слуге задержать дерзкого юнца. Крепыш бросился к Вере, однако девушка, успевшая за три года освоить приемы драки с более сильным противником, вначале ловко увернулась, а потом подставила подножку и, когда слуга упал, оглушила его, ударив ребром ладони по шее. Две накрашенные красотки взвизгнули и снова спрятались за ширму. Не встречая более препятствий, Вера взбежала по лестнице и, открыв пару дверей, увидела за одной из них обнаженную Гайю, бесстыдно развалившуюся на постели, и Ринальдо, торопливо натягивающего на себя одежду.

— Вот как?.. Вот ты где?.. — задыхаясь, воскликнула Вера. — Ты с этой подлой шлюхой, которая тебя уже однажды обманула, предала!

— Кто эта девица в мужской одежде? — спросила Гайа, прикрываясь покрывалом. — Твоя жена или любовница?

— Дура, это моя племянница Вероника, — сквозь зубы ответил Ринальдо и тут же накинулся на Веру: — Ты как здесь оказалась? Следила за мной?

— Следила, ну и что? — с вызовом ответила девушка. — Я услышала, как ты назвал эту девку Гайей, и все поняла. Скажи спасибо, что не сразу вошла в этот дом и дала тебе время натешиться с нею. Карло сказал, что это даже к лучшему, что так ты быстрее в ней разочаруешься.

— Карло знает, что ты здесь? Как он тебя отпустил?! — возмутился Ринальдо.

— Он не знает, — тряхнула головой Вера. — Он бы мне, конечно, не позволил даже приблизиться к этому лупанару...

Дверь за спиной Веры резко распахнулась, и на пороге появилась хозяйка, а за ее спиной — разъяренный слуга, готовый броситься на своего «обидчика».

— Простите, господин, что этот юнец сюда ворвался, — обратилась хозяйка к Ринальдо. — Мы не смогли ему помешать, он был как бешеный...

— Сейчас я выбью из него все бешенство, — прошипел крепыш, с кулаками подступая к Вере.

— Стой! — прикрикнул на него Ринальдо и заслонил девушку, потом сорвал шапку у нее с головы. — Разве вы не поняли, что это не мужчина? Уходите, мы сами между собой разберемся.

Вытолкав за дверь хозяйку и слугу, он обратился к Вере:

— А теперь немедленно ступай отсюда! Подождешь меня на улице.

— Не забывай, что у тебя есть Эмилия, которая ждет ребенка! — напоследок сказала Вера и с хмурым видом покинула комнату.

Когда она была уже за дверью, до ее слуха долетел взволнованный голос Гайи:

— Ринальдо, но ты ведь не оставишь меня здесь?!

Вере хотелось бы подслушать весь разговор, но в конце коридора стояли хозяйка со слугой, внимательно следившие за ней.

Сбежав на первый этаж и оказавшись на улице, девушка глубоко вдохнула весенний воздух, который после душных запахов лупанара показался ей чуть ли не целебным.

Поджидая Ринальдо, она боялась, что он появится вдвоем с Гайей, и облегченно вздохнула, когда он вышел один.

— Ну что? — кинулась она к нему. — Наверное, ты хочешь забрать эту подлую бабу из лупанара?

— Молчи, Вероника, и не рассуждай о том, чего не знаешь, — нахмурился Ринальдо. — Гайа не столько подлая, сколько несчастная женщина.

— Ты можешь ее жалеть после того, как она причинила тебе столько боли?!

— Она сполна расплатилась за эту боль, и теперь ей самой очень плохо.

— А ты ей веришь? Думаешь, все так и было, как она говорит? Она сумела тебя разжалобить?

Ринальдо быстро зашагал вперед, так что Вера едва поспевала за ним. А все ее попытки заговорить натыкались на его угрюмое молчание. Казалось, он о чем-то сосредоточенно раздумывал.

Но утром следующего дня девушка испытала настоящее облегчение, узнав, что «Вероника» немедленно отплывает из Константинополя. Карло объяснил ей, что Ринальдо хочет поскорее доставить женщин домой, чтобы потом самому отбыть на Родос.

Вера догадывалась, что поездка к родосским рыцарям как- то свяжет судьбу ее дяди с Родриго, и не могла понять, вызывает это у нее радость или тревогу.

Перед отплытием молодой испанец пришел в гостиницу попрощаться, и девушка в душе была раздосадована тем, что не догадалась к его приходу надеть женское платье и красиво уложить волосы. Ей отчего-то хотелось, чтобы этот самоуверенный щеголь увидел ее в женском обличье.

Прощаясь, Родриго протянул девушке лист бумаги, на котором было что-то написано крупными каллиграфическими буквами.

— Я дарю вам этот сонет, милая сеньорита, — улыбнулся испанец. — Прочтите его в те минуты, когда будете наедине с собой и в умиротворенном настроении.

Вера сдержанно поблагодарила, не осмелившись признаться, что почти не умеет читать. После его ухода она незаметно от всех сложила листок и спрятала у себя на груди, решив в ближайшие месяцы непременно выучиться грамоте.

Когда девушка взошла на корабль, ею вдруг овладела беспричинная грусть. Ей не хотелось покидать Константинополь, но в то же время она была рада, что отплыть пришлось так быстро и Гайа не успела вновь опутать Ринальдо своими сетями.

Но на выходе из Босфора в Черное море Веру поджидало неприятное открытие.

Она стояла у поручней, задумчиво провожая глазами европейский берег и не замечая, что экипаж во главе с капитаном был занят наблюдением за азиатским берегом, где в маленькой бухточке возле крепости им что-то показалось подозрительным.

В этот момент к Вере подошла Эмилия и, остановившись рядом, вздохнула:

— Море начинает волноваться. Опять меня будет тошнить от этой качки...

Вера окинула снисходительным взглядом хорошенькое и, как ей казалось, глуповатое лицо Эмилии и пожала плечами:

— Ты же сама напросилась в плавание. Надо было сидеть дома — тем более что беременна.

— Но мне ведь тоже охота посмотреть другие края, — капризно надув губки, сказала Эмилия. — Да и не хотелось отпускать Ринальдо одного в такой большой город. Говорят, в Константинополе полно притонов с опытными шлюхами, которые так и бросаются на шею матросам, а тем более — капитанам кораблей.

— Одна уже успела броситься, — пробормотала Вера, отвернувшись от собеседницы.

— Но сегодня мне как-то особенно дурно, — продолжала жаловаться Эмилия. — А тут еще эта новая служанка напоила меня каким-то сонным отваром. Говорит, он целебный, но я...

— Что за служанка? — быстро спросила Вера. — Ринальдо никакой служанки не нанимал.

— Разве? — удивилась Эмилия. — Но, когда мы отплыли, она уже сидела у меня в каюте.

— Она и сейчас там?

— Наверное... ой-ой, кажется, у меня начинается рвота...

Эмилия кинулась к фальшборту и слегка перегнулась через поручни, а Вера побежала на нижнюю палубу. Открыв дверь в полутемную каюту, девушка не сразу обнаружила в ней незваную пассажирку. Лишь приглядевшись, заметила какое- то шевеление в углу.

— Это ты, Гайа? — резко спросила Вера.

Отодвинув занавеску, Гайа вышла в полосу света, падавшую из маленького окошка вверху. Она была закутана в темный бесформенный плащ, на голове — платок, надвинутый на самые брови.

— Неудивительно, что глупышка Эмилия приняла тебя за служанку, — усмехнулась Вера. — Где же ты раздобыла такую старушечью одежду? Уж, конечно, не в своем лупанаре. И как ты здесь оказалась? Можешь сбросить это одеяние, теперь ведь уже поздно возвращать тебя обратно, мы миновали Босфор.

Гайа сдвинула на плечи платок, но плащ не сняла, и со смиренным видом обратилась к девушке, обдав ее запахом хмельного напитка:

— Прости, Вероника, что я самовольно пробралась на корабль, но я люблю твоего дядю! Я действительно люблю Ринальдо и хочу быть с ним!

— Так любишь, что предала его, заставила страдать?

— Поверь, я не по своей воле вышла за Колино. Меня выдали мои бедные родители. А потом...

— Не верю я ни клятвам твоим, ни слезам! Но дело не во мне. Что толку тебе оправдываться передо мной? У Ринальдо есть жена, и она беременна.

— Я оправдываюсь перед тобой, потому что, как мне кажется, для Ринальдо важней твое мнение, а не Эмилии. Почему бы нам с тобой не договориться, ведь мы обе умны? И я не претендую на роль супруги Ринальдо, хотя мне известно, что и с Эмилией он не обвенчан. Я просто хочу быть рядом с ним. Как служанка, как приживалка — все равно...

— Это потому, что ты в конце концов надеешься занять место глупенькой доверчивой Эмилии, — нахмурилась Вера. — А Ринальдо знает, что ты на корабле?

— Пока нет, но...

— Тоща немедленно иди, покажись ему на глаза! — глухим голосом приказала Вера. — Иди, проси у него разрешения остаться, или я опозорю тебя перед командой и ты станешь шлюхой для всех матросов!

Гайа молча выскользнула из каюты, но напоследок метнула в сторону Веры злобный взгляд, невольно выдавший всю ее скрытую неприязнь к племяннице капитана.

Девушка несколько секунд сидела в задумчивости, перебирая чулочки и чепчики, которые Эмилия вязала для своего будущего ребенка. Потом вдруг какое-то необъяснимое предчувствие позвало ее из каюты на палубу.

Матросы собрались у правого борта, что-то с тревогой обсуждая, а с левого борта Вере послышался чей-то сдавленный крик, и девушка кинулась туда. На том месте, где несколько минут назад она оставила Эмилию, теперь стояла Гайа и, наклонившись, смотрела на пенящуюся вдоль бортов воду.

— Почему ты не пошла к Ринальдо? — обратилась к ней Вера.

— Он сейчас очень занят, я после с ним поговорю...

— А где Эмилия? — Вера быстро оглянулась по сторонам. — Она была здесь.

— Не знаю, — пожала плечами Гайа; вид у нее был непринужденный, но Вера заметила, что она взволнованно дышит. — Наверное, пошла на корму, там меньше качает.

Вера кинулась в указанном направлении, потом вернулась обратно. Эмилии поблизости не было, и это показалось ей подозрительным.

— Так где же Эмилия? — снова приступила она к Гайе. — Ты ей что-нибудь сказала? Ты испугала ее?

— Я испугала эту дурочку? — наигранно засмеялась Гайа. — Ее и пугать не надо, она и так всего боится. Зачем было брать ее в плавание?

Вера проследила за взглядом Гайи, по-прежнему устремленным на воду, и вдруг ее осенило:

— Ты... ты столкнула Эмилию в море? — Она схватила Гайю за плечи и изо всех сил тряхнула. — Ты утопила ее? Отвечай!

— Если она и упала в море, то не по моей вине, — пробормотала Гайа, пытаясь высвободиться. — Ничего, может, еще выплывет.

— Бедняжка не умела плавать, и ты об этом догадалась! — воскликнула Вера и, внезапно толкнув Гайю к поручням, приказала: — Отвечай, сумасшедшая пьяная шлюха! Говори правду, или я сейчас отправлю тебя вслед за Эмилией!

Гайа, изловчившись, повернула голову к Вере и, глядя на нее расширенными от испуга глазами, сдавленным голосом простонала:

— Это получилось само собой... Пойми же: в любви, как и на войне, каждый за себя...

— Это ты говоришь о любви? Разве ты когда-нибудь любила моего дядю?

Она снова перегнула Гайю через поручни, та пронзительно закричала, и в этот миг сзади раздался голос Ринальдо:

— В чем дело, Вероника? Что происходит? Кто эта женщина?

Он осекся, увидев Гайю. А она, высвободившись из рук Веры, кинулась к капитану и, цепляясь за него, воскликнула:

— Прости меня, Ринальдо, что я самовольно пробралась на корабль! Но я не могу с тобой расстаться, я хочу быть рядом!..

— И для этого она избавилась от Эмилии! — крикнула Вера и, бросившись к Гайе, дернула ее за волосы. — Она столкнула в море твою жену, слышишь, Ринальдо?!

— Это неправда! — взвизгнула Гайа. — Я не трогала Эмилию и не знаю, где она!

Глаза Ринальдо потемнели, и он рывком отстранил от себя Гайю. И в этот момент к нему подбежал Тьери с тревожным известием:

— Турецкая галера вышла из-за мыса и гонится за нами! Скорее, капитан, надо приготовиться к защите!

Ринальдо бросил быстрый взгляд на женщин и, прежде чем взбежать на капитанский мостик, приказал:

— Вероника, распорядись, чтобы спустили шлюпку с ныряльщиком, пусть ищет Эмилию. Потом иди в каюту, а с Гайей я после сам разберусь.

Вера не надеялась, что Эмилию еще можно спасти, но все же приказала искать ее поблизости от корабля. Затем бросилась к Гайе, озиравшейся безумным взглядом по сторонам, и потащила ее в каюту. Женщина не сопротивлялась, но, оказавшись с Верой наедине, стала бормотать слова оправдания и клясться в вечной преданности Ринальдо и его племяннице. Девушка, не слушая, толкнула ее в угол, вышла из каюты и заперла дверь, опасаясь еще какой-нибудь выходки со стороны Гайи.

Сама Вера, вопреки приказу Ринальдо, не собиралась пережидать опасность в каюте, а устремилась на палубу, где уже царила тревожная суета. Галера, вышедшая из-за мыса, увенчанного сторожевой турецкой башней, имела угрожающий вид: на ней были установлены не только мощные арбалеты, но и бомбарда, вдоль бортов собралось множество воинов, вооруженных саблями и абордажными топорами, слышались гортанные крики командира. Гребцы дружно налегали на весла, и судно на всех парусах приближалось к «Веронике», явно готовясь взять ее на абордаж. Где-то рядом Вера услышала взволнованный голос Карло:

— Кажется, это Охотник Бекир! Если так, то плохи наши дела...

Девушка вспомнила, как в Константинополе кто-то из греков рассказывал об Охотнике Бекире — турецком пирате, который известен тем, что подстерегает христианские суда на выходе из Босфора; при этом его галера, словно охотник в засаде, прячется за укрепленным мысом, и никто не знает, в какую минуту можно ожидать атаки. Из-за вылазок «охотника» в последнее время многие христианские корабли избегали плавать в одиночку мимо лихого места.

И вот теперь опасность подстерегла «Веронику», которая, хоть и плыла налегке, без груза, но сама по себе была добычей для пиратов, рассчитывавших присвоить корабль и продать в рабство его пассажиров. Ате дукаты, что Ринальдо получил от купца за зерно, окажутся для турок дополнительным призом.

Увидев, что от Бекира не уйти, на «Веронике» спешно готовились к бою. Ринальдо отдавал команды, стоя на капитанском мостике, и Вера напряженно следила за ним, боясь, чтобы в него не попала вражеская стрела.

В какой-то момент она встретилась взглядом с Ринальдо, и он, сердито сверкнув глазами, опять приказал ей спрятаться в каюте. Она тотчас покинула палубу, но не с намерением спрятаться, а чтобы, подобно другим матросам, превращавшимся во время боя в воинов, надеть на себя кожаную куртку с толстой войлочной подкладкой, выполнявшую роль доспехов, и взять в руки саблю и кинжал. Девушка решила ни в чем не уступать мужчинам и доказать свое право называться Грозовой Тучей.

Снова появившись на палубе, Вера увидела, что турецкая галера неумолимо догоняет христианскую.

Грохнула бомбарда, но ее выстрел не достиг цели, ядро вспенило воду рядом с «Вероникой». Ринальдо что-то крикнул Тьери, и тот кинулся к арбалету. Тьери был самым метким стрелком на корабле, и Вера сразу разгадала намерение дяди: нельзя допустить, чтобы бомбарда выстрелила еще раз, поскольку второй выстрел может оказаться удачнее первого, а на «Веронике» не имелось такого редкого пока оружия, как бомбарда, и ответить туркам на огнестрельную атаку было нечем, — значит, надо убрать бомбардира. Вряд ли у турок наличествует больше одного мастера по пушечному делу, и после его убийства их неуклюжее, но опасное орудие окажется бесполезным.

Арбалет Тьери выстрелил одновременно с бомбардой. Пронзительный крик раздался со стороны турецкой галеры, и ядро снова не достигло цели. На «Веронике» же меткий выстрел Тьери встретили приветственными возгласами и хлопаньем в ладоши.

Пушечная атака заглохла, и теперь мусульманские и христианские воины обменивались выстрелами из арбалетов. Однако это было лишь преддверие боя. «Охотник» стремительно приближался к «Веронике» и скоро сцепился с ней абордажными крючьями. Под ноги турецким пиратам, прыгающим на палубу атакуемого корабля, были брошены металлические орехи с остриями и разлита маслянистая жидкость, что нанесло туркам ущерб, но не остановило их. Генуэзцы явно уступали численностью своим противникам. Вера быстро поняла, что силы неравны и спасти экипаж «Вероники» может только какой-нибудь невероятный маневр или чудо. Девушка знала, что поражение «Вероники» означает для Ринальдо гибель, а для нее — насилие и унизительный плен, и решила биться до конца, чтобы скорее умереть рядом с Ринальдо и Карло, чем попасть в руки турецким пиратам.

Лязг оружия и крики раненых на несколько мгновений повергли девушку в растерянность, но потом она увидела рядом с собой Габриэле, упавшего на палубу, и турка, который уже занес над весельчаком кривую саблю. Не раздумывая, девушка кинулась вперед и отвела своим клинком клинок турка, нацеленный в шею Габриэле.

Волосы Веры были спрятаны под шлем, и мусульманский пират, не угадав в ней девушку, с яростью набросился на нее, как на юнца, помешавшего ему расправиться с опытным воином. Вера дралась с турком на саблях, мысленно возблагодарив Тьери за науку, но уже очень скоро поняла, что противник гораздо сильнее. Ей бы пришлось туго, если бы Габриэле, превозмогая боль от раны, не поднялся на ноги и не вонзил кинжал в бок турецкому пирату.

— Спасибо, весельчак, ты спас меня! — повернулась к нему Вера.

— А ты меня! — откликнулся Габриэле.

— Но ты ранен! Иди в камбуз, Гоффо тебя перевяжет!

— Потом, рана пустяковая...

В этот момент Вера увидела, что сразу два противника обступили Карло, и кинулась к нему на помощь. Одного турка она сзади ударила саблей, с другим Карло справился сам. И тут же напустился на девушку:

— Зачем ты здесь?! Ринальдо велел тебе идти в каюту!

— Сказал бы спасибо за помощь! — воскликнула Вера, но, чтобы не отвлекать и не тревожить Карло, не стала с ним спорить, а быстро отступила в сторону, словно и впрямь собиралась спуститься в каюту.

Присев возле кормовой надстройки, она быстро поправила выбившиеся из-под шлема волосы и подтянула ремень на кожаной куртке, которая была девушке немного великовата.

Краем глаза Вера заметила, что из люка, ведущего на нижнюю палубу, высунулась чья-то голова, но не придала этому значения, решив, что оттуда следит за битвой трусоватый Гоффо.

Однако в следующий момент, бессознательным чутьем ощутив опасность, она резко повернула голову в сторону люка — и тут же вскочила, упреждая направленный на нее удар стилета, зажатого в побелевших пальцах Гайи. Вере некогда было раздумывать, как эта женщина выбралась из запертой каюты и где раздобыла оружие, — девушка поняла лишь одно: Гайа видит в ней врага, от которого необходимо избавиться.

Вера быстро перехватила руку женщины повыше запястья и, резко вывернув, заставила выронить нож. Гайа издала глухой стон, а Вера с криком: «Гадина ядовитая, я вырву твое жало!» хотела ударить противницу под дых, но та успела отвернуться, и удар пришелся ей по спине. Поскользнувшись на шаткой палубе, Гайа отлетела на несколько шагов вперед и попала под абордажный топор турецкого пирата, который замахнулся, чтобы сбоку ударить Тьери, дравшегося на саблях сразу с двумя противниками.

Услышав предсмертный вопль женщины, Вера вздрогнула и на мгновение почувствовала неловкость оттого, что Гайа погибла не без ее помощи. Конечно, по справедливости только

Ринальдо должен был решать судьбу своей коварной любовницы. Но все случилось слишком быстро, и у Веры не было времени для раздумий о законном суде.

В этот момент девушка увидела Ринальдо в гуще битвы, и тут же всякие мысли о раскаянии покинули ее. Разве это справедливо, что ее дядя, такой красивый, смелый, умный и благородный, не познал настоящего счастья в жизни? Он, конечно, хотел иметь семью и детей, но Терезу вместе с детьми забрала чума, а бедняжку Эмилию и ее нерожденного ребенка убила женщина, которая в судьбе Ринальдо оказалась не лучше чумы. Что ж, если случай, словно знак свыше, вынудил Веру невольно отомстить Гайе — значит, так тому и быть.

Теперь девушке некогда было думать и сомневаться. Стараясь, чтобы ее не заметили Ринальдо и Карло, она ринулась на защиту рулевого, к которому подбирались турки. Окинув взглядом палубу, Вера успела заметить, что силы генуэзцев тают; отовсюду уже слышались торжествующие возгласы турецких пиратов, предвкушавших победу.

И вдруг впередсмотрящий, который каким-то чудом остался жив и не был сброшен со своего возвышения вражеской стрелой, закричал, стараясь перекрыть шум битвы:

— Мы спасены! Испанец идет на подмогу!

Стройная быстроходная «Альба», принадлежавшая Родриго Алонсо, на всех парусах приближалась к месту сражения. Теперь два христианских корабля против одного мусульманского могли почти наверняка рассчитывать на победу.

Команда «Вероники» воспрянула духом. Турки, перескочившие при абордаже на палубу атакуемого корабля, оставили без присмотра противоположный борт своего судна, к которому стремительно подошла испанская галера. Когда корабль Бекира был взят на абордаж, его палуба оказалась основным полем битвы, и туркам пришлось сражаться на два фронта. В пылу атаки Вера тоже перескочила на турецкое судно — и тут же взгляд ее выхватил из толпы стройную фигуру Родриго, который с мечом в одной руке и кинжалом в другой сражался сразу с несколькими противниками. Она невольно подивилась смелости и ловкости этого красавца, которого при первой встрече посчитала самонадеянным краснобаем и щеголем. Действия молодого испанца, умелым маневром атаковавшего турецкую галеру, а теперь отважно дравшегося в самой гуще битвы, да еще успевавшего отдавать толковые команды своим людям, неоспоримо свидетельствовали о том, что Родриго Алонсо де Кампореаль не просто аристократ с замашками авантюриста, но настоящий морской капитан и опытный воин. А это не могло не вызывать уважения и восхищения Веры. Девушка так засмотрелась на Родриго, что не заметила нацеленной на нее турецкой сабли, и лишь в последний миг чуть успела отклониться в сторону, так что удар не задел ее, а только сбил шлем с головы. Турок на мгновение остолбенел, обнаружив, что ему противостоит женщина, но тут же набросился на отважную воительницу, выкрикивая проклятия.

Теперь Вера уже не отвлекалась, билась сосредоточенно, вспоминая все, что усвоила от Тьери, Ринальдо и Карло. Ее пышные волосы развевались, глаза сверкали, в движениях появилась та поразительная быстрота и ловкость, какая порой приходит к человеку в минуту опасности и высокого напряжения сил. Она казалась вдохновенной и стремительной амазонкой в толпе мужчин, из которых одни подбадривали ее с грубоватым восхищением, а другие обзывали шайтановым отродьем.

В какой-то момент она вдруг поймала на себе удивленновосторженный взгляд Родриго, а вскоре испанец оказался рядом, заслонив девушку от противника. Она услышала его взволнованный и в то же время веселый голос:

— Вероника, скройтесь в каюте, мы справимся уже и без вас! Эти турецкие клинки могут испортить вашу дивную кожу!

Она не успела ничего ответить, потому что сзади ее кто-то резко дернул за плечо. Оглянувшись, Вера встретилась глазами с Карло, который гневно ей приказал:

— Сейчас же убирайся отсюда! Или ты хочешь, чтобы Ринальдо из-за тебя сошел с ума?

Девушка увидела Ринальдо на палубе «Вероники». Он вместе с Тьери и Габриэле теснил к борту и добивал оставшихся там противников, но при этом успевал бросать тревожные взгляды в сторону турецкого корабля, где находилась Вера. Девушка поняла, что дядя из-за нее отвлекается и может пропустить удар, а потому без возражений вернулась на «Веронику» и даже скрылась в каюте. Теперь, когда исход сражения был ясен, когда миновала опасность гибели и плена, Вера могла позволить себе передышку. Она перевязала две небольшие ранки — на ноге и повыше запястья, смыла с лица кровь и грязь. Затем, вытащив из своей дорожной сумки зеркало и гребень, расчесала спутанные волосы. Еще Вера вдруг подумала, что не худо бы переодеться в женское платье, но все же решила этого не делать. «Если судьба — он еще увидит меня в женском платье, а если нет...» Девушка поняла, что мыслями невольно возвращается к Родриго, и щеки ее вспыхнули, а сердце забилось сильнее. Теперь она уже вполне отдавала себе отчет, как сильно ее волнует мнение молодого испанца.

Окончание морской битвы ознаменовалось победными Криками христианских моряков. Вера хотела подняться на палубу, но остановилась на полпути, услышав где-то рядом голоса Ринальдо и Родриго. Генуэзец благодарил испанцада помощь, а в ответ услышал:

— Я рад, что мы с приором вовремя узнали о засаде Бекира и смогли вмешаться. Не будь у нас надежных лазутчиков, «Альба» спокойно бы последовала на Родос, а «Вероника» осталась бы один на один с турками. Теперь вы понимаете, как важно сражаться не в одиночку , а в содружестве с кораблями ордена? У нас есть опыт, и мы повсюду стараемся вербовать в наши ряды верных людей.

— Да, сегодня я в этом убедился.

— Тогда не следует вам терять время на плавание в Монкастро. Вы ведь можете прямо сейчас отправиться на Родею вместе со мной и приором на моей «Альбе». Вашу племянницу можно безбоязненно отпустить домой одну, без вашего присмотра.

На пути уже не должно быть таких опасностей, как здесь, близ турецких берегов. К тому же я видел Веронику в бою — она сражалась, как настоящая амазонка. Девушка может постоять за себя не хуже мужчин. Кажется, она обучена всем боевым искусствам. — Родриго немного помолчал и добавил с улыбкой в голосе: — Скорее, ей надо осваивать искусство быть женщиной.

— Наверное, вы правы, — вздохнул Ринальдо. — Но у Вероники была трудная судьба — не такая, как у большинства женщин.

— Но мои доводы о немедленном отплытии на Родос вас убедили? — уточнил Родриго. — Или, может, ваша жена...

— Эмилия погибла, — глухим голосом сказал Ринальдо. — Видно, мне не суждено стать мужем и отцом... Ну, а насчет Вероники вы правы. Сегодня я и сам убедился, что племянница вполне может за себя постоять. Так и быть, она отправится домой под защитой Карло и других матросов, а я вместе с Тьери перейду на «Альбу». Чем раньше получу благословение и помощь родосских рыцарей — тем лучше.

— Это разумное решение, — послышался характерный, чуть скрипучий, голос приора.

Потом собеседники удалились, и до Веры долетел насмешливый ропот и кряхтение Габриэле:

— Гоффо, бездельник, где ты взял такой пекучий бальзам? Не иначе как приложил мне к ране перец! Лучше бы ты сдабривал этим перцем жареную баранью ногу!

Девушка не стала больше таиться, а вышла на палубу, где услышала в свой адрес приветственные возгласы. Матросы из команды Ринальдо с гордостью говорили о ней: «Это наша Вероника — Грозовая Туча! Настоящая предводительница корсаров!» Прозвище девушки тут же подхватили моряки «Альбы», провожавшие жадными взглядами и грубоватыми похвалами ее стройную фигуру с копной темных волос, тучей разметавшихся вокруг красивого и строгого лица.

Вера, поискав глазами Ринальдо и Родриго, решительно направилась к ним. Она еще не остыла от азарта битвы, внезапно сблизившей ее с испанцем. Он сражался рядом с ней, оберегал ее, она видела восхищение в его глазах — и ей хотелось сейчас же, немедленно, показать ему, что она его тоже оценила по достоинству. А еще из ума у нее не шли услышанные минуту назад слова Родриго: «Веронике надо осваивать искусство быть женщиной». Что он имел в виду, так отзываясь о ней? Ведь не только умение наряжаться и делать прически?

Ринальдо, Родриго и Карло сейчас стояли рядом, приор чуть отошел в сторону. Мужчины разом оглянулись на Веру, и Ринальдо сказал:

— Вероника, я должен похвалить тебя как воина, но как девушку и свою племянницу — никогда.

— Прости меня, дядя, за непослушание... — Она на несколько мгновений прижалась лбом к его плечу. — Но я не могла сидеть и ждать, когда все закончится. Решила: лучше умереть в бою, чем попасть в позорное рабство. Ведь турки могли победить, если бы мессер Родриго не пришел на помощь. — Вера метнула быстрый взгляд на испанца, который смотрел на нее, не отрываясь, и чуть заметно улыбался. — А еще, знаешь, дядя... Гайа погибла. Она каким-то образом выбралась из каюты и...

— Знаю, мне доложили, — быстро сказал Ринальдо. — Знаю также, что Эмилию не спасли, она утонула. По всему выходит, что мне не суждено иметь семейный очаг. Я моряк, скиталец, корсар — таково мое предназначение. Я сегодня же отправляюсь на Родос вместе с Родриго Алонсо. На время моего отсутствия капитаном «Вероники» оставляю Карло. Он поведет корабль в Монкастро.

— Карло будет капитаном, а я его помощником! — Глаза Веры заблестели. — Ты ведь доверяешь мне, правда, дядя? Я же показала себя неплохим моряком?

— Может быть, даже слишком неплохим, — пробормотал Ринальдо словно про себя.

— А когда вы вернетесь с Родоса? — забеспокоилась девушка. — Долго ли вас ждать?

Ринальдо вопросительно глянул на испанца, и тот ответил, обращаясь к Вере:

— К концу июля мы уже должны быть в Константинополе. Ну, а оттуда — в Монкастро, где к «Альбе» присоединится «Вероника». — Он многозначительно улыбнулся, словно, произнося «Вероника», имел в виду не галеру, а девушку.

В этот момент Тьери позвал капитана и помощника, и они отошли в сторону, оставив Веру радом с Родриго. Не зная, что сказать испанцу, она оглянулась вокруг. Всюду были следы ожесточенной битвы. Тяжело раненных матросы перенесли в каюту. Тех, кто был ранен легко, перевязывали Гоффо и корабельный лекарь с «Альбы». Трупы турецких пиратов сбросили в море, а убитых христиан готовились отпеть по церковному обряду. Галерные рабы уже смывали с палубы кровь и грязь, а матросы готовились делить захваченную на турецком корабле добычу.

Вере вдруг пришла в голову мысль о том, как мало значит человеческая жизнь в этом мире, где идет вечная борьба за существование и люди без всяких сомнений и без боязни греха убивают друг друга.

Впрочем, не все последствия битвы были мрачны: на веслах у турок оказалось несколько пленных таврийских христиан, и теперь, освободившись из цепей, они помогали своим спасителям.

Внезапно рука Родриго легла девушке на плечо, и его голос прозвучал с удивительной теплотой:

— Я восхищен твоей отвагой, Вероника.

Она, даже не заметив, что он перешел на «ты», невольно улыбнулась в ответ:

— А что же мне оставалось делать, как не драться? Я решила, что лучше умру, чем стану рабыней басурманов. Спасибо вам, сеньор Родриго, вы наш спаситель. По правде говоря, я тоже была восхищена вашей смелостью и боевой сноровкой.

— Но я ведь мужчина. А вот ты, девушка, показала себя более мужественной и умелой, чем иные воины. И все-таки мне очень обидно за тебя.

— Обидно? Почему? — она удивленно и настороженно взглянула ему в глаза.

— Подумай сама. Ты же не проведешь всю жизнь на корсарском корабле, переодевшись моряком? Рано или поздно тебе придется стать женщиной. Но сможешь ли? Кажется, ты избегаешь мужчин. А ведь, чтобы принести мужчине наслаждение, надо и самой его испытывать. Ты же хочешь быть счастливой и любимой? А этому надо учиться.

Вере показалось, что он подзадоривает ее, и она ответила с вызовом:

— Разве это такая уж трудная наука?

— Гм, смотря кто учитель. Хотя и от ученицы многое зависит.

В этот момент приор подошел к Родриго и, окинув недоброжелательным взглядом девушку, увел его в сторону. Уходя, испанец оглянулся на Веру, которая смотрела ему вслед и мысленно повторяла его слова о науке быть женщиной.

Глава пятая

Чем больше времени проходило после расставания с Родриго, тем яснее Вера понимала, что образ молодого испанца сладкой занозой проник ей в сердце. Впервые она думала о мужчине не как диковато-наивная девчонка и не как независимая, приравнявшая близость к насилию, амазонка, а как женщина, готовая к любви. Она еще не умела любить так, чтобы самой испытать счастье и подарить его мужчине, но уже была уверена, что усвоит эту таинственную науку не хуже, чем усвоила премудрости морского боя. Она знала, что умеет быть упрямой в достижении цели, а ее цель была — завоевать любовь Родриго.

Еще на корабле, по пути из Константинополя в Монкастро, она уже начала просить Карло научить ее грамоте, так как хотела прочесть стихи, которые подарил ей испанец. Карло вначале удивился ее рвению, но потом, увидев однажды Веру, стоявшую на корме и задумчиво разглядывавшую исписанный листок, тут же высказал догадку:

— Ты хочешь знать грамоту, чтобы прочесть чье-то послание?

Может, кто-то другой и смутил бы Веру этим вопросом, но не Карло; к нему она относилась как к старшему другу или родственнику, которому с детства привыкла доверять почти все свои тайны. И потому, не мудрствуя лукаво, девушка протянула Карло листок и попросила:

— Прочти, что здесь написано. Я, конечно, и сама скоро научусь читать, но...

— Но тебе не терпится прочесть это как можно быстрей? — усмехнулся Карло. — Может, скажешь, какой счастливчик заинтересовал Грозовую Тучу столь скучным для нее делом, как письмо? Впрочем, я догадываюсь... Не этот ли красавец авантюрист из арагонской фамилии?

— А чем он тебе не нравится? — вспыхнула Вера. — Он наш спаситель, разве не так? И он оказался отважным воином!

— Не спорю, — вздохнул Карло. — Но я совсем мало знаю этого Родриго Алонсо, чтобы судить о его достоинствах и понимать его намерения. Только мне кажется, все эти отпрыски аристократических родов, даже бастарды, слишком горды и высокомерны, и простой девушке, вроде тебя, не стоило бы на него засматриваться.

— Мы с дядей тоже аристократического рода! — вскинула голову Вера. — И то, что мы обеднели, не сделало нас хуже. Мы так же можем и разбогатеть, если у Ринальдо хорошо пойдут дела на службе у родосских рыцарей. И я хочу стать грамотной, чтобы не только это послание читать, но и многое другое. Что же до Родриго, то при расставании он не показался мне высокомерным. А этот сонет он сочинил для меня.

— Что ж, посмотрим... — Карло присел на тумбу у кормовой надстройки и, развернув лист с посланием, четко продекламировал:

Задумчивый, надеждами томимый,

брожу один, стараясь стороной

всех обходить — за исключеньем той,

кого в душе зову своей любимой.

Бежать бы мне, бежать, пока живой;

она, быть может, друг себе самой,

но нам с Амуром враг непримиримый...[26]

Карло прервал чтение и ироничным взглядом посмотрел на Веру:

— Сонет хорош, хотя Родриго сочинил его не сам, а переписал у флорентийского поэта Петрарки. Но, по крайней мере, испанца можно похвалить за вкус к поэзии.

— Но, кажется, ты прочел не до конца, — нахмурилась Вера. — Что там дальше?

— Совсем немного, — усмехнулся Карло и завершил чтение:

И вот она идет, и, если я

не ошибаюсь, светом состраданья

на этот раз исполнен гордый взгляд.

И тает робость вечная моя,

и я почти решаюсь на признанья,

но вновь уста предательски молчат.

Вера выхватила лист у Карло и, отбежав на другой конец корабля, долго стояла в задумчивости, прижав письмо Родриго к своей груди.

«Она, быть может, друг себе самой, но нам с Амуром враг непримиримый... Гордый взгляд... Робость вечная моя... Он с умыслом выбрал эти стихи, чтобы намекнуть мне о своих чувствах, — улыбаясь, думала девушка. — Он считает меня гордячкой, чуждой любви, «врагом Амура», а потому втайне робеет передо мной, хотя старается казаться насмешливым. Но, как только мы встретимся вновь, я дам понять ему, что тоже думаю о нем, готова полюбить...»

Она с незнакомым ей раньше волнением представляла, как при встрече посмотрит в глаза Родриго и прочтет в них подтверждение его любви. Но к началу августа, когда он обещал приехать, она должна стать другой — настоящей женщиной, образованной, изящной, умеющей любить. Чтению ее научит Карло, изящным манерам — кто-нибудь из благородных матрон в Монкастро, а вот любви... здесь у нее учителя не было.

Вечером корабль бросил якорь вблизи древнего городка Месемврия, расположенного на острове, соединенном с сушей узким перешейком. Этот городок был раньше болгарским, потом византийским, а недавно в нем начали хозяйничать турки, которые, правда, здесь еще не обосновались окончательно. Карло назвал Месемврию «ничейным городком», где пока могут найти передышку во время плавания как христианские, так и мусульманские суда.

Команда «Вероники», однако, не решилась к ночи высадиться на малознакомый берег, а лишь только утром, при свете зари, Карло приказал отрядить в городок две шлюпки, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия, а также купить парусину. До Монкастро было уже недалеко, но Карло опасался, что погода испортится и плавание может затянуться. В одну из шлюпок сел Карло с двумя матросами, в другую — кок Гоффо, корабельный плотник Рустико и двое носильщиков, выполнявших и роль гребцов. В последнюю минуту Вера не удержалась и вскочила в лодку следом за Карло, хоть он и возражал. Матросы взялись за весла, и шлюпка быстро заскользила к берегу.

На месемврийском базаре было немало турок и татар, промышлявших работорговлей, а потому итальянцы старались держаться вместе, не удаляясь друг от друга ни на шаг.

Но, когда, купив самое необходимое, они вернулись к берегу, Вера невольно отвлеклась и отошла в сторону от своих спутников, погружавших в шлюпки мешки с продовольствием и бочки с водой и вином. Внимание Веры привлекло небольшое парусно-гребное судно — фуста; такие чаще всего применялись таврийскими купцами для перевозок по Черному морю. Этот корабль, в отличие от «Вероники», остановился не на расстоянии от берега, а прямо у причала бухты, — видимо, владелец фусты хорошо знал местных обитателей и никого здесь не опасался. Корабль явно готовился к отплытию, но трап еще не убрали, по нему матросы заносили какие-то ящики, а капитан сверху что-то им кричал. По обрывкам фраз Вера поняла, что это купеческое судно из Кафы и сейчас туда направляется. Девушка знала, что Кафа — большой город, сравнимый с Генуей и даже с Константинополем, и ей давно хотелось там побывать, но дядя почему-то не любил ездить в Кафу и ни разу не взял туда племянницу. Однако теперь, после встречи с Родриго, Вера вдруг подумала, что ей непременно следует побывать в Кафе, Солдайе и во всех таврийских городах. Ведь если Родриго, с благословения святых отцов, станет черноморским корсаром, то должен будет изучить таврийское побережье во всех подробностях, и в этом могла бы ему помочь его подруга... нет, жена!

С мыслью о Родриго Вера бросила рассеянный взгляд на готовую отчалить фусту — и вдруг замерла, почувствовав, как холод пробежал по спине. На палубе стоял, опершись о перила, молодой мужчина в красном полукафтане-таперте, перехваченном в талии зеленым поясом, и синей суконной шляпе, украшенной ярко-желтой лентой.

И этот пестрый пассажир фусты был не кто иной, как тот самый «красавчик», о котором Вера помнила все три года, мечтая отомстить! Она побледнела, и крик застыл у нее в горле — так хотелось ей сейчас же, сию минуту, кинуться с ножом на насильника, погубившего в зародыше рассвет ее женственности. В этот миг «красавчик» встретился с ней глазами и, кажется, узнал ее. Ответив насмешливой улыбкой на полный ненависти взгляд Веры, он тут же отвернулся и покинул палубу.

А Вера, опомнившись, бросилась бежать к Карло, который уже готовился сесть в шлюпку и оглядывался по сторонам, ища девушку. Увидев, что Вера побледнела и вся дрожит, он кинулся ей навстречу:

— Что такое? Тебя кто-то испугал?

— Там... там, на той фусте — тот самый «красавчик»... насильник. Клянусь, это он! Я должна ему отомстить!

— На какой фусте? — Карло посмотрел Вере через плечо. — На той, что сейчас отчалила?

Вера оглянулась. На корабле кафинского купца уже отдали швартовы, и полоса воды между судном и причалом медленно увеличивалась.

— Нет!.. Он не должен уйти от расплаты! — вскрикнула Вера. — Я поклялась жизнью, что убью его! Карло, мы должны догнать этот корабль!

Увидев, какое лихорадочное выражение появилось в глазах девушки, Карло не стал ей противиться и приказал матросам как можно быстрее грести к стоявшей на якоре «Веронике».

Но Вере казалось, что они гребут медленно, и она, нетерпеливо постукивая кулаком по борту шлюпки, готова была сама взяться за весла.

— Не горячись, — вполголоса увещевал ее Карло. — Даже если мы догоним этот корабль, то как сможем приказать капитану выдать «красавчика»? А если он приходится ему родственником или другом?

— Все равно я до него доберусь! — упрямо тряхнула головой Вера.

— Прикажешь драться с командой фусты? Идти на абордаж?

— Если надо — да! — В глазах Веры плескалась безумная решимость.

— Мы, хоть и корсары, но христиане и не нападаем на единоверцев! — пытался урезонить ее Карло.

— Тот подонок — не христианин, а дьявольское отродье! — заявила она, стиснув зубы, и Карло понял, что спорить с ней бесполезно.

Оказавшись на корабле, он отдал команду сниматься с якоря и следовать за фустой, уже значительно удалившейся от берега.

Вера стала рядом с Карло на капитанском мостике, чтобы лучше было видно стремительно скользивший по волнам ка- финский корабль.

— Они спешат на всех парусах, пока дует западный ветер, он помогает им двигаться к Таврике, — заметил Карло. — А вот для нас этот ветер не будет полезным, когда повернем на Монкастро.

— Сейчас главное — догнать фусту, а в Монкастро потом как-нибудь доберемся, — заявила девушка.

Карло, заметив темное облако на северном краю горизонта, покачал головой:

— Боюсь, что погода скоро может испортиться, и тогда мы уж точно рискуем долго носиться по морю.

— Если погода испортится, то не только для нас, но и для них! — Вера напряженным взглядом следила за быстро удалявшейся фустой. — Черт!.. Кажется, они идут со скоростью не меньше восемнадцати узлов.

— Попутный ветер помогает, а потом, ближе к Амастриде, им поможет черноморское течение, которое там поворачивает на север.

— Но ведь наша галера должна быть быстроходней фусты, почему же мы не можем их догнать?! — сердито топнула ногой Вера.

— Не забывай, что во время боя у нас были повреждения. В Месемврии Рустико собирался заняться починкой парусов и мачт, но ты не дала на это времени.

— Если с парусами не все в порядке, то вели гребцам приналечь на весла!

— Гребцы измотаны, а сегодня им еще не успели дать еды.

— Пусть едят на ходу! — Вера была само нетерпение.

Карло бросил на девушку осуждающий взгляд, но спорить не стал. Скоро расстояние между галерой и фустой немного сократилось, но это, кажется, вызвало беспокойство у команды кафинского купца, и фуста прибавила ходу.

— Похоже, они знают, что «Вероника» — корсарское судно, и боятся, что мы хотим их ограбить, — заметил Карло. — Если погоня будет продолжаться с той же быстротой, мы рискуем зайти далеко в море, а сейчас нам это ни к чему.

— Что же делать?

— Я велел впередсмотрящему дать сигнал купцу, что у нас мирные намерения и мы хотим переговоров. Но, кажется, на фусте нам не верят.

— Как глупо с их стороны! А они не боятся, что мы начнем стрелять из больших арбалетов?

Карло снова оглянулся на темную линию горизонта и пожал плечами:

— Наверное, надеются, что непогода нас отвлечет и мы отстанем.

— Вели дать еще один сигнал о переговорах!

Через какое-то время стало ясно, что кафинский купец все же решился на переговоры, и фуста замедлила ход.

После сближения кораблей Вера первая перешла по шкафуту на палубу фусты и обратилась к капитану:

— Синьор, у нас нет плохих намерений! Мы только хотим, чтобы вы нам выдали одного человека, который находится у вас на корабле. Мы должны наказать его за преступление!

Капитан купеческого судна — немолодой, но крепкий генуэзец с обветренным лицом, хмуро спросил у стоявшего на капитанском мостике Карло:

— А почему переговоры со мной ведет этот молокосос-юнга?

— Это не юнга, а мой помощник! — заявил Карло. — И я повторю его просьбу о выдаче одного вашего пассажира.

Рядом с Верой стали Габриэле и еще один матрос с «Вероники», получивший за быстроту прозвище Джованни-Ураган. Они трое выразительно взялись за рукояти своих сабель, давая понять, что юный переговорщик находится под их защитой.

— Какого пассажира вы имеете в виду? — спросил капитан фусты.

— Я не знаю, как его зовут, но могу описать приметы, — ответила Вера. — Это молодой темноволосый мужчина в красном кафтане и синей шляпе с желтой лентой.

Капитан переглянулся со своим помощником, и тот с усмешкой объявил:

— Догадываюсь, о ком речь! Это тот красавчик, который проиграл мне пятьдесят дукатов, но пообещал отдать эти деньги лишь в Кафе.

— Да, его можно назвать красавчиком, — подтвердила Вера, чувствуя, как ее охватывает азарт охотника, приблизившегося к добыче. — Выдайте нам этого красавчика немедленно! Мы даже заплатим вам его долг, только выдайте!

Помощник, который, в отличие от хмурого капитана, был явно веселого нрава или, может, успел приложиться к фляге, ответил с широкой улыбкой:

— Да мы бы и рады, но этот плут Угуччоне сбежал! В последнюю минуту перед отплытием покинул корабль, и мы даже не заметили, как ему это удалось.

— Угуччоне? Его зовут Угуччоне? — невольно переспросила Вера.

— Да, так он нам назвался.

— Я не верю, что он сбежал, вы его где-то прячете! — Девушка не в силах была смириться с тем, что погоня оказалась напрасной. — Клянусь, я обыщу всю вашу посудину, и, если вы лжете...

Она кинулась вперед, готовая сразиться с вооруженной охраной фусты, но в этот миг порыв ветра сорвал шапку с ее головы и взметнул водопад темных блестящих волос. Возгласы удивления раздались со стороны кафинцев, а потом кто-то из них крикнул:

— Да это же Вероника Грозовая Туча! Говорят, она сражалась с турками не хуже мужчин! Настоящая фея корсаров!

Вера лишь мимоходом удивилась тому, как быстро слухи о ее участии в битве с турецкими пиратами распространились по побережью. Ей некогда было задумываться, кто стал источником этих слухов: какой-нибудь турок с корабля Бекира, сбежавший в Месемврию, или один из христианских пленников, спасенных из галерного рабства и добравшихся до берега.

Сейчас все внимание девушки было приковано к тем препятствиям, которые не давали ей осуществить долгожданную и, казалось бы, такую близкую месть.

По приказу капитана фусты его помощник и боцман встали у Веры на пути, не давая осмотреть каюты и трюм. Она чуть отступила назад, оказавшись между Габриэле и Джованни, после чего обнажила саблю и, оглянувшись на Карло, подала ему знак. Тотчас сразу несколько вооруженных матросов с галеры переместились на палубу фусты. Хмурый капитан и его вмиг посерьезневший помощник быстро оценили обстановку и, понимая, что имеют дело с корсарами, поднаторевшими в морских битвах, решили не доводить дело до серьезной ссоры. После недолгих переговоров они отступили, давая возможность Вере под охраной четверых матросов осмотреть внутренность корабля. «Красавчика» там действительно не оказалось, и разочарованная девушка, вернувшись на палубу, потребовала хотя бы рассказать ей, кто таков этот Угуччоне и где его можно найти.

— Синьорина Грозовая Туча, мы ничего не знаем об этом мошеннике, — с шутливым поклоном заверил ее помощник капитана. — Он вместе со своим приятелем попросил отвезти его в Кафу, обещал хорошо заплатить. А вчера вечером затеял с нами карточную игру, но был пойман на шулерстве. Мы его чуть не убили, тогда под страхом смерти он стал играть честно и проиграл мне пятьдесят дукатов. Остальное вы знаете — в последнюю минуту он сбежал.

— Куда? У него какие-то связи в Месемврии? Где он там живет?

Вместо ответа собеседник только пожал плечами и развел руками.

— А сами вы чем промышляли в этом городке? — продолжала допытываться Вера. — Может, возили туда христианских пленников на продажу туркам?

— Побойтесь Бога, синьорина Вероника! Мы честные торговцы, возим в Византию кожи и меха, которые нашему хозяину поставляет его компаньон из Таны.

Впрочем, Вере было все равно, чем торгует владелец фусты. Ее волновало другое, и она, на мгновение задумавшись, спросила:

— Значит, Угуччоне сел на ваш корабль вместе со своим приятелем?

— Да. Теперь мы надеемся с этого приятеля взыскать должок. Ему-то сбежать не удалось, потому что, в отличие от Угуччоне, он вечером перепил, а утром поздно проснулся.

— Зови его сюда! — потребовала Вера.

Тут в разговор вмешался капитан:

— Не кажется ли тебе, девушка, что это беззаконно — требовать отдать вам нашего должника?

Вера оглянулась на стоявших за ее спиной вооруженных матросов с галеры и чуть насмешливо сказала капитану:

— Мы бы могли поступить беззаконно — здесь, в открытом море, сила на нашей стороне. Но мы вас не обидим и не ограбим. Если бы вы нам отдали самого Угуччоне, мы бы вам заплатили все пятьдесят дукатов. А за его дружка заплатим половину. Так будет справедливо.

Помощник оглянулся на капитана, что-то быстро ему сказал, потом с двусмысленной улыбкой обратился к девушке:

— Что ж, пожалуй, мы согласимся. Хотя, правду сказать, этот Луиджи тоже красавчик, не хуже Угуччоне, и стоит больше, чем двадцать пять дукатов. Но, так и быть, с такой красоткой воительницей мы не можем торговаться.

Вере не понравился игриво-насмешливый тон помощника, как и ехидные усмешки окружавших его матросов, но она решила не обращать на них внимания.

Скоро на палубу привели молодого рослого мужчину, руки которого были связаны за спиной, а одежда порвана в нескольких местах, что могло свидетельствовать о недавней драке. Видно, приятель «красавчика» отчаянно сопротивлялся заточению в трюме.

Вера отсчитала двадцать пять дукатов из кошелька, висевшего у нее на поясе, и бросила их помощнику капитана. А тот, в свою очередь, подтолкнул пленника к девушке и с усмешкой объявил:

— Эй, Луиджи, ступай туда, на корсарский корабль! Тебя выкупила Вероника по прозвищу Грозовая Туча. Теперь будешь у нее рабом!

Луиджи взглянул на Веру и чуть заметно улыбнулся. У него действительно было красивое лицо, которое портил лишь бегающий взгляд слегка выпуклых зеленовато-серых глаз.

Джованни-Ураган схватил пленника за плечо и перевел с фусты на галеру. Вслед за ними перешли Вера, Габриэле и остальные. Затем доски шкафута водворили на галеру, уложив по бортам вровень с баком.

Корабли стали медленно удаляться друг от друга. Вера на минуту задержалась у поручней, провожая глазами фусту, и ей послышались оттуда насмешливые выкрики:

— Ха, Грозовая Туча берет дань молодыми красавцами! Это только с христианских кораблей или с мусульманских тоже?

Девушка вскипела от ярости и, будь ее воля, немедленно бы догнала и покарала насмешников. Впрочем, немного поразмыслив, она поняла, что силой бороться со злоязычием бесполезно, до него надо просто не снисходить.

Вернувшись к пленнику, стоявшему между Джованни и Габриэле, она велела матросам развязать ему руки. Он с многозначительной улыбкой поблагодарил девушку. Взгляд его был смиренным и одновременно дерзким. Нахмурившись и стараясь не встречаться с ним глазами, она приказала:

— Расскажи все, что знаешь об Угуччоне!

— Но я мало что знаю о нем, — вкрадчивым голосом ответил Луиджи.

— Врешь!

Рассердившись, она толкнула его, он упал на тюк с парусиной и так, в сидячем положении, глядя на девушку снизу вверх, удивленно воскликнул:

— А вы настоящая предводительница корсаров, Вероника! Клянусь своей головой, я действительно мало знаком с Угуччоне, но расскажу вам все, что мне о нем известно! Может, вы допросите меня наедине, в каюте?

— Наглый дурак!

Она хотела ударить его ногой в лицо, но он ловко увернулся и, перекатившись по палубе, поднялся на ноги у самого борта. Опасаясь, что он может прыгнуть в воду, Вера невольно сделала шаг к нему.

— Я догадываюсь, почему вы ловите Угуччоне, — быстро сказал Луиджи. — Он причинил вам зло, как многим другим девушкам и женщинами

Вера на мгновение растерялась, не понимая, каким образом Луиджи мог прослышать об ее злосчастной встрече с насильником. Но его следующие слова все прояснили:

— Наверное, Угуччоне продал туркам какую-нибудь вашу родственницу или подругу. А может, и вас пытался похитить. Это ведь его основной промысел — заманивать молодых девушек, притворяясь влюбленным, а потом увозить их на продажу в гаремы. Он и меня пытался приохотить к этому делу, но я не согласился.

— И давно ты знаком с этим негодяем?

— Два года назад познакомился с ним в Солдайе.

— Он там живет?

— Кажется, у него нет постоянного жительства, но он обитает где угодно: в Кафе, Солдайе, Лусте, Тане. Часто приезжает в Галату. И в турецких владениях Угуччоне свой человек. Вот сейчас он ездил продавать девушек в Эдирне — так турки назвали захваченный у Византии Адрианополь.

— Значит, он возвращался в Кафу с деньгами от продажи живого товара? Но отчего тогда не заплатил помощнику капитана карточный долг?

— Угуччоне подвела его страсть к игре. Часть денег он проиграл еще в Эдирне, другую — в Месемврии.

— Но он не бедный человек, значит, мог бы отдать свой долг по приезде в Кафу. Зачем же было сбегать с корабля, оставаться в Месемврии?

— Это и мне непонятно. Но, видно, что-то его испугало.

Вера вспомнила, каким взглядом посмотрел на нее Угуччоне, когда стоял на палубе фусты. Она готова была поклясться, что насильник узнал свою жертву. Так неужели же он испугался именно ее мести и решил сбежать, замести следы?

Корабль сильно качало на высоких волнах, и Вера с Луиджи разговаривали, крепко держась за поручни.

— А сам ты почему оказался в Месемврии? — внезапно заинтересовалась девушка.

— По несчастью. Корабль одного генуэзца, направлявшийся из Галаты в Кафу, был захвачен турками, и лишь нескольким пассажирам удалось спастись. В их числе оказался и я. Был поздний вечер, бушевала непогода, и турки не заметили, как мы спустили шлюпку на воду и добрались до берега. Потом по суше добрели до ближайшего городка — это и была Месемврия. Там я встретил своего знакомца Угуччоне, который пообещал, что поможет мне уехать в Кафу. Дальше вам известно.

— Значит, если сейчас мы вернемся в Месемврию, то застанем там Угуччоне?

— Не уверен. Этот ловкач может быть где угодно. Он даже без денег прекрасно устроится. Соблазнит какую-нибудь состоятельную вдовушку или девицу с приданым...

— Угуччоне — его настоящее имя?

— Кажется, да. Но он часто живет и под другими именами.

— А откуда он родом, из какой семьи?

— Отец у него генуэзец, а кто мать — не знаю. Он уверяет, что его родители знатного рода и живут в Генуе, но отец решил все наследство передать старшему сыну, а двух младших определить на духовное поприще. Однако Угуччоне не захотел носить рясу и отправился искать счастья в генуэзских колониях на Черном море. Он быстро смекнул, какое доходное дело работорговля. В Таврике много красивых девушек, поскольку там издавна смешалось множество кровей, да и татары привозят туда светловолосых славянок с севера, весьма ценимых на востоке, вот Угуччоне и решил заняться продажей красавиц в мусульманские гаремы. Мало того что это прибыльное занятие, так еще и приятное, поскольку Угуччоне до женских прелестей весьма охоч.

— А тебе известна фамилия или прозвище этого негодяя?

— Фамилии не знаю, а прозвище у него одно — «красавчик».

Вера хотела бы еще продолжить расспросы, но в этот момент ее окликнул Карло. Она повернулась уходить, но Луиджи удержал ее за рукав:

— Синьорина, а что вы хотите сделать со мной? Для чего я вам нужен?

— Ты поможешь нам найти Угуччоне, а затем будешь свободен, — бросила она через плечо и заспешила к капитанскому мостику, где стоял Карло.

Беспокойство капитана и всей команды «Вероники» было вызвано стремительно надвигающейся бурей. Внезапно подул резкий северный ветер, волны стали высокими, острыми, с пенными гребешками, небо заволокло тучами.

— Видишь, к чему привела наша бессмысленная погоня, — заметил Карло, указывая девушке на почти непроглядную линию горизонта, за которой скрылась купеческая фуста. — Кафинцам ветер пока помогает, а за Амастридой они уйдут от бури. А мы рискуем попасть в самый водоворот. Теперь или утонем, или нас пригонит к турецкому берегу.

— Ты хочешь сказать, что шторм разразится только в этой части моря?

— Так бывает. Черное море капризное. Но, если даже кафинцы пострадают не меньше нас, разве нам от этого легче?

В следующее мгновение раздался громкий голос Габриэле до хрипоты старавшегося перекричать рев бури:

— Капитан, кормчий уже не может удержать руль! Нас несет в открытое море!

— Убрать паруса, идти только на веслах! — скомандовал Карло и сам бросился к рулю.

Но усилий гребцов не хватало, чтобы изменить ход корабля, уносимого бурей неведомо куда. Скоро и матросам, и гребцам не оставалось ничего иного, как только молиться Богу о своем спасении.

Шквалистый ветер, казалось, дул со всех сторон, волны бросали корабль, как щепку, и уже начали захлестывать палубу, а темное небо готово было слиться со вздыбленным морем.

Понимая, что галера теперь полностью отдана во власть стихии и носится в морском пространстве по воле волн, Вера почувствовала что-то вроде угрызений совести и прокричала на ухо Карло:

— Прости меня! Это все из-за моего желания отомстить...

— Ты совсем как Ринальдо, который ради мести Ихсану погубил галеру и сам едва не погиб, — откликнулся Карло.

— Я готова умереть, лишь бы ты и все матросы остались живы!

— Не говори глупостей, Вероника. Мы или погибнем все вместе, или спасемся разом.

Несколько часов галеру носило по бушующему морю, и ее пассажиры переходили от отчаяния к надежде. Наконец, под вечер буря немного стихла и люди увидели вдали темные очертания берега.

— Теперь главное — не разбиться о скалы! — прокричал Карло, обращаясь к кормчему. — По всей видимости, нас прибьет к берегу где-то западнее Амастриды.

— Значит, мы попадем к туркам? — встревоженно спросила Вера.

— Сейчас надо беспокоиться, чтобы мы не попали к Харону, — ответил Карло.

— Но оказаться в плену у нехристей — это не лучше! — прокричала девушка.

— У нас есть надежда выбраться отсюда — если, конечно, останемся живы, — ободрил ее Карло. — Турки ведь не держат охрану по всему побережью. А мы, скорей всего, попадем в пустынное место где-нибудь между скал.

Оглянувшись, Вера внезапно увидела Луиджи, о котором совсем забыла во время бури. Он стоял на кормовой палубе, смотрел на девушку пристальным взглядом и, казалось, не замечал бушующей вокруг опасности. Вера невольно отметила про себя, что этот красивый генуэзец, видимо, не робкого десятка и вряд ли похож на своего случайного приятеля Угуччоне.

В последних лучах тусклого от непогоды дня корабль наконец благополучно достиг берега. Впрочем, благополучие это было относительное: мачты и паруса нуждались в ремонте, корпус в одном месте получил повреждение и дал течь. Рустико, выполнявший на судне обязанности плотника и мастера парусов, имел в своей кладовой необходимое количество брусков, досок, парусины, пакли и различного инструмента, но починка корабля требовала времени, а устранить все повреждения надо было как можно быстрее, чтобы не задерживаться у чужих и враждебных берегов.

Карло объявил, что на рассвете вся команда должна заняться ремонтом, помогая Рустико. А пока, в преддверии ночи, галеру поставили в укромную бухточку за изогнутым скальным мысом, так что со стороны моря ее не было видно, а с суши удалось бы разглядеть, только поднявшись на вершину прибрежной горы.

Промокшие до нитки матросы нашли укрытие под нависающей скалой и разожгли костры, возле которых сушили свою одежду и отогревались сами. Для укрепления бодрости их духа Карло всем дал вина, и ужин, приправленный горячительным напитком, быстро склонил усталых путников ко сну.

Вера ночевала отдельно от других, в маленькой пещерке, которую заметил между скал не кто иной, как Луиджи. Убедившись, что ее со всех сторон не видно, девушка сбросила с себя мокрую одежду и развесила ее над костром у входа в пещеру. Вокруг своего обнаженного тела она обернула узкий кусок сухой ткани из дорожного кожаного мешка. Такой же тканью, но пошире, Вера накрыла подстилку из мха, найденную в пещере. Видимо, это скальное укрытие уже кто-то использовал и раньше, из чего следовало, что место здесь не такое уж укромное и надо отсюда поскорее убираться восвояси.

Девушка легла на свое спартанское ложе и, прежде чем унестись в царство Морфея, успела вновь подумать о Родриго. Ей хотелось приблизить встречу с ним, а это можно было сделать только одним путем: не дожидаться, когда Ринальдо и Родриго прибудут в Монкастро, а самой отправиться в Константинополь. Но для такой поездки нужен был веский предлог, который убедил бы Карло и всех остальных... С этими мыслями Вера погрузилась в странный сон, полный туманных, порой пугающих, а порой до странности упоительных видений.

Проснулась девушка внезапно, ощутив чье-то близкое присутствие рядом. Она вскочила, огляделась. Была еще ночь, но ранний майский рассвет уже разогнал тьму, и первые его лучи проникли в пещеру, слегка посеребрив ее каменные своды. В таинственном полумраке рядом с собой Вера увидела Луиджи. Склонившись, он разглядывал девушку, а потом вдруг приник горячим поцелуем к ее обнаженному плечу. Вера вспомнила, что накрыта лишь куском ткани, а ее одежда все еще сушится над догоревшим костром. Непроизвольно отшатнувшись от генуэзца, девушка прикрыла грудь, но он быстрым движением отвел ей руки в стороны и зашептал:

— Я уже видел тебя нагую, когда ты вечером раздевалась у костра. Спрятался за камнем и подсмотрел. Ты была так хороша... я не смог удержаться, пришел еще раз на тебя взглянуть. Не отталкивай меня, Вероника, тебе будет со мной приятно, я хороший любовник. Чутье подсказывает мне, что ты неопытна в любви, хоть и красавица, хоть и живешь среди мужчин. Но все они — грубые корсары, разве они могут как следует приласкать женщину? Наверное, кто-то из них тебя оскорбил, и ты теперь избегаешь мужчин, боишься мужской плоти? Но со мной все будет иначе, поверь...

Свой страстный шепот Луиджи прерывал быстрыми поцелуями, от которых по телу девушки пробегала легкая дрожь. Вера вдруг поняла, что ей приятен этот красивый и, наверное, опытный в любви генуэзец, который мог бы сделать из нее, дикарки, настоящую женщину, способную принести блаженство любимому мужчине.

Может быть, в другое время девушка решительно бы оттолкнула дерзкого соблазнителя, но сейчас она была беззащитна перед ним: почти нагая, еще не остывшая от чувственных сновидений, взволнованная внезапными ласками Луиджи, который явился к ней, словно фавн из колдовской ночи, и застал ее врасплох. В порыве откровенности она не удержалась и открыла ему правду о своем первом неудачном знакомстве с мужской плотью:

— Меня не корсары оскорбили, нет! Эти грубияны и головорезы всегда были со мной почтительны. Может, из-за моего дяди, а может, потому, что знали меня с детства. Но три года назад твой знакомец Угуччоне со своим дружком поймали меня, тогда беззащитную девчонку, в горах и надругались. Меня спас Карло; он убил одного из негодяев, а Угуччоне убежал. С тех пор я поклялась отомстить этому подонку, где бы и когда бы его ни встретила. О том случае, как и о моей клятве, знали только Карло и Ринальдо. Теперь вот еще знаешь ты...

Он заглушил слова девушки поцелуем, а после, оторвавшись от ее губ, прерывистым голосом сказал:

— Что ж, мне понятно, почему ты ненавидишь Угуччоне. Он в самом деле скотина, мразь. Насильники сделали тебе больно, и ты думаешь, что так будут делать все мужчины? Но с такими мыслями ты никогда не станешь женщиной, не узнаешь телесных радостей!

— Я хочу быть женщиной — настоящей женщиной! — тихо вскрикнула Вера, вспомнив обещание, которое в мыслях дала Родриго. — Я хочу научиться любить и быть любимой!

— Тогда доверься мне! — Луиджи, уже не сдерживаясь, тискал девушку в объятиях и покрывал поцелуями ее тело, с которого уже полностью соскользнула ткань. — Не бойся, боли теперь не будет, а будет наслаждение. Обними меня, прижмись, отвечай на мои поцелуи...

Вера, словно послушная ученица, выполняла все, к чему призывал ее Луиджи, и скоро его страстные ласки пробудили непонятное желание где-то в глубине ее естества. Девушке казалось, что еще миг — и она узнает нечто невообразимое, некую тайну, на которой держится мир, и после этого уж точно станет настоящей женщиной.

Когда Луиджи вошел в нее, она обвила его шею руками и сделала движение ему навстречу, надеясь тут же испытать неземную радость, но... ничего не почувствовала. Любовник при ходил в неистовство, целовал ее, покусывал, двигался все быстрее, все резче, а Вера ощущала досадное разочарование, которое через минуту сменилось горьким раскаянием и даже стыдом. Образ Родриго промелькнул перед ее мысленным взором, и что-то вроде презрительного упрека почудилось ей в выражении его лица. Она вдруг подумала, что это неправильно и даже гадко, позорно — любить одного, а изучать науку любви с другим. И когда Родриго говорил ей о любви, разве он имел в виду иного учителя, кроме себя? И что будет, если он узнает, что, желая стать женщиной, она отдалась сомнительному и случайному в ее жизни человеку?

Едва эта мысль пришла ей в голову, как Вера с силой оттолкнула любовника, который уже дошел до крайней степени возбуждения. Он не ожидал столь внезапного и резкого сопротивления еще минуту назад податливой девушки, а потому не успел ее удержать, и она ловко выскользнула из-под него. Луиджи зарычал от ярости, грязно выругался, потом, скорчившись, несколько мгновений что-то делал с собой и, наконец, издав протяжный стон, затих.

Вера наскоро помылась водой из фляги, натянула на себя просохшую за ночь одежду. Прикрыв свою наготу, девушка сразу же почувствовала себя более сильной и защищенной.

Но тут сзади ей на плечи легли тяжелые руки Луиджи. Развернув Веру к себе, он посмотрел ей в лицо с нескрываемой злобой.

— Решила подшутить надо мной, красотка? Со мной еще никто так бессовестно не играл! Сначала распалила меня, позволила делать с собой все, что хочу, а в последнюю минуту оттолкнула так, что я вынужден был изливаться в собственные руки! Тебе такие шутки даром не пройдут, так и знай!

Он тряхнул ее за плечи, словно собирался бросить наземь, но Вера, наученная защищаться от любого нападения, ударила его коленом в живот, заставив на мгновение согнуться, а сама отскочила в сторону и вытащила из-за пояса кинжал. Но Луиджи, видимо, и сам понял, что не следует ему гневить эту странную предводительницу корсаров, в логове которых он находился, и даже попросил у нее прощения с кривой улыбкой.

Вера ничего не успела ответить, потому что в этот миг ее окликнули Карло и Габриэле. Кинувшись на их голоса, девушка увидела, что матросы, ночевавшие на берегу, все сгрудились у выступа скалы и напряженно вглядывались в морскую даль. За ночь шторм утих, море было почти спокойным, и у горизонта, подсвеченного с востока золотисто-розовыми лучами, четко обрисовывались очертания большого парусника.

— Клянусь спасением, это турецкий корабль, — сказал Рустико, прикладывая к глазам сложенные ладони. — Я издали узнаю их по оснастке и парусам.

— И флаг мусульманский, — немного погодя, добавил Габриэле.

— Почему они идут в это пустынное место? — Вера с тревогой взглянула на Карло. — Может, это турецкие пираты, которые хотят захватить наш корабль?

— Но галеру не видно из-за скалы, и они не могли ее заметить, — покачал головой Карло. — Скорей всего, турки тоже пострадали во время шторма и теперь готовы пристать к первому попавшемуся берегу.

— Если так, то нам не избежать столкновения с ними! — воскликнула девушка и, быстро оглядевшись по сторонам, добавила: — Но у нас есть одно преимущество: мы их видим, а они нас пока — нет! Хорошо, что вы все догадались спрятаться за скалой.

— Да. Сейчас выиграет тот, кто нападет первым и неожиданно, — подтвердил Карло. — Глубина прибрежных вод здесь большая, и турки, скорей всего, причалят у самого берега. Как только они выйдут на сушу, мы нападаем сразу с нескольких сторон.

— А может, не ждать их высадки, а напасть на них с галеры? — предложил Габриэле.

— Нет. Сейчас, после шторма, наша галера не выдержит еще одной морской битвы, — покачал головой Карло и велел всем готовиться к сухопутной атаке.

Матросы «Вероники», снова превратившись в воинов, с оружием в руках укрылись среди прибрежных скал и сосновых зарослей. Карло хотел отправить Веру назад, в ее ночное укрытие, но девушка не послушалась и заняла место рядом с Габриэле и Джованни. Все трое напряженно следили за турецким парусником, который, разрезая волны, стремительно приближался к берегу.

И вдруг Вера вздрогнула оттого, что чья-то рука обняла ее за плечи. Оглянувшись, девушка встретилась взглядом с Луиджи. Он улыбался как-то слишком уж дерзко, а обнимал ее слишком уверенно, по-хозяйски. Вере это не понравилось, но особенно ее смутило, что нахальный жест Луиджи заметил насмешник Габриэле и быстроглазый Джованни-Ураган. Она тут же, резко развернувшись, сбросила руку Луиджи со своих плеч и прошипела сквозь зубы:

— Не смей допускать таких вольностей! Что ты себе вообразил? У тебя нет никакой власти надо мной!

Глаза Луиджи потемнели, и брови сдвинулись к переносице, но дерзкая улыбка не сошла с его лица. В следующий миг Габриэле и Джованни подались вперед, наблюдая за подходом корабля к берегу, а Луиджи придержал Веру за локоть и сказал ей на ухо:

— Желаешь быть только наверху? С такими мужскими ухватками ты никогда не станешь настоящей женщиной!

Она через плечо бросила на него презрительный взгляд и с вызовом ответила:

— Стану, но не с тобой!

Сейчас Вера испытывала стыд и досаду оттого, что в минуту слабости и чувственного любопытства отдалась этому случайному любовнику, который теперь может подорвать к ней уважение матросов. Но самое главное — о ее близости с ним могут узнать Карло, Ринальдо и Родриго. Эти трое мужчин занимали слишком большое место в ее жизни, и она не могла позволить уронить себя в их глазах.

Но на мысли об этом у Веры не оставалось времени. Ее внимание, как и внимание всей команды «Вероники», было приковано к турецкому кораблю, который, как и предполагал Карло, причалил у самого берега. Турки по одному стали высаживаться на сушу, а их капитан с верхней палубы оглядывал местность и отдавал распоряжения. Не заметив ничего подозрительного, турецкая команда скоро вся оказалась на берегу. Именно в этот момент Карло и подал сигнал к атаке.

Внезапность нападения застала турок врасплох; многие, высадившись на берег без оружия, заспешили обратно к кораблю, но итальянцы преградили им этот путь и, пользуясь своим преимуществом, со всех сторон стали теснить противников, зажав их в кольцо.

Вера, сражаясь рядом с другими матросами, в какой-то момент оглянулась на Луиджи и заметила, что он стоит чуть поодаль, прислонившись к большому камню, и не спешит на подмогу генуэзцам, хотя они вооружили его абордажным топориком. Девушку невольно возмутило бездействие этого бывшего пленника, выкупленного у кафинцев, и она кинулась к нему:

— Почему стоишь в стороне? Помогай нам!

Он с ленивым видом отделился от камня, сделал шаг к Вере и, недобро усмехнувшись, заявил:

— Не вижу резона сражаться за твоих корсаров! Я для вас — чужак, и ты ясно дала мне это понять. Зачем же мне рисковать жизнью в чужой драке?

Мгновенно девушка вскипела от ярости и в ней вдруг пробудилась некая странная сила, которая не проявляется в повседневной жизни, но может прийти к воину в пылу битвы. Охваченная этой силой, Вера подлетела к Луиджи и толкнула его в самую гущу сражения.

Он не успел даже поднять топорик, как спереди и сбоку на него набросились двое турок, отчаянно прорывавшихся к своему кораблю. От первого Луиджи смог отбиться, второй же ударил его саблей прямо в шею.

Расширенными от ужаса глазами Вера смотрела, как Луиджи, обливаясь кровью, упал на острые камни и захрипел в предсмертной судороге. Девушка тут же вспомнила Гайю, которую так же толкнула под удар турецкого пирата, и, холодея в душе, подумала: «Я снова оказалась убийцей!..» Эта мысль настолько ее потрясла, что она на несколько мгновений застыла, забывая следить за ходом битвы, и ее бездействием тут же воспользовался турок, зарезавший Луиджи. Он кинулся на нее с окровавленной саблей, и Вера могла бы последовать за своим случайным любовником в мир иной, если бы не Карло, который спас девушку, поплатившись за это тяжелым ранением в плечо. Опомнившись, Вера вновь стала собранным и решительным бойцом и вместе с Джованни-Ураганом заслонила раненого Карло.

Через несколько минут уже не оставалось сомнений, что сухопутную битву выиграл экипаж «Вероники». Турецкий капитан, пытавшийся командовать своими людьми с палубы корабля, был сбит стрелой генуэзского арбалетчика, и это внесло еще большую сумятицу в ряды турок. Скоро самые отчаянные из итальянских моряков во главе с Габриэле проникли на турецкий корабль и узнали, что он принадлежит богатому купцу из Синопа, который вез в своих трюмах груз пряностей с Востока. Сам купец тоже оказался на корабле и, увидев, что почти вся его охрана перебита, а капитан тяжело ранен, обратился к генуэзцам с мольбой о пощаде. Поскольку капитан «Вероники» тоже был ранен, в переговоры с купцом вступила Вера, которая, будучи помощником Карло, теперь взяла на себя командование галерой. Корсары, видевшие храбрость в бою своей Грозовой Тучи, без возражений согласились признать командиром отчаянную племянницу Ринальдо.

Вера пояснила купцу, что его корабль захватили «честные» корсары, которые без нужды не убивают людей, а даже отпускают их на свободу за определенный выкуп. Купец тут же предложил девушке, которую, очевидно, принял за юношу, забрать груз пряностей, но оставить ему корабль, дабы он мог добраться домой. Вера, осмотрев турецкое судно и убедившись, что оно пострадало во время бури не меньше «Вероники» и требует ремонта, решила оставить его купцу, чтобы не задерживаться лишнее время на чужой земле. Скоро ценный груз с турецкого корабля был перенесен на генуэзскую галеру, которую Рустико вместе с матросами спешно готовил к отплытию.

На рассвете следующего дня «Вероника» вышла из укромной бухты в открытое море. Ветер переменился и теперь дул с юга, помогая судну плыть в нужном направлении.

Вера решила первым делом доставить в Монкастро раненого Карло, дать некоторую передышку команде, а потом, не теряя времени, плыть в Константинополь. Она знала, что Карло, Габриэле и другие будут отговаривать ее от этого рискованного плавания, напоминая, что Ринальдо велел племяннице ждать его в Монкастро. Но девушка также знала, что все равно не откажется от своих намерений.

Если и раньше, до столкновения с турецким кораблем, она думала о плавании в Константинополь и искала для этого предлог, то уж теперь, когда «Веронике» достался груз ценимых в Европе восточных пряностей, такое плавание было вполне оправданным. Пряности в Константинополе можно будет продать, уж во всяком случае, не менее выгодно, чем Ринальдо продал пшеницу, и, таким образом, «Вероника» не потратит впустую целых два месяца, самых выгодных для судоходства в Черном море. И вряд ли кто-то из матросов поймет, что Вера стремится в Константинополь не ради выгоды, а чтобы приблизить встречу с Родриго. Может, только проницательный Карло догадается, но он будет об этом молчать.

Думая о Родриго, Вера помимо желания вспоминала свою нелепую близость с Луиджи и его бессмысленную гибель, к которой она невольно приложила руку. От этих воспоминаний ей становилось не по себе, со дна души поднимался какой-то мутный осадок. Девушке хотелось вычеркнуть все происшедшее из памяти, из своей жизни, и она надеялась, что никто не был свидетелем ее отношений с Луиджи и никто никогда ей об этом не напомнит.

Однако через три дня пути, когда раненому Карло стало лучше и он захотел поговорить с Верой, она узнала, что полностью сокрыть свою стыдную тайну ей не удалось.

— Сядь, Вероника, я хочу тебе кое-что сказать. — Голос Карло звучал еще слабо, но внятно. — Думал начать этот разговор, когда прибудем в Монкастро, но... не буду откладывать. Мало ли что может случиться в пути...

— А ничего не случится! — живо откликнулась Вера. — Погода нам благоприятствует, скоро будем в Монкастро, там ты подлечишься, а я поведу «Веронику» в Константинополь, чтобы мы вовремя успели продать пряности. Я ведь уже доказала, что могу командовать кораблем, правда?

— Я так и знал... Ты думаешь о Родриго, потому и рвешься в Константинополь... — Карло вздохнул, и его проницательные серые глаза в упор взглянули на Веру, заставив ее невольно потупиться. — Но разве достойно честной девушки — думать об одном, а спать с другим? Не вздрагивай, об этом знаю только я, но от меня никто ничего не узнает. Я случайно видел и слышал, как вы с Луиджи расстались возле пещеры. Также от меня не укрылось, что это именно ты толкнула Луиджи сражаться с турками... Словно стремилась избавиться от того, кто склонил тебя к греху...

— Нет! Я не желала ему гибели! — вскрикнула Вера, словно оправдываясь. — А то, что случилось в пещере... Я просто хотела понять, могу ли быть женщиной...

— И все это ради Родриго? — Карло невесело усмехнулся и тут же скривился от боли. — Если ты и в самом деле любишь этого испанца, то совершай ради него хорошие поступки, а не плохие. Например, научись грамоте. Почаще ходи в церковь. Читай книги. Тебе надо познавать не только мир действий, но и мир духовности. В молодые годы многие люди думают лишь о том, чтобы есть, пить, совокупляться. Но приходит зрелость — и даже самые беспутные из людей начинают хоть смутно, но понимать, что есть и другая жизнь — жизнь духа...

— Почему ты заговорил об этом? Осуждаешь меня? Хочешь, чтобы я ходила в церковь каяться в своих грехах?

— Твой грех не так уж велик, он от неведения... Просто я хочу, чтобы ты была духовно зрелой и мудрой... и сама все могла бы объяснить в этой жизни, даже когда меня не будет рядом, чтобы дать тебе совет...

— Как это тебя не будет рядом? — встрепенулась Вера. — Ты что же, собрался на тот свет? Твоя рана не смертельна, и в Монкастро мы с Невеной тебя живо поставим на ноги!

— Я не о смерти говорю, — слегка улыбнулся раненый. — Конечно, я рассчитываю выжить. Но только вряд ли останусь на корсарском корабле.

— Неужели пойдешь в монахи? Сидеть на одном месте и читать молитвы? Да сможешь ли ты без моря?

— Можно совместить духовную службу с морем. Когда Ринальдо вернется с Родоса, я сам поеду туда и буду просить, чтобы меня приняли в орден.

— В орден иоаннитов? — Вера задумалась. — Может, и дядя уже стал членом этого ордена?

— Ринальдо — вряд ли. У него есть мирские дела, он захочет устроить твою судьбу... а может, и свою.

— Дай Бог, чтобы он устроил свою судьбу. — Вера перекрестилась. — Ринальдо, как никто, заслуживает счастья.

— Да... Может, только ищет его не там, где надо, — вздохнул Карло и, помолчав, добавил: — А в Константинополь я тебя одну не отпущу. Так что придется тебе, Грозовая Туча, дождаться, когда я оправлюсь от раны и смогу повести корабль.

И, не слушая возражений, Карло молча отвернулся к стене.

Глава шестая

Ничто не могло остановить Веру, когда она стремилась к какой-то цели. Ни трудности опасного пути, ни недовольство Карло и Невены, ни предостережения бывалых моряков не заставили ее отказаться от плавания в Константинополь.

Единственное, чего добился Карло, — это отсрочка плавания до тех пор, пока он не выздоровеет после ранения, чтобы принять на себя командование кораблем. Вера, вынужденная согласиться, ухаживала вместе с Невеной и Хлоей за Карло, стараясь приблизить день отплытия.

Впрочем, из невольной задержки в Монкастро девушка извлекла пользу для себя: не теряя времени, она с истовым рвением училась грамоте и через месяц уже умела читать и даже писать — пусть коряво и с ошибками, но вполне сносно. Однажды Карло, похвалив ее за успехи, пробормотал словно про себя:

— То, чего монастырские учителя не вложили в голову за несколько лет, молодой красавец-удалец сподвигнет выучить за один месяц.

— Что ты там бормочешь? — вспыхнула Вера, но тут же, нервно рассмеявшись, выбежала из комнаты.

Она уже вполне отдавала себе отчет, что страстно влюблена в Родриго, и даже перестала стесняться Карло — своего верного друга и исповедника. Но никому другому — а пуще всех Ринальдо — она бы не хотела показать своих тайных чувств к молодому испанцу.

В начале июля Карло уже полностью оправился от раны, а галера, отремонтированная и обновленная за это время, была готова к плаванию. Теперь ничто не могло воспрепятствовать решительному намерению девушки повести «Веронику» в Константинополь.

Правда, перед самым отплытием одна неприятная новость испортила настроение Веры. Какие-то моряки, прибывшие из Кафы, рассказали, что в Кафе и Солдайе распространились слухи о предводительнице корсаров Веронике Грозовой Туче, которая нападает даже на христианские суда и охотится не только за золотом, но и за молодыми красавчиками. Можно было не сомневаться, что источником слухов явились люди с того самого кафинского корабля, на котором побывали Угуччоне и Луиджи.

Сначала Вера пришла в ярость, но потом успокоилась и даже пояснила Карло свое отношение к подобным слухам:

— Умные люди этому не поверят, а с дураками спорить бесполезно. Они все равно верят любой клевете.

— К сожалению, умные люди тоже часто готовы верить клевете, — вздохнул Карло. — Уж такова природа человека — считать других хуже себя.

— Ну что ж, — деланно засмеялась Вера, — по крайней мере теперь в таврийских городах меня будут бояться. Лучше дурная слава, чем никакой. Спутница храброго и благородного корсара не должна быть пустым местом.

— Гм, ты уже видишь себя спутницей корсара? — пробормотал Карло и нахмурился. — Не такую судьбу для тебя хотел Ринальдо...

— Судьбу человека определяет Бог! — заявила Вера, вновь оживившись при мысли о предстоящем плавании.

Словно повинуясь ее неукротимому стремлению к желанной цели, море не стало воздвигать ей препятствий, и «Вероника» благополучно дошла до Константинополя при попутном ветре, избежав столкновений с турецкими пиратами.

В константинопольской гавани Вера узнала, что «Альба» Родриго Алонсо уже прибыла сюда два дня назад, и в душе похвалила саму себя, что все так удачно совпало. Гордясь своей грамотностью, девушка собственноручно написала записку купцу Юлиану с предложением купить выгодный товар.

В порту Веру сначала приняли за юношу, но потом кто-то из слуг Юлиана ее узнал, и слухи о девушке с корсарского корабля быстро расползлись по окрестностям. Впрочем, Вера не обращала внимания на любопытные взгляды и перешептывания зевак; ей это даже нравилось и казалось доказательством собственной значительности.

Предоставив Карло заниматься переговорами с портовой службой, девушка прохаживалась вдоль пристани, разглядывая корабли, прибывшие из разных стран в город, который, несмотря на переживаемые им тяжкие времена, все еще оставался великим. Когда она остановилась напротив большой, богато украшенной венецианской галеры, сзади ее кто-то вдруг крепко схватил за руку.

Она оглянулась, готовая дать отпор какому-нибудь дерзкому незнакомцу, но гнев ее в ту же секунду сменился радостью: перед ней стоял Ринальдо.

— Дядя, это ты! — Она бросилась ему на шею, но он сдержанно отстранился и строго отчитал ее:

— Зачем ты прибыла сюда, если я велел ждать меня в Монкастро? Как можно было пуститься в такой опасный путь, когда Карло еще толком не оправился после ранения?

— Ну, не будь таким суровым!.. — Вера капризно надула губы и какой-то миг была похожа на растерянную маленькую девочку, опекаемую Ринальдо. — Я же хотела как лучше! Мы привезли груз пряностей, которые можно выгодно продать.

— Карло уже сообщил мне о последних событиях, — сказал Ринальдо, смягчаясь. — Сейчас слуги Юлиана помогут разгрузить галеру, а Тьери присмотрит за порядком.

Из-за спины Ринальдо вынырнул Тьери и с улыбкой поприветствовал девушку:

— Я вижу, Вероника, моя наука пошла тебе впрок! Из тебя получилась настоящая воительница. Габриэле рассказал мне о сражении на турецком берегу.

Вера едва успела улыбнуться в ответ Тьери и похлопать его по плечу, как Ринальдо чуть ли не силой потащил ее прочь от пристани.

— Это в сражении у турецких берегов ранили Карло? — спросил он, искоса поглядывая на девушку. — И ты приняла на себя роль капитана?

— Слава Богу, все обошлось, как видишь, и Карло уже здоров, — заверила девушка и, оглядевшись вокруг, удивилась: — А куда ты меня ведешь? В какой дом? Где ты остановился? В гостинице?

Она стеснялась спросить о Родриго, но Ринальдо сам о нем заговорил:

— На этот раз я остановился в доме у Родриго, куда тебя и веду.

Вера почувствовала радостное возбуждение и с нервным смехом спросила:

— Значит, ты теперь гость этого высокородного корсара-идальго?

— Скорее, не гость, а компаньон или соратник. Теперь мы связаны общей клятвой, которую дали ордену, и общим благословением на корсарские подвиги в Черном море, где нам надлежит, по мере наших скромных сил, отстаивать интересы христианского флота.

— И грабить турецкие корабли, — добавила Вера с усмешкой. — Теперь вы и меня можете записать в ваше содружество. Карло вам подтвердит, что это именно я подсказала организовать береговую засаду для нападения на турецкий корабль.

— Расскажешь о своих подвигах в доме Родриго. Я нарочно не взял испанца с собою в порт, чтобы ты при виде его не смутилась.

— Да с чего ты взял, будто я его смущаюсь?! — Вера даже рассердилась. — На свете нет такого мужчины, который бы меня смутил!

Ринальдо приостановился, глядя на ее вспыхнувшее лицо и горящие глаза цвета морской волны. Девушка была красива, даже несмотря на мужской костюм, нелепую шапку, из-под которой выбивались растрепанные волосы, и загар, слегка огрубивший ее нежную от природы кожу.

— А ведь она могла быть женственной, — вздохнув, пробормотал Ринальдо про себя, а вслух сказал: — Мне сообщили, что ты собственноручно написала письмо Юлиану. Это правда? Неужели ты научилась грамоте?

— А ты сомневался в моих способностях? — тряхнула головой Вера. — Карло убедил меня, что девушки благородного происхождения должны быть образованны. А ведь мы с тобой из благородной семьи, правда?

Вместо ответа Ринальдо после некоторого молчания заметил:

— Я думаю, Родриго понравится, что ты умеешь читать и писать.

— При чем здесь Родриго? — снова вспыхнула Вера. — А впрочем, я не скрою, что оценила смелость этого испанца, когда увидела его в морской битве. К тому же вы с ним теперь соратники, а этого достаточно, чтобы я к нему хорошо относилась.

Они уже приблизились к дому Родриго, и тут вдруг Ринальдо остановился, взял девушку за плечи и, глядя ей в глаза, внушительным тоном произнес:

— Хорошо относиться можно и к другу, и к брату, но Родриго Алонсо тебе ни то, ни другое. И я не знаю, кем захочет быть для тебя этот потомок испанских грандов. Я не уверен, что тебе стоит думать о нем как о своем будущем женихе. Можешь относиться к нему с симпатией и теплотой, можешь даже им восхищаться. Но не пускай его в свое сердце, пока не убедишься, что и он тебя любит.

— Дядя, да что ты говоришь?.. — растерялась Вера, досадуя, что Ринальдо угадал ее мечты о Родриго. — У меня и в мыслях не было...

— У тебя в мыслях, конечно, это было и есть. Но ты разумная девушка, и я надеюсь на твой здравый смысл.

И, более не возвращаясь к разговорам на щекотливую тему, Ринальдо повел Веру в дом, где ее ожидала втайне желанная встреча, которую девушка старалась приблизить, презрев все опасности и препятствия.

Дом Родриго крыльцом выходил в сад, и, когда Вера и Ринальдо ступили на садовую дорожку, на крыльце появился Родриго. Лучи солнца осветили его статную фигуру в малиновом камзоле, из-под которого выглядывал ворот тонкой белой рубашки.

Сбежав по ступенькам навстречу Вере, он приветствовал ее с радостной улыбкой, и девушка не могла не улыбнуться в ответ.

— Ваша племянница восхищает меня своей смелостью, — сказал испанец, обращаясь к Ринальдо. — Не каждый мужчина сейчас решается пускаться в плавание на одиночном корабле через Босфор, а она... — Родриго оглянулся на Веру, и от его горячего взгляда ее невольно бросило в дрожь. — Это удивительно, когда в столь прелестном женском облике таится такое мужественное сердце.

— Вы еще не обо всех ее подвигах наслышаны, — пробормотал Ринальдо. — Хотя, по-моему, Вероника уже достаточно проявила себя в роли корсара, пора ей взяться за другую роль.

— И я так думаю, а потому кое-что приготовил для сеньориты, — улыбнулся Родриго.

Заинтригованная его словами, Вера проследовала в дом. Сердце ее билось не менее учащенно, чем перед морским сражением.

В гостиной был богато накрытый стол со стеклянной и серебряной посудой. Вера опустила взгляд на свой просоленный волнами мужской костюм, на свои не слишком чистые и огрубевшие от корабельной жизни руки. Ее вид не соответствовал изысканной обстановке гостиной, и девушка это сознавала, а потому с невольной растерянностью оглянулась на Ринальдо, словно ища у него поддержки, на которую с детства привыкла рассчитывать. Однако сейчас Ринальдо хмурился и не смотрел в ее сторону. Зато Родриго, хлопнув в ладоши, объявил:

— Позвольте вам представить почтенную донью Эльвиру! Она служила дуэньей у моей кузины, пока та не вышла замуж. А теперь эта уважаемая дама следит за порядком в моем доме.

Вера оглянулась, удивившись, что не заметила появления в гостиной еще одного лица. Но, очевидно, представленная хозяином дама умела ходить плавной и неслышной походкой, какая была не присуща самой Вере.

Донья Эльвира оказалась пожилой сухопарой женщиной с некрасивым, но приятным лицом. Одета она была строго и скромно, но со вкусом. Присев в глубоком поклоне, дама поприветствовала гостей, а Родриго тут же пояснил:

— Донья Эльвира весьма опытна не только в хозяйственных делах, но и во всем, что касается одежды и манер знатных дам. Она поможет сеньорите Веронике привести себя в порядок после трудного пути.

Вера взглянула на Ринальдо, и он ей чуть заметно кивнул, словно давая согласие, после чего девушка проследовала за доньей Эльвирой в другую комнату.

Дама, казавшаяся весьма строгой с виду, повела себя приветливо и объяснила, что молодой сеньорите прежде всего следует помыться с дороги, а затем надеть женское платье и уложить волосы. Скоро рядом с пожилой дуэньей появилась молодая служанка, и они вдвоем захлопотали вокруг гостьи.

Для Веры была приготовлена ванна с теплой душистой водой, и, после того как девушка помылась и вытерлась мягкой тканью, донья Эльвира накинула на нее покрывало и повела в гардеробную, где гостью ожидало роскошное платье из красного шелка, украшенное кружевами и расшитое по лифу мелкими жемчужинками.

Вера с некоторым опасением надела непривычный наряд и, взглянув в круглое венецианское зеркало, не без смущения отметила, что глубокий вырез открывает ей даже ложбинку между грудей. Но донья Эльвира, не давая девушке опомниться, защебетала о том, что сеньорита от природы очень хороша, ей только надо больше следить за собой и не скрывать своих прелестей под грубой одеждой.

Вдвоем со служанкой дуэнья расчесала и красиво уложила еще немного влажные волосы Веры, прикрыв их легкой кружевной мантильей.

Наконец, внимательно оглядев «сеньориту» и, видимо, оставшись довольной результатом, донья Эльвира повела девушку в гостиную.

Здесь Вера сразу же убедилась, что опытная дуэнья не зря потрудилась над превращением необработанного алмаза в сверкающий бриллиант. Ринальдо, Родриго и присоединившийся к ним за это время Карло взглянули на девушку так, словно увидели перед собой ожившую статую. Ринальдо чуть не выронил кубок с вином, а Родриго, вскочив с места, опрокинул скамью.

Довольная произведенным впечатлением, Вера с улыбкой заметила:

— Донья Эльвира и впрямь разбирается в женских нарядах. Я вижу, вам понравилось это платье.

— Платье — только оправа для жемчужины, которая раньше скрывалась в раковине, а теперь засияла во всей красе, — заявил Родриго и, подойдя к девушке, подвел ее к столу и усадил в приготовленное для нее кресло. При этом, как ей показалось, он заглянул сверху в глубину ее выреза. Впрочем, Веру это не смутило, хотя она и бросила на него строгий взгляд через плечо. Он тут же сказал, словно объясняя свое нескромное любопытство:

— Какой у вас необычный медальон, сеньорита Вероника.

— Необычный? — переспросила она, слегка приподняв цепочку с украшением, к которому привыкла с детства и не разглядывала, поскольку почти всегда носила закрытую одежду, нередко мужскую.

— На нем, кажется, что-то написано, — заметил Родриго. — Наверное, ваше имя?

Впервые девушка обратила внимание на надпись с внутренней стороны медальона и медленно, по слогам, прочла:

— Примавера...

— Примавера? Весна? Должно быть, вас так называли в детстве? — спросил Родриго.

— Нет, это имя ее бабушки со стороны отца; она подарила Веронике медальон при рождении, — с некоторой поспешностью пояснил Ринальдо.

Карло бросил на него быстрый взгляд, а Вера с удивлением заметила:

— А ты никогда не рассказывал мне о моей бабушке, дядя.

— Что рассказывать? — пожал плечами Ринальдо. — У синьоры ди Торелло была такая же печальная судьба, как и у всей нашей семьи. Давайте говорить не о прошлом, а о будущем.

Карло тут же включился в разговор:

— Да, я бы хотел более подробно узнать о вашей поездке на Родос.

Но Вера почти не слушала разговоры мужчин, которые в другое время были бы ей весьма интересны, и мало притрагивалась к изысканным блюдам на столе, хотя еще совсем недавно ощущала голод. Все ее внимание было поглощено близким соседством Родриго, его восхищенными взглядами, звуком его бархатного голоса, в котором девушке чудился тайный призыв.

Вера не могла дождаться минуты, когда останется с испанцем наедине, чтобы можно было поговорить без свидетелей. А в том, что такой разговор состоится, она почти не сомневалась.

Наконец, через какое-то время в дом явился слуга купца Юлиана, сообщивший, что хозяин приглашает Ринальдо и Карло к себе для переговоров о торговой сделке.

Родриго передал Веру на попечение донье Эльвире, а сам вышел проводить гостей за порог. Уже у двери Ринальдо вдруг оглянулся и бросил на девушку пристально-тревожный взгляд, на который она ответила спокойной улыбкой, словно давая понять, что дядя зря волнуется за свою сильную и здравомыслящую племянницу.

Едва мужчины вышли, как донья Эльвира увела девушку во внутренние покои и показала отведенную для нее комнату с кроватью в алькове, застеленной роскошным покрывалом.

Вечерело, но до ночи было еще далеко, и Вера слегка удивилась, что дуэнья заранее привела ее в спальню, словно собиралась приготовить гостью ко сну. Решив, что так принято в здешних знатных домах, Вера ничего не сказала, лишь вопросительно взглянула на донью Эльвиру, ожидая ее пояснений. Но почтенная дама только поклонилась и с загадочной улыбкой выскользнула за дверь.

Вера пожала плечами и, оглядевшись вокруг, подошла к изящному столику, на котором стояла ваза с фруктами и кувшин с вином. Съев несколько виноградин, девушка рассеянно выглянула в полуоткрытое окно, из которого доносились пряные запахи южных цветов, и ей тут же захотелось погулять по саду.

Как всегда стремительная, она порывисто бросилась к двери и едва не столкнулась с вошедшим Родриго. Он придержал ее за плечи, заглядывая в глаза, а она, чуть отступив, спросила:

— Вы не ушли вместе с Ринальдо и Карло?

— Нет, я только проводил их до ворот. — Он слегка улыбнулся. — А вас нарочно оставил на попечение Эльвиры, чтобы Ринальдо и Карло были спокойны. Они ведь, наверное, все еще считают вас маленькой девочкой, которую нельзя оставлять наедине с молодым мужчиной.

— О нет, я вполне самостоятельна! — тряхнула головой Вера, и волосы ее, выбившись из-под заколки, рассыпались по плечам. — Я сама способна распоряжаться своей судьбой.

Лицо Родриго внезапно стало сосредоточенно-серьезным, во взгляде появился странный огонь, а в голосе прозвучали волнующие интонации затаенной страсти:

— Вероника, давай не будем играть в прятки, ведь мы не дети. За время нашей разлуки я понял, что люблю тебя. А сегодня, увидев, какая ты красавица в женском наряде, я окончательно потерял голову... Что ты мне на это скажешь?

Вера не смогла избежать ответа или слукавить и, облизнув пересохшие от волнения губы, тихо промолвила:

— Кажется, я тоже люблю тебя, Родриго.

В следующий миг он заключил девушку в объятия и поцеловал так страстно, что у нее перехватило дыхание. Ответив на его поцелуй, она тут же встрепенулась и невольно бросила взгляд на дверь, опасаясь появления каких-нибудь случайных свидетелей.

— Не бойся, сюда никто не войдет, — прошептал испанец, коснувшись губами ее уха. — Слуги в моем доме скромны и знают свое место, гостей я не жду. Что же касается твоего дяди и Карло, то, думаю, они пробудут у Юлиана допоздна, а потом еще могут засидеться в портовой таверне. Впрочем, если ты чего-то опасаешься, я запру дверь.

Он быстро метнулся к двери, запер ее, потом подошел к стоявшей посреди комнаты Вере и, подняв ее на руки, отнес в альков.

Она словно со стороны увидела себя лежащей на постели в объятиях Родриго и, вспомнив совет Ринальдо быть благоразумной, нашла в себе волю отстраниться от испанца и решительным голосом спросить:

— Кто я для тебя, Родриго? Может быть, случайная забава?

— Ты моя королева! Моя будущая жена! — ответил он пылко.

— Жена?.. — Вера затрепетала от радости. — А твои родители и родичи не станут возражать против брака с небогатой девушкой, сиротой, у которой нет никого, кроме дяди-корсара?

— Родители мои умерли, а родственники на меня не имеют влияния. Никто, кроме моего покойного дяди, Великого магистра Хуана Эредиа, не мог бы мне ничего приказать. Но он не стал бы возражать против племянницы благородного корсара, который действует с благословения ордена.

— Ты любил и почитал своего дядю Хуана Эредиа? — спросила Вера, вспомнив, что Родриго считают незаконным сыном великого магистра.

— Да. Он дал мне все, что я имею в этой жизни. Но перед смертью потребовал от меня клятвы верно служить ордену и в течение трех лет не заводить семью.

— Вот как?.. — Вера ощутила холодок неприятного удивления. — Значит, он не хотел, чтобы ты женился? Но почему?

— Не знаю. Может, надеялся, что я приму духовный сан. Но если в течение трех лет я на это не пойду — значит, мирская жизнь мне нужнее и я могу завести семью. Дядя так решил, и мне пришлось дать ему такой обет. Видишь, я честен с тобой и ничего не скрываю.

— Значит, мы три года не сможем пожениться? — опечалилась девушка.

— О, половина этот срока уже прошла, — улыбнулся Родриго, снова сжимая ее в объятиях.

— Осталось полтора... — прошептала Вера и невольно подумала о том, что такой страстный молодой мужчина, как Родриго, не сможет так долго обходиться без женщин.

Словно угадав ее мысли, Родриго вздохнул:

— Да, я не монах, и мне трудно будет выдержать это время без женской ласки. Особенно когда рядом буду видеть ту, которую желаю больше всех на свете... Что же мне делать?

— Ты называешь меня будущей женой и при этом собираешься спать с другими женщинами? — вскинулась Вера.

— Нет, совсем не так! Я хочу все свои желания утолять только с тобой! Мы обвенчаемся, когда закончится срок моей клятвы, а до этого... будем просто невенчанными супругами.

— То есть любовниками? — уточнила Вера.

— Тебя так пугает это слово? — Он наклонился, целуя ей грудь. — Или, может, тебя пугает близость с мужчиной? Ты еще невинна?

— Нет, — вздохнула Вера. — Несколько лет назад, когда я была беззащитной девчонкой, меня изнасиловали двое негодяев. И этот случай отвратил меня от мужчин, помешал стать настоящей женщиной...

Она замолчала, не решившись рассказать еще и о Луиджи. Родриго взял ее лицо в свои ладони и прошептал:

— Моя Грозовая Тучка... такая сильная и при этом уязвимая... Со мной ты забудешь о своем печальном опыте. Ты научишься брать и давать наслаждение. Что мешает нам стать близкими прямо сейчас? Ведь я люблю тебя, хочу!.. И ты меня хочешь... разве нет?

Он стал целовать ее все более страстно и требовательно, а его руки тем временем расстегивали ей платье, обнажая плечи и грудь. И в какой-то момент Вера вдруг ощутила, что весь мир, с его заботами, тревогами, страхами и предрассудками померк перед желанием любви и счастья, которое мог ей дать только этот мужчина. Лишь где-то в глубине сознания вдруг шевельнулась мысль о Ринальдо, о том, как стыдно ей будет перед ним за свое безрассудство, и Вера глухим от волнения голосом произнесла:

— Погоди, остановись... ты порвешь мне платье, и все догадаются о нашей связи... а я не хочу, чтобы дядя узнал.

— Но ведь ты говорила, что вполне самостоятельна, — напомнил ей Родриго. — А впрочем, можно сделать так, что Ринальдо не узнает... по крайней мере не сразу. А после он привыкнет, что мы вместе, и смирится. Главное, чтобы ты мне верила.

Родриго на минуту выпустил девушку из объятий, и она, вскочив с постели, непослушными пальцами расстегнула и сняла платье, оставшись в одной тонкой нижней рубашке. Повернувшись к Родриго, Вера увидела его уже совершенно обнаженным, похожим на античного бога. Он подошел к ней и, сняв с нее последнюю невесомую преграду между их телами, заключил девушку в объятия и увлек на постель.

— А если... если я забеременею? — вдруг спросила Вера в последнем проблеске благоразумия.

— О, не волнуйся, я достаточно опытен в этих делах. Один ученый медик подсказал мне несколько способов, как избежать зачатия. Но, если даже такое случится, я сразу же признаю нашего ребенка. А потом мы ведь все равно обвенчаемся, моя дорогая... — горячо шептал он между поцелуями.

— Я верю тебе, любимый...

Дальше все для нее происходило в тумане страстного безумия, после которого девушка еще долго не могла прийти в себя, обуреваемая противоречивыми чувствами. Да, она познала любовь, но вместе с этим сладостным познанием пришла и горечь сомнений. Удивленный ее неподвижностью и молчанием, Родриго наклонился к ней и шепотом спросил:

— Ты довольна? Тебе хорошо было со мной?

— Да... — Вера посмотрела на любовника влажно блестевшими глазами и коснулась рукой его лица. — Жизнь так ненадежна, опасна, и я могла бы умереть, не познав любви. Но, слава Богу, ты пришел в мою судьбу и принес мне любовь... Вот только... а благословили ли бы нас наши родители?

— Не думай об этом.

— Не буду. Но не могу не думать о своем возвращении в Монкастро. Я жила там с детства. Что скажут соседи, тетушка Невена, священник, когда узнают, какую жизнь я веду сейчас?

— Что нам за дело до них? И зачем тебе вообще возвращаться в Монкастро? Теперь твой дом в Константинополе. Мы будем здесь жить зимой, а весной, когда начинается судоходство на Черном море, мы с Ринальдо отправимся в один из черноморских городов. Но не в Монкастро, поскольку его расположение не очень подходит для корсарских рейдов. Нам нужна гавань в центре таврийского побережья, и мы решили, что подойдут Джалита или Луста — эти городки расположены в удобных бухтах.

— Значит, в теплое время года мы будем находиться в Таврике? Это меня радует. Мне нравится таврийская земля. Она мне как будто родная. Ты построишь для нас дом в Джалите или Лусте?

— Построю или куплю готовое строение, если таковое найдется.

— Как хорошо! Зима в Константинополе, лето — в Таврике! И все это время рядом с тобой, любимый! Да, я буду рядом с тобой и в радости, и в беде, и на пиру, и в сражении! И даже не думай отговаривать меня от морских походов! Я ведь не изнеженная девица и не благочестивая матрона! Я Вероника Грозовая Туча! Если ты полюбил меня такой, то не пытайся переделать, я другой не стану!

С этими словами она бросилась его целовать, и Родриго, восхищенный внезапным пылом еще совсем недавно настороженной и неопытной девушки, тут же ощутил новый прилив страсти, завершившийся неистовым любовным поединком.

Наконец, ближе к полуночи, утомленные любовники уснули. Вера была счастлива даже во сне: теперь она знала, что может быть настоящей женщиной, что она желанна и любима — любима тем мужчиной, которого любит сама. Мысленно она поклялась, что не отдаст Родриго никому на свете.

Однако после ночи любви для молодых людей наступило беспокойное утро. Они проснулись от громкого стука в дверь и не менее громких окриков. Вскочив на ноги, Вера заметалась, пытаясь в темноте найти свою брошенную где-то рубашку. Родриго был более спокоен и, натянув штаны, подошел к дрожавшей от ударов двери и прислушался.

— Вероника! Вероника, ты спишь? Откликнись! — звучало из коридора.

Вера вздрогнула, узнав голоса Ринальдо и Карло.

— Я здесь, я сплю! — отозвалась она ломким от волнения голосом.

— Открой нам! — потребовал Ринальдо.

— Но зачем? Что вам надо? — растерялась Вера.

— Ты там не одна! — крикнул Ринальдо. — Открой или мы выломаем дверь!

Вера нашла наконец свою рубашку и, поспешно натянув ее на свое голое тело, шепотом спросила у Родриго:

— Что будем делать?

— Придется открыть, — пожал он плечами. — Глупо скрываться, если мы с тобой и дальше собираемся жить вместе.

С этими словами он отодвинул засов и впустил в спальню взволнованных и почти разъяренных мужчин. Ринальдо ворвался первым, за ним последовал Карло, державший в руке светильник. Вера почувствовала от них запах вина и поняла, что, как и предполагал Родриго, они побывали в портовой таверне.

— Что это значит? — спросил Ринальдо, окидывая гневным взглядом Веру и Родриго. — Вы заперлись, чтобы провести вместе ночь? Объяснитесь, дон Родриго! Ваше гостеприимство заключается в том, чтобы соблазнить неопытную девушку?

Испанец не успел ничего ответить, как Вера, кинувшись вперед, заслонила его и объявила Ринальдо:

— Дядя, он меня не соблазнял! Я сама согласилась стать его возлюбленной и невестой!

— Невестой? Он сделал тебе предложение? — Ринальдо обернулся к Родриго. — А как же ваш обет, данный покойному магистру?

— Очень хорошо, дядя, что ты знаешь про этот обет, — ответила за возлюбленного Вера. — Родриго не может его нарушить, а потому наше венчание придется отложить на некоторое время. Но мы с Родриго не хотим жить порознь — тем более что судьба корсара ненадежна, в ней нет уверенности в завтрашнем дне.

— Ты хочешь сказать, что вы собираетесь сожительствовать, как любовники? — уточнил Ринальдо.

— Как невенчанные супруги, — поправил его Родриго и, став рядом с Верой, обнял ее за талию. — Я с самого начала был честен с вашей племянницей и не стал от нее скрывать, что мы не сможем обвенчаться сразу. Но жить мы будем вместе с этого дня — таково наше обоюдное решение.

— А вы не понимаете, дон Родриго, что такое сожительство оскорбительно для честной девушки? — запальчиво спросил Ринальдо. — Или вы думаете, что если она сирота, то ее некому защитить?

— Дядя, не ссорься с моим будущим мужем! — воскликнула Вера. — И не надо меня защищать, я не маленькая девочка и сама отвечаю за свои поступки! Если я решила жить с Родриго — значит, так оно и будет!

Ринальдо тяжело дышал, и чувствовалось, что он усилием воли пытается смирить свой гнев. Карло тронул его за плечо и тихо сказал:

— Пойдем, пусть они сами во всем разберутся. Вероника не из тех, кто учится на чужом опыте. Ей придется Пройти через свой.

Ринальдо бросил на Веру тяжелый взгляд исподлобья и сквозь зубы проговорил:

— А я-то надеялся, что ты благоразумная девушка и умеешь себя ценить. Дай Бог, чтобы его чувства к тебе оказались серьезнее, чем я думаю. — И, обратившись к Родриго, добавил: — А с вами, сеньор, после такого вашего поступка я бы не стал иметь дела, если бы не наша совместная клятва, данная ордену.

— Простите, мессер Ринальдо, что я не сдержал своих чувств к Веронике! — со смиренным видом сказал испанец. — Клянусь, вы очень скоро убедитесь, что я честный человек, и мы с вами будем искренними друзьями!

Ринальдо только вздохнул и, махнув рукой, вышел из комнаты, а вслед за ним и Карло.

Вера тотчас прильнула к возлюбленному и прошептала:

— Слава Богу, кажется, дядя смягчился. Ты подружишься с ним и с Карло, я уверена! Да разве можно долго гневаться на такого обаятельного человека, как ты? Даже я не смогла относиться к тебе сердито, а уж как старалась!

Родриго засмеялся, поцеловал Веру и прошептал ей на ухо:

— Грозовая Туча пролилась на меня счастливым дождем.

Зато Ринальдо, в отличие от Веры и Родриго, был далеко не в радостном настроении. Выйдя в сад, он подставил свое разгоряченное лицо порывам прохладного ночного ветра и глухим голосом пробормотал:

— Не верю, что этот надменный идальго всерьез любит Веронику... И, уж тем более, что он когда-нибудь женится на ней...

Карло, шедший следом за ним, со вздохом заметил:

— Я всегда тебе говорил, что ложь порождает множество несчастий — причем иногда с самой неожиданной стороны. Может, все сложилось бы иначе, если бы Вера знала правду о своем происхождении и не считала бы себя генуэзской аристократкой и твоей племянницей.

Ринальдо резко повернулся к другу:

— Опять ты все о том же! Ты дал мне клятву, что не скажешь Веронике правды о ее происхождении! А теперь тем более такая правда никому не нужна! Если испанец узнает, что Вероника... или Примавера — найденыш неизвестного рода и племени, то будет ее презирать и тогда уж точно не женится на ней. А я не хочу, чтобы Вероника испытала такое горькое разочарование.

— Ничего не поделаешь, она сама сделала свой выбор. Ей нравилось быть племянницей корсара, а теперь нравится быть возлюбленной корсара.

— Ее ли это выбор? Просто ничего другого жизнь не могла ей предложить. И я тоже...

— Ринальдо, хватит метаться и корить себя! Время все расставит на свои места. — Карло подтолкнул друга к дому. — Иди проспись, а утром многое для тебя будет в другом свете.

Часть третья

Аврелия

Глава первая

1402 год

Родители Аврелии не часто ссорились между собой, но, если такое случалось, она приходила в полную растерянность и ей начинало казаться, что мир вокруг рушится и рассыпается на куски. Когда Аврелия была маленькой, то в такие минуты со слезами бросалась умолять мать и отца не ругаться; это действовало на них, и они умолкали, а после старались не показывать своих разногласий в присутствии дочери.

Повзрослев, девочка поняла, что ссоры в любой семье неизбежны и нельзя воспринимать их так остро. Она видела, что в других домах, даже очень почтенных, бывают куда более бурные столкновения, чем допускали между собой Марина и Донато. И все же Аврелия оставалась довольно чувствительна к семейным разногласиям — может, именно потому, что понимала: ее родители по-настоящему любят друг друга, а всякая грубость оскорбляет и принижает любовь — чувство, которое девушка в глубине души считала священным, хотя сама его еще не испытала.

Вот и в этот весенний день, вбежав в дом с букетом полевых тюльпанов, собранных у холма, Аврелия сразу же помрачнела, услышав сердитые голоса Марины и Донато. Раньше она бы, наверное, без промедления кинулась бы в родительскую спальню, чтобы прервать разгоравшуюся ссору, но сейчас что-то заставило девушку остановиться и прислушаться.

— И ты собираешься уехать сейчас, когда у меня плохие предчувствия? — упрекала мужа Марина. — Значит, поручение консула для тебя важнее, чем благополучие семьи? Однажды ты уже покинул дом ради подобного поручения, хотя я тогда была на сносях. И именно во время твоего отсутствия пропала Примавера, а у меня случились тяжелые роды, и после Аврелии я уже не могла иметь детей. Теперь ты снова нас покидаешь, хотя консул мог бы найти и другого посланца! У тебя вообще нет необходимости нести службу, нам вполне хватит доходов от наших земельных владений и от торговых кораблей!

— Ты хочешь, чтобы я превратился в домоседа-помещика или заурядного купчишку? — Донато старался говорить примирительным тоном, и все же в его голосе прорывалось недовольство. — Пойми, жена: я мужчина, я еще не старик и не калека, а потому должен заниматься деятельностью и иметь какое-то влияние в городе, а не ограничивать свою жизнь стенами собственного дома. Если я сделаюсь простым скучным обывателем, то скоро и тебе не буду интересен, уж поверь. Да и можно ли прожить в таком неспокойном городе, как наш, отгородившись от гражданских дел? Если уж Кафа стала моей второй родиной, то я должен служить для ее благополучия. Разве ты забыла, как еще три года назад татары разорили наш город? Да, Кафа восстановилась, как и всегда после подобных испытаний. Но ведь лучше не допускать, чтобы ее снова и снова проверяли на прочность! Если в ближайшее время какой-нибудь Едигей или Тохтамыш снова нападет на Кафу, то, боюсь, нам и нашим детям не удастся отсидеться даже в Подере ди Романо. Беда настигнет везде, если не трудиться над ее предотвращением.

— Но чем ты можешь помочь в этом деле? — с нотками раздражения спросила Марина. — Ехать в такую даль, в Московское княжество, только потому, что туда отправил своего посла хан Шадибек?

— Да, консул опасается переговоров крымского хана с московским князем. Генуэзские владения в Таврике сейчас слишком уязвимы, и нам непременно нужно знать, о чем будут переговоры Шадибека с князем. А кому же, как не мне, ехать в Москву? Ведь я бывал в тех краях, я знаю славянский язык... наконец, я женат на славянке. — В голосе Донато при последних словах почувствовалась улыбка.

Марина несколько секунд молчала, потом со вздохом заметила:

— Но это еще не повод, чтобы посылать тебя на такие опасные переговоры. Там тебя могут посчитать врагом и князь Василий Дмитриевич, и татарский мирза. И пользы от твоего вмешательства никакой не будет, только вред.

— Но я ведь еду туда не в качестве консульского посланника, а просто как купец. Буду ко всему прислушиваться, заводить знакомства с влиятельными людьми.

— Еще лучше! — нервно воскликнула Марина. — Ты едешь не как посланник, защищенный, по крайней мере, охранной грамотой консула, а как лазутчик, шпион, которого в любую минуту могут схватить и бросить в застенки!

— Да успокойся, тут нет никакого риска! Ведь мы с Романом будем заниматься торговыми делами у всех на виду, никто не заподозрит...

— С Романом?.. — у Марины даже голос прервался от волнения. — Ты хочешь и сына взять с собой? Мало тебе Примаверы, так ты и его подвергаешь опасности?

— Не забывай, что Роману почти двадцать лет, он очень деятельный юноша, и ему не хочется сидеть дома, под матушкиной опекой. Он жаждет себя проявить, хотя тебе об этом и не говорит. Знаешь, что он надумал? Плыть к родосским рыцарям, чтобы помогать им защищать Смирну, которую уже двадцать лет осаждают турки. А теперь кто-то из восточных купцов распустил слух, будто Смирну хочет захватить этот железный хромец — Тамерлан. И наш сын тут же загорелся жаждой морского крестового похода. Посуди сама: разве не безопасней будет Роману ехать со своим отцом в Москву, чем с компанией отчаянных юнцов плыть в Смирну?

— О боже... каков отец, таков и сын... И почему вы не созданы для спокойной жизни?.. Уехать сейчас, когда Аврелия вступила в пору юности и так нуждается в защите... А у меня после смерти матери и нашего мудрого Симоне даже хороших советчиков не осталось... Вдруг за время твоего отсутствия опять что-нибудь случится? Ведь я никогда этого не прощу ни себе, ни тебе...

— Клянусь, Марина, мы с Романом возвратимся осенью живые и невредимые. А за Аврелию тебе нечего бояться. Она благоразумная девушка и послушная дочь.

— Но ей только шестнадцать лет, а в этом возрасте девушке способен вскружить голову какой-нибудь красивый или сладкоречивый проходимец. Ведь она может встретить такого в любую минуту! Я даже предстоящего праздника святого Георгия боюсь! Повторяю: предчувствие мне подсказывает, чтобы ты не уезжал!

— Но моя поездка — дело решенное. А что касается Аврелии, то у нее хватит здравого смысла, чтобы самой оценить любого поклонника. Ведь она же отвергла ухаживания этого Бальдасаре Гамацо, который так не понравился тебе, да и у меня не вызвал доверия. Хотя другая девушка, менее рассудительная, могла бы не послушаться родителей и настоять на своем просто из упрямства и сумасбродства. Будь на месте Аврелии Примавера, я бы, может, и волновался. Но за Аврелию можно быть спокойным: она тебя никогда не огорчит.

Однако похвала отца невольно огорчила саму Аврелию. Девушка даже рассыпала часть цветов из своего букета и, не слушая больше разговор родителей, ушла к себе в комнату. Она давно догадывалась, что пропавшая шестнадцать лет назад Примавера была любимицей Донато, и даже своенравность и упрямство старшей дочери ему по-своему нравились. А вот Аврелия была совсем другая — не из-за врожденных свойств натуры, а из-за того воспитания, которое с согласия отца дала ей мать. Марина после исчезновения Примаверы буквально тряслась над детьми, не позволяя им сделать ни одного неосторожного шага. Но если Роман, как мальчик, все же сумел выбиться из-под материнской опеки, то Аврелии это не удалось. Марина заботилась о ее воспитаний, образовании и хозяйственных навыках, но совершенно ограждала девочку от занятий, в которых видела какую-то опасность для нее. Она не разрешала Аврелии ездить верхом, взбираться на горы, плавать по морю даже в тихую погоду, не позволяла одной гулять за пределами поместья Подере ди Романо. А когда семья Латино пребывала, как этой весной, в своем кафинском доме, девушка почти не появлялась на улицах города без сопровождения. Марина стремилась все узнать о подругах дочери и редко отпускала ее к ним в гости.

Самой близкой подругой Аврелии — и единственной, которую по-настоящему одобряла Марина, была Кириена — девушка из греко-готской семьи Триволис, хорошо знакомой с семьей Латино. А когда стало заметно, что Кириена и Роман питают друг к другу симпатию, Марина уже готова была видеть в Кириене будущую невестку, а потому без опасений отпускала с ней Аврелию даже на городские праздники.

Зато другая девушка, упорно набивавшаяся в подруги Аврелии и Кириене, совсем не нравилась синьоре Латино. Это была Раиса, дочь корабельного мастера Ореста и Зои — бывшей злосчастной подруги Марины. Аврелия догадывалась, что мать не приемлет Раису именно из-за Зои: какие-то неприятные и тяжелые воспоминания отвращали синьору Латино от всего, что было связано с ее бывшей подругой. А год назад Зоя умерла от лихорадки, но перед смертью позвала к себе Марину и исповедалась в своем давнем тайном грехе. После этого Марина пришла домой бледная, как стена, долго молчала, а потом разразилась бурной истерикой. Пришлось позвать ее брата Георгия, ставшего священником, и он привел с собой монаха-целителя, который заговором и наложением рук успокоил безутешную женщину. Придя в себя, Марина передала слова Зои, открывшей тайну исчезновения Примаверы. Оказывается, Зоя всю жизнь мучилась угрызениями совести, но боялась признаться подруге, что помогла Нероне выкрасть ее дочь. К тому же Зою не отпускал страх перед новым появлением зловещего генуэзца, с которым она когда-то заключила роковую сделку. Но незадолго до своей смерти Зоя почему-то поняла, что Нероне уже нет в живых, а тайну нельзя уносить с собой в могилу, и во всем покаялась перед бывшей подругой.

«Я чувствовала, что девочка моя жива! — повторяла Марина сквозь слезы. -- Я никогда не могла смириться со смертью Примаверы. Но теперь не знаю, что было бы лучше для нее: утонуть в море или быть проданной в рабство». «Малышку Примаверу невозможно представить рабыней», — сказал тогда Донато, на которого вести из прошлого тоже произвели тяжелое впечатление.

Когда Аврелия узнала всю правду об исчезновении своей старшей сестры, ей многое стало ясно. Конечно, она разделяла грусть родителей, но вместе с тем девушке было обидно и за себя; ей казалось, что родители, особенно отец, невольно сравнивают ее с Примаверой, которая, судя по всему, была бойкой и своенравной непоседой. Может, тем она их и умиляла, но младшей дочери они не позволили стать такой. Аврелию с детства приучили к мысли, что родителей, особенно мать, нельзя огорчать и тревожить капризами, плохим поведением, дерзкими и неосторожными поступками. Девочка любила родителей больше себя, а потому согласилась ради спокойствия матери смирять свой нрав и порой поступаться своими желаниями. Ее хвалили, но в то же время Аврелия чувствовала, что, если бы старшая дочь не исчезла, то, конечно, сейчас она бы первенствовала в семье.

Зато у бабушки Таисии, умершей два года назад, Аврелия была любимицей — может, потому, что внешностью очень напоминала Марину. «Наша кровь, славянская, — иногда шептала Таисия, прижимая девочку к себе. — Роман и Примавера в отца пошли, а ты вся в мать — и лицом, и статью. Разве что глаза отцовские, южные».

Подрастая, Аврелия все чаще смотрела на себя в зеркало и тоже отмечала свое большое сходство с матерью: те же миловидно-округлые черты лица, тонкий гибкий стан, золотистые волосы. И на этом нежном лице, белую кожу которого чуть оттенял легкий румянец, выделялись жгучие черные глаза, обрамленные густыми темными ресницами. Ей говорили, что она красива, и это не могло не льстить юной девушке. Но слышала она и о том, что Примавера тоже была хорошенькой и могла бы вырасти настоящей красавицей, только похожей скорее на отца, чем на мать. «Наверное, у моей сестры лицо было бы правильным, как у римской статуи, а у меня вздернутый нос и пухлые губы», — думала Аврелия, разглядывая себя в зеркало. Впрочем, она не огорчалась из-за «неправильности» своих черт, так как уже понимала, что тоже хороша и привлекательна.

Едва у Аврелии начали появляться поклонники, как Марина еще строже стала следить за девушкой. Она решила, что рядом с ее дочерью должен быть только очень умный, надежный и состоятельный человек — такой, который защитит Аврелию даже в самые трудные времена и в самых жестоких испытаниях. Аврелия же еще не загадывала так далеко и ни в кого всерьез не влюблялась, а потому не спорила с матерью.

Когда пару месяцев назад девушке начал уделять повышенное внимание некий приезжий генуэзец Бальдасаре Гамацо, Марина отнеслась к нему с подозрением, да и Донато он почему-то не понравился. Что же касается самой Аврелии, то она была невольно польщена ухаживаниями Бальдасаре — молодого красавца, который сам себя называл богатым наследником знатного генуэзского рода. Но Донато сомневался в его происхождении и говорил: «Если он и вправду богат и знатен, то зачем поехал искать счастья в отдаленных генуэзских колониях? В Кафу обычно едут либо люди, обделенные судьбой, либо отъявленные авантюристы». Марина, подтверждая слова мужа, отмечала, что никому из соседей в точности не известно, кто таков, откуда родом и чем торгует этот самый Бальдасаре Гамацо. Аврелия не стала спорить с родителями, когда они дали понять Бальдасаре, что он нежелательный гость в их доме. Может, девушка и не согласилась бы с ними так легко, если бы красивый генуэзец затронул ее сердце. Но кроме обычного женского тщеславия, этот поклонник никаких чувств в ней не пробудил. Причем Аврелию, в отличие от родителей, не отпугивала сомнительность его происхождения; ей не нравилось в нем другое — слишком наглый раздевающий взгляд и вульгарные замашки, которые пробивались сквозь показную почтительность генуэзца. Ей казалось, что Бальдасаре смотрит на нее, да и на других девушек, как-то слишком уж оценивающе, и это ее настораживало. «Он похож на лошадника, выбирающего породистую кобылу, а не на благородного нобиля», — сказала она однажды Кириене.

Генуэзец, отвергнутый семьей Латино, на какое-то время исчез, а сейчас, перед праздником святого Георгия, вновь появился в городе и, встретив на улице Аврелию с Кириеной и увязавшуюся за ними Раису, преградил девушкам дорогу и с нахальной улыбкой воскликнул:

— Приветствую первых красавиц Кафы!

Слова его соответствовали действительности, поскольку и стройная золотоволосая Аврелия, и Кириена, с ее ладной фигурой и красивым, ярким лицом в обрамлении темно-русых волос, были очень хороши и вполне могли считаться первыми красавицами Кафы. Но тон и ужимки Бальдасаре так покоробили девушек, что они едва удостоили его взглядами, а отойдя на некоторое расстояние, еще и высмеяли плебейские манеры генуэзца. Зато Раиса нашла Бальдасаре весьма привлекательным мужчиной и даже несколько раз оглянулась ему вслед. Дочь покойной Зои была младше Аврелии и Кириены на год, но, несмотря на свой юный возраст, проявляла заметный интерес к мужскому полу и, кажется, уже имела некоторый любовный опыт. Природа не наделила Раису ни красивым лицом, ни стройной фигурой, но девушка старалась восполнять недостатки своей внешности модной одеждой и кокетливыми манерами. Так, она одной из первых в Кафе стала носить высокий остроконечный чепец — эннин, похожий на сахарную голову. Этот головной убор, недавно введенный в моду французской королевой Изабеллой Баварской, Аврелия находила смешным, похожим на шутовской колпак, зато Раиса, которая была маленького роста, в таком «колпаке» казалась выше. Корабельный мастер Орест, отец Раисы, овдовев, потакал многим прихотям дочери, позволял ей одеваться на свой вкус и, наверное, не стал бы противиться, если бы она самолично выбрала себе жениха. Подумав об этом, Аврелия со смехом сказала Раисе:

— Если красавчик Бальдасаре пришелся тебе по нраву, то постарайся потанцевать с ним на празднике святого Георгия! Кажется, он не прочь найти себе в Кафе жену.

Аврелия понимающе переглянулась с Кириеной. Они обе замечали, что Раиса давно поглядывала на Романа, хотя он никогда не воспринимал ее всерьез. А накануне отъезда Донато с сыном в Москву было объявлено о помолвке Романа и Кириены, после чего Раиса уже не могла питать каких-либо надежд сблизиться с семьей Латино. И все-таки она не перестала навязываться в подруги Аврелии и Кириене, очевидно, считая, что дружба с одними из красивейших девушек Кафы сделает и ее более заметной в городе.

Когда отец и брат уехали, мать повела Аврелию в церковь Святого Стефана, где они долго молились о благополучной дороге и счастливом возвращении своих близких. И, хотя в семье Латино дети исповедовали католическую веру, а церковь Святого Стефана была православной, Марина все же иногда приводила сюда дочь, объясняя, что иконы и фрески в этой церкви имеют чудодейственную силу, так как написаны великим художником Феофаном. Бывала Аврелия и в армянской церкви Святого Саркиса, где правил службу Георгий, брат Марины по матери. Аврелию особенно привлекал скрипторий, которым славился храм Святого Саркиса. Здесь монахи не только переписывали книги, но и создавали искусные миниатюры и гравюры. Дядя Георгий, поощрявший тягу племянницы к книгам, позволял ей приходить в скрипторий и обучаться каллиграфии и рисованию.

Именно потому, что в Кафе были церкви разных конфессий и Аврелии разрешалось их посещать, девушка выросла не только любознательной, но и убежденной в том, что любовь к Богу как к истине гораздо важнее различий в религиозных обрядах и подчиненности. Веротерпимость ее католическо- православной семьи естественным образом сочеталась с веротерпимостью Кафы.

И предстоящий праздник святого Георгия — героя и мученика, равно чтимого христианами западного и восточного обрядов, был убедительным тому подтверждением. К этому дню готовились, его радостно отмечали все, кто населял многоликий город: греки, армяне, готы, татары, грузины, славяне, черкесы, евреи, венгры. И, разумеется, итальянцы, главным образом генуэзцы, правившие колонией. К началу пятнадцатого века они уже находились здесь в меньшинстве по сравнению с другими народами, и все же власть в Кафе принадлежала генуэзскому консулу, в его распоряжении была казна, солдаты, полицейские, стражники, чиновники, а также цитадель с ее неприступными стенами и запасами оружия. И жизнь города уже не один век подчинялась строгому распорядку, который определялся Уставом Кафы и постановлениями Генуи. Поэтому немногочисленные латиняне были в городе наиболее заметны, поскольку либо занимали влиятельные должности, либо были богатыми купцами и землевладельцами.

Аврелия гордилась тем, что по отцу принадлежит к итальянскому нобилитету, а по матери — к славянскому княжескому роду. И Хотя девушке не свойственны были сословные предрассудки, все же фамильная гордость, внушенная ей с детства, проявлялась в ее манере держаться, вскидывать голову и с презрением смотреть на людей грубых и наглых, которых она называла плебеями. Может, и красавчик Бальдасаре не очаровал ее именно потому, что она причислила его к плебеям.

Впрочем, отвергнув Бальдасаре, Аврелия не могла не думать о других возможных женихах, что было естественно для шестнадцатилетней девушки.

А праздник святого Георгия, с его музыкой, танцами и увеселениями, как раз предоставлял возможность молодым людям и девушкам познакомиться и приглядеться друг к другу.

Конечно, под бдительным надзором матери Аврелии это сделать было бы непросто, но после отъезда мужа и сына Марина немного приболела и на празднество не пошла, отпустив дочь с Кириеной. Разумеется, она была уверена в благоразумии дочери и ее подруги, ставшей к тому же невестой Романа, только боялась, что во время праздничных гуляний девушки могут натолкнуться на лихих людей, действующих под благообразной личиной мирных купцов и христиан.

Среди таких людей, конечно, подразумевались и генуэзские корсары, способные ради выгоды на любой безбожный поступок вплоть до похищения девушек и продажи их туркам. Аврелия помнила строгие наставления духовника своей матери, ныне уже покойного греческого священника отца Панкратия, который осуждал даже благородных по-своему корсаров-иоаннитов, уважаемых в христианском мире.

В последнее время по городу ходили слухи об отважных рейдах неких родосских рыцарей против турецких пиратов, хозяйничавших в Черном море. Эти рыцари-корсары не трогали христианские корабли, потому кафинские судовладельцы могли их не опасаться.

Зато другие слухи были довольно зловещими: поговаривали о какой-то женщине — предводительнице корсаров до имени Вероника Грозовая Туча. Нашлись купцы и моряки, уверявшие, что видели эту пиратку собственными глазами и были свидетелями того, как она грабит все корабли подряд — и мусульманские и христианские, да еще и забирает в плен молодых и красивых мужчин.

Аврелия не верила этим слухам, считая их досужими домыслами, но нашлось немало людей, которые вполне серьезно толковали о таинственной морской ведьме с волосами горгоны Медузы.

Отношение к корсарам у Аврелии вообще было двойственное как и у многих кафинцев. В городе, богатевшем в основном за счет морской торговли, купцы нередко совмещали коммерческие экспедиции с корсарскими рейдами, а купеческие суда при необходимости быстро переоснащались для военных нужд. В дальних морских походах любой купец поневоле становился воином и держал при себе на случай нападения группу хорошо подготовленных и вооруженных людей. На море часты были стычки генуэзцев не только с турками, но также с венецианцами и греками, а иногда вспыхивали настоящие морские войны между кланами генуэзских нобилей. Аврелия запомнила, как однажды отец сказал матери: «Корсары не хуже и не лучше всех других охотников за богатством: они выберут войну, если она сулит им доходы более высокие, чем те, что могут быть получены в мирных условиях».

Девушка была наслышана о подвигах генуэзских капитанов, не раз отстаивавших Кафу и ее торговые пути. Еще живы были моряки, помнившие знаменитый поход старого морского волка Симоне ди Кварто, который, вооружив семь торговых галер, разгромил отряд пиратов Синопа, состоявший из двенадцати галер и нескольких других кораблей. Тот рейд был предпринят в ответ на действия синопского эмира, предательски захватившего несколько генуэзских галер и вырезавшего их экипажи. А через двадцать лет после подвига Симоне ди Кварто, когда пиратский флот Синопа восстановился и совершил новое нападение на Кафу, генуэзцы снарядили в Кафе и Галате боевые галеры и, настигнув синопскую эскадру, нанесли ей сокрушительное поражение. Но воевали они не только с мусульманами, а и с христианами за владение Босфором, через который шла черноморская торговля.

Разумеется, отвага этих полукупцов-полукорсаров объяснялась прежде всего их корыстными интересами, но, рискуя в сражениях ради собственной выгоды, они одновременно приносили пользу Кафе. Да и трудно было, живя в морском торговом городе, разобраться, чем отличаются корсары от авантюристов-удальцов, искателей удачи, которых итальянцы называли словом, заимствованным у татар — казаки. В семье Латино не раз вспоминали подобного удальца по имени Лукино Тариго, прошедшего некогда на своей фусте через Керченский пролив, Азовское море, реки Дон и Волгу в Каспийское море и грабившего все встречные корабли. И, хотя благонравием и бескорыстием этот пират не отличался, все же родители Аврелии отзывались о нем с теплотой, поскольку в их судьбе он сыграл совсем не плохую роль.

А еще девушка знала, что ее отцу в молодости пришлось побывать и корсаром, и наемным воином, чего он не скрывал, хотя старался не говорить об этом с дочерью.

Таким образом, Аврелия, как истинное дитя своего города и своей семьи, не относилась ко всем корсарам одинаково, а делила их на «честных» и «безбожных».

И сейчас, готовясь к празднику, она, вопреки предостережениям матери, даже хотела познакомиться с кем-нибудь из этих ловцов удачи — разумеется, с теми, кого можно было отнести к разряду «честных». Люди, проводившие жизнь в путешествиях и приключениях, вообще были интересны девушке, выросшей под крылом родителей, ограждавших ее от всего беспокойного и опасного.

Любопытство Аврелии подогревалось еще и слухами о том, что на днях консул принял у себя капитанов, имевших корсарское свидетельство от ордена иоаннитов. Впрочем, как говорили соседи по кварталу, вряд ли представители родосских рыцарей захотят посетить городской праздник; скорей всего, они уже отплыли из Кафы в свою корсарскую гавань, которая, по слухам, располагалась где-то близ Горзувиума.

Весенний день святого Георгия выдался, на радость горожанам, солнечным и ясным, но при этом не знойным. С утра толпы кафинцев спешили в храмы на торжественные богослужения, а затем — к Кайгадорским воротам, откуда начиналась праздничная церемония, возглавляемая консулом. Аврелия и Кириена в сопровождении двоих слуг тоже отправились посмотреть на важное шествие, хотя их больше интересовали увеселения и турниры, которые должны были начаться после полудня. За девушками тут же увязалась Раиса, одетая в ярко-оранжевое платье со смелым вырезом на груди и складчатым шлейфом, который девушке приходилось придерживать рукой, чуть открывая при этом ноги в остроносых башмачках.

Аврелии ради праздника тоже было позволено модно и даже кокетливо одеться, и она заранее позаботилась о своем наряде. Шелковое платье малинового цвета поверх голубоватой камизы было перехвачено чуть выше талии широким темносиним поясом с серебряной пряжкой и подчеркивало стройные линии девичьей фигуры. К пряжке мысом спускался от плеч воротник, расшитый серебряной нитью, такая же вышивка была и на пышных манжетах, которыми заканчивались узкие рукава. Свои светлые волосы, заплетенные в свободную косу, Аврелия не стала украшать чепцом или сеткой, а лишь надела на них серебристый обруч, из-под которого на виски и уши ниспадали легкие игривые локоны, подчеркивавшие девическую нежность лица. Ее декольте в форме трапеции, суживающейся книзу, было не столь глубоким, как у Раисы, поэтому фамильный медальон на цепочке прятался под платьем, зато на виду сияло жемчужное ожерелье, которое изящным кольцом охватывало высокую шею девушки и сочеталось с жемчужными подвесками серег.

Кириена тоже оделась богато, но более строго: ведь она теперь была невестой уехавшего в далекие земли купца-воина, и на празднике, в отличие от Аврелии, хотела лишь наблюдать за веселыми торжествами, но не привлекать внимания молодых горожан. Она сразу же заявила подруге, что не будет принимать участия в танцах, но Аврелия ей ответила, что это излишняя строгость, и даже самый ревнивый жених не имеет права осуждать девушку за веселье на главном городском празднике. Впрочем, Кириена грустила без Романа не по обязанности, а по велению сердца, и это еще больше располагало Аврелию к ее лучшей подруге.

Пока длились шествия, конные скачки и торжества возле Дворца Коммуны, слуги неотступно следовали за девушками, но потом, когда на улицах появились виночерпии с бочками вина, стали заметно отставать. Вино и угощение на празднике оплачивалось из городской казны, и это не могло не привлекать простых горожан. Скоро изрядно охмелевшие слуги Аврелии и Кириены уже распевали песни в толпе, окружившей уличных фигляров. Девушки были только довольны тем, что избавились от надзора, и, хихикнув, побежали на площадь перед фонтаном, где начинались танцы.

Здесь все уже было украшено гирляндами и цветными флажками, на помосте расположились музыканты с трубами, флейтами, лютнями, виолами и тамбуринами. По другую сторону от фонтана была отгорожена площадка для игрищ: горожане там соревновались в беге с перепрыгиванием через сложенные на земле палицы, в метании маленьких дротиков в круглые мишени, в драке на деревянных мечах. Это были шуточные состязания простонародья, а настоящий турнир, в котором принимали участие солдаты и конные стражники из свиты консула, должен был начаться немного позднее и в другом месте.

Подруги появились на площади, когда уже заиграла музыка и начался первый или второй танец. К Аврелии сразу же подбежал Филипп — сын купца из квартала Айоц Берд, живший рядом с домом Таги. Этого юношу Аврелия знала с детства, а потому танцевала с ним, не опасаясь ни сплетен, ни подвохов. Она догадывалась, что нравится Филиппу, но сама не испытывала к нему никаких чувств, кроме шутливо-дружеских.

Кириена, как и обещала, остановилась в стороне, не принимая участия в танцах. Рядом с ней крутилась Раиса, высматривая, очевидно, Бальдасаре.

Потом Аврелия потеряла из виду подругу, а Филиппа окликнул кто-то из его приятелей. И как раз в этот момент к Аврелии направился человек, встречи с которым она хотела бы избежать. Это был некто Ошин — сын купца Варадата Хаспека, когда-то пытавшегося стать женихом Марины. Теперь сын, словно переняв эстафету у отца, принялся так же преследовать Аврелию, как некогда Варадат преследовал ее мать. Внешность и повадки Ошина были Аврелии до крайности неприятны, и она пожалела, что, подобно некоторым горожанам, не пришла на праздничное гулянье в маске — это помогло бы ей скрыться от назойливого поклонника. Теперь же оставалось только спасаться бегством сквозь толпу.

И вдруг, кинувшись в сторону от Ошина, Аврелия лицом к лицу столкнулась с незнакомцем, заставившим ее на какой-то миг забыть обо всем на свете. Он показался девушке воплощением той благородно-мужественной красоты, которая порою грезилась ей по ночам, когда в девичьи сновидения являлся молодой и прекрасный бог, открывавший ей таинство объятий и поцелуев. Аврелия знала, что это грешные сны и тот бог был языческим, античным, но отделаться от очарования ночных грез не могла. И вот теперь герой ее сновидений стоял перед ней, и она замерла на бегу, глядя в его сверкающие глаза. Впрочем, через несколько мгновений она все-таки опомнилась и осознала, что на нее смотрит вполне земной человек, молодой мужчина, по виду приезжий. В одежде и во всем его облике угадывался некий аристократизм, не свойственный большинству местных купцов. Синий камзол ладно облегал его стройную фигуру с широкими плечами и узкой талией, белый воротник подчеркивал загорелую кожу лица и шеи. Незнакомец был без шапки, и густые черные волосы, кольцами падавшие на лоб, только усиливали его сходство с романтическими героями эллинских и латинских мифов.

Аврелия уже начала чувствовать себя неловкой и растерянной девчонкой, как вдруг молодой человек поклонился и спросил:

— Сеньорита, не соблаговолите ли подарить мне танец?

Незнакомец говорил с легким испанским акцентом, и девушка убедилась, что он приезжий. Она уже хотела протянуть ему руку и войти с ним в круг танцоров, как вдруг сбоку на нее налетел Ошин и громогласно заявил:

— Я первый решил пригласить эту девушку на танец!

Аврелия с досадой взглянула на него и пожала плечами:

— Это ты решил, но я не давала тебе согласия!

Ошин растерялся, но лишь на миг, а в следующую секунду уже кричал, привлекая внимание толпы:

— Если не пойдешь со мною танцевать, я расскажу твоей матери, что ты тут строишь глазки всяким залетным чужеземцам!

Аврелия невольно покраснела, оглядываясь по сторонам, но тут незнакомец заслонил ее от Ошина и презрительным тоном объявил незадачливому кавалеру:

— Если грубый плебей оскорбляет красивую благородную девушку, его следует проучить.

Ошин так и задохнулся от возмущения, но, прежде чем он успел еще что-либо сказать, испанец неуловимым движением плеча толкнул его, и в следующий момент назойливый поклонник Аврелии плюхнулся на землю, сбив по пути какого-то фигляра, тут же поднявшего его на смех. Вскочив на ноги и отряхнувшись, Ошин хотел схватиться за кинжал, но, так и не обнаружив его у пояса, предпочел скрыться в толпе.

Вновь грянула музыка, и Аврелия, вмиг забыв неприятную стычку, вошла с незнакомцем в круг танцующих. Она уже не следила глазами за толпой, не высматривала там Кириены, Раисы или Филиппа, Ее занимал лишь танец с прекрасным чужеземцем, и ей хотелось, чтобы этот танец длился бесконечно долго.

На праздничных гуляниях даже знатные господа, по примеру простонародья, во время танца порой хватали своих партнерш в объятия и слегка приподнимали над землей. Испанец же пошел дальше: он вдруг поднял Аврелию на руки и закружился вместе с ней. Впервые в жизни девушка оказалась на руках у мужчины; ее это смутило, но, вместе с тем, восхитило.

Потом, когда они, выполняя танцевальные движения, шли рядом и держались за руки, партнер спросил Аврелию:

— Вы постоянно живете в Кафе?

— В Кафе, а иногда в поместье ближе к Солдайе.

— Удивительно, что такую красавицу муж отпустил одну на праздничное гулянье.

Ей польстил его комплимент, и она улыбнулась с безотчетным кокетством:

— А я не замужем и ни перед кем не должна держать ответ, кроме своих родителей.

— На праздник вы пришли вместе с родителями?

— Нет, с подругой. А вы, судя по всему, приезжий?

— Да, я родился и жил далеко от этих мест. Но мне понравилась Кафа.

— Кафу недаром называют королевой Таврики и Понта.

— Пожалуй, она того заслуживает. Я хотел бы здесь чаще бывать.

— Вы купец?

— Гм... и купец тоже.

— Наверное, сегодня вы будете участвовать в турнире?

— В турнире? Я не собирался, но с удовольствием это сделаю, если вы, сеньорита, позволите мне сражаться в вашу честь и повяжете мне на копье свой платок.

— Но ведь мы с вами даже не знакомы!

— Это можно исправить. На празднике ведь не обязательно соблюдать церемонии и знакомиться при посредничестве третьих лиц.

Аврелия сама себе удивлялась: как легко и свободно разговаривает она с этим молодым красавцем, которого видит впервые в жизни!

И вдруг девушка почувствовала, что за ними кто-то наблюдает. Это было не обычное любопытство зевак в толпе; нет, чей-то пристально-жгучий взгляд неотступно следил за молодой парой. Но туг музыка смолкла, танец закончился, и Аврелия остановилась, невольно ожидая дальнейших расспросов обаятельного незнакомца. Но внезапно рядом с ним возникла та, чей взгляд прожигал Аврелию сквозь толпу. В первый миг девушке даже показалось, что к ее партнеру подошел мужчина, а не женщина: причиной тому был мужской наряд и маска. Но в следующую секунду маска вместе с шапкой была сброшена и взору Аврелии явилось красивое женское лицо, обрамленное пышным ореолом черных волос, которые на солнце отсвечивали каштаном. Большие глаза незнакомки смотрели пристально, недобро, но девушка машинально отметила, что они цвета аквамарина, с детства любимого Аврелией, ибо это был цвет глаз ее матери.

— Довольно танцев, нам пора в путь! — требовательно сказала темноволосая красавица и, подчеркнуто отвернувшись от Аврелии, взяла молодого человека за руку.

— Как ты здесь оказалась? — было видно, что испанец неприятно удивлен.

— Так же, как и ты! — язвительно и одновременно сурово прозвучало в ответ. — Пойдем, тебя все ждут!

Аврелия, почувствовав неловкость момента, слегка отступила в сторону, и тут же ее сзади кто-то тронул за плечо. Оглянувшись, она увидела Филиппа.

— Потанцуешь со мной? — было заметно, что юноша уже под хмельком. — А то, гляди, тебя опять пригласит какой-нибудь чужак или этот липучка Ошин.

Девушка невольно бросила взгляд в сторону красивого незнакомца, но он и темноволосая уже скрылись в толпе.

— Так потанцуем? — повторил Филипп, протягивая ей руку.

Заиграла музыка, но Аврелия вдруг почувствовала, что ее больше не радует ни музыка, ни танцы, ни царящее вокруг веселье. Праздник словно бы померк, потерял половину своих красок.

— Не обижайся, Филипп, но я больше не могу танцевать, — сказала она, пожимая плечами. — Я... я подвернула ногу.

Юноша что-то хотел возразить, но тут из-за его спины появилась Кириена, словно по наитию пришедшая на помощь подруге.

— Ты подвернула ногу? Пойдем в сторонку, посидим.

Кириена увела нарочно прихрамывающую Аврелию подальше от толпы, к ступеням у фонтана, где можно было сесть.

— Что, после того жгучего красавца тебе уже ни с кем не хочется танцевать? — спросила она игриво. — А кто он такой? Я никогда его раньше не видела.

Аврелия вздохнула при мысли, что так и не успела познакомиться с красивым чужеземцем и они даже не узнали имени друг друга. И кто эта девушка с такими красивыми и злыми глазами, которая его увела? Кто она ему? Жена, сестра, любовница? Опомнившись, Аврелия с заминкой ответила на вопрос подруги:

— Я... я тоже его раньше не видела. Он приезжий. По-моему, испанец.

— Возможно. Я слышала, в Константинополе и Афинском княжестве живет немало арагонцев. Кажется, к нему потом подошла какая-то девица в маске?

— И, когда она сняла маску, я увидела, что девица весьма красива, — с отсутствующим видом сказала Аврелия.

В этот момент к подругам подбежала оживленная Раиса и, усевшись рядом, объявила:

— Бальдасаре сообщил мне такую новость, что вы сейчас упадете!

— Да ну? — повела бровью Кириена. — А кстати, где он, твой Бальдасаре? Что-то его не видно на празднике.

— Он сейчас беседует с моим отцом.

— Неужели просит у мастера Ореста твоей руки?

— Может, скоро и попросит. Но пока они договариваются с отцом о постройке корабля. Но слушайте, какая новость! — Раиса чуть не подпрыгивала от возбуждения и желания поразить собеседниц. — Бальдасаре сказал мне по секрету, что сегодня видел Веронику Грозовую Тучу. Представляете, эта пиратка здесь, в Кафе, на нашем празднике!

Кириена недоверчиво усмехнулась, а Аврелию новость неожиданно заинтересовала, и она спросила Раису:

— А что, Бальдасаре знаком с этой Вероникой?

— Во всяком случае, ему приходилось ее видеть! Бальдасаре вообще много чего повидал в своей жизни! — заявила Раиса не без гордости и, вскочив с места, побежала — видимо, искать других знакомых, чтобы поделиться с ними новостью.

— Странно... — прошептала Аврелия. — Мне вдруг пришло в голову, что та девушка в маске... вдруг она и есть Вероника Грозовая Туча?

— Что? — рассмеялась Кириена. — По-твоему, эта пиратка не побоялась бы явиться в Кафу на праздник? Ее же могли схватить стражники!

— Может, потому она и была в маске. Хотя, я думаю, разговоры о ее разбойных подвигах преувеличены и стражники за ней не охотятся. — Аврелия немного помолчала, задумавшись. — А маску она сняла, чтобы увести того испанца... наверное, хотела показать мне свою красоту, прожечь взглядом...

— Выходит, она дьявольски ревнива? Да, ведь говорят, что эта Вероника похищает молодых красавцев, что взгляд ее страшен, как у горгоны Медузы. А волосы — словно туча змей. Ты этого не заметила?

— Волосы у нее действительно как туча, но не змеиная. Пожалуй, о них можно сказать словами Овидия:

Перед Кассандрой, с ее волосами безумной менады,

Остолбенел, говорят, вождь величайший Атрид.[27]

— Ну, я не такая ученая, как ты, не так много понимаю в поэзии, но зато я поняла другое: этот парень, которого увела девица, похожая на пиратку, тебе очень понравился. Да, не отпирайся! Ведь лишь только он ушел — так и ты загрустила, даже плясать не хочешь, а ведь как готовилась к празднику!

— Ты чепуху говоришь, Кириена! — с досадой возразила Аврелия. — Как мне может понравиться человек, которого я сегодня увидела впервые в жизни и больше, наверное, не увижу? Да я ведь даже имени его не знаю, как и он моего! Я завтра же о нем и думать забуду!

— Вот и правильно. Ведь, если он близко знаком с этой Грозовой Тучей, значит, и сам из корсарской компании.

— А по-твоему, корсары не бывают благородными? — спросила Аврелия, вспомнив о своем отце.

— Я этого не говорю, но... но лучше тебе все-таки думать о каком-нибудь честном, мирном купце или землевладельце. А корсары... они ведь для семейной жизни не годятся.

— Господи, Кириена, да я так далеко не загадываю! — с деланной беспечностью рассмеялась Аврелия и потянула подругу смотреть гонку парусных судов, а затем — конный турнир.

Но, как бы девушка внешне ни бодрилась, на душе у нее все- таки остался смутный осадок. И она знала, что еще долго будет перебирать в памяти свою случайную встречу с мужчиной, показавшимся ей реальным воплощением ее девичьих грез, и с темноволосой красавицей, которая столь уверенным тоном позвала его за собой. Кто бы ни была эта странная незнакомка — даже если та самая зловещая Вероника Грозовая Туча, — она, безусловно, привлекательна и обладает властью над мужчинами. И, наверное, в эти минуты она вполне довольна собой.

Но, думая так, Аврелия ошибалась. Та, что была прозвана Грозовой Тучей, отнюдь не чувствовала себя довольной и счастливой.

В прошлом остались те радостные дни, когда окрыленная и опьяненная любовью девушка верила, что ее счастье незыблемо, что возлюбленный всегда будет с нею рядом и она не увидит лжи или отчуждения в его глазах.

Поначалу все складывалось счастливо. Как подруга и невенчанная жена капитана «Альбы», Вера сопровождала его повсюду — на суше и на море. Родриго построил укрепленный дом- усадьбу между Джалитой и Горзовиумом, над маленькой бухтой, где находили свое укромное пристанище «Альба» и «Вероника», когда возвращались после корсарских рейдов с добычей и повреждениями. Этот дом, названный Кастель Серено — Тихая Крепость, стал основным местом обитания Веры и Родриго; зиму же они проводили в Константинополе, а Ринальдо и Карло — в Монкастро, где Вера уже и не появлялась.

В течение полутора лет девушка верила, что они с Родриго обвенчаются и ей не придется больше чувствовать себя грешницей и избегать зачатия, дабы ребенок не родился бастардом. Но к марту закончился срок обета, данного Великому магистру, а Родриго по-прежнему не спешил узаконить отношения с Верой, и холодок сомнения проник ей в душу. Девушка не могла понять: то ли любовь Родриго угасает, то ли он с самого начала не любил ее так глубоко и серьезно, как она надеялась. Ей вспоминались предостережения Ринальдо, и девушка внутренне сжималась от стыда, встречая его внимательный и, кажется, всепонимающий взгляд. Но жаловаться Ринальдо или, тем более, просить его воздействовать на Родриго она не стала бы ни за что на свете.

Вера сама решила начистоту поговорить с возлюбленным, хотя и боялась услышать в ответ, что его чувства остались в прошлом. Но такого ответа не последовало; Родриго уверял, что по-прежнему любит ее, а венчание откладывает по другой причине.

— Давай немного подождем, дорогая, — говорил он ей. — Сейчас слишком опасное время. Османский султан готовится двинуть свои войска на Константинополь. Говорят, император Мануил уже спешит к своей столице, чтобы отразить нападение. Никто не знает, чем все это закончится. Если падет Константинополь — мы с тобой там уже не сможем жить.

— Будем жить в Таврике или в Монкастро! — возражала Вера.

— После падения Константинополя таврийские города тоже долго не продержатся. Но я верю, что самого страшного не произойдет. Один мудрый прорицатель недаром вещал, что Константинополь еще продержится полвека, хотя помощь к нему придет не с запада, а с востока. Говорят, Тамерлан собирается в поход на османские земли. Этот железный хромец скорее справится с Баязидом, чем разрозненные и утратившие волю европейские государи. Дождемся, когда столкновение восточных варваров их обоих ослабит, а тогда вернемся в Константинополь и обвенчаемся в главном храме Галаты.

Объяснения Родриго показались девушке не очень убедительными, но ей хотелось верить ему, и она заставляла себя верить.

Впрочем, были обстоятельства, удручавшие ее больше, чем отсрочка венчания. Ей стало казаться, что возлюбленный уже не так пылко к ней относится, что во взгляде его порой мелькает не то скука, не то насмешливая холодность. Все чаще он стал говорить то, чего раньше от него нельзя было услышать: что Вера небрежно одевается, не следит за своими руками, ходит размашистой походкой, а голос ее звучит слишком резко. И все чаще она замечала, что Родриго бросает заинтересованные, а иногда и похотливые взгляды на других женщин — будь то элегантные константинопольские дамы или оборванные пленницы, которых корсары «Альбы» и «Вероники» освобождали из трюмов турецких кораблей.

Однажды, не сдержавшись, Вера в гневе набросилась на Родриго, заявляя, что не отдаст его никому, а если он нарушит клятву верности и изменит ей, то она убьет и его, и любовницу. Во время этой яростной вспышки Родриго схватил девушку в объятия, уверяя в своей любви, и все закончилось страстными ночными ласками.

Но и после этого у нее не было уверенности в чувствах Родриго. И, когда перед праздником святого Георгия он объявил, что вместе с Ринальдо отправляется в Кафу на переговоры с генуэзским консулом, которому должен передать письмо от великого приора, девушка тут же вызвалась его сопровождать. Но Родриго и Ринальдо отговаривали ее, поясняя, что Веронике Грозовой Туче опасно появляться в Кафе, где злые языки распустили слух о жестокой предводительнице морских разбойников. Корсары-мужчины были в Таврике привычным явлением, но женщину, выступившую в такой роли, многие считали ведьмой, одержимой дьяволом, призывали бросить в тюрьму и допрашивать с пристрастием. Родриго заявлял, что одна из целей его поездки — это как раз найти источник клеветнических слухов, а также объяснить консулу и его чиновникам, что Вероника — богобоязненная девушка, которая волей судьбы оказалась втянута в корсарскую жизнь.

Вера сделала вид, что согласна с доводами Родриго, но перед самым отплытием незаметно пробралась на галеру, которая при попутном ветре за день одолела путь от бухты за Горзовиумом до Кафы. Договорившись с Габриэле, девушка при его содействии скрыла свое пребывание на корабле, объяснив, что хочет подшутить над капитаном. И потом, когда Родриго ходил по городу, Вера незримо его сопровождала. Она убедилась, что он действительно был принят во дворце консула и в других важных домах, но не уехал после этого из Кафы, а остался на праздник святого Георгия. Это не понравилось Вере, но она и тут не показалась на глаза Родриго, а продолжала следить за ним. Обстановка городского праздника, во время которого многие носили маски и вычурные наряды, позволила девушке быть незаметной в толпе.

Лишь один раз она отвлеклась и сняла маску, чтобы поправить волосы и напиться воды из фонтана. Но именно в ту минуту ей почудился чей-то пристальный взгляд. Быстро подняв голову, девушка заметила лицо человека, который тотчас скрылся в толпе. Вера готова была поклясться, что это не кто иной, как Угуччоне, и уже хотела броситься за ним, но тут увидела, что Родриго направляется к площади, где играла танцевальная музыка. Это ее сразу насторожило, и она, опять скрыв лицо под маской, пошла вслед за возлюбленным. Сперва девушка подумала, что он решил посмотреть на уличные пляски просто из любопытства, но, пробравшись сквозь толпу, увидела то, от чего ее бросило одновременно в жар и в холод. Родриго, ее Родриго, гордый аристократ, который не каждую знатную даму удостаивал своим вниманием, сейчас танцевал, ничего вокруг не замечая, с какой-то смазливой кафинской девчонкой, поднимал ее на руки и смотрел на нее глазами влюбленного юнца. Вера несколько минут не могла опомниться. Что это с его стороны? Случайный каприз? Или, может, он откуда-то знает эту светловолосую девицу и нарочно приехал в Кафу, чтобы встретиться с ней? Вера едва дождалась окончания танца и тут же подошла к Родриго, поразив его своим внезапным появлением. Да и в черных глазах кафинской девицы она увидела растерянность и удивление. Впрочем, Вера не стала удостаивать юную горожанку лишним взглядом, а просто увела от нее Родриго, воспользовавшись его замешательством. Сознание собственной правоты придавало ей уверенности.

Она вела его на пристань, к кораблю, а он, опомнившись, стал недовольно спрашивать:

— Ты следила за мной? Зачем ты потащилась в Кафу? Я же говорил тебе, что это рискованно!

— Но сам ты, как видно, думал не о моем риске, а о танцах и развлечениях! — язвительно и мрачно усмехнулась Вера. — Если бы ты хоть немного заботился обо мне, то постарался бы найти моего врага Угуччоне! Ведь он наверняка пришел на кафинский праздник! И я, кажется, видела его.

— Да тебе он повсюду мерещится! Забудь этого Угуччоне, как страшный сон. А что касается моего танца на празднике, так что в этом дурного? Разве это грех?

— Но во время танца совсем не обязательно было пялиться на эту белокурую девицу взглядом голодного волка, носить ее на руках и обхаживать, словно королеву!

— Ревнивица моя! Я бы и с тобой танцевал так же галантно.

— Со мной? Да я и забыла уже, когда ты на меня смотрел таким восхищенным взглядом, как на эту кафинскую вертихвостку!

— По-моему, она не вертихвостка, а вполне достойная и серьезная девушка.

— Ах, ты ее уже защищаешь? Вот как далеко зашло! Когда же ты успел с нею познакомиться?

— Да успокойся, я с нею вовсе не знаком и вряд ли еще когда-нибудь встречусь.

— Ну, не с этой, так с другой, — недовольно поджала губы Вера. — Если уж ты начал поглядывать на сторону, то теперь не остановишься. И наше венчание... я уже не верю, что оно когда-нибудь состоится. Ты дал мне слово, как благородный идальго, но нарушаешь его, как обычный корсар.

— Я сдержу свое слово! — заявил Родриго с некоторым раздражением в голосе. — Мы обвенчаемся, но позже, как только сможем поехать в Константинополь.

Ей так хотелось верить его обещаниям, но что-то мешало. И она молча шла рядом, не замечая праздничной толпы и в который раз повторяя про себя, что все равно никому не отдаст любимого мужчину.

Но, когда они взошли на «Альбу» и корабль стал медленно удаляться от берега, Вера вдруг ощутила какое-то внутреннее опустошение, усталость и грусть. Отношения с Родриго изматывали ее своей неопределенностью, ей уже не хватало терпения ждать и бороться за него, но и отказаться от этой борьбы она не могла.

«Да, я добьюсь своего, не будь я Вероника Грозовая Туча!» — прошептала девушка, упрямо тряхнув головой.

— Тебе понравилась Кафа? — внезапно услышала она голос Ринальдо.

Вера даже не заметила, как он оказался рядом, и не обратила внимания, что Ринальдо не удивился ее присутствию здесь. Зато она вдруг подумала о том, что, поглощенная слежкой за Родриго, не замечала красоты Кафы, хотя минутами что-то знакомое чудилось ей в этом городе — словно смутные образы из давно забытого сна.

— Да... понравилась, — ответила она с заминкой. — И такое впечатление, что я здесь когда-то бывала... может, в раннем детстве?

— Просто Кафа очень напоминает Геную, в которой мы с тобой родились, — ответил Ринальдо, отводя взгляд.

— Да... наверное, — пробормотала она рассеянно, думая совсем о другом.

Глава вторая

Жизнь шла своим чередом, и Аврелия все реже вспоминала праздник святого Георгия и свою случайную встречу с красивым чужестранцем. Она бы, может, вовсе перестала об этом думать, если бы ее увлекли новые впечатления. Но все было по-прежнему, и такие поклонники, как Филипп и тем более Ошин, не занимали ее ум и сердце.

Зато Раиса бегала радостная и рассказывала подругам, что у нее с Бальдасаре уже все слажено, дело идет к свадьбе. Она явно гордилась обретением такого красавца жениха, хотя Кириена не очень-то верила в честные намерения Бальдасаре.

— Наверное, этот ловкач хочет получить какую-то выгоду от мастера Ореста, а потом бросить нашу глупышку Раису, — говорила она Аврелии.

— Но будем все же надеяться, что дело закончится пристойно, — отвечала Аврелия, которой, несмотря ни на что, было жаль оставшуюся без матери Раису. — У них свадьба уже назначена на конец августа, после дожинок[28]. А осенью, когда Роман с отцом вернутся, тебя тоже выдадим замуж.

— Дай-то Бог, чтоб вернулись поскорей. — Кириена перекрестилась, а потом с улыбкой подзадорила подругу: — Тогда и тебе пора замуж, чтоб от нас не отставала!

— О, мне, наверное, еще долго предписано ходить в девках, — смеясь, махнула рукой Аврелия.

— Заморского принца ждешь?

— Нет, чтобы ждать принца, надо самой быть принцессой.

— Уж тебе-то жаловаться! Такая красавица, да еще из благородной и состоятельной семьи! Только погляди вокруг — столько женихов увидишь!

— Женихи, может, и есть, да все не мои.

— Неужели же твое сердечко ни разу не екнуло и не подсказало: вот он, мой!

— Ну, я хоть и родилась весной, а сердце у меня какое-то зимнее, холодное, все время молчит!

Так, отшучиваясь, Аврелия уходила от щекотливых разговоров и сама почти поверила в то, что не думает о сердечных делах.

И то сказать, не до свадебных мыслей было в городе, охваченном тревожным ожиданием. На кораблях прибывали в Кафу вести о том, что Баязид Молниеносный, несколько лет блокировавший Константинополь с суши, теперь готовится окончательно завоевать византийскую столицу и перекрыть выход к Черному морю, тем самым нанеся непоправимый урон и таврийским городам, живущим в основном морской торговлей.

Священники в православных и католических храмах Кафы молились об избавлении христианских стран от османской угрозы. Отважные генуэзские капитаны, проникавшие в Черное море через наполовину перекрытый Босфор, сообщали о зловещих приготовлениях и обстреле с азиатского берега пролива. Но потом в город стали проникать и другие вести, не менее грозные, но в чем-то и обнадеживающие: будто войско Тимура двинулось в Малую Азию и уже захватило города Кеман и Сивас. Следующей его целью могла стать османская столица Анкара. Невозможно было предугадать, чем закончится битва двух азиатских драконов, но их столкновение по крайней мере давало надежду, что они ослабят друг друга.

По вечерам, собираясь на улицах, возле храмов или в тавернах, кафинцы спорили, чья победа для них предпочтительнее: Баязида или Тимура. Одни склонялись к тому, что Тимур, хоть и ужасен, но не так опасен, потому что его главные владения находятся дальше от Таврики, чем земли османов, стремящихся прибрать к рукам все Черное море. Другие же вспоминали, как семь лет назад Тимур уже проникал в Таврику, грабил Кафу и другие города, и сейчас нет уверенности, что, разбив Баязида, он не двинется дальше, угрожая северному побережью Черного моря. Аврелия, как и все жители Кафы, особенно женщины, боялась неспокойных времен, грозивших войной, и с грустью думала о том, что теперь не скоро повторится в городе такой праздник, как был в начале мая, на день святого Георгия.

И вдруг в августе Кафа внезапно приободрилась, словно обнадеживающее поветрие пришло к ней из-за моря вместе с вестью о том, что войска Баязида разгромлены в битве при Анкаре, а сам он взят в плен. Поражение султана было спасением для Константинополя, но никто не знал, как поведет себя дальше победитель. Генуэзцы поспешили поднять штандарт Тимура над башнями крепости Пера в бухте Золотой Рог, а император Константинополя и султан Египта назвали себя его данниками. Даже европейские короли поздравили эмира с победой. Но означало ли это спокойную жизнь для Кафы и других таврийских городов? Ибо кто знал, куда двинется дальше непредсказуемый Тамербек?

Но скоро тайные генуэзские посланники, прибывшие к консулу, доложили, что восточный завоеватель после захвата турецких городов собирается повернуть свое войско назад, к Самарканду, чтобы готовить большой поход на Китай. Это означало, что северным берегам Черного моря наступление Тимура не грозит.

Известие было для Кафы столь важным, что заслуживало праздника. К тому же консул Константине Леркари, мать которого была гречанкой, не мог не выразить свою радость по поводу спасения Константинополя. Торжественные службы и шествия были приурочены к наступившему в это время празднику Перенесения из Эдессы в Константинополь Нерукотворного Образа (Убруса) Господа Иисуса Христа[29], который православные христиане еще называли Спасом на полотне. Разумеется, танцев и гуляний, как надень святого Георгия, не предполагалось, но настроение в городе все равно царило праздничное, приподнятое.

А в семье Латино к Священному Убрусу всегда было особое отношение — как и к Святой чаше, первым местом хранения которой в древности тоже был город Эдесса. Аврелия знала, что с чашей связана какая-то семейная легенда, но в подробности родители ее не посвящали. Когда она спрашивала их об этом, мать-православная рассказывала ей о чаше Евхаристии, а отец-католик — о Святом Граале. И оба они утверждали, что след Святой чаши издавна оставлен в пещерных храмах Таврики, где побывали первые христиане, жившие в те времена, когда церковь еще не делилась на западную и восточную.

К празднику была приурочена ярмарка, на которую съехались со своим урожаем поселяне из окрестных деревень, и, как обычно к Спасу на полотне, начались первые торги холстами из недавно собранного льна. Это торговое оживление радовало Аврелию уже тем, что ее мать со служанками была занята покупками и позволяла дочери проводить праздничный день с подругами.

Аврелия не преминула воспользоваться этой относительной свободой и поспешила с Кириеной на берег моря, к корабельным причалам, где чаще всего горожане и узнавали последние новости из разных стран света.

Скоро их догнала Раиса в сопровождении Бальдасаре, уже официально объявленного ее женихом. Она показала новый браслет, подаренный ей отцом к обручению, и похвасталась, что Бальдасаре заказал для нее у ювелира ожерелье, которое вот-вот будет готово. Затем, оглянувшись на жениха, игриво спросила:

— А как же парусные гонки? Ты говорил, они сегодня будут. Мои подруги тоже хотели бы на них посмотреть.

— Похоже, что консульский казначей поскупился выделить на это деньги, — с усмешкой заметил Бальдасаре. — Однако, если моя невеста и ее подруги желают морских развлечений, мы с Гварко можем это устроить.

Он оглянулся на своего спутника — невысокого, но крепко сбитого генуэзца, который, выйдя из-за спины Бальдасаре, молча поклонился девушкам.

— Вы будете обгонять друг друга на парусниках? — засмеялась Кириена.

— Нет, они будут загонять в море скупых консульских чиновников, — в тон ей сказала Аврелия.

Раиса всплеснула руками, покачала головой и с победоносным видом объявила девушкам:

— Хоть вы и насмешницы, но ужасно непонятливые! Бальдасаре и Гварко покатают нас по морю на парусной лодке! Разве это не интересно — посмотреть с моря на Кафу?

— По-моему, очень интересно! —обрадовалась Аврелия. — Правда ведь, Кириена?

Подруга тоже была охвачена праздничным настроением, но все-таки засомневалась:

— А твоя матушка не будет возражать? Она же тебя к морю не подпускает.

— А мы ничего не скажем синьоре Марине! — с беспечным видом заявил Бальдасаре.

— И правда, — поддержала его Раиса, — зачем вашим матушкам знать о каждом вашем шаге? Или, может, вы боитесь, подруги? А с виду такие смелые! Да вы не сомневайтесь, лодка прочная, надежная, ее мой отец строил, а он мастер своего дела.

— И море сейчас спокойное, — добавил Бальдасаре.

Аврелия мечтательно посмотрела вдаль, на сверкающую под

солнцем синюю равнину. Жизнь Кафы была так тесно связана с морем, что оно казалось для города средоточием всего самого важного и интересного. По морю прибывали не только товары, но и новости со всех концов света, обычаи, слухи, моды. По морю приплывали не только купцы, солдаты и авантюристы, но также образованные люди, привозившие с собой новые учения, знания, изобретения, книги и картины. Морская дорога не раз выручала город, когда он осаждался с суши. Но море могло быть и источником скорби — особенно для пленников, которых увозили на кораблях в далекие края, чтобы продать в рабство. Эта вольная стихия, омывавшая берега Кафы, бывала и ласковой и грозной, но никогда не оставляла равнодушными тех, кто хоть раз прочувствовал ее красоту и силу.

Море всегда влекло Аврелию, но родители старались держать ее подальше от берега. Она понимала, что это из-за Примаверы: вначале они думали, что их девочка погибла в морской пучине, потом узнали, что разбойники увезли ее по морю. Так или иначе, получалось, что море отняло у них старшую дочь, и они оберегали от него младшую.

Но Аврелия, понимая родительские опасения, все же чувствовала подспудную обиду оттого, что ее лишили доступа к стихии, которая казалась девушке самой прекрасной и могучей на свете. Лишь раз Аврелии довелось плыть на отцовском корабле из Кафы в Солдайю. И, хотя близко к борту ее не подпускали, все же это плавание осталось в ее памяти как одно из самых ярких впечатлений жизни.

И вот сейчас ей вдруг представился случай вновь соприкоснуться с морем — и даже еще ближе, чем раньше. Теперь она сможет смотреть на волны не с высоты палубы, а дотронуться до них рукой, чувствуя мягкое покачивание лодки и соленые брызги на своем лице. Могла ли девушка отказаться от такого удовольствия!

— Мне давно хотелось на морскую прогулку! — объявила она весело. — Отчего бы и не сейчас, во время праздника? Ну же, Кириена?

Подруга, которая тоже была не прочь покататься на лодке, не стала возражать, и, отбросив всякие сомнения, девушки пошли вслед за Бальдасаре и Раисой мимо причалов, где стояли галеры, каракки, фусты и тяжелые купеческие навы, в ту сторону, где у самого берега покачивались маленькие суда — лодки, шлюпки и баркасы.

Парусная лодка, изготовленная в мастерской Ореста, выглядела внушительно, словно маленький кораблик: прочный широкий корпус, высокие борта, руль. Разместившись на удобном сиденье, девушки возбужденно зачирикали, когда здоровяк Гварко оттолкнулся веслом от причала и лодку качнуло. Аврелия не без опаски огляделась вокруг: как бы поблизости не оказалось людей, которые могут рассказать Марине, что ее дочь самовольно отправилась на морскую прогулку. Но, не увидев знакомых лиц, она успокоилась.

Бальдасаре сел к рулю и весело подмигнул девушкам:

— Ну что, первые красавицы Кафы? Еще немного — и вы почувствуете себя морскими принцессами!

Раиса весело рассмеялась, довольная, что ее, сидящую рядом с Аврелией и Кириеной, тоже причислили к первым красавицам.

Гварко, ловко управлявшийся с парусом, направил его по ветру, и скоро прочная, но легкая лодка уже резво скользила по волнам в сторону мыса Святого Ильи, что выступал далеко в море и был западной границей кафинского залива.

Быстрота парусника, пронзительная синева и опьяняющий запах моря, крики чаек, плеск волн, дыхание ветра, вид прибрежных холмов в лучах солнца — все это привело Аврелию в такой восторг, что она, раскинув руки, закричала:

— Ура, мы летим!.. Эвоэ!..

Подруги разделяли ее настроение и хохотали вместе с ней, радуясь красоте стихии, кипению жизни и собственной молодости.

Они и не заметили, как лодка, обогнув мыс, оказалась за пределами кафинской бухты и город скрылся из виду.

Впереди на якоре стоял корабль, на который девушки вначале не обратили внимания — тем более что судно по виду было христианским и могло принадлежать какому-нибудь купцу. Но через несколько минут Аврелия вдруг заметила, как Бальдасаре и Гварко перемигнулись и один тихо сказал другому:

— Коршун на месте, это хорошо.

— Коршун? Вы сказали «коршун»? — повторила Аврелия громко — так, чтобы слышали подруги.

Девушки разом насторожились. По городу с недавних пор бродили слухи о турецком корабле, который под христианским флагом появляется у берегов Таврики, чтобы набить свои трюмы живым товаром. Капитан этого корабля — человек неизвестно какой национальности и веры — был прозван за стремительность и свирепость Морским Коршуном.

— Успокойтесь, красавицы, — рассмеялся Бальдасаре. — Разве плохо покататься на таком быстром корабле, как этот?

Он кивнул на подозрительный парусник, который, снявшись с якоря, начал медленно сближаться с лодкой.

— Сейчас же поворачивайте назад, в Кафу! — срывающимся голосом крикнула Аврелия.

Но Бальдасаре только посмеивался, делая какие-то знаки Гварко, а лодка продолжала скользить в направлении корабля.

— Вы собираетесь продать нас Коршуну?! — с ужасом догадалась Кириена.

— Не Коршуну, а Грозовой Туче! — объявил генуэзец, переглянувшись с сообщником.

— Бальдасаре, опомнись! — воззвала к жениху Раиса. — Не пугай нас такими шутками! Ты же обещал, что это будет веселая прогулка!

— А она и будет веселой! — ответил он, ухмыляясь. — А главное — прибыльной.

Раиса подалась вперед, пытаясь схватить за руку Гварко, направлявшего парус, и тогда Бальдасаре крикнул ему:

— Эй, здоровяк, сними с нее браслет, пока она случайно не свалилась в воду! Пожалуй, отцовский подарочек стоит дороже, чем сама невеста.

Гварко хотел уже выполнить указание сообщника, но тут случилось неожиданное: Раиса, встав во весь рост, прыгнула за борт и быстрыми саженками поплыла к берегу.

Бальдасаре ругнулся от досады, но не выпустил руль.

— Эту держи! — крикнул он Гварко, указывая на Кириену. — А золотоволосая никуда не денется, не умеет плавать!

Здоровяк железной хваткой сжал руку Кириены и кивнул в сторону уплывающей Раисы:

— А как же эта? Ведь уйдет! Еще и расскажет обо всем в Кафе!

— Вряд ли у нее хватит сил доплыть до берега, — махнул рукой Бальдасаре. — Ладно, эта дурнушка не такая уж большая потеря, браслет больше жалко, чем ее. Ты, главное, удержи этих двух красоток — уж они-то дорогой товар. Особенно золотоволосая. Слышишь, Аврелия, ты не захотела принести мне удовольствие в постели, так теперь принесешь хорошую прибыль. Может, окажешься во дворце султана или эмира.

Еще никогда в жизни Аврелия так не жалела, что не умеет плавать. Она с завистью посмотрела вслед удаляющейся Раисе, голова которой мелькала между волнами, и вдруг, в порыве отчаяния, решила, что лучше оказаться на морском дне, чем в рабстве.

— Прости, Кириена! — крикнула она подруге, которую крепко удерживал за руку генуэзец, и, перекрестившись, наклонилась к борту лодки.

— Куда?! — крикнул Гварко, схватив ее за плечо своими цепкими пальцами. — Эй, Угуччоне, ты же сказал, что эта девка не умеет плавать!

— Не умеет, но, видно, решила утопиться, — пробурчал его сообщник и, бросив руль, кинулся к Гварко, помогая удерживать пленниц. — Черт бы побрал этих набожных красоток! Предпочитают стать кормом для рыб, чем нежиться в роскошном гареме.

— Угуччоне? Тебя зовут Угуччоне, а не Бальдасаре? — Аврелия с ненавистью посмотрела на своего бывшего поклонника. — Недаром мои родители и я с самого начала почувствовали твою фальшь. Бедная, глупая Раиса, только она могла тебе поверить!

— Но и вы с Кириеной сегодня мне поверили, когда сели в лодку, — ухмыльнулся Угуччоне, заламывая девушке руки.

— Будь проклята та минута, когда мы вам поверили! — воскликнула Кириена, тщетно пытаясь вывернуться из медвежьих объятий Гварко.

Одновременно с ней и Аврелия предприняла попытку освободиться, изо всей силы ударив Угуччоне каблуком по ступне, а зубами вцепившись ему в руку. Генуэзец взвыл от боли и с яростью дернул девушку за волосы, а потом резким толчком повалил ее на дно лодки.

— Придется связать этих фурий, чтоб не брыкались, — сказал он злобно. — Давай веревку, Гварко!

Кириена, осознав, что выхода нет, стала просить похитителей повернуть лодку обратно, обещала, что родители ее и Аврелии заплатят за дочерей хороший выкуп.

— Поздно! — Угуччоне захохотал каким-то демоническим смехом. — Коршун уже увидел свою добычу и ни за что ее не выпустит! Да и не хочу я иметь дело с вашими родителями, слишком это рискованно! Куда надежней вас продать!

Пока генуэзцы связывали девушек, лодка, потеряв управление, кренилась то в одну, то в другую сторону. Аврелия мысленно просила Бога, чтобы злосчастное суденышко перевернулось и помогло ей утонуть. Рядом она услышала тихий голос Кириены, которая просила о том же:

— Господи, сделай так, чтоб эту лодку поглотила пучина!

Чувствуя свою невольную вину перед подругой, Аврелия обратилась к ней:

— Прости меня, Кириена, что я подбила тебя на эту прогулку! Ты пыталась меня предостеречь, напоминала о матушкином запрете, а я...

— Не только твоя вина, я тоже оказалась глупой, — откликнулась Кириена. — Давай молить Бога, чтоб он дал нам свободу или забрал на небеса!

— Тщетные мольбы! — засмеялся Угуччоне, услышав разговор девушек. — Лодку не поглотит пучина, и скоро вы будете на корабле. А уж корабль тем более не перевернется и доставит вас, как лакомство, к столу восточных владык.

Через минуту Аврелия уже лежала, связанная, на дне лодки и с ужасом наблюдала, как на фоне синего неба все крупнее, все ближе становятся, нависая, паруса турецкого корабля, которые напоминали ей сейчас серые крылья коршуна, прилетевшего за своей добычей, или грозную тучу, готовую обрушиться на несчастных пленниц стрелами молний.

Главная мысль девушки сейчас была о близких: о том, каким безысходным отчаянием закончится для матери светлый праздничный день и каким горьким будет возвращение отца и брата в Кафу.

Глава третья

Вера не знала, как отнестись к известию о том, что Баязид побежден Тимуром и осада Константинополя снята. С одной стороны, это радовало ее как христианку и давало ей надежду на скорое венчание с Родриго, но с другой... исчезновение внешнего препятствия только сильнее обнажило истину, которую девушка всеми силами старалась не замечать: Родриго сам не хочет связывать себя с нею неразрывными узами. Но что тому причиной? Любовное охлаждение? Или он с самого начала не считал Веру достойной называться сеньорой Алонсо де Кампореаль?

И, когда Родриго в очередной раз стал откладывать поездку в Константинополь, Вера прямо его спросила:

— Значит, я гожусь тебе только в любовницы, а не в жены? Почему же ты не сказал мне это два года назад, когда мы только сближались?

По красивому, породистому лицу Родриго скользнула тень, и он с усилием ответил:

— Видит Бог, когда я это говорил, то говорил искренне. Просто с тех пор корсарская жизнь нас так закрутила, что мне трудно представить себя степенным и оседлым семьянином.

— Вот как? Не значит ли это, что ты отказываешься от данного мне слова?

— Нет... разумеется, нет, — ответил он после паузы. — Я уже готовлю «Альбу» к плаванию в Константинополь. Мы отплываем... через три дня.

— Через три дня? Это точно?

— Слово дворянина!

Вера положила руки ему на плечи, и Родриго привлек ее к себе, погладил по растрепавшимся волосам, поцеловал в висок. «Все-таки я добилась своего!» — подумала она, чувствуя, как сердце сильнее застучало в ожидании давно желанной победы. Да, именно ее победой станет тот день, когда гордый идальго даст ей клятву любви и верности перед алтарем.

А сейчас они стояли на берегу моря, у маленькой бухты, над которой расположился дом-усадьба, названный Кастель Серено, и девушка верила, что все теперь навсегда, и Тихая Крепость в Таврике, как и роскошное жилище в Константинополе, будет их с Родриго семейным гнездом.

«Как жаль, что уехал Карло! — внезапно подумала она. — Уехал и не дождался этого часа, не узнал, что мы с Родриго, несмотря на все препятствия, все-таки обвенчаемся! Ну, ничего, я передам ему на Родос письмо. Пусть мой друг порадуется за меня!»

Вера хорошо помнила тот день, когда Карло объявил, что едет на Родос в числе других паломников, чтобы вступить в орден. Это было почти год назад, и попрощался он с Верой здесь, возле бухты, в которую вошел корабль Стефана, следовавший в Монкастро. Лишь только Вера услышала, что Карло отправляется в Монкастро, а оттуда — на Родос, как сразу же спросила:

— И Ринальдо едет вместе с тобой?

— Нет. Пока нет. — Карло посмотрел на девушку внимательным, словно изучающим, взглядом. — Возможно, он уедет туда после того, как выдаст тебя замуж за Родриго. Но я не дождусь вашего венчания.

Вере послышался в словах Карло какой-то скрытый намек, и она с легкой досадой ответила:

— Ты же знаешь, что пока существует препятствие для нашего венчания.

— Надеюсь, что когда-нибудь оно исчезнет. — Карло помолчал. — Вероника, сейчас я еду в Монкастро, где ты не была с тех самых пор, как сошлась с Родриго.

— Да, так уж получилось, что зимой мы жили в Константинополе, а в остальное время — здесь, в Таврике.

Вере не хотелось признаваться, что, пока они не поженились с Родриго, ей неловко встречаться с людьми, которые знали ее с детства.

— Прошу тебя, Вероника, обязательно побывай в Монкастро и повидайся с тетушкой Невеной до того, как обвенчаешься с Родриго. Не забудь об этой моей просьбе.

Вероника удивленно вскинула глаза и тут же потупилась: опять тот же внимательный, изучающий взгляд, которым Карло словно стремился проникнуть ей в душу.

— Обещаю тебе, Карло.

И сейчас, вспомнив свое прощание с давним и лучшим другом, Вера также вспомнила и о том, что не выполнила данное ему обещание побывать в Монкастро. А ведь Карло просил, чтобы она сделала это перед венчанием с Родриго. Наверное, хотел, чтобы тетушка Невена дала ей наставления перед свадьбой. А может, сам оставил в качестве свадебного подарка какую-нибудь книгу с религиозными и моральными наставлениями, — ведь все-таки Карло лицо духовное.

В какой-то момент Вере стало неловко, что не выполнила просьбу верного друга, и она чуть было не предложила Родриго посетить перед Константинополем Монкастро, но осеклась на полуслове, решив, что не стоит отдалять событие, к которому так долго стремилась.

Родриго не нарушил своего слова, и через три дня «Альба» вышла из бухты. Вместе с Верой и ее женихом на борту находился и Ринальдо, без которого девушка не мыслила своей свадьбы. «Вероника», получившая повреждения во время последнего рейда, осталась в бухте, и Тьери было поручено следить за ее ремонтом, а также за порядком в Кастель Серено.

Плавание начиналось спокойно, и Вера уже пребывала в состоянии радостного подъема от близости своей долгожданной цели; лишь грустный взгляд Ринальдо, который она порой ловила на себе, минутами поселял в ее душу смятение. «Дядя опять сомневается в Родриго», — вздыхая, думала она, но тут же отгоняла сумрачные мысли и предчувствия.

Дул юго-восточный ветер, и Вера вдруг подумала, что этот ветер, как нарочно, сделал бы удобным плавание в Монкастро — словно сама судьба подталкивала ее выполнить просьбу Карло. Но девушка быстро отогнала от себя эти мысли, потому что опасалась любой задержки в пути.

Скоро послышались крики впередсмотрящего, который заметил по правому борту быстро приближавшийся корабль. Но уже через несколько минут стало понятным, что незнакомое судно не собирается преследовать «Альбу», а просто борется с ветром и идет галсами, стремясь следовать в южном направлении.

— Галера под христианским флагом, а рвется к турецким берегам, — пробормотал Родриго, вглядываясь в очертания корабля, который вызывал у него все больше подозрений.

Скоро ветер и волны приблизили незнакомца к «Альбе» настолько, что можно было различить лица людей на палубе. И вдруг Габриэле, подавшись к борту, воскликнул:

— Святые угодники, да это же Коршун! Это его посудина!

Ринальдо, Родриго и матросы разом насторожились. Слухи о мусульманском пирате, плавающем под христианским флагом, уже несколько месяцев будоражили таврийские города. В отличие от большинства итальянских работорговцев, вывозивших на продажу в основном татар, половцев и черкесов, Коршун охотился за христианами, а рейды свои совершал под видом христианского купца, чтобы обезопасить себя от нападения родосских рыцарей.

Родриго, убедившись, что Габриэле не ошибся, воскликнул:

— Черт меня побери, если я не прикончу этого гада!

Увидев, как напряглось лицо Родриго, а рука непроизвольно легла на эфес сабли, Вера попыталась его остановить:

— Зачем тебе это сейчас? Коршун не собирается нападать, а нам какой резон? Какая прибыль? Ведь он торгует рабами, а нам они ни к чему!

— Прибыль? Да если мы прикончим этого губителя христианских душ, то заслужим награду от самого Великого магистра!

— Родриго, ты хочешь поступить в угоду своему тщеславию! — воскликнула Вера. — Но это вопреки разуму! Вы с Ринальдо всегда совершали рейды на двух кораблях, а сейчас твоя «Альба» одна, и половина команды осталась на берегу!

— Ничего, мы справимся и на одной галере! — В глазах Родриго сверкнул азарт борьбы, когда он повернулся к Ринальдо: — Что скажете, капитан «Вероники»?

— Скажу, что этого стервятника надо подбить! — заявил Ринальдо. — А наши люди всегда готовы к бою, и никто из них не станет возражать.

— Кроме меня! — поморщилась Вера, которая вдруг поняла, что плавание в Константинополь теперь может быть отложено. Но уже в следующий миг, когда ее зоркие глаза вгляделись в лица людей на палубе мусульманского корабля, она возбужденно воскликнула: — Нет, я не буду против! Я хочу сражения! Там Угуччоне! Он помогает Коршуну торговать христианскими пленниками! А чего еще ожидать от этого подонка?

— Вероника, успокойся и иди в каюту, — обратился к ней Ринальдо. — Обещаю, мы приведем к тебе связанного Угуччоне, и ты придумаешь ему кару.

— Нет, я не буду сидеть и ждать! — упрямо тряхнула головой Вера. — Тем более что вы не знаете его в лицо, только я знаю!

Скоро на «Альбе» все пришло в движение, и уже ни Ринальдо, ни Родриго не могли помешать девушке, настроенной более чем решительно.

Приготовление к бою было замечено на галере работорговца, и, видимо, там рассудили, что могут проиграть, а потому предпринимали все усилия, чтобы уйти от «Альбы». Но Родриго уже отдал приказ отсечь кораблю Коршуна путь к азиатскому побережью. Быстрым маневром обойдя мусульманскую галеру с юга, «Альба» вынудила противника повернуть в другую сторону. Сильный южный ветер помогал отгонять корабль Коршуна к северу. И, едва работорговцы пытались вывернуться от преследования, повернув на юго-восток, как «Альба» снова преграждала им путь.

Вера рвалась немедленно вступить в бой, но Родриго и Ринальдо решили не идти на абордаж до тех пор, пока не отгонят мусульманский корабль на север, поближе к бухтам между Монкастро и Ликостомо, где у Коршуна уж точно не могло отыскаться сообщников.

На галере работорговцев пока еще не совсем поняли намерения преследователей, и даже раздавались голоса вступить с генуэзцами в переговоры. Против этого были Коршун, двое его помощников и Угуччоне, который твердил, что от «Альбы» надо только уходить, потому что ее капитан — человек ордена иоаннитов, безжалостный к мусульманским пиратам и работорговцам. Угуччоне приходилось слышать об успешных рейдах «Альбы» и «Вероники», он не верил в мирный исход переговоров и советовал Коршуну, уж коль отрезан путь к азиатскому берегу, стремиться дотянуть до Месемврии, возле которой могут прийти на помощь турецкие корабли.

Тревога на палубе передалась и пленникам, запертым в трюме. Они не знали, что надвигается: шторм или бой, но и то и другое могло грозить им как гибелью, так и освобождением. Впрочем, гибель была гораздо более вероятным исходом...

Думали об этом и Аврелия с Кириеной, которых работорговцы посадили не в трюм, а отдельно, в крошечную каюту, где кроме них были заперты еще три молодые красивые девушки. Это оказались поселянки из окрестностей Кафы, которых схватили у ручья, когда они стирали белье. Старших женщин не тронули, ловили только молодых и привлекательных, а это означало, что пленницы предназначены для гаремов и борделей. Из троих лишь одна девушка плакала, убиваясь от разлуки с родителями, а двое других выглядели безразличными. Они были сиротами, и, видимо, жизнь в родной деревне казалась им не лучше того, что их ждет впереди.

Когда на корабле начался шум и суета, Аврелия приникла к самой двери, пытаясь хоть что-нибудь услышать. Вскоре дверь распахнулась, едва не сбив ее с ног. На пороге стоял Угуччоне, за его спиной маячил Гварко. Генуэзец с порога обшарил каюту беспокойным, цепким взглядом, словно хотел убедиться, что все пленницы на месте. Аврелия тут же кинулась к нему с вопросом:

— Что там происходит наверху? Вы за кем-то гонитесь или от кого-то убегаете?

Угуччоне оттолкнул девушку от двери и раздраженно произнес:

— Сидите тут и помалкивайте!

Аврелия не сдержалась и с ненавистью выкрикнула ему в лицо:

— Уж мы не будем помалкивать, когда ты, душегуб, предстанешь перед судом!

Генуэзец сделал неопределенную гримасу и вышел, резко захлопнув за собой дверь.

— Зря ты так сказала, раньше времени не надо его озлоблять, — вполголоса заметила Кириена.

И, словно в подтверждение ее слов, Аврелия, снова приникнув к двери, услышала, как Угуччоне приказал сообщнику:

— Эти две кафинские девки из благородных семей, от них в случае опасности надо избавиться, а то хлопот не оберешься. Ты понял меня, здоровяк?

— А нам как быть, если Коршуна захватят? — растерянно спросил Гварко. — Не погибать же вместе с этими турками? Дьявольщина! Ты обещал, что никакой опасности не будет!

— Заткнись, трус! Надо спустить на воду шлюпку и незаметно уйти, пока наши и чужие пираты будут кромсать друг друга.

Затем голоса удалились, но Аврелия уже поняла главное: на корабле готовятся к бою с какими-то пиратами. Ничего хорошего пленницам это не сулило, поскольку даже в случае победы нападавших девушки могли попасть из огня да в полымя. К тому же Угуччоне приказал Гварко не оставлять в живых Аврелию и Кириену — видимо, боялся их как опасных свидетелей, боялся мести со стороны их семей, а потому хотел, что называется, спрятать концы в воду.

Подруги обнялись и замерли в лихорадочном ожидании развязки.

— Если побеждают люди Коршуна — мы будем проданы в рабство, — прошептала Аврелия. — Если они проигрывают, то Угуччоне и Гварко нас убьют. А если даже не убьют, то мы попадем в плен к другим пиратам, которые наверняка не лучше этих.

— А вдруг лучше? — предположила Кириена с видом утопающего, который хватается за соломинку. — Ты ведь сама говорила, что веришь в честных корсаров.

— Если так... то дай Бог, чтоб они победили. — Аврелия перекрестилась.

В этот момент за дверью послышался шум и скрежет отодвигаемого засова.

— Гварко пришел нас убивать!.. — вскрикнула Кириена.

Мысль Аврелии сработала почти бессознательно: схватив ряднину, которой был накрыт какой-то ящик в углу, девушка набросила ее на голову вошедшего Гварко и, пока он выпутывался, кинулась вон из каюты, увлекая за собой Кириену. Девушки, подхватив юбки, взбежали по лестнице на палубу, но на последней ступеньке их настиг Гварко. Оглянувшись, Аврелия увидела нож в его руке и закричала, но бандит все же успел взмахнуть оружием. Удар пришелся Кириене по бедру, она с глухим стоном упала, а Гварко нацелился теперь уже на Аврелию, однако чей-то увесистый удар свалил генуэзца с ног, а затем клинок сабли проткнул его правую руку. Аврелия, присев возле раненой подруги, испуганно огляделась вокруг. На палубе шло настоящее сражение, мелькали люди в доспехах, слышались крики и лязг оружия. Внезапно чей-то резкий голос раздался поблизости, перекрывая шум битвы:

— Где Угуччоне?! Найдите мне этого ублюдка немедленно!

Голос показался Аврелии женским, и, подняв голову, она увидела прямо над собой знакомое лицо с пронзительными аквамариновыми глазами. Почему-то она сразу поняла, что темноволосая красавица — враг Угуччоне, и поспешила крикнуть:

— Угуччоне собирался сбежать на шлюпке!

Женщина, облаченная в кожаные доспехи, издала какой-то неопределенный звук и кинулась к борту галеры. Аврелия склонилась над Кириеной, через юбку зажимая ей рану и одновременно пытаясь подтащить подругу поближе к кормовой надстройке, чтобы ее не задели сцепившиеся в драке противники.

А в это время Вера, увидев с высоты палубы шлюпку, на которой Угуччоне поспешно греб от корабля, выстрелила из арбалета, но задела лишь руку генуэзца. Угуччоне упал, пытаясь заползти под сиденье шлюпки, но тут же следующая стрела, пущенная Ринальдо, попала ему прямо в шею, и он, дергаясь и захлебываясь кровью, скоро замер. Вера смотрела сверху на поверженного врага, который наконец-то заплатил своей жизнью за надругательство, за то, чего простить девушка не смогла бы никогда и никому.

— Ты сейчас похожа на фурию... богиню мести, — раздался рядом голос Ринальдо.

— Спасибо тебе за то, что помог его добить, — сказала Вера.

— Я понимаю тебя, и сам когда-то так же гонялся за Ихсаном. Но слишком грозный у тебя вид.

Вера вдруг вспомнила, что лицо девушки, сообщившей, где искать Угуччоне, показалось ей знакомым, и, бросив взгляд в сторону Аврелии, хлопотавшей возле подруги, спросила:

— А разве пленников уже выпустили из трюма? Откуда здесь эти девчонки?

Ринальдо в два прыжка оказался возле девушек и, склонившись над ними, увидел, что одна из них, оторвав полосу ткани от своей камизы, пытается перевязать рану другой.

— Вы пленницы на этой галере? — спросил он.

— Да, синьор. — Аврелия, подняв голову, увидела перед собой мужчину лет тридцати пяти, высокого, статного, с благородным лицом и седеющими висками. Он сразу вызвал у нее доверие, и она поспешила пояснить: — Нас выкрали из Кафы. Мы с подругой и еще три девушки были заперты в каюте, остальные пленники — в трюме. Нам удалось вырваться на палубу, но один из бандитов ранил мою подругу.

В этот момент Родриго, охваченный азартом боя, с окровавленной саблей в руке, подбежал к Ринальдо с победным криком:

— Коршун смертельно ранен, а почти вся его команда сдается на милость победителя! Осталось только добить самых наглых!

Услышав знакомый голос, Аврелия посмотрела в его сторону — и тут же встретилась взглядом с Родриго.

— Сеньорита, вы здесь?.. — В его глазах заплескалось радостное изумление. — Эти бандиты похитили вас и хотели продать в рабство?

— Да... — Аврелия слегка задохнулась от растерянности. — А вы спасли нас, синьоры, пусть вас Бог вознаградит... Но моя подруга ранена, ей надо остановить кровь...

Родриго взглянул на бесчувственную Кириену, платье которой уже пропиталось кровью, и сразу же решил:

— Вам с подругой надо перейти на наш корабль, там лекарь ее перевяжет.

Он непроизвольным движением подался к девушкам и, казалось, если бы не пристальный взгляд Веры, сам доставил бы их к лекарю. Но тут Ринальдо подозвал здоровяка Джованни и велел ему перенести раненую на «Альбу». Джованни подхватил Кириену на руки, и Аврелия пошла следом, с ужасом переступая через окровавленные тела и обломки снастей. Она чувствовала, что в спину ей кто-то смотрит, но не решилась оглянуться.

Джованни доставил девушек в каюту, где передал на попечение корабельного лекаря, и сразу же исчез.

По бормотанию, с каким немолодой и суровый с виду эскулап склонился над Кириеной, Аврелия догадалась, что он грек, и поскольку она, как многие жители Кафы, знала несколько языков, то тут же заговорила с ним по-гречески:

— Господин, вы ведь спасете мою подругу?

Лекарь взглянул на девушку более приветливо, чем в первую минуту, и сказал:

— Зови меня Филимон. Рана у твоей подруги сама по себе не смертельна. Я перевяжу ее и остановлю кровь. Но опасность состоит в том, что рана может воспалиться, начнется жар... — Он сосредоточился, капая какую-то жидкость в банку с мазью. — Однако будем надеяться на молодость и крепкий организм этой девушки.

Пока Филимон прикладывал к ране бальзам, останавливая кровь и облегчая боль, Аврелия напряженно вглядывалась в бледное лицо подруги. Наконец, когда рана была перевязана и боль, видимо, слегка утихла, Кириена очнулась и, глядя лихорадочно заблестевшими глазами на Аврелию, спросила:

— Где мы? Что со мной?

— Успокойся, Кириена! — кинулась к ней Аврелия. — Мы уже не на корабле Коршуна, а на другом! Угуччоне убит, а мы спасены! Тебя ранили, но ты поправишься!

— Если я умру, передай Роману, что я всегда его любила и буду любить даже на том свете!.. — взволнованно прошептала Кириена.

— Он тоже тебя любит, и ты не умрешь! — воскликнула Аврелия. — Господин Филимон — хороший врач, он вылечит тебя.

— А мы больше не пленницы? — спросила Кириена, обводя каюту воспаленным взглядом. — Нас не продадут в рабство?

— Я надеюсь, что те, кто нас освободил, — благородные люди, сказала Аврелия и бросила вопросительный взгляд в сторону лекаря.

Он слегка ухмыльнулся и заметил:

— Благородство — редкий товар в наши дни, особенно среди корсаров.

— Вы намекаете, что нас освободят за выкуп? — спросила Аврелия.

— Не знаю, что придет в голову моим хозяевам, — пожал плечами Филимон. — Может, они просто пожалеют таких юных и, кажется, образованных девушек. Ведь вы, похоже, из уважаемых семей? Как это ваши родители за вами не доглядели? Или бандиты-нехристи схватили вас где-нибудь в дороге?

Кириена начала было с жаром рассказывать, как их обманом выманили из Кафы, но лекарь тут же заметил, обращаясь к Аврелии:

— Твоя подруга слишком возбуждена, ее надо успокоить. К тому же ей вредно говорить. Пусть уснет, а ты мне все расскажешь.

Он дал Кириене какого-то лекарства, и вскоре она, затихнув, погрузилась в глубокий сон.

Аврелия же поведала Филимону историю их с Кириеной похищения и пребывания на корабле работорговцев. Выслушав ее, лекарь горько усмехнулся:

— Что же обвинять турок и татар, если христиане сами им помогают? Похоже, что алчность правит миром, а вера для многих — только прикрытие.

— Неужели ваши хозяева такие же? — осторожно спросила Аврелия. — То есть, я хочу сказать... они честные корсары или...

— Честность не бывает абсолютной, дитя мое. Но, во всяком случае, работорговлей ни синьор Ринальдо, ни синьор Родриго не занимаются.

— Расскажите мне о них, господин Филимон, — попросила Аврелия.

— Прежде выпей вот это, тебе тоже надо успокоиться и приободриться.

Он дал Аврелии какой-то настойки, имеющей винный привкус, и, напившись, она уже через несколько секунд почувствовала прилив энергии. Но собственное состояние интересовало ее не так сильно, как личности людей, на корабле которых она оказалась.

— Значит, ваших хозяев зовут Ринальдо и Родриго? — снова обратилась она к Филимону. — Но Родриго — имя испанское.

— Да, Родриго Алонсо де Кампореаль — испанец. Он из тех арагонских переселенцев, которые давно уже обосновались в Афинском княжестве и в Константинополе. А Ринальдо Сантони — генуэзец.

— А кто капитан этого судна?

— Родриго. Он владелец и капитан «Альбы». А у Ринальдо — другой корабль, тоже довольно большая галера. Он назвал ее «Вероника» в честь племянницы.

— Вероника? — сразу же насторожилась Аврелия. — Это та красивая девушка с пышными темными волосами? Не ее ли называют Вероника Грозовая Туча?

— Да, говорят, именно из-за волос ее смолоду так и прозвали. О ней, конечно, много лишнего болтают, людская молва горазда на вымыслы. А наверняка можно сказать лишь то, что Вероника — отважная девушка, не хуже других корсаров. Она даже однажды командовала кораблем, когда Ринальдо был в отъезде, а его помощника ранили.

— Какая странная девушка... — пробормотала Аврелия. — И что же, она все время живет среди корсаров? А как же семья?

— У нее нет семьи, она сирота. Ее с детства воспитывал дядя, а он — морской бродяга, так уж сложилась его судьба.

— А муж или жених у нее есть? — Аврелия с трудом решилась на этот вопрос.

— Да как тебе сказать, девушка... — Филимон усмехнулся. — Она ни с кем не обвенчана, но, кажется, собирается замуж за Родриго. Во всяком случае они давно уже вместе.

Аврелия ожидала подобного ответа, и все же после слов Филимона ее словно что-то царапнуло изнутри. Конечно, Родриго и Вероника — любовники или будущие супруги, а потому темноволосая красавица имеет на него право. И она не из тех, кто уступит своего возлюбленного каким-то случайным девчонкам. Но, не показывая Филимону своего невольного уныния, Аврелия бодрым голосом сказала:

— Буду надеяться, что ваши хозяева достаточно благородны и освободят пленников. А когда нас с Кириеной доставят в Кафу, наши родители, конечно, отблагодарят синьоров. Только бы Кириена поправилась...

— Может, она и поправится, но не думаю, что вы скоро попадете в родной город. Кафа отсюда далеко.

— Далеко?.. — растерялась Аврелия. — А где же мы оказались? У западных берегов Таврики?

— Нет, Таврика отсюда — на восток. Ближайшие гавани — возле Ликостомо и Монкастро. Слыхала о таких?

— Да. Я знаю, что там есть генуэзские крепости.

— Есть крепости, и консул есть, только самих генуэзцев очень мало, — усмехнулся Филимон. — Да ведь и в Кафе их немного, зато они правят... по договору с татарами. Так вот, сейчас мы, девушка, направляемся скорее всего в Монкастро. Там у мессера Ринальдо есть дом. Я думаю, он разрешит вам с подругой пожить в этом доме, пока она не поправится. А после сможете добраться до Кафы на попутном корабле.

Больше он ничего не успел добавить, потому что в каюту, рывком распахнув дверь, вошла Вера.

— Ступай, Филимон, пора тебе заняться нашими ранеными матросами, а не возиться с этими девицами, — сказала она, окинув взглядом всех присутствующих. И, когда грек, взяв сумку с лекарскими принадлежностями, вышел, объявила, обращаясь к Аврелии: — Мы решили высадить пленников в ближайшей гавани, а это будет у устья Дуная. Там неподалеку город Ликостомо, в нем и найдут вспомоществование, чтобы добраться домой. И пусть скажут спасибо, что мы их освободили. — Она с вызовом посмотрела на Аврелию. — Тебя это тоже касается, выйдешь на берег вместе со всеми. Мы не можем всех вас тащить в Монкастро.

— Но я не могу оставить свою подругу, она ранена, ей нужен уход! — воскликнула Аврелия, раскинув руки над Кириеной, словно пытаясь защитить ее от невидимого врага.

Вера, у которой не было в жизни настоящих подруг, на мгновение заколебалась, увидев это проявление женской дружбы, но тут же резким тоном возразила:

— Ничего, в Монкастро найдется кому подлечить твою раненую. А потом отправим ее домой на попутном корабле.

Она не заметила, как во время этих слов за ее спиной появились Ринальдо и Родриго.

— Нет, я не оставлю Кириену! — упрямо тряхнула головой Аврелия, и этот ее жест показался Ринальдо знакомым: так делала Вера, когда настаивала на своем.

— В самом деле, зачем разлучать подруг? — с некоторой поспешностью вступил в разговор Родриго. — Отвезем их обеих в Монкастро. И пусть за раненой ухаживает эта сеньорита... как ваше имя?

— Аврелия! — девушка бросила быстрый взгляд на испанца, но тут же опустила глаза.

— Может, ты еще захочешь открыть монастырскую больницу в доме моего дяди? — недовольно проворчала Вера, покосившись на Родриго.

— Но я тоже считаю, что мы должны дать приют этим девушкам, — заявил Ринальдо. — Ты же видишь, Вероника: они из благородных семей, им трудно будет оказаться одним на чужой земле, среди простолюдинов.

— Какое сочувствие к девкам, которых наверняка заманил на корабль красавчик Угуччоне! — фыркнула Вера и повернулась уходить. — Прямо не корсары, а святые угодники!

Ринальдо кинулся вслед за ней и, догнав ее на палубе, схватил за локоть и требовательным тоном спросил:

— Что с тобой, Вероника? Откуда такая злоба на эту девушку, Аврелию? Впрочем, кажется, я понимаю: она слишком красива. Ты ревнуешь к ней Родриго? Но как же ты будешь дальше с ним жить, если так мало в нем уверена?

— Ах, дядя... — глаза ее заметались, избегая его прямого взгляда. — Я, кажется, уже вообще ни в ком не уверена... кроме тебя.

И, отвернувшись, она пошла прочь, к группе матросов, собравшихся вокруг Габриэле, который после напряжения битвы всегда входил в роль весельчака и рассказчика. И никто из них не заметил, как, быстро моргая, девушка сумела прогнать из глаз набегающие слезы.

Глава четвертая

Как ни была Аврелия неопытна и, в сущности, наивна, но и она не могла не заметить, что нравится Родриго. Он пользовался любой возможностью и всяким предлогом, чтобы заглянуть в каюту, где поместили двух кафинских девушек, и с интересом расспрашивал об истории их похищения. Иное дело, были ли его чувства глубоки, или, что казалось Аврелии более вероятным, — он просто ради разнообразия решил приударить за хорошенькой девушкой и, по возможности, склонить ее к греху. Она старалась делать вид, что не замечает его пристальных, обжигающих взглядов, и, чтобы не смотреть на Родриго, наклонялась к Кириене, которая не переставала бредить и метаться в лихорадке. А испанец в такие минуты тоже подходил поближе к раненой и, словно невзначай, касался руки или плеча Аврелии. Она чувствовала, как при этом горят ее щеки, учащенно бьется сердце, и несколько раз хотела напомнить Родриго о его невесте, но не решалась.

Зато Вера сама напоминала ему о себе: она обычно заглядывала в каюту через пару минут после Родриго и под каким-нибудь предлогом звала его за собой. При этом Аврелии она ничего не говорила, даже не удостаивала ее взглядом.

Двусмысленное внимание Родриго и скрытая ревность Грозовой Тучи становились для Аврелии невыносимы — тем более в условиях закрытого пространства, на корабле, где она боялась лишний раз выйти из каюты, чтобы не нарваться на грубые шутки морских вояк, на их бесцеремонное разглядывание, словно она голая стояла между ними. При этом, как заметила Аврелия, с Вероникой моряки обращались уважительно, словно она была не только равной им, но и лучшей из них. Нет, Аврелия не завидовала Веронике, даже когда видела ее силу и сноровку; девушке, воспитанной в благородном доме, с детства внушали, что женщина должна быть женственной и нежной, обладать хорошими манерами, что в этом ее достоинство и привлекательность. Да и книги, которые она читала, учили тому же. И все-таки было в Грозовой Туче нечто такое, что помимо воли внушало Аврелии уважение. Она видела в Веронике ту внутреннюю свободу и смелость, которых ей так не хватало самой и к которым она всегда бессознательно стремилась. Даже беглых наблюдений за темноволосой красавицей Аврелии оказалось достаточно, чтобы понять: эта женщина умеет себя поставить, с ней всерьез считаются мужчины, включая ее дядю и жениха. И от таких мыслей Аврелии становилось грустно, и сама себе она начинала казаться глупой и беспомощной девчонкой.

Но, наконец, спустя четверо суток, в которые входила и высадка освобожденных пленников близ Ликостомо, закончилось тягостное для Аврелии пребывание в замкнутом и качающемся мирке корабля. «Альба» прибыла в гавань Монкастро.

Вера еще в дороге заявляла, что Кириену с подругой следует поместить в дом тетушки Невены, находившийся внутри крепостных стен; там за раненой будет ухаживать и сама тетушка, и лекарки из паствы падре Доменико. Но оказалось, что Невены нет в Монкастро: больше месяца назад она с несколькими богомолками отправилась к какому-то скальному монастырю в Добрудже[30] поклониться отшельникам-целителям и попросить у них живой воды, а ее маленький домик в Монкастро пока стоит заколоченный.

Это обстоятельство помешало Вере поселить кафинских девушек подальше от жилища Ринальдо, а следовательно, и от гавани, в которой стояла «Альба».

В доме Ринальдо было четыре жилые комнаты, сени, кладовая, погреб и пристройка, в которой обитали служанка Хлоя и садовник Ивайло, недавно ставший ее мужем. Супруги присматривали за домом и вели нехитрое хозяйство скромной усадьбы.

Теперь в одну из комнат поселили Кириену и Аврелию, в другой обосновалась Вера, а третью Ринальдо предоставил тем морякам с «Альбы», которые в бою получили тяжелые раны и увечья; остальные же привычно разместились на галере.

К удивлению Веры, Родриго отказался поселиться в доме Ринальдо, предпочтя быть со своими людьми на корабле. Аврелии же вдруг подумалось, что он сделал это нарочно для нее, давая понять, что не так уж близок со своей нареченной невестой.

Оказавшись на суше, хоть и в чужом доме, Аврелия почувствовала некоторое облегчение. Позади остались теснота, качка, наглые взгляды морских вояк. Теперь можно было при содействии расторопной Хлои помыться в чане с теплой водой и постирать свою одежду, временно облачившись в рубашку из простого, но чистого полотна. Да и пища на берегу оказалась получше. За Кириеной здесь тоже было легче ухаживать, чем на корабле, и уже через два дня раненая подруга очнулась от лихорадочного забытья, жар у нее начал спадать, а рана затягиваться.

Хорошо представляя горе и отчаяние своей матери, Аврелия сразу же попросила Ринальдо передать с попутным кораблем весточку в Кафу о том, что девушки спасены и, лишь только Кириена окрепнет, вернутся домой. В это время из Монкастро в Кафу как раз отправлялось судно кафинского купца Лазаря Никтиона, и Ринальдо передал капитану корабля письмо от Аврелии к ее матери.

Когда стало ясно, что жизнь Кириены уже вне опасности, Аврелия предложила свою помощь по уходу и за другими ранеными. Четверо моряков с тяжелыми ранениями лежали через комнату от той, в которой находились Аврелия и Кириена, но до девушек все же долетали их стоны и выкрики. Когда Аврелия заходила туда, чтобы помочь Филимону сменить им повязки или приготовить лекарства, она пару раз столкнулась с Верой, которая тоже навещала раненых. Аврелии порой хотелось заговорить с загадочной Грозовой Тучей, выразить уважение к ее мужеству, но она не решалась, потому что взгляд Веры оставался холоден и непроницаем, и она подчеркнуто не замечала бывшую пленницу.

За пределы усадьбы Аврелия пока не выходила, хотя ей бы очень хотелось побывать на берегу моря и в заливе, где стояли корабли. Вера же туда убегала каждый день, и Аврелия понимала, что Грозовая Туча стремится быть поближе к возлюбленному. Порою сердце юной кафинской девушки сжималось от тягостного чувства, которое она не решалась назвать ревностью, потому что считала себя не вправе вздыхать о чужом женихе. Но чем дальше, тем упорнее ее тайные помыслы устремлялись к Родриго, тем мучительнее было сознавать, что впереди — неизбежная разлука с ним. То, в чем Аврелия не хотела признаться самой себе, уже расцветало пышным цветом в ее сердце, и она жила ожиданием встреч и надеждами, на которые, по сути, должна была бы наложить запрет.

А встречи с Родриго были нередки, потому что он каждый день, обычно по вечерам, приходил в дом к Ринальдо. Аврелия старалась не попадаться ему на глаза, но он сам заглядывал в комнату девушек, спрашивал о здоровье Кириены и самочувствии Аврелии, задавал также вопросы об их семьях, о жизни в Кафе. Аврелия отвечала сдержанно, кратко, без улыбок и кокетливых ужимок; да и Родриго не позволял себе вольного или игривого слова, — тем более в присутствии Кириены и часто навещавшего ее лекаря. Но то, чего не могли сказать уста, говорили глаза; взгляды, которыми обменивались Аврелия и Родриго, невольно приближали их друг к другу и были похожи на безмолвные признания.

В такие минуты Аврелия была даже рада, что Вероника с ней почти не общается и не заходит в комнату — демонстрируя, видимо, свое презрение к кафинской девушке. Пусть так! — думала Аврелия. Пусть так, лишь бы не нарушала их с Родриго странный, спокойный с виду, но такой волнующий по сути диалог.

Но однажды Вера все же явилась в комнату бывших пленниц и снизошла до объяснений с Аврелией.

Этому предшествовала беседа Аврелии с Родриго, пришедшим, как обычно, под вечер. Теплый и ясный, но не знойный день, какие часто бывают в начале осени, клонился к закату, розовеющие лучи проникали в окно сквозь еще зеленую листву, ветер доносил аромат поздних цветов и отдаленный запах моря. И было не удивительно, что в такой погожий вечер Родриго завел разговор о домоседстве Аврелии:

— Теперь, сеньорита, когда вашей подруге стало значительно лучше, пора и вам хоть немного подумать о своем здоровье. Пойдите, погуляйте, Аврелия, вредно все время сидеть на месте. Ведь вы, по-моему, никогда не покидаете пределы дома. В лучшем случае бываете в саду. А могли бы осмотреть окрестности, город, залив. Здесь, может, нет особых красот, но ведь всегда интересно поглядеть на новые места, в которых раньше не бывал. Разве не так?

Голос Родриго звучал спокойно, ровно, но горячий блеск его глаз завораживал Аврелию. Она посмотрела на него не менее сияющим взглядом и с легкой улыбкой ответила:

— Я обязательно погуляю по окрестностям, но вместе с подругой, когда она поправится. Мне интересны здешние края. Кажется, недалеко отсюда тосковал в своей понтийской ссылке Овидий. С тех пор мир так изменился, расширился... Но в те далекие времена римскому поэту казалось, что здесь — край света, обиталище дикарей... «Изнемогая, лежу за пределами стран и народов...».

— Да, он много жаловался в своих элегиях. Помню там такие строки:

Сколько есть звезд на невидимом нам и на видимом небе,

Столько же вынес я бед на море и на земле.

Долго скитаться пришлось, но я достиг побережья,

Где по соседству живет с гетами лучник-сармат.

Аврелия подхватила:

Здесь, хоть кругом оружье звенит, облегчить я пытаюсь

Песней, какою могу, скорбную участь мою;

Пусть тут нет никого, кто бы выслушал новые строки,

Все-таки день скоротать мне помогают они.

Что же! За то, что я жив, что терплю все тяготы стойко,

Что не постыла мне жизнь и треволненья ее,

Муза, спасибо тебе! Ибо ты утешенье приносишь,

Отдых даешь от тревог, душу приходишь целить.[31]

Как это точно сказано, ведь правда? Духовные богатства помогают человеку выстоять даже в самых тяжких испытаниях. Овидий благодарил Музу, Боэций в тюрьме перед казнью находил утешение в философии...

— Вы и Боэция читали? — удивился Родриго. — Не думал, что в таврийском городе можно получить такое образование.

— В Кафу приезжает много просвещенных людей с разных концов света. А в кафинских монастырях и храмах есть библиотеки. Поэтому тот, кто стремится к новым знаниям, всегда может их найти в нашем городе.

— И все же удивительно, когда к книжным знаниям стремятся такие юные и прелестные девушки, как вы. Кажется, ваше место в лучших городах Европы, при дворах знатных вельмож.

Теперь в голосе Родриго прозвучала нежность и даже игривость, но Аврелия не поддалась его интонации, а ответила сдержанно и серьезно:

— Таврика не такой уж край земли, у нас тоже встречаются семьи, где дочерям дают образование. Тем более что мой отец — потомок древнего римского рода, а мать — из рода славянских князей. Многие генуэзцы приезжают в Кафу лишь на время, чтобы обогатиться, мои же родители считают этот город своей второй родиной. И я никогда не соглашусь, что Кафа — не из лучших городов.

Видимо, Родриго понял, что девушка не желает, чтобы к ней относились как к простой пленнице из отдаленной провинции, а требует уважать ее достоинство и фамильную гордость. Он слегка поклонился и сказал:

— Мне бы хотелось познакомиться с вашими родителями.

— Я думаю, они с радостью познакомятся со спасителями своей дочери и изъявят самую горячую благодарность, — ответила Аврелия, невольно взволновавшись, поскольку расценила его слова как намек на то, что он собирается поехать в Кафу вместе с ней.

Кириена, которая вначале, полусидя на подушках, посматривала на Аврелию и Родриго, в какой-то момент решила тактично отвернуться, легла на бок и сделала вид, что засыпает.

Но собеседники не догадывались, что их разговор слушает еще одно лицо.

Вера, которой давно уже не терпелось отправить бывших пленниц восвояси, сегодня узнала, что через неделю из Монкастро в Кафу отплывает большой торговый корабль. Она, не теряя времени, договорилась с капитаном, чтобы взял на борт двух девушек, родители которых с радостью заплатят человеку, доставившему в город их дочерей.

И теперь, собираясь объявить об этом Аврелии и Кириене, Вера подошла к их комнате, но, услышав голоса, остановилась на полдороге. Она знала, что Родриго навещает пленниц, но бывает там недолго — минуту-другую; она обычно следила за ним издалека. Сегодня же он вошел к ним в ее отсутствие, и разговор Веру заинтересовал. Она прислонилась спиной к стене возле неплотно закрытой двери и слушала, как Родриго и Аврелия говорят о каких-то, на первый взгляд, незначительных вещах: вспоминают римского поэта, его стихи, рассуждают о книжных знаниях, которые можно получить в Кафе. Но под конец разговора Родриго вдруг изъявил желание познакомиться с родителями Аврелии, что совсем не понравилось Вере. «Эта девчонка, притворяясь невинной овечкой, стремится очаровать его своими бархатными глазками и нежным голоском, которым лепечет стихи, чтобы показать свои познания в поэзии, — с досадой подумала Вера. — Но неужели я уступлю его этой хорошенькой кукле, этому комнатному растению? Нет, не бывать тому!»

Она уже хотела распахнуть дверь и прервать беседу, но тут Родриго сам вышел из комнаты. Он, видимо, все еще был под впечатлением разговора с Аврелией, потому что на лице его блуждала глуповатая, по мнению Веры, улыбка, а рассеянный взгляд не замечал ничего вокруг. Не заметил он и Веру, прижавшуюся к стене, а она, подождав, когда Родриго выйдет из дома, скользнула в комнату к девушкам.

Аврелия подняла на нее смятенный взгляд, а Кириена при ее появлении снова закрыла глаза и отвернулась к стене, продолжая притворяться спящей.

— Не пугайся, ты... как тебя там... Аврелия, — с нарочитой небрежностью обратилась к девушке Вера, — Я тебе хорошую новость принесла. Скоро в Кафу отправляется корабль из нашего порта, и капитан соглашается взять на борт вас двоих. А за дорогу ваши родители с ним расплатятся. Ведь вы с подругой хотите домой, правда? Да и в доме моего дяди вы уже слишком загостились.

— Но... мессер Ринальдо нам этого не говорил, — слегка растерялась Аврелия. — Мы с подругой, конечно, рады поскорее вернуться домой и вас не обременять, но... но ведь Кириена еще не здорова, ей надо окрепнуть.

— Вот как, нездорова? А Филимон говорил, что она быстро поправляется, воспаление прошло, и не сегодня завтра ей уже можно будет вставать с постели.

— Но не забывайте, синьорина, что она ранена в бедро, и ей еще опасно ходить. И потом, она ослабела от потери крови.

Боюсь, что плавание на корабле Кириена пока не перенесет. Особенно если, не дай Бог, откроется рана.

— Что за изнеженные девчонки! — недовольно фыркнула Вера. — Не такая уж у нее опасная рана. К тому же корабль ведь отплывает не завтра, а через неделю.

— Ну, если... если к тому времени Кириена окрепнет, то, конечно, мы уедем.

— «Если!» — передразнила Вера, и глаза ее сузились, словно взглядом она хотела проникнуть в тайные мысли Аврелии. — По-моему, красотка, ты просто не хочешь отсюда уезжать! И я даже знаю почему. Тебе нравится внимание синьора Родриго, не так ли? Ты думаешь, что можешь его очаровать, прибрать к рукам?

— Что вы, да я... — пролепетала Аврелия, густо покраснев. — Да я даже и мысли такой не допускала!..

— Правильно, и не допускай! Тем более что ты не знаешь мужчин — особенно таких, как Родриго и Ринальдо. Это вольные, отчаянные люди, их не возьмешь на такую хилую приманку, как жеманные манеры и чтение стишков. Что ты вообще знаешь о мире, ты, избалованная девчонка, всю жизнь прожившая под крылом у родителей, в тиши, в безопасности, в полном достатке?

Аврелия вначале сникла под градом этих упреков, но потом выпрямила спину и, встав лицом к лицу с Верой, нервно спросила:

— За что вы меня так не любите, синьорина? В чем я перед вами виновата?

Девушки в упор глядели друг на друга, и Вера, несмотря на уколы ревности, невольно отмечала, что облик Аврелии ее странным образом привлекает, и в чертах лица этой юной кафинской девушки ей даже чудится что-то родное, давно забытое... Тряхнув головой, чтобы отрешиться от внезапного наваждения, Вера резким голосом сказала:

— Пока ни в чем. Но боже тебя упаси позариться на чужое и стать у меня на пути!

С этими словами она вышла, хлопнув дверью.

Какое-то время в комнате висело напряженное молчание, потом Кириена негромко, но отчетливо произнесла:

— А ведь она ревнует тебя к Родриго.

— Что?.. Ты не спишь? — повернулась к подруге Аврелия.

— Конечно, нет! — тихонько рассмеялась Кириена. — Я только делала вид, что сплю. Да ты не смущайся! На твоем месте я бы даже гордилась, что могу отбить жениха у этой грубой и высокомерной фурии.

— Не забывай, Кириена, что ей мы так же обязаны своим спасением, как и всему экипажу «Альбы». И, по-моему, именно Вероника убила этого злодея Угуччоне.

— Ну, значит, у нее были свои счеты с ним. Да я бы о ней слова плохого не сказала, если бы она так не злобилась на тебя!

— Ее можно понять...

— Но разве же ты виновата, что нравишься Родриго? И неудивительно, что ты, а не она! Ведь эта пиратка совсем не женственна, даже когда одевается в женское платье. — Кириена вдруг лукаво подмигнула. — И подозреваю, что он тебе тоже нравится. Конечно, такой красавец и отважный капитан...

— Ах, молчи, Кириена, — прервала подругу Аврелия. — Для всех будет лучше, если мы с ним поскорей расстанемся. Он давно уже связан с Вероникой, и она не отдаст его без боя. Да и я боюсь оказаться для него просто временной забавой... Поэтому дай Бог, чтобы ты поскорей поправилась и мы бы вернулись домой.

Через два дня после этого разговора Кириена уже ходила, опираясь на руку Аврелии, по двору усадьбы. Да и раненые матросы постепенно выздоравливали. Отмечая такие перемены к лучшему, Вера собралась поторопить Родриго с отбытием в Константинополь. И Ринальдо, предвидя близость этого плавания, уже договаривался с молдавскими землевладельцами о покупке зерна для купца Юлиана.

Но однажды утром, когда Ринальдо отлучился по торговым делам, в дом пришел взволнованный Родриго и сообщил Вере, что корабль, накануне прибывший в Монкастро из Константинополя, привез тревожные вести. Речь шла о взятии Тимуром Смирны, занятой крестоносным гарнизоном рыцарей-иоаннитов. Крепость, которую турки осаждали двадцать лет, Железный Хромец взял за несколько дней, а когда на помощь осажденным прибыли венецианские и генуэзские корабли, воины Тимура забросали их из катапульт головами крестоносцев. Снова замерли в страхе европейские государи, но после разграбления Смирны Тимур дальше не пошел, а, по слухам, собирался повернуть обратно, в свою азиатскую державу.

Веру эти новости потрясли главным образом потому, что с рыцарями-иоаннитами теперь был прочно связан Карло.

— Боже мой!.. — воскликнула она, стиснув руки на груди. — А если Карло в это время находился там, в осажденной Смирне?..

— Но почему же обязательно там? — пожал плечами Родриго. — Карло мог быть на Родосе или в других местах, где действуют иоанниты.

— Будем надеяться на это. — Вера перекрестилась перед распятием, висевшим на стене. — Господь всеблагой, сделай так, чтобы наш верный друг был жив...

Молясь о Карло, девушка внезапно вспомнила о своем невыполненном обещании, но эта мысль тут же улетучилась из ее головы, как только Родриго сообщил:

— А еще шкипер корабля передал мне письмо из Ликостомо, куда он заходил по пути. Так вот, тамошний консул пишет, что пленники, которых мы спасли и высадили в устье Дуная, теперь безобразничают в городе и требуют, чтобы их бесплатно отправили в Таврику. И консул считает, что, если я их выручил из плена, то должен теперь за них отвечать и доставить их домой на своем корабле или заплатить за них городской коммуне. Как видишь, Вероника, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Придется мне ехать в Ликостомо и там на месте во всем разобраться.

— И долго ты будешь отсутствовать? На каком судне поплывешь? — забеспокоилась Вера.

— Я поеду верхом, так будет быстрее. Тем более что сегодня в Ликостомо собираются несколько местных купцов, пристроюсь к их обозу. Я уже купил у них коня. Надеюсь вернуться через неделю.

Девушка быстро прикинула в уме, что за время отсутствия Родриго она успеет отправить в Кафу Аврелию и Кириену, а Ринальдо договорится о покупке зерна. И тогда отплытие в Константинополь станет не только желательным, но и необходимым — дабы успеть до осенней непогоды, грозившей штормами.

— Ну что ж, если надо — поезжай, — ответила она, стараясь не показывать, что довольна его решением.

— Но у меня к тебе есть просьба, Вероника. — Родриго улыбнулся, игриво потрепав ее по плечу. — Ты ведь хорошо знаешь здешние края, верно? Покажи моим людям лиман и побережье вокруг. Пусть наловят рыбы или купят ее у местных рыбаков.

Может, в другое время просьба Родриго показалась бы Вере немного странной, но теперь, когда она была заинтересована в его отъезде, ей не хотелось ему перечить в таких мелочах, и она согласилась.

— Тогда соберись в дорогу и пойдем, — поторопил ее Родриго. — Эльяно и Франко уже взяли лодку и ждут тебя на берегу.

Веру обрадовало, что на этот раз он даже не заглянул в комнату девушек, и она, сменив женское платье на привычную ей мужскую одежду, ушла вместе с Родриго, поручив Ивайло и Хлое приглядывать за домом и его временными обитателями.

Вскоре она убедилась, что Родриго действительно уехал, присоединившись к небольшому купеческому обозу, двигавшемуся в юго-западном направлении.

Сама же она села в лодку, которой правили два расторопных моряка с «Альбы» — Эльяно и Франко. Они налегли на весла и поплыли вдоль южного берега лимана, постепенно удаляясь на северо-запад, к месту впадения Днестра, где степные пейзажи сменялись пойменными лугами и редкими рощицами. Когда Эльяно и Франко причалили к берегу и стали расставлять сети, Вера сразу поняла, что эти двое — весьма неважные рыбаки и вряд ли смогут преуспеть в непривычном для них деле. Тогда, чтобы не терять времени даром, она предложила им завернуть в рыбацкую деревушку, где можно недорого купить свежей рыбы, пока ее еще не отвезли на рынок к стенам крепости. Моряки тут же согласились, и Вера мимоходом отметила, что ведут они себя с беспечным видом — словно капитан и не давал им указания осмотреть берега лимана и снабдить уловом экипаж «Альбы».

Вскоре лодка причалила у небольшой, поросшей камышом заводи. Здесь располагалось селение рыбаков, жены которых частенько приходили на городской рынок и в предместья, порой надоедая жителям своими пронзительно зазывающими голосами.

Но, едва Вера в сопровождении моряков ступила на берег, как тут же удивленно приостановилась: навстречу ей шла пожилая рыбачка, которую девушка хорошо знала, но не ожидала увидеть здесь и сейчас. Это была болгарка Веляна, подруга Невены, часто посещавшая ее домик в Монкастро.

— Тетушка Веляна! — воскликнула Вера, разводя руками. — Оказывается, ты осталась дома? А я думала, что ты пошла с тетушкой Невеной и другими богомолками в монастырь к целителю.

— Вера, это ты?.. — Рыбачка подслеповато прищурилась, разглядывая девушку. — Давно я тебя не видела, детка, совсем ты позабыла наши края. А мы с Невеной часто тебя вспоминали. И святых старцев за тебя просили, хоть ты и латинской веры.

— Святых старцев? Значит, и ты была в том монастыре?

— Была, конечно была! И я, и Невена, и Тодорка, и Елица, и другие. Старцы нам дали живой воды. Я вот глаза ею промыла, и, кажется, они теперь зорче стали. Вот тебя ведь сразу узнала, хоть и не виделись мы давно.

— А когда же вы вернулись с богомолья?

— Вчера вернулись. Все село бегало на нас посмотреть.

— Значит, и тетушка Невена уже дома?

— Дома, а где ж ей быть? Только она, наверное, не знает, что ты тоже здесь, думает, что в Таврике.

— Вот как... — Вера посмотрела вдаль, вспоминая что-то очень важное, связанное с тетушкой Невеной. И вдруг ее осенило: — Карло! Ведь он оставил у Невены письмо для меня! Как же я могла забыть?.. Чем была занята моя голова?..

Наскоро попрощавшись с Веляной, девушка приказала морякам грести обратно и даже не стала слушать их возражений. Мысль о Карло гнала ее вперед. Карло, верный друг, который, может быть, сейчас в опасности, а то уже и на другом свете, оставил ей послание, а она его так и не прочитала. Но теперь, когда тетушка Невена вернулась в свой дом, можно ли хоть на минуту откладывать встречу с ней и чтение заветного письма? Ни о чем другом девушка сейчас и думать не могла.

Глава пятая

Когда время уже перевалило за полдень, Аврелия вышла погулять в саду. Сентябрьский день выдался почти безоблачным, ясным, словно умытым после легкого ночного дождя, а сочетание зеленой и желтой листвы придавало особое, немного грустное, очарование осеннему саду. Девушка бродила между деревьями, наслаждаясь возможностью побыть наедине со своими мыслями. В последнее время она поняла, что одиночество тоже может быть своеобразной роскошью, спасением от несвободы. В доме Ринальдо Аврелии постоянно казалось, что чужие и порой недобрые взгляды замечают ее душевные метания, и это было ей тягостно. И даже оставаясь наедине с Кириеной, Аврелия чувствовала невольное смущение, ибо подруга слишком многое угадывала и понимала.

Но сейчас Кириена уснула, из четверых раненых матросов в доме осталось только двое, но и они спали после снадобий Филимона, Ринальдо еще на рассвете уехал по делам, Хлоя отлучилась на базар, где любила подолгу болтать с товарками, а Ивайло, пользуясь отсутствием жены, пошел к приятелю пропустить чарку-другую. Но самое главное — в доме не было Вероники, чье присутствие кафинская девушка ощущала особенно болезненно и остро.

Утром Аврелия случайно услышала, что Родриго уезжает на неделю в Ликостомо, а Вероника до самого вечера будет на лимане. Теперь, наедине с собой, у Аврелии было время обдумать, как ей следует поступить. Да, она уже вполне осознала, что любит Родриго, и, несмотря на все преграды и опасности этой любви, такой неподходящей и безнадежной, не может изгнать ее из своего сердца. Но она уверила себя, что причиной тому — ее частые встречи с Родриго, которые подпитывают запретное чувство, а вот если разлука положит конец этим встречам, то и мучительную тайную любовь можно будет одолеть.

Возможно, отъезд Родриго — это знак судьбы, думала Аврелия, и до его возвращения ей надо обязательно попасть на корабль, отплывающий в Кафу, что сделать будет нетрудно, поскольку и Вероника в этом очень заинтересована.

И тогда — свобода от оков упрямой любви, возвращение домой, радость встречи родных людей...

Все это Аврелия хорошо понимала умом, но сердце ее бунтовало против доводов рассудка. Сердцу хотелось еще одной встречи, еще одного взгляда и, самое главное — решительного и открытого объяснения, после которого можно будет либо поставить крест на всех своих робких надеждах, либо...

Но додумать это «либо» девушка не успела, потому что услышала за своей спиной скрип открываемой калитки и звук шагов. Она вздрогнула, словно застигнутая на месте преступления, и первой ее мыслью было, что это Вероника вернулась раньше времени. Но, оглянувшись, она увидела того, кого хотела, боялась и уже не надеялась увидеть: по садовой дорожке к ней приближался Родриго. Девушка невольно сделала пару шагов ему навстречу и остановилась. Несколько мгновений они молча смотрели глаза в глаза, потом Родриго чуть хриплым голосом произнес:

— Аврелия, я, может, буду сейчас говорить с тобой сбивчиво и нескладно, но я волнуюсь, как мальчишка.

Она даже не заметила, что и сама перешла с ним на «ты»:

— А я думала, ты уехал отсюда на целую неделю...

— Мне пришлось обмануть Веронику и остальных; это был единственный способ поговорить с тобой наедине. Я не мог допустить, чтобы ты уехала в Кафу до того, как мы объяснимся.

Аврелия чувствовала одновременно и радость, и смятение, и страдание. Она прижала руку к груди, словно хотела унять торопливые, гулкие удары сердца.

Родриго, чуть коснувшись ее талии, повел девушку к скамейке, окруженной, словно шатром, навесом из дикого винограда. Это было самое укромное и уединенное место в саду.

Когда они сели, Аврелия вдруг, неожиданно для себя, заговорила первой:

— А может, лучше расстаться без всяких объяснений... и сохранить друг о друге ничем не омраченные воспоминания?

— А ты считаешь, что мое признание их омрачит? — Горячий взгляд Родриго заставил ее смятенно опустить глаза. — Можешь как угодно отнестись к моим словам, но я их скажу. Иначе всю жизнь буду мучиться, что не сказал, не выяснил все до конца... Так знай же, Аврелия, что я люблю тебя! И, Богом клянусь, душой своей, что никогда и ни к кому еще не испытывал такого светлого чувства! Да, я не ангел, на моей совести немало грехов. Обычно мужчины вроде меня называют любовью вожделение, обладание женщиной. Но к тебе у меня все иначе! Я ведь даже не коснулся тебя, не поцеловал твоей руки, не осмелился смутить нескромной шуткой. Это, конечно, не значит, что мое тело не жаждет близости с тобой, но я бы не посмел предложить тебе близость прежде, чем ты согласишься стать моей женой и нас соединят святые узы у алтаря. — Он замолчал, взволнованно переводя дыхание. — Что скажешь мне, Аврелия? Теперь все от тебя зависит.

Они были так поглощены своим объяснением, что не замечали ничего вокруг. Порывистый ветер шелестел живой листвой на ветках и опавшей — на земле, и сквозь этот шелест молодые люди не уловили звук шагов Ринальдо, вошедшего во двор как раз в тот момент, когда они усаживались на скамейку. А он, увидев их издали, догадался, что это не случайная встреча, и его первым побуждением было вмешаться, уличить Родриго в вероломном обмане. Но жизненный опыт подсказал Ринальдо действовать осторожно, и он решил прежде выяснить, насколько честны Родриго и Аврелия и как далеко зашли их отношения. Приблизившись к увлеченным собеседникам со спины, он стал за скамейкой, где заросли дикого винограда делали его незаметным. Ответ Аврелии на прямой вопрос Родриго сразу же подтвердил то, о чем Ринальдо, впрочем, и так догадывался: молодых людей пока еще не за что осуждать.

— Мне трудно говорить, Родриго, — вздохнула Аврелия. — Видит Бог, я старалась не думать о тебе и старалась не замечать твоих взглядов. Считала, что для тебя это просто забава, игра. Ведь о таких, как ты, говорят: у него в каждом порту по возлюбленной. Но как мне быть теперь, когда ты признался в любви... и я так хочу верить, что это серьезно...

— Это более чем серьезно! — пылко воскликнул испанец.

— Хочу верить, но не могу... слишком трудно. И перед глазами такой красноречивый пример твоего непостоянства — Вероника. Говорят, вы с ней уже два года вместе, она невеста твоя. Наверное, ей ты тоже клялся в любви, обещал сделать своей женой. Ведь она гордая девушка и не сдалась бы так просто, если бы ты не убедил ее в своей любви и верности, как сейчас убеждаешь меня...

— Аврелия, до чего же мне тяжелы твои упреки!.. — в голосе Родриго звучало страдание. — Да, я виноват перед Вероникой, но, клянусь, я не думал ее обманывать! Когда я признавался ей в любви, то действительно любил... или мне казалось, что люблю. Ведь на нее нельзя было не обратить внимания — такая необычная, смелая, яркая, словно диковинный цветок, совсем не похожая на других женщин. Сперва меня очень привлекала эта новизна, потом стала утомлять, мне не хватало в Веронике женского начала. Со временем я понял, что это не любовь, а лишь увлечение, сила которого постепенно ослабевала. Я уже не мог себе представить, что проживу с Вероникой всю жизнь. Видно, мы не предназначены Богом друг для друга. Но до конца я это понял, лишь встретив тебя. Ты — моя судьба, Аврелия, с тобой я хочу быть рядом до глубокой старости и знаю, что никогда мне это не наскучит и никогда я не взгляну на другую женщину, если ты будешь моей.

— Молчи, Родриго!.. — Она легонько прикрыла его рот своей ладонью. — Мне больно тебя слушать, потому что... потому что я тебя тоже люблю, но не имею на это права. Между нами — неодолимые преграды...

— Какие преграды, ангел мой? — Он поцеловал и прижал к своей груди ее руку. — Слышишь, как бьется мое сердце? Это от радости, оттого, что ты тоже призналась мне в любви. Мы любим друг друга, а это главное! Я уже давно сам распоряжаюсь своей судьбой, и мне никто не запретит выбрать жену себе по сердцу. Что же касается твоих родителей, то я надеюсь убедить их, что буду хорошим мужем для тебя. Я достаточно богат, чтобы ты ни в чем не знала нужды. Я знатного рода, с которым никому не зазорно вступить в союз. Или, может, их отпугнет мой корсарский промысел? Но я действовал под покровительством ордена иоаннитов, высоко чтимого во всем христианском мире. И потом, разве в Кафе мало купцов, которые начинали как корсары? Нет, я не думаю, что это такое уж неодолимое препятствие...

— Ты не о том говоришь, Родриго! — прервала его Аврелия. — Дело не в моих родителях и не в твоем корсарстве. Неодолимое препятствие — это твоя клятва Веронике. Ты не можешь ее нарушить. И Вероника тебя не простит.

— Да, мне неловко перед ней, — вздохнул Родриго. — Но разве любовь — это обязанность? Нет, это чувство, и чувство свободное, оно не терпит насилия над собой. И если я буду любить тебя, а женюсь на Веронике — кому из нас троих это принесет счастье?

— Не знаю, что тебе сказать...

— Скажи «да»! Скажи, что согласна стать моей женой, и мы немедленно уедем отсюда в Кафу, и я буду просить твоей руки у твоих родителей!

— Прежде чем дать тебе ответ, я хочу, чтобы ты честно во всем объяснился с Вероникой. Она должна понять и простить нас, а иначе... иначе не будет нам с тобою счастья.

— Аврелия, дитя мое, ты просишь о невозможном!.. — воскликнул Родриго почти с отчаянием в голосе. — Ты не знаешь Грозовую Тучу! Да она из упрямства не откажется от задуманного! Будет добиваться своего до победы, а любую уступку посчитает поражением! Если мы станем дожидаться ее понимания и прощения, то не поженимся никогда!

— Как бы там ни было, Родриго, но без твоего откровенного разговора с Вероникой и наш разговор не имеет смысла. — Аврелия резко поднялась с места и выдернула свою руку из руки испанца. — Мы не должны сговариваться тайно и обманывать Веронику. Это будет нечестно. Прости...

Не оглядываясь на него, девушка побежала в дом. А Родриго еще немного посидел на скамейке, потом, вздыхая и понурив голову, пошел прочь со двора.

В то время как Родриго и Аврелия объяснялись между собой, Вера спешила поскорее встретиться с тетушкой Невеной. По дороге она вспомнила, что приготовила для Невены подарки, и повернула к дому Ринальдо, чтобы взять их с собой.

Проходя мимо причала, где стоял корабль, прибывший из Константинополя и принесший тревожную весть об осаде Смирны, Вера снова подумала о Карло и о его письме, о котором так долго забывала, а теперь нетерпеливо хотела прочесть.

И чем дальше, тем медленнее становился ее шаг. Девушке вдруг пришло в голову, будто Карло может сообщить в письме нечто такое о Родриго, что сразу же ее разочарует и заставит отказаться от союза с испанцем. Вера боялась этого, но краем сознания чувствовала, что это может в какой-то мере даже принести ей облегчение: слишком устала она от неопределенности отношений с Родриго и минутами чуть ли не начинала сомневаться в своей любви к нему. «А вдруг это уже и не любовь, а лишь мое вечное упрямство в достижении цели?..» — внезапно подумала она и сама испугалась этой мысли.

Но все ее сомнения разом улетучились, как только девушка увидела Родриго. Он шел от дома Ринальдо, задумавшись, глядя себе под ноги, и не заметил Веру, отпрянувшую за широкий ствол старого дуба, что рос у ворот усадьбы.

У девушки похолодело в груди: значит, он обманул ее, как наивную простушку, выдумал историю с поездкой в Ликостомо, а сам свернул с дороги, чтобы броситься в объятия Аврелии!

И как ловко устроил, чтобы никто не помешал их свиданию — и в первую очередь — она, Вероника Грозовая Туча!

Так чем же эта кафинская девчонка смогла его околдовать, заставить идти на обман и риск?!

Вера негодовала — и снова любила Родриго или свою любовь к нему, и снова ревновала, и снова страдала из-за уязвленного женского самолюбия.

Несколько мгновений она колебалась: бежать ли за Родриго и требовать у него объяснений, или кинуться к Аврелии и задать ей хорошую трепку, а потом немедленно выдворить их с подругой из Монкастро. Немного подумав, Вера остановилась на последнем.

Она пришла к выводу, что всем этим хитростям Родриго научила Аврелия — ловкая притворщица, решившая соблазнить и привязать к себе возлюбленного Грозовой Тучи. Думая плохо о сопернице, Вера испытывала хоть какое-то облегчение и даже чувствовала себя вправе отомстить юной интриганке, каковой считала Аврелию.

Толкнув калитку, она вошла во двор и тут же вздрогнула, встретившись с Ринальдо.

— Ты уже дома? — удивилась Вера. — Давно ли вернулся?

— Только что. А ты где была? — Он смотрел на нее внимательным и каким-то напряженным взглядом.

— Я? По просьбе Родриго показывала его людям рыбацкие деревушки на лимане. — Она нервно рассмеялась. — А сам Родриго с утра уехал в Ликостомо улаживать какие-то дела с бывшими пленниками. Да, видно, не доехал, потому что я сейчас видела его здесь недалеко. А он меня даже не заметил. Наверное, был под впечатлением от свидания со своей красоткой. Я обо всем догадалась, дядя.

— Вероника, мне не нравится твое состояние. — В голосе Ринальдо сквозила тревога. — У тебя сейчас такое лицо, будто ты что-то недоброе задумала.

— Нет, дядя, что ты, дорогой, не беспокойся! — Она снова нервно рассмеялась и вдруг стала очень серьезной, даже мрачной. — Скажи... наверное, я не женщина, я хуже других, если Родриго полюбил ее?..

Руки Веры судорожно сжались в кулачки, она поднесла их к груди, а Ринальдо накрыл сверху своей ладонью и глухим голосом сказал:

— Ты прелестная женщина, но женское в тебе подавлено, нужно его возродить. А Родриго, видно, по-настоящему этого не смог... или не захотел. Ты еще будешь любима, ты достойна самой большой любви. Но Родриго — не твоя судьба.

— Хочешь сказать, что я должна отдать его этой маленькой интриганке?

— А если Аврелия гораздо лучше, чем ты о ней думаешь?

— Вот как, ты ее защищаешь? Может, она и тебя очаровала?

— Вероника! — Ринальдо отступил от нее на шаг, и между его бровями пролегла глубокая, хмурая складка. — Мне не нравится, как ты говоришь об этой девушке. Что ты задумала? Что ты собираешься делать?

— Что я собираюсь делать? — Она передернула плечами. — Сейчас собираюсь пойти к тетушке Невене, она вчера вернулась с богомолья. Вот только возьму подарки для нее.

С этими словами девушка заспешила в дом, а Ринальдо тревожно посмотрел ей вслед.

И тревога его была не напрасна, потому что не за подарком направилась Вера; ворвавшись в комнату девушек, она с порога испугала их гневными восклицаниями:

— Лживая, распутная негодяйка! Значит, ты все-таки не успокоилась, решила обманом заполучить Родриго?! Я только что видела его возле дома! Он был у тебя?

Аврелия растерянно отступила к стене, а Кириена, проснувшаяся от крика, испуганно таращилась на разъяренную фурию.

— Что смотришь на меня своими невинными глазками, лицемерка? — Вера подошла к Аврелии вплотную и вдруг схватила ее за шею. — Я задушу тебя, подлая тварь!

Кириена завизжала, а через секунду в комнату ворвался Ринальдо и, схватив Веру сзади за плечи, оттащил от Аврелии.

Но, цепляясь за соперницу, Вера успела разорвать ей платье на груди, и в прорехе блеснул золотой медальон. Увидев приметное украшение, Вера на миг застыла, а потом порывистой птицей кинулась к Аврелии и, взяв цепочку с медальоном в руку, взволнованно спросила:

— Откуда это у тебя? Где ты взяла?

— Это... это фамильное украшение, — сдавленно проговорила Аврелия. — Оно у меня с самого детства.

— А что на нем написано? — Вера присмотрелась. — «Аврелия»?

— Да. Отец решил всем своим детям надевать на шею одинаковые медальоны с их именами.

— Но у меня точно такой же! — Вера вытянула из-за пазухи цепочку с медальоном. — Дядя говорил, что это фамильное украшение семьи Сантони.

Она оглянулась на Ринальдо, но он молча отвел глаза в сторону. Зато Аврелия так и вскинулась при взгляде на медальон Грозовой Тучи и, быстро осмотрев его, потрясенным голосом произнесла:

— Примавера!.. Не может быть!..

— Да, так звали мою бабушку, — сказала Вера и снова оглянулась на Ринальдо, ища подтверждения, но он снова промолчал, отводя взгляд.

— Это невозможно, таких совпадений не бывает! — воскликнула Аврелия. — Мою старшую сестру звали Примавера, и это точно ее медальон! Где ты его взяла, Вероника?

— Ты намекаешь, что я его украла?! — с угрозой накинулась на Аврелию Вера, но Ринальдо снова ее удержал. — Ты смеешь считать меня воровкой? Не я, а ты воровка, тайком крадущая чужих женихов!

— Замолчи, Вера! — прикрикнул на нее Ринальдо. — Аврелия не хотела уводить Родриго тайком, она требовала, чтобы он честно с тобой объяснился. Я случайно услышал их разговор и могу поклясться, что эта девушка вела себя достойно.

Аврелия растерянно переводила взгляд с Веры на Ринальдо, потом, снова сосредоточившись на медальоне, ломким голосом спросила:

— Ради Бога, объясните, синьор Ринальдо, как к вашей племяннице попал медальон моей сестры?

— Да этот медальон у меня с самого детства, сколько себя помню! — воскликнула Вера. — Скажи ей, Ринальдо!

Вместо ответа он обратился к Аврелии:

— А где сейчас ваша сестра?

— Примавера исчезла шестнадцать с половиной лет тому назад, — вздохнула Аврелия. — Долгое время все думали, что она упала со скалы в море и утонула, но недавно одна женщина открыла нам тайну, что Примаверу украл некий страшный человек, враг нашей семьи.

— Он был генуэзец? Как его звали? Не Элизео? — быстро спросил Ринальдо.

— Его настоящее имя было Нероне Одерико, но он мог скрываться и под другими именами.

— А откуда он ее выкрал?

— Из нашего имения Подере ди Романо — это к востоку от Солдайи.

— Да... кажется, все сходится... — Ринальдо повернулся к Вере. — Прости, если то, что ты сейчас услышишь, потрясет тебя. Ты не племянница мне, Примавера, а сестра этой девушки, Аврелии. — Он сделал паузу, взволнованно переводя дыхание — Когда-то один негодяй выкрал маленькую девочку не то на продажу, не то ради получения выкупа, а мы с Карло спасли эту бедняжку. Но так и не смогли узнать, кто она и откуда, потому что ее похититель был убит в драке, а девочка потеряла память, помнила только свое имя — Вера — и все время его повторяла. Она была чем-то похожа на мою маленькую племянницу Веронику, погибшую вместе с моей сестрой на корабле Ихсана. Эта спасенная малышка так тронула мое сердце, что я решил выдать ее за свою племянницу — тем более что у меня не осталось на свете близких людей, а она своих напрочь забыла или, может, как мне думалось, была сиротой. Шло время, ее родители так и не отыскались, а я привык к этой новой Веронике как к родной. Когда она подросла, Карло убеждал меня открыть ей правду, но я боялся, что для нее правда будет лишь большим разочарованием. А потом, когда она влюбилась в гордого испанского идальго, я и вовсе не мог рассказать, что моя Вероника, по сути, найденыш, девушка неизвестно какого рода и племени. — Ринальдо помолчал, искоса поглядывая на Веру. — Так и получилось, что я скрыл правду о твоем происхождении. Но правда все равно открылась. Не знаю, как ты к этому отнесешься, Вероника... то есть Примавера... но мне сейчас стало легче, словно камень свалился с души.

Пока он говорил, Вера смотрела на него застывшим взглядом, и в ее памяти внезапными проблесками стали высвечиваться картины давно забытого прошлого. Но если раньше первым детским воспоминанием девушки было лицо молодого Ринальдо, его сильные руки, вызволившие ее из жадных лап страшного человека, то теперь время углубилось дальше в прошлое. Перед мысленным взором Веры мелькали зеленые лужайки красивой усадьбы, улицы шумного портового города, комнаты уютного дома, а главное — лица, лица людей, казавшиеся такими близкими и дорогими, что защемило сердце. Тряхнув головой, чтоб отрешиться от странных, разрозненных воспоминаний, она неуверенно обратилась к Аврелии:

— Выходит, мы с тобой — сестры? Но я совсем тебя не помню.

— Конечно. И не вспомнишь, даже если к тебе вернется память. Ведь я родилась в тот день, когда ты исчезла. Тебе тогда исполнилось пять лет, а нашему с тобой брату Роману — три года.

— Брат?.. Роман?.. — Вера потерла виски руками. — Я помню — маленький мальчик... Он подпрыгивал за какой-то игрушкой, а я поднимала ее вверх...

— Да, да! Это, наверное, была деревянная разукрашенная лошадка, которую он очень любил! Мама рассказывала, как вы играли.

— Мама?.. — Слово, которого Вера уже и не вспоминала, заставило ее встрепенуться и пристально посмотреть в лицо Аврелии. — Мне кажется, я могла бы ее узнать, если б увидела...

— Говорят, я очень похожа на маму, — мягко улыбнулась Аврелия. — Только глаза у меня отцовские. Зато твои глаза — точно как у мамы, такого же цвета.

— Маму зовут Марина? — внезапно спросила Вера. — А отца...

— А отца — Донато! — подсказала Аврелия. — Донато Латино. Наши родители знатного рода. У нас состоятельная и уважаемая в Кафе семья. А Роман уже не маленький мальчик, а взрослый юноша, очень умный и достойный. Кстати, Кириена — его невеста.

Аврелия вдруг обратила внимание, что подруги нет в комнате. Во время напряженного объяснения собеседники были так возбуждены, что не заметили исчезновения Кириены.

— Наверное, она испугалась и побежала звать на помощь... — пробормотала Аврелия.

И, словно подтверждая ее слова, через несколько мгновений в комнату ворвался Родриго. За ним, прихрамывая, с трудом поспевала Кириена.

— Что здесь происходит? — Родриго обвел глазами всех присутствующих и тут же кинулся к Аврелии: — Она пыталась тебя душить? Сделала тебе больно?

— Нет... нет, ничего. — Аврелия слегка отстранилась от Родриго и, глядя на задумчивую Веру, поспешно сказала: — Благодаря ее горячности мы с ней нашли друг друга. Видишь, у нас одинаковые медальоны. Настоящее имя Грозовой Тучи — Примавера, и она моя родная сестра.

Родриго изумленно и растерянно уставился на Аврелию, потом перевел взгляд в сторону Ринальдо и Веры:

— Что все это значит? Кто здесь кого обманывает? Вы всегда утверждали, что родом из Генуи, из семьи Сантони. А у Аврелии отец — римлянин, мать — славянка. Или я что-то неправильно понял?

Примавера мельком взглянула на Родриго и внезапно, махнув рукой, усталым голосом произнесла:

— Ах, объясните ему все сами, а мне надо побыть одной.

И она пошла из дома походкой сомнамбулы.

Родриго и Аврелия неподвижно смотрели друг на друга, а Кириена от пережитого потрясения и телесной слабости стала медленно оседать, держась за стенку. Ринальдо подхватил ее на руки и уложил на кровать, а потом кинулся вслед за При- маверой. Он догнал ее во дворе и остановил вопросом:

— Погоди, что ты задумала?

— Пока ничего, мысли мои разбегаются. Хочу побыть в одиночестве, прийти в себя.

— А на меня ты не держишь обиды? — Он внимательно и тревожно смотрел ей в глаза.

— Нет. Но мне еще надо привыкнуть к мысли, что мы с тобой не родственники... и что меня зовут не Вероника, а Примавера...

— Да, мы не родственники, зато у тебя теперь есть семья: отец, мать, брат, сестра. Они состоятельные и уважаемые люди. А меня прости за то, что я, может быть, недостаточно усердно искал твоих родных. Если б я их раньше нашел, ты жила бы в окружении знатных людей, а не морских бродяг... Но отныне твоя жизнь изменится к лучшему.

— Не говори мне ничего, Ринальдо. И оставь меня в покое, я хочу сама во всем разобраться.

— Но куда ты направляешься?

— Не очень далеко. Но ты не иди за мной, лучше поговори с этими... женихом и невестой. — Она невесело усмехнулась и зашагала прочь со двора.

Ее путь лежал к крепости Монкастро, между двумя стенами которой среди прочих строений приютился домик тетушки Невены.

Примавера шла, не замечая никого и ничего вокруг, углубленная лишь в свой внутренний мир. Назвав Родриго и Аврелию женихом и невестой, она словно бы смеялась над собственной ревностью, и ревность, как ни странно, с каждой минутой угасала. «И что это я ополчилась на эту девушку... гм, мою сестру? — мысленно рассуждала Примавера. — Ведь, кажется, Аврелия — славная девчонка, добрая, смелая... и со мной вела себя честно, не хотела тайком отбивать Родриго, а требовала, чтоб он сперва со мной объяснился. Да, она совсем не плохая. Так старательно ухаживала за подругой, да и за другими ранеными тоже. И у нее такое хорошее, милое лицо... как у мамы...»

На глаза Примаверы навернулись слезы от наплыва детских воспоминаний, что высвечивались из пелены забвения, словно огоньки из тумана.

Но было еще что-то, кроме воспоминаний, тревожившее ум и душу Примаверы. Она пока не могла этого понять, но чувствовала, что разгадка где-то рядом, совсем близко...

Невена встретила девушку радостно, но и с оттенком обиды за то, что два года Вера ее не навещала.

— Карло мне рассказывал, что ты себе нашла какого-то знатного жениха, так уж, верно, и стыдилась перед ним нашей простоты, потому сюда и не заезжала, — приговаривала болгарка, застилая стол полотняной скатертью и расставляя глиняные миски с фруктами и пирожками. — А я-то тебя не забывала, и подруги мои тоже. Молились за твое счастье. Садись, угощайся, рассказывай, что у тебя нового в жизни.

— Нет, тетушка Невена, не хочется мне есть, — вздохнула Вера.

— Отчего это? Ты же всегда любила мою стряпню! Детка, да ты будто не в себе? Или обманул тебя тот заморский жених? Так уж твой дядя и Карло ему отплатят за обиду!

— Знаешь, Невена... а Ринальдо мне не родной дядя. Карло тебе об этом не говорил?

— Нет... — Болгарка от удивления округлила глаза и тяжело опустилась на скамью. — А как же ты узнала? Когда?

— Только что. Потом расскажу. А пока дай мне письмо Карло. Ведь он оставлял для меня письмо?

— Письмо?.. Конечно! Как же я, старая, забыла? Вот, возьми! Невена вытащила из шкатулки, хранившейся в сундуке, туго скрученный свиток.

— Спасибо, тетушка. Я скоро вернусь.

Примавера вышла из дома и побрела по улице все той же сомнамбулической походкой, что появилась у нее после пережитого потрясения. Свернув в укромное место за старой часовней, она села на сруб заброшенного колодца и, развернув свиток, принялась читать.

«Вера! То, что ты сейчас узнаешь, я давно хотел тебе сообщить, но не мог. Ринальдо взял с меня клятву, что я не скажу тебе ни слова, и я поклялся молчать. Но я не давал клятвы ничего не писать об этом. К счастью, ты уже научилась читать, и я могу открыть тебе правду в письме. Знай же, что ты не племянница Ринальдо и зовут тебя не Вероника, а, скорей всего, Примавера, как написано на твоем медальоне. Этот медальон — единственное, что связывает тебя с твоим истинным происхождением, а больше нам о тебе ничего не известно...»

Дальше Карло рассказывал то, о чем девушка уже знала со слов Ринальдо. Она торопливо пробежала глазами строчки, в которых для нее не было почти ничего нового, но сразу же замедлила чтение и напряглась, как только дошла до фразы:

«А теперь хочу сказать тебе то, в чем я абсолютно уверен, хотя вы с Ринальдо этого пока не понимаете».

Девушка на мгновение подняла голову, чувствуя, как сердце тревожно забилось, словно в нем пульсировала уже близкая догадка, а потом снова углубилась в чтение:

«Мне хочется, чтобы ты узнала это прежде, чем пойдешь под венец с Родриго Алонсо. Потому что не он твоя судьба, и не будете вы счастливы вместе, как не будет счастлив и Ринальдо, который почему-то уверен, что для тебя лучше по-прежнему считать его родным дядюшкой. Ринальдо упрям, он самому себе не хочет признаться в своих чувствах, а ты неопытна, наивна, да и не знаешь всей правды, а потому вы с ним похожи на двух одиноких странников, которые во мраке неведения бредут мимо друг друга. Но я помогу вам раскрыть глаза! Ведь недаром я когда-то готовился к духовному поприщу, я умею читать в душах людей то, чего они сами до поры не сознают.

Вы с Ринальдо любите друг друга! И любите не как родственники, а как мужчина и женщина! В том для меня нет сомнения. Я много раз замечал, какими глазами смотрит на тебя Ринальдо, но мои просьбы открыть тебе правду он пресекал на корню. Он находил себе других женщин, хотя не любил их, а просто хотел или, в лучшем случае — жалел. Ты тоже металась, искала любви, но по-настоящему любила одного лишь Ринальдо. Ты ревниво относилась к его женщинам, считала их недостойными его, ты готова была лететь на край света, чтобы помочь ему, когда он страдал. Да, любовь твоя была несомненна, но только ты ведь думала, что любишь его как дядюшку.

Теперь, когда я открыл тебе правду, подумай о своих истинных чувствах к Ринальдо и пойми, что вы с ним созданы друг для друга. Дай Бог, чтобы ты вовремя прочла мое письмо и не сделала ошибки, которую трудно исправить.

Не знаю, увижу ли еще когда-нибудь тебя и Ринальдо, но я издали вас благословляю».

Девушка уронила на колени прочитанный свиток и невидящим взглядом посмотрела вдаль.

Одна за другой всплывали перед Вероникой-Примаверой картины прошлого, и всегда рядом с ней был Он — самый красивый, сильный, умный, добрый, смелый. Да, таким для нее был Ринальдо, и всех мужчин она невольно сравнивала с ним. Но если раньше она думала, что восхищается Ринальдо как родственником, почти отцом, то теперь, после письма Карло, собственные чувства представлялись ей в другом свете. Может, она и сама бы обо всем догадалась — тем более после того, как узнала правду о своем происхождении, но письмо приблизило, ускорило волнующую разгадку...

Карло, верный, мудрый друг Карло, как прозорливо он понял то, что так долго было скрыто пеленой благородного, но неразумного обмана...

Сейчас Вера вспоминала себя в шестнадцать лет, когда впервые — и, опять же, не без подсказки Карло — к ней пришло понимание собственной женственности и захотелось из девчонки-сорванца превратиться в очаровательную королеву мая. Если бы уже в ту пору она могла знать, что мужчина ее мечты так близко! Может, не было бы тогда в ее жизни ни самоуверенного юнца Федерико, ни насильника Угуччоне, ни случайного любовника Луиджи, ни даже гордого красавца Родриго с его недолгой страстью и длительным обманом. О, если бы вернуть тот день, когда она, юная и беззаботная, впервые примерила на себя платье королевы мая!..

И тут девушка вспомнила, что белое атласное платье по-прежнему хранится в сундуке у тетушки Невены, и решила надеть его именно сегодня, сейчас!

Болгарка немного удивилась, когда в дом влетела оживленная, разрумянившаяся Вера и попросила немедленно достать то нарядное платье, которое когда-то Невена сшила ей к празднику королевы мая.

— А я уж думала, не пригодится тебе эта красота, — развела руками Невена. — Но что сегодня-то случилось? Уж не к обручению ли ты готовишься?

— Еще не знаю... может быть, — сдерживая волнение, сказала Вера. — Просто сегодня такой день... хочу быть красивой.

— Наконец-то додумалась, что негоже пристойной девушке разгуливать по городу в штанах, это ж не на корабле, — засуетилась болгарка, доставая платье и прикладывая его к Вере. — Оно тебе по-прежнему впору, фигурка-то у тебя такая же стройная, как в юности.

Через некоторое время Примавера, одетая в белое атласное платье, с серебристым обручем на тщательно расчесанных волосах, вышла на улицу и, сопровождаемая одобрительным напутствием тетушки Невены, направилась к воротам крепости. Прохожие, встречавшиеся ей на пути, оглядывались с восторгом и удивлением, но она этого даже не замечала.

Выйдя за пределы крепостных стен, Вера на минуту задумалась, куда же ей дальше повернуть: к дому Ринальдо или на берег моря? И, хоть она всегда была сторонницей решительных и быстрых объяснений, сейчас ей почему-то стало страшно возвращаться в дом, где предстояли разговоры с Родриго, Аврелией, а главное — с Ринальдо! Хотелось подождать, собраться с мыслями, унять волнение... И ноги сами понесли ее не к дому, а в сторону берега.

Тропинка, огибавшая обломок старой каменной стены, сворачивала к трем придорожным ивам, похожим на шатер. И вдруг, раздвинув их длинные ветви, прямо перед девушкой возник Ринальдо. Она вздрогнула, чуть отступив назад, быстро спросила:

— Ты следил за мной?

— Да, издали. Мог ли я тебя оставить одну, когда ты была в такой растерянности? Ведь, зная твою отчаянную натуру, от тебя чего угодно можно было ожидать. — Он окинул ее восхищенным взглядом: — Но, слава Богу, ты не наделала глупостей, а наоборот, оделась, как королева... или невеста.

— Когда-то я хотела быть в этом платье королевой мая, — грустно улыбнулась Примавера. — Но прекрасной дамы из меня не получилось, а получилась пиратка Грозовая Туча.

— Может, другие и видят в тебе пиратку, только не я! Я-то знаю, что ты была нежной и милой девочкой, потом очаровательной девушкой, готовой расцвести в ореоле женственности. Но судьба так распорядилась, что ты стала Грозовой Тучей. И во многом тут виноват я...

— Нет, Ринальдо, не говори так. Лучше повтори то, что уже сказал мне сегодня. Будто я... я достойна самой большой любви. Ты действительно так думаешь?

— Да! — ответил он глухо и отвел глаза от ее прямого взгляда.

Они медленно пошли по направлению к берегу. Молчание между ними затянулось и было похоже на тлеющую искру, готовую вспыхнуть ярким пламенем. Наконец, Вера нашла в себе волю заговорить:

— Карло, уезжая на Родос, оставил у тетушки Невены письмо для меня. Тебя оно тоже касается. Прочти.

Она протянула ему свиток. Они сели на плоский камень- песчаник возле спуска к берегу, и Ринальдо, развернув письмо, углубился в чтение, а Примавера незаметно наблюдала, как меняется выражение его лица.

Прочитав, он несколько мгновений молчал, глядя перед собой, потом со вздохом произнес:

— Что ж, Карло прав в отношении меня. Только зря он тебе рассказал... о моей любви. Вдруг ты теперь из благодарности, из чувства долга... из жалости, наконец... вздумаешь объявить, что тоже меня любишь. Мне больно будет слышать твое вымученное признание. Не менее больно, чем видеть тебя в объятиях Родриго, которого ты действительно любишь... к сожалению.

— И ты готов был благословить нас с Родриго и молчать о своих чувствах?! — воскликнула Примавера, сверкая глазами.

— Я хотел видеть тебя счастливой... вопреки всему.

— А теперь думаешь, что мое признание тебе будет вымученным, а не искренним? — спросила она почти возмущенно.

— Да, потому что не может такая молодая и прекрасная девушка из благородной семьи любить бродягу корсара, который старше ее на пятнадцать лет и основательно потрепан жизнью...

— Молчи! — Она прикрыла ему рот рукой. — Ты сейчас говоришь совсем не то, что надо, зато молчал о том, о чем надо было говорить. Если бы ты раньше мне признался, что мы с тобой не родственники!.. Да разве б я полюбила кого-нибудь другого, если бы знала, что могу любить тебя!

— Это правда, Примавера? — Он схватил ее за плечи, пытливо и страстно заглядывая в глаза. — Неужели со мной все происходит наяву? Сколько раз во сне я грезил, что мы вместе и любим друг друга!.. Но я отгонял эти сновидения, чтобы понапрасну не страдать. Разве я мог надеяться, что ты меня полюбишь?

— Ах, Ринальдо!.. Было бы странно, если б я тебя не полюбила! Я всегда знала, что ты лучше всех мужчин на свете! Я знала это с детства. Когда я плакала, ты меня утешал, когда болела, ты не спал ночами у моей кровати, когда сомневалась, помогал мне советом. Благодаря тебе я никогда не оставалась без крова и пищи, всегда чувствовала себя защищенной. Ты заботился обо мне, словно мой ангел-хранитель. А я, глядя на тебя, думала: как счастлива будет та женщина, которой выпадет судьба стать твоей женой! Но я-то ведь считала свои чувства к тебе родственными. Теперь же понимаю, что любила тебя как мужчину, но не смела в этом признаться даже самой себе...

— А я не смел открыть тебе правду... боялся огорчить тебя, испугать этой правдой... Но, если были в моей жизни благородные поступки, то я совершал их ради тебя.

— И ты никогда не разочаруешься во мне? Не скажешь, что я не такая, как надлежит быть женщине?

— Никогда не разочаруюсь! Ведь моя любовь — не временное увлечение, она проверена годами. Я люблю в тебе не причудливое существо, которое когда-то заинтересовало Родриго, а тебя — истинную, такую, как ты есть на самом деле. Мне кажется, только я один и знаю тебя по-настоящему. И для меня ты самая прекрасная женщина на свете!

Она провела пальцами по его седеющим вискам и вдруг почувствовала, как сердце переполняет нежность к этому человеку, который намного старше и опытней ее и, кажется, никогда в жизни не нуждался в жалости и снисхождении. Такую нежность она не испытывала даже к Родриго, а уж к другим мужчинам и подавно. В этот миг девушка поняла, что раньше ее любовные отношения с мужчинами были похожи на поединок; теперь же ей хотелось быть женственно-слабой и, прислонившись к сильному плечу своего ангела-хранителя, дарить ему всю любовь и нежность, на какую было способно ее пробудившееся сердце.

Ринальдо обнял девушку, и в крепости его объятий, в сверкании взгляда она почувствовала огонь давно сдерживаемой страсти, и ее это мгновенно взволновало.

— Но согласится ли моя строптивая Грозовая Туча стать моей женой? — спросил Ринальдо хрипловатым голосом. — Или для знатной кафинской девушки Примаверы не подойдет в мужья простой шкипер с сомнительным прошлым? Согласится ли на это семья Латино?

— А я больше не буду Грозовой Тучей. Я хочу быть твоей преданной женой, мой отважный капитан. Ты сказал, что я похожа в этом платье на невесту? Пусть оно и будет венчальным! А что до семьи Латино... пока я еще в нее не вернулась, мы можем пожениться и без их согласия. Если, конечно, ты этого хочешь.

— Хочу больше всего на свете! И чем скорей, тем лучше! Мы и так уже потеряли слишком много времени.

— По твоей вине.

— Боже мой, как я был глуп все эти годы!.. Но теперь-то уж наверстаю с лихвой...

Он поцеловал Примаверу вначале нежно, словно приучая девушку к себе, а потом таким страстным и долгим поцелуем, что у нее закружилась голова.

Ранний осенний вечер уже накинул на землю свое легкое покрывало, но Ринальдо и Примавера продолжали целоваться, не замечая ни времени, ни наблюдателей, которые появились неподалеку.

А этими наблюдателями — вернее, случайными свидетелями страстного свидания — оказались Родриго и Аврелия.

— Вот видишь, а ты хотела, чтобы я объяснялся с Грозовой Тучей, — прошептал Родриго, указывая на самозабвенно целующуюся пару. — А все разрешилось само собой, как только они узнали, что не являются родственниками. Вернее, она узнала. А он был так глуп, что молчал и любил ее тайно.

О, я всегда подозревал этих двоих в слишком пристрастном друг к другу отношении и боялся, что это может закончиться инцестом. Но, благодарение Богу, они теперь вместе, а я свободен от всяких обязательств.

— А ты не ревнуешь Примаверу к Ринальдо? — лукаво погрозила пальчиком Аврелия.

— Что ты, мой ангел, я только радуюсь за них! — Он пылко обнял девушку. — Одно меня огорчает: почему они целуются, а мы — нет?

Она сделала легкую попытку высвободиться из его рук:

— Но нельзя же так, на открытом месте... вдруг нас кто-нибудь увидит?

— Хорошо, если моя юная фея так стыдлива, отойдем в сторонку.

Он увлек девушку за росшие на пригорке ракиты и, заключив в объятия, прижался к ее губам. Но после первого же поцелуя тихонько рассмеялся:

— Ты не умеешь целоваться, дитя мое.

— А это плохо? — растерялась она. — Тебе это не нравится?

— Что ты, наоборот! Это прекрасно! Я буду первым, кто научит тебя поцелуям и всему остальному.

— Ну, до остального дело не сразу дойдет... — Она слегка уперлась ладонями ему в грудь.

— Да, я знаю, что такие девушки, как ты, становятся женщинами лишь после венчания. Значит, оно должно состояться как можно скорей! Мой корабль готов отплыть в Кафу хоть завтра!

Глава шестая

Сон редко посещал Марину с того самого дня, как исчезла Аврелия. То был злосчастный день, хотя начинался он как праздничный, и Марина, отправляясь с Агафьей на ярмарку, даже не подозревала, каким страшным известием он завершится.

Возвратившись домой с купленным полотном и другими товарами, она сначала просто удивилась тому, что Аврелия до сих пор не вернулась с прогулки, на которую пошла вместе с Кириеной. Но оснований для беспокойства пока не было, и Марина присела отдохнуть у окна. В ту минуту ей почему-то вдруг вспомнилась вся ее жизнь: детство, юность, встреча с Донато, их трудная, но пылкая любовь, счастливые первые годы супружеской жизни, омраченные лишь одной серьезной размолвкой, когда Донато в порыве безумной ревности и гнева изменил жене с Бандеккой. С тех пор не было между ними ни измен, ни крупных ссор, и даже свою ревность Донато укрощал, боясь обидеть жену. И все-таки их жизнь после исчезновения Примаверы уже нельзя было назвать полноценно счастливой...

Отрешившись от раздумий и воспоминаний, Марина занялась домашними делами. Однако скоро ее начало одолевать беспокойство: время близилось к вечеру, а дочери все не было, и Марина отправилась к родителям Кириены, надеясь, что Аврелия задержалась у подруги. Но, когда выяснилось, что обе девушки не вернулись с прогулки, заволновалась и Евдокия, мать Кириены. Женщины решили пойти к главной площади, где чаще всего собиралась по праздникам молодежь. Волнение Марины усиливалось еще и оттого, что муж и сын были в отъезде и не могли поддержать ее в трудную минуту. Впрочем, и Евдокии приходилось не легче, поскольку муж ее, хоть и был дома, но тяжко болел и нуждался в уходе, а два маленьких сына, девяти и семи лет, едва ли могли помочь в поисках сестры.

Но, выйдя на улицу, Марина и Евдокия столкнулись с Раисой, вид которой вызвал у них не просто волнение, а настоящий ужас. Мокрая, изможденная, растерянная, она, шатаясь, брела к дому отца. Первой мыслью женщин было, что несчастную девушку изнасиловали, и они тут же испугались за своих дочерей. Но когда Раиса, полубезумная от страха и измученная долгой борьбой с морскими волнами, рассказала, что вплавь добиралась до берега, в то время как Аврелию и Кириену удерживали на лодке двое разбойников, один из которых — Бальдасаре, Марина и Евдокия поняли, что их дочерей постигло бедствие не меньшее, чем насилие: они попали в плен и теперь будут проданы в рабство. Скоро вокруг собрались люди, прибежал и Орест, отец Раисы, и девушке пришлось повторить свой рассказ, причем теперь она добавила, что Бальдасаре — вовсе и не Бальдасаре, а Угуччоне, злодей, поставляющий христианских девушек на турецкие корабли, и что Аврелию с Кириеной он собирался продать не то Коршуну, не то Веронике Грозовой Туче.

После этого убийственного известия настали для Марины черные дни и бессонные ночи. Вначале она проклинала не только похитителей дочери, но и всех, кто был поблизости, но не помог, в том числе и Раису, которая спаслась, хотя девушки оказались в плену именно из-за ее жениха. О, не зря этот негодяй Бальдасаре сразу не понравился Марине, не зря и Аврелия охотно его отвергла! Марина готова была проклинать даже собственного мужа, который не послушался ее и уехал по делам, и вновь именно в его отсутствие с дочерью случилось несчастье! История повторилась — и повторилась не менее горько, чем шестнадцать лет назад, когда пропала маленькая Примавера.

Марина металась без сна, чувствуя, что близка к безумию. Лишь в молитвах находила она слабое утешение да в совместных с Евдокией хождениях в порт, где они расспрашивали всех прибывающих в Кафу моряков, не слышно ли что-нибудь о девушках, похищенных не то Коршуном, не то Грозовой Тучей.

И вот, через несколько беспросветных дней ожидания, появился проблеск надежды: до Кафы дошли слухи о том, что корабль Коршуна потоплен корсарами ордена иоаннитов. О судьбе пленников, правда, ничего не было известно, но утешала мысль, что устав родосских рыцарей запрещает торговать христианами и, стало быть, пленников могли высадить в каком-нибудь порту.

Теперь храмы и корабельные причалы были теми единственными местами, которые посещала Марина. Она почти не ела и не спала, забросила домашнее хозяйство, общалась только с Евдокией, Агафьей, своим братом Георгием и другими священниками. Однажды Марина с Евдокией даже пошли к известной в округе прорицательнице, которую раньше избегали, потому что она была язычницей. И когда после долгих бормотаний над закопченным котлом старуха возвестила женщинам, что их дочери живы, Марина и Евдокия ухватились за это прорицание, как утопающий за соломинку.

«Аврелия жива! Она вернется!» — шептала Марина днем и ночью и жадно ловила новости о прибывших в Кафу кораблях или купеческих обозах.

В конце сентября до горожан дошли сведения о том, что у мыса вблизи Солдайи потерпел крушение корабль кафинского купца Лазаря Никтиона. В Кафе был созван совет, постановивший отправить в Солдайю опытных людей, чтобы собрать имущество с потонувшей галеры.

На Марину известие о кораблекрушении подействовало угнетающе: ей вдруг стало казаться, что на той галере, шедшей из Монкастро в Кафу, могла быть ее дочь. Она отгоняла эту страшную мысль от себя и ничего не говорила Евдокии, но с удвоенным усердием стала молиться святому Николаю, покровителю мореходов, прося о спасении потерпевших бедствие на море.

И, словно в ответ на ее молитвы, через две недели в Кафу прибыло несколько матросов с галеры Никтиона, спасшихся во время крушения. Марина и Евдокия поспешили поговорить с каждым, и один из них вспомнил, что перед отплытием к их шкиперу приходил известный многим купец и корсар Ринальдо и передавал письмо от какой-то девушки к ее родным. Но, увы, шкипер погиб при кораблекрушении, а другим ничего не известно об этом письме.

Хоть новость и не сулила ничего определенного, но Марина невольно воспрянула духом и даже стала подбадривать Евдокию:

— Мне кажется, это было письмо от Аврелии! Кто бы другой мог написать своим родным в Кафу? Грамотные девушки у нас только среди знати, а разве кто-то из уважаемых семейств Кафы имеет дочерей в Монкастро? По-моему, нет. А если Аврелия сейчас там, то и Кириена с ней! Они ведь не оставят друг дружку!

— Дай Бог, чтобы все было так, как ты думаешь, — вздыхала Евдокия. — Только если наши дочери там, то почему не возвращаются домой?

— Мы же не знаем, какие обстоятельства мешают им вернуться! Может, как раз в этом письме они и просили за ними приехать. Боже, скорей бы возвращались Донато и Роман!..

В этот вечер Марина молилась в церкви, обращаясь к Богородице и ко всем святым, а еще мысленно попросила прощения у Донато за то, что в первые дни после исчезновения Аврелии гневалась на него, обвиняла в несчастье и готова была проклинать.

А ночью — впервые за все тягостные недели ожидания — уснула глубоким сном. И под утро ей вдруг явственно привиделась Матерь Божья, распростершая свой покров над дорогими Марине людьми: Аврелией, Романом, Донато и маленькой Примаверой, которая вдруг неожиданно превратилась во взрослую девушку.

Марина проснулась со слезами на глазах — но это были слезы не горькие, а принесшие сердцу облегчение. Она сразу же вспомнила, что сегодня — праздник Покрова Пресвятой Богородицы и, значит, сон ей приснился не случайно.

С каким-то просветленным состоянием души она пошла в храм Пресвятой Богородицы, где с утра началась торжественная служба, и покинула церковь после всех прихожан.

А выйдя на улицу, Марина неожиданно столкнулась с Раисой. С того самого дня, как случилось несчастье, эта девушка избегала матерей исчезнувших подруг, но сейчас вдруг сама подбежала к Марине, заулыбалась и воскликнула:

— Здоровья вам, тетушка Марина! С праздником вас пресветлым! Сегодня в порт прибыл корабль под названием «Альба». Радость вам от него будет большая!

— О какой радости ты говоришь? — настороженно взглянула на нее Марина.

— Идите домой, там все и узнаете!

— Что, что тебе известно?.. Мне кто-то передал письмо? Говори ясней!

Она хотела схватить Раису за руку, но та ловко увернулась и со словами: «Дома все узнаете!» скрылась в уличной толпе.

Марина, волнуясь, заспешила к своему дому и, войдя во двор, едва не обомлела от счастливого потрясения: прямо перед ней стояла Аврелия — живая, здоровая, улыбающаяся.

После объятий, поцелуев и слез радости Марина наконец обратила внимание, что дочь находится во дворе не одна: чуть поодаль за ее спиной стояли двое высоких статных мужчин, один постарше, другой помоложе, и красивая темноволосая девушка лет двадцати — двадцати двух, лицо которой показалось Марине смутно знакомым. Аврелия повернулась к своим спутникам, представила их матери:

— Эти люди спасли нас от разбойников-работорговцев с корабля Коршуна. Но Кириена была ранена, и мы с ней какое-то время находились в Монкастро, где нас приютил в своем доме синьор Ринальдо Сантони. — Аврелия указала на мужчину постарше. — Он по моей просьбе сразу же послал в Кафу весточку с попутным кораблем, но, как нам стало известно, корабль купца Никтиона потерпел крушение...

Марина кинулась горячо благодарить спасителей дочери, обратив внимание, что все трое чем-то смущены.

— Мама, я еще многое тебе должна рассказать об этих людях! — волнуясь, объявила Аврелия и, видя, что мать напряглась и насторожилась, решила не начинать с самого ошеломительного для нее известия: — Мессер Ринальдо Сантони принадлежит к генуэзско-флорентийским нобилям, а дон Родриго Алонсо де Кампореаль — из знатного арагонского рода. А еще они отважные капитаны, владельцы боевых галер, и оба пользуются покровительством ордена иоаннитов. И еще... Родриго Алонсо — мой жених.

— Да, сеньора, я люблю вашу дочь и имею честь просить ее руки, — с поклоном объявил Родриго.

— Господи, как неожиданно... — растерялась Марина. — Даже не знаю, что вам сказать...

— Мама, ты всегда говорила, что не будешь неволить меня в выборе супруга. Так вот, этот выбор я сделала сама и от него не отступлюсь! — Аврелия упрямо тряхнула головой и стала рядом с испанцем, коснувшись его плеча.

— Боже мой, дочка, какая ты стала взрослая и решительная! — всплеснула руками Марина. — Я ведь совсем не против твоего выбора, но давай дождемся возвращения отца. Они с Романом будут не меньше моего потрясены такими новостями...

— Но это не самое большое для вас потрясение... — Аврелия собралась с духом и выпалила: — Посмотри внимательно на эту девушку с такими же глазами, как у тебя, и с таким же медальоном, как у меня и Романа.

Она слегка подтолкнула вперед сестру, которая, вытащив свой медальон из-под платья, пристально и тревожно смотрела на Марину.

Через несколько секунд разглядывания, изумления, узнавания Марина наконец пришла в себя, осознав, что не спит и не грезит, и кинулась к обретенной дочери:

— Примавера, девочка моя!.. Я молилась столько лет об этом чуде!.. Богородица мне помогла!.. И медальон пригодился!.. Недаром Донато верил в силу древнего золота!.. Ты мне снилась сегодня и была совсем как наяву!.. Маленькая моя, какая же ты стала большая и красивая!..

Восклицания Марины, со стороны казавшиеся бессвязными, для Примаверы были исполнены особого смысла и оживляли в ее памяти звуки родного материнского голоса, касание ласковых рук, из которых маленькая девочка когда-то была грубо вырвана на долгие годы.

— Мама... — с усилием произнесла она слово, столь непривычное для Грозовой Тучи, но сейчас возвращавшее ее крайнему детству, к чистым истокам, пробившимся сквозь пепел некогда прерванной памяти.

Наконец, уверовав до конца в чудо возвращения дочери, Марина опомнилась и заметила, что вокруг приезжих собрались любопытные слуги во главе с Агафьей, радостно причитавшей на весь двор.

Тогда Марина, распорядившись, чтобы слуги занялись делом, а именно приготовили праздничный обед и наилучшим образом убрали гостевые комнаты, обняла своих дочерей и обратилась к их спутникам:

— Прошу в наш дом, синьоры, мы отпразднуем сегодня огромную радость семьи Латино! Отныне наш дом будет и вашим домом, где вы всегда найдете дружбу и помощь.

— Погоди, мама, — вдруг остановила ее Примавера. — Прежде чем мы войдем в дом, я хочу тебе объявить, что Ринальдо Сантони — тот человек, который когда-то вызволил меня из рук Нероне Одерико. Много лет Ринальдо был для меня другом, братом, покровителем, почти отцом... а недавно стал моим венчанным мужем.

— Так ты замужем, дитя мое? — переспросила Марина и тут же обратилась к Ринальдо: — Я счастлива иметь такого зятя, как вы, синьор. Но почему так получилось, что за столько лет вы не могли найти родителей Примаверы?

— Ринальдо не знал, кто мои родители, — ответила за мужа Примавера. — А я от потрясений потеряла память и не могла ему ничего объяснить. Лишь совсем недавно, после встречи с Аврелией, я узнала, кто я такая, и стала многое вспоминать.

— А как же ты жила все эти годы, доченька? Где, в каком окружении?

— Я была пираткой Грозовой Тучей, мама, — вздохнула Примавера. — Но теперь с этим покончено.

— Вероника Грозовая Туча?.. — вскрикнула Марина. — Не может быть!..

Она внимательно оглядела девушку с головы до ног и не нашла в ней ничего, что бы соответствовало как описанию Грозовой Тучи, которое разносили кафинские сплетники, так и представлению самой Марины о подобных особах. Примавера была одета в элегантное платье красного шелка, ее пышные темные волосы кокетливо выбивались из-под кружевной повязки, в выражении лица, как и во всем облике, сквозила яркая женственность.

— Не могу поверить... — снова повторила Марина.

— Вы представляли Грозовую Тучу совсем другой, не так ли, синьора? — слегка улыбнулся Ринальдо. — Злые языки обрисовали ее кровожадной ведьмой, убийцей со свирепым лицом и змеями вместо волос. Но знайте, что Вера использовала оружие или для защиты, или против турецких пиратов, которые везли в неволю пленных христиан. Да, она жила среди корсаров, носила мужскую одежду. Но теперь у нее будет совсем другая судьба — женская.

— Да... глядя на вас, Ринальдо, и на нее, я верю в эту судьбу, — тихо промолвила Марина. — Но как много я еще должна узнать про свое дитя!.. Пойдемте в дом, там и переговорим.

В доме все уселись вокруг большого стола, и начались разговоры наперебой, иногда бессвязные, иногда с женскими слезами, но чаще — с радостными улыбками и удивленными восклицаниями.

Скоро пришли Кириена с Евдокией и внесли дополнительное оживление в беседу.

Слуги тем временем постепенно заполняли стол праздничными блюдами и напитками, но собеседники, не замечая угощений, продолжали без умолку говорить.

Когда послышался шум со двора, первой на него обратила внимание Кириена и, выглянув в окно, воскликнула:

— Роман и господин Донато приехали!

В ту же секунду девушка, позабыв о недавнем ранении, стремительно кинулась навстречу жениху, а Марина, перекрестившись, с благодарной улыбкой прошептала:

— Спасибо тебе, Матерь Божья, что всю нашу семью ты сегодня собрала под свой покров! Сон мой был вещим!

Аврелию, которая хотела бежать навстречу отцу и брату, Марина жестом остановила:

— Погоди, дочка. Мне надо их сперва предупредить, подготовить.

И она вышла во двор, к мужу и сыну, оставив дочерей и их возлюбленных с волнением дожидаться той встречи, которой как раз не хватало для полной радости необыкновенного дня.

Когда через несколько минут появился Донато, обе девушки поднялись ему навстречу. Но Аврелия, предоставив старшей сестре первой обнять отца, сама подошла к стоявшему чуть поодаль брату и с улыбкой посмотрела на счастливо-потрясенных Донато и Примаверу.

Праздник радостного соединения семьи был так похож на чудо небесное, что скоро новость о нем разнеслась по всем кварталам Кафы.

До ночи продолжалось веселое торжество в доме Латино, и каждого, кто в столь знаменательный день заглянул в этот дом, хозяева были рады приветить и попотчевать.

А за стенами дома жил своей шумной жизнью многолюдный и многоязычный город — город купцов и корсаров, моряков и зодчих, ремесленников и земледельцев, священников и врачей, чиновников и стражников, трактирщиков и грузчиков, ученых книжников и отчаянных авантюристов; кипела жизнь в обширной гавани, куда заходило множество кораблей с Запада и Востока, перевозивших рабов и вино, зерно и пряности, шелка и фарфор, меха и кожи, оружие и драгоценности.

Почти три четверти века было еще отмерено городу оставаться Кафой — важнейшей гаванью Черного моря, расположенной на пересечении торговых путей, населенной разными народами, управляемой предприимчивыми итальянскими купцами. А потом, после османского нашествия, Кафа на три века превратилась в Кафе — владение турок и татар, называемое ими еще Кучук-Истанбулом — Маленьким Стамбулом. А в конце восемнадцатого столетия славяне отвоевали Крым у Османской империи и вернули городу его древнее греческое название — Феодосия.

Сколько веков миновало... но, кажется, до сих пор в старинной части Кафы-Феодосии, между башнями, храмами, полуразрушенными стенами цитадели и холмами, сбегающими к причалам, бродит память о романтических героях прошлых лет...

Послесловие

Работая над романом «Королева Таврики», основное действие которого разворачивается в Кафе (Феодосии) четырнадцатого века, автор не мог не заметить и не развить впоследствии тему пиратства, издавна распространенного не только на Средиземном, но и на Черном море, где в Средние века промышляли морским разбоем варяги, славяне, византийцы, турки, генуэзцы, венецианцы. На рубеже четырнадцатого—пятнадцатого веков наряду с обычным пиратством появилось корсарство, или каперство, — захват судов с разрешения официальных властей. Основоположниками знаменитой практики corsao (от которой и пошло название корсаров) были рыцари-госпитальеры (иоанниты), укрепившиеся в то время на острове Родос и развернувшие настоящую морскую войну против мусульманских военных и торговых кораблей. Боевые галеры рыцарей, ставшие грозой для турецких пиратов, проникали и в Черное море.

Гаванью корсаров нередко становились таврийские бухты и города, многие из которых в то время находились под властью итальянских купеческих республик. Порой границы между торговлей и корсарством бывали размыты.

По-разному складывалась жизнь отчаянных авантюристов моря, и не все они были по натуре жестокими разбойниками и убийцами. Иных сама судьба толкала к опасному промыслу, но, даже занимаясь им, они сохраняли определенную честность и человечность. И часто лучшие душевные качества проявлялись в них под влиянием любви. Таковы главные герои моего нового романа «Корсары Таврики», являющегося второй частью дилогии о сложной и романтической жизни Тавриды в Средние века.

Примечания

1

См. роман «Королева Таврики»

2

Кафа — ныне Феодосия.

3

Сурож (Сугдея — у греков, Солдайя — у итальянцев) — ныне Судак.

4

Аспр — серебрянная монета Кафы.

5

Польско-Литовская (Кревская) Уния была заключена в 1385 году.

6

Синдик — чиновник по судебным делам.

7

Готоланы — потомки крымских готов (готы — народ германской группы) и аланов (аланы — одно из сарматских племен), исповедовавшие, как правило, христианство греческого обряда.

8

Куртина — в старину: часть крепостного вала между бастионами.

9

Монкастро — ныне Белгород-Днестровский (Одесская обл.)

10

Гоффо — неуклюжий (итал.)

11

Нобили — дворяне, патрициат в средневековых итальнских городах-государствах.

12

Галата — генуэзская колония в Константинополе.

13

Копа — ныне Славянск-на-Кубани, Батияр — ныне Новороссийск.

14

Rifugio — убежище (итал.)

15

Чембало — ныне Балаклава.

16

Глава администрации в средневековых итальянских городах-государствах.

17

Тана — средневековый город в устье Дона, входил во владения Генуэзской республики.

18

Место в средневековой Кафе и других портовых городах, где суда сорок дней отстаивались перед прибытием в порт и разгрузкой.

19

Ликостомо — генуэзская фактория в устье Дуная (в районе нынешнего поселка Вилково).

20

Джинестра - средневековое селение в районе нынешней Одессы; до XIX века лиманы там были судоходными, сообщаясь с морем протоками.

21

Ахиллов бег — ныне Тендровская коса.

22

Жан де Мен. Роман о Розе.

23

Дольмены — «каменные ящики» — древние ритуальные сооружения из больших камней или плит.

24

Портоланы — средневековые рукописные лоции (буквальный перевод — «описание гаваней»).

25

Госпитальеры (иоанниты) — духовно-рыцарский орден, основанный участниками Первого крестового похода.

26

Ф. Петрарка. Сонет 169 (перевод Евг. Солоновича).

27

Из «Любовных элегий» Овидия. Перевод С. Шервинского.

28

Дожинки: в старину — окончание жатвы.

29

29 августа (16 августа по старому стилю).

30

Добруджа — историческая область в Европе, располагавшаяся между нижним течением Дуная и побережьем Черного моря (на востоке современных Румынии и Болгарии).

31

Из «Скорбных элегий» Овидия. Перевод С. Ошерова.

Content

Корсары Таврики
Александра Девиль

Часть первая Марина и Донато

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая Примавера

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья Аврелия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Послесловие

Примечания