Затейники

I. ПЕРВАЯ НЕУДАЧА

Поднимая босыми, отчаянно загорелыми и основательно грязными ногами клубы пыли и покусывая крепкими зубами сорванную по дороге веточку, Петька медленно брел по залитой солнцем, вымершей деревенской улице.

На щеках сквозь загар проступали ярко-красные пятна, и таким же цветом пылали слегка оттопыренные уши.

Пыль, которую Петька „на зло врагам“ старался взбить как можно выше, садилась на длинные полосатые брюки, украшенные снизу бахромой, серым слоем покрывала лицо и забивалась в размокшие от жары волосы.

Петька с ожесточением топал ногами, яростно грыз зеленую веточку, а сердце его продолжало колотиться после только что перенесенной взбучки.

Правда, боль была не велика, но велика была обида, и эта обида занозой вошла в сердце.

Вылетев пулей из избы, он забыл шапку и теперь подставлял открытую голову палящим лучам солнца.

Веточка становилась все меньше и меньше, и наконец Петька со злостью рванул ее изо рта и кинул на землю.

Пройдя несколько шагов, он остановился перед невысоким плетнем, около которого стояла черная коза, старавшаяся, высоко задрав голову, урвать наименее высохшие прутья.

Петька толкнул калитку и только приготовился перешагнуть через свиную загородку, как из избы, стоявшей посередине двора, послышался пронзительный крик.

Петька, поднявший было вторую ногу, так и замер, болтая ею в воздухе.

За первым криком раздался второй, еще более пронзительный, и во двор вылетел мальчишка немногим меньше Петьки, но крепче его и шире в плечах.

Вслед за ним на пороге показалась женщина в подоткнутой юбке и сползающем с растрепанных волос платке. Одной рукой она размахивала каким-то красным платком, другая рука, вооруженная кочергой, грозила мальчику.

Петька, еще не совсем оправившийся от только что перенесенной взбучки, решил лучше не показываться сейчас на глаза Митькиной матери. Он спрятался за плетнем и, приладив глаз к одному из просветов между ветвями, стал наблюдать за быстро развертывающимся ходом военных действий.

Неприятель, вооруженный железным орудием, грозно наступал.

Митька не без храбрости кричал:

— Отдай! Слышь, мама, отдай!

Мать сделала шаг вперед. Кочерга грозно устремилась на Митьку.

— Не отдам, накажи меня бог!

Митька не сдавал позиции.

— Отдай!

Митькина мать сделала еще несколько шагов вперед, и сын, устрашенный подозрительной близостью кочерги, отступил к плетню.

Неприятель, очевидно, понявший тонкий план противника, направился к калитке.

— Погоди, дядька придет. Он тебе покажет. Он тебе пропишет.

Должно быть, дядина „прописка“ была куда страшнее материной кочерги, потому что Митька весь как-то съежился и стал подаваться к плетню.

— Куда? — грозно сказала мать. — Я тебе…

Но Митька, ни на минуту не терявший из виду позиции своего преследователя, схватился руками за колючую верхушку плетня и в один миг был на улице.

— Петька!

— Я.

— Рысью!

Две пары ног, не уступая в скорости доброй лошади, затопали по пыли. Сонные, разморенные жарой собаки лениво поднимали головы, и из их горла вырывался хриплый лай.

Какая-то женщина, переваливаясь, как утка, шла впереди, неся ведра, полные холодной колодезной воды. Услышав топот, она вздрогнула, и ведра заколыхались, расплескивая воду.

Вдогонку мальчикам понеслись ругательства.

Первым остановился Петька. Митька, пробежав еще несколько шагов, тоже остановился, увидев, что рядом никого нет. Он вернулся, и оба уселись на бревнах, запыхавшиеся и красные.

Рукавами рубашек они долго вытирали пот, все время проступавший на лице, и в результате их лица стали походить на куски полосатой материи. Пыль, смешиваясь с потом, не только не стиралась, но еще глубже въедалась в разгоряченную кожу.

Затем оба как-то разом глянули друг на друга.

Вначале заулыбались при виде узоров на лицах, но смех быстро угас.

— Э-э! — удивленно протянул Петька, уставившись на Митькину шею: — где твой?

— Сорвала. Мамка сорвала. Чуть с шеей не оторвала. А твой?

— И у меня не чище, — уныло сказал Петька. — Повесил я его на ночь на гвоздь.. Утром отец увидел, сорвал и… уж он хлестал, хлестал меня!

— Этим не больно.

— Не больно! Отца знаешь? У него в руке и соломинка дубиной станет. Силища!

— Э-эх! — вздохнул Митька.

— Ф-фу! — отозвался Петька, снова принимаясь вытирать пот.

— Как же теперь нам быть-то?

— Беда!

— Пускать не станут.

— Куда там! Теперь только по ночам убежишь. Да еще когда как.

— Дрянь дело.

— Гайка.

Митька старательно посыпал ногу пылью, стараясь зарыть ее до щиколотки.

— А с чего у тебя дело вышло?

— Да ни с чего особенного. Пришел отец вчера выпивши, сегодня голова трещит; опохмеляться надо, а нету. Встал собака собакой, ну и на меня…

— И у меня ни с чего. Сказал я мамке, что штаны надо покороче сделать, как у тех, ну, она и задала мне перцу. Сказала, что тряпку мою в печке сожгет, и чтоб не смел доставать другую.

— Увидит…

— Забьет, коли увидит. Я уж не знаю…

— А меня так и подавно прикончит, батька-то мой. Рука у него тяжелая, у-ух! — и Петька передернул плечами.

— А тут еще дядьку нелегкая принесла. Мамка-то ничего, а дядька…

— Дядька это действительно… это крепче.

— То-то, что крепче. Сегодня домой только к ночи приду. Авось его чертяка унесет.

Петька поднял опущенную голову и стал разглядывать узоры на Митькином лице.

— Эк тебя, разукрасило! Чисто ситец, что в кооперативе висит.

— А ты, думаешь, красивей?

Оба рассмеялись, и Митька лег на бревно животом вниз, но скоро вскочил.

— А все ж, — весело сказал он, — сказали нам, чтоб носов не вешать, ежели что. Значит и не надо вешать.

— Когда они уходят?

— Говорили, не то завтра, не то еще два дня простоят.

— Сходим к ним, а?

— Попробуй теперь, сходи.

— А ночью?

— Разве что ночью. Только они спят. Будить их, что ли?

— Ничего.. Ребята свойские. Сходим?

— Ну, что ж.

— Как все спать полягут, приходи к околице.

— К дубу, что ли?

— Ага!

— Надо, чтоб к утру поспеть.

— Поспеем. Чего там. Ночью по холодку живо допрыгаем.

*

Ночь. На темносинем, почти черном небе блестели крупные звезды. Легкий ветерок шелестит верхушками деревьев. Глухо перекликаются собаки. Изредка крикнет во сне петух. Деревня спит крепким сном усталого от дневной работы человека.

Во двор, освещенный луной, вслед за скрипом двери проскальзывает маленькая фигурка. Белая рубашка ярким пятном выделяется на темном фоне крыльца и пропадает в длинных тенях, отбрасываемых деревьями. Маленькая фигурка осторожно открывает калитку и, озираясь, так же осторожно прикрывает ее.

Окна изб, освещенные луной, как будто глядят на улицу. Темные, не освещенные — притаились и ждут.

Вот и околица. От нее надо подняться на горку, перейти по выгнутому шаткому мостику небольшую, высохшую от жары речушку. Два дуба, стоящие по обеим сторонам моста, начинают собой цепь таких же дубов, тянущуюся около версты.

От дуба отделяется другая маленькая фигурка, прислушивается и, заложив два пальца в рот, свистит.

Такой же свист несется со стороны моста, и Петька подбегает к другу.

Пошли по узенькой дорожке между крупными, выпирающими из земли корнями деревьев.

— Смотри ты, никак что-то бежит, белое какое… — И Петька, остановившись, стал вглядываться в просвет между дубами.

— Душа человечья, — дрогнувшим голосом сказал Митька.

Петька, ничего не ответив, продолжал вглядываться.

— Эх! — досадливо сказал он через несколько секунд: — дурачье-старье болтает, а ты уши развешиваешь.

— А что ж оно было?

— Оно, оно! Мироновская сука, вот тебе и оно! Она белая да большая, а тут лунища засвечивает, вот и показалось. Чепуха это.

— Да, а что я от деда слыхал, когда еще маленьким был. Хочешь послушать?

— Говори, — милостиво согласился Петька: — только много не бреши, а то я брехни не люблю.

— Рассказывал дед, что, когда был он молодым парнем, привиделась ему русалка.

— Врет.

— А ты погоди, дай досказать. Пошел он рыбу ловить на прудок-то, знаешь, где теперь чистое место. А тогда прудок был что надо. И рыбы гибель. Ну, вот, сидел он, сидел, ловится хорошо, и засиделся до-темна. Только собрался домой, слышит — застонало где-то. Жа-алобно так. Потом еще. Потом ближе. Потом вода зашевелилась. Глядит, — сердце в нем захолонуло, — из воды лицо лезет. Белое, белое. И с глазами. И все — как у человека. Испугался дед, глаза на лоб полезли, а тут будто что-то в спину — толк, и дед кубарем да в пруд. Катится с пригорка, а сам думает: конец мне, конец!

— Ну, и что? — Петька, видимо, был заинтересован, и вопрос как-то сам нечаянно сорвался с языка.

— А ничего. Как попал в холодную воду, так все и пропало, что померещилось. Вылез из воды и домой как жеребец побежал, всю рыбу бросил, сколько было.

— А потом?

— Заикался дед после того с месяц. А потом прошло.

— А я так думаю, что засиделся твой дед запоздно, разморило его, задремал он на пригорке. Ну, и приснилось ему.

— А что в пруд свалился, так тоже приснилось? — обидчиво сказал Митька. — А что мокрый домой пошел, так тоже?..

— Да погоди ты. Что за дедову брехню обижаешься? Я тебе и дальше все расскажу не хуже деда. Заснул он, а удочка в руке. Ну, рыба дернула, дед твой и свалился. И выкупался за милую душу.

Митьке было обидно расстаться со сказкой, которую он слышал от деда в детстве, а все же Петькины слова звучали довольно убедительно. И в самом деле, сколько вот они по прудам да по рекам ни шляются ночами, ничего такого не видели. И нигде не видели. А все ж… дедовские россказни так глубоко въелись в Митькину голову, что…

— Кто его знает, может, и есть, — сказал он приглушенным голосом.

— Чепуха! — авторитетно заявил Петька. — Помнишь, тогда у костра высокий такой в очках говорил, что бога нет и не было. И как земля произошла и как человек. Все растолковал. А ежели бога нет, то и чертей нет. Что ему, чорту, без бога делать? Нечего.

— А все ж страшно иногда бывает.

— Бывает, — согласился Петька: — только я думаю, поучиться надо, книг почитать разных — тогда вся дурь из головы выйдет.

— Поучишься тут, когда в школу пускать не хотят!

Где-то словно бы над головой закричала птица. В темной шапке листьев что-то шевельнулось, прохлопали крылья.

Деревья кончились. Дорога сворачивала в поля.

— Ну, теперь скоро и придем, — сказал Митька.

— Ходить хорошо так по холодку, — ответил Петька. — Сто бы верст прошел.

II. ИСТОРИЯ С КОРМУШКОЙ

Курносый Митькин нос с веснушками, выстроившимися словно для боя на самом его кончике, был устремлен в тоненькую книжку, лежавшую на коленях. На лбу крупными каплями проступал пот.

— „Кор-кор-кор-му-му-му-шки, — читал Митька, водя пальцем по строкам. — Вы-вы-со-та для мел-мелких“… Ах, ты, язви их, как складно все расписано.

Солнце сквозь крохотное окошко запускало в сарай неширокую полосу света, в которой кувыркались заметные глазу пылинки.

Митька, устроившись на небольшой горке сена и положив книгу себе на колени, читал медленно, разбирая каждую строчку и удивляясь тому, что там написано.

Шум шагов, раздавшийся за дверью сарая, заставил его вскочить. Он захлопнул книжку и, оглянувшись, быстро запихал ее в сено. Потом вскарабкался наверх, разлегся, разбросал ноги и закрыл глаза.

„Авось спящего не тронет“, — подумал он.

Мать подошла к другой копне сена, взяла лежавшие рядом вилы и сняла несколько пучков. Забрав все это в подол, она прошла мимо сына, проворчав:

— Спишь, нехристь! Вот ужо проснешься…

Митька, почуяв угрозу в ее словах, твердо решил, что раньше вечера он из сарая не выйдет.

Он и вправду начал было засыпать, как вдруг чьи-то шаги снова заставили его открыть глаза.

В сарай вошел Петька.

Митька сел, протирая отяжелевшие веки.

— Ты как сюда? А мамка?

— Мамка твоя тарабанит у колодца.

— Э! Так она до вечера там простоит.

— Ну, что, прочитал?

— Прочитал, да мало толку. Всего не упомнишь.

— А насчет чего прочитал?

— Насчет коров. Кормушки как делать им.

— Ну? Давай, я прочитаю.

Митька вынул книжку из сена.

— Где это? Еще не найду.

— А ты смотри, где корова нарисована, там и написано про все.

— Вон она.

— Ого, какая толстая да бокастая. У нас таких не водится.

— Заведутся!

Петька покрутил головой и, усевшись рядом с Митькой, разложил книгу у себя на коленях.

— Та-ак, — сказал он, пошептав что-то про себя. — Складно написано.

— Да ты что про себя бубнишь, — взъерошился Митька: — ты наслух читай. Не для тебя одного книга.

— Дак ты читал.

— Ну и что? А теперь послухать хочу. Рази с одного разу упомнишь.

Петька ткнул палец в строку и приготовился было читать, как вдруг Митька дернул его за волосы.

— Стой! Погодь! Никак мамка прется. И впрямь она. Ползи наверх.

Он бросился к деревянной загородке, за которой стоял высокий стог сена, и, перешагнув через нее, ухватился руками за колючие охлопья.

Оба, как кошки, вскарабкались наверх и зарылись в глубину.

— Митька, чорт. Будет дрыхать-то! Протирай зенки… э… э… Да где ж это он? Митька! Спрятался, дуропляс. Знаю я, где ты. Слазь говорю, а то худо будет.

Она подошла к стогу и уперлась обеими руками в него, как будто от ее усилий сено должно было развалится.

— Ну-у! Слазь, а то…

Она не успела договорить, потому что какие-то два клубка стремглав скатились вниз справа и слева от нее. Руки ее, протянутые для того, чтобы ухватить две всклокоченные головы, зарылись по локоть в колючее сено. А лицо последовало за руками.

Пока она ругалась, освобождаясь от нависшего сена, мальчики выбежали из сарая. Митька, зная, что ему все равно порки не избежать, плотно прикрыл широкие двери и задвинул железную щеколду.

Из сарая послышалась яростная брань, потом кулаки матери забарабанили по доскам.

— Отопри, гад!

— Скажи, что бить не будешь.

— Дух из тебя вышибу!

— Не отопру!

— Отопри, худо будет!

— Побожись, что не прибьешь.

В сарае стало тихо. Потом снова град ударов обрушился на гудящие доски.

— Отопри, ну!..

— Побожись.

— Ах, ты, стервец!.. ну… не прибью.

— Ей-богу?

— Ей-богу.

Митька подмигнул Петьке и отбежал к калитке. Петька отодвинул скобу.

Должно быть, Пелагея божилась на ветер, потому что вылетела она вооруженная вилами и помчалась на Митьку.

Митька, не дожидаясь, шмыгнул на улицу. Пока она ругалась у калитки, Петька где-то сбоку перемахнул через плетень и присоединился к другу.

*

В середине ночи, забравшись в сарай, где лежали инструменты Петькиного отца, мальчики засветили раздобытый с большими трудами огарок свечки.

Петька забрался в угол, где были свалены доски и бревна, долго копался там и, найдя наконец небольшую, но толстую доску, притащил ее на середину.

Митька взял пилу, заблестевшую разноцветными огоньками, и, приспособившись, хотел было начать пилить.

— Постой-ка! — закричал Петька.

— Ну, чего кричишь? Побудишь всех.

— Вымерять-то надо? Книга с тобой?

— А как же.

Митька запустил руку за рубашку и вы тащил оттуда книжку.

— Поглядим еще раз.

— Опять корову ищи.

— Вот, нашел. „Кор-кор-кор-му-шка для мел-мел-ких“. А что это — мелких?

— Маленьких, должно.

— А у нас маленькая?

— Как коза.

— Ну, значит, для ей. „Вы-вы-со-та пол-ар-ши-на“. Мерь поларшина.

Петька вынул из полочки желтый складной аршин.

— Ну, вот, докуда будет. Тут и пили.

Митька поддернул рукава.

— Эх, мы, да ну…

Пила запела тоненькую жалобную песню.

Единственное окошечко казалось черным, провалившимся пятном, и только пыль да паутина кое-где лежали тоненьким сероватым слоем.

Огарок потрескивал и шипел. Крупные капли стеарина катились по свечному стволу и застывали круглыми лепешками.

Петька придерживал доску, а Митька с ожесточением пилил.

— Готово, — сказал он наконец и нажал на доску.

Кусок доски грохнулся на пол, подымая; пыль.

— Что дальше?

Петька взялся за книжку.

*

Отец и мать Петьки и маленькая сестренка спали крепким сном. И во сне вздрагивала Петькина мать, когда необычные для ночи звуки, издаваемые пилой или молотком, доносились в избу.

Вероятно, ей снилась большая круторогая корова, дающая много молока, потому что и днем все мысли ее были около Маньки, купленной недавно на последние гроши.

Семья Потаповых только с прошлого урожайного года стала оправляться от страшной нужды. Эта нужда пришла, когда забрали в царскую войну Потапова в армию, эта нужда не оставляла их, когда он вернулся. И, несмотря на то, что Потапов на работу не был ленив, дотянулась до прошлого года. И только первый урожай понемногу стал поднимать их на ноги.

Потапов работать не ленился. Но беда была в том, что любил он угоститься и приятелей угостить рюмочкой-другой. И тогда, вспоминая все вынесенные на своем веку обиды, становился мрачнее тучи, буянил и частенько колачивал своего Петьку.

Тогда же он отбирал у сына сапоги, если это было зимой, и книжки, если летом, и строго-настрого заказывал ему ходить в школу.

Петька начинал слоняться по избе, повеся нос, и с тоской поглядывал в окно на улицу, по которой один за другим тянулись в школу ребятишки.

И хотя отца не было дома, Петька не решался ослушаться, а мать, гремя горшками и ухватами, только тяжело вздыхала, возясь у печки.

Когда хмель проходил, Потапов звал сына, отдавал ему сапоги и книжки и крепким толчком выбрасывал из избы.

— Иди, куда хошь!

Вот потому-то Петькина учеба шла скоком-боком, и за год он только-только научился читать, да и то не очень складно.

Это сблизило его с Митькой. У того была только мать, работавшая на пять ртов: свой, Митькин и трех девчонок мал-мала-меньше.

И Митькина мать не со зла и не спьяна, а просто потому, что ей тяжело было управляться, заставляла Митьку работать как большого мужика. А школа?.. О школе и пикнуть нельзя было.

Но Митька учиться хотел. Он урывал свободную минутку и, в особенности зимой, когда работы становилось поменьше, бегал к Петьке и перенимал у того те крохи знания, которые Петька с трудом урывал в школе.

Таким образом он научился читать, но чтение его было еще хуже, чем Петькино.

То, что один учился через в пень колоду, а другой и вовсе не ходил в школу, отделяло их от остальных мальчиков, которые не упускали случая похвалиться своей ученостью.

*

Таинственная работа была окончена, когда окна уже посерели от рассвета, да и свечка как раз к тому времени догорела до конца.

Мальчики долго глядели на работу своих рук, обходили ее со всех сторон, похлопывали по свеже выструганным доскам.

— Вышло ладно… — начал Митька.

— А будет складно, — в тон ему пропел Петька.

— Когда приспосабливать будем ?

— А завтра ночью.

— Ну, мне бежать надо, — сказал Митька: — а то неравно на мамку нарвусь.

— Беги, только чтоб без обману. Как сказано завтра, так чтоб и было.

— Нешто я тебя когда обманывал? — обиделся Митька.

— Ну-ну, я так, к слову. Что ты, словно спичка, — пфырк, пфырк…

Эх, да у соседа дело было.

Эх, да мне головку проломило…

тихонько запел Митька, направляясь к двери.

— Ну, ты, оголтелый, — подскочил к нему Петька: — побудишь всех.

— А когда хорошо мне!

— Иди уж. С тобой беды не оберешься.

Митька выбрался на двор, ловко перемахнул через плетень и подскакивая пошел по сонной улице.

*

Му-у! Му-у-у! Мму-у-у-у!

Протяжное, стонущее мычание коровы всполошило не только Петькин двор, но и тех, кто проходил по улице, и даже тех, кто еще не выходил из изб.

У плетня выросли удивленные бородатые лица. Бабьи платочки, как грибы, торчали длинным пестрым рядом.

— Ай беда какая случилась?

— Что там за беда?

— Словно бы телится.

— Тоже ляпнула!

— Умирает корова-то?

— А прах ее знает.

— Пойдем, бабоньки, смотреть.

— Ой, матушки, как орет.

— Словно б режут.

— Пойдем, а, Петровна?

Высокий мужик, с серебряными блестками в черной бороде, сурово прикрикнул:

— Цыть, шалавые! На чужое горе как мухи на мед. Неча вам там смотреть.

Бабы испуганно покосились на него и на минуту закрыли рты.

— Вон Семенна бегит.

Петькина мать, как девчонка, бежала с огородов, где работала с раннего утра. Волосы ее растрепались, а платок сбился на затылок и держался только одними завязками.

Из сарая бежал Потапов, бросив распряженную лошадь. Та постояла немного, потом, почувствовав свободу, медленно и задумчиво пошла к яблоне и, приподняв морду, принялась жевать нижние ветки.

Помещение, где находилась корова, было темное, грязное, насквозь пропахшее навозом.

Широко распахнутые двери позволяли видеть всем любопытным Петьку, который стоял, растопыря выпачканные навозом ноги, и с ужасом глядел на корову. Потом Митьку, упиравшегося ногами в скользкий пол и изо всех сил тянущего корову за хвост, и, наконец, виновницу переполоха, худую с провалившимися боками рыжую корову Маньку, морда которой вместе с рогами застряла в каком-то диковинном сооружении из досок и бревен.

Она крутила мордой во все стороны, жалобно мычала, но круто загнутые рога застряли между верхней и боковыми перекладинами.

Как ухитрилась она просунуть голову в узкую кормушку, было непонятно ни для Петькиного отца, ни для Петькиной матери, ни для самих ребят, уверенных в том, что сработали они кормушку по всем тем правилам, которые вычитали в книжке.

— Эт-то что? — грозно накинулся отец на Петьку. — Это твои дела!

Петька, онемевший от страха, открыл рот.

— Я мы…

— Я те покажу — я, мы! Отвечай. Твоих рук дело ?

— Ах, пакостник, пакостник! — закричала Петькина мать.

— Молчи, Семенна. Отвечай, ну!

Петька снова открыл рот.

— Я… мы… кор-кор-мушку но… но… вую…

Митька выпустил коровий хвост и дернул Петьку за рубаху.

— Молчи за книжку, — прошипел он: — отберут.

Петька, приготовившийся было говорить дальше, вдруг осекся.

— Кормушку! — зарычал отец. — Я тебе дам кормушку!

— Испоганить корову хотел, — всхлипнула мать. — И в кого это ты уродился, змееныш эдакий?

У дверей понемногу собиралась толпа любопытных.

— Тащи молоток да клещи! — приказал отец.

Петька вылетел пулей и, расталкивая толпу, понесся к сараю.

Отец вытащил гвозди, выбил доски, и Манька, испустив тяжелый, похожий на свист ветра вздох, принялась с аппетитом жевать сено.

— Ну-у. А ты… пшел за мной, — грозно сказал Потапов. — Уж я тебе покажу, как баловать.

Он взял Петьку за ухо и провел его сквозь строй любопытных.

Марья закрыла дверь и, вытирая слезы на взволнованном и покрасневшем лице, отвечала на расспросы баб.

Бабы разахались. Но высокий чернобородый снова цыкнул на них:

— Цыц, дуры! Чего раскудахтались? Он, может, хотел сделать как лучше. Говорил нам заезжий ветринар, чтоб такие кормушки делать. У меня так оно и сделано.

Марья удивленно взглянула на него.

— И не за что его бить, — продолжал чернобородый: — расспросить его надо — как и что. Ты б мужику своему сказала.

— Ребята у нас ноне пошли, — сказала одна из баб: — до всего доходчивы.

— Ему скажешь, — махнула рукой Марья. — Он послушает, как же.

После слов чернобородого, хозяйственного и дельного мужика, которого уважала вся деревня, настроение резко изменилось в пользу Петьки.

— Может, и хорошо надумал Петька сделать, — говорила сама себе Марья, направляясь к избе: — только получит он за это… Ох, как получит!

III. СВИНАЯ БАНЯ

Митькина мать в воскресенье, надев свою лучшую юбку и платочек в больших красных цветах, ушла к соседке, наказав Митьке хорошенько смотреть за сестрами.

Митька, усадив всю тройку на дворе, там, где было больше травы, пошел к плетню и стал выглядывать Петьку.

Проходившие мимо мальчишки звали его поиграть в городки, но он только отмахивался: не до вас, мол, дела есть.

Петька не заставил себя долго ждать. Чисто вымытый и принаряженный, он показался из-за угла.

Не обращая внимания на копошившихся в траве девчонок, оба мальчика прошли в избу, вынесли оттуда корыто и наполнили его водой.

Потом Петька вынул из-за пазухи две лошадиные скребницы, а Митька притащил из сеней лопату.

Засучив штаны, они прошли в хлев, где в куче навоза блаженно развалилась черная, вся облепленная застывшими корочками грязи свинья и рядом с ней четверо поросят. У тех розовая кожа местами проглядывала сквозь грязные пласты.

Петька, упершись руками и ногами в грузную тушу, попытался сдвинуть ее с места.

Свинья угрожающе захрюкала, приподняла морду, пошевелила розовым пятачком и снова разлеглась в навозе.

— Придется из-под нее выгребать, — сказал Митька. — Там у забора еще одна лопата. Да захвати ведро.

Петька принес ведро и лопату, и оба принялись выгребать из-под свиньи навозную кучу.

Куски навоза и вонючая жидкость летели во все стороны и покрывали воскресные рубашки и чистые лица мальчиков.

Свинья подняла отчаянный крик, а когда лопаты бесцеремонно заерзали об ее бока, встала и переваливаясь пошла из хлева. Поросята, повизгивая, побежали за ней, стараясь не отставать от ее теплых боков.

Свинья подошла к яблоне, потыкала мордой в землю и, найдя что-то подходящее, с треском разгрызла его. Потом разлеглась под деревом, а поросята, как подушечки, поместились между ее ногами.

Ведро наполнялось быстро. Мальчики относили его к огороду и там сваливали навоз в одну большую кучу.

Кое-как хлев был вычищен, но лица мальчиков, их платья и волосы были покрыты грязью.

Надо было спешить и, посмеявшись над своим видом, они принялись за самое главное.

Петька отважно подошел к свинье и, вытащив одного поросенка, отнес его к корыту.

Митька взял скребницу. Поросенок, коснувшись холодной воды, отчаянно завизжал, а свинья, угрожающе хрюкнув, встала и подошла к корыту.

Петька держал поросенка за все четыре копытца, а Митька возил мокрой скребницей по его телу.

Поросенок визжал так, как будто его резали, свинья хрюкала и толкалась мордой о корыто и о Петькины ноги.

Девчонки, увлеченные происходившим, сначала храбро подошли к мальчикам, но затем, испугавшись, отчаянно заревели.

Наконец поросенок был вымыт. Розовый, чистенький, он бегал по двору, все время отряхиваясь, и тоненько, жалобно повизгивал.

Остальные поросята тоже подверглись мойке, но когда дело дошло до самой мамаши, она решительно запротестовала.

С хрюканьем, переходившим в какой-то вой, она бегала по двору, задрав толстенький и коротенький хвостик, и пыталась спастись от угрожавшего ей позора.

Митька несся за ней, потрясая скребницей, а Петька широко расставлял ноги.

Митька уже загонял ее в угол, но, полная дикого ужаса, она прорвалась под ноги Петьки, сбросила его на землю и понеслась к калитке.

Как резвая молодая козочка она перенеслась через загородку и помчалась по улице.

Растерянные чумазые лица глянули друг на друга округлившимися от ужаса глазами.

*

Свинью пришлось проискать до вечера. Ее нашли в какой-то яме возле реки, где она забилась в самый угол и лежала там, тяжело дыша. Ее бока вздувались и опадали, как кузнечные меха.

Митька накинул ей на шею веревку. Провозясь больше часу, мальчики вытащили животное из ямы и потащили на веревке, останавливаясь на каждом шагу и закрепляя завоеванную позицию.

Митьке влетело здорово.

IV. ПЕТЬКИНО ГОРЕ

Осенние дни не заставили себя долго ждать. Пришли ветры, холодные и резкие, нагнали тяжелые свинцовые облака. Полили дожди, мелкие, нудные, бесконечные дожди. С раннего утра и до позднего вечера серой стеной шли они, сбивая желтеющие листья и разливаясь широкими мутными потоками по немощеным улицам.

В школе начались занятия. Петька снова вступил в трудную борьбу с отцом за право аккуратно посещать школу.

Хозяйство Потаповых немного улучшилось, и отец, находясь в хорошем настроении, в первое время ничего не говорил против школы.

Петька, довольный, ходил в школу каждый день и старался подогнать других учеников.

Вечерами к нему, шлепая по размытым улицам, приходил Митька и, усаживаясь за стол, выводил неуверенной рукой свои каракули.

Петька уже вот-вот догонял ребят, но вдруг у Потаповых заболела лошадь, и Потапов сразу помрачнел.

Он отодрал Петьку за уши, запрятал его книги и тетради и строго-настрого запретил ему ходить в школу.

Петька, решив, что это дело двух-трех дней, терпеливо ждал, когда отец переложит гнев на милость. Но отец становился все мрачнее, и школьная скамья напрасно ждала Петьку.

Петька приуныл не на шутку.

Как раз к этому времени один из деревенских комсомольцев передал ему пакет, в котором Петька нашел письмо и несколько книг. К счастью, ни отца ни матери не было дома, а шестилетняя сестренка была занята своей тряпичной куклой.

Петька запрятал свои сокровища в сарай и с нетерпением стал поджидать Митьку.

Митька, заваленный работой, не показывался два дня, а на третий день Петька, не вытерпев и решив плюнуть на угрозы отца, пошел к приятелю.

Еще издали он услыхал тюканье топора, а подойдя ближе, увидел Митьку, заносящего над головой топор, воткнутый в корявый обрубок.

— Здорово!

— Здорово!

— Ты што не приходил?

— Делов много.

— Прислали, слышь.

— Ну-у?

— Да, и книг и письмо.

Митька не переставал тюкать топором.

— Принес?

— А то как же.

— Знаешь што? Я буду рубить, а ты читай. Мамка услышит, что работаю, и не выйдет.

Под размеренные удары топора и треск раскалывающихся дров Петька читал письмо:

„Теперь расскажите нам, как ваши дела, ребята? Сделали ли вы что-нибудь по хозяйству? Читаете ли вы книжки, которые мы вам дали? Летом мы, наверно, снова приедем в ваши места“.

— Это здорово!

Петька продолжал:

„Как дела со школой? Мы очень боимся, что вы еще-плохо читаете и потому не можете как следует разобрать то, что написано в книжках“.

— Как будто знают, черти, что мы тут наворотили!

„Старайтесь уговориться с родителями, чтобы пускали в школу. Надо хорошо читать, писать и считать для вашей работы“.

— И считать, да. А то вон мы просчитались и кормушку всю испоганили.

„До свиданья, ребята. Пишите нам, как ваши дела. Мы будем очень рады получить от вас письмо. Пионеры отряда имени Калинина“.

— Таки-то дела, — вздохнул Петька, пряча письмо. — Надо им написать.

— Смеяться, поди, над нами будут.

— Они не такие.

— Такие, другие, а все одно будут.

— Ми-итька!

— Мамка кричит. Приходи завтра, книжки почитаем. Завтра мамка уйдет.

— Ладно.

Петька ушел, а Митька, взвалив на плечи охапку дров, перевязанную веревкой, пошел в избу.

*

Письмо взбудоражило ребят. Им снова захотелось приняться за какое-нибудь дело, но подходила зима, а какие могут быть дела в зимнее время.

— Надо к весне что-либо смастерить, — говорил Митька, шагая по примерзшей земле: — только такое сделать, чтоб наверняка. И чтоб больше не драли.

— Поучиться б эту зиму как следовает, — затянул свое Петька: — а то прямо перед ребятишками стыдно. Дразнют, как на улицу выйду. Ни тебе поиграть с ними, ни подраться. А вчера, знаешь, Сережка Панфилов что ляпнул?

— Ну?

— Ты, говорит, в пионеры записался, я, говорит, знаю. Красный галстук у тебя есть, да только отец-то твой этим галстуком тебя отмочалил.

— Вот дьявол! Откуда ж?

— А лих его знает. Должно, мамка соседке сказала, та другой, а там и пошло. А дальше он так говорит: ты, говорит, пионер, так показуй другим пример. А ты вон неучем ходишь. Читаешь, как коза — мэ-мэ-мэ…

— И при всех? — ужаснулся Митька.

— Не было никого при этим разговоре. Я ему сказал: будешь, говорю, звонить — я те в уши такого трезвону напущу. Помалкивай, пока цел.

— Ну, а он?..

— Маленько испугался, только рази он смолчит? Рази стерпит?

— Проходу ребята не дадут.

— Да, тогда уж нос подальше.

— И что это за беда такая! — после долгого молчания начал Петька. — Кажись, отец у меня ничего, мужик хозяйственный, работяга, понимает, что к чему, а вот в этим месте уперся как бык и ни тпру ни ну. Как что, так сейчас сапоги на печь, книги под лавку, сиди, говорит, и молчи. И что ему эта школа далась?

— А знаешь, какая моя думка об этим? Стыдно ему, что сам он малограмотный, — сказал Митька. — Завистно ему, что сын больше его знать будет, ну он и кобенится.

— А что ж. Похоже на правду. Только пользы он своей не знает. Коли ему поздно учиться, так мне в самую пору. Вырасту — помощником буду. Где что по хозяйству получше сделать — я книгу почитал — и ладно.

— Понимать-то он понимает, да влезло ему в башку полено и торчит.

— Однако надо книжки почитать, что прислали. Время-то не ждет.

*

Зима в этом году была суровой и долгой. Снег лежал толстым слоем, обещая хороший урожай, но морозы крепчали с каждым днем.

И как на зло, когда в школе занятия на время из-за морозов прекратились, Петькин отец смилостивился над сыном.

Как-то вечером, лежа на печке в теплой избе, он подозвал к себе Петьку и, гладя его по голове, сказал:

— Ну, будет тебе дураком сидеть. Отправляйсь в школу. Учись. Да чтоб хорошо выучился, гляди мне.

Петька высвободился из-под отцовской руки и, хмуро глядя на его с лета сохранившее загар лицо, пробурчал:

— Надо было раньше.

— А раньше я что — тебя за хвост держал?

— А то не держал?

— И все ты врешь!

Отец, видимо, ругаться не собирался, и Петька осмелел.

— Я-то не вру, а вот ты врешь.

— Ишь ты какой! А что ж я вру?

— Да то, что ты меня в школу сколько разов не пускал. То говорил — иди, то — не ходи. Я и мотался туда-сюда. И не выучился ничему.

— Ну, не выучился. Небось, лучше меня читаешь.

— Велика штука! Ты-то важный читатель какой выискался. Хуже Митьки, даром что большой.

— А на что мне это? Без ученья прожил.

— А мог бы лучше.

— Ну? — отец приподнялся. — Расскажи-ка, расскажи, как лучше. Послушай, эй, Семенна, иди-ка сюда, послушай, как умник твой отца честит.

Марья Семеновна подошла к ним.

— Ну, говори, — сказал Потапов и, вынув из кармана кисет, стал закручивать толстую папиросу.

— Я и говорю, — совсем осмелел Петька: — кабы ты учился да читал, как надо, ты б хорошие книги почитать мог.

— Какие такие хорошие? Я что-то не видал таких?

— А вот какие, — и Петька метнулся в угол, где висела полочка с его книгами и тетрадями.

Оглянувшись на отца и увидев, что тот заинтересован, он порылся в книгах и вынул что-то, аккуратно завернутое в газету.

— Покажь, покажь!

Все еще не веря хорошему расположению отца, Петька нерешительно развернул газету и подал отцу книгу.

— На, читай.

Потапов, повертев в руках книгу, начал разглядывать крестьянина, нарисованного на обложке.

— Читай, — повторил Петька.

Потапов приблизил книгу к глазам.

— Чтой-то глаза болят.

— И все ты хвалился, что читать умеешь, — сказал Петька, приходя в задор. — А вот и не умеешь.

— Я-то? А ну, нажмем.

— У-у-хы-о-хо — ухо — ды-о-до — уход зы-а-за — уход за. — Ишь, как читаю! — Сы-о-со — кы-о-ко — ты-о-то — мы — сокотом. Уход за сокотом. Сокотом? Что это? А?

Петька не выдержал и прыснул. Заулыбалась и мать.

— Читатель, тоже! Не сокотом, а скотом. Уход за скотом. Тут все написано, как надо за скотиной ходить, как поить, как кормить, где ей стоять надо, помещение, значит, и какие кормы…

Петька испуганно посмотрел на отца и замолчал.

— Великое дело! — сказал Потапов, не заметив его смущения. — Будто мы не знаем, как за скотиной ходить. Семеновна, — обратился он к жене, — ты, что ль, не знаешь, как за Манькой ходить? А? — И к сыну: — Она у нас, брат, прохвесор по этим делам.

Потапов расхохотался, довольный своей шуткой, и долго раскаты его гулкого смеха заглушали свист метели, бившейся в запорошенные снегом стекла.

— Эх, ты, малец! Мне твоя книжка — тьфу! — сказал он, отдышавшись.

— Ужинать, что ль, будем? — спросила Марья Семеновна.

— Давай.

Потапов кряхтя слез с печки и, тяжело ступая ногами, замотанными в порыжевшие портянки, пошел к столу.

— Так-то, ученый. Иди, жрать садись.

Петька аккуратно завернул книгу в газету и снова положил ее на полочку под всеми книгами.

V. ТАРАКАНЬЯ СМЕРТЬ

Старая бабка Степанида, или, как ее прозывали в деревне, Тараканья Смерть, явилась раненько утром в Митькину избу.

— Здравствуй, Степанидушка, — встретила ее Митькина мать, — садись, чайку попей.

Тараканья Смерть пошарила взглядом по избе, отыскала угол с иконами и, перекрестившись несколько раз, ответила:

— Звала меня, Егоровна?

— Сама знаешь, без тебя ни одна изба не обходится.

— Что, много развелось?

— И не говори! С тысячу будет.

— Беда с ими! Погрызут все чисто.

— Прихожу это я раз под вечер, — заговорила Егоровна, наливая чай: — в хате темно. Зажгла огонь. Батюшки! И на столе черно, и на печи туча-тучей, и по кровати ходят. А на полу — тьма. Глянула в угол — иконы все черные. Ах, ты, думаю, нечисть поганая! Уж я давила-давила, била-била, — а их все не меньше.

Степанида покачала головой.

— Так, так, матушка. Без меня никак не выведешь. Они духу моего и то боятся. Как войду в избу, так и бегут, так и бегут.

— А вон гляди-ка, бабка, ползет, — ехидно заметил Митька, чинивший себе рубаху. — Должно, не очень боится.

— Цыц, нехристь. Не суй рыло, куда не велят! — закричала мать.

Степанида неодобрительно поглядела на Митьку.

— Я пойду, коли не нужна.

— Что ты, что ты, Степанидушка? — засуетилась Пелагея Егоровна. — Куда уходить? Уходить не надо. А ты сиди и молчи! — крикнула она сыну.

Митька с треском оборвал зубами нитку и аккуратно воткнул иголку в моток.

Степанида, напившись чаю, снова перекрестилась и, что-то бормоча, принялась шарить в своем грязном холщевом мешке.

Митька, заинтересовавшись, придвинулся ближе.

Бабка вынула из мешка огромный лапоть, совершенно черный от долгого употребления, и, поставив его на стол рядом с хлебом, спросила:

— Сколько душ у вас-то?

— Я, да он, да три девчонки, — ответила Пелагея Егоровна.

— Так… так… значит, одна душа мужеска пола, а четыре женска. Пятеро всего.

— Пятеро! — вздохнула Егоровна. — Ох, пятеро!

— За кажну душу по полтиннику, выходит… — бабка забормотала. — Выходит пять полтин. Клади сюда.

Она протянула через стол сморщенную маленькую руку.

— Что ты, что ты, Степанидушка, бога побойся! Откудова я достану два с полтиной. Сейчас, сама знаешь, какое время.

— Мамка, — вмешался Митька: — гони ее в шею. Я и без ее штук всех тараканов выморю.

— Слово такое знаешь? — ехидно прошамкала бабка, косясь на Митьку. — А ну, скажи, скажи. Я, старая, поучусь.

— Ну вас с вашими словами. Словом таракана не выморишь, его надо лекарством морить.

— Лекарством? — бабка захохотала, широко открыв свой беззубый рот. — Ох, уморил! Лекарством. Да что ты его лечить собрался аль травить?

— Митька! — вмешалась Егоровна: — сколько тебе говорить? Скинь, Степанидушка, сделай божецкую милость.

— Не скину. Моя цена верная. Сколько душ — столько тараканов; сколько тараканов — столько полтинников. Во!

— Да ведь нету у меня.

— А нету, так зачем звала? Годов моих старых не пожалела. Пойду я, бог с тобой.

— Хоть полтинничек спусти, — взмолилась Егоровна.

— И не проси…

— Последние отдавать надо ведь…

— Мамка, — снова не выдержал Митька: — брось ты это. Лучше деньги на семена стратим. И ничего она не сделает.

— Я-то не сделаю! — вскипятилась бабка, и слюна забрызгала из ее рта.

— Митька! — закричала Егоровна: — ремня не хочешь?!

Митька примолк, а бабка Степанида подошла к печке и, пошарив там, вынула большого черного таракана.

— Куды они все позапропастились? — сказала она. — Надоть еще четыре.

— Девчонки, — обратилась Егоровна к трем белоголовым дочкам, жавшимся в углу: — ищите тараканов.

С радостным визгом бросились девочки к печке, к углам, к шкапу, где лежал хлеб.

— Во-он! — с торжеством сказала старшая, держа в руке усача. — Нашла.

— И я насьла, — сюсюкнула самая младшая: — больсой, стласна-ай! Ой, кусяеца!

Она разжала ручонку, таракан чебурахнулся на пол и моментально исчез, а девочка бросилась к матери и уткнулась головой в ее передник.

Митька, посмеиваясь, глядел на весь этот переполох, но ему жаль было денег. Совсем недавно они читали с Петькой, как надо выводить тараканов. И сколько раз ни твердил он матери, что в избе должно быть чисто, что крошки хлеба нельзя оставлять в шкапу и на полках, — толку не было.

„Э-эх, и дурная ж у меня мамка, — чуть не вслух подумал он. — Сказала бы мне, мы б их с Петькой живо вышибли“.

Тараканы все были найдены, и бабка, засунув их в лапоть, пошла к печке. Вынув уголек, она вернулась к столу. Один из тараканов уже успел переползти через лапоть и подобраться к хлебу. Другой шевелил, своими усищами у самого края лаптя и тоже собирался последовать за первым.

Бабка снова собрала их в лапоть, потом провела угольком по столу круг и что-то зашептала.

Егоровна со страхом и почтением глядела на нее. Девчонки, сбившись в кучу, таращили свои светлые глазенки. Митька улыбался.

Бабка бережно взяла лапоть и пошла с ним на двор, а оттуда на улицу, сопровождаемая всем семейством.

Поставив лапоть на землю и привязав к нему веревочку, она потащила свою тараканью карету через улицу.

Сначала тараканы не подавали признаков жизни. Но когда лапоть запрыгал по колеям, они заворочались и один за другим начали вываливаться в грязь.

— Бабка, а бабка, а тараканы-то твои бегу-ут! — крикнул Митька.

Бабка оглянулась, собрала своих пассажиров, увязнувших в липкой грязи, и поплелась дальше.

Митька хохотал, глядя, как мечутся тараканы в лапте, вываливаются из него и застревают в грязи.

Бабка терпеливо подбирала их и снова волокла лапоть.

Прошло не мало времени, пока она перебралась на ту сторону и там, снова что-то пошептав, выбросила тараканов на землю.

Получив свои два с полтиной, она собралась уходить.

— Так не будет, говоришь, их больше? — с надеждой в голосе спросила Егоровна.

— Ни единого! Кончена их жизнь. Уж у меня так завсегда. Будь спокойна, Егоровна.

— Смотри, бабка, — сказал Митька, выходя на двор следом за Степанидой: — если твои штуки не помогут, хоть одного таракана увижу в избе — жди к себе в гости, приду получать денежки назад.

Бабка сплюнула и пошла со двора, не оглядываясь.

*

В тот же вечер Митькина мать ушла куда-то, а вернувшись и засветив огонь, так и стала посреди избы, как столб.

Печь и стол и стены были покрыты черными усачами, без всякого стеснения совершавшими свою прогулку.

Она бессильно опустилась на скамью.

— Два с полтиной! Два с полтиной, горе мое!

VI. НОВАЯ ЗАТЕЯ

Незаметно как-то подошла весна. Она медленно и упорно пробивалась сквозь толстые слои слежавшегося снега и ледяную кору притихшей речки. Ветры, пригибавшие верхушки деревьев, приносили с собой какие-то новые, свежие, будящие зимнюю спячку запахи.

Вот потемнели и стали проваливаться сугробы снега, распрямились и потянулись к солнцу блестящие от влаги ветви деревьев.

В канавах, вырытых по обе стороны улицы, забурлили коричнево-мутные ручьи. Стаявший снег смешался с землею в одно вязкое и скользкое месиво.

И вместе с солнцем, начинавшим припекать, и весенними ветрами пришла работа. На дворах стояли, поблескивая металлом, плуги и острозубые бороны. Над ними в одних рубахах копошились крестьяне, и до вечера стук и звон разносились по всей деревне.

— Ну, пора и нам за дело, — сказал Петька, встретив Митьку у кузницы: — а то как бы не опоздать.

— Не знаю, когда мы управляться будем. Я один дома. За хозяина. Мать не совладает.

— Что ж, и я не лодырь. С отцом цельный день на поле буду.

— Дак когда ж? Ночью, что ль?

— Ночью не сделаешь. Это, брат, сорт другой. А что, если б поранее.

— И так до петухов встаем.

— Рассветает рано. За час встать, так и управились бы в неделю.

— Ну, уж, ладно. Только это чтоб в последний. Не выйдет — брошу все к чертям.

— Что, взлупки испугался?

— А то, думаешь, сладко. Ну, да ладно. У тебя, что ль, иль у нас.

— Мастерить у нас будем, — ответил Петька, подумав: — струмент есть, а сделаем так, чтоб на два двора.

— Ежли выйдет — мамка рада будет. А нет…

— А ну тебя с твоей мамкой. Так с завтра и начнем.

— Холодно как по утрам.

— Да что ты какой стал! — рассердился Петька. — То неладно, да это не так. Не хошь — не надо, и без тебя управлюсь.

— Управишься, да? А кто кормушку сработал? Ты только считал да читал, да мерил, а я и пилил, и строгал, и…

— Ну, замолол. Так отказываешься, что ль?

— Да я ж не отказываюсь. Чего ты взъелся?

— Значит, по рукам?

— По рукам.

*

За неимением длинных бревен понатаскали досок, заготовленных Потаповым для починки хлева. Распилили их на неровные части; одна — длинная, аршина в три, другая — поменьше, — в полтора.

Теперь уже и Петька работал пилой, а книга, в которую он часто заглядывал, лежала на полу.

Из досок сколотили что-то в роде ящика, длинного и без дна. Сверху пристроили целую сеть перекладин.

На это понадобилась не неделя, как рассчитывал Петька, а целых десять дней. Работать приходилось чуть свет и при первом же шуме в деревне — бросать.

На десятый день, когда работа уже подходила к концу, Петька, забивавший одну из перекладин наверху, вдруг остановился.

— Стой, Мить, не так!

Рот у Митьки был полон гвоздей, и он с трудом выговорил:

— Что не так?

— А то вон, что перекладин этих делать сейчас не надо.

Митька широко открыл рот от удивления, и гвозди дождем посыпались на пол.

— А что такое?

— Да мы ж не знаем, какие стекла будут.

— Стекла?

— А как же! Надо ж сверху стекла наставить.

Митька хлопнул себя но лбу.

— Эт, дурак. А я и забыл за делом. Значит, даром только работали.

— Зачем даром. Палки пригодятся. Только забивали понапрасну.

— А стекла где ж мы достанем?

Петька задумался.

— Трудное дело. Семена еще туда-сюда…

— Семян я достану. У мамки в кладовой есть.

— А вот стекла…

— Купить бы…

— Купила нет. Теперь весна, сам знаешь, какие деньги.

*

Оба парника были уже совсем готовы, и мальчики пристроили один в конце Петькиного сада за кустами, куда не заходили ни отец, ни мать.

Митькин двор был мал и, чтобы кое-как укрыть парник от глаз матери, они обшарили все уголки. Наконец остановились на месте за свиным хлевом. Там было много солнца, и туда никто не заглядывал, потому что за хлевом тянулся пустырь.

На переноску второго парника понадобилась целая ночь.

Оба парника хорошенько набили конским навозом, натаскали из кладовых семян, и оставалось только достать стекла.

Петька и Митька думали так и эдак, но ничего не могли придумать.

Однажды вечером, уже засыпая, Петька краем уха услышал обрывки разговора отца с матерью.

— Так думаешь взять семян в кредит в коперативе?

— Боязно. А ну как не уродит, да не отдадим.

— Зато хороши больно. Отборные.

— Уж ежели хороши…

— Говорю — отборные. Видать сразу. Брать, ай нет?

— А когда отдавать-то?

— Как уродит. Не скоро.

— Ну, бери. Авось лето хорошо будет.

Дальше Петька не слыхал, потому что голова его упала на подушку, и он заснул.

А утром, как только протер глаза, слова отца будто ударили в голову и крепко засели там.

*

Председатель кооператива, маленький человек с живыми, черненькими, как бусинки, глазами, с неаккуратно выбритой щетиной рыжеватых волос, с трудом оторвался от бумаг, которые разбирал внимательно и долго, сдвинул брови и, как показалось посетителю, сурово поглядел на него.

А посетитель, тоже маленький человек в длинных полосатых, украшенных снизу бахромой штанах, робко стоял у двери и мял в руках картуз.

— Тебе чего?

Маленький человек сделал шаг вперед и, будто бросаясь в холодную воду, быстро проговорил:

— Стекла бы мне.

Председатель не без удивления поглядел яа него.

— Чего, чего?

— Стекла бы для парников.

— Для парников?

— Значит, я и Митька Семенов задумали мы парники построить, чтоб, значит, уродилось лучше, чем на огородах, и чтоб было все как по книжке…

По мере того, как Петька путаясь излагал свою мысль, брови председателя расходились, и усталые морщины у губ стали как будто меньше. Черненькие бусинки-глазки словно загорелись, и Петька вдруг сразу и бесповоротно понял, что перед ним сидит чудесный человек, и что с этим человеком можно будет обо всем поговорить.

— А ну, садись да расскажи толком.

Теперь уже не торопясь и толково начал Петька рассказывать все по порядку. И как вступили они тайком от родных в пионерский отряд, что стоял неподалеку от деревни, и как пионеры им посоветовали помогать дома по хозяйству, и как дали агрономические книги, а потом снова прислали, и как они сварганили кормушку для коровы, и что из этого вышло, и как мыли поросят, словом, ничего не упустил Петька.

А председатель, сначала только внимательно слушавший, потом начал улыбаться: как дело дошло до кормушки — смеяться; а как до свиной бани, так и Петька и председатель захохотали в два голоса, при чем Петька смеялся басом, а председатель тоненько.

— Ух ты… ну и насмешил! — отдышался наконец председатель. — Так, говоришь, корова рога чуть не обломала. Хороши! Да как же вы — прочитали по-неправильному?

— Читаем мы плохо, в том и беда, а уж считать и подавно не выучились.

— Ленитесь?

— Какая лень! Отец мой да Митькина мамка насчет ученья не больно…

Лицо председателя сразу стало серьезным.

— Не пускают, что ли?

— Мой как когда. Иной раз неделю хожу, а иной месяц не пускает. Отстал я вовсе от других. А Митьку нипочем не пускает.

— Вон оно что. А насчет чего ты пришел? Я и позабыл, слушая тебя.

— Насчет стекла.

— Стекол у нас, пожалуй, не будет.

Петька жалостно посмотрел на председателя.

— Не бу-удет?

— Да… э. Нет, постой. Есть немного. Есть, есть.

Самое страшное было впереди. Петькино сердце забилось сильнее.

— Так я вот насчет чего. Денег-то у нас нет, так вот слышал я, что можно так…

— Как так?

— А так, чтоб сейчас взять, а потом, как, будет урожай, отдать.

— В кредит значит?

— Вот, вот, — обрадовался Петька слову, засевшему с вечера в голову, — в этот… в кредит.

— Что мужикам даем, так это верно, а чтоб таким мальцам, как ты, еще не бывало.

Петька рванулся со стула.

— Значит, нет…

— Да погоди ты. Экой быстрый. А кто мне поручится, что ты отдашь?

— Кто? Да вот кто.

Петька полез в карман и, вынув оттуда смятый кусок красной материи, быстро повязал им шею.

— Пионер я.

Глаза председателя стали еще меньше, но искры в них так и запрыгали.

— Сколько тебе надо стекла-то?

VII. МИТЬКА ПОПАЛСЯ

Мальчики набили парники конским навозом, хорошенько его утрамбовали, а сверху, прождав три дня, набросали огородной земли.

Семена садили тогда, когда в парнике под стеклом стало тепло, как в печке после выпечки хлеба.

Каждый день, раным-рано, осторожно, боясь, чтобы его не увидели, Петька пробирался к парнику, поднимал стеклянную крышку и глядел долго и упорно, стараясь высмотреть зеленые росточки.

Но земля лежала ровным черным пластом, и только ямки, аккуратно идущие одна за другой, указывали на то, что здесь что-то посеяно.

То же было и в Митькином парнике.

Мальчики приуныли.

— А ну как ничего не будет? — говорил Митька, сидя на корточках перед парником. — Пропали мы с тобой, Петька.

— Будет, — убеждал его Петька. — В огородах вырастет, а тут нет? Не робь, Митяй. Будем мы с тобой с прибылью.

Митька сокрушенно качал головой.

Но Петькина уверенность подбадривала и его.

— Эх, ладно как тогда будет!

День, когда Митька крадучись пошел к парнику и, приоткрыв крышку, увидел зеленые усики, пробивающиеся из земли, день, начавшийся так радостно, закончился для него весьма печально.

Егоровна, собравшаяся выбрать семян для своего огорода, вошла в кладовушку и, охнув, бросилась вон.

— Митька! Ми-итька! Митька, чорт!

Митька, уже час сидевший над парником, вскочил как встрепанный, бросился к забору, перемахнул через него и о блаженно ухмыляющейся рожей вошел во двор.

Мать схватила его за шиворот.

— Пойдем-ка, пойдем, стервец.

Улыбка сбежала с Митькиного лица.

— Узнала, — мелькнула мысль. — Сейчас пойдет парник разорять.

Но мать повела его в сторону, противоположную хлеву.

В кладовой, где висели мешечки с семенами, мать ткнула его носом в пол.

— Гляди ты, гляди, наказание мое, — кто семена просыпал? Кто просыпал, пакостник?

Митька, пытаясь вырваться, глянул на пол и к ужасу своему увидел рассыпанные по полу семена.

„Как же это я? Должно, впотьмах просыпал“, — подумал он.

— Зачем лазил? Зачем семена брал? — кричала мать, мотая Митьку из стороны в сторону.

Митька молчал, стиснув зубы. Мать может бить его до вечера, но для чего он брал семена, ей не узнать.

Тяжелая рука опускалась, на его спину, а мать приговаривала:

— Не пакости, не пакости, не пакости!

Наконец она утомилась и выпустила сына.

— Подбери семена, стервец. Да чтоб одно к одному. Чтоб не перепутал. Изобью тогда.

И она ушла, заперев снаружи дверь и оставив Митьку в полумраке.

Митька почесал спину, подумал с минуту над тем, почему его мать дерется и кто ей дал на это право, а затем опустился на пол и заползал на коленках, подбирая разлетающиеся от дыхания семена. А на лице его снова расплылась блаженная улыбка.

— Вылезли, голубчики! Зелененькие мои!

VIII. ПРОГУЛКА С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Петька и Митька встретились с председателем кооператива, когда тот, окончив работу, запирал магазин.

— Здравствуйте, — остановился Петька.

— А, здорово, агроном. Ну, как дела?

— Растут, товарищ Смирнов. Так и прут из земли. А крепкие какие — ух!

— Надо посмотреть, — сказал Смирнов, пряча ключи в карман. — Позволишь, а?

Петька переминался с ноги на ногу и молчал.

Смирнов удивленно поглядел на него.

— Нельзя, что ли?

— Да нет, можно. Вам можно.

— Ну так что ж?

— Боюсь — мамка с отцом увидят.

— Вон оно что, — засмеялся Смирнов: — а ты сделай так, чтоб не увидели. Сам-то ты ходишь смотреть.

— Э, так я хожу утречком рано.

— Так ты хочешь, чтоб и я до петухов встал?

— Никак нельзя иначе.

— Ну, нельзя, так нельзя. Ладно уж, погляжу я на твой огород.

— Ну? — обрадованно закричал Петька. — И встанете рано?

— И встану рано. Стукни мне завтра утречком в окошечко. Знаешь, где я живу.

— Дом знаю. А какое окно?

— Первое. На нем книжки лежат. Увидишь.

*

Светает. Звезды, как будто кто их стирает тряпкой, пропадают одна за другой. Небо медленно-медленно бледнеет и становится прозрачным, как вода в ведерке. С одного края чуть порозовело. Словно голубой ситец стирали вместе с красным, и красное слиняло.

Тук-тук, — осторожно стучит Петька в окно, заставленное до половины книгами. — Тук-тук-тук.

Голос, хриплый от сна, отвечает:

— Чего там?

Петька испуганно смотрит на окно, потом на Митьку, стоящего поодаль.

— Может, забыл про уговор — ругаться будет, — тихо говорит Митька.

— Ну, что там такое?

В окне вырастает нечесаная голова и заспанное лицо Смирнова. Петька отступает.

— А, агрономы! Ну, сейчас выйду.

Мальчики усаживаются на завалинке, поеживаясь от утреннего холодка. Оба они в одних рубашках.

У Петьки полушубок висел над головой отца, и Петька боялся его разбудить. Митькин закрывал сестренок.

Скрипит дверь. Оба вскакивают. Смирнов в блузе и пиджачке останавливается перед ними.

— Ну, ведите.

Улицы пусты. Окна изб загораются отблесками выползающего солнца.

— Задами пойдем? — почему-то шепчет Митька.

— А то как же. Неравно встанет кто, увидит.

— Да, — улыбается Смирнов: — если кто увидит, вся деревня заговорит: куда это чорт понес председателя кооператива в такую рань..

— Через забор надо, — говорит Петька и с опаской поглядывает на председателевы брюки.

— Через забор, так через забор, — весело отвечает Смирнов.

Утренний холодок бодрит и освежает, а двое мальчишек так серьезно относятся к делу и так таинственны, что Смирнов, с утра до ночи просиживающий над бумагами, становится сам мальчишкой.

Он разбегается, хватается руками за забор и одним махом перепрыгивает через него.

— Ловко! — восхищаются мальчики.

Они и сами не дураки через заборы махать, но так не умеют.

Дорожка идет между огородами, где еще ничего не выросло, и оттого они кажутся просто полосами плохо прокопанной земли.

— А тут прыгать надо, — говорит Петька, когда дорожка обрывается у канавы.

Канава не широка, но края ее, поросшие травой, мокрые и скользкие. А внизу мутная вода.

Петька прыгает первым. На том берегу его правая нога соскальзывает, и он, с трудом цепляясь за кустики, задерживается и переползает наверх.

За ним прыгает Смирнов. Он приседает, делает взмах руками, от которого на мальчиков нападает смех, и благополучно доставляет себя на другую сторону.

— Делай как я, — говорит он Митьке.

Митька тоже приседает, потом начинает махать руками, но довольно бестолково, и наконец прямехонько угадывает в канаву.

Штаны его до половины покрываются грязью, а рубашка вдруг темнеет.

Смирнов хохочет во все горло, и с ним вместе, заражаясь его смехом, хохочут и Петька и сам пострадавший.

— Ладно, я уж как-нибудь поучу вас, как надо прыгать, — говорит Смирнов.

— Я тут завсегда прыгал, мне не в первой, — сконфуженно заявляет Митька. — Только я по-своему, а по-вашему не умею.

Дальше идут через небольшой фруктовый сад. Деревья стоят, окутанные светлозеленым облаком. Крепко и хорошо пахнет яблоней и вишней.

— Сад чей? — спрашивает Смирнов.

— Соседей, Абдуловых, — отвечает Петька.

— Вот и будут они без фруктов.

— А вы как знаете?

— А вон гляди. — Смирнов срывает что-то с яблони и подносит к Петькиному носу.

Петька видит старый, сморщенный, свернутый в трубочку листок.

— Червяки?

— Они самые. Весь плод поедят.

— А у нас осенью собирали.

— И хорошо делали. Ну, скоро, что ли?

— Вот через этот забор махнем — и наш сад будет.

Смирнов немного устал и от воздуха, и от прогулки, и от прыганья через забор и канаву. Он медленно перелезает, ставя ноги на перекладины, — и вдруг… брюки его за что-то задевают, и, когда он спрыгивает, на заборе остается кусок темной материи.

Петька с ужасом глядит на этот кусок и на дыру внизу у брюк, а Митька тихонько радуется. Это тебе не канава!

Смирнов смеется:

— А ну их! Кругом драные. Все равно скидать пора.

— Вот он, парник наш, — с гордостью говорит Петька. — Глядите, как прет.

Он поднимает крышку, подпирает ее двумя колышками. Из парника вырывается теплый, щекочущий ноздри воздух.

— И впрямь прет, — удивляется Смирнов. — Гляди, не заморозь.

— Ничего, теперь тепло, — отвечает Петька, и глаза его сияют. — А знаете что?

— Что? — спрашивает Смирнов, разглядывая молодую, яркую, упругую зелень.

— Мы капусты посадили, как ее… этой, что… Как, Митька ?

— Что цветет, — отвечает тот.

— Капусты, что цветет? — удивляется Смирнов. — А, понимаю, — цветной капусты. Ну и доки! Где ж вы ее достали ? Ведь у вас ее не садят.

— И не знают, какая она с виду, — сияет Петька. — А это все он, Митька.

— Я что, я ничего. Я только денег достал, — смущается Митька, — да в город один комсомолец ездил, так я его просил купить.

— А деньги он как достал? — возбужденно говорит Петька. — Пойдем уж, по дороге расскажем.

Они идут тем же путем и, не замеченные никем, благополучно перебираются через все препятствия.

IX. МИТЬКА ОРУДУЕТ

А деньги Митька достал совсем неожиданно для себя. Зимой еще расхворалась сестренка. Сначала было все ничего, потом она начала гореть, разговаривать сама с собой, и все тело ее покрылось красными пятнами. Две другие девчонки, продолжавшие спать с ней на одной кровати, тоже заболели.

Мать все хотела позвать бабку, но Митька напомнил ей про Тараканью Смерть.

— Той деньги задаром выложила и еще хочешь?

Сердце Егоровны не переставало болеть по тем деньгам, и она сдалась.

— Как же будет-то ?

— В село побегу, в больницу. Доктора приволоку.

— А не затравит?

— Да ну тебя, мамка, совсем как слепая. Доктора на то и поставлены, чтоб лечить, а не травить.

Митька махнул в село, разыскал доктора, тот согласился посмотреть задаром, но потребовал, чтоб его подвезли. Больничные лошади были в разгоне.

— Чудак ты, парнишка, — сказал доктор, видя, что Митька приуныл: — не могу ж я как блоха прыгать. До вашей деревни верст семь будет. Мои лета не твои — далеко не ускачу.

Митька, решив без доктора не возвращаться, раздобыл подводу, сторговался и, усадив доктора, сам уселся, раздумывая о том, где бы раздобыть денег.

Пока доктор осматривал девчонок, он избегал всех соседей, но денег ни у кого не было.

Тогда, не долго думая, он побежал к бабке Степаниде.

Она копалась на дворе, и Митька налетел на нее петухом.

— Подавай деньги, старая карга! — крикнул он.

Бабка притворилась глухой.

— Ась?

— Подавай, говорю, деньги назад! — еще громче заорал Митька. — Тараканы-то у нас все дома.

— Не слышу что-то. Тараканов, говоришь, итти морить?

— Тебя надо морить, а не тараканов. Подавай сейчас два с полтиной, а то… а то в исполком сволоку.

У бабки, очевидно, были грешки перед исполкомом, потому что она сразу стала слышать.

— Да как же это? Да что ж это? — запричитала она. — Да я ж свое дело сделала.

— Ни черта не сделала. Выкладывай деньги, старая, а то знаешь… насчет самогона… не больно по головке гладят.

Ходили слухи, что у бабки недавно открылся самогонный завод, но Митька этого наверняка не знал. Вырвалось как-то — а попало в точку.

Бабка засуетилась, замахала руками, потом полезла за пазуху, вынула оттуда грязный засаленный платок, развернула его дрожащими руками и, стараясь, чтоб Митька не увидел, сколько у ней денег, достала две смятые желтые бумажки.

— Вот на, бери. Больше нет. Ей-богу, последние.

Но Митька успел разглядеть и зелененькие бумажки и даже одну или две беленьких.

— Ладно! Знаем, как у тебя нет. Мало ты у нас всех выморочила. Только времени у меня нет. А то б все отдала. В другой раз жди, приду за остатком.

Митька пулей вылетел из бабкиного двора и подоспел как раз в тот момент, когда доктор собрался уходить.

— Корь у них, — сказал он, указывая на девчонок. — Опасного ничего нет. Держать в чистоте надо. За лекарством в больницу приходи. Там тебе все объясню. Ты, я вижу, мальчишка шустрый. А ты, хозяйка, гляди — бабок не зови, а то залечат так, что и не обрадуешься. Слепыми навек оставят. Поняла?

Егоровна кивнула головой. И без этого она бабку не позовет, ну ее.

Платить ей последнее, когда тут без денег лечат.

Митька уплатил вознице и, зажимая в руке выторгованную сдачу, соображал, дать или не дать мамке.

— Спросит ведь, где достал. А скажу — заругает. Лучше оставлю себе — пригодятся.

*

И они пригодились. Рядом с обыкновенными огородными растениями выползли из унавоженной земли кудрявые листочки цветной капусты, за которую — председатель им сказал — можно получить большие деньги.

X. ПОБЕДА НА ВСЕХ ФРОНТАХ

Радость мальчиков омрачалась вечным страхом: а ну, как увидят родные! Пропало все тогда! Тут попадет за все: и за доски, которых до сих пор, по счастью, не хватился Петькин отец, и за семена краденые, и за стекла, неизвестно каким путем раздобытые.

И Петька каждый раз, как начинали хмуриться густые отцовские брови, съеживался и старался удрать из дому куда-нибудь подальше.

Митька, работавший целый день на поле вместе с матерью, только вечером бегал за хлев и любовался вдоволь на пышно разросшийся парник.

А дело уже шло к концу. Лук стоял высокой крепкой стеной, из земли выглядывали красные бока редиски, желтые цветы огурцов сморщились и опали, и на месте их появились маленькие мохнатые, колючие огурчики, а капуста росла крепкая, хорошая.

Еще вначале мальчики подумывали о том, как бы пересадить молодую рассаду на материнские огороды. Но тогда открылась бы вся их тайна и, может-быть, всей затее был бы конец.

И приходилось ходить вокруг парников и зорко глядеть, чтобы чей-нибудь досужий глаз не подсмотрел, а досужий язык не растрезвонил по всей деревне.

Между тем на огородах у матерей еле-еле выполз чахлый лук, да кое-где редкими кусточками стлались по земле вялые листья огурцов.

Так было и по всей деревне, и не раз женщины, собираясь у колодца или у ворот, горестно вздыхали, поглядывая на свои жалкие огороды.

— Беда, Митька, лук поспел, надо скоро снимать, — говорил Петька, — а огурцы еще малы.

Но и огурцы долго не заставили себя ждать. Под жаркими лучами солнца они наливались крепким соком и скоро, почти бок-о-бок, улеглись в жирную землю крепкие зеленые овощи.

Рано утром Петька набрал в большую миску зеленых огурцов, посадил в промежутках ярко-красную редиску, украсил с боков все это зеленым луком и салатом и с бьющимся сердцем понес в избу.

Поставив миску на стол, он шмыгнул из избы и пристроился под окошком поглядеть, что будет.

Вошла мать. Она несла охапку дров для печки — и вдруг…

Дрова полетели на пол, а сама она, упершись взглядом в миску, долго стояла, не сдвигаясь с места.

Потом как девчонка бросилась из избы и понеслась к своему огороду. Там попрежнему, все было жалким и вялым.

Всплеснув руками, она снова помчалась в избу и, бросившись к столу, начала брать одну за другой молодые овощи.

— Эх, мамка! — не выдержав, крикнул в окно Петька. — Что ж ты мне всю постройку испортила.

— Ты ? Это твое ?

— А что ж ты думала, с неба свалилось?

— Да как же ты? Да откуда?

— А вон оттуда, — и Петька махнул рукой по направлению кустов сирени. — Пойдем, мамка, покажу.

Марья Семеновна с неохотой оторвалась от овощей.

За сиреневым кустом стоял парничок, накрытый стеклом, а под стеклом…

— Господи, боже! — крикнула Марья Семеновна. — Чудо какое!

— И никакого чуда, — ответил сияющий Петька. — Это мы с Митькой сварганили.

— С Митькой? Ну-ну?

— Ну, да. Потихоньку от вас.

— Потихоньку? Скажите на милость…

— А как же. Ежели б я хоть слово об этом вымолвил, пошла б руготня.

— Да разве ж я ?…

— Ты-то ничего. А вот батька. Нипочем не позволил бы.

— Ах ты… ах ты, милый мой!

— То-то. Теперь милый.

Марья Семеновна опустилась на колени и принялась разглядывать каждый листочек..

— Добра-то, добра сколько!

— Добра много, — солидно ответил Петька. — Это вот поедим, это на семена пустим, а это продадим.

— Продадим? Да ну тебя. — Марья Семеновна засмеялась. — Продадим! Ишь что сказал!

— А что ж. Это знаешь что?

— Салат? Нет, не салат. Что бы такое?…

— Не знаешь. Цветная капуста это. В городе ее больно любят. В такую рань за ее много дадут.

— Ну, и молодцы! Ну, и умники! — восхищалась Марья Семеновна.

— Теперь и умники. А что бы ты раньше запела?

— А семян где достали? — подозрительно уставилась на Петьку мать.

— Семян ? — Петька замялся. — Ну, уж так и быть, скажу, авось не заругаешь. — Нет, стой, — ты побожись, что не заругаешь.

— Ну, ей-богу.

— Скрал я. У тебя в кладовой.

— У меня? Ах ты, ст… — Марья Семеновна вдруг остановилась. Перед глазами ее встал собственный никудышный огород. — Ах ты, стервец, да что ж ты всего-то не скрал?

Петька, удивленный таким оборотом дела, только рот раскрыл. А мать сказала:

— Сейчас салат пойду приготовлю. Ты отцу молчок. Пусть спервоначалу поест. Ладно?

— Ладно, — ответил Петька.

Отец вернулся к обеду. Петька уселся за стол и, хитро поглядывая на мать, стал следить в то же время за отцом.

Мать, напрасно пытаясь скрыть довольную улыбку, поставила на стол миску, накрытую передником.

— А ну, открой, — обратилась она к отцу.

Потапов сдернул передник и тоже, как давеча мать, удивленно вытаращил глаза. Рука его с передником осталась в воздухе.

Мать засмеялась. Петька хихикнул.

Потапов встал со скамьи, перегнулся, и долго глядел на салат.

— Ну? — наконец выговорил он. — Это что?

— Салат, — пискнул Петька.

— Сам вижу, что салат, а не курица. Не слепой, чать. Что за штука? Откуда?

— Его дело, — сказала мать, подмигивая Петьке.

— Его? Да что ты голову, морочишь? Объясни толком.

Марья Семеновна объяснила. Потапов переводил глаза с Петьки на салат.

— Ай слово какое знаешь? Чудес-то ноне не бывает.

— Какое слово? — осмелев, заговорил Петька. — Не слово, а книга.

— Книга?

— Ну, да. Я книгу почитал, как парники делать, и сделал.

Потапов откинулся назад.

— Парники? Хм!.. Да, вот оно какое дело. А ну, покажь, покажь свою книгу.

Петька выскочил из-за стола.

— Вон она.

— О-го-род-ни-чес-тво, — с трудом прочитал Потапов. — Ну и ну!..

Петька решил итти на приступ.

— Видишь, батька, как по книге все складно выходит. А ты бранился. В школу меня не пускал. Говорил: без ученья вырастешь. А я хоть и плохо учился по твоей милости. — выучился. Книгу почитал и парник сделал. Семена посадил, и выросло.

Потапов переводил взгляд с улыбающегося лица жены на задорное сына, поглядывал на салат и мало-по-малу сам стал улыбаться.

— Значит, по книге?

— По книге.

— Так. А доски где достал? Тоже по книге ?

— Не-ет. В сарае.

— Так. А семена тоже по книге?

Петька ближе придвинулся к матери. Гроза надвигалась.

— У меня он взял, — вмешалась мать: — да жаль, что мало.

— Так. Так. А ну, давай попробуем твое мастерство.

Петька, хотя мать и наложила ему полную тарелку салата, почти не прикасался к нему. Зато отец потребовал вторую порцию и с хрустом разгрызая редиску, улыбался себе в усы.

— Так, так, — сказал он, когда вторая порция была съедена. — Значит, надо и нам, мать, за книгу приняться. Тебе за огородную, мне — насчет поля. А то выходит — сын-то у нас умней родителей стал.

Петька уговорил Марью Семеновну сходить с ним к Митькиной матери.

— Чтоб не очень ругалась, — объяснил он.

— Да чего она ругаться будет, если у Митьки так же уродило?

— Она будет, — убежденно сказал Петька: — она такая.

— Ну, пойдем, коли так.

Женщины разговорились о своих делах, а мальчики пошли к парнику и, выбрав самые крупные овощи, понесли их в дом.

Так же, как и Марья Семеновна и Потапов, Егоровна ахнула, так же всплеснула руками, А после, ничего толком не спрашивая, накинулась на Митьку и, не давая ему и рот раскрыть, ругала его почем зря. Ни Марья Семеновна, ни Петька, ни сам Митька не могли в толк взять, за что она ругается. Да и сама Егоровна, пожалуй, не знала, за что. Ругала, потому что надо ж поругать сына, если он сделал что-то тайком от нее.

Отведя душу, она успокоилась, и Марья Семеновна толково и тихо рассказала ей, как было дело.

— Ну уж, ладно, — сказала наконец Егоровна. — Только в другой раз, коли будешь делать что тайком от матери, — взлупку дам.

Потом она начала жаловаться гостье на свои дела, а мальчики, воспользовавшись этим, взяли корзины и пошли к парникам.

Набрали у Митьки полную корзину, набрали и у Петьки не меньше.

По дороге их останавливали на каждом шагу, дивились, ахали, и скоро по всей деревне прошел диковинный слух.

Набрав вторую корзину, мальчики пошли к кооперативу, а за ними двинулась и деревня.

Там, на прилавке, к которому как мухи к меду прилипли бабы и мужики, мальчики разложили свое добро.

Смирнов, улыбаясь и поблескивая черненькими глазками, поглядывал то на них, то на дивующихся крестьян, а на добро как будто и внимания не обратил.

— Ну, молодцы, зачем пожаловали?

— Долг отдавать, — бойко ответил Петька, а самому стало страшно: а ну, как не хватит. — За стекла.

— Что так скоро?

— Скоро уродило.

— Так. Ну, а у вас, почтенные, как уродило? — обратился Смирнов к бабам.

У мужиков руки полезли к затылкам. Бабьи глаза смущенно забегали по сторонам.

— Да что уж…

— Как же…

— Уродит у нас…

— А может — еще уродит? — сказал Смирнов. — А?

— Ни чорта не уродит. Сейчас одна дрянь из земли прет.

— Мусор.

— А вот у них уродило, — строго сказал Смирнов.

— Видим…

— Глаза во лбу есть.

— Да как же?..

— Какая такая причина?

— А такая причина, что взялись они за ум, хоть и малые еще, да в книгу поглядели, да почитали там, как парники устраивать, да как делать, чтоб овощ хорошо шел.

— Парники?

— Вон што!

— Так-то, почтенные. А к вам агроном приезжал?

— Ну, приезжал.

— А вы его слушать ходили?

— Это как говорится…

— Маловато было нас…

— То-то, что маловато. А теперь поучитесь у мальцов, поучитесь, а особенно бабы, что на огородах спины гнут, десять потов вышибают, пока дрянь всякая не вырастет. Что, хороши огурчики?

Смирнов взял огурец и поднял его высоко, так, чтобы все могли видеть.

— Отборные?

— Что и говорить!

— Хороши огурчики.

— А редис-то, редис!

— Шестьдесят лет живу, такого не видел, — сказал весь заросший сединой крестьянин.

— И еще шестьдесят проживешь, дедушка, если по-старинке ковыряться будешь. Ну, а вы, молодцы? — обратился Смирнов к мальчикам. — Что скажете?

— Так мы насчет долгу. Отдавать пришли.

— Ага! Сейчас узнаю.

Смирнов, сделав строгое лицо, вытащил из-под прилавка огромную книжищу, при виде которой сердца мальчиков екнули.

— Сейчас, сейчас посмотрим.

Смирнов начал переворачивать листы, долго разглядывал что-то на них, а Митька подтолкнул Петьку в бок и тихонько сказал:

— Все отдать надо будет. Гляди, какая книжища.

Наконец, Смирнов оторвался от книги и, посмотрев на мальчиков, серьезно и громко, так, чтобы все слышали, сказал:

— Причитается с вас за забранные в кредит стекла семь рублей восемьдесят пять копеек, но… принимая во внимание то, что вы постарались на улучшение хозяйства и показали этим пример всей деревне… долг этот вам прощается. Ну, — уже весело прибавил Смирнов, — забирайте свое добро и катите домой.

Петька и Митька удивленно, не зная, верить или нет, смотрели во все глаза на Смирнова.

— Где тут мой сынок? — раздался зычный голос в дверях. И Потапов с трудом пробирался к прилавку. — А, вон где ты! Ну что, товарищ председатель, как у него дела ?

— Хорошие дела, Потапов. Молодцы мальчики.

— Так. Значит, по книге?

— По книге, Потапов, по книге. Книга, брат, большое дело. Поучишься малость — а там, гляди, и поумнеешь, — сказал Смирнов. — А слыхал я, что ты своему сыну в школу не даешь ходить.

— Было дело, что греха таить.

— А теперь как? Опять за старое?

— Что вы меня так, товарищ Смирнов, перед всеми? Не то что в школу, в ниверситет погоню. Пойдешь, молодец, а?

— Пойду. Если пустишь, я не то что в ниверситет — в три пойду учиться, — ответил Петька.

— Экой ты шустрый! Ну, пойдем домой, что ли. Дела свои кончил тут?

— Чего торопишься, Потапов? — спросил Смирнов.

— Да… как его… хочу, чтоб книжку мне малость почитал, нет ли там чего насчет картофельного червя. Как есть, подлые, все разъели.

Content

Затейники

I. ПЕРВАЯ НЕУДАЧА

II. ИСТОРИЯ С КОРМУШКОЙ

III. СВИНАЯ БАНЯ

IV. ПЕТЬКИНО ГОРЕ

V. ТАРАКАНЬЯ СМЕРТЬ

VI. НОВАЯ ЗАТЕЯ

VII. МИТЬКА ПОПАЛСЯ

VIII. ПРОГУЛКА С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

IX. МИТЬКА ОРУДУЕТ

X. ПОБЕДА НА ВСЕХ ФРОНТАХ