Владислав Русанов

Гонец московский

Пролог

17 сентября 1307 года от Рождества Христова

Париж, Франция

Низкие тучи сдвинулись над городом, словно брови разгневанного правителя.

С утра лил дождь. Холодный по-осеннему. От сырости не спасал ни плотный плащ, свисающий до самых шпор, ни капюшон, низко надвинутый на лицо. Под ногами мерзко чавкала грязь, щедро замешанная на очистках, пожухлой ботве и прочей дряни. Вонь из сточных канав резала ноздри, заставляя брата Антуана горько пожалеть не только о свежем морском ветре, обдувающем побережье родимой Нормандии, но даже о палящих суховеях Земли Обетованной, где он почти пятнадцать лет посвятил борьбе за Гроб Господень. В Палестине ветер обжигал, но не вызывал тошноты. А здесь…

Тоже мне – Париж!

Идущий впереди слуга, освещающий путь в кромешной тьме, поскользнулся и едва не упал, выронив факел. Тихо выругался сквозь сжатые зубы.

Раздражение накатывало волнами, в который уже раз вынуждая шептать «Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem cæl i et terræ»[1], а следом и «Pater noster, qui es in cælis»[2]. Ибо Господь наш, Иисус Христос, учит смирению. Нельзя давать гневу овладеть собой. Разозлившийся боец в четырех случаях из пяти проигрывает воину, сохранившему разум холодным.

И почему нельзя встречу назначить в новом Тампле?

Ах, да! Твердыня же еще недостроена – если стены и прочие защитные сооружения уже готовы, то вряд ли успели оборудовать кельи для братии и залы для проведения капитулов[3].

Возведенная неподалеку от Парижа новая резиденция Ордена ничем не должна была уступать как твердыне в Акре, ныне безвозвратно утерянной, так и лондонской. Не случайно Великий магистр решил перенести именно сюда, а не за пролив главную обитель, хоть и носил до того мантию Великого приора Англии. Да и король Франции Филипп Четвертый, прозванный в народе Красивым, сам предложил рыцарям Храма перебраться поближе к его двору.

Брат Антуан поежился. На душе было неспокойно.

Французский король хитер и жёсток, чтоб не сказать – жесток. Правит железной рукой, усмиряя зарвавшихся баронов, но, когда нужно, умеет проявить гибкость, достойную истинного монарха. Летом прошлого года он уже был вынужден обращаться к рыцарям Храма в поисках спасения – взбунтовавшаяся парижская чернь заставила здорово поволноваться короля и его ближайшую свиту. Вот тогда-то и родилась у Филиппа мысль – пригласить самый сильный в Европе Орден поближе к своей столице.

Великий магистр Жак де Моле возражать не стал. Все владения Ордена Храма в Святой земле потеряны. Последняя, отчаянная попытка отвоевать Иерусалим провалилась. Нет, город-то они взяли, но вот захватить мало, надо еще и уметь удержать… Да и рыцарство, в целом, разочаровалось в крестовых походах. Теперь братьям ничего не остается, как искать новое приложение для своих мечей – но уже в Европе. Рыцари-тевтоны уже подсуетились: нашли для Ордена новое славное поле деятельности. Нести веру Христову в земли отчаянных язычников – пруссов, ливов, жмуди – не менее почетно, чем сражаться с мусульманами.

Ордену Храма еще предстояло сделать свой выбор. На то у него были и золото, и тысячи братьев, закаленных в постоянных сражениях с нехристями, и святые реликвии, вселяющие неустрашимый дух в сердца бойцов. А помощь такого сильного королевства, как Французское, будет весьма кстати. Наверняка Филипп Красивый рассуждает так же. Если Орден Храма и Франция станут поддерживать друг друга, кто сможет противостоять им?

Вот только зачем же его, Антуана де Грие, пригласили в дом ростовщика на улице Старой Голубятни? Да еще и встречу назначили на полночь? Тащись теперь через весь этот вонючий город…

А вот и указанный в записке дом. Брат Антуан узнал его по тяжелым створкам дверей, украшенных бронзовыми бляхами в виде львиных голов. Роскошь невиданная. В самом ли деле тут живет ростовщик?

Дав знак слуге остановиться, рыцарь приблизился к двери и трижды ударил липким и мокрым кольцом. Повременил и ударил еще трижды. Так было указано в записке.

Долго ждать не пришлось.

Щедро смазанные петли провернулись без скрипа. В образовавшейся щели, шириной не более ладони, появился внимательный глаз:

– Брат Антуан?

– Да! – решительно отвечал рыцарь.

– Скажи слово! – потребовал привратник.

Храмовник, хоть его и раздражали подозрительность и недоверие, подчинился, назвав имя рыцаря, четвертым по порядку занимавшего пост Великого магистра Ордена:

– Бернар де Тремеле!

Почему в записке указывался именно де Тремеле? Загадка на загадке!

– Входите, во имя Господа, брат Антуан!

Откинув капюшон в тесноватой комнатушке за дверью, Антуан де Грие мрачно поинтересовался:

– А мой слуга?

– О нем позаботятся, – отозвался коренастый чернобородый мужчина, никак не походивший ни на ростовщика, ни на охранника. Скорее, брат-сержант[4]. Причем из ветеранов. Любопытно, где же он служил делу Христа?

– Прошу вас, брат Антуан, во имя Господа!

Дерзкий прищур. Видать, заинтересованный взгляд рыцаря не укрылся от привратника.

Точно – опытный головорез. Достоин уважения.

Де Грие сбросил плащ, одернул плотную суконную коту[5], призванную защитить от осенней сырости, и прошел следом за чернобородым.

По узкой лесенке они поднялись на второй этаж и очутились в просторном помещении, освещенном десятком дорогих восковых свечей. Тяжелые занавеси закрывали окна, спасая от сквозняков. Стены увешаны гобеленами с картинами на библейские сюжеты.

Четверо рыцарей, что вели до того неторопливую беседу, обернулись навстречу де Грие. Трое постарше и один – совсем молодой, видимо, опоясанный мечом совсем недавно.

Под гобеленом с изображением Иисуса Христа, искушаемого дьяволом в пустыне, сидел худощавый мужчина лет пятидесяти. Седые виски, впалые щеки и белесый росчерк шрама на лбу. Антуан узнал его – магистр Гуго де Шалон, прославленный воин и мудрый политик. В отсутствие Великого магистра именно брат Гуго брал на себя руководство жизнью Храма во Франции. Сейчас, несмотря на горящие в камине дрова, брат Гуго кутался в белый плащ с красным восьмиконечным крестом Ордена.

Де Грие поклонился, придерживая висящий у бедра меч.

– Приветствую вас, брат Антуан, – ответил сдержанным кивком магистр. – Вы явились строго в назначенный срок, явив похвальную точность.

– Благодарение Господу, – рыцарь прижал ладонь к сердцу. – Мне ничто не помешало. И никто.

– Не думаю, что среди отребья, шастающего по парижским улочкам, нашелся бы хоть кто-то, способный послужить помехой рыцарю Храма, – сипло проговорил высокий, смуглый до черноты рыцарь. Не иначе, большую часть жизни, если не всю ее, сиплый провел в Святой земле.

– Брат-рыцарь Эжен д’Орильяк, – представил его магистр. – Ту пользу Ордену бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона[6], что принесла служба брата Эжена, трудно переоценить…

«Был ли он в Акре или Иерусалиме? – подумал было Антуан. – Что-то не припоминаю такого имени…»

– Брат Эжен служил не оружием, – пояснил де Шалон. – Но его служение не менее почетно, чем братьев, облаченных в доспех.

Де Грие кивнул, хотя ничего не понял из слов магистра. Да, он слышал: многие братья постигают тайные знания, изучают алхимию, исследуют священные реликвии, которыми обладает Орден. Но до сих пор Антуан предполагал, что это удел братьев-священников, но не рыцарей.

– Брат Рене де Сент-Клэр, – продолжал представлять присутствующих брат Гуго. Второй рыцарь шагнул от гобелена, изображающего воскрешение Лазаря, к середине комнаты. В отличие от других, лицо его обрамляла снежно-белая борода. Высокий лоб, удлиненный глубокими залысинами, свидетельствовал о недюжинном уме, а широкие плечи и мощная шея выдавали подлинного бойца. Не то что сутулый и худосочный Эжен.

– Рад знакомству, во имя святого Бернара, – поклонился де Грие.

– Взаимно, брат Антуан, – глубоким и густым, как патока, голосом отвечал де Сент-Клэр.

– Брат Рене долгие годы провел на востоке, – проговорил де Шалон. – Но не в Святой земле, а гораздо севернее. В землях руссов. Их некогда могучее государство было разрушено и опустошено язычниками из земли Чинь. Должно быть, вы слышали, брат Антуан, об этой волне, прокатившейся, словно горный обвал, сметающий все на своем пути, едва ли не до границ Священной Римской империи…

– Признаться, слышал я не много, – не стал кривить душой де Грие. – И все услышанное больше походило на сказки.

– Ничего. У вас будет достаточно времени, чтобы узнать историю падения великого государства руссов из уст брата Рене. И о том, как их правители пытаются ныне восстановить былое величие державы. На северо-востоке лишь они являют собой форпост христианства в окружении языческих орд.

– Я всегда думал, что севернее Константинополя живут одни лишь схизматики[7]… – пожал плечами Антуан.

– Не судите и не судимы будете![8] – сурово произнес магистр и даже пристукнул ладонью по колену. – Не так ли заповедовал нам Господь наш, Иисус?

– А еще сказано: «Нет ни эллина, ни иудея»…[9] – мрачно добавил де Сент-Клэр. Обиделся он, что ли, за своих руссов?

Де Грие развел руками:

– Прошу простить меня, братья, если невольно оскорбил ваши чувства.

– Господь простит, – отозвался де Шалон, а бородатый рыцарь лишь кивнул.

– Позволь представить тебе еще одного нашего брата, – продолжал магистр. – Брат – рыцарь – Жиль д’О.

Молодой человек, стоявший до сих пор особняком, зарделся и поклонился, прижимая ладони к груди. Окинув его беглым взглядом, де Грие обратил внимание на широкие плечи и непринужденную грацию движений. Будто крупный хищник – волк или леопард.

– Брата Жиля рекомендовал прецептор[10] Храма, брат Жерар де Виллье, который, к моему великому сожалению, не может присутствовать на нашей встрече самолично. Несмотря на молодость, брат Жиль уже зарекомендовал себя как великолепный мечник. Не много найдется братьев-рыцарей, способных противостоять ему хоть пешим, хоть в седле.

«Любопытно… Не перебарщивает ли магистр с похвалами?» – устало подумал Антуан.

– Вот так, братья… – Де Шалон пристально поглядел на каждого из присутствующих рыцарей. – А перед вами брат Антуан де Грие из Нормандии. Достойнейший рыцарь. Образец служения делу Господа в Святой земле. Только величайшая скромность не позволяет ему возвыситься над прочими братьями и стать в один ряд с комтурами и магистрами.

Три пары оценивающих глаз впились в нормандца. Тот вдохнул поглубже, стараясь ничем не проявить недостойное тамплиера тщеславие, хотя слова магистра, признаться, потешили его самолюбие. Впрочем, Антуан всегда считал, что не ищет повышения по службе не из скромности, а из лености. Выше должность – выше ответственность.

Брат Гуго вздохнул, зажмурился так, словно огонь камина резал глаза подобно полуденному солнцу, сцепил пальцы.

– Я призвал всех вас сюда, братья, – очень тихо проговорил он, – не только для того, чтобы познакомить между собой. Я отдаю себе отчет, что каждого из вас я оторвал от выполнения важнейшей миссии… Ну, может быть, за исключением брата Жиля…

Брат Эжен возвел глаза к сводчатому потолку. Брат Рене буркнул что-то неразборчивое.

– Но та служба, ради которой я призвал вас сюда… – глаза магистра сверкнули, как два клинка дамасской стали под жарким солнцем Палестины, – она, эта служба, важнее любой другой. От вас будет зависеть дальнейшая судьба Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона. Понятно ли вам, братья?

Не сговариваясь, присутствующие расправили плечи и, сделав несколько шагов, выстроились в ряд перед магистром.

В полумраке комнаты прозвучал освященный временем девиз Ордена:

– Non nobis Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam…[11]

– Спасибо, братья! – ровным тихим голосом произнес де Шалон. – Я верил в вас. Я знал, что вы примете новое служение, как и подобает истинным рыцарям Храма. Теперь же, во имя Господа, выслушайте меня.

На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

– Всем вам известно, – по-прежнему негромко продолжил речь брат Гуго, – что Великий магистр наш принял предложение короля Франции и переносит резиденцию Храма в Париж. Что ж… Орден Храма переживает не лучшие времена. У нас попросту нет иного выбора. Но король Филипп коварен и вероломен. Жажда золота способна толкнуть его на любое клятвопреступление. Поэтому Великий магистр, все магистры и комтуры приняли единогласное решение. Даже если нас ждет предательство, и французский монарх нарушит все Божьи и человеческие установления, Орден должен выжить. Мы вывезем наши сокровища и укроем их в надежных местах. Не спрашивайте меня, где именно, ибо это не моя тайна, но тайна Ордена.

– Что король Франции может противопоставить мощи Ордена Храма? – не сдержался самый молодой рыцарь, брат Жиль.

– К сожалению, наши комтурства разбросаны по разным городам, – пояснил магистр. – Мы не можем собрать наши силы в единый кулак – это вызовет ненужные подозрения и обвинения.

– Чем мы можем послужить Ордену? – насупился брат Рене.

– Вы будете сопровождать обоз из четырех телег. Четверо братьев-рыцарей. В помощь могу дать вам полдюжины братьев-сержантов и не больше десятка слуг. Это и так слишком много…

– Все верно, – кивнул седобородый крестоносец. – Чем больше отряд, тем больше ненужного внимания привлечет он на дороге.

– От ненужного внимания вас прикроет брат Эжен. Вы справитесь, брат?

– Все в руке Божьей, – скромно отвечал смуглый рыцарь. – Горячая молитва и священная реликвия помогут мне. Я сделаю все, что в моих силах, клянусь Кровью Христовой.

– А сила твоя хорошо известна Великому магистру и мне.

– In nomine Patris, – перекрестился д’Орильяк, – et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.[12]

Все тамплиеры последовали его примеру.

– Вы отправитесь на восток, через Священную Римскую империю. Положитесь в выборе пути на брата Рене, – теперь слова де Шалона зазвучали резче, словно боевые команды. – Придерживайтесь безлюдных мест – с любой шайкой разбойников ваш отряд совладает без труда, а вот излишнее внимание баронов и епископов вам ни к чему. Минуете королевство Польское и Великое княжество Литовское. И, если будет на то воля Господня, достигните русских земель. Там ищите помощи и покровительства князя Московского Георгия. Это внук великого русского князя Александра, который сумел уберечь хотя бы часть своей державы от завоевания ордами нехристей, чьих косматых коней видели стены Лигницы, Кракова и Буды. И даже Иерусалим не избежал этой печальной участи… – Магистр перевел дух. Помолчал, собираясь с мыслями: – Князю Георгию вы передадите это письмо. Подойдите, брат Антуан, и возьмите его!

Из-под плаща де Шалона появился пергаментный свиток, запечатанный тремя печатями. Де Грие приблизился к магистру и с поклоном принял письмо, успев заметить на печатях изображение двух рыцарей, едущих на одном коне[13].

– Помните, братья, от успеха вашего похода зависит судьба Ордена. Напоминаю это еще раз. Брата Антуана я назначаю старшим. Какие будут у вас вопросы, братья?

Рыцари молчали. Глянув искоса на лица будущих спутников, де Грие прочел озабоченность, но не страх. Сам он вовсе не ощущал уверенности, но готов был идти до конца. Особенно если на то будет приказ Великого магистра.

– Прошу простить меня во имя Господа, брат Гуго…

– Слушаю вас, брат.

– Еще раз прошу простить меня. Брат Жак де Моле знает о нашем походе?

– Безусловно. Письмо к князю Георгию написано им собственноручно и запечатано личной печатью. Можете удостовериться, брат Антуан.

Де Грие приблизил свиток к глазам.

«Если бы я знал личную печать Великого магистра…»

– Да, – кивнул он. – Благодарю вас, брат Гуго. Я удовлетворен.

– Еще вопросы?

– Я все-таки не понимаю, – смущенно улыбнулся брат Жиль. Похоже, он стеснялся старших по возрасту и сроку службы братьев, но удержаться все же не смог. – Я не понимаю, как брат Эжен может прикрыть нас? Что значит «прикрыть»? Каким образом? При чем тут горячая молитва?

Д’Орильяк поморщился:

– Слишком много вопросов.

– Ничего. Молодости свойственна любознательность, – улыбнулся магистр. – Я поясню. Возможно, брат Жиль, мои слова прозвучат не совсем привычно. То есть вызовут удивление и даже возмущение в первый миг. Но по здравом размышлении вы не сможете не признать мою правоту. А уж после того, как мои слова будут подтверждены делом…

Де Шалон выдержал паузу.

– Итак… Благодаря беззаветному подвижничеству, умерщвлению плоти и укреплению духа постами, молитвами и чтением Священного Писания, брату Эжену уже не единожды удавалось творить чудеса… Я вижу на ваших лицах удивление и даже негодование. Спешу вас заверить, братья: чудеса брата Эжена не имеют ничего общего с колдовством и чернокнижием. Господь дает ему силу и помогает в делах, как некогда помог Иисусу Навину остановить солнце, а Моисею провести иудеев через море… Вы же знаете, если искренне веришь в Бога, то и вода может стать твердью. Главное, не допустить в сердце ни тени сомнения. Молитвы брата Эжена помогут скрыть ваш обоз от излишне любопытных глаз.

– Боюсь уподобиться Фоме, но откуда такая уверенность? – подал голос брат Рене.

– Простите мне, братья, что я не могу вам дать бесспорных доказательств. Поэтому прошу поверить мне на слово.

– Позвольте еще вопрос? – решился наконец-то де Грие.

– Слушаю, брат Антуан.

– Если Великий магистр чувствует опасность со стороны его величества Филиппа, почему он едет в Париж? Зачем сует голову в пасть льву? Не было бы разумнее переждать какое-то время на Кипре, пока отношения с французским королем не изменятся? В лучшую или худшую сторону, не суть. Важна определенность.

– Великий магистр не может проявлять малодушие. Иначе какой пример он подаст всем братьям? Что скажут об Ордене миряне? Ведь они привыкли судить по поступкам. Нельзя также сбрасывать со счетов расположение папы Климента. Он весьма благоволит к Филиппу. Ходят слухи, что даже папский престол он намерен перенести из Рима в Авиньон. А к Ордену Храма он, напротив, неоправданно суров. Так зачем же усиливать его неприязнь? Брат Жак решил поручить себя воле Господа. Насколько вы поддержите Его, настолько же и Бог поддержит вас, сказал он.

Повисла тишина.

Никто из рыцарей не решался ее нарушить новым вопросом.

Внезапный порыв ветра за окном рванул занавеси. Метнулось пламя в камине.

Магистр медленно поднялся со скамьи, выпрямился и осенил братьев широким крестом, благословляя их на подвиг во имя Ордена.

Глава первая

Вересень[14] 6815 года от Сотворения мира

Тверское княжество, Русь

По старой привычке Никита проснулся задолго до рассвета.

Колосок овсяницы щекотал нос. Высунувшаяся из стога левая нога здорово озябла. Еще бы! Вересень на исходе. Вот-вот заморозки начнутся.

Парень выбрался из сена и с наслаждением потянулся. Сделал несколько быстрых движений, растягивая связки и разминая суставы. Поддернул штаны, проверяя – надежно ли завязан гашник, и сорвался с места в бег.

В десять шагов надвинулся лес. Расступился и поглотил человека подобно пасти огромного зверя.

Никита легко мчался между старыми разлапистыми елями, привычно уклоняясь от растопыренных во все стороны ветвей. Чужой человек, попади он в темный ельник, ни за что не догадался бы, где проходит стежка, но парень чувствовал ее, что называется, пятками. Наверное, он мог бы найти дорогу и с закрытыми глазами. Как-никак, пять лет без малого здесь бегает, с той поры, как поселился у старого Горазда.

Тело вошло в работу быстро и привычно.

Четыре шага – вдох.

Четыре шага – выдох.

Густой смолистый дух врывался в легкие.

Сырая земля упруго отзывалась на прикосновение подошвы.

Поскрипывала бурая хвоя, устилавшая тропку, будто шкура матерого медведя.

Четыре шага – вдох.

Четыре шага – выдох.

Вот и поляна, заросшая разнотравьем.

Надо будет следующим летом выбраться сюда на покос… Ох и сладкое молоко даст Пеструха!

Двадцать вдохов-выдохов. Вот и березняк. Листья с желтеющими по краям зубчиками трепетали под едва заметным дуновением ветра. Теперь под пятками шуршала прошлогодняя листва.

Овраг.

Через него переброшена тонкая жердина.

Тонкая, она прогибалась даже под весом Никиты, хоть в нем не было ни капельки лишнего жира – только кости, сухожилия и мышцы. Скользкая от росы. Опасное препятствие. Особенно после лета, когда солнце вставало гораздо раньше и успевало высушить темно-серую кору.

А ну-ка, посмотрим…

Скользящий шаг. За ним второй.

Похоже, тело вспоминало многократно заученные движения само, без вмешательства рассудка.

Вот уже и колючие заросли малинника на той стороне. Рукой подать.

«Не так страшен черт, как его малюют!» – пронеслось в голове.

И тут левая нога соскользнула с жерди.

«Опять левая! Невезучая…»

Никита успел раскинуть в стороны руки. Пару мгновений ловил равновесие и, наконец, замер. Даже дыхание затаил. Подождал, пока сердце начнет биться реже. Глубоко вдохнул и поставил ногу обратно.

«Стыд-то какой! Зазнался, потерял бдительность, как глухарь на токовище…»

Уже продираясь через малинник, парень без устали корил себя. И, в конце концов, успокоил совесть, пообещав продлить утренние упражнения.

По пологому склону холма, вновь через ельник, он поднялся на плоско срезанную вершину и помчался вниз, набирая больше и больше скорости, на ходу уворачиваясь от стволов и ощетинившихся ветвей.

Ветер свистел в ушах. Черные косматые ели мелькали размытыми громадами.

Дважды острые иглы оцарапали щеку. Один раз – пребольно хлестнули по губе.

«Да что ж это со мной сегодня!»

С разбегу влетев в бурелом – толстые, поваленные когда-то, давным-давно, стволы с торчащими в разные стороны сучьями делали путь непроходимым для всех, кроме особым образом обученного бойца, – Никита запрыгал, словно белка.

Касание. Толчок. Взлет. Снова толчок.

Всякий раз, проходя эту часть дороги, он старался пойти привычным путем. И всякий раз сбивался. Будто какая-то неведомая сила ночью перекладывала валежник, чтобы подловить человека.

Зато тут уж не расслабишься, как на простой и понятной жерди. А значит, он всегда будет наготове. Учитель говорил, что это пригодится в будущем, – в бою нельзя отвлекаться, а уж рассеянный не выживет и пары вздохов.

«Уф… Вот и выбрался на приволье!»

Теперь парень бежал по безлесному косогору, который полого спускался к берегу реки. По правую руку занималась заря. Небокрай окрасился легким оттенком розового. И от этого широкая гладь плеса засветилась, словно изнанка раковины-беззубки – которых Никита насобирал несчитано, когда был младше. Учитель варил их в котелке – получалось вкусно, хотя и непривычно для русского человека.

На ходу парень сбросил рубаху, дернув гашник, выскочил из штанов, с размаху бросился в воду.

Холод сдавил ребра, вынудив пустить пузыри из носа.

«Подумаешь… Разнежился, что ли, за лето? А вспомни, как той зимой в лютый мороз в полынью нырял!»

Никита плыл под водой так долго, как только мог, греб размашисто, но не часто, а потому вынырнул почти на стрежне. Тут приходилось бороться с течением, для того чтобы держать направление на старую примету: кривую березу с обломанной верхушкой.

С наслаждением вдохнув стылый воздух, парень поплыл саженками, стараясь не шлепать ладонями. Обрывистый берег приближался не так уж и быстро – хоть и не Волга, а Сестра ее, а все же река не маленькая.

Коснувшись рукой глинистого откоса, Никита развернулся и поплыл обратно.

После купания прохладный ветерок показался жарким.

Не стесняясь наготы – кто его увидит в эдакой глухомани? – парень затанцевал по песчаной отмели, нанося попеременно руками и ногами удары невидимому противнику. Заученные связки движений получались легко.

Удар кулаком!

Пяткой!

Щепотью!

Снова кулаком!

Подъемом стопы!

Пяткой в прыжке!

Ребром ладони!

Вскоре от разгоряченного тела юноши повалил пар.

«Довольно пока…»

Никита быстро оделся и помчался обратно.

Без труда поднялся по косогору. Преодолел бурелом. Миновал ельник, продрался через малинник. Выбежал на жердь…

…И опять потерял равновесие. Замахал руками, выровнялся и обругал себя самой злой бранью, которую только знал.

«Позор! Стыдоба-то какая!»

Теперь и стволы берез, окрашенные розовыми лучами взошедшего солнца, не радовали.

Так хорошо день начинался, и вот – на тебе!

Уже подбегая к подворью, Никита уловил запах дыма.

Неужто учитель с утра очаг растопил?

Вот и постройки: крытая дерном полуземлянка, сенник, хлев, где ночевала Пеструха, лабаз на четырех ногах-столбах. Плетня здесь не ставили. От кого двор огораживать? Зимой, когда волки наглеют, корову можно и в дом забрать. Да и пса, Кудлая, в тепло запустить от греха подальше.

Сдержанный лай Кудлая, который вообще-то никогда пустобрехом не был, заставил Никиту замедлить шаг.

Что там может быть?

В душе зашевелились нехорошие предчувствия. Уж не татары ли нагрянули? Проклятые нехристи! Сколько Русь может томиться под их ярмом? Сумеют ли когда-нибудь князья оставить распри, хоть несколько лет не выяснять, чей род старше и именитее, кто великому Ярославичу ближней родней приходится, кто дальней, а поднять людей, раздать броню и оружие всем, до самого захудалого смерда, и ударить по ненавистным захватчикам! Тогда бы он, Никита, в ноги дядьке Горазду поклонился, лишь бы только учитель отпустил его драться, отомстить басурманам за все старые обиды, а если доведется погибнуть, так смерть в бою за Русь Святую лучше любой другой.

Впереди заржал конь. Зло заржал. Сразу слышно, что норовистый жеребец из тех, что кусаются в сражении, копытами бьются, да и в мирное время никому спуску не дадут: ни конюху, ни другому жеребцу.

– Балуй мне! – громко прикрикнул на коня кто-то, кого Никита еще не мог видеть.

Слава Богу! По-русски.

Значит, не враги, а гости.

Хотя, с другой стороны, время сейчас такое, что и от соотечественника не знаешь что ожидать. Особенно от того, кто заявиться может вот так вот: ни свет ни заря, ни зван ни ждан. Не зря же в народе и пословица родилась: незваный гость хуже татарина.

Никита решил подобраться к дому украдкой и поглядеть: что да как? Дядька Горазд, конечно, великий боец – голой рукой саблю ломает, но мало ли что?

От опушки до хлева парень перебежал за считаные мгновения. Замер, прижавшись плечом к шершавым бревнам. Прислушался.

Люди весело гомонили, перебрасывались едкими шутками-прибаутками, все чихвостили какого-то Всемила, что потник плохо расправил и коню холку намял.

Всемил вяло оправдывался, что два раза проверял, после чего кто-то суровый и немногословный пообещал накостылять ему по шее. Дымком, который почуял парень, тянуло, похоже, от костра. Кто же это такие? Где учитель?

– А вот и Никитша пожаловал! – раздался громкий голос Горазда. Бывший дружинник самого Александра Ярославича Невского умел вроде бы и не кричать, а так сказать, что за полверсты слышно. – Выходи вьюноша, не таись! Не враги у нас, гости!

«Как только узнал, что я здесь? Нет, ну не волшбой же, в самом деле?»

Старик будто услышал его мысли.

– Да я тебя давно жду! – проговорил он уже тише, приближаясь к пеструхиному жилью. – Небось неладное заподозрил? Выходи, Никитша, не бойся! Свои, русские.

Горазд стоял ссутулившись, опираясь на посох. На вид старик стариком. Такому только на завалинке кости греть да внукам побасенки сказывать. Однако Никита знал, что учитель умеет вытворять с длинной палкой, и мечтал достичь хотя бы половины его мастерства.

– Что смурной-то такой?

– На жерди не устоял… – опустил глаза парень.

– Неужто свалился? – усмехнулся старик. Длинный, багровый шрам, пересекающий его лоб, бровь и щеку, зашевелился, будто диковинный червь.

Пять лет назад, только познакомившись с Гораздом, Никита часто расспрашивал о прошлом учителя, но узнал немного. А о старой ране, которую не нанесешь ни мечом, ни саблей, – так и совсем ничего.

Уже позже бывший воин признался как-то под хорошее настроение, что ходил в свое время с суздальской дружиной далеко-далеко – аж в страну Чинь, где живут люди желтые лицом и узкоглазые, но не татары, а другого племени.

Тогда Александр Невский обещал помочь оружными людьми Сартаку, своему названому брату. Вот и отправились суздальские дружины с темниками хана Хубилая.

Горазд с товарищами попал в отряд, возглавляемый Уриан-гадаем, сыном знаменитого военачальника – Субудая-богатура. Но не повезло молодому тогда бойцу – под стенами города, название которого Никита, как ни старался, а выговорить так и не мог, Горазд был ранен. Подобрали и выходили его монахи, великие искусники рукопашного боя.

В монастыре Горазд прожил больше двадцати лет, но далекая родина звала и манила. Снились по ночам березовые рощи, земляничные поляны, пушистый снег на еловых ветвях и весенняя капель. И он ушел. Пешком. С мечом на поясе и котомкой за плечами. Добирался домой шесть лет, перевидав столько народов, сел и городов, что оставшейся жизни пересказать не хватит. Да он и не стремился. Любил повторять: «Молчание – верный друг, который никогда не изменит»[15]. Мол, так говорил один мудрец, учение которого почитали в стране Чинь.

– Нет… – покачал головой Никита. – Свалиться не свалился, но едва удержался.

– Надо бы тебе еще поработать с равновесием, вьюноша, – вздохнул старик. – Поди на столб.

Парень кивнул. Подбежал к толстому бревну, поставленному «на попа» и вкопанному напротив землянки, одним прыжком взметнулся на его верхушку. Застыл, раскинув руки и слегка наклонившись. Левую ногу он согнул в колене и поднял назад-вверх так, чтобы и носок смотрел в небо. «Ван юэ пинхэнь» – «наблюдение луны» – называл это Горазд.

Тем временем к Горазду подошел кряжистый боярин. Явно вояка, закаленный в десятках сражений и сотнях стычек, он напоминал дубовый комель, выглаженный степными ветрами и зимними морозами. Вороненая кольчуга мелкого плетения обтягивала тело, как змеиная чешуя. Битые сединой кудри растрепались от ветра, а борода упрямо топорщилась, хоть он то и дело приглаживал ее широченной ладонью.

– Это и есть твой новый воспитанник? – Боярин с интересом разглядывал Никиту, будто к коню приторговывался. – Жидковат что-то…

– Какой есть, – без особой приязни отозвался Горазд. – Мне учеников откармливать не с руки. Чай, не поросята.

– Ершистый ты! – хмыкнул боярин. – Каким был, таким и остался.

– А ведь и ты не мед, Акинф Гаврилович.

– Какой есть! – захохотал боярин.

Его смех подхватили дружинники, собравшиеся вокруг костра, на котором булькал душистым варевом котел. Было их не больше десятка – охрана, должно быть. Все-таки в лесах лихие люди попадаются, да и просто именитому военачальнику негоже без свиты путешествовать – не к лицу.

Акинф зыркнул на них через плечо. Нахмурился. Сказал, глядя на Горазда исподлобья:

– Князь Михаил Ярославич тебе поклон шлет.

– Благодарствую. Честь то великая для меня – поклон от князя тверского получить… Неужто лишь для этого своего соратника верного ко мне послал?

– Нет. Не только, – не стал лукавить боярин.

– И что же князю Михайле Ярославичу от старика надобно? – прищурился Горазд.

– Помощи надобно.

– Помилосердствуй! Чем же я – старый, увечный, нелюдимый – самому князю тверскому пособить могу? У него ж такие бояре-разумники, дружина ближняя мастерству боя обучена, закрома богатые, смерды покорные да трудолюбивые…

– Боец ему нужен. – Боярин играл желваками, но на едкие подколки Горазда не отвечал. – Такой, чтоб равных ему не было от Орды до немецких земель.

– Ну, ты сказал! Где ж сыскать такого? И для какой такой надобности князю Михайле боец понадобился? Опять с князьями московскими ратиться решил?

– Для чего ему боец, то не твоего разума дело, старче, – свел мохнатые брови Акинф. – Князь, он для того Богом поставлен над людьми, чтобы самому решать, что да как… Если совет понадобится, то спросит. А нет, так непрошеного советчика и взашей может приказать…

– Так с какой такой радости ты, Акинф Гаврилыч, ко мне пожаловал тогда?

Боярин отвел взгляд, усилием воли сдержался, чтоб не вспылить. Переступил с ноги на ногу.

– Федот… – проговорил он через силу.

Старик поднял бровь:

– Чего? Федотка? Так он к вам сбежал?

– К нам, – Акинф развел руками. – Чего ж скрывать теперь… Явился не запылился. Желаю, говорит, при особе князя состоять да помогать ему супротив выскочек московских, Юрки с Ванькой, бороться. Князь-батюшка тогда молод был, четвертого десятка не разменял. Посмеялся да велел взашей выставить дерзеца…

Суровый воин передернул плечами, будто холодом его прошибло. Что он вспомнил? Как мальчишка, у которого едва-едва усы пробились, швырял его по всему княжьему терему? Или как он, опытнейший боец, не мог попасть клинком по юркому пареньку? Или обидные слова Михаила Ярославича, который хвалил приблуду, возвышая его над старыми, не раз и не два доказавшими свою преданность, дружинниками?

– Федотка всегда хвастуном был, – сказал Горазд. – Ему бы учиться и учиться… Тогда, может быть, толк и вышел бы.

– Телохранителем его князь назначил. Ни днем ни ночью не расставался. А волчонок этот и рад. Кочетом ходил. Боярину Ивану Зайцу руку сломал… И все ему сходило! Как с гуся вода!

– А чем же он нынче не потрафил князю Михайле? Или надоел? Или зазнался чересчур?

– Да сгинул он. Еще два лета тому… – пояснил боярин. – Повез в Орду грамотку и пропал. С той поры ни слуху ни духу.

– А вам, значит, новый телохранитель понадобился?

– Бери выше! Для особых поручений человек князю нужен.

– Убить, что ль, кого?

– Не твоего ума дело!

– Ну, не моего так не моего, – легко согласился Горазд. – Только это ты ко мне с просьбой приехал, а не я к тебе.

– Князья не просят. Они приказывают. А смерды выполняют.

– А ты никак со смердом разговариваешь? – Старик взялся двумя руками за посох. – Тогда я могу тебе ответить, Акинф Гаврилович… Там, за леском, брод, за бродом дорожка прямая на Тверь. Не ошибешься, прямиком доедешь.

– Ты что морозишь, старый? Понимаешь, с кем дерзкие речи ведешь?

Никита, все так же неподвижно стоящий на столбе, заметил, как вскочили спутники боярина. Один из них, горбоносый с черной бородой, что-то коротко приказал другим.

– Ты, Акинф, не пугай меня, – Горазд говорил тихо. – Я ни тебя не боюсь, ни дружинников твоих, ни князя твоего. Старый я уже, чтобы вас бояться. Восьмой десяток доживаю.

– Жить все хотят.

– А ты с мое поживи, там узнаешь. Я, Акинф Гаврилович, умер давно, полста лет назад. В Чиньской земле… С той поры я смерти не боюсь.

Старик перенес тяжесть на левую ногу, поднял посох на плечо. Никита догадался, что будет, если боярин, поддавшись гневу и самоуверенности излишней, прикажет дружинникам хотя бы попытаться обидеть учителя. Парень прикидывал, успеет ли соскочить со столба, чтобы помочь, или уже придется ему складывать побитых-покалеченных в кучку да водой отливать?

Акинф насупился, сгорбился, не прикасаясь, впрочем, к рукояти меча.

– Зря ты речи такие ведешь, Горазд. Я по-хорошему договориться хотел. Гостинцев тебе привез дорогих от князя. Порты[16] новые из полотна беленого. Шапку кунью. Серебра пять гривен…

– Я учениками не торгую, – твердо ответил старик. – Он – не телок и не баран, а человек. С душою, понимаешь ли…

– Я и не думаю покупать! – обиделся боярин. – Это – помощь. По дружбе.

– Ежели по дружбе, то извини. – Горазд дурашливо поклонился, не сводя глаз с Акинфа и его дружинников. – Не догадался. Это все глупость моя стариковская. Из ума выживаю, видно.

– Так отдаешь ученика на княжескую службу?

– А зачем он князю понадобился?

Акинф аж зарычал, почище медведя:

– Не моя это тайна, старче! Не моя! Что ж ты жилы из меня тянешь?!

– Пока не скажешь, на что Михайле мой ученик, ответа не будет!

Воины-тверичане заволновались, зашептались. Один, помоложе, схватился за саблю, но горбоносый хлопнул его по руке, будто мальчишку, потянувшегося за краюхой вперед старших.

– Ладно! – Боярин тяжело вздохнул, почесал затылок, пригладил бороду. – Уболтал, красноречивый! Скажу, что ж с тобой поделаешь… Не князь меня за твоим учеником посылал. Сам я…

– Неужто? – удивился Горазд так искренне, что Никита сперва даже поверил учителю. Только потом понял, что он издевается над княжьим слугой.

– Правду говорю. Князь Михаил Ярославич посольство собирает. Далеко. Дальше княжества Литвинского и королевства Польского. В земли, которые зовутся Священной Римской империей.

– И что?

– А то! Сына моего, Семку, князь отправляет! – Акинф повернулся к своим, гаркнул через плечо: – Чего вызвездились? Заняться нечем? Ступайте себе!

А когда дружинники вернулись – кто к огнищу, кто к расседланным коням, – продолжал, стараясь говорить потише:

– Семен мой – вроде бы не дурак, но горяч. Без меры горяч! А дорога дальняя… Сперва до Вроцлава, а там – как получится…

– Не близко, – согласился Горазд.

– Вот и я подумал – нужен Семке такой боец, чтобы спину прикрыть завсегда мог.

– Ну, правильно подумал. – Старик снял посох с плеча, вновь оперся на него.

– Слушай, Горазд, отдай парнишку мне… – В голосе боярина прозвучала едва ли не мольба.

– А зачем Михайла посольство снаряжает? И чего ты боишься?

– Да франкский какой-то обоз… – начал Акинф и осекся. – Не моя это тайна. Не моя! Не скажу ничего!

– Твоя воля.

– Так дашь?

– Не дам.

– Почему? Ты что, Горазд?

– А это моя воля.

– Подумай, старик!

– Да что думать? Уже все подумал. Сказал не дам – значит, не дам. Отдыхайте. Гнать вас не гоню. Людям и коням роздых нужен.

Боярин побагровел:

– Это твое последнее слово, Горазд?

– Последнее.

Учитель повернулся. На миг Никите показалось, что Горазд занедужил: старческая немощь виделась во всех его движениях. И тут старый боец украдкой подмигнул парню. Хитро так подмигнул: мол, эвона, как мы боярина-то обманули!

А после, шаркая ногами по траве, ушел в избушку.

Акинф остался стоять с открытым ртом. На его лице смешались разочарование и гнев, быстро сменившиеся откровенной растерянностью. Не на такой ответ он рассчитывал, не на такой. Потом тверич быстрым шагом приблизился к столбу, где Никита продолжал «наблюдать луну».

– Слышь, вьюноша… – позвал он тихонько.

Никита молчал. Если какой-то Федот предал учителя и сбежал, это еще не значит, что и он его примеру последует.

– Слышишь меня, малый? Озолочу. Бросай этого упрямца старого, поехали со мной.

Парень не отвечал. Даже смотреть старался мимо боярина. Не дождется…

– Поедешь с Семкой – как сын мне будешь. Доспех, оружие самое лучшее. Серебра шапками. Мягкой рухляди[17] – возами. Старшим над дружиной поставлю, если сбережешь Семена. Что молчишь? Мир поглядишь! Людей всяких-разных! Города, земли! Что тебе еще пообещать? Сам говори, не стесняйся! Все, что скажешь, получишь!

Никита безмолвствовал, сосредоточившись на сохранении равновесия.

– А! Щенок!!! – Акинф громко стукнул кулаком о ладонь. – И ты такой же, как он! Одним миром мазаны. Чтоб вы пропали оба!

Боярин развернулся и чуть ли не бегом кинулся к своим людям. Те опасливо посторонились, а воевода с разбегу поддел носком сапога котел, опрокинув его в костер. Взметнулось облако пара, завоняло подгоревшим варевом.

– На-конь! Ноги моей тут не будет! – взревел Акинф. – Бегом, недотепы! Ну же!!!

Дружинники кинулись к седлам, будто их плетью ожгли. Да и то сказать, помедли они хоть чуток, могли бы и по-настощему схлопотать. Как пить дать!

Чернец не успел бы и «Отче наш» дважды прочитать, как десяток всадников поскакал прочь. Коней не жалели. Могучий каурый жеребец боярина мчался впереди, взрывая дерн широченными копытами. Вскоре они скрылись за ближним ельником, и только черная проплешина костровища, заваленные рогульки да удушливый чад от сгоревшей каши, которую никак не мог унести легкий ветерок, напоминали о них.

А когда и топот копыт затих вдали, из землянки появился Горазд. Озабоченный и серьезный, он решительно поманил Никиту пальцем.

Глава вторая

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Московское княжество, Русь

По звериным тропам, по раскисшим торным дорогам, по перелескам и лугам шлепали добрые, на совесть сплетенные лапти. Никита накрыл голову дерюгой, чтоб за шиворот вода не стекала, и шагал, не уставая дивиться красоте земли Русской.

Вроде бы и осень в самом разгаре – дождь с утра, морось в полдень, стылый туман к вечеру, а завтра все наоборот. И вроде кошки на душе скребут, а как поглядишь вокруг – петь хочется.

Золото берез дожидалось первого заморозка, чтобы облететь в одночасье, упасть к подножию белых стволов дорогим заморским ковром – сам-то парень ни разу на торгах богатых не был, с гостями, что приезжают из южных стран, теплых краев, не встречался, не знался, но восхищенные рассказы старших в его роду помнил хорошо.

На еловых да сосновых иглах капельки воды, будто драгоценные украшения на княжне или боярской дочке. Когда выпадала удача и тучи в небе самую малость рассеивались, чтобы дать возможность ясну солнышку напоследок погладить землю ласковыми лучами, капельки эти сверкали почище самоцветов, о которых Никита тоже знал только понаслышке.

На осинах листва покраснела и мелко дрожала даже в безветрие, вспоминая, должно быть, повесившегося Иуду Искариота, который учителя и Сына Божьего за тридцать сребреников продал. А ольха уже сережки выбросила, готовилась заранее, чтобы весной распуститься мелкими цветочками. Вот уж мудрое дерево! Не зря в народе говорят: готовь сани летом, а телегу – зимой.

Зверья в дороге попадалось мало. Оно и верно: всякая тварь лесная человека боится и спрятаться от него норовит. Изредка мелькали нагулявшие на зиму жир зайцы. Они еще не переменили шкурку на белую, а потому казались грязными и замусоленными. Пару раз Никита пересекал волчий след, однажды наткнулся на глубоко вдавленный отпечаток медвежьей лапы. Но хищников он не боялся. Сейчас у них добычи хватает с избытком. Вот ближе к весне, под зимобор, волки с голодухи лютовать начнут. Тогда и опасаться надобно будет. А бурый хозяин, так тот и вовсе озабочен, чтобы место под берлогу сыскать. Если даже нос к носу столкнешься, отпустит. Главное тогда с перепугу глупостей не наделать. Не орать, не метушиться, а убегать и вовсе не приведи Господь.

Как-то рано утром Никита увидел лося. Огромный бык – рога в размахе не меньше двух аршин – задумчиво жевал осиновые листья. Мокрая шерсть лоснилась на круглом боку, а на лопатке белел длинный шрам. То ли от сородича получил рогом по неосторожности, когда за лосих дрались, то ли с хищником каким повздорил. Парень остановился, прижавшись плечом к гладкой и холодной коре. Взрослого лося лучше не сердить по пустякам. Говорят, они ударом копыта медведю череп проламывают, а волки берут верх лишь благодаря верткости, да и то навалившись кучей. Пока самые ловкие отвлекают, ужом вьются перед мордой быка, кто-то вцепляется сзади в скакательный сустав и рвет сухожилия. Или хищникам приходится дожидаться глубоких снегов: тяжелый зверь вязнет, проваливается по брюхо и уже не может отбиваться, а волков плотный наст держит.

Пока Никита любовался горбоносым великаном, тот повернул голову, окинул человека скучающим взглядом, а потом вроде бы неспешно скрылся в лесу.

«Эх, хорошо ему! Ни забот, ни хлопот. Поел, поспал… Главное, жить и выживать. А для человека не это ли главное? – подумал парень. – Наверное, нет… Иначе не отправил бы меня учитель за сотню верст».

В тот день, когда их уединенное лесное жилище посетили тверичи, Горазд зазвал Никиту в землянку, приказал сесть на лавку. Сам уселся напротив. Долго молчал, хмурился. Потом заговорил:

– Неспокойно у меня на душе, Никитша. Ох, неспокойно. Коли Михайло Тверской что-то замыслил – жди беды. Горяч Михайло. Горяч и взбалмошен. Ежели что в голову втемяшится – не выбить и чеканом. Еще отроком был, а уже все спорил с дядьями своими, сыновьями Александра Невского. Великого княжения алкал сверх меры… А я так думаю, нельзя тому много власти давать, кто за нее с родичами перегрызться готов, кто в Орду ездил поклоны бить, свой же народ обирал, чтобы данью ордынцев задобрить. С князем Андреем Городецким его ведь только владыка Симеон помирить сумел. А с Новгородом? Договоры заключал о дружбе и помощи, а когда нужда приспела на шведа войной идти, почему-то назад повернул, а с новгородцами вместе владимирский князь Андрей, сын Александра, ходил. Московским князьям, Ивану и Юрию, он не простил, что их отец, Данила Александрович, в Переяславле княжить стал после Ивана Дмитриевича. Ну а теперь, когда ему хан Тохта ярлык на великое княжение выдал, совсем совесть потерял. В открытую грозит. Против Москвы зубы точит. Того и гляди войной пойдет…

– Откуда ты все это знаешь? – поразился парень. Учитель не покидал лес много лет. Ну разве что иногда принимал проезжих гонцов. Так неужели из обрывков разговоров можно так дотошно выяснить все тонкости вражды и дружбы княжеской.

– Имеющий глаза видит. Имеющий уши слышит, – отвечал Горазд. – А у кого голова не для того лишь, чтобы шлем носить, – тот не только глядит-слушает, а потом еще и думает. Учись, пока я жив. Глядишь, и ты начнешь не только видеть-слышать, но и выводы делать. А пока не научился, запоминай вот что: поход этот за земли литвинов и поляков, аж до самых немцев, Михайло неспроста замыслил. Он ничего просто так не делает. Тверское княжество и так сильнее некуда – воеводы и бояре под Михайлову руку бегом бегут, аж спотыкаются. Того же Акинфа Гавриловича возьми… Мало ему Иван Данилович накостылял, – покачал головой старик. – Ну, ничего. Это по малолетству…

Горазд помолчал, расправил бороду. Глянул пристально:

– В Москву пойдешь.

– Куда? – поперхнулся Никита.

– Что, уши заложило? В Москву. Разговор мой с боярином хорошо слышал?

– Хорошо.

– Молодец. Вот и обскажешь все Юрию Даниловичу. Все передашь. А там князья пускай сами решают, чем Михайле Тверскому ответить. На то они и князья.

Парню стало не по себе. Он и представить не мог, что отправится куда-то из родных лесов. Пускай и не слишком далека Москва – не Орда и не Литва, а кажется, будто за тридевять земель.

– Да кто меня пред княжеские очи пустит? – зачастил он. – Как мне в детинец попасть? Там же и дружина, и слуги, и…

– Захочешь – попадешь. Кто хочет, пути изыскивает, а кто не хочет, руки опускает.

– Так ведь…

– И не говори ничего. Не приму никаких отговорок. Уяснил?

– Уяснил…

– То-то же. Будь готов, что не поверят тебе. Будь готов, что препятствия чинить станут. Обо мне, если хочешь, скажи. Только вряд ли молодые князья старого бойца упомнят. Разве что кто-то из стариков, еще под началом Александра Ярославича ходивших… Только рассчитывать на это не стоит. Готов?

– Готов, – убитым голосом отвечал Никита. А про себя подумал: «Будь что будет. Учитель мудрость свою не раз и не два доказывал. Пойду в Москву – двум смертям не бывать, одной не миновать».

– Вот и молодец. Сегодня соберем чего-нибудь в дорогу, а завтра, на рассвете, и отправишься. Утро вечера мудренее. И запомни напоследок: «Достойный человек знает лишь долг, а низкий человек ничего, кроме выгоды, не знает. Каждый может стать достойным человеком, нужно только решиться им стать»[18].

Сборы не заняли много времени. Когда пожитков раз, два – и обчелся, и в поход отправляешься налегке. Одним побаловал Горазд воспитанника: добротной полотняной рубахой, какую не стыдно и при княжьем дворе носить, да меховой безрукавкой – вдруг до заморозков парень задержится? В котомку сложили четыре больших куска сушеного творога – татары его называют диковинным словечком «хурут», десяток пригоршней орехов да столько же сушеной малины.

Поначалу Никита, раньше не отдалявшийся от дома больше чем на дневной переход, боялся, что голодать в дороге придется, но на пятые сутки понял: старик снарядил его харчами – лучше не бывает. Кипятка согрел в маленьком горшочке, пожевал чего-нибудь, запил… И все. Сил хватает весь день шагать.

Правда, чем дальше, тем труднее становилось разводить огонь. Небеса, казалось, прохудились не на шутку. Лило и лило. Чтобы обустроить костер, Никита собирал по дороге шишки. Прошлогодние, высохшие и взъерошенные. Разжигал их от стружки, которую соскабливал с сырых деревяшек, пока не добирался до сердцевины, более-менее сухой. А уж когда разгорались смолистые шишки, подкладывал ветки потолще. Жара хватало и согреться, и воду вскипятить, и хоть немного просушить одежду.

Как говорится, с жиру не взбесишься, но от голода и холода не помрешь.

Дал Горазд ученику и оружие. Вдруг придет нужда от лихих людей отбиваться? Мало ли кто в дороге повстречается?

Гладкий, ошкуренный посох. Сам учитель с ним в руках чудеса творил и Акинфа не испугался, хоть тверичей десять было против одного. Да и боярин, видать, наслышан был о мастерстве отшельника – на рожон не полез, убрался восвояси. Никите, конечно, до Горазда далеко, но запросто отбиться от мечника посохом и он мог. Само собой, если на умельца не нарвешься, опытного да в боях закаленного.

А еще в котомке лежали до поры до времени два кинжала диковинных. Лезвие узкое, в три ладони длиной, отточенное до остроты небывалой. У крестовины концы тоже заострены и вверх загнуты – ни дать ни взять короткий трезубец. Странное оружие, его Горазд привез из земли Чинь. Рассказывал, что там подобные кинжалы-трезубцы в большом почете. Называют их теча[19] и в бою держат в каждой руке по одному. Вот с ними Никита не боялся выйти сражаться и против двух-трех мечников. Хотя и помнил наставления учителя, что по-настоящему выигрывает бой тот, кто не начинает его.

Впрочем, парень и не собирался без надобности в драку лезть. Пять лет ежедневных упражнений с оружием и без, пять лет закаливания духа и плоти, пять лет неторопливых рассуждений старика о чести и мудрости, о гордости и смирении, о достойных и недостойных поступках приучили его сперва думать, а потом уже спор затевать.

Так Никита и шагал. Не слишком торопился, но и не отдыхал без надобности по полдня. Ночевал под елками. Встречающиеся по пути веси[20] обходил стороной, чтобы не наткнуться на дружинников князя Михаила или татарских сборщиков дани.

Горазд сказал, что потихоньку-полегоньку молодые ноги до Москвы дней за десять добегут. Парень управился за шесть.

Как раз пополудни, когда дождь притих, ветер разогнал тучи, в просветы проглянуло синее небо и солнечные лучи погнали прочь липкий туман, Никита выбрался, наконец, на дорогу, по которой тянулся поток накрытых дерюжными и кожаными покрышками телег. Это землепашцы и пастухи из окрестных селений везли в крепость Московскую обычный оброк. Будет чем князьям выплачивать дружине кормовые[21]. А селянам, глядишь, найдется заступа, ежели пожалуют князья из соседних земель или кто иной, охочий до дармовщинки. На то испокон веков на Руси народ князей и призывает, начиная с варяга Рюрика. Ты нам оборону от всяческих врагов, а мы тебя и твою дружину обеспечим, чем сможем.

Между повозками попадались и верховые с туго набитыми тороками[22]. Эти люди выглядели не по-простецки. У одного даже край кольчуги из-под плаща показался. То ли ратный народ спешит на службу к князьям наняться, то ли свои отправлены были в другие города по какой-то надобности, а теперь возвращаются.

Шли и пешие. С кривыми палками в руках, тощими мешками за плечами. Верно, паломники в Свято-Данилов монастырь.

Никита, обретаючись в лесу, уже и запамятовал, когда какой праздник празднует люд православный. Горазд, хоть и молился каждый день перед сном, и поутру, и за стол садясь, благодарил Господа за дары его, больше ничем своей веры не показывал. На исповедь или к причастию не ходил. Рождества Христова или Великое Воскресение не отмечал. Не постился. Хотя у них в лесу и так каждый день пост был… Да и грешить когда? Весь день то упражнения, то добыча пропитания.

Порывшись в памяти, парень решил, что идут христиане в храм помолиться в праздник Покрова Пресвятой Богородицы. А сообразив, и приметы вспомнил. «На Покров земля снегом покрывается, морозом одевается», «На Покров до обеда осень, а после обеда – зимушка-зима». На Руси в день Покрова смотрят, какая зима будет. Если снег выпадет, значит, быть зиме снежной и холодной…

Никита решил слиться с пешими паломниками. А и правда, как его отличить? В руке – палка, на голове – дерюга, а на плече – котомка. Богомолец, каких из дюжины двенадцать.

Так и шел, пока впереди, на Боровицком холме, название которого почему-то напоминало парню о грибах, вырисовался Московский Кремль.

Пускай говорят, что, мол, Москва не Владимир, не Новгород и даже не Тверь – выходцу из леса крепостица показалась могучей и неприступной. Насыпной вал, у подножия которого вкопаны заостренные колья, а крутые бока покрыты глиной и обожжены, чтобы врагу карабкаться труднее было. Поверху вала стена из деревянных срубов, с заборолом[23]. Грузно нависали бревенчатые башни, прикрывающие ворота с боков.

За стенами Кремля виднелись островерхие, сработанные из теса крыши боярских и княжеских теремов и маковки церквей, увенчанные крестами.

У подножия вала теснились, расползались вдоль кривоватых улочек дома ремесленников и торговцев победнее. Тут тебе и кузнецы, и кожевенники, и шорники, и гончары. Бондари и тележники, оружейники и калачники. А называлось все это скопление мастерового люда и их домочадцев Посадом.

Зачарованный красотой и величием стольного града, Никита низко поклонился. Не князю и не власти княжеской, а Москве.

– Что, проняло? – послышался веселый голос с ближайшей телеги.

Румяный старичок, доверив вожжи курносой девчонке, должно быть внучке, сидел, свесив ноги в новеньких лаптях с задка телеги. Он улыбался и глядел на Никиту ясным взглядом человека, прожившего всю жизнь в согласии с Божьими законами и собственной совестью.

– Ага! – кивнул парень.

– То-то же! Расцвела Москва при батюшке Даниле Лександровиче. Ох, расцвела! А ведь когда Егорий-князюшко, Долгорукий который, крепость ставил, еще при прадеде моем, царство ему небесное, никто и не думал, что городу быть.

Словоохотливый старичок, заметив интерес в глазах Никиты, пошел как по писаному:

– Городу ведь не бывать, пока люди вокруг селиться не начнут. Понимаешь меня, паря? Люди – они всему голова. Так или нет?

– Так, – кивнул Никита.

– Вот видишь, паря! Ты, хоть и молодой, а с понятием! А говорят – молодежь-де только пить да гулять желает… Прыгай ко мне!

– Да я уж как-нибудь… – попытался отказаться парень.

– Нет уж! Прыгай! – Для убедительности старик похлопал ладошкой по пузатому тюку рядом с собой. – Нютку не боись! Она только с виду грозная! – Он мотнул бородой в сторону недовольно сморщившей веснушчатый нос внучки. – А сама, как увидит добра молодца, навроде тебя, аж пищит…

– Деда!.. – зарделась девчонка, закрывая лицо рукавом кацавейки.

– А что деда? Деда врать не будет. Энто все знают – спроси кого хошь!

Никита тоже покраснел. Живя отшельником в лесной землянке, он пять лет не видел ни баб, ни девок и теперь невольно смущался под женским взглядом. Поэтому он с наигранной лихостью запрыгнул на телегу и устроился плечом к плечу старика.

– Спасибо!

– Не за что! Тебя как звать?

– Никитой.

– Богомолец? – Дед кивнул на посох.

– Ага! – легко соврал посланец Горазда.

– Зови меня дедом Ильей.

– Ага…

– Вот «разагакался»!

– Прости, дед Илья.

– Да не за что прощать тебя! «Агакай», ежели так хочется. – Старик прищурился: – В первой раз в Москву-то?

– В первый, – едва сдержался, чтобы не ответить «ага!», Никита.

– То-то я гляжу – идет, рот разинул. Москва – она настоящим княжьим, стольным городом только при Даниле Лександровиче стала. Он народ окрестный защитил. И оружием, и хитростью… Супротив татарских полчищ-то сила ведь не всегда помогает, приходится ужом виться. И князьям, и боярам. Да и простому селянину тоже… Зато, как поняли люди, что в Москве жить можно, так и повалили. Кремль-то всех не поместит, хоть и расширили его изрядно, аж до Неглинки. Так народ, вишь, где селится! – Дед Илья махнул в сторону Посада с такой гордостью, будто сам был по меньшей мере Юрием Долгоруким. Ну или Даниилом Александровичем.

– Вижу, – согласился Никита. – Народу – уймища!

– Да уж! Всякого ремесла люди! И всем место находится! Всяк при деле, от каждого польза! Вот так, паря! Такая она, наша Москва!

Никита кивнул. Хотя на языке так и вертелся ехидный вопрос: а что, во Владимире или Новгороде иначе? Но дед Илья просто дышал радостью и убеждением. Разочаровывать его не хотелось.

– Смотри! – частил старик, дергая парня за рукав. – Вот наш Посад. Видишь, людей-то тут сколько, людей! И всяк трудится на величие княжества Московского. Князь с дружиной по-своему, а мы по-своему. Зато все мы, как тот веник, – когда вместе, об колено не переломишь, а порознь – в пальцах захрустим.

Дед Илья от волнения даже руками размахивать начал. Наверное, в дороге поговорить было не с кем.

– Ты, паря, в Свято-Даниловский, на богомолье?

– Да.

– Заночевать-то есть где?

Никита пожал плечами:

– Да я привычный…

– И не думай! У моих заночуем! Мой младшенький на Подоле живет! Прохор-кожемяка. Не слыхал?

– Да я же первый раз тут, дед Илья. Кого я в Москве знаю?

– Вот и познакомишься!

– Да не нужно. Я сам как-нибудь.

– Обидеть хочешь? – делано нахмурил брови старик. – Нет, ты скажи – обидеть меня хочешь?

– Не хочу. Прости, дед Илья.

– То-то же! – Отец кожемяки улыбнулся до ушей. И вдруг закричал: – Нютка! Ты куда правишь?! Влево, влево заворачивай!

– Да заверну я, деда, – бросила девчонка, не оборачиваясь. – Забыл, как в прошлый раз на этой улице завязли?

– Да? Ну, ладно. – Илья обернулся к Никите: – На Подол нам надо. Это за Кремлем, как к речке спускаться. – И вновь начал сыпать словами. О том, как Москва строилась, как защищалась. Как рязанский князь Глеб жег и крепость, и ремесленные слободки. Как прокатились через город орды Батыя. Как уже совсем недавно, на памяти деда Ильи, хан Дуденя разорил Москву, великого вреда наделал, ограбил и в полон множество людей увел, и как князь Данила отстраивал потом столицу, как разбежавшиеся по лесам жители возвращались в Посад, восстанавливали мастерские и лавки. Как два года назад всем миром отбивали нападение тверского князя Михаила Ярославича. И ведь отбили. Так и убралась рать тверичей с воеводой Акинфом во главе прочь, несолоно хлебавши.

Вот тут Никита заинтересовался рассказом по-настоящему. Он начал понимать, почему озаботился Горазд, и если до сих пор какие-то сомнения терзали душу парня, то теперь он уверился – не зря отправил его учитель, ох, не зря. Он даже принялся задавать вопросы, чем несказанно обрадовал словоохотливого деда, и наслушался столько нелестного о тверском князе и его боярах, сколько и за десять лет не узнал бы, сидючи в лесной глуши.

Узнал бы и больше, но они приехали.

Телега остановилась напротив крепких, тесовых ворот.

– Дядька Прохор! – завизжала Нютка при виде здоровенного широкоплечего мужика, выглянувшего поверх забора.

А дальше Никита помогал выгружать тюки с коровьими шкурами. Потом парился в баньке вместе с дедом Ильей, кожемякой Прохором и его старшим сыном, Ванькой, уродившимся в отца и крупной костью, и саженным росточком. Ужинал «чем Бог послал», опасаясь с непривычки занедужить животом. И наконец уснул в сеннике, сытый, чистый и довольный, укрываясь овчинным полушубком. Последней его мыслью было: «Если не утратят москвичи хлебосольства и доброжелательности, то быть этому городу величайшим на Руси, головой всех народов и племен».

Глава третья

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Дорога из Твери на Переяславль, Русь

Человек сидел около маленького костерка. Угли едва-едва тлели, не давая света. Лишь немного тепла, достаточного, чтобы согреть озябшие ладони. Ведь гибкие пальцы для воина – главное. Натянуть тетиву лука, выхватить меч, поймать повод коня. Всегда нужно ожидать подвоха, от каждого встречного ждать нападения. Даже если это твой старинный знакомец, с которым и на войну ходил, и мед пивал за одним столом. Люди меняются. И очень часто не в лучшую сторону.

Хотя…

Полные губы сидящего у костра презрительно скривились. Он давно привык не доверять никому и никогда. Бить первым, если заподозрил предательство. И мало кто смог бы отразить его удар…

Фыркнул конь, бродящий неподалеку.

Человек поднял голову, огляделся.

Никого.

Показалось? Или нет?

Может, филин пролетел? Или конь почуял волков?

Прикоснувшись к рукоятке прямого длинного меча, человек повел плечами, поправил воротник черного чопкута[24]. Посильнее натянул на голову подшлемник-калбак.

«Ну, где же этот Пантюха? Вроде бы не мальчишка – должен понимать, что уговор дороже денег. Или он в бирюльки играть со мной вздумал?»

В это миг конь тихонько заржал, предупреждая об опасности.

Человек у костра встрепенулся. Пальцы сомкнулись на черене меча.

– Эге-гей! Ты здесь, что ли? – послышался настороженный голос.

Пантюха. Десятник Пантелеймон. Кто ж еще?

– Слышишь меня, нет? Слышишь?! – Голос из темноты запнулся. – Эй, Кара-Кончар[25]! Не молчи, ответь!

– Что ты орешь, как корова недоенная? – сквозь зубы бросил сидящий у костра. – Всю округу созвать сюда хочешь?

– А! Вот ты где! – Глухо стукнули о землю подошвы сапог. – Сейчас, подпругу отпущу… Тут есть где привязать?

– Где хочешь, там и вяжи, – неприязненно отозвался сидящий.

– Ты добрый, как я погляжу…

После недолгой возни в темноте к костру вышел крепкий мужчина. Поискал глазами – на что бы присесть? Не нашел. Сел на корточки. Скривился, устраиваясь поудобнее:

– Здоров будь, Кара-Кончар.

– И тебе не хворать, Пантелеймон.

– Я гляжу, ты совсем обтатарился.

– Тебе какое дело?

– Злой ты.

– Какой есть. Ты зачем приехал? Поболтать?

– Ну… – замялся Пантелеймон. – Ты же сам велел…

– Правильно. Я велел. Потому что я тебе плачу́, Пантюха.

Десятник сник, опустил плечи:

– Все верно, Кара-Кончар… Тьфу! Ну и имечко ты себе подобрал.

– Тебе какое дело?

– Вот. Опять. А про тебя, замежду прочим, боярин Акинф вспоминал давеча…

– Тьфу, жирная свинья! Ужо я б ему язык поганый отрезал!

– Ему необязательно. – Пантелеймон сплюнул рядом с костром. – Сынка его, Семку, можешь прищучить. Очень даже запросто.

– Да? – Человек в чопкуте оскалился. – Семку… – повторил он, будто пробуя замысел на вкус. – А ведь это даже лучше будет… Это, пожалуй, больнее по Акинфу ударит.

– То-то и оно. Бери своих баатуров[26] и давай на закат.

– Э! Погоди! Быстрый какой. Почему я бежать должен, будто плохого кумыса опился? С какой радости? Что мне нойон Ялвач скажет? Небось по головке не погладит…

– А ты никак боишься нойона своего?! – делано всплеснул ладонями Пантелеймон. – Нет, правда, Кара-Кончар? Боишься? Бои…

Десятник замер на полуслове, когда холодное острие клинка коснулось его кадыка. Застыл, боясь вдохнуть. И только навязчивая мысль билась в голове:

«Зачем я его дразнил? Теперь прирежет и воронам скормит…»

Он уже ощущал, как тоненькая горячая струйка стекает за пазуху.

– Запомни раз и навсегда, пес, – чеканя каждое слово, проговорил Кара-Кончар. – Не смей меня попрекать. Ничем и никогда. Я нойона не боюсь. Это вы князю Мишке зад лижете за кусок черствого хлеба. Я служу Ялвач-нойону потому, что мне нравится. И нужен он мне. До поры. А как соберу вокруг себя преданных молодцев – сам нойоном стану. И Ялвач мне тогда не указ будет. А пока нужно с оглядкой жить. Уразумел, пес?

Пантелеймон побоялся кивнуть. Просто моргнул в знак согласия. Мелькнула мыслишка: а что будет, если не заметит баатур? Но тот заметил. Знать, видел в темноте, как кошка. Помедлил, но меч-мэсэ[27] убрал.

– И не зли меня больше…

Десятник судорожно втягивал воздух, ощупывая горло. Он всегда поражался этому человеку. Никто в дружине тверского князя не мог ему противостоять. Ни с оружием, ни с голыми руками. И вряд ли во всей Золотой Орде нашелся бы кто-то, умеющий драться лучше. Не человек, а смерть ходячая. Быстрая, безжалостная, расчетливая… А ведь он правду говорит, открыт, как на исповеди. Терпит Ялвач-нойона, а сам спит и видит, как бы на его место вскочить. И вскочит, когда поймет, что миг удачный. Запрыгнет, как волк на холку степному коню, и…

– Прости меня, Кара-Кончар, – хрипло проговорил Пантелеймон. – Язык мой глупый раньше меня говорит. Я только подумать успел, а он уже ляпнул.

– Может, тебе отрезать его? – прошипел человек с мечом.

– Что ты! Не надо. Мне с ним привычнее… Да и тебе выгодно, чтобы твой послух мог тебе передать, что разузнал.

Кара-Кончар расхохотался сухим, злым смехом.

– Ладно! Живи, чушка[28]! Живи… – и вдруг оборвал смех. – Надоел ты мне. Рассказывай, с чем пожаловал, и пошел прочь…

Пантелеймон заговорил сипло, будто пережимал себе горло ладонью.

– Князь Михайло Ярославич поход собирает…

– Против Даниловичей? – со смешком прервал его Кара-Кончар.

– Нет. Не войско, а поход. Малый отряд – два десятка дружинников. В далекие западные земли. За Смоленск и за Туров. За Люблин и Сандомир. Аж в Силезию, где немцы живут, которые по-нашему ни бельмеса не понимают.

Тверич многозначительно замолчал, очевидно ожидая вопросов, но его собеседник не спешил. Ждал ровно столько, сколько понадобилось десятнику, чтобы сообразить: никто его уговаривать не будет. Предательство – дело добровольное.

– А все потому, – продолжил Пантюха как ни в чем не бывало, – что перехватил он лазутчиков из далекой страны франкской. Те лазутчики рассказали: мол, везут тамошние витязи сокровища несметные. Везут простым обозом. С малой охраной.

– Глупости какие, – буркнул Кара-Кончар. – У них что, заботы другой нет? Витязи сражаться должны, а не сокровища возить туда-сюда. Да еще по чужим землям…

– А они и сражались раньше. Это рыцари Христового воинства. Так они себя называют. А в Польском королевстве их зовут крыжаками[29].

– Знаю. Белый плащ, черный крест.

– А вот и не угадал! – осклабился Пантелеймон. – Белый плащ, но красный крест. «Чернокрестных» тевтонов князь Лександра бил. А эти на дальних южных землях сражались с басурманами – маврами да сарацинами. Аль ты не знал?

Кара-Кончар повел плечами, словно намереваясь броситься на собеседника. И тверич сглотнул слюну, которая вдруг стала тягучей и горькой. Можно ли забывать, как молодой боец не любит, когда ему напоминают, что он – темная деревенщина.

– Извини меня, Кара-Кончар, Христа ради…

– Когда-нибудь я все-таки отрежу тебе язык, – мрачно пообещал мечник. – Говори дальше.

– Так вот! – теперь Пантелеймон выбрасывал слова часто, будто бы хотел побыстрее закончить неприятное дело. – Эти крыжаки сражались на юге. Награбили добра всякого – прорву целую. И золота, и серебра, и ковров дорогих, и тканей шелковых… Такие богатые стали – прям на загляденье. Даже их король франкский позавидовал. Позавидовал и решил их извести. А сокровища, что крыжаки привезли из походов, себе подгрести. А что? По-легкому и без трудов особых… Только их главный… магистрою они его кличут… или магистерой… тоже не лыком шит оказался. Прослышал, что король ограбить их возжелал, и бегом-бегом все сокровища отправил. От греха, как говорится, подальше…

– Не может быть, – вновь прервал его Кара-Кончар. – Если король не дурак, он обоз выследит и отберет. Ему даже проще так будет, чем искать. Нужно было зарывать богатство.

– Где богатство зарыто, под пытками вызнать легко, – возразил тверич.

– А про обоз?

– Магистра об этом подумал. Он не один обоз отправил, а много. И морем, и сушей. И на север, и на юг. И на закат солнца, и на восход. Никто из охранников не знает, куда другие поехали или поплыли. Только о своем задании им ведомо.

– Да? Ну ладно… Поверю. Дальше-то что?

– А что дальше? Князь Михайло задумал перехватить обоз. Около Вроцлава. Акинф рвался самолично отправиться, да князь-батюшко, – Пантелеймон хмыкнул, – не отпустил. Сказал, что здесь он ему нужнее будет. Нам Семен свет Акинфович за старшего дан.

– Нам?

– А я не говорил? Я в том отряде десятником иду.

– Десятником, говоришь? – Кара-Кончар задумался. – Ладно. Ты сказал. Я услышал. Ступай теперь.

– Что, и не скажешь ничего?

– Все сказал уже. Довольно.

– Что ждать-то мне?

– А ничего не жди. Служи князю-батюшке. Слушайся Семку, Акинфова сына…

– Так ты…

– Ступай, сказал! – В голосе мечника прорезался нешуточный гнев.

– Все, все! Иду! – Пантелеймон вскочил. Охнул – ноги затекли. – Все. Прощавай, Кара-Кончар.

– Прощавай, чушка-Пантюха, – рыкнул в ответ баатур.

Уже запрыгнув на коня, тверич крикнул в полный голос:

– Боярин Акинф к Горазду-отшельнику ездил. Нового ученика просил в помощь! Семку охранять!

– И что?! – вскинулся татарский воин.

– А ничего! Не скажу! Сам думай! Прощавай, Федотка!

Пантелеймон ударил пятками в гулко отозвавшиеся конские бока.

Топот копыт пронесся над перелеском и стих вдалеке.

Баатур рывком поднялся. Несколькими ударами разметал угли костра. Свистнул. Позвал:

– Цаган-аман[30]!

Жеребец с тихим ржанием подбежал к хозяину. Ткнулся мордой в плечо.

Человек похлопал скакуна по шее, подтянул подпругу:

– Вперед!

Конь сорвался с места вскачь. Держась за луку, Кара-Кончар сделал несколько шагов рядом с животным, а потом сильно оттолкнулся ногами и взлетел в седло.

– Ай-йа-а-а-а-а!!! – пронзительный клич прорезал тишину.

Черные крылья ночи сомкнулись за плечами всадника.

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Москва, Русь

Проснувшись рано утром – по-другому он уже не мог, Никита попрощался с гостеприимными хозяевами и собирался было уйти, да куда там! Кожемяка Прохор наотрез отказался отпускать парня, не покормив напоследок, а дед Илья упорно предлагал выпить на дорожку медовухи. А когда Нютка и жена Прохора – дородная, пышущая здоровьем баба по имени Лукерья – набросились на старого с упреками, обиделся, насупился и потребовал, чтобы кто-нибудь проводил Никиту до Свято-Даниловского монастыря.

Парень отнекивался, как мог. Ему очень не хотелось признаваться в обмане – москвичи приняли его как родного. Но переубедить кожемяку с дотошным дедом Никита так и не сумел. Его накормили кашей с топленым молоком и навязали в провожатые Нютку.

Девка сразу возгордилась, по мнению Никиты, выше всякой меры.

Если вчера она весь вечер молчала, только поглядывала искоса, то теперь молола языком – не остановишь. Просто ужас! Она рассказывала о каждой улице и о каждом переулке. Почему реку Неглинку так назвали, и отчего Боровицкий холм именно так именуется. Какие князья в Москве сидели, и кем они приходились Александру Ярославичу и Всеволоду Большое Гнездо.

Никита слушал, снисходительно улыбаясь. Ну откуда, скажите на милость, простая девчонка, родившаяся в селе под Москвой, может знать, почему именно Александр Невский подарил город младшему сыну? О чем думал великий победитель свейских захватчиков и немецких крестоносных рыцарей? Может, просто не знал, куда посадить младшенького, – с ними у любого князя забот полон рот. Старшие, понятное дело, наследники, а вот младшие… А по словам девчонки выходило, что Невский едва ли не предвидел величие Москвы, а потому и отдал ее самому рачительному и заботливому сыну – Даниилу.

Слов нет, постарался князь Данила. Под его княжением Москва расцвела и окрепла. Не уступит нынче ни Твери, ни Переяславлю, ни Рязани. Глядишь, скоро и с Владимиром поспорит. Главное, чтобы Юрий с Иваном не растеряли всего, что их отец накопил. Так Никита и сказал, когда Нютка ненадолго замолкла, переводя дух, – иначе он просто не мог слово вставить.

Как девка на него взъелась!

В один миг парень выслушал столько нелестного о себе, сколько не довелось и за несколько лет от скупого на похвалу учителя узнать. Да как он мог, оказывается, языком своим поганым трепать славные имена князей московских?! Кто еще больше за своих подданных радеет, как не они? И купечество не утесняют, и ремесленный люд поддерживают, и дружину берегут – кормят, поят, на убой зазря не бросают. И с церковью они в ладах настолько, что, поговаривают люди, митрополиты могут вскорости перебраться сюда из Владимира. Осталось только еще несколько храмов возвести. Да не простых, деревянных, а белокаменных – как София Киевская или София Новгородская.

Глаза Нютки горели столь праведным гневом, что Никита устыдился своих сомнений, в чем и повинился не медля.

– То-то же, дурень деревенский! – смилостивилась девка. Можно подумать, сама городская!

– Да мы такие… – развел руками парень. – В лесу живем, лаптем щи хлебаем.

– Ага! Шишки на обед варим! – подхватила девчонка. И тут же заинтересовалась: – А ты откудова будешь? Издалека? Али не очень?

– Издалека, – честно признался Никита. – Шесть дней до Москвы добирался.

– И все пешком? – Она всплеснула ладошками.

– А то? Вестимо, пешком.

– А с какой стороны идешь? От Рязани, от Переяславля?

– От Твери.

– От Твери? – В голосе Нютки легким оттенком скользнула неприязнь. Не слишком-то в Москве любят тверичей. Ну так тому князь Михайла, последние десять лет досаждающий князю Даниле, а после и сынам его, виной. Дивиться не приходится.

– Живем мы с учителем на тверских землях, – попытался оправдаться парень. – Но к нашим князьям да боярам любовью не пылаем.

Она хмыкнула, сморщила вздернутый носик и тут же уцепилась за обмолвку:

– С каким таким учителем? Чему он тебя учит? Охотиться? Шорничать? Кузнечному ремеслу? Да нет! Не похож ты на кузнеца!

– Даже на подмастерье?

– Тем более на подмастерье! Ты свое отражение в речке видел? Какой из тебя молотобоец?

– Ну… – Никита развел руками.

Девка вцепилась ему в рукав. Глядя снизу вверх, притопнула лапотком:

– Признавайся, какому ремеслу учишься? Немедленно!

В глубине души понимая, что после будет раскаиваться за излишнюю откровенность, Никита ляпнул:

– Сражаться учит. Бойцовскому ремеслу.

– Как это? – Она выпучила и без того огромные, синие, как васильки, глазищи.

– Да вот так… Рукопашному бою. И оружному. Мой учитель – самый умелый боец на Руси! – не сдержался и отчаянно прихвастнул парень. Возможно, это и неправда, но кто проверит?

– Ври, да не завирайся!

– Почему это?

– Самые лучшие бойцы, они в княжеских дружинах все!

– С чего ты взяла?

– А где им быть? Они у князей живут, советами помогают, младшую дружину обучают, в походы ходят, сражаются…

– А если учителю неохота?

– Как это может быть неохота? Какой же он боец после этого?

– Самый лучший.

– Да кто это проверял? Кто это знает? Думаешь, тебе на слово кто-то поверит?

– Кому надо, тот знает, – немного обиделся за учителя Никита. – И проверять его не надо. Учитель рассказывал, что в земле Чинь… Слыхала про такую?

– Это из сказок земля!

– Не совсем. Если долго-долго – месяц, два, полгода – идти на восход солнца, то попадешь в землю Чинь. Татары, между прочим, тоже из тех краев пришли, только они в степях живут, кочуют, коней с овцами пасут, а чиньские люди живут как мы: города строят, крепости, храмы возводят. Бог у них другой, не Иисус Христос…

– Нехристи, значит!

– Нехристи? Можно и так назвать. Только их бог не злобливый, а совсем даже наоборот – мудрый и справедливый. Учит доброте и кротости. Мне учитель рассказывал.

– Что ты чужого бога защищаешь? Не стыдно? А еще на богомолье пришел!

– А я верую в Отца, и Сына, и Духа Святого! – перекрестился Никита. – Но хулить чужого бога – невелика заслуга!

– Странный ты человек, – прищурилась Нютка. – Непонятный. Ладно! Что ты там про земли Чинь сказывал?

– Ага! Любопытство разобрало?

– А если и так? Я с детства сказки люблю.

– А это не сказки.

– Ты говори, а там разберемся.

– Ну хорошо… В земле Чинь люди сеют, пашут, хлеб убирают. Все как у нас. Только ни рожь, ни ячмень у них не растет. А зерно белое, рисом называется. Из него лепешки пекут, кашу варят…

– Ты про бойцов начинал!

– А! Ну слушай! Народ тамошний лицом на татар похож – желтые да узкоглазые. И воины в их земле рождаются великие. И оружия всякого – невиданного и неслыханного. Иной лопатой дерется. Другой с простой палкой против мечника выходит и побеждает. И мечи разные. Узкие длинные и широкие кривые. Любят они выяснять, кто же сильнее, чье оружие лучше. Собираются, приглашают в судьи столетних стариков, которые всю жизнь искусство боя постигали, монахов – у них монахи тоже бойцы хоть куда.

– Чудной народ какой-то…

– У всякого люда свой норов. Что поделать? Что татары коней едят, тебя не удивляет?

– Сравнил тоже! То кони, а то монахи!

– Что ж поделать! Но я не к тому. Самые лучшие мастера заканчивают бой, еще не начав его.

– Это как?

– Ну… Учитель рассказывал – постоят друг напротив друга, постоят. Потом один поклонится. Значит, признал, что слабее.

– Это ты к чему?

– Это я к тому, что проверять, кто же самый сильный, по-разному можно. Дядька Горазд ни с кем не рвется силами мериться. Только я сам видел, как он голой рукой саблю татарскую ломал.

– Правда? Расскажи!

– В другой раз, – пожал плечами Никита, чувствуя, что ему хочется увидеть ее еще раз. Хоть и вздорная девчонка, а болтать с ней интересно. Вначале вроде как смущался, а после язык развязался – не остановить. Давно он ни с кем вот так не беседовал… Молчальник Горазд и сам не очень любил лишние слова, а уж парня наставлял и вовсе помалкивать. На то он и ученик.

– Не хочу в другой… Хочу сейчас!

– Некогда. В Кремль мне надо. Сможешь провести?

– Ты что?! – Девчонка даже присела чуть-чуть с испугу и огляделась по сторонам – не услыхал ли кто в толпе. – Зачем тебе в Кремль?

– Да пошутил я! Зачем мне в Кремль? Глупости какие! – громко сказал, почти выкрикнул Никита, а потом добавил шепотом: – Мне с князем Юрием поговорить надо.

– Зачем это?

– Тебе какое дело?

– Раз мне никакого дела, то чего я тебя вести должна? Вон он – Кремль. Иди! – надула губы Нютка.

– И пойду! Деду кланяйся. Дядьку Прохора поблагодари за хлеб, за соль… – Парень учтиво поклонился: – Прощай. Не поминай лихом.

Он повернулся и пошел сквозь толпу.

Через несколько шагов Нютка догнала его:

– Погоди! Постой!

– Чего тебе? – Парень не сбавил шага. – Я же попрощался.

– Нагнись, чего скажу!

– Ну?

Горячее дыхание обожгло ухо:

– Я тебя до ворот доведу. А дальше – сам.

Никита поймал себя на том, что стоит и глупо улыбается. Ведь прекрасно мог бы и в одиночку дойти до кремлевских ворот. А вот поди ты – приятно, когда тебя не бросают, когда хотят помочь. Да и девчонка, кажется, считает, что, помогая ему, ввязывается в опасное дело. Может, она думает, что он подсыл? Тогда чего не кликнет дружинников? Нельзя сказать, что они толпами по улице ходят, а все ж таки попадаются.

Тем временем Нютка схватила парня за рукав и потащила за собой.

– Сейчас пройдем через торг… Поглядишь, какой торг у нас в Москве! Ты такого раньше не видел!

Никита хотел сказать, что он никакого торга никогда не видел. Ни разу в жизни. Но не успел… Дух захватило от многолюдья, каким бурлила широкая площадь. В уши ударил многоголосый гам. В ноздри ворвались всяческие запахи.

Все больше наши, русские, купцы и покупатели ходили, приценивались к товару. Но попадались среди них и заморские гости. Смуглолицый и белобородый южанин с головой, обмотанной цветными яркими тряпками. Светловолосый здоровяк с бритым подбородком, но длинными усами: датчанин или свей. Мелькала мордва в расшитых бисером безрукавках. Прохаживались татары, поглядывающие на всех свысока. Они хоть и вели себя как хозяева, ходили все же по трое-четверо. Чувствовали, видно, что любви к их роду-племени тут никто не испытывает, а только терпят, как занозу в пятке.

– Это еще торга нынче нет! – с трудом перекричала шум Нютка.

Кричали зазывалы. Гоготали гуси. Блеяли бараны, и мычали коровы. Изредка ржали кони. Вернее, лошади. Конь – у дружинника и воеводы, а у купца и селянина – лошадь.

– Вот когда вересень только начинается!..

Легкий ветерок нес аромат дыма. Похоже, от коптилен. Ядреный дух квашеной капусты мешался с запахом конского навоза.

Толчея становилась все гуще и труднопроходимее.

«Что ж тут делается, когда торг в самом разгаре, если об эту пору он на убыль пошел?» – думал Никита.

Бедро Нютки, прижимавшееся к его ноге, заставляло полыхать огнем уши. Но почему-то хотелось идти и идти так. И плевать на Кремль, князей московских, наказ Горазда… Об учителе напоминали только течи, упиравшиеся рукоятками в бок. Ну и пусть упираются!

– А вот пироги! Пироги с зайчатиной! Пироги с капустой!..

– Подходи, выбирай!..

– Ткани легкие, шелковые! Из Дамаска и Багдада!..

– Пироги с черникой! Пироги с ежевикой!..

– Горшки! Горшки и кувшины!..

– Колечки для девиц, браслеты для мужних жен!..

– Горячие с пылу с жару!..

– Навались, подешевело!..

– Капуста кислая, моченая! С брусникой да клюквою!..

– Платки узорчатые!..

– Горшки звонкие – работа тонкая!..

– Корова рябая, рога разные! А сколько молока – доить устанет рука!..

– Ложки липовые! В рот сунешь – сразу сладко!..

– Пироги с грибами!..

– Ножи булатные! Сами режут, сами строгают!..

– Пояски тисненые!..

– А вот алатырь-камень[31]! Из земли Жмудской!..

– Подходи! Отдаю задешево!..

– Зерно бурмицкое[32] – украшение не мужицкое!..

– Эх, сам бы купил, да людям не достанется!..

– Сбитень горячий!..

– Поросята! Поросята! Кому поросят? Двоих покупаем, третьего за так дарю!..

– Пироги! Пироги!..

– А вот скакун знатный! Бежит – земля дрожит, упадет – три дня лежит!..

– Подходи, люд честной!..

– Свистульки глиняные – это вам не щи мясные! Не греют брюха, так радуют ухо!..

– Соболя, куницы, белки! Белки, куницы, соболя!..

– А вот ржаной квас! Кислый – страсть!..

Никита хлопал глазами, уже не пытаясь ничего запомнить. Что тут запомнишь, когда мелькает все вокруг, будто во сне? Счастье, что ничего с собой на обмен нет, а то не удержался бы, потратился…

– Дорогу, смерды! – загремело над головой. – Дорогу боярину!

Парень рванулся в одну сторону, Нютка потянула его в другую. Они задергались на месте, замешкались.

Горячий дух конского пота ударил в нос.

– Прочь, худородные!

Никита успел обернуться.

Увидел распяленные ноздри, обрамленный клочьями пены лошадиный рот, раздираемый уздою!

Довольное русобородое, молодое лицо.

Свистнула плеть, обжигая острой болью плечо!

Парень крутанулся на месте, вырвал рукав из цепких Нюткиных пальцев и толкнул девчонку в толпу…

Глава четвертая

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Москва, Русь

Оттолкнув Нютку, Никита взметнулся вверх в высоком прыжке.

Толпа ахнула.

Может, со стороны это выглядело удивительно, но, обучаясь у Горазда, парень выкидывал и не такие коленца.

Он успел заметить ошарашенное лицо молодого воина. Губы еще улыбались, радуясь незатейливой шутке. Неотесанную деревенщину проучил. Ну не весело ли? Зато глаза уже округлились.

Закручиваясь, подобно молодому, только нарождающемуся смерчу, Никита от души приложил всаднику посохом поперек лопаток.

Дружинника будто вынесло из седла. Он кувыркнулся через конскую шею головой вниз, прямо в жидкую грязь, размешанную лаптями да сапогами москвичей и приезжих гостей.

Уже приземляясь, Никита не удержался и легонько наподдал гнедому коню по крупу. Чуть повыше репицы.

Скакун заржал, присел на задние ноги и с места рванулся вскачь, отбивая копытами по сторонам. Видно, здорово обиделся за непотребное обращение.

Зеваки, разинувшие рты вокруг, расступились, не желая попасть под удар.

Парень хотел броситься следом за конем, но поскользнулся – подвела привычка бегать по траве или палой листве. Рыночная грязь оказалась куда как коварнее.

– Куда?! – преградил путь дюжий ремесленник. Он раскинул в стороны руки-грабли, будто бы намереваясь схватить беглеца.

Никита мог бы сбить его с ног одним ударом, но гнев и обида уже отступили, а ударить беззащитного человека, вся вина которого заключалась в желании поймать нарушителя порядка, он не смог. Взмахнул посохом, в надежде, что кто-то из ротозеев отпрянет.

– Стой! – послышалось позади.

– Сдавайся, тать!

Первый голос грубый, словно охрипший от беспрестанного крика. Второй – юношеский, звонкий.

– Держи! Держи вора! – уже надсаживался кто-то в задних рядах. Какие слухи начнут гулять по Москве завтра, и думать не хотелось.

Очень хотелось, чтобы Нютку не задавили в толпе. И чтобы не пришлось никого убивать.

Может, лучше сдаться? Повинную голову, как говорится, меч не сечет.

Развернувшись, парень увидел еще двоих всадников, подъезжавших с боков. Явно намеревались зажать наглеца «в клещи». Один – мальчишка, не старше самого Никиты, но горя и беды не нюхавший, а потому сохранивший детское восторженное выражение на лице. Второй – седобородый. Черные глаза пронзительно сверкали из-под мохнатых бровей. На щеке – шрам. Не такой причудливый, как у Горазда. Просто белесая полоска, выделяющаяся на загорелой коже.

Юноша замахнулся копьем.

К его чести, он попытался достать Никиту тупым концом оскепища[33]. Очевидно, несмотря на все случившееся, не воспринимал посох как оружие, а потому не хотел бить острием безоружного.

Двигался он медленно.

Нет, может, чтобы мастерового или купца с дороги прогнать, этого удара хватило бы. Но не обученного бойца, которого день и ночь гонял наставник, не знающий, что такое снисхождение к детским жалобам на потянутые связки и боль в натруженных мышцах.

Никита отвел древко копья полукруговым движением посоха.

Краем глаза заметил, что седобородый не собирается его атаковать, а, опершись кулаком о переднюю луку, с интересом наблюдает за их забавой.

– Ах, вот ты как! – покраснел и обиженно надул губы юноша. Перехватил копье для удара острием. Сверху вниз. Так бьют скорее охотники, чем воины.

Опять слишком медленно.

Пока он замахивался, Никита успел шагнуть вперед и ткнуть посохом в лицо противнику. Конечно, он не собирался убивать или калечить мальца (почему-то предполагаемый ровесник казался ему совсем зеленым, «сопливым», как говорится), а потому задержал удар, способный без труда сломать кость, в полувершке от переносицы всадника.

Этого хватило.

Испугавшись стремительно летящей ему в лицо деревяшки, юнец отшатнулся, безалаберно взмахнул руками и полетел через круп.

Только подошвы сапог мелькнули. Чистые – в грязь еще не становился.

В толпе захохотали. Не смогли горожане сдержаться…

– Ну, держись, грязный смерд!

Оказывается, первый сбитый с коня противник уже поднялся на ноги и теперь приближается, держа двумя руками меч. Клинок зло мерцал. Будто волк зубы показывает. Боярин кривился и пытался отереть щеку о богатый плащ. Но он забыл, что плащ окунулся в липкую жижу вместе с хозяином, а потому лишь размазывал грязь по лицу.

«Кто ж из нас грязный?» – невольно подумалось Никите.

– По спине бьешь, да? Обманом норовишь? – Поверженный в грязь удалец изо всех сил пытался разжечь в себе обиду и праведный гнев.

– Я первым не бил, – твердо отвечал парень.

– Да кто ты таков есть? Как смеешь дорогу боярину заступать?

Острый кончик клинка двигался вправо-влево. Похоже, этот дружинник не дурак подраться.

– Бабка твоя с медведем снюхалась, слышь, лапотник! – встал рядом с боярином юнец с копьем.

– Назад, Мишка! – тут же загремел с коня седой. Он не только не обнажал оружия, а даже пальцем к рукоятке шестопера не притронулся. Зато смотрел с неподдельным любопытством, примечая каждое движение.

«Наверное, он наставник молодого боярина! – догадался Никита. – Учит его драться, как дядька Горазд меня. Потому и не спешит в бой ввязываться. Хочет посмотреть, на что ученик способен. А малец – стремянный, не больше того…»

Мишка обиженно засопел, но не посмел ослушаться. Отступил.

– Пять кун на Емелю Олексича! – послышался задорный голос в толпе.

– Хитер-бобер! – ответил густой бас. – Наверняка хочешь? Ясное дело, палка супротив меча не катит!

«Ну, я вам покажу – не катит!»

– Ниче! – встрял третий любитель биться об заклад. – Палкой он тоже могёт!

– Точно! – продолжал сварливый женский голос. – Вдоль хребтины боярина приголубил-то… Шустрый!

– Пустое мелешь! Не можно с палкой мечника победить! – это басистый.

– Принимаю! Пять кун на вьюношу! – крякнул еще кто-то. – Пущай он уделает Емелю-то!

– Дырка не круглая!

– А вот и поглядим!

«Поглядите, поглядите…»

Никита закрутил посох над головой.

Восторженный шепоток прошелестел по толпе.

«Ну да… Такого поди ни разу не видели».

Будто крылья стрекозы раскрылись под сумеречным осенним небом.

Мерцающий круг, в котором и не различишь, где один конец палки, где второй.

Боярин замедлил шаг, вытер правую ладонь о богато вышитую ферязь[34].

«Волнуется, – отметил Никита. – Значит, не так уж и уверен в своих силах».

Парень перебросил посох из правой руки в левую, но не так, как могло бы прийти в голову обычному человеку, а за спиной и застыл на одной ноге, устремив кончик деревянной палки в лицо Емельяну Олексичу.

Это был безмолвный вызов.

Боярин скривился, шмыгнул носом и наотмашь рубанул, целясь в посох.

Никита легко предугадал направление удара и убрал палку, вернув ее на место спустя долю мгновения.

Тяжесть меча далеко унесла руку Емельяна. Ему пришлось широко шагнуть, чтобы сохранить равновесие.

– Ах ты, пес смердящий! – воскликнул он и вновь попытался срубить кончик посоха.

Без труда повторив уловку, Никита различил за спиной смешки. Пока еще несмелые.

– На тебе! На тебе! – Емельян Олексич ударил еще дважды.

И опять не достиг желаемого.

Народ уже хохотал в голос.

– Совсем окосел наш Емеля! – послышался ехидный голос.

Боярин покраснел, как вареный рак. Отступил на два шага. Видно, понял, что дело предстоит нешуточное.

И вдруг прыгнул вперед, целясь теперь парню в голову.

Никита успел перехватиться двумя руками за посох, ушел в сторону. Широким взмахом ударил противника по ногам. Боярин сумел увернуться. Полоснул лезвием поперек живота – попади, и выпустил бы кишки парню. Но и Никита на месте не стоял. Держа посох широким хватом, ткнул Емельяну в лицо. Тот отпрянул. Сбросил в грязь сковывающий движения плащ.

Они закружились, обмениваясь ударами.

Москвич вкладывал в них всю силу, стараясь или убить, или покалечить врага. Может быть, раньше он относился к потасовке не так серьезно, но гогот и улюлюканье горожан, обрадовавшихся дармовому развлечению, разбудили в нем ярость, затмевающую рассудок.

Никите теперь приходилось туго. Он не хотел причинять вреда Емельяну Олексичу – ведь тогда ни о каком разговоре с Юрием Даниловичем не может быть и речи. Какой князь станет разговаривать с чужаком, покалечившим одного из его ближних дружинников? Велит казнить – и всех делов. Да и защита требовала осторожности. Лезвие меча, скользнув вдоль посоха, запросто могло отсечь пальцы.

Взмах!

Тычок в колено!

Сбоку по запястью! Промазал…

Клинок со свистом прошел у самой макушки парня, обдав ветерком.

Никита присел на широко расставленных ногах. Ударил тычком.

Торец посоха врезался Емельяну «под ложечку».

Боярин охнул, выпучил глаза, выронил меч.

– Ага! Наша берет! – закричал тот из москвичей, кто ставил пять кун на незнакомца с палкой.

Емельян Олексич, согнувшись, медленно опустился на колени. Обе ладони он прижимал к животу, словно получил смертельную рану.

– Убили-и-и-и! – Пронзительный визг перекрыл гомон.

Стремянный Мишка с округлившимися глазами бросился на Никиту, замахиваясь копьем, будто оглоблей. Если и имелись у отрока какие-то воинские умения, то испуг и растерянность затмили их полностью. Отбросить в сторону его оружие не составило ни малейшего труда. А после Никита хлестнул его посохом по лицу. Коротко, без замаха, чтобы не убить, не приведи Господь.

Удар пришелся в нос. Юнец схватился за лицо, размазывая кровь, и тихонько заскулил. Прямо как побитый щенок.

– Что делает, а?! Душегубец! – Кажется, это закричал тот мужик, что не верил в победу палки над мечом. Понятное дело, проигрывать никому не нравится.

– Головник[35]! – гаркнул рыжебородый мужик в забрызганном грязью армяке, тыкая в Никиту пальцем.

– Хватайте его, люди добрые!

Толпа качнулась к Никите. Тот, хотя и напугался до дрожи в коленках, не подал виду, а закрутил посох. Как Горазд учил. Восьмерка, петля, полукруг вправо, полукруг влево, над головой, вокруг поясницы.

Москвичи отшатнулись. Получить в зубы крепкой деревяшкой не хотелось никому.

– За колья, мужики! – прокричал сутулый мастеровой в шапке-треухе.

– Камнями ирода, камнями! – Худая старуха приподнималась на цыпочки, чтобы хоть иногда появляться над плечами мужчин, стоявших в первом ряду, но ее пронзительный голос с легкостью перекрывал прочих.

– Точно! Чтоб впредь неповадно было!

– Не позволим наших бояр обижать!

– Камнями!..

Никита едва успел сдержать размах посоха, когда к нему из толпы бросилась… Растрепанная, запыхавшаяся – видно, что потолкаться пришлось изрядно. Нютка? Точно. Она!

– Не смейте его трогать! – отважно закричала та, загораживая собой Никиту. – Люди вы или звери? Хороший он!

– Ишь ты! – прошипела все та же старуха. – Защитница выискалась!

– Мы-то люди! – сурово ответил рыжебородый, поддергивая рукава. – Мы драк тут не учиняли!

«Вот навязалась на мою голову, – с тоской подумал парень. – В одиночку я б еще авось прорвался. Ну получил бы по ребрам пару раз, сломал бы носы двоим-троим… А с обузой не выбраться. Выискалась, защитница! Нет чтобы тихонько домой уходить!»

– Ты зачем сюда выскочила? – зашептал он на ухо девчонке. – Прибьют ведь!

– Не боись, не прибьют! – с бесшабашной снисходительностью отозвалась она. – Я не дозволю!

«Вот дурёха! Думает, что сумеет толпу удержать от расправы! Да не родился еще такой человек, чтобы в одиночку, голыми руками…»

– Дурочка… – начал он.

Но тут суровый голос прокатился над торговой площадью:

– Всем стоять! Тихо!!!

И такой силой веяло от него, что даже раздухарившиеся мужики, готовые рвать на груди армяки и рубахи да кидаться в драку, притихли, втянули головы в плечи. Кто только что орал-надрывался, захлопнул челюсти, аж зубы клацнули. Кто-то даже шапку сунул себе в рот, чтобы ненароком словечко не вылетело. Только тощая, носатая старуха продолжала выныривать над плечами и головами, как поплавок. Трясла сухими кулачками. Выкрикивала:

– Камнями! Бейте его, православные! Бейте, кто в Бога верует!

Седобородый спутник Емельяна Олексича не спеша раздвинул конем толпу. Да, собственно, и расталкивать не пришлось – горожане сами расступались перед ширококостным серым жеребцом.

– Ой, а мы про тебя и забыли, дядька Любомир… – виновато развел руками светловолосый мужичок. От смущения дернул себя за льняную бороду.

– Никшни, сказал! – сверкнул черным глазом дружинник. Наклонился с седла к орущей старухе. – Федосья!

– А? – Бабка побелела, шарахнулась в сторону. Будто желала спрятаться. Но дюжие мужики, стоявшие вокруг, не позволили. Сдвинулись, заступая дорогу к спасению.

– Ты бы, Федосья, рот свой черный закрыла, – мягко, едва ли не ласково проговорил Любомир. – Закрыла, платочком замотала и… Проваливай отсюда! – загремел он на последних словах, будто конные сотни в бой бросал.

Старуха охнула, икнула и ужом протиснулась между двух подмастерьев.

– То-то же… – довольно бросил седой. Обвел взглядом собравшихся. – Благодарствуйте, люди добрые, что вступились за боярина Емельяна свет Олексича! Поклон вам низкий!

Любомир и вправду поклонился, прижимая ладонь к сердцу. Потом выпрямился и продолжил:

– Только самовольный суд чинить никак нельзя. Кто лучше всех рассудить сумеет – виновен ли этот малый, или боярин Емельян сам нарвался?

– Дык… это… князь-батюшка, ясен пень! – воскликнул ободранный – будто его собаки по подворью валяли – мужичонка с подбитым глазом.

– Ай, молодец! – похвалил его Любомир. – Умище-то не пропьешь! Верно я говорю, православные?

Толпа загудела:

– Точно!

– Правильно!

– В Кремль его! Пущай князь решает!

– Значит, согласны вы, чтоб головника князь судил? – гнул свое дальше седой дружинник. – Хотя какой он головник?! Вон он, Емельян Олексич! Поглядите, кто не верит на слово! Живой стоит! Целехонький! Только за живот держится…

– Верно! – отвечали люди. – Живой!

– И Мишка вроде как не убитый. Юшка из носа? Так это у молодых не в диковину. Сами подрались, сами помирились…

– Спасибо тебе, Любомир Жданович! – чинно проговорил белый как лунь дед. Такому давно пора на печи сидеть, косточки греть да внучатам сказки сказывать. Одному Богу ведомо, зачем его понесло на торжище?

– Да за что же спасибо? – приподнял бровь всадник.

– Не дал греха на душу взять. От смертоубийства удержал, – все так же неторопливо и веско объяснил старик.

– Ну! – хмыкнул Любомир. – Тут мне добавить нечего. Удержал так удержал. Грешен. Каюсь.

По рядам плотно сгрудившихся людей волной прокатились смешки.

– Все, православные! Идите по своим делам! А то без товара останетесь. Чем тогда семьи кормить станете? – махнул рукой дружинник, а сам неторопливо подъехал к неподвижно застывшему Никите.

– Откуда будешь такой, прыткий? – внимательно пробежал взглядом, словно цепкими пальцами ощупал. Все подметил, все определил раз и навсегда – и постав ног, и обманчиво расслабленный хват на давно остановившемся посохе. Нютку, растопырившую руки в неуклюжей попытке защитить – и ту разглядел.

– Издалече, – отвечал Никита. Любомир ему нравился. Уверенностью и спокойствием напоминал Горазда. Именно поэтому парень решил держаться настороже. Нельзя поддаваться чувствам. Расслабишься – сожрут и косточки сплюнут.

– Никак тверич? – подметил его выговор седой.

– Оттуда. Верно. А что, нельзя?

– Тверичам дорога на московский торг не заказана. Только зачем же палкой махать, бояр калечить?

– Я первым в драку не лез, – стоял на своем парень.

– Да неужто?

– Кто меня плетью ожег? Боярин ваш…

– А ты такой гордый, что уж и плетью нельзя?

– Я – не холоп.

– А кто же ты?

– Человек.

– Вона как! – протянул Любомир. И повторил, будто пробуя слово на вкус: – Человек! Не приучил разве вас Михаил Ярославич к покорности?

Никита только плечами пожал. Что тут ответить? Он о князе тверском и не слышал, почитай, ничего, кроме того, что успел поведать дед Илья. И с дружинниками Михаила Ярославича первый раз столкнулся, когда боярин Акинф пожаловал в гости к Горазду.

– Крут ваш князь. Ох, крут. Не понаслышке знаю, – прищурился седой. – Что ж молчишь, парень?

– Нечего мне говорить.

Толпа вокруг заметно поредела. Одно дело – на драку глазеть, а то и всем миром чужака пришлого отделать, а совсем другое – слушать неспешную беседу. Да и вопросы дядька Любомир задает простые и будничные. К чему там прислушиваться? Нет, скучно…

– Домой беги, – яростно зашипел Никита на ухо Нютке. – К дядьке Прохору! Нечего тебе тут делать!

– Я тебя не брошу! – отвечала девка. Вот упрямая!

– Иди-иди! Я сам управлюсь.

– Не пойду. Ты гость наш…

– Иди, я сказал!

Седой с интересом наблюдал за их перепалкой.

– Девчонка с тобой?

– Нет! – ответил Никита.

– Да! – одновременно с ним ляпнула Нютка.

Любомир рассмеялся. Покачал головой.

Тем временем Емельян Олексич отдышался. Зло гаркнул на стремянного Мишку, который продолжал размазывать розовые сопли по реденьким усам. Тот промямлил что-то виновато и побежал искать коня.

– Кем драться-то учен? – без предупреждения спросил Любомир.

– Дядькой Гораздом… – проговорился парень. И прикусил язык, но было уже поздно.

– Гораздом, говоришь? Слыхал я об одном отшельнике, которого Гораздом зовут. Сколько раз его звали князья – и московские, и тверские, и рязанские – учить дружину бою оружному и рукомашному. А он ни в какую… Гонцам отвечал, что самому Александру Ярославичу Невскому служил, а больше ни единому князю не станет. Гордый. И упрямый.

Никита удивился, хоть и постарался не подать виду. Он и знать не знал, что его учителя, оказывается, все окрестные князья звали к себе в дружину.

– От московских князей еще при Даниле Александровиче ездили. Вот Олекса Ратшич и ездил, – Любомир кивнул на боярина Емельяна. – Его тятька, стало быть…

Старый дружинник замолчал. Видать, минувшие дни вспомнились.

Емельян Олексич с помощью Мишки забрался на подведенного коня и теперь срывал злость на спутнике, вполголоса выговаривая ему. Лишь бросал исподтишка косые взгляды на Никиту.

– Отведи меня в Кремль, почтенный Любомир Жданович, – попросил парень.

– Что-о? – удивился старый дружинник. – Ты никак княжеского суда просить захотел? Я-то думал…

– Не суда, – мотнул головой Никита. – Мне ему послание от Горазда передать нужно. Очень нужно. Я затем и в Москву пришел.

– Вона как… А не боишься? Сперва ведь отвечать придется за то, что тут натворил.

– Отвечу, если надо.

– А ты смелый.

– Мне очень нужно передать слова Горазда. Я бы хоть так, хоть сяк в Кремль пошел бы. В ворота не пустили бы, через городню[36] бы полез.

– А поймали бы? – улыбнулся Любомир.

– Просил бы встречи с князем.

– А взашей бы выгнали?

– А я опять полез бы.

– А в подпол бросили бы?

– Убег бы…

– Вона как! Молодец. Уважаю.

– Так сведешь меня к князю Юрию? А, Любомир Жданович?

– К Юрию не сведу.

Заметив разочарованный взгляд парня, воин пояснил:

– Юрий Данилович уехал в Новгород. По делам. По каким, не спрашивай – не твоего ума дела.

– Я и не спрашиваю…

– Вот и правильно. А к Ивану сведу. Попробую добиться для тебя княжьей милости.

– Спасибо тебе, почтенный Любомир Жданович, век не забуду! – Никита поклонился дружиннику в пояс.

– Не радуйся прежде времени. Князь Иван Данилович справедлив, но суров.

– Бог не выдаст, свинья не съест.

– Вона как! Свинья не съест, говоришь? Тогда пошли, – кивнул Любомир. – Девчонка с тобой?

– Сам пойду!

– Никуда ты сам не пойдешь! – возмутилась Нютка.

«Вот напасть на мою голову… Как же избавиться от нее?»

– Почему сам, красавица? – приподнял бровь дружинник. – Я с ним иду. В обиду не дам.

– Я все равно пойду! – уперлась девчонка. Хоть и зарделась, что убеленный сединами воин назвал ее красавицей.

– Ну, дело ваше.

Любомир повернулся к боярину:

– Слышь, Емельян Олексич! Парень желает, чтобы князь ваш спор рассудил. Вот прямо в Кремль и поедем сейчас.

Емельян презрительно оттопырил губу. Мол, подумаешь, суд княжеский. Мне все равно. Прав я. На том стоял и стоять буду. А боярская правда, как известно, сильнее холопской.

Но и возражать он не решился. Развернул гнедого мордой на Боровицкий холм, стукнул каблуками в конские бока.

Любомир махнул Никите рукой – пошли, дескать. Пришпорил серого, нагнал боярина и поехал стремя в стремя. Парень, закинув посох на плечо, зашагал следом за ними. Нютка семенила рядом, вцепившись в рукав Никиты. Замыкал шествие Мишка. Непонятно: то ли решил, что не по чину ему впереди ехать, то ли приглядывал, чтобы тать не сбежал.

Глава пятая

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Кремль, Москва, Русь

Треугольник Кремля приближался медленно. Все потому, что дружинники московского князя никуда не спешили. Гнедой и серый еле-еле переставляли копыта в круто замешанной, как доброе тесто, грязи. Все это время Любомир тихо вычитывал Емельяну. Что именно говорил старик, Никита не слышал, но отлично видел, как с каждым словом все ниже опускается голова молодого задиры, и сутулятся плечи под измаранным плащом.

Парня аж любопытство разобрало! Интересно, за что распекают молодого боярина. Не будь рядом Нютки, он обязательно постарался бы нагнать всадников, подобраться как можно ближе к конским крупам. Тогда, возможно, и уловил бы краем уха слова Любомира. Но показывать себя «любопытной Варварой» при девчонке Никите не хотелось.

Вот и шагал он неторопливо, разглядывая растущую по мере приближения громаду крепости. Сколько деревьев пришлось срубить, чтобы сложить эти стены, башни и ворота?! Целую рощу! Или даже целый лес! А ведь на всех бревнах нужно было еще обрубить сучья, привезти, подобрать по толщине, подготовить, соединить сруб «в лапу»[37]. Сколько же нужно людей, лошадей, подвод?! А времени-то, времени!..

Домишки обитателей Посада, карабкающиеся по склону холма, казались мелкими, игрушечными. Как кошка рядом с коровой.

Кремль составляли три стены: одна – вдоль реки Москвы, вторая – вдоль Неглинной, а третья глядела на пригород.

– Сколько же шагов она в длину? – поразился парень.

– Да кто ж ее мерил? – шепотом отвечала Нютка. – Ты погляди лучше – красота-то какая! Лепота! Вон Свято-Данилов монастырь! А вон Спасский! Его только недавно отстроили! Вот бы хоть одним глазком…

– Так вот для чего ты в княжий терем напросилась со мной? – догадался Никита. – На красоту поглазеть захотелось?

– Дурак! – ответила девчонка и отпустила его рукав.

Парень даже понадеялся, что она развернется и уйдет домой, к дядьке и деду. И тут же ему стало стыдно. Обидел ни за что ни про что. Но просить прощения он не захотел. Так и шагал молча до самых ворот.

Внутри крепости, в тени стен, не было той суеты, что на торгу или посадских улочках. Именитые люди и купцы передвигались степенно, вразвалочку. Каждого сопровождали один-два человека из чади[38]. Ходило много воев – без доспеха, но при мечах. Они сердечно приветствовали Любомира Ждановича и сурово поглядывали на Никиту: кто таков и почему сюда заявился?

Стало попадаться много монахов, спешащих по делам. Одни вели трудников[39], груженных мешками и корзинами, другие шли сами по себе. Никита вспомнил рассказы Горазда о монахах из земли Чинь, посвящавших всю жизнь совершенствованию боевых искусств, и улыбнулся, представив ну вот хотя бы того сутулого, с жиденькой рыжеватой бородкой, прыгающего по монастырскому двору с длинной палкой или широким кривым мечом в руках. Еще раз представил и прыснул в кулак. Любомир обернулся и покачал головой, хотя глаза старого дружинника смеялись. О чем он подумал, интересно?

А вот и княжеское подворье. В воротах, опираясь на рогатины, скучали десяток стражников в бахтерцах[40]. Увидев Емельяна с Любомиром, они подтянулись, расправили плечи. Никиту с Нюткой пропустили беспрепятственно.

Подбежали отроки[41], приняли поводья коней.

– Посидите тут пока, – Любомир кивнул на бревно, проложенное вдоль стены молодечной[42], а сам одернул полукафтанье и скорым шагом направился в терем.

Емельян Олексич на прощание окинул парня презрительным взглядом и гордо удалился в сопровождении верного Мишки.

Никита прислонил посох к стене. Присел. Нютка примостилась вроде бы и рядом, но так, будто бы она сама по себе. Натянула кожушок на колени, съежилась, будто замерзший воробышек.

По двору туда-сюда сновали дружинники и чадь. Пронесли десяток корзин со стрелами. Двое мальчишек пробежали вприпрыжку, держа на плечах палку, через которую перекинули кольчугу. Въехала телега, укрытая рогожей. Ее подогнали к пристройке в глубине и принялись вытаскивать освежеванные туши баранов.

Пожилой, дородный воин – видно, боярин не из последних – долго заставлял отроков водить по кругу огромного серого в яблоках коня с длиннющей гривой и челкой до ноздрей. Придирчиво осматривал копыта и опять требовал провести рысцой. Никита так понял, что боярину казалось – конь прихрамывает на левую заднюю, но вот выяснить причину никак не получалось.

Холодало.

Конечно, по сравнению с тем, чтобы в середине снежня держать равновесие на столбе, даже жарко, но все равно дрожь пробирает. Нютка и вовсе начала выстукивать дробь зубами.

«Да где же этот Любомир? Куда подевался? Вдруг про нас забыли? Так и просидим до сумерек, а после попробуй уйди – сразу выяснять начнут, что да как…»

И тут появился седой дружинник.

Улыбнулся, помахал Никите рукой:

– Идем, тверич! И ты, красавица, тоже!

Парень с девкой поднялись, подошли к крыльцу.

– Кличут-то вас как? – прищурился Любомир.

– Никитой меня зовут.

– А я – Нютка.

– Анна в крещении?

– Ну да… Только все Нюткой кличут. И тятька, и мамка, и деда, и…

– Ладно. Годится, – дружинник посторонился, пропуская гостей под резную притолоку, прямиком в просторные сени. – Палку свою можешь тут оставить. И котомку тоже. Да не бойся! Не украдут! До сих пор у нас такого не водилось.

Никита пожал плечами. Не украдут так не украдут. Приходится доверять слову. Хотя… Посох-то что? Сущая пустяковина. Всегда в лесу можно найти подходящий ствол орешника. А вот течи жалко будет, коли пропадут. Работа чужедальних мастеров, вряд ли кто-то здесь способен выковать нечто подобное.

Прислонив посох в углу и пристроив тут же котомку, Никита одернул рубаху, поправил поясок, сгоняя складки за спину. Пятерней разгладил волосы. Нет ли грязи на щеках, а то как он будет выглядеть перед княжьими очами?

Нютка топталась на месте, озабоченно разглядывая перемазанные бурой глиной лапотки. Очень ей не хотелось наследить в чистых горницах княжеского терема.

– Довольно прихорашиваться! Пойдемте, что ли?! – усмехнулся Любомир. Толкнул дверь.

Они оказались в гриднице[43]. Огромной, на взгляд Никиты, хоть конем скачи. Сколько же дружинников могло поместиться по лавкам вдоль длинных столов, которые сейчас стояли пустыми?! В кованых светцах горели всего две лучины. Их отсвет падал на лица четверых людей, стоявших друг напротив друга. Вернее, трое стояли, а один сидел.

Это и есть князь, догадался Никита. Кто еще может сидеть в тереме, когда прочие почтительно стоят?

Молодое лицо – внук Александра Невского еще двадцатое лето не встретил – Ивана Даниловича обрамляла короткая русая бородка. Одевался московский князь просто: темная ферязь тонкого сукна, чуть тронутая серебряным узором на груди, невзрачные сапоги. Волосы перехватывала кожаная лента без следов вышивки или тиснения. Он сидел ссутулившись, опустив подбородок на кулак руки, упирающейся локтем в колено. Обведенные темными кругами – свидетельство усталости и недосыпа – глаза смотрели внимательно и цепко.

За его плечами замер устрашающих размеров боярин. Рост – косая сажень, а в плечах немногим меньше. Объемистое брюхо натягивало бархатный охабень с бобровым воротником. Шапка из куньего меха лихо заломлена на правое ухо. На широком поясе боярина висела кривая сабля и тяжелая граненая булава. Несмотря на прохладу, царившую в нетопленом тереме, на лбу его блестела испарина.

Напротив них понурились старые знакомцы: Емельян Олексич и Мишка. Молодой боярин успел сменить изгвазданную одежду на чистую, но более скромную. Без узоров и вышивок, без золота и серебра. Он мял в руках шапку, а Мишка старался и вовсе спрятаться в тень, сжаться, съежиться, стать махоньким, будто комарик.

Любомир громко откашлялся, привлекая внимание.

– А! Это ты! – пророкотал дородный боярин таким густым и глубоким басом, что, казалось, затряслись потолочные балки. – Давай-кось сюда этого героя!

Дружинник вывел парня с девчонкой на середину гридницы.

– Это и есть Никита. Ученик Горазда-отшельника. А с ним девица Анна. Кем ему приходится, не знаю, но была с ним и свидетельствовать может, – представил их седобородый.

– Это ты, что ли, моего Емелю отлупил? – сдвинул кустистые брови великан. – Простой палкой? Так ли было, как этот олух сказывает? Отвечай немедля!

Никита поклонился, как того требовали правила приличия. Откашлялся:

– Истинная правда. Бился я посохом супротив меча в руке этого боярина молодого.

– И победил?

– Победил ли, не мне судить. Вот Любомир Жданович может свое слово молвить. Он тоже там был и все видел.

– Ишь ты! Скромняга. Оно верно, скромность отроков украшает. Ты скажи, огрел Емельяна по спине или нет?

– Огрел, – не стал спорить Никита.

– А после рожи непотребные корчил и всячески ломался, аки скоморох на площади?

– Рожи не корчил. Бился так, как учен был, – твердо отвечал парень.

– Кем учен? – Боярин чуть-чуть наклонился вперед, но показалось, будто эта громада сейчас обрушится и похоронит под собой и князя, который слушал, не проронив ни слова, и всех прочих.

– Дядькой Гораздом.

– А рожи не корчил?

– Нет.

– А вот Емельян утверждает, что корчил. И дразнился. И Мишка-отрок то подтверждает.

Никита вздохнул. Чего тут возразить? И почему Любомир молчит?

– Из-за чего хоть сцепились-то? – устало произнес дородный боярин.

Парень сжал зубы.

«Спроси своего Емельяна! Пускай расскажет, как честной народ плетью охаживал!»

– Что молчишь? Ответствуй, коль на суд княжий явился!

– Этот боярин молодой, – пискнула Нютка, – плеткой дрался! И конем чуть не стоптал!

Испугалась, зажала рот двумя ладошками.

– Ах вот как?! – загремел великан. Лицо его налилось кровью. – Емельян! Было аль нет? Сказывай!

– Ну… – промямлил Емельян, еще ниже опуская голову.

– В глаза смотри! И сказывай! Было?

– Было…

– Ах ты ж крапивное семя! – Боярин сжал кулаки. – Правда это? Любомир, ответствуй!

– Правда, – кивнул дружинник.

– Почему не воспрепятствовал?

– А не успел! Виноват я, Олекса Ратшич! – Любомир развел руками. – Горяч Емельян не в меру. Верхом вперед вырвался. Я окликнул его, да он не услышал, видать. Что ж мне, прилюдно догонять его было, с коня стаскивать, стращать гневом княжьим и родительским?

– И надо было!

– Тогда виноват. Наказывай меня, Олекса Ратшич, прежде Емельяна.

– И накажу…

– Только я подумал… – осторожно вставил дружинник.

– Что ты подумал? Мудрец, тоже мне!

– Что парнишка этот ловчее меня его проучит. И стократ обиднее. Так и вышло.

– А если бы не вышло? – впервые подал голос князь. – Если бы посек Емельян мальца?

«Какой я тебе малец? – подумал Никита. – Сам-то ты, князь-батюшка, на сколько старше?»

– Я по его ухватке понял, что не справится Емельян. Не обломится покуражиться. Нашла коса на камень.

– Увидел он… – пробурчал боярин Олекса.

– Что ты увидел? – вкрадчиво поинтересовался Иван. – Какую такую ухватку?

– Как прыгнул. Как посох держал, – пояснил Любомир. – Я хорошего бойца сразу вижу. Скольких сам обучал, а до него моим далеко. Как до Киева. Веришь ли, Иван Данилович?

– Верю, – просто ответил князь. – Тебе, Любомир, верю. – Он помолчал, потер подбородок. – Потому определяю приговор мой. Никита не повинен ни в чем. За свою честь вступиться не побоялся. И проучил обидчика, как полагается. Хотя, как по мне, так мало проучил.

– Верно, – кивнул Олекса.

– Дальше… Мишку, огольца, на конюшню отправить. Пускай навоз выгребает, пока ума-разума не наберется. Не защищать боярина ему надо было, а удерживать. Емельяну Олексичу такое наказание определю. На выбор Никиты. Хочет парень, может плеткой Емелю поперек спины вытянуть. Не хочет, пускай боярин ему виру[44] уплатит. Десяти кун, сдается мне, довольно будет.

– Я еще от себя десять добавлю, – виновато опустив глаза, проговорил пожилой боярин. – За то, что вырастил такую орясину.

Никита и раньше догадывался, что совпадение не случайно: Емельян Олексич и Олекса Ратшич. А теперь удостоверился наверняка. Отец и сын. Видать, баловал батюшка сыночка-то, пока тот под стол пешком ходил, вот и пожинает нынче плоды. Стыдится, может быть, даже и воспитывать пытается, а без толку. Правду говорят: воспитывай пока поперек лавки дитя ложится; как вдоль лавки ляжет – поздно будет.

– Не надобно мне никакой виры, – отвечал парень. – И бить плетью я никого не собираюсь – не по душе.

– Выходит, прощаешь Емельяна? – Князь улыбнулся уголками губ.

– Прощаю. Он свое получил. В другой раз думать будет и не станет плеточкой размахивать направо-налево.

– Молодец. Хорошо сказал. Емельян!

– Слушаю, князь-батюшка… – дрожащим голосом отозвался молодой боярин. Глянул исподлобья, не смея поднять головы.

– Прощаешь ли ты Никите обиды вольные и невольные?

Емеля кивнул.

– Не слышу! – Умел, оказывается, и Иван Данилович голосом стегнуть не хуже батога.

– Прощаю, князь-батюшка. Вот те крест святой. – Боярин споро развернулся направо и перекрестился. Надо думать, в сторону Спаса.

– То-то же… Обниматься-целоваться неволить не стану. Когда не от сердца, а по принуждению, пользы в том немного. Теперь ступай, Емельян! И Мишку с собой забирай! Прочь с глаз моих!

Когда провинившиеся мо́лодцы убрались восвояси, князь покачал головой:

– А про виру ты все же подумал бы, парень. Десять кун на дороге не валяются. Вон, девице-красавице своей гребешок купил бы или колечко…

– Очень нужно! – вспыхнула, как маков цвет, Нютка и тут же спохватилась: – Извини, батюшка князь, не надобно мне ничего.

– Ты гляди! Гордые какие все! Ну, неволить не буду. Сами решили. Может, есть у тебя, Никита, заветное желание какое-нибудь? Говори. Исполню. Князь я или не князь?

Парень собрался с духом:

– Заветных желаний у меня, Иван Данилович, нет. Вернее, одно есть – скорее поручение учителя моего исполнить и домой вернуться. А посему вели слово молвить, князь-батюшка.

– А что? И велю! – Данилович откинулся на спинку резного стольца. – Говори.

Никита повел глазами по сторонам:

– Не обессудь, князь-батюшка. Дело тайное. Не для сторонних ушей.

– А где ты тут сторонние уши видишь? Олекса Ратшич – мой самый доверенный советник. Любомир Жданович тоже верный человек. Не за кормовые служит, а за совесть. Разве что подружка твоя…

Нютка тихонько вздохнула. Понурилась. Поняла, что сейчас ее попросят уйти. Никита отвернулся, поскольку почему-то чувствовал угрызения совести. Будто пообещал что-то и не дал. Может, взаправду нужно было брать куны у боярина да подарить девке чего-нибудь? Хоть ленточку какую или поясок. Хотя… Девка сегодня в княжьем тереме побывала. Другие всю жизнь могут прожить, и никто их не пригласит даже издали поглазеть. А тут в гридницу провели, сам князь московский с ней разговаривал… Будет в деревне хвастать перед подружками, никто не поверит.

– Любомир! – прервал молчание князь. – Сыщи кого-нибудь из воев понадежнее да постарше возрастом – пускай они девицу-красавицу домой отведут. Неблизкий конец, мало ли что по дороге приключиться может?

Дружинник поклонился и жестом пригласил Нютку к выходу. Девка бросила презрительный взгляд на Никиту – так, наверное, глядели апостолы на Иуду Искариота в Гефсиманском саду, – поклонилась князю и боярину и ушла, гордо расправив плечи.

Олекса Ратшич, не сдержавшись, гулко хохотнул в кулак.

– Ну, говори, – обратился к Никите Иван Данилович. – Лишних ушей нет.

Парень набрал полную грудь воздуха:

– Велел мой учитель, Горазд, передать тебе, князь-батюшка, и брату твоему Юрию Даниловичу, что Михаил, князь Тверской, снаряжает отряд в дальнюю дорогу. За королевство Польское и Великое княжество Литовское, аж в Священную Римскую империю. До города Вроцлава. Там они будут ждать обоз из земли франкской. Назначена ли встреча франками, или они силой постараются тот обоз захватить – о том Горазд не знает. Только велел мне поспешать, чтобы князьям московским стало известно о замысле Михаила Ярославича. Ибо, сказал Горазд, все, что Михайло в Твери замысливает, непременно против Москвы направлено, так уж повелось. Вот и все.

Боярин с князем переглянулись. Олекса округлил глаза, развел руками. Иван покачал головой. Пробормотал:

– Быть того не может…

– Может или не может, то не мне решать, – ответил Никита. – Я наказ учителя исполнил. Могу с чистой совестью назад идти.

– Погоди-ка! – встрепенулся Олекса. – Это все, что ты сказать должен был? Ничего не забыл?

– Ничего. В том могу крест целовать.

– Верю тебе, верю… А ответь-ка – откуда Горазду стало ведомо про замыслы Михайлы?

– Так тут все просто. Боярин-тверич приезжал. Акинф Гаврилович…

– Акинф? – засопел Олекса. – У-у-у, пес смердящий… Попадется он мне в чистом поле или кривом переулке!

– Так Акинф и сказывал все. Он просил Горазда, чтобы он дозволил мне с тверским отрядом ехать. Сын, говорил, Семен Акинфович во главе тверичей идет, а меня он в телохранители к нему хотел пристроить. Только Горазд отказал.

– Да… – протянул Олекса Ратшич. – Доводилось мне кой-чего слыхать о Горазде. Но знать не знал и ведать не ведал, что способен он на подобный поступок.

– А вот видишь, неправ ты был, – задумчиво проговорил князь. – Может, врали тверичи про Горазда, чтоб опорочить его перед нами?

– Как Бог свят, врали! Ох, Акинф, ох, кобель брехливый! Ну, погоди ужо, доберусь я до тебя – небо с овчинку покажется!

– Погоди, погоди… Может, еще и доберешься… Скажи-ка, Никита, – Иван пристально посмотрел на парня, – больше ничего нам не поведаешь? Может, краем уха что услыхал? Тверичи словечко-другое ненароком обронили… Мне теперь все важно знать.

– Нет, – Никита помотал головой. – Все, что знал, обсказал. Обоз франкский. С чем – неведомо. Про город Вроцлав речь шла. Я о таком впервые услышал. Отряд Семен, сын боярский, поведет. Сколько воинов с ним будет – не знаю. Когда выступают – не знаю.

– Ну, добро… – кивнул Иван Данилович. – Не много ты мне поведал, но и те крохи больше пользы принесли, чем рассказы длинные да цветастые многих наших послухов. Просить, чего хочешь, предлагать не буду. Ты же все равно откажешься! – Князь лукаво подмигнул. – Предлагаю идти ко мне в дружину. Если верно то, что Любомир про тебя говорил, долго в отроках не проходишь. Мне бойцы хорошие ой как нужны! Кроме палки, чем драться учен?

– Без оружия учен. Руками и ногами, – честно ответил Никита. – Длинным посохом и коротким посохом. Прямым мечом немножко – Горазд говорит: рано еще… Течами…

– Чем-чем? – округлил глаза князь, а Олекса просто полез пятерней в затылок.

– Ну… Это оружие такое… Навроде кинжалов… – попытался объяснить парень. – Хотите, я покажу? У меня в котомке…

– А давай так! – широко улыбнулся Иван Данилович. – Будь моим гостем. Переночуй, отдохни, а завтра покажешь, чему научен, если будет на то желание. Заодно подумаешь, идти ко мне в дружину или нет. Утро вечера мудренее, ведь правда? А не захочешь, неволить не стану. Распрощаемся по-хорошему. Согласен?

– Согласен, – кивнул Никита, заранее зная, что не согласится. Не мог он вот так запросто бросить учителя. Да и зачем ему перебираться в город, участвовать в войнах, сражаться за князя? Пусть даже за справедливого, мудрого и доброго князя.

Когда парень вышел из гридницы, Иван указал боярину на лавку:

– Садись, Олекса Ратшич. В ногах правды нет.

Тот грузно уселся, умостил саблю между коленей.

– Что скажешь, Олекса Ратшич? Что посоветуешь?

– Да что советовать? Странно все это… Велел бы я, Иван Данилович, франкского посла кликнуть, Жихаря. Пускай он поведает все начистоту.

– А надо ли? Вдруг он только на словах такой добрый, а на деле и вашим, и нашим. Перед нами мелким бисером сыплется, а за нашей спиной с Михайлой Тверским сговаривается?

– Этот? – поднял кустистые брови боярин. – Этот может. Не люблю я этих немцев да франков. Хитрые они. С подвывертом. Уж на что ордынцы лукавы – в глаза улыбаются, а за спиной ножик вострят. Но эти!

– Он божился и крест целовал, что сокровища будут морем доставлены. Что Орден Храма снарядил восемнадцать набойных насадов[45], загрузил их во франкском порту и пустил через Варяжское море… – Князь рассуждал вслух, загибая пальцы. – Что прибудут они в Великий Новгород, а нам их надлежит встретить. Потому и брат мой, Юрий, в Новгород отправился с сильной дружиной. И что я теперь узнаю? Что обоз франкский идет сухопутной дорогой через Римскую империю. И Михаилу то ведомо. Да не просто ведомо, а он решился обоз перехватить. Или не перехватить? Может, рыцари Храма те подводы прямиком в Тверь и ведут? Может, ждут их там с распростертыми объятиями? И мы ждем. И во Владимире ждут, и в Рязани… А еще, быть может, в Кракове ждут и в Вильно? В Буде и в Сучаве?[46] Где еще ждут? Может, братья их по Христовому служению в Кенигсберге или Риге? А рыцари все приглядываются: где им больший почет и уважение окажут? А? Что думаешь?

– Рыцари эти… – почесал затылок Олекса. – Рыцари эти хитрецы известные. Кафолики, что с них взять? – Он чуть не сплюнул. – Но все яйца в одну корзину не сложат, как Бог свят! С них станется всем наобещать… Но ведь и мы не пальцем деланные, а, князь-батюшка?

– На каждую хитрую задницу… – задумчиво проговорил Иван Данилович, – свой подход найдется. – Он вдруг пристукнул кулаком по колену. – Надобно нам тверичей упредить! Собирай, Олекса Ратшич отряд! Небольшой. Десятка полтора бойцов, но чтоб таких! Ну, ты меня понимаешь!

– Сам бы поехал, князь-батюшка…

– А вот об этом и думать забудь. Москву нам тоже оставлять нельзя. Давно ли Михаил Тверской войной на нас ходил? Я своего дядьку[47] хорошо знаю. Не отступится, пока не добьется, чего хочет. Так что нам настороже сидеть надобно. И мечи со стрелами наготове держать. А ты, Олекса Ратшич, вот что! Отправляй Емельяна своего старшим над дружинниками.

– Емельяна?

– Ну да!

– Горяч он не в меру. Да безрассуден. Как бы все дело нам не испортил.

– Вот и приложит свою горячность куда следует. Пускай сабелькой помашет, вместо того чтобы честных горожан плетью охаживать. А чтобы дров не наломал, Любомира с ним отправишь. И остальных подберешь, чтоб надежные были.

Боярин задумался.

– Что пригорюнился, Олекса Ратшич? – усмехнулся князь. – Это я Емельяну не наказание назначаю, а честью одариваю.

– Да неужто ты думаешь, Иван Данилович, что я за сына переживаю? Его давно надо было к серьезному делу пристроить. Тогда бы и дурью не маялся. Я думаю, не пригласить ли паренька этого, Никиту?

– Никиту? А позови. Дружба у них с Емельяном вряд ли выйдет, но, когда начнут друг перед дружкой выделываться, многого достигнут.

– Так я пойду?

– Иди, готовь дружинников, коней… Десять дней даю тебе на сборы.

Боярин встал, поклонился и вышел.

А московский князь Иван Данилович, которого народ впоследствии назовет Калитою за рачительность государственную, еще долго сидел, подперев бороду кулаками, и глядел на догорающую лучину. Сидел и думал о великой ответственности, которую они с братом приняли из рук отца своего; и о грядущих испытаниях, о завистниках, окруживших Московское княжество со всех сторон, и верных сподвижниках, готовых подпереть плечом и прикрыть спину; и о простых людях, каким вроде бы и дела нет до забот княжеских, а вот находят в себе желание бросить все и отправить ученика в далекий город предупреждать о чужих замыслах. Сидел и думал, пока не погасла лучина, и последний уголек не упал, шипя, в миску с водой.

Глава шестая

13 октября 1307 года от Рождества Христова

Париж, Франция

Стылой и сырой ночью, перед рассветом осеннего дня по мосту Нотр-Дам, что связывал остров Ситэ с южной частью Парижа, прогремели копыта многих десятков лошадей. Следом за ними протопали тяжелые башмаки королевских лучников и еще нескольких сотен человек, вооруженных алебардами и короткими мечами. Путь их лежал к недавно достроенному и обжитому замку Тампль, чья мрачная громада просвечивала сквозь туман, нависая над двухэтажным домами горожан.

Ехавший в голове колонны на спокойном вороном мерине Гийом де Ногарэ, хранитель печати Французского королевства, не мог сдержать улыбки на костистом лице. Наконец-то гнусной деятельности рыцарей Храма будет положен конец. О! Канцлер мог по праву гордиться блестяще задуманным и исполненным планом. Его величество, король Филипп, дал ясное и четкое задание: Орден бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона должен перестать существовать. Слишком много власти забрали гордые и самолюбивые магистры и комтуры, слишком высокомерно вели себя братья-рыцари. И это после неудач в Палестине, когда все завоевания предков, все свершения вековых трудов крестоносцев со всей Европы были бездарно утрачены. Его величество Филиппа особенно бесило, что его дед, Людовик Святой, приложивший так много усилий в борьбе за Гроб Господень, не дождался настоящей помощи от рыцарей Храма. Ну разве что выкупили его из мусульманского плена. И то в этом поступке легче было разглядеть попытку унизить французского монарха, чем подлинное желание спасти его. А потом, страдая в Тунисе, Людовик так и не дождался внятного ответа от Великого магистра и умер от заразной хвори.

А богатство Ордена, просто неприличное, на взгляд большинства придворных короля Франции, вызывало злость и у самого Гийома де Ногарэ. Несметные сокровища, награбленные на Востоке…

Конечно! Если бы рыцари уделяли больше времени воинскому искусству и сражениям, они, возможно бы, дольше удерживали Арсуф и Яффу, Антиохию и Триполи. Но они отдали эти города, а следом, к вящему торжеству проклятых сарацинов, Иерусалим и Акру. Зато храмовники увлеклись стяжательством. Думали лишь о своих прибылях, позабыв, для чего создавался Орден. Перестали защищать паломников, отстаивать завоевания христианской веры на Востоке. Пожалели золота Салах ад-Дину для выкупа христианских пленников, когда свыше шестнадцати тысяч иерусалимских христиан были проданы в рабство в Багдад, Басру, Тебриз.

В итоге рыцари Храма вернулись в Европу пощипанными, утратившими боевой пыл и задор, зато безмерно богатыми. Тысяча консисторий, разбросанных по землям Англии, Франции, Португалии, Испании, Фландрии, Священной Римской империи, Ломбардии, Романьи, Тосканы, обеим Сицилиям… Огромные земельные владения – свыше десяти тысяч мануариев[48]. Неслыханные суммы под залог. И ведь как хитрецы изловчились избежать обвинений в ростовщичестве! Указывали в расписках не размер займа, а сумму, оговоренную заранее для возврата. Брали в залог земли заемщиков и присваивали все доходы от бенефиция[49].

Но поскольку деньги нужны всем, от ремесленника до монарха, поток желающих воспользоваться услугами храмовников не иссякал.

Да что говорить? Сам король Франции не избежал сей печальной участи. Казначей Тампля выдал ему просто головокружительную денежную сумму. Да и как откажешь королю? Даже мысленно Гийом де Ногарэ не мог заставить себя назвать точное число. Нынешний Великий магистр, Жак де Моле, узнав об этом, пришел в ярость, прогнал прочь с глаз провинившегося казначея, а после несколько раз намекал Филиппу Красивому о необходимости платить по счетам.

Ничего… Сегодня и состоится расплата.

Хранитель печати оскалился, предвкушая потеху. Божий промысел неисповедим – ну не чудо ли, что именно ему, внуку гонимого крестоносцами катара[50], доведется положить конец величию одного из самых мощных Орденов рыцарей-монахов? Ведь именно святой Бернар Клервоский, покровитель храмовников, приложил немало усилий для искоренения катарской ереси…

Его величество давно задумал раз и навсегда покончить с Орденом Храма. Еще в начале октября тысяча триста седьмого года от Рождества Христова во все города Франции были разосланы запечатанные приказы короля с пометкой «вскрыть двенадцатого октября». В них предписывалось одновременно, в пятницу тринадцатого октября, арестовать и бросить в застенки всех тамплиеров, чьи консистории находились во Франции. Загодя получено одобрение Папы Римского Климента Пятого и Святой Инквизиции.

Ни один храмовник не должен ускользнуть. Шутить с ними нельзя. Как нельзя дразнить обложенного медведя прежде, чем на хищника не набросят крепкие сети, не спутают лапы веревками.

А на его, Гийома де Ногарэ, долю выпала самая ответственная и почетная миссия – захватить врасплох всю верхушку Ордена. Великий магистр сам влез в расставленные на него силки. То ли поддался величайшей гордыне, уверившись в почтении, которое внушает одно лишь имя Ордена Храма всем правителям Европы, что, в общем-то, немудрено, учитывая военную мощь и богатство тамплиеров, то ли поверил королю Франции, который внешне проявлял уважение и даже почтение, не забывая благодарить рыцарей Храма за оказанную некогда помощь.

Что ж, не важно, что послужило причиной старческого слабоумия де Моле – непомерная гордыня или излишняя доверчивость. Важно лишь то, что он здесь, совсем рядом. И для того, чтобы он, Гийом де Ногарэ, хранитель печати, второй человек во Франции после Филиппа Четвертого, смог исполнить волю монарха, совпадающую с его собственными чаяниями, осталась лишь самая малость…

Вот и ворота Тампля!

Ногарэ дал знак капитану лучников, Алену де Парейлю, как всегда спокойному и невозмутимому, обождать вместе со своими людьми чуть в стороне. Сам же канцлер спешился, бросив поводья оруженосцу, подошел к дубовым, окованным сталью створкам и несколько раз ударил кулаком. Подождал. Постучал еще три раза, с большими промежутками.

Мгновения ожидания тянулись долго. Стылый туман с Сены капельками оседал на волосах и одежде. Дважды ладонь хранителя печати опускалась на рукоять кинжала, а взгляд настороженно метался между воротами и замершими в готовности лучниками. Наконец по ту сторону ограды скрипнул засов. Выглянувший в образовавшуюся щель рыцарь не носил обычной для храмовников одежды с крестом, но тело его защищала кольчуга с капюшоном-койфом[51], пояс оттягивал тяжелый меч.

– А, это вы, мессир Ногарэ, – проговорил он хриплым голосом, вздыхая с видимым облегчением. – Я уже заждался…

– Мы пришли, как и было условлено! – отрывисто бросил Гийом. – Делайте свое дело, мессир Жерар де Виллье, а мы сделаем свое.

Тамплиер нахмурился. По его лицу пробежала судорога, свидетельствующая о внутренней борьбе. Пальцы сжались в кулаки. Но рыцарь нашел в себе силы сдержаться и отступить в сторону с легким поклоном:

– Я свое дело сделал. Вход свободен.

По его отмашке створки ворот медленно поползли, распахиваясь во всю ширь. Четверо одетых как для сражения братьев-рыцарей застыли по обе стороны прохода.

«Сержанты, – отметил для себя Ногарэ. – Доспехи бедноваты, да и лица далеки от благородства. А что еще можно ждать от повторяющих поступок Иуды?»

Жерар де Виллье предательством своих братьев и командиров покупал жизнь и свободу. Что двигало сержантами, которых он завербовал себе в помощники? Слепая преданность прецептору? Жажда наживы? Личные обиды на Великого магистра и его приближенных?

Хранитель печати позвал капитана лучников:

– Теперь все в ваших руках!

Поток вооруженных людей ворвался в ворота.

Когда скрылся последний солдат, Ногарэ с усмешкой вошел следом. Вход в донжон зиял, будто раскрытая рана. Внутри мелькали отсветы факелов, слышались крики, кое-где бряцало оружие. Видимо, не всех храмовников удалось застать врасплох сонными и растерянными.

Ничего. В любом кропотливом деле, как бы тщательно оно ни было продумано и подготовлено, возможны издержки, досадные случайности, непредвиденные обстоятельства. Но плох тот командир, который не может устранить их на ходу. Или предусмотреть заранее. Сейчас в Тампле приходится по три королевских солдата на одного рыцаря Храма. Успей все храмовники облачиться в доспехи и вооружиться, это преимущество свелось бы к нулю. Закаленные в пустынях Палестины воины играючи разметали бы королевскую стражу. Но в нижнем белье да с голыми руками много не навоюешь. Вот еще чуть-чуть…

С подоконника верхнего этажа с криком сорвался человек в развевающихся белых одеждах и ударился о вымощенную камнем площадку в шаге от Гийома де Ногарэ. Застыл, выставив к затянутому тучами небу растрепанную бороду. Черная лужа медленно растекалась под его затылком.

Хранитель печати поманил лучника с факелом. Склонился над мертвецом. Седые виски, впалые щеки, легкий росчерк шрама на лбу.

– Ты хитер, Гуго де Шалон! – выплюнул Ногарэ. – Сумел уйти легко. Жди остальных в аду, старый лис!

– Мессир! – окликнул канцлера высунувшийся на крыльцо лучник. – Мессир, капитан де Парейль приказал передать, что все кончено. Они ждут вас!

Прекрасно!

Ногарэ вошел под своды башни. Ярко-рыжие сполохи факелов метались по стенам, лицам и одежде людей. Слишком много пламени. Глаза людей из-за него отсвечивали красным. Казалось, что преисподняя – вот она, вокруг.

Пять десятков храмовников стояли на коленях. В разорванных одеждах, со скрученными за спиной руками. На лицах многих – следы побоев. В первом ряду сам Великий магистр Жак де Моле, визитатор[52] Гуго де Перо, магистр Нормандии Жоффруа де Шарне, комтуры Ордена: Жерар де Гоше, Готье де Лианкур, Ги Дофен.

– По какому праву? – прохрипел худой, изможденный, будто пустынник, старец де Моле. – Ты ответишь за это, Ногарэ!

«Как бы не так!» – подумал хранитель печати.

А вслух сказал:

– Я исполняю королевскую волю. Ты осмеливаешься указывать его величеству, что делать, а что нет?

Вместо ответа де Моле только яростно засопел.

– Сейчас я зачту вам королевский приказ, – продолжал Гийом. Вынул из-за пазухи свиток, поднял его над головой, давая всем рассмотреть королевскую печать. Развернул и торжественно провозгласил: – «Событие печальное, достойное осуждения и презрения, подумать о котором даже страшно, попытка же понять его вызывает ужас, явление подлое и требующее всяческого осуждения, акт отвратительный; подлость ужасная, действительно бесчеловечная, хуже – за пределами человеческого, стала известна нам, благодаря сообщениям достойных доверия людей, вызвала у нас глубокое удивление, заставила нас дрожать от неподдельного ужаса…»[53]

Слова канцлера падали в гробовой тишине, отражались эхом под потолком. И все ниже опускались головы рыцарей Храма. Озвученные обвинения не давали надежды на снисхождение суда – хоть светского, хоть церковного.

– «…Стало известно нам, что бедные рыцари Иисуса из Храма Соломона позабыли Господа, отвергли Веру, впали в ересь и предавались множеству вольных и невольных грехов… Отрекались от Иисуса Христа, вступая в Орден, и плевали на святой крест при посвящении, и мочились на него во время богомерзких собраний. Искажали мессу подобно грязным язычникам и не освящали Святых Даров, причащаясь. Поклонялись идолу, приносили ему в жертву христианских младенцев, почитали его как земное воплощение Бога Отца и Спасителя. Предавались содомскому греху, совокупляясь друг с другом, устраивали оргии, невзирая на Посты…»[54]

– Ложь! – не выдержал де Моле. Наклонился вперед, словно желая зубами дотянуться до ненавистного ему придворного. Двое лучников схватили Великого магистра за плечи, вернули в строй. – Ложь! Жалкая и безыскусная! Никто не поверит этому!

Ногарэ поднял глаза от свитка. Его улыбка соперничала с волчьим оскалом.

– Ложь, ты говоришь? Никто не поверит? А как насчет того, что весь Париж бурлит слухами, что храмовники поклоняются коту, который является к ним на собраниях? Конечно, прежде они доводят себя до исступления всякими дурманящими снадобьями, привезенными с Востока… А в каждой провинции Ордена Храма установлен каменный трехголовый и трехликий идол с ожерельем из черепов… Если молиться ему особенно усердно, приносить кровавые жертвы и целовать задницу, то он превращает любой металл в золото. Спроси любого лавочника – он расскажет тебе, откуда в Ордене Храма такие богатства. Расскажет красочно, как будто сам мазал губы идола кровью украденного младенца.

Де Моле боролся с лучниками, которые удерживали его за одежду. Ворот рубахи передавил магистру горло. Он хрипел и беззвучно шептал искореженными губами: «Ложь… Ложь… Ложь…»

– Вы предали всех христиан! А они так верили вам, так надеялись, что Орден Храма защитит их! Но бедные рыцари Храма Соломона предпочли служение золотому тельцу. Вам была нужна только власть, а золото – вот что дает величайшую власть в мире! И ты, Жак де Моле, – Ногарэ наклонился, заглянув в безумные глаза Великого магистра, – ты сам признаешься во всем! Ты и твои люди подпишут все признания, которые тебе покажут. Рано или поздно… И чем раньше ты это сделаешь, тем скорее отыщешь смерть быструю и безболезненную.

Хранитель печати выпрямился и отвернулся. Глава Ордена больше не интересовал его. Пока не интересовал.

Ален де Парейль подошел, проговорил негромко:

– Всего в замке было шестьдесят два рыцаря и сержанта. Восемь из них покончили жизнь самоубийством. Остальные здесь. Прислугу не считали.

– Надеть им на шеи веревки и провести по городу – пусть добрые парижане видят, что идолопоклонники попали наконец-то в руки правосудия. Да! Сообщите Святой Инквизиции – пускай дознатчики готовятся. Где де Виллье?

Капитан лучников развел руками:

– Сейчас прикажу найти.

Ногарэ терпеливо ждал, пока храмовников поднимали на ноги, пинками выстраивали в длинную цепочку, выводили во двор, а потом и на улицы. Прецептора так и не нашли. Сбежал во всеобщей кутерьме? Скорее всего. Де Виллье всегда был хитрецом, скользким, как угорь, – без рукавиц в руках не удержишь. Выскользнул и на этот раз. Пускай… Сейчас он подобен гадюке с вырванными зубами, ехидне, лишенной жала, скорпиону, истратившему весь яд до капли.

Над Парижем занимался серый, мрачный и тоскливый рассвет.

Зазвенели, призывая прихожан к заутрене, колокола главных церквей столицы: собора Парижской Богоматери и королевской церкви Сент-Шапель, основанной еще Людовиком Святым, монастырей Сен-Мартен, Сен-Мерри и Сен-Жермен л’Оксерруа. Отдаленным, едва слышным перезвоном отозвались колокольни Монмартра и Куртиля.

Гийом де Ногарэ истово перекрестился.

Дело сделано!

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Тверское княжество, Русь

По первой пороше Никита возвращался домой. Осталась позади Москва и долгий, трудный разговор с князем Иваном Даниловичем. Нелегко отказывать человеку, чьим трудам и заботам сочувствуешь. Но парень не мог бросить учителя. Как отплатить неблагодарностью за все то добро, что принес ему Горазд? Уйти можно лишь тогда, когда разрешит наставник.

Знакомый пригорок, заросший березняком, Никита увидел издалека. Деревья стояли, словно выкованные из серебра: белые стволы и ветви, белый снег, налипший на остатки листвы. Парень втянул ноздрями морозный воздух и ускорил шаг. Хотелось припустить вприпрыжку, но зачем? Будет вечер, тепло от натопленной каменки, душистый отвар с брусничными листьями и неспешный разговор, когда он поведает Горазду обо всем, что увидел, расскажет о людях, с которыми познакомился, передаст поклон от Олексы Ратшича.

Парень заподозрил неладное, приблизившись к месту, где давеча разводили костер тверичи, приезжавшие с боярином Акинфом.

Слишком тихо.

Уже давно должен был почуять его Кудлай, поприветствовать радостным лаем. Мычанием ответила бы Пеструха. А там и Горазд выбрался бы поглядеть – кого там дорога вынесла к очагу?

Никита невольно замедлил шаг, приглядываясь к запорошенным крышам землянки и хлева. Что-то случилось?

И тут он увидел Горазда.

Учитель стоял у столба. У того самого столба, где Никита ежедневно отрабатывал равновесие. Стоял неподвижно, и седая голова упала на плечо. Рубаха из небеленого полотна пестрела страшными бурыми пятнами.

Парень замер.

Тишина звенела в ушах. Била набатом церковного колокола.

Как же так?

Кто?

Зачем?

За что?

Горазд попал к столбу еще живым. Об этом свидетельствовала толстая веревка, обвивавшая грудь под мышками. Вот какие из ран он получил до, а какие после? Никита не мог представить себе человека, способного одолеть в поединке его учителя.

Кто?

Тверичи вернулись?

Или просто лихие люди не убоялись грозной славы старого мастера?

А может, еще кто-то, о ком Никита и не догадывался?

Парень остекленевшим взглядом повел направо, налево…

Вон холмик, почти скрытый снегом. Из-под чистой белизны торчит лохматое ухо. Кудлай. Или стрелой убили, или подпустил врага надежный охранник? Если подпустил, не залаял, предупреждая старика, то, значит, знал убийцу.

«Корову или зарезали, или свели… – отстраненно подумал Никита, разглядывая закопченную стену полуземлянки. – Поджигали, значит. Нашли запасенное к зиме сено, обложили стены и подожгли… Само собой, крытая дерном землянка не загорится, но дым! Горазд почуял дым сквозь сон и выскочил, в чем был. Тут его уже ждали… Наверняка ударили стрелой в упор. А то и не одной. А потом уже…»

Снежинки застревали в длинной бороде и волосах Горазда. Цеплялись за морщинистую кожу, осели на бугристом шраме. Они не таяли.

Никите хотелось заплакать, но слез не было. Они исчезли еще пять лет назад, когда татары рубили его семью, когда мордатый узкоглазый нукур[55] занес саблю над его головой… И тогда из леса появился высокий старик в распоясанной рубахе. А поджарые волки степей, темнолицые монгольские всадники, начали умирать один за другим.

Легкая тень мелькнула на краю видимости.

Опасность!

Тело, помнящее уроки Горазда, сработало раньше головы.

Никита присел в низкой стойке, нашаривая на боку сумку – оружие!

Один аркан, сплетенный из конского волоса, скользнул по щеке. Второй упал на плечи, хищно обхватил горло. Левой рукой парень перехватил стремительно затягивающуюся веревку. Она обожгла ладонь, разрезая кожу до крови. Но в правой руке уже был теча.

Взмах!

Петля ослабла.

– Живьем брать! – Звонкий мальчишеский голос ударил по ушам.

Уголком сознания Никита отметил, что кричали по-татарски.

Второй теча порхнул в ладонь, закрутился между пальцами.

А вот и враги!

Бегут от хлева – должно быть, там они и прятались. Выжидали.

Два коренастых, кривоногих степняка в куяках[56] и войлочных шапках на головах размахивали мечами. На ходу они разделились, норовя захватить парня «в клещи». Третий, совсем юный – едва-едва усишки пробились, благоразумно отстал. Одет он был в богатый, вышитый серебром чопкут и лисий малахай. Похоже, предводитель. Во всяком случае, не из простых воинов…

Татары в куяках бежали молча. Должно быть, берегли дыхание.

Юноша вертел над головой легкую кривую саблю, криками подбадривая себя и соратников.

Никита приставным шагом пошел влево. Течи мелькали, холодно поблескивая, расплываясь пятнами для стороннего зрителя. Ярость клокотала в сердце.

Ну, давайте, басурманы! Подходите!

– Сдавайся, урус! – каркнул ближайший степняк, показывая желтые зубы.

Он несильно махнул мечом, целясь Никите в плечо.

Парень нырнул под клинок, на мгновение сблизился с монголом вплотную и проскочил дальше. С лезвия теча на белый снег слетели алые капли, а на правой штанине воина набухал кровью длинный ровный разрез.

Никита не замедлил шаг и, пока матерые татары разворачивались, обнаружив, что добыча неожиданно оказалась у них за спиной, налетел на юношу.

– Сдавайся! – срывающимся голосом выкрикнул молодой предводитель, закручивая саблю перед собой. – Сдавайся – будешь жить!

Надо отдать должное, у него были хорошие учителя. Или учитель. Двигался мальчишка умело и сноровисто. Сабля сверкала как молния. Но Никитой двигала ненависть и жажда мести. Сабельный клинок скользнул вдоль лезвия теча, попал под «рог» крестовины… Попал и застрял там.

Круговое движение, и юноша-татарин вдруг почувствовал, как рукоятка вырывается, выкручивается из его ладони. Он потянулся за своим оружием, и Никита ударил его коленом в живот, а потом добавил скорчившемуся локтем в висок.

– Улан-мэрген! – отчаянно захрипел раненый мечник, прибавляя ходу.

Никита поймал его мэсэ на скрещенные течи. Ударил пяткой в подбородок. Голова татарина запрокинулась. Сухо хрустнул шейный позвонок.

Второй нукур ударил размашисто и быстро. И снова – возвратным взмахом, целя в живот.

Упредил попытку Никиты зайти слева и отогнал его несколькими взмахами.

Парень вертелся горностаем, уворачиваясь от умелых ударов. Татарин, увидев поверженных товарищей, больше не пытался взять «уруса» живьем. Тут уж не до жиру – не убьешь, так убьют тебя. Он рубил так сильно, что Никита боялся подставлять течи под клинок, превосходящий их толщиной.

Они кружили, стараясь достать друг дружку остро отточенной сталью. Длинный меч давал преимущество степняку, а ловкость и молодость – Никите.

В конце концов именно скорость и решила дело. Татарин замешкался совсем чуть-чуть, поскользнувшись на ледяной корочке. Течем, зажатым в левой руке, Никита полоснул его по запястью, а второй клинок вогнал между пластинами куяка.

Воин булькнул, плюнул кровью и рухнул ничком.

Никита едва успел выдернуть оружие и отскочить.

Все.

Конец.

Он победил.

Серое небо, затянутое тучами, вдруг почернело, придвинулось, а потом снег толкнул в щеку, оцарапав кожу колючими иголочками.

Глава седьмая

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Тверское княжество, Русь

Ледяное прикосновение отрезвило.

Захотелось взвыть, задрав голову к небу. Но вместо этого Никита ударил кулаками в промерзшую землю – раз, другой, третий!

Течи тоненько зазвенели, жалуясь на несправедливость. Ну скажите на милость, разве можно с добрым оружием так обходиться. Хорошо, что клинки на совесть выкованы.

Парень медленно поднялся на четвереньки, а после на колени. Положил кинжалы перед собой. Перекрестился:

– Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Горазда и всех православных христиан, и прости им вся согрешения вольная и невольная, и даруй им Царствие Небесное…

Еще раз перекрестился. Поклонился, касаясь лбом снега.

– За что? – прошептал Никита, вставая на ноги. – Какой ветер лихой принес татарву поганую?

Ему ответил лишь легкий посвист ветра в верхушках елей.

Вот что такое одиночество.

Как перст.

Не замычит больше никогда Пеструха, не ткнется теплым бархатистым носом в плечо.

Не залает Кудлай, не завиляет лохматым хвостом, встречая его после утренней пробежки или похода в лес за бортями.

Не выйдет из землянки по-стариковски кряхтящий и жалующийся на непогоду Горазд, которому в схватке мог бы позавидовать любой молодой дружинник окрестных князей. Не пожурит он, обычно скупой на похвалу, нерадивого ученика. Не присядет больше зимним вечером на медвежью шкуру у огня, чтобы поведать о далекой земле Чинь, о тамошних монахах, об обычаях чужедальнего народа, о древнем мудреце с чудны́м именем и никогда больше не напомнит его глубокомысленных изречений.

Похоронить бы по христианскому обычаю…

Со стоном пошевелился юноша-татарин.

Злость, угасшая было в душе Никиты, всколыхнулась с новой силой. Он подскочил к степняку, ударом ноги под ребра перевернул навзничь. Острия теча – и когда только успел подхватить? – уперлось монголу в кадык.

– Говори, собака басурманская, зачем учителя моего убивал?!

Мальчишка выпучил глаза. Смуглая его кожа посерела.

– Ну! Говори! – Никита совсем легонько надавил на кинжал.

– Я… не… убивал… – прохрипел татарин.

– Да? А кто? Врешь, собака!

– Клянусь… не… убивал…

– Врешь! – Парень сдерживался изо всех сил, чтобы не напоить клинок вражеской кровью. – Врешь, гадюка подколодная…

– Белым конем Священного Воителя[57] клянусь! Не убивал!

– А кто тогда убивал? Откуда ты здесь? Зачем на меня напали, а? Ну, говори!

Никита чуть-чуть ослабил давление теча.

– Я – Улан-мэрген, – переведя дыхание, произнес монгол. – Моя жизнь в твоих руках. Ты победил меня и моих нукуров. Один победил. Сам. Ты – великий воин. Ты волен забрать мою жалкую жизнь…

– Вот завел! – возмутился Никита. – Толком говори! Кто убивал Горазда?

– Кара-Кончар убивал.

– Какой еще Кара-Кончар? Кто такой? Из ваших? Из татарвы поганой?

В глазах мальчишки вдруг разгорелся огонь решимости, смешанной с обидой. Он вскинул подбородок. Сказал, тщательно выговаривая слова русской речи:

– Если я – татарва поганая, можешь зарезать меня хоть сейчас! Я в твоей власти! А оскорблять не смей!

– Ишь, какие мы… – присвистнул Никита, но клинок не убрал. – Обидчивые – страсть. А как стариков убивать…

– Я был против! – выкрикнул Улан-мэрген. – Кара-Кончар приказал нукурам!

Казалось, еще немного, и из его глаз брызнут слезы.

«А что он мне сделает? – подумал Никита. – Я его голыми руками скручу и по соседним елям размажу… Можно поговорить».

– Вставай! – приказал он, отступая на шаг и перехватывая теча обратным хватом. Буднично предупредил: – Вздумаешь за саблей потянуться, зарежу…

– Это теперь твоя сабля! – хмыкнул монгол. Поднялся. Пошатнулся, хватаясь за голову.

Никита подавил в себе желание помочь. А вдруг это хитрая уловка? Он кинется поддержать ослабленного врага, а тот ему ножик из рукава да в подреберье!

– Холодно… – пожаловался Улан-мэрген. – Костер бы развести.

– Разводи, – кивнул парень. – Поленница там.

На мгновение татарин расправил плечи, выпятив грудь, будто кочет.

«А ведь и в самом деле не из простых цэригов[58]! Гордец, чопкут богатый, говорит складно. Ничего… Мне все равно, будь ты хоть хан, хоть нойон, хоть баатур».

– Огниво дать? – поинтересовался Никита как ни в чем не бывало. Ему тоже хотелось посидеть у разведенного огня. Лапти свалились еще в самом начале боя, и теперь ноги в онучах сильно замерзли.

Басурман сверкнул зубами, но сдержался и протянул ладонь:

– Давай!

Пока Улан колол щепу, складывал палочки «домиком», Никита внимательно за ним следил. Мало ли… Говорить можно всякое: моя жизнь в твоих руках, хочешь зарезать – режь… А потом сиганет в чащу – там наверняка лошади стоят. Куда же татарин без коня?

Но мальчишка работал старательно. И сноровисто. Пальцы не порезал. Искру высек быстро, раздул комок мха, дал заняться соломенному жгуту и поджег костер. Видно, что умеет, но не любит возиться с «черной» работой.

Они сели друг напротив друга.

Слабые блики пламени освещали снизу скуластое узкоглазое лицо. Будто не человек, а чудище лесное.

«Да какой с него человек? Нехристь, морда басурманская. Такие, как он, кровь пьют из народа русского больше чем полвека!»

– Говори! – приказал Никита. – Все сказывай! Про Кара-Кончара, погань татарскую… Про то, как вы учителя моего убивали! – Злыми словами он хотел вновь пробудить в себе ярость, чтобы в случае чего рука не дрогнула. Но получалось плохо. Легко убить врага в бою, но очень трудно зарезать безоружного человека, который даже не пытается сопротивляться.

– Я – Улан-мэрген, – издалека начал татарин. – Я – сын Ялвач-нойона. Младший сын. Младшему сыну трудно пробиться. Приходится драться с другими сынами, как собаке за обглоданную кость. Иначе тебя перестанут уважать. А потом и замечать не будут.

– Ты дело говори, – одернул его Никита. – Не размазывай. Мы не на пир собрались.

«Если ты и впрямь изо всех сил пробиваешься по жизни, то тебе много удалось. Татары кого зря мэргеном звать не будут. Тут нужно так из лука стрелять, чтоб девять стрел из десяти в перстенек укладывать. Не всякий зрелый воин удостоится признания меткого стрелка, а уж мальчишке безусому стараться надо. Из последних сил жилы рвать».

– Я говорю. Кара-Кончар к нам лет пять назад пришел. Я тогда еще отцовский лук не сгибал. Из детского стрелял. Он – урус.

– Быть не может! С такой-то кличкой собачьей?!

– Кличку ему уже у нас дали. Сам я не видел, но мне рассказывали… Он явился под утро, пешком – коня загнал до смерти. Из оружия только меч мэсэ и хутуг[59]. Сказал, что прежде служил князю Михаилу…

– Тверскому, что ли?

– Да. Михаилу Тверскому, – монгол с трудом выговорил трудное для его языка название города. – Сказал, что досыта наелся милости княжьей и хочет служить теперь Ялвач-нойону, чья слава несется впереди его коней, взлетает выше, чем стрелы его нукуров, и устрашает врагов на всех уголках земли, от моря до моря…

– О как!

– Ялвач-нойону служат сотни и тысячи славных нукуров! – снова вскинул подбородок мальчишка. – И великие баатуры среди них – не редкость!

– Давай дальше! – поторопил Никита.

– Ялвач-нойон и его баатуры сперва посмеялись над нахальным приблудой. Служба в моем войске, сказал нойон, почетна. А если каждому нищеброду давать коня, то скоро его табуны поредеют, как волосы на голове старика, истают, как снег под лучами весеннего солнца, рассеются, как…

– Ты быстрее можешь? – устало перебил его Никита.

– Могу, могу… Ялвач-нойон сказал, что для начала может приставить жалкого бродягу пасти коней на дальних пастбищах только за еду. И пускай там греется в лучах славы великого нойона. Но пришелец рассмеялся и сказал, что глупо пахать на боевом коне, а волкодава напускать на след зайца. Еще он сказал, что все баатуры Ялвач-нойона – слабые женщины, место которых у очагов и в юртах за шитьем одежды. Тогда Ялвач-нойон вспылил и приказал плетьми выгнать дерзкого прочь. А если будет упорствовать, сломать ему спину.

– Скор на расправу ваш нойон.

– Ялвач-нойон суров, но справедлив. Баатуры, стоявшие рядом и слушавшие оскорбления, горели желанием примерно наказать наглеца. Но выглядел приблуда жалко, а потому прогонять вначале пошел один. Тот, кого потом назвали Кара-Кончаром, сломал ему руку и, отняв плеть, переломил ее о колено. Он хохотал в лицо нойону и баатурам. Обзывал их детьми. Тогда исполнять волю Ялвач-нойона вызвались двое. Кара-Кончар победил их голыми руками. Как ты меня… – добавил Улан-мэрген словно через силу. – А потом спросил нойона, скольких его баатуров он должен одолеть, чтобы доказать свое право не коровам хвосты крутить, а скакать впереди отборной сотни? И тогда две дюжины самых отчаянных бойцов бросились на него с саблями и мечами…

«Как учил Горазд, – подумал Никита, – драться против толпы – проще простого. Они путаются друг у друга в ногах, мешают. Напасть на одного могут разом не более пяти опытных воинов, малоопытные – не больше троих. И то при самом удачном раскладе. Так что, кто научен биться против пятерых, тот устоит против полусотни. Лишь бы хватило сил и не сбилось дыхание».

– Кара-Кончар вынул мэсэ, – продолжал татарин. – И начал сражение. Нет… Он начал танец… Или игру. Он скользил между баатуров, хохоча в голос. Он уворачивался от ударов и отражал их мечом. Проходил сквозь толпу, как нож сквозь овечий сыр. Он не убивал воинов Ялвач-нойона, видно, прикидывал, что придется еще с ними вместе служить повелителю. Но он выбивал у них мечи и сабли. Ранил запястья, локти, плечи. Чиркал кончиком клинка по щеками и лбам. – Улан вздохнул. – Ты дрался похоже. Будто у вас был один учитель на двоих.

– Мой учитель – вон висит. Мертвый. И убил его твой Кара-Кончар, – зло ответил парень. – Если ты, конечно, говоришь правду.

– Какая мне польза с того, чтобы обманывать тебя? – удивился степняк.

– Не знаю. Голову заморочить.

– Зачем?

– А чтоб я за этим… Как ты его зовешь?

– Кара-Кончар?

– Да. Точно.

– Чтоб я за Кара-Кончаром погнался. – Никита исподлобья глянул на татарчонка. Обидится?

Тот и впрямь обиделся. Надул губы, склонил голову. Часто задышал:

– Зачем ты пытаешься меня оскорбить? Я же признал, что моя жизнь в твоих руках. Хочешь, зарежь меня.

– Надо будет, зарежу.

– Ну, давай! – Улан-мэрген рванул чопкут на груди.

Никита отвернулся. В самом деле, убить мальчишку не составило бы никаких трудов. Только зачем? Горазда этим не воскресишь. Да и не сможет он вот так запросто убить безоружного человека, да еще добровольно подставившего грудь под удар. В схватке смог бы, а когда горячка боя прошла, нет.

– Ладно, не злись, – помолчав, сказал парень. – Рассказывай про Кара-Кончара. Только мне в душу не лезь. Хорошо?

– Ладно, – обиженно кивнул степняк. – Буду рассказывать. Кара-Кончар дрался с баатурами, не убивая, но насмехаясь над их воинской выучкой. Мечи и сабли не могли к нему прикоснуться, несмотря на все старания, словно это не человек, а злой дух! И Ялвач-нойон восхитился его мастерством. Он видел много умелых бойцов. Но такого не встречал. Даже среди тургаутов[60] хана Тохты, когда ездил в Сарай-Берке[61]. Заполучить на службу такого бойца – мечта любого нойона. Никто с ним не мог справиться!

– Да? – Никита нахмурился, вновь ощущая растущую в душе ярость. Никто справиться не может? Это мы еще поглядим… Дай только добраться до тебя, проклятый убийца! Но вслух он ничего не сказал, продолжая внимательно следить за повествованием Улан-мэргена.

– Плох тот нойон, который не может сменить гнев на милость, когда видит, что это очень нужно. Ялвай-нойон рассмеялся и хлопнул в ладоши. Приказал баатурам отступиться. Кара-Кончар стоял неподвижно на одной ноге, подняв мэсэ к небу, и ждал ответа. И нойон сказал, что все это было испытание. Нужно же проверить нового бойца. Не может ведь он, Ялвач-нойон, чья сабля держит в страхе всех урусов: и московитов, и тверичей, и рязанцев, и курян, – просто так взять и поставить во главе сотни телохранителей пришлого человека, не проверив его прежде? Теперь же он видит – новый баатур достоин того, чтобы водить лучшую сотню нукуров. И он посадил Кара-Кончара рядом с собой на кошму, кормил его отварной жеребятиной и бараньим жиром, сладким, как молоко матери, поил пенистой архой[62], от которой на душе становится легко и весело, а язык хочет петь. Нойон подарил ему новый дорогой чопкут, кольчужный доспех, шлем и щит, новые сапоги. Подарил коня. Потом подумал и подарил еще двух коней. Сказал, ты теперь мне как младший брат или старший сын. Служи мне и будешь возвеличен! И Кара-Кончар начал служить. Дань собирал. Непокорных усмирял. Когда Ялвач-нойон подарки в Сарай-Берке повез, скакал впереди с десятком лучших баатуров. Лучшим из лучших стал. Тогда он и кличку свою получил – Кара-Кончар. То есть «меч, не знающий жалости». На его отряд урусы князя Михайлы напали. Из засады сразу половину нукуров убили. Остальных ранили. Он дрался с урусами и всех насмерть положил.

«Откуда узнали тогда, что тверичи нападали? Может, обычные лихие людишки, а то и свои же – басурманы».

– Ялвач-нойон сильно полюбил нового баатура. Одежду дарил, коней дарил, жен дарил… Старшие сыновья нойона возмущаться стали. Зачем отец раздает их богатство?

– А младшие? – горько усмехнулся Никита.

– А младшие должны молчать и не вмешиваться в разговоры старших! – отбрил Улан. – Меня никто не спрашивал. А то у вас не так?

– Так, – кивнул Никита. – Давай дальше сказывай! Возмущались, значит, старшие сыновья?

– Возмущались! Кто-то на ухо отцу шептал – нехорошо, мол, делаешь, не по совести. Кто-то на пиру перед нукурами открылся, обиду свою излил. Ялвач-нойон не стал слушать, отмахнулся. Нукуры поддакивали, но сами хвалили Кара-Кончара за удаль и умение воинское… А кто-то и боялся его, в чем не стеснялся в открытую признаваться. А потом старшие сыновья Ялвач-нойона пропадать стали. Один на охоте с коня упал, другого медведь заломал, третий поехал в кипчакские[63] степи и пропал…

– И кто же виноват?

– Наверняка этого никто сказать не может.

– Ну да!

Улан-мэрген посопел носом:

– Любой, кто в глаза обвинил бы Кара-Кончара, долго не прожил бы. Доказательств-то нет.

– А ты за ним зачем увязался? Следить? – Невольно парень почувствовал расположение к татарчонку. И еще большую ненависть к незнакомому Кара-Кончару.

Впрочем, почему незнакомому? Многое из услышанного раньше и сейчас начало складываться в голове у Никиты в картинку. Русский, владеющий воинскими умениями лучше любого из здешних жителей. Пришел к татарам от Михайлы Тверского. Неужели тот самый Федот, о котором упоминал боярин Акинф, ученик, сбежавший от Горазда в поисках княжьей службы?.. Но как же тогда он посмел поднять руку на учителя? Даже если ты бросил его, удрал, предал, можно сказать… Но опуститься до убийства?

– Я не увязывался, – пожал плечами Улан. – Пол-луны назад Кара-Кончар прискакал в наше стойбище под утро. Сказал, что знает, где можно добыть богатую добычу. Будто бы из закатных земель везут на Русь несметные сокровища.

– Из франкской земли, – обронил вдруг Никита. – А Михаил Ярославич, князь Тверской, навстречу ему отряд посылает.

– Ты откуда знаешь? – Татарин распахнул узкие глаза, что филин.

– Сорока на хвосте принесла!

– Не хочешь говорить, не надо! Кара-Кончар поклялся, что добудет эти сокровища для своего нойона. А меня, сказал, возьмет, чтобы доказать – не сбежит, не обманет. Вроде бы как под моим присмотром будет.

– А-а-а… Тоже правильно придумано. Если что-то не так пойдет, все можно свалить на сына княжеского. Вроде бы он за главного был? Верно?

– Кто его знает? – вздохнул мальчишка. – Две дюжины нукуров вслед за Кара-Кончаром вызвались идти. Не самые лучшие бойцы…

«Это я уже понял», – Никита украдкой глянул на убитых им татар.

– …зато самые преданные ему. Это я после сообразил. По разговорам. Похоже, он замыслил сам стать нойоном. А что? Слава об удали Кара-Кончара по всей Великой Орде ходит. Только свистни – баатуры набегут со всех сторон. А хану Тохте привези дорогих подарков, он обласкает и приблизит. Нойоны из кожи вон друг перед другом лезут, чтобы милость ханскую заслужить. И уж кто-кто, а Кара-Кончар последним тут не будет…

– А сюда что его привело? – задал мучивший его вопрос Никита.

– Меч, – просто и буднично ответил Улан-мэрген. А потом пояснил подробно: – Он нам вначале сказал, что узнать у старика хочет – не проболтались ли нукуры тверского князя о чем-то, чего он, Кара-Кончар, не знает. Предупредил всех, что старик, который здесь живет, – боец великий. Нет ему равных от Абескунского[64] моря до Варяжского. А потому брать его нужно хитростью и не дать за оружие схватиться. Скакали мы пять дней, с рассвета до заката, только коням передых давали. Люди не спали почти. Сюда чтобы подобраться, задолго до рассвета поднялись, на утренней заре Кара-Кончар приказал его в лесу ждать. Сказал: в разведку пойду. Долго не было его, а потом вернулся и нас за собой позвал. Оказалось, он к дому подобрался и пса не разбудил…

«Это вряд ли, – подумал парень. – Мимо Кудлая и мышь не проскользнула бы. Другое дело, что сторож наш своего почуял. Помнил он Кара-Кончара… Вернее, Федота».

– Пса он зарезал. Дверь бревном подпер. Потом приказал нукурам дом сеном обложить и поджечь. Мы сперва думали, он старика просто уморит насмерть дымом, а он выждал и дверь открыл. Старик выскочил – задыхается, кашляет… Четверо самых верных Кара-Кончару воинов тут же из луков ударили. Старика к стене пригвоздило, но он и раненый одного нукура убил. Голой рукой. Я такого в жизни не видел. Пальцами вот сюда ударил… – Улан-мэрген показал точку на горле, оттянув воротник чопкута. – Да все равно его скрутили, к столбу приставили. Кара-Кончар о чем-то выспрашивал – я не слушал. Об одном только услышал: он тебя искал. Не нашел, вот и приказал двум верным лизоблюдам своим тебя сторожить. И мне с ними оставаться. Сказал, что новый ученик – не боец, а сопля зеленая, его брать легче, чем кутенка слепого.

– А зачем я ему?

– Он мне не рассказывал… Приказал взять живым и привезти к нему. Только просчитался…

«Не совсем. Нам еще предстоит свидеться. Но руки у меня развязаны будут. Вот тогда и поглядим, кто лучше науки Гораздовы превзошел…»

– А когда уезжали, забежал в дом и меч вынес. Красивый, с кисточками…

Никита помнил этот меч. Горазд называл его «цзянь». Меч да течи – вот и все добро, привезенное учителем из страны Чинь. Узкий прямой клинок. Довольно гибкий, чтобы не сломаться, встретив твердое препятствие – например, кость или пластину доспеха. И достаточно крепкий, чтобы не сломаться, столкнувшись с другим клинком. Крестовины на мече почти не было – так, лепешка, едва прикрывающая кулак, а противовес, которым заканчивалась рукоять, украшала пышная алая кисть. Когда Горазд изредка показывал, что должен уметь мастер-мечник, кисть эта плясала вместе с ним, рисуя в воздухе сложные узоры, завораживая, отвлекая внимание от клинка. А острие тем временем порхало, словно было продолжением руки учителя, кололо вправо-влево, вверх-вниз, лезвие подсекало ноги невидимого противника, резало его по живому короткими хлесткими ударами.

Горазд рассказывал, что в земле Чинь такой меч считается императором всего оружия. «По-нашему – великим князем», – хитро усмехаясь, добавлял старик. Учиться ему нужно не сразу. Сперва надлежит в совершенстве освоить бой без оружия, после шест, короткую палку, палицу, топор, нож, кинжалы-теча, копье. И лишь тогда ученик сможет постигнуть тонкости владения мечом-цзянь, а иначе… «Дурака учить, только портить».

Так и вышло, что Никите Горазд показал только самые простые приемы: уколы, удары, отбивы, но иногда давал подержать цзянь во время упражнений на равновесие. Чтобы привыкал к его весу и балансировке, умел «вписывать» тяжесть оружия в собственный вес. Обещал, что начнет учить, когда парню стукнет восемнадцать лет.

Не успел…

Значит, Кара-Кончар, предполагаемый Федот, охотился не только за Никитой, но еще и меч решился прихватить. Любопытно, учил его Горазд бою с цзянем? Если да, то схватка с учеником-предателем может выйти трудной, а то и последней.

Но парню было все равно.

Решение пришло само собою.

– Ты должен был привезти Кара-Кончару меня? Я правильно понял?

– Да. Правильно понял.

– Он где-то ждать обещал?

– Два конных перехода. Где стоит дуб, расщепленный небесным огнем.

– Тогда поехали. Отведи меня.

– Ты что? – Татарчонок подался вперед. – Архи опился? Зачем это тебе?

– Хочешь единственным наследником Ялвач-нойона стать?

– Что?

– Ты же не любишь Кара-Кончара?

– Терпеть ненавижу!

Никита не смог сдержать смешок.

– Отведи меня к нему. Будто ты меня в полон взял. Я его убью. Ты к отцу вернешься.

– Ай-ай-ай… – Улан-мэрген покачал головой. – Собаки от жары с ума сходят. На хозяев бросаться начинают. Кони от пожара степного дуреют, бегут, не разбирая дороги. Здесь холодно, и пожара нет никакого. Почему ты с ума сошел?

– Кто сошел? – удивился парень.

– Ты совсем с ума сошел. Смерти ищешь. Кара-Кончар убьет тебя.

– Это мы еще поглядим.

– Ты не видел, как он дерется.

– Ты тоже не видел. Пересказываешь мне с чужих слов!

– Хочешь сказать, я вру?

– Может, и врешь? Почем мне знать?

Татарин надулся, как мышь на крупу.

– Ты можешь меня оскорблять… Ты меня победил. Сохранил мне жизнь. Я твой должник. Потому приказывай мне, что хочешь. Только не надо к Кара-Кончару ехать. Великим Небом заклинаю.

– Сам говоришь, что мой должник, а делать, что скажу, не хочешь! – В Никите начала закипать злость. – Тогда сам ступай к своему Кара-Кончару…

– Он не мой!

– А мне без разницы! Расскажи ему, что хочу его кровь видеть на своих клинках! – Течи прыгнули в пальцы сами собой, закрутились, заплясали над пламенем костра. – Пускай сам решает – будет убегать, как трус, или сразится, как баатур!

– Не поеду! – окрысился Улан.

– Боишься? Трусишь?

– Нет! Не хочу! Я поеду к Кара-Кончару, а ты за мной следом. Будешь с ним драться, и он тебя убьет. Не хочу!

– Нет, ты боишься! Баба!

Мальчишка вскочил:

– Зачем оскорбляешь? – На его глазах вновь набрякли слезы. – Я тебе служить хотел! Как младший брат! Ты меня прогоняешь! Обзываешься!

– Не нужен мне такой брат! – зло отвечал Никита. – Подумаешь, брат… Морда татарская! Проваливай на все четыре стороны! Устал я от тебя. Похороню учителя по-христиански и уйду… Без тебя обойдусь.

Улан-мэрген развернулся и зашагал к ельнику.

– Сабельку свою забери! – бросил ему в спину парень. – Мне твои игрушки ни к чему!

Татарин на ходу легко наклонился, подхватил саблю со снега и почти бегом скрылся между елями. Вскоре оттуда донеслось негромкое ржание и топот копыт. Значит, догадка Никиты о спрятанных конях оказалась верной.

Через мгновение Улан-мэрген вылетел из чащи, сбивая снежные комья с еловых лап. Татарчонком невольно можно было залюбоваться. Как он сидел в седле! Будто он и рыжий конь – одно живое существо.

– Уеду! – визгливо выкрикнул степняк. – К отцу уеду, к Ялвач-нойону! Делай, что хочешь! – Потом добавил чуть поспокойнее: – Я тебе коня оставил. Байартай[65], баатур!

Ударил тонконого скакуна пятками:

– Хо!

Только искристая пыль взвилась из-под копыт.

А Никита остался один у костра.

Мысли крутились в голове, толкались, как москвичи на торгу.

«Что же делать дальше? Искать Федота? А как? Если даже найдешь, то сумеешь ли одолеть?»

Погибать, не отомстив, не хотелось. Опускать руки, не сделав даже попытки расквитаться с убийцей учителя, тоже.

В конце концов, парень поднялся и принялся разводить огонь побольше. Копать могилу в мерзлой земле тяжело. Надо ее сперва оттаять.

Глава восьмая

21 октября 1307 года от Рождества Христова

Неподалеку от Труа, графство Шампань

Косой дождь хлестал по головам и шеям коней, по плащам и капюшонам всадников. Невысокий холм с оплывшими склонами как нельзя лучше позволял наблюдать за дорогой, вьющейся вдоль Сены, но его совершенно голая вершина нисколько не защищала от непогоды. Ни деревца, ни строения. Как на ладони.

Четыре сержанта, укутанные с ног до головы в черные плащи из грубой шерсти, хмурились и втягивали головы в плечи, но не смели возмущаться. Рыцарь в светло-синем плаще застыл прямо и неподвижно, словно кол проглотил. Он неотрывно смотрел на дорогу.

От деревушки, где они заночевали, доносился колокольный перезвон. Воскресная служба подходила к концу. В такое время хорошо пропустить кружечку красного вина, подогретого с пряностями, а не мерзнуть на ветру в промокшей одежде…

– Во имя Господа! – хрипло выкрикнул один из сержантов и закашлялся.

– Во имя Господа, едут! – закончил за него второй. И добавил: – Кажись…

– Я вижу, – высокомерно ответил рыцарь и перекрестился. – Non nobis Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam…

Из-за пелены дождя медленно проступили силуэты трех всадников. Одинаково черные кони шли размашистой рысью, поднимая фонтаны брызг из пузырящихся луж.

За сотню шагов до холма передний всадник сбросил с головы капюшон, открыв сияющее юношеским задором лицо. Улыбнулся, взмахнул рукой. Толчком шпоры поднял усталого скакуна в галоп.

– За мной! – коротко бросил рыцарь в голубом плаще, уверенно направив коня вниз по склону.

Он не оглядывался на сержантов, поскольку заранее знал – они последуют за ним. Их жизни и судьбы давно связали нити крепче стальных цепей. Иногда ему казалось, что они въедут вчетвером в рай… Или в ад? Кто знает, куда утащит его бремя грехов?

– Приветствую вас, брат Жерар, во имя Господа! – воскликнул молодой рыцарь, осаживая забрызганного грязью коня с такой силой, что несчастное животное осело на задние ноги. – Клянусь Гробом Господним, как же я рад вас видеть!

Бывший прецептор разогнанного недавно Ордена Храма улыбнулся уголками губ:

– Приветствую вас, брат Франсуа. – Его голос, едва слышимый за шумом ливня, прошелестел, словно шорох клинка, выдвигаемого из ножен. – Benedictus qui venitin nomine Domini. Hosanna in excelsis.[66]

– In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti. Amen![67] – Прибывший брат-рыцарь склонил голову.

Его спутники молча поклонились, оглаживая скакунов.

– Какие новости, брат Франсуа? – спросил де Виллье, приближаясь к юноше и протягивая ладонь, которую тот с чувством пожал. – Чем вы можете порадовать меня?

– Боюсь, ничем, брат Жерар, – потупил взор молодой храмовник. – Следы последнего обоза будто растворились в воздухе. Или смыты дождем… Их не видели ни на орлеанской дороге, ни на руанской. Вряд ли они отправились бы на север – во Фландрии неспокойно, но я на всякий случай расспрашивал и на амьенской дороге. Безрезультатно.

Прецептор нахмурился:

– Это очень плохо. Очень… Это все проклятый колдун – д’Орильяк!

Со злости рыцарь хлестнул коня по боку. Звук вышел громкий, подобно щелчку арбалетной тетивы. Вороной жеребец брата Франсуа скосил глаза, шарахнулся, перебирая тонкими ногами. Молодой человек удержал его, подставив шпору, заставил вернуться на прежнее место.

– Обрывочные слухи мне удалось собрать лишь здесь, на восточной дороге. Но очень трудно разобраться – почудились ли черни рыцари в белых плащах с красным крестом, или они видели их на самом деле. Слишком многие в последнее время…

– …видят рыцарей Храма где нужно и где не нужно, – закончил за него де Виллье. – Я не виню тебя, брат Франсуа. Ты не достиг результата не потому, что проявил недостаточно рвения, а потому, что игроки, противостоящие нам, тебе не по зубам.

– Что же нам теперь делать, брат Жерар? – Франсуа поставил коня бок о бок с андалусийцем де Виллье. Накрыл ладонью кисть прецептора.

– Гуго де Шалон, – задумчиво произнес пожилой рыцарь, – исхитрился удрать из рук королевских палачей… Уж не знаю, в Ад или в Рай, раны Христовы! Domine Deus, spero pergratiam Tuam remissionem omnium peccatorum…[68] – Он перекрестился. – Этот отряд брат Гуго снаряжал в такой тайне, что я не уверен, открылся ли он самому Жаку де Моле? Золото, отправленное из Ла-Рошели в Новеград, будет благополучно перехвачено. Кем надо и когда надо. Караван, идущий в Наваррское королевство, затерялся где-то между Тулузой и Байоной. Боюсь, винить в этом нужно добрых гасконских дворян. Не могут они простить рыцарям Христовым крестового похода против их земель, ох, не могут… Церковная утварь, направленная через Арль в королевство Обеих Сицилий, захвачена прихвостнями папы Климента. Судьба еще нескольких отрядов мне неведома. Пока не ведома. Но этот…

– Так ли он нужен, брат Жерар? – попытался успокоить старшего товарища Франсуа.

– Очень нужен! – сжал кулаки магистр. – Вы еще молоды, брат Франсуа. Но с годами это пройдет. Не спешите стареть, брат Франсуа, не спешите… – Де Виллье вздохнул. – Мне удалось узнать, кто из братьев-рыцарей входит в этот отряд. Последний из отправленных де Шалоном. Прежде всего, это – Жиль д’О. Блестящий молодой рыцарь, единственным недостатком которого является излишняя гордыня. И дерзость… – добавил он, поразмышляв мгновение. – Подумать только – отказать в дружбе прецептору Франции!

– Негодяй! – Франсуа сунул ладонь под плащ. Очевидно, в поисках рукояти меча. – Я вызову его на поединок!

Глаза де Виллье грозно сверкнули:

– Да будет вам известно, брат Франсуа, что устав запрещает рыцарю-монаху участие в поединках!

– Я думал… – испуганно отшатнувшись, промямлил молодой рыцарь. – Я хотел сказать…

– Не нужно думать. В вашем возрасте это вредно, – отрезал де Виллье. Но тут же смягчился. – Поймите, брат Франсуа… Пусть власть имущие считают, что Ордена нет: вся верхушка схвачена, комтурства разгромлены. Пока мы есть, нельзя терять надежды. Орден Храма возродится, как чудесная птица Феникс возрождается из пепла. Есть еще приорат Врана.

– Приорат Врана?

– Это в Далмации. Вы плохо знаете историю Ордена, брат Франсуа! Я был магистром этой провинции девять лет.

– Я слышал об этом, брат Жерар, – извиняющимся тоном произнес молодой рыцарь. – Но я…

– Пустое, – легко отмахнулся прецептор. – Разговор не об этом. Хотя и об этом тоже… Второй брат, сопровождающий груз, много лет провел на востоке. Но не в Палестине, а в землях поляков, русов, мадьяр, литвинов… Даже Орду посещал. Но кочевники оказались глухи к учению Христа. Поэтому он сосредоточил усилия на князьях русов – Данииле Московском, Андрее Городецком, Ярославе Тверском. Его имя – брат Рене де Сент-Клэр. Это человек опытный и осторожный. Думаю, не зря брат Гуго включил его в отряд. Третий – брат Эжен д’Орильяк. Я слышал о нем давно, но все не было случая познакомиться. Он изучал искусство черной волшбы в мусульманских землях…

– Как такое возможно, брат Жерар? – удивленно воскликнул молодой рыцарь. – Я всю жизнь верил, что рыцари Храма Соломона борются с чернокнижием и безбожием! Как же так? Неужели братья грешили постижением богомерзкого чародейства? Если это правда, мне незачем жить! – Франсуа картинно, напоказ всхлипнул. Струи воды, сбегающие по его щекам, были как нельзя вовремя, точь-в-точь походя на потоки слез. Рыцарь схватился за кинжал-мизерикорд, вытащил его до половины из ножен.

Настала очередь прецептора успокаивать своего юного друга. Движением быстрым, несмотря на прожитые годы, он перехватил запястье Франсуа, толкнул кинжал обратно. Рыцарь сопротивлялся. Тогда брат-прецептор легонько, кончиками пальцев хлестнул его по щеке.

– Возьмите себя в руки!

Пальцы молодого рыцаря разжались, плечи поникли. Он кивнул и понурился.

– Нельзя одолеть врага, не познав его оружие, его методы, его коварство! – назидательно произнес де Виллье. – Наши братья вынужденно обращались к чародейскому искусству. Если кто излишне увлекался, то его проступки обсуждались на капитуле. Зато потом новые, приобретенные братом знания старались направить на службу делу Ордена. С одним из таких знаний вам еще предстоит познакомиться, брат Франсуа.

– С Эженом д’Орильяком? – Юноша был подавлен услышанным.

– Возможно, и с ним тоже, – загадочно ответил прецептор. – Когда мы нагоним обоз… Но даже тогда… прошу вас, брат Франсуа, не пытайтесь искать ссоры с братом Жилем. Это один из лучших мечников за всю историю Храма, несмотря на молодость. Так же опасен и четвертый брат – Антуан де Грие. Это старый рубака, провяленный еще ветрами Земли Обетованной. Осторожный, хитрый, но безрассудно отважный в случае опасности. Я подозреваю, что брат Гуго не случайно собрал этих людей вместе. Груз, который они сопровождают, – не чета обычному золоту и серебру…

– А что же?

– Пока рано об этом говорить. Но, думаю, золото и серебро там тоже найдется. Иначе князья-схизматики не поймут замыслов магистров Храма.

Франсуа кивнул. С его длинных ресниц сорвались дождевые капли. Молодой рыцарь имел столь трогательный вид, что старик не удержался и потрепал его по щеке:

– Мужайтесь, брат! Нас ждут интереснейшие приключения, по сравнению с которыми померкнут подвиги времен первых крестовых походов. А в случае успеха мы встанем во главе нового Ордена, который восстановит былое величие рыцарей Храма Соломона.

Де Виллье безумно захотелось поцеловать молодого друга. Сдержался он лишь благодаря присутствию внешне бесстрастных сержантов.

– Нужно быть безумцем, чтобы отправить столь ценный груз обозом через густонаселенные земли Священной Римской империи. Но Гуго де Шалон никогда не был безумцем. Это холодный расчет. Соглядатаи Филиппа не станут искать его в этом направлении. Король Франции может послать письмо императору Альберту с просьбой о содействии, но, скорее всего, не станет делать даже этого. Тогда… – Прецептор задумался. – Тогда путь их лежит через Швабию и Баварию, а дальше через чащобы Чешского королевства в Силезию, поскольку южнее они рано или поздно упрутся в горы, непроходимые для колесных повозок. Нам надлежит перехватить их не далее Зальцбурга… И тогда мы направим своих коней на юг, в цитадель Клис, что в Далмации. А оттуда нам открыты все пути: в Венецию, в Эпир, Афинское герцогство… Вперед, братья мои!

Брат Жерар хлестнул андалусийского коня плетью и, не оглядываясь, поскакал в сторону Труа. Брат Франсуа и шестеро сержантов последовали за ним. Низкие тучи плакали холодными слезами над их головами.

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Московское княжество, Русь

Уже в первый день пути Никита пожалел, что не отправился пешком.

«Пожадничал! – корил он себя. – Витязем, былинным богатырем себя возомнил! Захотелось, как Илья Муромец с Алешей Поповичем, гарцевать на борзом коне? А нет чтобы пешочком, как крестьянскому сыну подобает…»

Не то чтобы ему доставляло неудобство путешествовать, сидя на конском хребте, но забота о животном легла неожиданной и неприятной обузой.

После отъезда Улан-мэргена парень выкопал яму найденным в хлеву заступом – земля не успела промерзнуть глубоко, а потому не пришлось много раз разводить костер. Снял Горазда со столба. Тело учителя закоченело настолько, что никакими усилиями не удалось сложить ему руки на груди. Никита завернул труп в шкуру медведя, которую татары не забрали, – видно, не захотели обременять себя грузом перед дальним походом. Прочитал отходную молитву, хоть и не чувствовал в себе святости. Но кто-то же должен был это сделать, если за ближайшим священником дней пять по чащобам и буеракам пробираться?

– Владыка Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, – бормотал он, отчаянно перевирая слова, но стараясь, чтобы шли они от сердца, – иже все человеки хотят спастись и в разум Истины прийти, молюсь я: душу раба Твоего Горазда от всяких уз разреши и от всяких клятв освободи… оставь прегрешения ему от юности, ведомые и неведомые, в деле и слове, и чисто исповеданные, или забвением, или стыдом утаенные… Человеколюбивый Господи, повели ей, да отпустится от уз плотских и греховных, и прими в мир душу раба Твоего Горазда, и покой ее в вечных обителях со святыми Твоими, благодатью Единородного Сына Твоего, Господа и Спаса нашего Иисуса Христа, с Ним же благословен еси, с Пресвятым и Благим, Животворящим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Ветер выл в елях. Швырял пригоршни снежной пыли в лицо, забирался за пазуху ледяными пальцами. А Никита все бросал и бросал комья земли в могилу, пока не получился холмик, грязно-бурый и невзрачный. Потом скрутил обрывком веревки два ствола молодых березок, срубленных в роще неподалеку, воткнул в землю. Получился крест.

Вот и все.

Таких ли похорон заслуживал Горазд?

Убитых нукуров Никита не собирался удостаивать христианского погребения. Хотя и поговаривали люди, что многие в Орде принимают веру православную. Даже хан Сартак был не просто названым братом Александра Ярославича, но и единоверцем великого князя. Какую бы веру ни исповедовали эти двое, своими поступками они не заслужили уважения и заупокойных молитв. Поэтому Никита перетащил их тела в опустевший хлев и сжег вместе с запасом сена. Может быть, это помогло душам нехристей скорее вознестись к Великому Небу и там встретить своих достойных предков? Вот пусть пращуры с них и спросят – так ли вели себя их детки, как они заповедали?

Потом парень выбрал одного из оставшихся коней. Мышастого жеребца с короткой шеей, тяжелой головой и крепкими копытами. Он стоял в еловой чаще привязанный за недоуздок вместе со вторым – буланым, обросшим к зиме, как медведь. Признаться по чести, выбор пал на мышастого лишь потому, что он не попытался тяпнуть Никиту длинными желтыми зубами при первом же знакомстве.

В переметной суме нашлись путы – коня можно было смело стреноживать на ночь. Уздечка висела рядом на ветке.

Никита подумал, что верхом быстрее сможет добраться до Москвы.

А куда он мог еще направиться?

Не к Михаилу же Тверскому?

Иван Данилович показался парню добрым и рассудительным. Мудрым, несмотря на молодость. У кого же искать справедливости, как не у него?

Лапти мало подходили для верховой езды, потому с одного из степняков Никита без зазрения совести стянул сапоги. Подумаешь, что с покойника. Это – воинская добыча, которую он получил по праву победителя. Сапоги оказались великоваты, но на онучи налезли хорошо.

Такой же добычей парень счел прямой меч, напомнивший ему цзянь Горазда. На первое время сойдет. Надо бы только поупражняться, если найдется свободное время. Его он приторочил в ножнах к седлу, а течи засунул за пояс, который затянул поверх куяка. Того, что без прорехи на груди.

Весь свой нехитрый скарб Никита переложил в седельную суму татарина, выбросив оттуда какие-то тряпки, деревянную чашку с обкусанными краями, несколько беличьих и куньих шкурок, вонючий овечий сыр. Четыре полоски сушеного мяса – скорее всего, конины – оставил. Ну и ладно, что непривычная еда… Голод – не тетка, когда прижмет, и голенища сапог жевать станешь, а запасы, которыми, прощаясь в Кремле, щедро наделил его Любомир Жданович, подходили к концу.

Нашлось применение и для старого лаптя, растоптанного и грязного.

В каждом человеческом жилье обитают хранители – домовые. Редко кто видал их, зато все знают, что обижать домового нельзя. Не оставишь плошку молока и корочку хлеба на ночь, не поклонишься честь по чести, входя в дом после дальней дороги или в гости к соседу, будешь шуметь, горланить, творить непотребство всяческое, домовой загрустит, зачахнет, а потом или уйдет, покинув неразумных хозяев, или вовсе изойдет от тоски да помрет. Для дома это начало конца: отсыреют и загниют опорные бревна сруба; прохудится крыша, да так и будет подтекать, как ее ни чини, как ни старайся; развалится каменка, дым перестанет выходить, как положено, в курное окно, а навалится ночью на жильца и удушит его насмерть. Это уж не беря в расчет такие мелочи, как постоянно скисающее молоко, черствеющий хлеб, пригорающую кашу, мышей, которые плюют с высокой колокольни на всех котов и, что хотят, то и творят, мокриц, слизней и прочую гадость.

Когда молодоженам рубят новую избу, молодой домовой приходит обживать ее. Откуда? Никто не знает. А может, они тоже плодятся и по достижении зрелости вынуждены удаляться от родительского крова? Если хозяев дома постигнет несчастье, и он останется стоять заброшенным – а в смутную годину монгольского нашествия такое случалось чаще, чем надо бы, гораздо чаще, – домовой будет продолжать хранить пустое жилище, только одичает, озлобится, станет выть, пугать прохожих или людей, волей случая заночевавших в обезлюдевшем доме, но и сам при этом измучается.

Еще часто бывает, что не один лишь домовой живет при людях. В овине овинник поселяется, во дворе дворовой иногда обитает, а если банька неподалеку от дома срублена, там запросто банник свои порядки устанавливать начнет. На подворье Горазда и Никиты обитал один лишь старенький домовой. Больше никого. Парень его никогда не видел, но много слышал о нем от учителя. Ну и, понятное дело, время от времени краем уха улавливал ночью в углах шорохи, сдержанную возню, вздохи и охи. Зато мыши под присмотром домового не наглели, муравьи из лесу в дом не забирались, слизней и вовсе не водилось. Горазд посмеивался, утверждая, что не раз и не два видел духа их жилища и даже беседовал с ним о всяких житейских мелочах, выслушивал советы. Довольно полезные, как оказалось впоследствии.

Бросать домового в лесу на верную смерть не хотелось. Если сам не умрет от печали и одиночества, то лешие с кикиморами помогут – они человечьих помощников недолюбливают, это всем известно. Вроде бы и одного корня нелюдь, а норов разный. Одни обстоятельные и домовитые, а другие разбойные и жестокие, проказами своими не одну душу христианскую на тот свет спровадили.

Чтобы перенести домового в новый дом, можно его на лопату, которой хлеб в печь сажают, заманить. Так старые люди говорят. А можно и уговорить в лапоть забраться. Домовой-то, он маленький – в лапте ему, что купцу в санях.

Лопаты у Горазда в хозяйстве не было – лепешки он на камнях пек, как выучился, скитаясь по чужедальним краям, а вот про лапоть Никита очень вовремя вспомнил. Сунул его за дверь вместе с круто посоленной корочкой хлеба.

Попросил:

– Не взыщи, дедушко домовой, осиротели мы с тобой. Забирайся, поедем лучшей доли искать…

И поклонился.

После парень притворил дверь и своими делами занялся: как раз в доспехи убитого татарина обряжался. Когда примерял войлочную шапку (примерял-примерял, да и выбросил – слишком уж она чужим, вонючим по-козлиному потом воняла), в землянке что-то стукнуло, зашуршало… Никита распахнул двери – хлеба соленого нет. Понял он, что домовой принял его приглашение.

«Эх, дедушко, дедушко, тебя-то я худо-бедно пристрою к кому-нибудь… да хоть к тому же Прохору-кожемяке, а вот куда я денусь теперь один-одинешенек на свете белом?»

Парень бережно поднял лапоть, понес к коню. Хотел было в ту же седельную сумку запихнуть, да пожалел домового – замерзнет ведь. Сунул за пазуху.

Овин догорал, смердя черным дымом. На могильный холм с кривовато воткнутым крестом падали редкие снежинки. На столб для отработки равновесия глядеть не хотелось – в особенности на бурые пятна, виднеющиеся на его поверхности.

Вот и все. Будто и не было этих пяти лет…

Никита решительно схватил коня за гриву и запрыгнул в седло.

Большого опыта в обращении с лошадьми у него не было. Так, ездил несколько раз без седла на водопой.

Казалось бы – чего сложного? На спину коню вскочил, поводья в руки, пятками стукнул и – вперед! Ан нет… Мышастый постоянно лез в самую чащу, поворачивал вовсе не в ту сторону, в которую хотел Никита. Останавливался, руководствуясь лишь собственными желаниями. Да и шагать начинал, можно сказать, когда сам надумал. Он мотал головой так сильно, что горе-всадник пару раз едва не получил в лоб. Игриво взбрыкивал, словно испытывая седока. Слава Богу, держался парень крепко, и конь вскоре оставил попытки освободиться.

И все равно, первый день до вечера езда превратилась для Никиты в сплошное мучение. Хорошо хоть никто не видел, а то засмеяли бы. В особенности княжеские дружинники или татары, привыкшие к седлу с самого детства.

В конце концов парень уяснил-таки, что удерживать повод нужно не слишком сильно, но не отпуская его, чтоб свободно болтался. Что, когда хочешь повернуть коня, нужно один повод натягивать, а второй придерживать, иначе удила изо рта выскочат, и придется их обратно запихивать. Что нельзя крепко прижимать конские бока голенью, потому что он тогда начинает прибавлять ходу и может поскакать. К этому прибавились и многие другие мелочи, которые и в голову не могут прийти человеку, привыкшему в путешествиях больше полагаться на свои ноги.

Перед сумерками Никита спешился, стреножил коня – мышастый тут же принялся разгребать копытами снег, выискивая съестное, – а сам развел костерок, наспех пожевал сухую корку, «запив» ее пригоршней снега. После усталость взяла свое, и парень заснул.

Спал он плохо. То просыпался от фырканья пасущегося коня, то чудился отдаленный волчий вой, то казалось, будто кто-то смотрит на него. Только накрыв ладонью лапоть, лежащий тут же, под дерюгой, которой Никита укрывался, парень забылся в более-менее крепком сне. Да и то вскочил задолго до рассвета.

За ночь ветер стих и лес стоял будто выточенный мастером-умельцем из дорогого заморского камня. Голые березовые ветки и еловый лапник покрылись тонкой опушкой инея. Даже конь побелел, став из мышастого сивым.

Согрев кипятка в горшочке, Никита перекусил, больше переживая не за себя, а за коня. Но степной жеребец, видимо, накопытил себе достаточно побитой морозом травы и выглядел довольным и отдохнувшим. Даже с благодарностью принял с ладони парня корку хлеба с солью.

Второй день прошел скучно и почти незаметно.

Бо́льшую его часть парень приноравливался к скакуну, постепенно находя с ним общий язык. На ночевку остановился еще раньше – выделил время вспомнить, как учил его Горазд драться прямым мечом. Напрыгавшись так, что пар от спины валил, Никита заснул быстрее и крепче, чем прошлый раз. А чтобы костер не потух раньше времени, положил с двух сторон от него две валежины.

Ночью Никите снился маленький старичок с круглыми, как у филина, глазами и пушистой белой бородой, который ходил вокруг него и тлеющих углей костра, качал головой, охал и вздыхал, опасливо прикасаясь коротким пальцем к холодно отсвечивающему лезвия теча. Потом деловито передвинул бревнышко чуть дальше, чтобы жар от углей лизал непрогоревший бок, подоткнул дерюгу под Никитой, а сам уселся в изголовье и долго перебирал волосы человека, приговаривая голосом Горазда: «Стерегись, Никитша, по сторонам поглядывай… Горе у тебя позади, испытания впереди – нужно крепким быть, как камень-кремень, хитрым быть, как рыжий лис, осмотрительным быть, как олень на водопое… А не то сожрут – не подавятся, косточки выплюнут… Часто назад оглядывайся, внимательно вперед всматривайся. Друзей привечай, а врагов на заметку бери».

«Эх, дедушко, – хотел ответить парень, – как же мне их различать? Знал бы, где упадешь, соломки подстелил бы… А так! Что толку угадывать – кто друг, кто враг?» Но не смог пошевелить губами, а домовой бормотал, бормотал… И вслед за звуками его голоса, таявшими среди безмолвия заснеженного леса, отступала усталость, уходило горе и разочарование.

Проснувшись, Никита бережнее, чем давеча, поднял лапоть и, поклонившись домовому, спрятал его за пазухой.

Шел третий день пути, а значит, он уже вступал в пределы Московского княжества.

Еще одна ночевка… ну, самое большее, две… и он увидит рубленый Кремль на Боровицком холме, а там и поговорит с Иваном Даниловичем или Олексой Ратшичем. Они люди умные, мыслят державно, что-нибудь толковое да присоветуют.

Тучи окончательно развеялись. Над ельником сверкало ослепительно-синее небо. Такое яркое, что глазам больно смотреть. Снег искрился и сверкал на солнце.

Ближе к полудню Никита выбрался на дорогу. Не слишком-то наезженную, но все-таки не по буеракам пробираться. Даже татарский конь повеселел, легонько заржал, взмахнул хвостом, с шелестом сбивая снежную пыль с еловых лап.

Парень угрелся на солнышке и едва не мурлыкал, а потому появление троих бородатых, одетых в рваные шубы мехом наружу мужиков прозевал. Да и уследить за ними было непросто – вышагнули из синей тени между деревьями бесшумно, даже веточки не потревожили, выстроились поперек неширокой дороги и замерли.

Никита натянул поводья, останавливая мышастого.

Мужики просто стояли, выставив разлохмаченные бороды, и выдыхали густые клубы пара. Чего стоят? Охота им мерзнуть?

– Поздорову, добрые люди! – вежливо поприветствовал их Никита, не слезая с седла. Мало ли что у них на уме? Он, конечно, не боялся троих невооруженных селян, но береженого и Бог бережет, как говорится.

– И тебе, значится, не хворать, молодой боярин, – прогудел, словно из бочки, крайний слева мужик. Его рыжая борода горела на солнце красной медью.

– Откуда и куда путь держишь? – окидывая парня липким, как дорожная грязь, взглядом, прищурился средний – наполовину седой, в облезлой бараньей шапке.

– В Москву направляюсь. Дело есть к Ивану Даниловичу, князю вашему.

– Вона как! – протянул рыжий. – Княжья служба – дело прибыльное…

– Я не на службе, – пожал плечами Никита. – Просто поговорить надобно.

Чернявый мужик, стоящий у правой обочины, шмыгнул носом и утер усы рукавом.

– Не на службе, значит… – задумчиво произнес седой.

– Нет! Не на службе.

– А мы, значится, погорельцы, – встрял рыжий. – Татарва проклятая село наше пожгла, нас по миру пустила. Ходим теперича, побираемся. Подай, молодой боярин, сколько не жалко, Бог тебя спасет…

– Вы уж простите меня, люди добрые, да нет у меня ничего, – развел руками парень, уже жалея о тех выброшенных двух кунах, что он нашел в сумке татарина.

– С князьями беседовать ездишь, а милостыни не подашь? – обиженно протянул седой.

Чернявый сморкнулся в два пальца на снег.

– Ну, так уж вышло… Вы зла не держите, я как на духу. Было бы, разве пожалел бы?

– Да кто ж спорит… – отвечал рыжий. – Справный молодец, да при коне, да при мече… Такой бедняка-погорельца никогда не обидит.

– Хоть краюхой хлеба помоги, – прибавил седой.

Никита вздохнул, но вспомнил, что жадность греховна, а делиться с ближним – одна из первейших заповедей Иисуса Христа. Запустил руку в сумку, выуживая остатки каравая – кусок шириной в ладонь.

– Чем богат…

Он успел заметить взмах жердины, тень от которой косо перечеркнула снег, даже пригнулся, но удара не избежал, а лишь смягчил. Шершавая деревяшка скользнула по затылку, рванула острым сучком ухо, бросила парня с коня.

– Вяжи его, Прошка! – заревел, судя по трубному голосу, рыжий.

Жеребец тонко заржал, поднялся на дыбы, выбросил острое копыто в сторону набегающего седого.

– Тю на тебя! – выплюнул мужик, взмахивая полами шубы.

Мышастый шарахнулся и кинулся наутек.

Никита перекатился через плечо, под ноги чернявому, и выхватил из-за пояса течи.

– В ухо его!

– Вали басурмана!

Чернявый отшатнулся, неловко пытаясь выбить оружие ногой.

Тень летящей жерди вновь скользнула по лицу, предупреждая об опасности.

Ученик Горазда, не вставая с корточек, прыгнул было в сторону, и тут на него свалилось что-то легкое, холодное, прозрачное, как утренняя дымка над рекой.

Сеть!

Никита попытался коротким кистевым взмахом теча разрезать ячеи, но рога рукоятки запутались почти сразу.

– Ага! Попалась птичка! – радостно трубил рыжий.

– Будет знать, морда басурманская! – вторил ему седой.

А чернявый молча пнул отчаянно пытающегося вырваться парня в бок. Никита боролся с сетью изо всех сил, но прочный перестав[69] побеждал, несмотря на все его усилия.

– Вяжи! – К привычным уже голосам добавился еще один – тонкий и визгливый.

На плечи Никиты упала веревка.

Но тут сопение и хриплое дыхание разбойников перекрыл пронзительный, воющий, вонзающийся под череп, как каленый гвоздь, свист.

Глава девятая

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Московское княжество, Русь

Так мог бы свистеть Соловей-разбойник, по преданиям сидевший на муромской дороге, пока не повстречался с богатырем Ильей.

Мужики, споро обматывающие Никиту сетью, охнули, ахнули, застыли.

Звук усилился настолько, что захотелось зажать уши ладонями, а потом пошел на спад.

И следом жутко заорал рыжебородый.

– Мать твою! – всхлипнул седой, падая на Никиту сверху.

На лицо парня потекла липкая и теплая влага. Кровь.

– Утекай, православные! – выкрикнул визгливый голос. И захрипел, захлебываясь и булькая.

Извернувшись, Никита увидел сквозь ячеи сети, как чернявый с беззвучно распахнутым ртом рухнул на колени, держась двумя руками за живот. Между его пальцев торчала толстая стрела с пестрым оперением.

Миг, другой – и на дороге послышался топот копыт.

Звонкий голос прокричал:

– Уррах! Уррах!

Тень всадника пронеслась над головой Никиты.

Высверк стали!

Раненный в живот мужик завалился на бок.

Рыжий конь круто развернулся, поднялся на дыбы.

Улан-мэрген крутанул саблю над головой:

– Собакам – собачья смерть!

Бросив поводья, татарчонок легко оттолкнулся от луки и спрыгнул на землю.

Вразвалочку подошел к Никите, держа клинок в опущенной руке:

– Менду[70], баатур! Вот и свиделись.

Парень не спускал с него глаз, стараясь уловить каждое движение, а в это время все старался освободить запутавшиеся насмерть течи.

Улан-мэрген улыбнулся, сверкнув белыми зубами, взмахнул саблей.

Холодный ветерок скользнул у щеки Никиты. Враз ослабевшая сеть опала, как листва после первого морозца.

– Что ж ты так неосторожен, баатур? – Сын нойона покачал головой, поцокал языком. – Ай-ай-ай… Ты как филин днем – смотришь, а не видишь.

– Ты откуда взялся? – с трудом выговорил парень.

– Так ты в беде был, – пожал плечами Улан.

– А тебе что за дело до моих бед?

– Ты мне жизнь сохранил. Никто не скажет, что я не отдаю долги.

– Ну что, отдал? – Никита поднялся. Дрыгнул ногой, сбрасывая остатки сети, цепляющиеся за одежду.

– Может, и отдал.

– Тогда спасибо тебе и проваливай подобру-поздорову.

– Обидные слова говоришь.

– Какие есть… – буркнул парень, но тут же устыдился. Ведь и правда, татарин помог ему. Мог ведь спокойно наблюдать из лесу, как разбойники вяжут его и уводят, куда им заблагорассудится. Но ведь вмешался, не бросил в беде.

– Спасибо тебе, Улан-мэрген, – повторил Никита, стараясь вложить в слова как можно больше признательности.

Стараясь не глядеть татарину в глаза, обошел мертвые тела. Перевернул носком сапога чернобородого. Изо рта убитого мужика стекала на бороду алая кровь. Остекленевшие глаза смотрели в небо.

Кто такие? Случайно ли встретились ему на пути?

– Эх, надо было хоть одного живьем брать!

– Торопился я, однако, – виновато вздохнул степняк. – Когда последнюю стрелу пускал, подумал – надо бы в плечо или ногу. Только стрелу, с тетивы слетевшую, назад не воротишь.

– Что да, то да… Умеешь ты стрелять!

– Я – Улан-мэрген, сын Ялвач-нойона, – ответил он невозмутимо, будто этим было все сказано. – Любой нукур умеет послать влет четвертую стрелу, когда первая втыкается в цель. А меня зовут мэргеном.

«Теперь я понимаю, почему Орда покорила полмира: и великие царства земли Чинь, и богатые города за Абескунским морем, и землю Мавераннагр[71], и кипчакские степи, и русские княжества, и Венгерское королевство, и Польшу… – вздохнул про себя Никита. – Когда налетает толпа злых, отчаянных бойцов на быстрых, вертких лошадках, пускает тучу стрел, а потом улепетывает, не давая вражеским всадникам приблизиться на расстояние удара, не говоря уже о пехоте, воевать с ними невозможно».

Но вслух не сказал ничего. После допущенной оплошности ему было стыдно. Попался, как желторотый птенец. Или верно говорит Улан – как ослепший днем филин. На лету и лбом о дуб… Как в той сказке говорится? «Угу! Угу! Ого!..» Что ему стоило раскидать троих-четверых мужиков даже без оружия? Горазд и не такому учил. Так нет же – расслабился, размяк. Добрым молодцем его назвали, едва в ножки не поклонились. А лесть сердце разъедает хуже, чем ржа железо. Вообразил себя ближним боярином княжеским. Ну и получил за самонадеянность!

Чтобы скрыть стыд, он принялся ожесточенно стряхивать снег с одежды. Старательно, будто считал это самым важным делом. Краем глаза он увидел, что Улан-мэрген тихим свистом подозвал своего коня.

«Вот бы мне так научиться!»

Мышастый стоял неподалеку и, прижав уши, бил копытом в мерзлую землю.

Татарин ласково заговорил с ним, шагнул вперед, протягивая раскрытую ладонь. Конь доверчиво ткнулся мягкими губами, надеясь найти кусок хлеба или сладость, а человек ловко подхватил болтающийся на мохнатой шее повод.

– Держи своего коня!

– Ты мне, что ли?

– А то кому?

– Ну, спасибо… – слегка оробев, поблагодарил Никита.

– Не за что. Садись в седло. Поехали!

– Э, погоди! – Парень взялся уже за луку, но помедлил, с трудом соображая, что же сказал ему степняк. – Что значит – поехали?

– То и значит. Проведу тебя. А то ты баатур знатный, но доверчивый. Тебе помощник нужен. Спутник, чтобы глазами и ушами твоими был. Один пропадешь. Совсем пропадешь! – Улан прищелкнул языком.

– Еще чего выдумал! – Никита оттолкнулся и легко взлетел в седло. Чего-чего, а прыгать он умел. – Поедем. Только каждый сам по себе. Ты в свою сторону. А я в свою.

Улан-мэрген молча схватился за конскую гриву, забросил свое сухощавое тело на спину рыжего. Тщательно расправил повод, пристроил саблю, чтобы не хлопала коню по боку на ходу. Сказал, глядя мимо Никиты:

– А мне в ту же сторону, что и тебе. Я так решил.

– Ишь ты! Решил он! – возмутился парень. – Я тебя тогда погнал. Гоню и сейчас. Убирайся! Прочь!

Смуглое лицо татарина скривилось от обиды:

– Зачем так говоришь? Я тебе не пес!

– А если не пес…

– Конечно, не пес! Человек я!

– Если человек, то слова человеческие понимать должен. Сказал, мой путь – это только мой путь. И ничей больше.

– Я тебе дорогу не перебегаю! Иди своим путем. Позволь только рядом быть. Разве можно тебя одного отпускать?

– А тебе-то что за дело?

– Ты мне жизнь сохранил! – упрямо сжал зубы степняк. – Я тебе должен.

– Уже отдал! Довольно! – Никита ткнул пальцем в убитых мужиков. – Я тебе спасибо сказал?

– Сказал.

– Вот и все. Возвращайся к Ялвач-нойону.

– Не хочу.

– Почему?

– Не хочу, и все тут!

– Слушай… Как тебя? Улан-мэрген?

– Да!

– Почему ты такой упрямый, Улан-мэрген?

– Таким уродился. Ведь и ты тоже не покладистый… Как зовут-то тебя, баатур?

– Никитой кличут. А звать меня не надо. Я сам приду, когда надо будет.

– Да ты уж придешь! – оскалил зубы татарин. – Далеко ушел без меня?

– Слушай, Улан-мэрген, – едва не взмолился парень. – Ступай отсюда прочь… Не нужен ты мне. Не люблю я татар. Сильно не люблю. Уйди, не вводи в грех, я ведь и ударить могу!

– Бей! – Словно по волшебству в правой руке степняка появилась плеть. Улан-мэрген толкнул пятками коня, приблизившись к мышастому, протянул ее рукоятью вперед Никите. – Бей, давай! Только не гони! Пса верного ругают, если под ногами крутится, могут и в бок ногой поддать, но не прогоняют. Пса в степь прогонишь, и враг к тебе незамеченным подкрадется – юрту обворует, стада уведет, жену украдет, самого ночью сонного зарежет. С тобой ехать хочу, баатур! Верным псом буду. Сон твой охранять буду. Впереди скакать буду, следить, чтобы опасности никакой не было! Бей, только не гони!

Глаза Улана вновь налились слезами обиды.

– Сказал же тебе – не люблю татар… – повторил Никита, но уже не так настойчиво. Под напором мальчишки его уверенность пропадала. Может, и в самом деле вместе поехать? Хоть будет с кем поговорить… Хотя о чем говорить с мордой басурманской, лбом некрещеным?

– Не надо меня любить! Я тебе что, невеста, жена? – задорно выкрикнул Улан-мэрген. А потом добавил жалостливо: – Возьми меня с собой. Я тебе пригожусь.

«Прямо как серый волк из сказки», – подумал Никита и махнул рукой:

– Ладно! Езжай! Только заранее предупреждаю: в душу не лезь! Едем рядом, но каждый сам по себе. Согласен?

– Согласен! – обрадованно воскликнул степняк. – Спасибо тебе, Никита-баатур! Я вперед поскакал. Дорогу смотреть!

Он сорвался с места в галоп. Только искристая снежная пыль заклубилась под копытами легконогого коня.

Никита вздохнул и рысцой потрусил следом, прикидывая – не придется ли вскоре пожалеть об опрометчивом решении. Говорят, незваный гость хуже татарина. А непрошеный спутник? Не узнаешь, пока не проверишь.

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Москва, Русь

Вот так и вышло, что дальше они поехали вдвоем. Улан-мэрген, младший сын татарского нойона, и Никита, осиротевший вторично со смертью учителя.

И как объяснишь мальчишке, вбившем себе в голову невесть что, как расскажешь доходчиво, что от одного вида раскосых глаз и скуластого лица его спутника с души воротит?

А виной всему сборщики дани, налетевшие на выселки, где стояли три избы – семьи братьев Демида, Ивана и Никодима. В те годы не только тверские земли, но и московские, суздальские, рязанские и владимирские… да что там!.. вся Русь стонала, обираемая жадными кочевниками. Это сейчас они немножко поутихли – сказались постоянные споры и тяжбы, которые вели князья, отстаивая право самим собирать дань, а после передавать ее баскакам[72]. А тогда князья меж собой грызлись хуже голодных псов. Как раз умер Иван Дмитриевич, князь Переяславля-Залесского, а его дядья да братья судили-рядили, кому княжество к своим рукам прибрать. Когда Данила Александрович сына своего Ивана на княжение туда усадил, многие обиделись, зло затаили. А в особенности Андрей Александрович, князь Городецкий. Да и Михаил Тверской не тогда ли начал против московских князей козни строить?

Три подворья запрятались в глухой чащобе – не всякий найдет, если дороги заранее не знает. Пахали вырубку, пасли две коровы и два десятка овец. Бортничали помаленьку. Само собой грибы-ягоды собирали, а иногда и порыбачить выбирались на Сестру. От любых проезжих путей, где ходят торговые обозы, где людно и легко нарваться на враждебно настроенного чужака, выселки лежали далеко. Как наткнулись на них татары, Никита долго не мог понять. Сперва думал, ордынцы сами заблудились. Но Горазд объяснил – степняки, чтобы найти скрывающихся от дани русских людей, прибегают к такой хитрости: забираются в глушь лесную и ждут – на потянет ли откуда-нибудь дымом очага, на залают ли собаки в отдалении, не замычат ли коровы, не заржут ли кони, почуяв издали запах сородичей.

В ту весну гнедая Зорька ожеребилась чудным жеребенком. Детвора в нем души не чаяла, а в особенности меньшой братишка Никиты – Онфим.

Из-за стригунка-то беда и вышла.

Татары, как из лесу выскочили, сперва не слишком озоровали. Один на ломаном русском закричал, чтобы несли мед, мягкую рухлядь, рожь. Остальные лопотали по-своему. Только глазами по сторонам зыркали.

Да пускай бы себе и зыркали. Глазом плеши не проешь, за пазуху не заберешься. Русские мужики ко всяким приблудам привычные. Кто б ни приехал – свои, чужие ли – все равно отбирать добро начнут. Правда, кто-то дань выколачивает без излишней напористости, с понятием – людям ведь тоже кормиться зиму до весны надо, а отберешь последнее, помрут с голодухи, с кого тогда дань требовать? А кому-то плевать – тащи все до последнего гвоздя! Да на выселках и отбирать особо нечего было – трое братьев, хоть и не нищенствовали, но жили без показного достатка.

Тетка Матрена успела дочек – четырнадцати и двенадцати годков – в сено спрятать.

Дядька Никодим, как старший из братьев, вперед вышел, поклонился татарам. Так, мол, и так, люди служивые, оброк уплатить готовы, чем можем, только что с нас взять? Голы да босы, урожай этим летом так себе уродился, борти медведи разорили, овцы плохо ягнились, хотя для дорогих гостей (чтоб вам пусто было!) барашка зарезать можем. Уж не побрезгуйте…

Вот тут-то старший нукур жеребенка и разглядел. Ткнул плетью – режь, давай, говорит!

Переглянулись мужики – много надежд они возлагали на коня. Помощник в хозяйстве подрастает, кобыла-то старовата уже… Но, скорее всего, отдали бы жеребчика на съедение. Чего уж там… Здоровая мужицкая сметка подсказывает: кони приходят и уходят, а жить всегда хочется.

Только Онфим все испортил. Когда мальчонка услыхал, что его любимого Буяна (уже и имя для коня подобрал!) хотят съесть смуглолицые и косоглазые пришельцы, он грудью встал на защиту жеребенка. Закричал, сжимая кулаки, схватился за вилы.

Старший нукур окрысился. Не понравилось ему, что какой-то малолеток против него голос поднял… Даже не саблей ударил, а кулаком. Только Онфим упал, ногой дрыгнул и замер. Вот тут-то мужики не стерпели. Против грабителей они еще не поперли бы, а вот убийцу сына родного не всякий отец простит.

Дядька Иван вилы, из пальцев онфимовых выскользнувшие, подхватил и в бок татарина воткнул. Чуть пониже ребер. Отец Никиты, Демид, тоже не зазевался, сзади по колпаку, обшитому железными бляхами, татарина приложил жердью. Остальные обитатели выселок кинулись мужикам на подмогу, но… Если бы разбойников чужеземных двое-трое было, их можно было бы ошеломить, застать врасплох, стянуть с коней и порешить. Никто бы в Орде и не догадался бы, куда нукуры, отправленные за добычей, подевались? Но с десятком опытных бойцов троим мужикам, даже с помощью жен и четверых подростков от двенадцати до шестнадцати лет, не совладать.

Замелькали сабли и мечи.

Натянули степняки тугие луки.

Упал Демид, обрызгав кровью высокую траву под тыном.

Тоненько закричал старший братка Федул, пуская кровавые пузыри.

Тетка Марфа поползла, оставляя темную дорожку в пыли.

Дядька Никодим отмахивался слегой, умудрившись сшибить на землю еще одного кочевника. А потом его свалили с ног, толкнув конем, и долго рубили, превратив в кусок окровавленного мяса.

Седой монгол играючи перестрелял из лука детишек помладше, кинувшихся в поисках спасения к лесу. Видно, разозлились сильно – ясак[73] брать не захотели, а в отместку за смерть товарища решили всех перебить, до единого человека.

Другой степняк, хохоча, ворвался в избу и, выбежав с горшком углей, швырнул его в сенник. Едва не до небес взметнулось жаркое пламя. В его реве потонул крик сгорающих заживо девчонок…

Никите в самом начале драки не досталось ни вил, ни топора. Даже кола из забора не успел он вытащить. Сперва испугался и, затаив дыхание, прижался спиной к поленнице. Страх сковал ноги и руки, перехватил горло стальными пальцами. Не убежишь, не закричишь, оставалось только стоять и глядеть, как гибнут один за другим родные и близкие люди.

Он сумел пересилить себя, лишь когда двое монголов прижали к плетню дядьку Ивана, отбивающегося вилами. Выпрыгнул перед оскаленной мордой коня, замахал руками, заорал как резаный. Буланый, гривастый жеребец поднялся на дыбы, и сабля нукура свистнула в полупяди от головы Ивана, который не растерялся и пропорол вилами конское брюхо. Зато, когда налетели еще двое степняков, Никите пришлось метаться зайцем, уворачиваясь от мечей. Что там с дядькой, он не успел разглядеть, но по радостным крикам нападавших понял, что с вилами против меча долго не выстоишь.

Очень скоро мальчик почувствовал, что запыхался, сердце колотилось уже где-то под горлом. Еще чуть-чуть, он замешкается, и все…

Вот тогда-то и услышал он негромкий уверенный голос, обратившийся к татарам на их языке. Коротко и немногословно. Только нукуры словно озверели – видно, хорошо их Горазд приложил.

Ну да, сперва языком приложил, а после и руками-ногами.

Первого кинувшегося на него татарина старик – высокий, худой, белобородый, помеченный страшным шрамом поперек лица – вышиб из седла тычком посоха в лицо. Только пятки мелькнули!

Уложил второго, уже готового опустить саблю на голову Никиты. Да как уложил! Швырнул тяжелую палку, словно сулицу, и попал точно в затылок.

А после налетел на оставшихся монголов, как коршун на цыплят.

Костлявый – в чем только душа держится? – бородатый дед в распоясанной короткой рубахе и узких портках проходил сквозь обступивших его степняков, как вода сквозь решето. Матерые волки степей не успевали дотянуться до него ни сталью, ни голой рукой. Будто плыли в воде, сковывающей движения. Они горланили, зло и отчаянно, толкались, мешали друг другу. Но не поспевали никак… Зато он умудрялся подныривать под мечи и сабли, проскальзывать под наносящими удар руками, заходить сзади и бить.

И как он бил!

Вспоминая эту короткую и яростную схватку Горазда с монголами, Никита и сейчас на мог не признать – не освоил он и десятой доли от умений учителя. Бой, который вел настоящий мастер, так же отличался от его размахивания кулаками, как отличается вожак волчьей стаи от толстого брехливого цепного кобеля. Ни одного лишнего движения, никакой показной красивости. Каждый шаг, каждый поворот, каждый тычок пальцами скуп, выверен до мелочей и предельно точен. Горазд расправлялся с нукурами, словно бы походя, они падали на траву безжизненными снопами.

Последнего, широкоплечего и мордатого, старик убил ударом пятки в подбородок, перед этим поймав сабельный клинок голыми ладонями. Поймал, придавил… И лопнула сталь, оставляя в пальцах татарина короткий обрубок доброго оружия.

Чтобы расправиться со всеми нападавшими, старику понадобилось столько времени, сколько нужно, чтобы прочитать «Отче наш»…

«Полно, да человек ли это? – подумалось тогда Никите. – Может, это кто-то из небесного воинства явился покарать басурман? Хотя… Архангел Михаил расправился бы огненным мечом. Гавриил…»

– Долго ты будешь, отрок, смотреть на меня с открытым ртом, как кукушонок на зяблика? – спросил худой старик, нависая над мальчишкой. – Пойдем лучше поглядим – выжил ли кто из твоих?

Никита только кивнул, завороженно наблюдая за спасителем.

Живых не осталось никого, кроме домашней скотины да монгольских коней, которые, лишившись в одночасье хозяев, разбрелись кто куда.

Бродя вслед за стариком среди окровавленных тел родичей, мальчишка никак не мог уяснить, что это навсегда. Не сон, не игра. Казалось, что вот сейчас они встанут, улыбнутся. Дядька Иван взъерошит ему волосы, а мать заругается, что вызеленил рубаху на локтях.

Только когда Горазд вздохнул и спросил: «Заступ есть? Похоронить бы надо…» – Никита понял, что все это всерьез. Заплакал, наверное, последний раз в жизни и, размазав слезы ладонью, принес две лопаты.

Дым от прогоревшего дотла сенника ел глаза, а они копали и копали.

– Дедка, а ты меня драться научишь? – набрался смелости мальчик, когда все было кончено и в могильный холм воткнулся наспех сбитый крест. – Ну, как ты…

– Само собой, – кивнул старик. – Дедкой меня не зови больше. Называй меня учителем.

– Хорошо, учитель. А когда я смогу убивать татар, как ты?

И тут же Никита получил легкий, но обидный подзатыльник.

– Я соглашаюсь учить тебя не для того, чтобы воспитать убийцу.

– А как же… – Мальчик кивнул на тела монголов, которые они сложили в кучу около пепелища.

– Когда ты постигнешь не внешнюю сторону, а внутреннюю сущность борьбы, которую изобрели монахи земли Чинь, – вздохнул Горазд, – то будешь видеть разницу… Впрочем, все у тебя еще впереди. Учти, отрок, легко не будет.

– Я согласен, – упрямо сжал зубы Никита, а про себя подумал: «Научи вначале, а там поглядим…»

С тех пор прошло пять лет.

Горазд перестал называть ученика отроком. Начал кликать вьюношем.

Никита старательно постигал не только приемы, движения, удары, ухватки обращения с оружием, но и мудрость чиньских монахов. Слушал рассуждения и поучения старика с раскрытым ртом. Потихоньку ненависть к ордынцам стала утихать… А вот теперь всколыхнулась с новой силой.

Только как это рассказать молодому, глупому Улан-мэргену, который ничего не знает, а видит в нем только былинного богатыря, уделавшего, не снимая лаптей, двух головорезов-нукуров и одного нойонского сына? Поймет ли? Поверит?

Может, и поверит. Может, даже пожалеет. А нужна ли она, жалость этого татарчонка?

Не нужна. Уж это Никита знал наверняка.

Не нужна ему жалость татарчонка. И ничья другая тоже.

И к Ивану Московскому он едет не за жалостью, не за участием, а предложить службу – все равно ведь жить надо, а, чем гоняться просто так за врагами, лучше уж послужить родине, постоять за землю Русскую.

Вот с такими мыслями и въезжал парень в Москву.

Город почти не изменился, только крыши рубленых домов и верхушки заборов посеребрило снегом. Светлее и чище стали улицы и торговые ряды.

Купола храмов горели, будто свечи, хоть солнце пряталось за тучами.

Проезжая знакомым путем к Боровицкому холму, Никита не раз и не два ловил на себе неприязненные взгляды москвичей. Долго не мог понять – почему? Но вскоре догадался: дело в татарском куяке и сапогах, в мохнатом степном коньке и, конечно, в спутнике, который, не стесняясь, разглядывал прохожих в оба раскосых глаза.

«Вот еще незадача! Не хватало из-за него в ссору вляпаться…» – подумал парень, направляя коня к кремлевским воротам.

Дружинники, с ленцой скользящие взглядами по редким горожанам, спешащим по своим делам, заметив всадников, подтянулись и, не сговариваясь, перегородили вход. Оружие без надобности они не обнажали, но, вроде бы случайно, то и дело прикасались ладонями к рукояткам мечей.

Никита натянул поводья, остановив мышастого, и спрыгнул на землю.

Глава десятая

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Боровицкий холм, Москва, Русь

Дружинники нахмурились.

Никита услышал, как позади мягко, по-кошачьему спешился Улан-мэрген. Не глядя, бросил ему поводья мышастого. И сам удивился – каким важным, боярским получился жест.

Ничего… Обещал служить, как младший брат? Вот пускай служит, а в разговор не встревает.

– Чего надобно? – хмуро бросил стоявший посередине воин. Седыми усами он слегка напомнил Любомира Ждановича.

– Поздорову вам, добрые люди, – не обращая внимания на неприязненный тон, приветливо поздоровался Никита.

– И тебе, гость незваный, не кашлять, – ответил седоусый. И повторил вопрос: – Чего надобно?

– Надобно мне к Ивану Даниловичу, князю Московскому, – улыбнулся парень.

Дружинник неторопливо оглядел его с ног до головы. Потер подбородок:

– Это по какой такой надобности?

– Поговорить надо.

– Поговорить?

Воин помоложе, года на два старше Никиты, не удержался от шуточки:

– Так вас двое! Вот и поговорите!

Седоусый обернулся, глянул на шутника так, что тот покраснел и втянул голову в плечи.

– Если от хана Тохты или его нойонов, показывай басму[74], – твердо проговорил старший.

– Я – сын… – привычно уже завел Улан-мэрген, но Никита коротко рыкнул через плечо:

– Помолчи!

Сам от себя такой прыти не ожидал.

Правая бровь седоусого поползла вверх. Похоже, он никак не мог взять в толк, с кем разговаривает? Вроде бы на вид самый простецкий парнишка, но в монгольских доспехах, с мечом при седле и двумя странного вида кинжалами за поясом. С ним вместе настоящий татарчонок – ни с кем не спутаешь. И этот ордынец в богатом чопкуте ведет себя с парнем как слуга.

– Басмы у меня нет, – сказал Никита. – И я не из Орды. Но мне очень нужно поговорить с Иваном Даниловичем.

– А больше ничего тебе не нужно? Если каждого бродягу пускать к Ивану Даниловичу… Он тут, между прочим, княжить поставлен, а не разговоры разговаривать с голодранцами.

Никите захотелось выругаться, а потом прорваться одним броском через неплотный строй дружинников. Не так уж это и сложно: седоусого толкнуть вправо, чтобы он загородил дорогу сразу троим сотоварищам, кряжистого темнобородого вояку ударить под колено – вот и брешь в обороне. А бегом его стражники не догонят – не та выучка. Но парень сцепил зубы и ответил как можно спокойно:

– Я уже был в Москве. Не так давно. Говорил с князем и с Олексой Ратшичем. Теперь мне нужно опять с ними повидаться.

– Соскучился? – брякнул весельчак.

Вот язык без костей!

На болтуна зашикали дружинники постарше. Неужто слова Никиты произвели на них впечатление?

– Мне нужно к князю, – упрямо повторил парень.

– Наша песня хороша – начинай сначала… – покачал головой седоусый. – Что еще о себе сказать можешь? Если я и пойду докладывать боярину, что мне ему сказать? Только ты не радуйся! Я сказал – «если»!

– Скажи, что я знаю, куда Емельян Олексич поехал.

– А что, он поехал куда-то? – прищурился дружинник, а остальные приняли удивленный вид. Правда не знают или притворяются?

– Поехал, поехал… И если я не упрежу князя с боярином, его в пути беда ожидать может.

– Да неужели?

Вдруг Никита заметил движение за спинами охранявших ворота людей. Округлил глаза: крадущимся шагом в проеме появился Олекса Ратшич. Приложил палец к губам: тихо, мол, не спугни.

– Не тот ли это мальчишка, про которого на торгу языками мололи? – шагнул вперед рыжий вихрастый воин.

– Это ты про сказки, что, мол, деревенщина неумытая Емельяна палкой отделала? – поддержал его кряжистый.

– Вранье! – отмахнулся седоусый.

– Вот те крест! – возвысил голос дружинник со сломанным носом. – С коня сшиб и еще палкой по горбу настучал!

– А поделом! – выкрикнул шутник и взвизгнул, когда стальные пальцы старого воеводы поймали его за ухо.

– Так-то вы службу княжескую несете?!! – загремел боярин. – Лясы точите?! Языками двор метете?! Ну ладно, молодые, а ты-то, Кузьма? Тьфу!

Седоусый поджал губы, съежился, как совсем недавно юноша-остряк.

– Виноват, Олекса Ратшич…

– Виноват? Конечно, виноват! Совсем на службу забили! Все им хиханьки да хаханьки! Вы или совсем не пускайте, когда не уверены в человеке, или сообщайте, кому следует! А то стоят, ржут… Жеребцы стоялые!

Дружинники понурились. По всему было видно, что разносом боярин не ограничится, придумает наказание и построже.

– Дорогу! – рыкнул Олекса.

Охранники расступились.

– Ну что, Никита, пошли поговорим?

– Пойдем, Олекса Ратшич, – парень поклонился.

– А это кто с тобой?

– Улан-мэрген.

– Так-таки и мэрген?

– Я… – начал снова татарчонок.

– Молчи! – прикрикнул Никита.

Боярин покачал головой. Оценил по достоинству. Развернулся и зашагал, грузно впечатывая подошвы сапог в снег.

Никита догнал его, пристроился рядом. Позади семенил ордынец, удерживая обоих коней.

– Сильно важный разговор-то? – на ходу бросил Олекса.

– Тебе, воевода, оценивать.

– Не для чужих ушей, как я понял?

– Ну… – Парень почесал затылок. Кивнул. – Похоже, что так.

– Опять Горазд велел передать что-то?

– Нет. Сам я…

– Что так?

– Нету больше Горазда.

– Что?!

Боярин остановился так неожиданно, что Никита пробежал еще пару шагов, пока додумался последовать его примеру.

– Как так вышло? – Глаза у княжеского советника были что надо: каждый с блюдце величиной. – Ладно, после расскажешь! Идем в терем. Вы коней поставьте у коновязи…

– Улан-мэрген за ними присмотрит, – твердо сказал Никита.

Олекса снова посмотрел на него.

– Даже так? Хм… Дней десять тебя не видел, но ты уже не тот малец, что Емельку моего палкой проучил.

– Уж не знаю, что и ответить, – парень пожал плечами. – Боюсь, сейчас я бы его сталью угостил…

– Вот оно как? – Боярин почесал в затылке. – Ты это брось. Сперва мне все обскажешь. А после решим, беспокоить князя или нет. Годится?

– Годится.

Никита и не думал возражать. Он и в самом деле чувствовал себя повзрослевшим вдвое. Переживать из-за каждой мелочи? Глупость какая… Оно и к лучшему. Сперва с ближним боярином посоветоваться, а там видно будет.

Они вошли в теплую и полутемную гридницу.

Желтень 6815 года от Сотворения мира

Кремль, Москва, Русь

Выслушав Никиту, боярин гулко стукнул кулаком в стену.

– Нет, откуда? Откуда, оглобля мне в поясницу, татары узнали?!

Парень развел руками:

– Это мне неведомо, Олекса Ратшич…

– А псёныш этот что говорит?

– Ничего не говорит. Вернее, сказал все, что знал. А знал немного, как я догадался. Хоть и сын нойона…

– Да знаю я этого Ялвача! – сокрушенно тряхнул чубом боярин. – У него таких сынов – на целое племя с хвостиком! Я думал, может, он от Кара-Кончара, которого ты Федотом кличешь, чего слыхал.

– Все, что он слыхал, рассказал.

– Ты ему веришь? А вдруг врет?

– Не врет, я думаю…

– То-то и оно, что это ты думаешь! А мне знать наверняка надо!

Никита пожал плечам: мол, что я поделаю тут?

– Ладно, вьюноша! Вы с татарчонком отдыхайте, я прикажу, чтобы покормили вас. А мне думать надо, до князя твою весть донести. А там поглядим, чем ответить.

Олекса хлопнул в ладоши, вызывая отрока из младшей дружины. Явился слегка напуганный паренек. Он отвел Никиту и Улана, который уже успел выводить коней, расседлать их и привязать у длинной коновязи, в челядню, где каждому из гостей Московского Кремля досталось по куску холодного мяса и краюхе хлеба. Татарин долго крутил угощение, пока не удостоверился – баранина. Изголодавшийся Никита сразу впился зубами в мякоть.

Долго жевали молча. Запивали холодной водой из ковша, вырезанного в виде лебедя. Или гуся.

– Если ты поедешь ловить Кара-Кончара, я с тобой, – вдруг проговорил Улан-мэрген.

– А тебя кто звал? – проглотив недожеванный кусок, мрачно поинтересовался Никита.

– Никто.

– Вот и сиди молча.

– Буду сидеть, но с тобой поеду.

– Я тебе так поеду… – устало вздохнул парень. – Ну скажи на милость, откуда ты такой упрямый на мою голову взялся?

– Откуда все берутся, – серьезно ответил татарин. – От отца с матерью.

– Вот и возвращайся к ним.

– Не хочу.

– Слушай! – Никита отложил обглоданную кость, вытер губы тыльной стороной ладони. – Ты всегда делаешь, что хочешь?

– Конечно! Я же сын нойона. Я буду нойоном. Нойоны всегда делают, что хотят.

– А ты не думаешь, что многие сыновья нойонов умирают раньше молодыми от того, что мало думают, а много потакают своим желаниям?

– Ха! Глупости! Смелого сабля не берет, смелого стрела обходит!

– Ишь ты… – Парень покачал головой. Впился взглядом в раскосые глаза собеседника. – Давай так. Отвечай… Только честно – чур, не врать. Почему хочешь со мной ехать? Догадаюсь, что врешь, попрошу Олексу Ратшича тебя связать и в поруб упрятать, да подержать подольше. Согласен?

Улан-мэрген отложил ребро, которое перед этим с удовольствием обсасывал. Размазал ладонью жир по подбородку. Задумался.

Никита смотрел на него, не отрываясь, и думал.

«Вот что он ответит? Что меня могло бы повести вслед за незнакомым иноверцем? За Гораздом-то я пошел, так больше не за кем было, да и наш он, русский…»

– Можешь прогонять меня, можешь нукуров Олексы-баатура звать… – выдавил из себя татарчонок. – Не знаю я… Не могу сказать, почему хочу ехать. Не получается.

– Как это – не получается? – опешил Никита. Он ждал любого ответа: льстиво-заискивающего, грубовато-прямого – выгоды, мол, ищу… Но не такого.

Ордынец скривился:

– Не получается, и все тут! Я сам много думал, когда ехали с тобой в Москву. Зачем меня несет от родного стойбища, как перекати-поле? Богатства не добуду, славы не добуду… Ничего не добуду! Смерть разве что…

– Так оставайся.

– Не могу. Сорвало меня и тащит. Гуси-утки перед зимой собираются в стаи и летят в теплые края, за море Абескунское. Что их несет?

– Жить хотят. Снег выпадет зимой. Реки и озера замерзнут. Они с голодухи перемрут. Потому и улетают.

– А откуда они знают, что лететь надо? Утка – птица неразумная, глупая.

– Не такая уж она и глупая.

– Глупая! Улан-мэрген точно знает! Улан-мэрген сто, двести, тысячу уток стрелял. Ее обмануть проще простого. Гусь, конечно, умнее, но все равно – птица…

– Так откуда она знает, что улетать надо? – Никите и самому стало интересно услышать объяснение татарина. – Откуда?

– А она не знает. Она чувствует.

– Вот те раз!

– Да! Чувствует. И я тоже чувствую, что должен с тобой ехать. Может быть, я не стану богатым и знаменитым, но зато скучно мне не будет, это уж точно.

– Вот чудак! Ты только о развлечении думаешь!

– Баатур должен жить легко, – гордо ответил Улан-мэрген. – Добыча легко приходит и легко уходит. Власть сегодня есть, а завтра ее нет. С нами остается только честь. Потому заботиться нужно только о ней. А все остальное – пыль на сапогах, грязь на конских копытах.

– А Родина?

Татарин нахмурился:

– Я тебя не понимаю.

– Ну, Родина. Земля, где ты родился и вырос. Люди, которые на ней живут…

– Не понимаю. Земля сегодня одна, а завтра – другая. Собрали юрты и откочевали. А люди? Да. Баатур должен с гордостью нести честь рода, улуса… Но и род гордится баатуром. Много славных баатуров – соседи уважают, завидуют.

Никита вздохнул. Ну что взять с кочевника. Могилы его пращуров остались далеко-далеко. За сотни поприщ[75] отсюда. На востоке. Плохо, когда люди живут не там, где похоронены их предки. Кто знает, от хорошей ли жизни монголы сорвались с обжитых мест и отправились завоевывать западные земли?

– А не боишься, что придется отправиться в такие земли, куда ни твои отцы, ни твои деды никогда не кочевали?

– Это на запад? К последнему морю?

– Ну уж не знаю, последнее оно или не последнее…

– Так это же мечта! Туда стремился Священный Воитель! Туда вел тумены монгольских воинов великий Джихангир[76]! Если я смогу добраться к последнему морю!..

– Этого я тебе не обещаю! – усмехнулся Никита. Он уже мысленно смирился с попутчиком, глядя на восторженного татарчонка. Ладно… Глядишь и пригодится. – Да! Ты мне вот что скажи… Откуда тот свист был, когда меня мужики на дороге сетью пеленали?

Улан-мэрген издал восторженный клич, подхватил лежащий на столешнице нож и подбросил его к закопченному потолку.

– Свист? Ха! Это я стрелу пустил!

– Как? Какую стрелу?

– Со свистулькой стрелу. Я тебе потом покажу… Понимаешь, у нее наконечник не железный…

Дверь скрипнула, распахнулась.

Ордынец прервал рассказ, обернулся.

Вошедший отрок с растрепанными волосами, похожими на льняную кудель, выглядел теперь не только испуганным, но и изрядно озадаченным.

– Олекса Ратшич вас кличет…

– Спасибо! – Никита поднялся, украдкой отщипнул хлебный мякиш. Для домового. – Мы сами пройдем в гридницу. Я знаю дорогу.

– Не в гридницу, – отрок замотал головой. – Велено в светлицу к Ивану Даниловичу провести. Наверх.

Улан-мэрген пробормотал что-то по-своему, не сдержав удивления.

Никита постарался сохранить непроницаемое выражение лица. Так учил Горазд – настоящий воин и мудрец всегда спокоен, не подпрыгивает и не визжит от радости, даже если изнутри все распирает и душа поет. И любопытства настоящий воин не выказывает, как бы ни хотелось расспросить. Поэтому он просто кивнул и пошел за провожатым.

По лесенкам и сходцам. Через одни сени, другие…

А вот и светлица княжеская.

Не богато… Во всяком случае, Никита ожидал от жилья правителя Москвы, внука Александра Невского, большей роскоши. А тут… Два сундука, один из которых покрыт медвежьей шкурой, протертой кое-где и даже на вид старой и ветхой, а на другом свалены свитки, сложенные вдвое и вчетверо куски пергамента, толстые книги с окованными медью уголками. На стене висел расшитый сложными узорами – когда-то цветными, яркими и сочными, а ныне блеклыми, как облетевшая листва, – ковер. На нем – скрещенные меч и сабля.

И больше ничего, не считая двух лавок, иконостаса в углу и крученного из граненых прутьев светца.

Князь Иван Данилович сидел, опершись подбородком о кулак.

Олекса Ратшич возвышался над ним, как гора, скрестив руки на груди и хмуря мохнатые брови, – туча тучей. И дружинники, и челядь знали: когда боярин в таком настроении – на глаза ему лучше не попадаться.

Напротив них гордо выпрямился, сидя на лавке, мужчина с седыми висками и темной, почти черной бородой. Его черные глаза блестели, будто два уголька, перебегая с князя на боярина и обратно. Чуть-чуть подергивались широкие ноздри. А на груди, нашитый на черный кафтан непривычного покроя, алел крест.

– Ага! Явились не запылились! – буркнул Олекса, будто бы не сам отправлял парней перекусить в людской.

Никита, чтобы не злить господ, поклонился в пояс, надеясь, что они не заметят досаду на его лице. Что ж так меняется настроение у боярина? Как погода осенью: то дождь, то солнце, то тепло, то заморозок…

– Будет тебе, Олекса Ратшич. – Иван Данилович устало покачал головой, поморщился, потом глянул на парня. – Я сочувствую твоей беде, Никита… Но вряд ли чем-то помочь могу. В Орду ехать сейчас не с руки… Да и ссориться с ханом Тохтой из-за отшельника… Правда, не могу я. – Лицо князя исказилось, словно от боли. – Не время сейчас. Даже если бы ордынцы деревню сожгли, я бы стерпел. Думаю, ты поймешь меня. Если не сейчас, то потом, когда повзрослеешь.

– Стоит нам только рассориться с Ордою, как Михаил Тверской слабиной воспользуется… – тяжело роняя слова, пояснил Олекса. Уже кому-кому, а ему, боевому, прославленному воеводе, горько было признаваться в своем бессилии защитить русских людей. – Тут же в Сарай-Берке помчится – ужом станет виться вокруг хана. Чем это закончится – неведомо, а нам думать обо всем княжестве Московском надобно.

«Тем более, Горазд жил на тверских землях, – зло подумал Никита. – Он же не ваш, чего за него заступаться? Коль вы и за своих заступаться не желаете…»

– Я ведь не просил защиты, – ответил парень. – С убийцами учителя как-нибудь и сам разберусь. Мне главное – догнать их.

– Помнишь, я предлагал тебе пойти с моим отрядом? – сказал князь.

– Помню.

– Ты отказался. А ведь Кара-Кончар будет искать моих дружинников…

– Я знаю.

– Значит, ты мог бы с ним встретиться.

– Мог бы… Но тогда я не знал еще ни о Кара-Кончаре, ни о Федоте-Иуде, учителя своего предавшем.

– А теперь?

– Что – теперь?

– Теперь ты готов послужить мне? – Иван Данилович прищурился. – Тем паче, если знать будешь – помогая князю московскому, ты со своим врагом встретишься?

Никита колебался недолго. На самом деле он уже все решил, а слова князя ни добавили, ни убавили ничего.

– Готов. Только как мне нагнать Емельяна Олексича? И где искать их – мир широкий, дорог много.

– Нагонишь! – вмешался боярин. – Я рад, что ты согласился.

– Я тоже рад, – кивнул князь. – Перед началом пути хочу уточнить одну малую малость. Может, прояснится что?

– Я слушаю, – парень слегка насторожился. Они что, проверять его вздумали?

– Вопрос не к тебе будет, а к товарищу твоему.

– Товарищу?

– Ну да… Улан-мэрген ведь товарищ тебе?

– Да… – Никита на самом деле хотел сказать: «Да волк лесной ему товарищ, морде татарской», но сдержался. Не нужно обижать мальчишку. Ведь они только что сговорились идти вместе, куда бы ни закинула судьба. Неизвестно, какой спутник из ордынца получится и насколько можно будет ему доверять, но у него есть желание помогать. Поэтому Никита добавил уверенно: – Да.

– Вот и хорошо. Я задам ему пару вопросов.

Татарчонок приосанился, расправил плечи:

– Спрашивай, нойон урусов. Я готов ответить честно. Раздвоенный язык хорош для гадюки, а не для баатура.

– Твои бы слова, да к Великому Небу, – горько усмехнулся князь. – Или хотя бы хану в уши… Скажи мне, Улан-мэрген, ты не видел никогда этого человека в становище своего отца, Ялвач-нойона?

Иван кивнул на мужчину, сидящего напротив него. Тот еще больше закаменел лицом и поджал губы, всем своим видом изображая обиженную, без вины оклеветанную невинность.

Ордынец прищурился, внимательно вглядываясь в черты лица отмеченного крестом человека.

«Кто такой? – подумал Никита. – На священника не похож – волосы в кружок стрижены, бороду бреет не по-нашему… Иноземец какой-то… А крест на одежку нашил – значит, веры христианской. Но крест не православный, не русский… Может быть…»

– Нет! – уверенно покачал головой татарин. – Не видел никогда.

– Внимательно смотри, Улан-мэрген. Может, в другой одежде он был?

– Нет! Никогда не видел.

– А не слыхал ли краем уха, что посол от франков, дескать, приезжал?

– Нет! Не слыхал.

– Точно?

– Великим Небом клянусь! Бескрайней Степью клянусь! Чтоб мне никогда в жизни на коня не сесть, если вру!

– Значит, не был Жихарь в Орде, – кивнул Олекса.

– Если мальчик его не видел, это не значит, что его там не было, – жестко ответил Иван Данилович. – Но вину его никто не доказал, а прежние поступки не дают нам права усомниться в его честности. Поэтому я поверю на слово благородному Жоффрею де Тиссэ.

Человек с крестом поднялся с лавки, изящно поклонился, непривычно для русского глаза оттопырив левую ногу. Сказал, очень тщательно подбирая слова:

– Я рад, что московский кнес и государь, Иоанн Даниилович, наконец-то поверил рыцарскому слову. Правда, для этого ему понадобилось выслушать свидетельство язычника.

Несмотря на все старания, ему не удалось скрыть иноземный выговор.

– А что прикажешь мне думать? – развел руками Иван. – Сперва рассказы были, что Орден ваш крыжацкий только с Москвой договаривается, а после выясняется, что и Михайло Тверской все знает об отряде вашем, а теперь уже и татары встречу готовят… Приезжайте, мол, гости дорогие, милости просим. А кто еще знает?

Де Тиссэ сжал зубы так, что на щеках заиграли желваки:

– Именем Господа нашего Иисуса Христа клянусь, что не вел двойной игры, но выполнял все указания Великого магистра Жака де Моле и его прецептора. Ваш брат, кнес и государь Юрий Даниилович встретит корабли с сокровищами Ордена Храма в городе Новеграде, что стоит на реке Волхов… Откуда взялись сведения про новый обоз, что в нем везут, кто из братьев-рыцарей его сопровождает, мне неизвестно. Поэтому я сказал и еще раз повторяю, что готов выехать вслед за твоими людьми, Иоанн Даниилович, к городу Бреслау, который вы зовет Вроцлавом, чтобы встретить этот обоз лично.

– Я слышал твои слова, – князь пристально посмотрел на крестоносца. – И уже говорил, что странно мне… Почему-то ты не попросился сразу, а заявляешь о своем желании идти в поход лишь теперь, когда Емельян с дружиной прошли пять-шесть поприщ?

Де Тиссэ гордо промолчал, но Никита заметил, как сжались в кулак пальцы на левой, заведенной за спину руке франка.

– Ты поедешь во Вроцлав, – продолжал Данилович. – Но с тобой поедут и эти парни. Согласен?

– Согласен. Почему я должен быть против?

– Вот и хорошо. – Олекса Ратшич вышел из-за спины князя, взял с сундука желтовато-серый свиток, развернул его. Кивком головы позвал Никиту, чтобы подходил поближе. – Глядите сюда! Сперва пойдете через Можайск и Вязьму на Смоленск. Если не догоните Емельяна там, значит, он пошел через Оршу и Бобруйск на Люблин. Постарайтесь проскочить Белую Русь и Полесье так, чтобы не привлекать внимание. Лучше всего через Туров пойти. Я и Емельяну советовал, но тут уж ручаться не могу. Он горячий, может через Черную Русь… Только там сейчас неспокойно – Витень грызется с Тевтонским Орденом. Немцы на две стороны воюют: с поляками – за Померанию, а с литвинами – в Пруссии, около Райгрода… Так что лучше через Волынские и Берестейские земли пробираться. Там еще Рюриковичи на княжении сидят. Но, как бы там ни вышло у вас, в Люблине спросите…

– Не надо вслух, – проговорил брат Жоффрей. – Напишите записку, благородный барон Олекса. Я прочитаю ее под стенами Люблина. Меньше знаешь, крепче спишь. Не так ли?

Боярин взглянул на князя. Тот кивнул, одобряя просьбу крестоносца.

– Хорошо. Напишу, с кем встретиться. Если раньше прибудете, подождете остальных у надежного друга. Если запоздаете, он подскажет, как нагнать. Да побыстрее… дальше тяжело будет. Через польские земли. Там сейчас единства нет. Локоток дальше Малой Польши власти не имеет, а в прочих землях – Мазовии, Великой Польше, Куяве, Гданьских и Серадзинских краях – каждый князь сам за себя. К слову сказать, тем и тевтонские крыжаки воспользовались… Я бы советовал от Люблина через Сандомир и Ченстохову Польшу пересекать. А проскочите в Силезию, там уже до Вроцлава рукой подать. Все ясно?

– Ясно, – склонил голову де Тиссэ.

– А вам, вьюноши? – усмехнулся старик в усы, глядя на Никиту с Улан-мэргеном.

– Красиво рассказал, почтенный баатур, – прижал ладонь к сердцу ордынец. – Только нам, отважным нукурам, не к лицу так далеко вперед глядеть. Города разные. Названия красивые… Хорга[77] Смоленск, хорга Люблин… Бобруйск, ха! Нам, баатурам, все равно куда скакать, лишь бы быстро!

Боярин рассмеялся. Не сдержал улыбки и князь. Только крестоносец посмотрел на мальчишку как на тяжко больного.

– А ты, Никита, что скажешь?

– Я, Олекса Ратшич, конечно, не все города запомнил, да не беда, по ходу разберемся. Для меня главное, чтобы Кара-Кончар безнаказанным не ушел. А уж Емельяну довезти груз до Москвы как-нибудь помогу.

– Что ж… – Иван Данилович поднялся. – Пускай Господь вам помогает. А мы будем молиться за вас, чтобы все удалось, чтобы все живыми вернулись, а враги удрали несолоно хлебавши. Это тебе Никита от меня. – Он надел на шею парня ремешок с кожаной, старой и потертой, ладанкой. – Больше ничем помочь не могу. А это – память от деда моего.

Глава одиннадцатая

11 ноября 1307 года от Рождества Христова

Мец, герцогство Лотарингия

Уже стемнело.

Стражники, одетые в бригантины[78] и широкополые капалины[79], скучали и уже подумывали закрывать ворота. Кому охота торчать весь день на сыром ветру, когда в лицо несет мокрый снег вперемешку с дождем? Из братства Нотр-Дам-дез-Альман доносился перезвон колоколов – доминиканцы служили вечерню.

– Сейчас бы по кружечке горячего вина… – поежился Жак, лицо которого обезображивали глубокие оспины, за что невысокий, плотный стражник и получил прозвище – Рябой.

– Будет тебе вино! – отозвался десятник. Он прихрамывал после битвы при Гелльгейме[80] и любил вспоминать, какая погода была в день избрания императором Священной Римской империи князя Рудольфа Габсбурга. – Сейчас сменимся и к пузатому Гансу… А это кто такие?

Пожилой вояка обернулся на стук копыт, прилетевший от моста, выгнувшегося как рассерженная кошка.

Из сумеречной мглы показались силуэты восьмерых всадников. Двое передних рысили на великолепных андалусийских скакунах – вороном и светло-сером. Не простые люди, догадался десятник. Наверняка рыцари, а то и повыше бери… Он зашипел на подчиненных, привычным движением одергивая бригантин. Остальные стражники подхватили прислоненные к стене гизармы, выстроились – издали это выглядело даже ровно.

Приблизившиеся всадники сдержали коней, переведя их на шаг.

Рябой тихонько присвистнул. Было от чего: к седлу каждого воина был приторочен длинный, полутораручный меч, не говоря уже о секирах и палицах, а двое из четырех вьючных коней везли копья и щиты. Точно рыцари, теперь уже не оставалось ни малейшего сомнения.

– Добро пожаловать в Мец, монсеньеры, – поклонился старший караула. – Не посоветовать ли вам добрую харчевню?

– А что? – Первый всадник слегка сдвинул капюшон, выставив на обозрение худое костистое лицо, заросшее седой щетиной. – И посоветуй!

В его пальцах, обтянутых кожаной перчаткой, что-то соблазнительно сверкнуло.

– Харчевня пузатого Ганса вам не подойдет – грязь, вонь, клопы… Осмелюсь предложить вам «Корону Лотарингии». Это по улице Шервемон, в двух кварталах от ратуши.

– Благодарю тебя, добрый малый, – знатный гость не спешил одаривать стражника. – А скажи-ка мне, как отыскать улицу Серпенуаз?

Стражник глянул исподлобья, спросил охрипшим голосом:

– А вам, монсеньер, не в капеллу ли тамплиеров надобно?

– Да упаси меня Господи от встречи с этими безбожниками! – истово перекрестился всадник. – Путь мой лежит к базилике Сен-Пьер-о-Ноннен, ибо желаю я встретиться с тамошним настоятелем, отцом Огюстеном.

– А! Это другое дело! – просиял десятник. – Слушайте внимательно, благородный господин! От этих ворот направитесь по улице Сольнер до перекрестка с улицей Фурньюр. По ней вы пойдете до Ратушной площади… К слову сказать, чтобы попасть в «Корону Лотарингии», вам по-любому туда ехать надо. Только вам нужно будет с площади отправиться не по Шервемон, а по Фарбер. Там спросите кого-нибудь. Люди у нас радушные, подскажут благородному господину. Как только доберетесь до площади Сен-Жак, так и увидите улицу Серпенуаз. Не ошибетесь. Там на углу дом…

– Спасибо, добрый малый! Разберусь! – Приезжий швырнул стражнику монету, которую тот ловко подхватил на лету и остолбенел: турский грош[81] – будет на что горло промочить, сменившись!

Всадники пришпорили коней и миновали ворота размашистой рысью.

– А мне сдается, что это таки были переодетые храмовники… – пробормотал Рябой.

– Цыц! – окрысился хромой десятник. – Сам знаю! От них несет серой, как от Вельзевула! Но разве эта монетка, – он крутанул в пальцах грош, – помешает?

– А как же…

– Само собой, дурень! Наш долг, как честных католиков, немедленно сообщить о проклятых еретиках в магистрат. Верно, ребята?

– А денежка? – опасливо протянул Жак.

– А денежку пропить! Это, между прочим, тоже наш долг, как честных католиков, – избавиться от еретического серебра! Сейчас дождемся смены, и к пузатому Гансу! А тот, кто задает дурацкие вопросы, сперва бежит в магистрат! Ясно, Рябой?

Стражник шмыгнул носом под дружный хохот товарищей.

К тому времени перестук копыт уже затерялся в узких улочках Меца.

На Ратушной площади Жерар де Вилье остановил коня.

– Брат Франсуа!

– Слушаю вас, брат!

– Эти мерзавцы на воротах, конечно же, догадались, кто мы такие. Не так-то легко спрятать настоящую выправку. Да и коней, подобных нашим, в этом захудалом городишке не видели с той поры, как резиденцию герцогов Лотарингских перенесли в Нанси. Я уверен, что они уже послали гонца в магистрат.

– Что же делать, брат Жерар?! – испуганно воскликнул молодой храмовник, но тут же схватился за меч. – Я убью их всех! Вот сейчас вернусь…

– И кому вы сделаете лучше, брат Франсуа?

– Но зло должно быть наказано!

– Оно и будет наказано. Рано или поздно. А нам не следует тратить драгоценное время, изображая карающий меч высшего правосудия.

– Но, брат…

– Я сказал – не следует! Брат Франсуа!

– Слушаю, – молодой рыцарь склонил голову, признавая главенство бывшего прецептора.

– Вы сейчас скачете с сержантами в харчевню, на которую указал нам десятник стражи! Не жалея серебра, закупаете припасы на дорогу. Далее по мосту через Мозель выбираетесь с западным воротам. Ждете меня там. Можете прибегнуть к подкупу или к угрозам, мне все равно, но, когда я появлюсь там с человеком, ради которого мы посетили Мец, ворота должны быть открытыми. Вам понятно?

– Понятно! Но во имя Господа, брат Жерар! Позвольте мне сопровождать вас! В городе может быть небезопасно!

– Нас не будут искать у Западных ворот. Все подумают, что мы хотим бежать на восток. Ступайте, братья! Fiat misericordia Tua, Domine, super nos, quemadmodum speravimus in Te. In Te, Domine, speravi: non confundar in aeternum.[82]

– Non nobis Domine, non nobis, sed nomini Tuo! – ответил брат Франсуа девизом Ордена Храма. Развернул коня и, сопровождаемый сержантами, порысил к улице Шервемон.

Де Виллье посмотрел им вслед и свернул к Фарбер.

Он без труда нашел улицу Серпенуаз, хоть и не бывал в Меце ни разу. Зато он хорошо помнил описание того дома, к которому стремился. Прочная даже на вид дверь, украшенная бронзовой оковкой. Оскаленная голова горгульи с продетым сквозь ноздри кольцом. Каменная кладка навевала мысли о крепостной стене – похоже, этот дом не так-то просто было разрушить даже тараном. А узкое окошко-бойница, расположенное прямо над дверью, позволяло обстреливать нападающих или сбрасывать им на головы камни.

Брат Жерар спешился. Постучал кольцом.

Долгое время никто не отзывался, а потом дребезжащий, резкий, как скрип несмазанного колеса, голос спросил из-за двери:

– Кто?

Храмовник приблизил губы к щели между дверной створкой и стеной. Проговорил негромко:

– Жерар де Виллье. Прецептор Франции.

За дверью захохотали:

– Ложь! Грязная ложь! Орден уничтожен!

– Да. Орден уничтожен. Но я, Жерар де Виллье, чудом спасся.

– Ложь!

– Мэтр Грамбло, именем Господа прошу открыть мне дверь!

– Убирайся, проклятый Иуда! Не то я сброшу на тебя гадюку! Яд кушитской гадюки убивает за несколько мгновений. Ты умрешь в страшных муках!

– Вы совершаете ошибку, мэтр Грамбло! Это я – Жерар де Виллье! Тот, кто передал вам списки с трудов Абу Бакра и Авиценны! Я читал ваши труды по трансмутации металлов и признаю, что вы, мэтр Грамбло, во многом превосходите великого Луллия!

За дверью послышался смешок, а после озадаченное покашливание.

– Я уже не говорю о «Каббале» и «Аль-Азифе»[83]… – вкрадчиво добавил храмовник. – Согласитесь, что человек, держащий у себя дома такие книги, может вызвать жгучий интерес у святой инквизиции…

– Если вы тот самый Жерар де Виллье, – произнес скрипучий голос, – то, несомненно, скажете мне, что значит: «Волк пожирает короля»?

Бывший прецептор усмехнулся:

– Ну, это же совсем просто, мэтр Грамбло! Сия аллегория означает алхимическую формулу: «Ртуть растворяет золото».

Скрипнули засовы. Дверь медленно приотворилась, в образовавшуюся щель глянуло острие арбалетного болта.

– Как же вам не стыдно, мэтр Грамбло! – покачал головой де Виллье. – Разве вы не знакомы с папской буллой, запрещающей использование арбалетов, как оружия негуманного и противного христианскому милосердию?

– Зато он пробивает насквозь любой нагрудник и кольчугу двойного плетения, – отозвался хозяин дома. – Вы один?

– Один. Как перст.

– Входите. Боком. Держите руки на виду и знайте – в случае чего я не промахнусь.

– Вы удивительно радушны, мэтр Грамбло, – хмыкнул храмовник, протискиваясь в оставленную для него щель. Едва он оказался в темном помещении, как хозяин захлопнул дверь. – А как же мой конь? – озабоченно произнес де Виллье.

– О нем позаботятся, – по-прежнему неприязненно ответил алхимик.

Что-то зашуршало. Послышалось чирканье, и в пальцах хозяина разгорелся красноватый огонек, от которого зажглось пламя свечи. Оно осветило вытянутое, «лошадиное» лицо с высоким лбом и блестящими залысинами. Буро-пегая борода торчала клочьями, как шерсть плохо перелинявшего пса. Кустистые брови, глубоко посаженные глаза.

– Я сразу хочу предупредить – у нас мало времени, – бросил де Виллье.

– У нас?

– Да. Потому что я пришел сделать вам предложение, от которого нельзя отказаться.

– Знаете ли, брат Жерар, мне делали очень много предложений. Разных… В том числе и коронованные особы. И я научился отказывать, не испытывая ни малейших угрызений совести.

– У меня есть нечто, что вас заинтересует. Просто не может не заинтересовать.

– Золото? – насмешливо протянул Грамбло. – Я не думаю, что Орден…

– Вы совершенно правы, – перебил его де Виллье. – Орден, к сожалению, утратил свое богатство, свою власть, свое влияние на сильных мира сего… Да я и не собирался предлагать вам золото. Зачем оно человеку, который вот-вот разгадает тайны философского камня?

Алхимик самодовольно улыбнулся, сверкнув волчьим оскалом.

– Верно. Вот по практическому складу ума я и могу безошибочно опознать прецептора Франции. Что же вы хотите мне предложить в таком случае?

– Знания.

– Да? – Тон Грамбло из откровенно насмешливого неожиданно стал деловым. – Пройдемте наверх, брат Жерар.

Он поднялись по узкой винтовой лестнице.

Мэтр зажег от принесенной свечи толстые огарки, установленные в бронзовом канделябре, изображающем многоголовое чудовище – очевидно Лернейскую гидру. Де Виллье, привыкший к суровому аскетизму монашеских келий братьев-рыцарей, невольно поежился, окинув взглядом небольшую комнату, где они находились. Полки, заставленные пузырьками и горшочками. Огромный стол, на котором соседствовали развернутая книга с пожелтевшими засаленными страницами и груда свитков, человеческий череп и кость неизвестного животного, закопченная алхимическая печь и друза желтоватых длинных кристаллов, крыло ворона и сушеная крупная жаба, несколько грубых слитков металла различных цветов и блеска. Из открытого сундука выглядывали корешки обтянутых кожей книг, и брат Жерар хотел бы надеяться, что это не кожа девственниц или христианских младенцев.

Он с любопытством, но как бы мимоходом заглянул в сундук, пробежал взглядом по надписям. Так-так… Неплохо. «Speculum Alchimоae» Роджера Бэкона, «De mineralibus» Альберта Великого, «Девять уроков химии» Стефана Александрийского…

А где же «Некрономикон» и «Каббала»?

Мэтр Грамбло проследил за взглядом храмовника. Усмехнулся:

– Вы не найдете их здесь, брат Жерар. Слишком велик соблазн для братьев-инквизиторов. Глупо держать эти книги на виду.

– Вы недооцениваете Святую инквизицию, милейший мэтр, – ухмыльнулся де Виллье. – В их арсенале достаточно средств, чтобы заставить вас выдать любой тайник…

Он поднял глаза к чучелу крокодила, висевшему под потолком, втянул воздух, раздувая ноздри. Весьма ощутимо воняло жженой серой.

– О! – не преминул заметить алхимик. – Сейчас вы заговорите о дьяволе.

– Почему?

– Ну, вы же лишь наполовину рыцарь, а наполовину монах. А им только дай почуять серу, сразу же приплетают самого Люцифера и всех чертей рангом пониже. Желаете увидеть купчую на мою душу, подписанную кровью?

– Чепуха! – рассмеялся храмовник. – Я перевидал на своем веку немало религиозных фанатиков, которые именно так и подумали бы. Несомненно. Но любой трезвомыслящий человек, кем бы он ни был, услышав запах жженой серы, прежде всего, оглядится в поисках тигля и реторты, а после и ученого, который проводит опыты. Черти имеют гораздо меньшее влияние на нашу жизнь, чем люди, а я привык твердо стоять обеими ногами на земле.

Алхимик покачал головой, кивнул, скрестил руки на груди:

– Верно. Не могу не признать вашу правоту. Рыцари Храма всегда отличались холодным рассудком. И всегда заигрывали с Сатаной.

– Неужели?

– Бросьте притворяться. Мне приходилось оказывать множество услуг Ордену. И совсем маленьких, можно сказать пустячных, и серьезных.

– Я знаю.

– Не сомневался. Кстати, брат Жерар. Я только что закончил интереснейший опыт. Мне удалось доказать, что распространенное мнение, что якобы все металлы состоят из смеси ртути и серы, не что иное, как заблуждение.

– Глубокомысленно. Не вижу практической пользы.

Мэтр Грамбло скривился, дернул щекой. Его глаза на миг сузились:

– Кажется, вы хотели что-то мне рассказать?

– О, да! Скажите, какие слухи, связанные с разгромом Ордена рыцарей Храма Соломона, доходили до вашего захолустного Меца?

– Разные. И многочисленные. Не такой уж он и захолустный. – В голосе мэтра скользнула легкая обида. – Кстати, о вас, брат Жерар, рассказывали много историй. Часто противоречащих друг другу.

– Это может повлиять на ход наших переговоров?

– Нисколько.

– В таком случае не могу не признать и вашу рассудочность, любезнейший мэтр. Но это и неудивительно. Ведь я разговариваю с ученым.

– Благодарю. Итак?

– Вы, несомненно, слышали, что Жак де Моле переиграл Филиппа Красивого? Король Франции не нашел в Тампле и десятой доли тех сокровищ, завладеть которыми рассчитывал.

– Слышал. Конечно же.

– Несколько отрядов, составленных из самых надежных братьев, разъехались в разные стороны, увозя достояние Ордена. Золото, серебро, драгоценные камни…

– Меня мало интересуют земные сокровища, – презрительно бросил алхимик. – Золото! Серебро! Прах под ногами человека мыслящего.

– О! Иного ответа я и не ожидал. Думаю, ваши опыты находятся в двух шагах от создания философского камня?

– Ну… Не стану вас переубеждать, – уклончиво ответил Грамбло.

– Следовательно, золото вам не нужно. Вам нужно знание.

– Да. Продолжайте, брат Жерар, будьте так любезны.

– Для вас не секрет, что Орден обладал не только золотом и прочими драгоценностями, имеющими хождение как в христианском мире, так и среди язычников.

Алхимик кивнул. Де Виллье продолжал:

– Но кроме этого в тайниках орденских Комтурств хранились и артефакты, добытые во время крестовых походов…

– Вы говорите о Святом Граале?

– Ну, разве только Грааль? Ковчег Ветхого Завета, Плащаница Христа, шлем Александра Македонского…

– Забальзамированная голова Иисуса Христа, – подхватил мэтр Грамбло.

– Вы зря иронизируете. Я не собираюсь вас убеждать или переубеждать. Что касается головы…

– Значит, все-таки есть?

– У нас нет времени обсуждать досужие сплетни.

– Хорошо, – ученый изобразил шутливый поклон. – Внимательно слушаю вас, брат Жерар.

– Кроме священных реликвий, Орден всегда собирал по крупицам знания: инкунабулы и манускрипты, отмеченные печатью мудрости, созданные гением мудрецов седой древности… Но не брезговали мы и трудами широкоизвестными и доступными, которые и достались прислужникам короля Филиппа, когда в черную пятницу были схвачены все магистры и большинство братьев Ордена Храма. Но были еще и рукописи, в том числе и подлинники, добытые на Востоке во время крестовых походов и после… Конечно, их было немного, как немного подлинно бесценных диамантов в груде обманок и неуклюжих поделок…

– Мне трудно судить, – осторожно заметил Грамбло. – Omne ignotum pro magnifico est.[84]

– Ну, я могу назвать «Хризопею» авторства Клеопатры, «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста. Прошу заметить – подлинники.

– О! – Лицо алхимика стало вдруг серьезным.

– А кроме того, труды – Халидаа ибн Язида, Абуюсуфа Якуба ибн ал-Кинди, Абу Абдулло Нотили, Абумансура Муваффака, Абубакра Рабе бинни Ахмад ал-Ахавайни-ал-Бухари, Хакима Майсари…[85]

– О-о-о…

– Секрет греческого огня…

Испарина выступила на лбу ученого.

– …дамасской стали…

Мэтр Грамбло тяжело дышал и, казалось, был близок к обмороку. Его пальцы, обожженные и окрашенные реактивами во время бесчисленных опытов, впились в край столешницы.

– И много другого, – закончил де Виллье. – Я вижу, вы вполне серьезно относитесь к моим словам. Я рад.

– Вы утверждаете, что эти бесценные труды не попали в лапы Гийома де Ногарэ? – прохрипел алхимик.

– Не попали. Они были вовремя вывезены их Тампля. С одним из отрядов. Теперь манускрипты уплывают на восток, удаляясь с каждым днем все дальше и дальше от милой моему сердцу Франции. По замыслу Гуго де Шалона они должны прибыть в дикие земли, именуемые Русью, где их передадут на хранение князю-варвару.

– Так как же…

– Ни слова больше, мэтр Грамбло! Я предлагаю вам отправиться со мной и вернуть достояние нации. Зачем диким русам знания арабских мудрецов? А уж мы с вами сумеем найти им применение.

Алхимик, похоже, готов был немедленно броситься в путь – он дрожал и не мог скрыть лихорадочного блеска глаз. Яркий румянец покрывал его впалые щеки пятнами.

«Словно юнец, впервые познавший женскую ласку», – усмехнулся про себя де Виллье.

Однако природная осторожность, подкрепленная десятилетиями тайной жизни, взяла верх в душе ученого.

– Скажите, брат Жерар… А зачем вам понадобилась моя помощь? Вы что, не можете самостоятельно прибрать к рукам книги и рукописи?

– Признаюсь честно – я попытался. Но не преуспел… Вы слышали об Эжене д’Орильяке, мэтр Грамбло?

– Да, – кивнул алхимик. – Краем уха… Поговаривают, брат Эжен весьма преуспел в оккультных науках. Это правда?

– К счастью или к несчастью – да.

– Вот как? К счастью или к несчастью?

– К счастью – потому что сокровища Храма, сопровождаемые братом Эженом, защищены столь надежно, что никогда не попадут в чужие руки. К несчастью – потому что нам до них тоже не добраться. Без вашей, само собой, помощи…

Грамбло колебался недолго.

– Я готов!

Вытащив из-под стола холщовую сумку, он начал сбрасывать туда одну за другой книги и свитки. Бормотал что-то себе под нос, чесал затылок, со вздохом сожаления откладывал слишком тяжелые фолианты.

– Вы хорошо ездите верхом, мэтр? – невинно поинтересовался де Виллье, щелкнув по носу крокодила, который от этого закачался на цепочках.

– За городской стеной не свалюсь! – отрывисто ответил ученый, но потом все же признал: – Коня бы мне желательно поспокойнее…

– Для начала могу предложить вам круп своего, а там будет видно.

Через некоторое время по улицам Меца прорысили два всадника, сидящие на одном коне, подобно братьям, изображенным на гербе Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона.

У ворот их ждал подпрыгивающий от нетерпения брат Франсуа и сержанты, скучающие у караулки, где за подпертой бревнышком дверью уже не ругались, а сипели сорванными голосами стражники, возмущенные столь неуважительным обхождением.

– В путь, братья! – воскликнул Жерар, после того как приказал одному из сержантов пересесть на вьючную лошадь, уступив алхимику коренастого гнедого коня. И добавил вполголоса: – На Шварцвальд… Пусть черти жарят меня в аду на самой большой сковородке, если я не добуду, что пожелал.

Вскоре крепостная стена Меца скрылась в темноте.

Обшарившие от погреба до чердака «Корону Лотарингии» стражники магистрата долго недоумевали – куда же делись еретики-тамплиеры? – пока не нашли запертую караулку.

Глава двенадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

С началом зимы погода установилась морозная, но ясная. Снегу выпало достаточно, чтобы санный путь сделался удобным и легким.

Ослепительно искрились снежинки на еловых лапах. Россыпью драгоценных камней играла запорошенная обочина. Тени деревьев, падающие поперек дороги, казались густо-синими. Их хотелось переступать не только людям, но и коням, которые артачились и взбрыкивали, – обещавшее стать долгим и утомительным путешествие только начиналось, и сил хватало у всех.

Никита потихоньку привыкал к верховой езде. Ноги и руки уже работали, казалось, сами по себе: когда придержать, когда стукнуть каблуком, когда похлопать мышастого по шее в знак благодарности. Парню уже не приходилось сосредотачивать все силы, чтобы удержаться в седле и заставить коня идти куда нужно. Помогали и уроки Улан-мэргена, который, если и потешался в душе над неумелым спутником, то тщательно это скрывал.

Жоффрей де Тиссэ настоял, чтобы ехать не отдельным маленьким отрядом, а вместе с купеческим обозом. Поэтому пришлось задержаться в Москве, ожидая затоварившихся на осеннем торгу смолян. Мужики скупали звонкие горшки да мягкую рухлядь – соболей, белок и куниц. Лишь один нагрузил в сани пяток пудов кричного железа. На все подначки товарищей – мол, лошадей заморишь – он гордо отвечал: княжеский заказ! А как-то на привале принялся объяснять Никите, приняв его, не иначе, за важного боярина, спешащего с тайным поручением, что московским и смоленским князьям надо бы друг дружки держаться, помогать кто чем сможет – ведь положеньице у них не ахти какое. Татары давят, литвины жмут, Михаил Тверской, недавно получивший великое княжение во Владимире, недобро приценивается – что бы еще отхватить по-легкому… А они вместо того между собой грызутся, как соседи, что межу провести между наделами не могут никак. Вот и Можайский удел хитростью отобрали у Смоленска. Александр Глебович, князь Смоленский, остался сильно недоволен… Он бы и войной на Москву пошел, да боязно – с запада Витень подступает, хоть напрямую и не грозит, а сила у него достаточная собрана, чтобы Смоленск осадить и князя Александра стола лишить. Одна радость, что великому князю литовскому не до славянских соседей. Он все больше с Тевтонским орденом бодается.

Никита слушал, кивал и мотал на ус.

Слушал рассказы купцов о неспокойствии внутри Смоленского княжества и на границах его. О князе, который силой добился княжения, изгнав своего дядю Федора Ростиславича Черного, князя Ярославского. О том, как Черный почти десять лет назад осаждал Смоленск, но ничего не смог добиться. О том, как Лександра Глебович после победы недолго управлял княжеством спокойно и безмятежно. Взбунтовались Дорогобуж и Вязьма. Князь водил дружину усмирять удельных князей. Осаждал Дорогобуж и был к успеху близок, ибо сумел отрезать запершихся за палисадом горожан от самого главного – воды. Только не повезло ему в этот раз, крепко не повезло. Казалось, только протяни руку – и вот она – победа, как вдруг, откуда ни возьмись, явился князь Вяземский, Андрей Афанасьевич. И дружина-то у него была небольшая – со смоленской не сравнить, а ведь помог дорогобужанам! Ударил сзади по осаждающим, когда его никто не ждал. Засверкали мечи, полетели стрелы. Лександра Глебович рать развернул против нового врага, щиты ровным строем составил, а сам с ближними боярами и самыми верными воинам сбоку на вяземских налетел, как кречет на цаплю.

Купец Гладила так ярко рассказывал о сражении, так живописал лязг железа и свист стрел, ржание коней и крики пешцов, что Никита заподозрил: не иначе, словоохотливый рассказчик и сам в той битве участвовал. Угадать бы, на чьей стороне, чтобы не обидеть невольным словом…

Лександра Глебович и Андрей Афанасьевич сошлись в поединке. Такое еще случается иногда – предводители дружин не только на пригорках стоят и боем управляют, но и сами в сечу кидаются. Только все реже и реже. Прошли те времена, когда князь впереди дружины в бой скакал, как Александр Невский, который острым копьем возложил печать на чело свейского воеводы Биргера.

Но тут уж нашла коса на камень. Смоленский князь – горяч был не в меру, да и по прошествии лет таким же и остался. А вяземский все на эту схватку поставил: понимал – его дружина в открытом бою долго не выстоит, слишком уж велико превосходство смолян.

Рубились князья знатно. Гладила аж подпрыгивал, когда рассказывал, убедив еще больше Никиту, что беседует он с бывшим ратником. Андрей Афанасьевич Лександру Глебовича по шлему шестопером оглоушил так, что кровь из носа у смолянина потекла. А тот его мечом достал: щит вдребезги разбил и руку левую покалечил.

Неизвестно, чем бы закончилось противостояние смолян и вяземцев, но тут осажденные дорогобужане на вылазку пошли. Так и получилось, что за один день дружинникам Лександры дважды в спину ударяли. Княжич, Брячислав Лександрович, в том бою пал, сдерживая натиск дорогобужан, пока пешая рать смоленская щиты разворачивала, на две стороны строй строила.

Поскольку князь Лександра, из поединка вышедши, только головой тряс да пузыри кровавые из носа пускал, воевода Роман Юрьевич на себя командование принял и приказал отступать. Огрызаясь стрелами, отбиваясь копьями, отошло смоленское войско от Дорогобужа. Преследовать их удельные князья не решились – мало ли какую засаду воевода Роман замыслил. Он хоть и молод годами в те времена был, а на всякую хитрость ох как горазд!

С той поры ослабело Смоленское княжество. Можайск и вовсе через два года под руку Москвы отошел. А Вязьма с Дорогобужем туда же просятся. Хоть не сказал еще Юрий Данилович, старший из московских князей, своего окончательного слова, но ведь и так понятно, чем дело закончится… А с запада Литва скалится, уши прижимает, вцепиться зубами норовит.

– Эх! – Гладила в сердцах махнул рукой, стегнул пегую лошадку, запряженную справа. По его мнению, она постоянно ленилась, перекладывая на серую всю тяжесть саней. – Что вам, москвичам, объяснять? Все равно не поймете! Сытый голодного не разумеет!

Никита пожал плечами. Разумеет, не разумеет… Распри князей его занимали мало. Вот нагнать отряд нукуров, во главе которого идет Кара-Кончар, – другое дело. А беды и заботы Александра Глебовича? Это только князей касается. Хотя, если поразмыслить, раз до сих пор торгуют друг с другом не только медом и посконью, но и железом, значит, воевать пока не собираются.

А старший охранник обоза – седой, косматый, как медведь, Добрян – сказал как-то вполголоса, что Лександра Глебович слишком долго выбирает, кого поддержать: Москву или Тверь. Вот так и провыбирается, что подомнут его, не спросив согласия, как татары деревенскую бабу. И хорошо еще, если русские княжества, а не литвины.

Никита покивал – этим словам, в самом деле, трудно возразить. Добрян близко к сердцу беды и заботы княжеские не принимал. Кому какой князь поклонится, кто кого величать старшим будет – какая разница? Мужики сеять рожь и коноплю, сажать репу и капусту не перестанут. Шорники будут тачать хомуты, а кузнецы ковать серпы. Охотники не перестанут охотиться, а бортники ходить в лес в поисках пчел. Все равно обозы будут бегать из Смоленска в Москву и Владимир, в Тверь и Новгород, в Полоцк и Вильно, в Киев и Чернигов. Все равно кто-то должен будет их охранять от лихих людишек. А кому из князей мзду давать, простому человеку все равно. Нет, приятнее, конечно, своему русскому, а не литвину, немцу или татарину, хотя «приятственность» эта не в кошельке, а в голове обретается.

Куда больше Добряна заботила ровная и спокойная дорога. Как там в народе бают – взялся за гуж, не говори, что не дюж? Вот и седой смолянин выполнял свое дело с толком и особой, присущей только русскому мужику тщательностью. И шестерым помощникам: сыновьям, племянникам и еще каким-то дальним родственникам помоложе – расслабляться не давал. Четверо ехали попарно в голове и хвосте обоза. Всегда вооруженные, одетые в бахтерцы и простеганные суконные колпаки. Двое отдыхали и были, как говорится, на подхвате. Кроме людей и коней в ватаге Добряна имелись две лайки – кобель и сука. Широкогрудые, мощные, остроносые. Собаки убегали далеко вперед по дороге, и Никита почему-то был уверен – предупредили бы хозяина о разбойничьей засаде.

Когда обоз останавливался на ночевку, лайки обшаривали все окрестные кусты и однажды выгнали рысь, которая ушла широким махом, почти не проваливаясь в снег. Не то чтобы толпе вооруженных людей приходилось бояться эту крупную пятнистую кошку, но случай лишний раз подтверждал полезность Буяна и Белки.

Правда, последние два дня собаки опасались уходить далеко от обоза. Шныряли по обочинам, но в пределах видимости.

– Слышал, ночью волки выли, – сказал Добрян Никите. – Да не один. Видно, стая идет рядом с нами.

– Это плохо?

– Да шут его знает?! Пока еще зима только начинается – дичи в лесу должно хватать. Наглеть волкам сейчас не с чего. Но береженого Бог бережет. Ночью костры палить будем. Лапнику подкинем для дыма. Хорошо бы головешки вокруг стоянки раскидать…

– А на коней звери не позарятся?

– Побоятся! – уверенно махнул рукавицей охранник. – В случае чего Буян с Белкой шум поднимут. Супротив волчьей стаи они все равно ни на что больше не годятся.

Никита не мог не согласиться. Вдвоем волка-одиночку лайки еще могли бы взять. И то, если не матерый зверюга, а волчица или переярок. А против стаи им не выстоять – не успеет Улан-мэрген двух стрел пустить, как от собак одни клочки останутся.

Заметил ли Добрян, что его кудлатые помощники перестали бегать вперед на разведку, Никита уточнять не стал. В конце концов, охранник – мужик опытный, должен обратить внимание.

Придержав мышастого, парень потихоньку отстал и поравнялся с татарчонком, щурившимся на яркое солнце. Рядом с Уланом восседал на толстоногом чубаром коньке широкоплечий малый в здоровенной меховой шапке – не меньше трех лис пошло. Поводья он бросил коню на шею (куда, мол, из колеи денется?), а сам вовсю бренчал на небольших гуслях и орал во все горло:

Uzteka saulele per debeseli,

Atjoja bernelis per pusyneli,

Atjoja bernelis per pusyneli,

Atranda panele linelius raunant…[86]

Звали парня Вилкас. В путь он отправился вместе с Жоффреем де Тиссэ, у которого служил уже года три, если не больше. Чистил коня, седлал, выхаживал после езды. Разбивал палатку, готовил в дороге еду. Помогал перед отдыхом избавиться от доспехов и стаскивал сапоги. А после того, как франкский рыцарь, помолясь, укладывался спать, любил почесать языком у костра Никиты и Улан-мэргена. Днем же развлекался тем, что играл на канклесе[87] и пел литовские песни. Вернее, это он думал, что играет и поет. На самом деле он рвал струны и орал, как кот по весне. Не многие умудрялись выдерживать увлечение молодого литвина, но, поскольку парень уродился на загляденье крепким – руки толщиной, как у Никиты ноги, кулаки – по полпуда каждый, шея как у телка-трехлетка, – связываться с ним опасались. Даже Добрян, пришедший один раз нарочно, чтобы поругаться, не выдержав воплей литвина, задумчиво оглядел Вилкаса с ног до головы, сплюнул на снег и ушел, не оборачиваясь.

– О чем на этот раз? – подмигнул Никита. Он относился к песенным упражнениям Вилкаса совершенно спокойно. Человек ко всему привыкает. Просто нужно относиться к пению без слуха и голоса, как к свисту ветра в верхушках деревьев, как к шуму дождевых капель, журчанию ручья. Избавиться невозможно, но можно не замечать. Тем более что от песен Волчка, как сразу окрестил Никита Вилкаса, была определенная польза. Стоило ему вытащить канклес из мешка, как купцы и охранники старались подогнать коней и перебраться в голову обоза. Туда же уезжал и рыцарь-крыжак. Никита вначале недоумевал – почему франк до сих пор не избавился от такого слуги, а потом пригляделся и понял, что склонность к пению – очень малый недостаток, который с лихвой перевешивается старательностью, честностью и трудолюбием литвина.

– О! Это чудесная песня. В ней девушка рассказывает, что солнце ушло за тучку, а ее милый скачет к ней из-за соснового бора. Прямо как мы сейчас! – улыбнулся, сверкнув крепкими здоровыми зубами, Вилкас.

Услышав его объяснение, Улан-мэрген разразился длинным ругательством по-татарски. Суть его высказывания сводилась к тому, что уважающий себя нукур не станет петь женскую песню, а кто поет – тот не совсем уважающий себя, просто совсем не уважающий… И так далее. Хорошо, что Вилкас понимал по-татарски лишь отдельные слова и связать их вместе не мог.

– Молчал бы уж! Баатур! Кто вчера по стойбищу мотался, как угорелый? – осадил Никита ордынца.

– Я мотался! Так мне искра за пазуху залетела. От костра!

– Что ж ты перед огнем душу раскрываешь? – заржал Вилкас.

Татарчонок махнул рукой – о чем, мол, с вами говорить, зубоскалы!

– А дальше? – спросил Никита у певца. Он уже пару дней подумывал – а не начать ли учить литовский язык? Занесет судьба под Вильно, глядишь, и пригодится.

– Дальше парень видит, что его милая теребит лён, и радуется! – Вилкас вновь рванул струны и заорал, безбожно искажая затейливую литовскую мелодию:

Padekdiev padekdiev, panele mano,

As tamstai padesiu rauti lineliu.

– Переводить надо?

– Не надо! – отмахнулся Никита. – Пой!

Neprasau neprasau, mielas berneli,

As viena nurausiu tevo linelius.

Крупная птица – похоже, глухарь – сорвалась с заснеженной ветки, напуганная звуками, исторгаемыми литвинской глоткой. Отчаянно захлопала крыльями и, прежде чем Улан-мэрген успел согнуть лук, скрылась в чаще.

– Наготове стрелы держать надо! – весело окликнул татарина Вилкас. – Думаешь, у меня часто получается песней дичь поднимать? Следующий раз беги к Буяну, пускай он тебе помогает! – И повернулся к Никите: – Так ты все понял из моей песни?

– Я понял, что тот молодец, что из-за лесу выезжал, зовет девушку приходить и ему лён потеребить, – усмехнулся парень. – Как стемнеет…

– Молодец! – восхитился Вилкас. – А она ему отвечает, чтобы он сам свой лён теребил. – И лукаво добавил: – Двумя руками!

– Слушай, Волчок, – прервал его радостные излияния Никита. – А с чего это ты к рыцарю-крыжаку в слуги нанялся? Неужто другого дела не нашел?

– Молодой был, глупый! – безмятежно откликнулся литвин. – Как ты сейчас…

«Можно подумать, ты старик! – слегка обиделся ученик Горазда. – На сколько ты там старше? Года на три или четыре? Тоже мне…»

– А брат Жоффрей через Крево проезжал, когда к Даниловичам направлялся, – продолжал литвин. – Его оруженосец съел чего-то… Они, франки, все животами слабые – ни пива толком выпить не могут, ни закусить по-настоящему!

– Погоди! – Никита заметил, что головные сани остановились, а Добрян и де Тиссэ скачут легким галопом по обочине, поднимая тучи снежной пыли.

– Гожу, – согласился Вилкас. – Никак случилось чего?

Он огладил рукоять висевшей на седле палицы. Это оружие литвин предпочитал любому другому. Утверждал, что отцы его и деды с дубинами не боялись выходить против тевтонцев. И побеждали частенько. От хорошего удара дубиной ни один панцирь не спасет.

– Сейчас расскажут, – ответил Никита и не ошибся.

Подскакавший первым рыцарь коротко бросил литвину:

– Шлем, щит, меч! Быстро!

Когда слуга, выполняя приказ, бодро порысил к ближайшим саням, франк повернулся к Никите. От волнения он слегка искажал русские слова, хотя, будучи в спокойном расположении духа, разговаривал отменно.

– Охранник волноваться. Запах… как это… дым. Нет. Гарь.

– Точно! – подтвердил подъехавший наконец-то Добрян. – Там деревня должна быть. Десяток домов. Раньше мы когда-никогда заезжали к ним – хлебца сменять на ножи или топоры.

– Может, печки топят? Мороз ведь… – встрял Улан-мэрген.

– Тьфу на тебя! Не лез бы, когда старшие совет держат! – отмахнулся от татарчонка, как от назойливой мухи, смолянин. – Я тебя возьму понюхать… – И пояснил для Никиты, которого зауважал, когда увидел, как парень с мечом упражняется: – Что ж, я печного духа от пожарища не отличу?

– Что делать будем? – быстро спросил брат Жоффрей.

– Поглядеть бы надобно… – будто извиняясь, проговорил Добрян. – Я своих оставлю с обозом – мало ли чего? А мы бы как раз и съездили…

Никита прислушался – не шевельнется ли домовой в лапте? Дедушко наотрез отказался оставаться в Москве, хоть в княжеских хоромах, хоть на подворье кожемяки Прохора. Явился ночью во сне и пригрозил, что все равно не отстанет. Некуда, мол, ему деваться – во всех домах свои домовые имеются, никто чужака-приблуду принимать не захочет. Вот если Никита вдруг свой собственный дом захочет построить, тогда – да, тогда – конечно. Завсегда рад. А так ему и в лапте хорошо.

Уж уговаривал парень домовика и так, и эдак… Объяснял, что жизнь дорожная не для него, что покормить не всегда получится, что его, то бишь хозяина, убить могут – с кем домовой останется? Да и дорога предстоит в края чужедальние. Там поди своих – и добрых, и злых, и всяких-разных – духов хватает. Но домовой уперся – ни в какую! Обещал харчей много не переводить, не докучать, да, кроме всего прочего, приглядывать за Никитой, чтобы в беду не попал. «А то, человечишко, ты доверчивый да простой, как кочедык[88]… Тот раз, на дороге, не успел дедушко вовремя шепнуть, и сразу вляпался. Хорошо, татарчонок следом ехал – не дал пропасть душе христианской. А татарчонок, он хороший, и к тебе с открытым сердцем. Ты, Никитша, слушай дедушку – дедушко плохого не пожелает, дедушко помнит, как ты его привечал, как свез от заброшенной землянки, от потухшего очага».

Парень опешил от такого напора, попытался спорить, но уже без былого убеждения, тем более что на всякий его довод домовой находил единственно верный и убедительный ответ.

Так что Никита махнул рукой и согласился путешествовать с лаптем за пазухой. Только спросил домового – не будет ли ему докучать соседство с ладанкой Александра Невского? «Отчего же не будет? Будет! – был ответ. – Только самую малость. Мне ж икона Егория Победоносца, что Горазд в красном углу держал, не мешала. Я – русский дух, а не какой-то там лепрехун… тьфу ты, ну ты… не выговоришь кличку заморскую… окаянный. И князь Александр – русский. Если бы не он, грудью вставший супротив свеев и немцев „чернокрестных“, может быть, люди русские сейчас бы по ропатам[89] молились? А русский русскому вреда не причинит!»

У Никиты имелось свое мнение насчет вреда, который один русский человек другому принести сможет, но спорить с дедушкой не оставалось уже сил.

С тех пор домовой нет-нет да и являлся парню по ночам. Садился в изголовье, перебирал волосы, будто вшей выискивал, но от прикосновения цепких маленьких пальцев уходила усталость, голова прояснялась, а утром хотелось горы свернуть. А еще дедушко оказался очень разговорчивым. И очень старым. Он помнил, что тревожило людей задолго до татаро-монгольского нашествия. Помнил времена, когда про Москву упоминали вскользь – небольшая крепостенка по-над слиянием двух рек, которая, неизвестно, простоит ли пару десятков лет или развалится, заброшенная за ненадобностью? Он не поучал, он просто рассказывал, но Никита слушал и не мог наслушаться.

Мудрости в маленьком, странном существе, которое по всем христианским установлением следовало бы гнать крестным знамением и молитвой, вмещалось столько, что на десяток чиньских мудрецов, о коих частенько упоминал Горазд, хватило бы. А еще домовой очень тонко чувствовал людей. Их помыслы, настроение, скрытую приязнь или неприязнь. Он и посоветовал парню не чураться дружбы с ордынцем – Улан-мэрген прямо-таки лучился восхищением и в самом деле почитал Никиту, как старшего брата. А в одну ночь сказал, что сердце франкского рыцаря полно тьмы и отчаяния. Мучает его что-то, грызет. Может, зависть, а может, совесть терзает за какой-то старый проступок. А скорее всего, и то и другое вместе. С тех пор Никита не слишком доверял слову крыжака. Правда, случая усомниться в его честности не было, но осадок-то остался… Зато Вилкас домовому понравился сразу. «Открытая душа… Такой человек враждует непримиримо, зато и дружит до гроба. Влюбляется один раз и навсегда, а если его чем обидеть, то не будет злобу таить, а выскажет все в лоб. Или в ухо кулаком съездит, чтобы неповадно…»

Так что к домовому следовало прислушиваться – вдруг опасность напророчит?

Но дедушко молчал.

Никита проверил, как ходит меч в ножнах.

Пока брат Жоффрей напяливал на голову шлем, больше похожий на горшок или ведро с дырками для глаз, Улан-мэрген натянул тетиву на лук. На его ловкость Никита надеялся больше, чем на щит и меч рыцаря.

– Ну что, готовы или как? – пробурчал Добрян. Ему-то снаряжаться не пришлось – всегда готов. Щит на руку бросил, топор из ременной петли при седле выхватил – и в бой.

– Готовы, – приглушенно ответил из-под шлема де Тиссэ. – Веди нас.

– Ну, поехали! Так… Напоследок! – Охранник поднял к небу палец с обломанным ногтем. – Какие бы вы бойцы знатные ни были, вперед меня не лезть. Очертя голову в драку не кидаться. Ясно?

Рыцарь промолчал, а Никита с Вилкасом кивнули.

– Да, еще! Татарина это не касается. Углядишь что, бей сразу. Места раньше спокойные были, да по нонешним временам – в чужом пузе срезень[90] лучше, чем в своем. Ясно?

Улан-мэрген оскалился, будто его командовать туменом поставили. Сразу наложил стрелу на тетиву.

Они проехали мимо настороженно поглядывающих купцов и по знаку Добряна свернули с торной дороги.

Вот тут уж Никита и сам ощутил запах гари. Застарелый и прогорклый.

Глава тринадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

Весь, по мнению Никиты, и в самом деле была не бедной. Крепкие рубленые избы-пятистенки на подклете. Не то что привычные по тверским землям полуземлянки. Глиняные большие печи – не чета каменкам. Овины, гумно, сенники…

Только все это именно что было. И не так давно. Может, пять, а может, шесть дней назад еще ходили бабы за водой к колодцу с журавлем, бегала между плетнями ребятня, играла в снежки. Степенно прохаживались мужики, обсуждая виды на будущий урожай, чинили конскую сбрую, ладили что-нибудь по хозяйству, плели лапти и резали ложки – а чем еще заняться мужику зимой? В общем, самое обычное село. В меру зажиточное, хотя на Руси испокон веков смердам[91] жировать особо не давали…

Теперь же вместо изб стояли обгорелые, полуразвалившиеся стены. Трупы домов.

Обугленные бревна жирно чернели под слоем блестящего, чистого-чистого снега.

Нетронутая пелена разлеглась от колодца до горелых раскоряк, бывших некогда общинным овином. И ничего. Даже птичьих или звериных следов. Только под легким ветерком едва заметно раскачивалось ведро над колодезным срубом.

– Дней пять назад снег шел, – подтверждая догадку Никиты, проговорил Добрян. – Он уже на остывшее пепелище падал…

– Кто ж так мог? – Улан-мэрген зябко повел плечами. Он так и зыркал по сторонам, не снимая стрелы с тетивы.

Еще месяц назад Никита, не задумываясь, ответил бы: «Твоя ж татарва и постаралась…» Но сейчас он смолчал. Мало ли кто? Места не глухие. Даже наоборот – очень наезженные места. По дороге не только купеческие обозы ездят. Вдруг обидели ненароком проезжих? Хотя… С другой стороны, какая же обида должна быть, чтобы вот так вот обойтись с людьми?

– Не нравится мне здесь… – пробормотал Вилкас. – Мерзко как-то…

Де Тиссэ только сопел. Из прорезей шлема вырывались облачки пара. Но ладонь с рукояти меча рыцарь не убирал.

– Кому же такое понравится? – не поворачиваясь, бросил Добрян. Он напряженно вглядывался в пожарище. – Посмотреть надо бы…

– Что смотреть? – пожал могучими плечами литвин. – Все следы снегом занесло. Вона целина какая!

– Могли обломки стрел остаться, раны на трупах. Если тела остались, само собой.

– Должны остаться! – уверенно сказал ордынец. – Зверья не было. Падальщиков. Ни воронов, ни лис с волками.

– Вот это мне и не нравится, – почесал бороду смолянин. – Должны были звери и птицы на запах человечины сбежаться. Особенно волки – на дармовщинку-то. Слышали, как завывают по ночам? А тут ни одного.

– Дым, – высказал предположение Никита. – Запах дыма может зверей отпугивать.

– Гарь застарелая, – возразил охранник. – Даже я чую. Да и когда пожарище воронов пугало?

– Я пойду, разведаю. – Никита спрыгнул с коня. – А вы по сторонам глядите.

– Не боись! – усмехнулся Вилкас. – Спину прикроем!

С первого же шага парень по колено провалился в рассыпчатый снег. Пошел неторопливо, внимательно прислушиваясь и приглядываясь.

«Возможно, трупы есть. Только снегом их занесло. Замело-заровняло».

Вот бугорок, выделяющийся на искристой глади. Не здесь ли лежит один из жителей сожженной деревни?

Поразмысли, парень вытащил меч. Осторожно потыкал сквозь снежную толщу.

Нет. Ничего. Смерзшийся труп – преграда нешуточная, сразу почувствуешь.

– Ну, чего там? – Это Добрян.

– А ничего!

– Ну давай, дальше смотри…

«А то без тебя не знаю…»

Дома здесь стояли по старому обычаю, принятому еще в незапамятные времена: кру́гом. Так проще скотину укрывать от зверей лесных, да и самим защищаться от разбойников, которые зачастую похуже зверей оказываются. Раньше такое кольцо домов обносили надежным тыном – разрасталось селение, превращаясь в город, а сам частокол превращался в крепостную стену. Позже стали окружать крепким плетнем. От хищников в зверином обличье убережет, и ладно. От лихих людей не загораживаться нужно, а отбиваться звонкой сталью. Или кланяться и дань платить.

Здешних обитателей плетень не уберег.

Сразу в двух местах его обрушили (хоть под снегом и не видно наверняка, но голова у человека все же для того, чтобы догадываться, а не только шапку носить) и ворвались внутрь. Как могло быть дальше, Никита представлял прекрасно. Факел в стреху, еще один на сенник… Выскочивших селян – в копья, мечи, кистени. Можно позабавиться, удаль показать молодецкую, пострелять из луков, выхваляясь друг перед другом, кто ловчее попадет в отчаянно петляющего мальчишку. И ведь не выйдет из леса худющий бородатый старик с посохом, не покарает убийц за злодеяние. Дядька Горазд, чего лукавить, один такой на всю Русь был, во все села поспеть не мог. Даже если бы очень сильно захотел.

Но остались же у него ученики?

Двое уж точно, если не больше.

Никита и Федот.

И если Федот избрал путь насилия, отказавшись даже от русского имени, он, Никита, должен уравновесить то зло, которое привнесет в мир старший ученик Горазда. Если старик не выдумывал, то у чиньских мудрецов существовали два понятия: ян и инь. Две стороны одного клинка. Неразрывные, но вместе с тем полная противоположность одна другой. Как нет света без тьмы, тепла без холода, жизни без смерти, так и ян не может существовать без инь, борясь между собой, но дополняя друг друга.

Там, где Федот нападает, Никита будет защищать. Там, где убивает, спасать. Где лжет, говорить правду-матку в глаза.

– Эй, паря, ты не заснул? – опасливо окликнул Никиту Добрян.

– Нет! Задумался…

– Некогда думать. Ты ищи давай!

Парень вздохнул и зашагал по целине мимо черных остовов изб.

Время от времени он щупал снег перед собой острием меча.

Ничего. Никаких следов. Ни людей, ни скотины.

– Дедушко… – прошептал он едва слышно. – Хоть ты подскажи. Что чуешь? Чего ждать?

Домовой или не услышал Никиту, или не посчитал нужным ответить. Молчал и не шевелился.

А ведь для него сгоревшие дома хуже ножа по сердцу.

Сгоревшие, обезлюдевшие жилища – могилы домовых.

Теперь, когда парень прошел на самую середку деревни, запах гари стал совсем невыносим. Он готов был поверить, что именно ужасная вонь отпугнула лесных трупоедов, но где тогда тела?

Ладно, людей могли увести в полон. Это если татары нападали. Но Смоленское княжество довольно далеко от Орды. Куда проще за рабами смотаться под Переяславль-Рязанский, Муром, Курск, Нижний Новгород. Оттуда же и ясак проще везти в Сарай. Ну, предположим, угнали… Скотину – лошадей, коров, овец – тоже. А собаки? Собаки защищали бы село, и их пришлось бы убивать – это раз. Мертвых собак никто не стал бы хоронить или увозить с собой – это два. Уцелевшие псы возвращались бы на пепелище и сейчас кружили неподалеку, заметив незнакомых всадников, – это три. Даже если предположить, что они напуганы до смерти и спрятались от греха подальше, то на снегу наследили бы… Как пить дать наследили бы…

О! А это уже что-то…

В бревнах колодезного сруба завяз обломок стрелы.

Никита подошел и, наклонившись, схватился за гладко отшлифованное древко. При этом, сам того не желая, он заглянул в колодец.

Горло сжалось. Рвущийся наружу крик обернулся жалким хрипением.

Колодец был забит мертвыми телами.

Голыми мертвыми телами.

Мужики, бабы, старики, дети…

Как соленая рыба в бочке.

Глубокая рана на лбу бородатого мужика, смотревшего в небо мутным взглядом распахнутых глаз, уже не кровоточила. Просто через сгустки побуревшей крови торчала расколотая кость, а под ней еще что-то розовато-белесое. Из-за его плеча выглядывала девочка. Казалось бы, что она спит, если бы не обескровленные синие губы и ледяная белизна щек. Рядом баба вцепилась скрюченными пальцами между бревнами, словно пытаясь выкарабкаться наверх. У нее от ключицы до тяжелой груди с коричневым соском тянулся длинный, бесстыдно распахнутый разрез.

Наверное, Никита дергался, как умалишенный, стараясь поскорее уйти прочь от колодца-могильника, но забывая разжать пальцы.

– Ты чего? Эй, паря, окстись!

– Никита-баатур, ты что?!

– Ты не пугай нас так! Не надо!

Добрян, Улан-мэрген и Вилкас оказались рядом с ним почти одновременно.

Литвин схватил парня за плечи, дернул на себя.

– Там… – просипел Никита, указывая на сруб.

Смолянин понял без слов, рысьим скоком – даром что седой весь, – оказался у колодца, глянул вниз.

– Мать моя женщина…

Ордынец сунулся за ним и отшатнулся, скрючившись. Упал в снег на колени, зашелся рвотой.

– Да кто же это так?

Добрян размашисто перекрестился:

– Упокой, Господи, души рабов Твоих!

Улан-мэрген содрогался от спазмов, стоя на четвереньках. Спина его ходила ходуном.

Никита ошалело крутил головой.

– Молодой еще, смертей не видал… – Вилкас кивнул на ордынца. – Ничего, оботрется.

«На себя посмотрел бы», – подумал Никита. На щеках литвина не осталось и следа румянца – все вытеснила нездоровая прозелень.

На лицо ему упала тень. Брат Жоффрей с высоты седла глухо провозгласил:

– Когда сарацины взяли Иерусалим[92], бродячие собаки подыхали от обжорства. Трупы валялись на улицах, и мириады мух вились над ними… Здесь могли потрудиться обычные разбойники.

– Обычные?! – Добрян в сердцах стукнул кулаком по срубу. – Да не было у нас такого! С той поры, как Батыева орда прошла, не было! И то сказать, отец мой и дед те времена помнят: на что татары – нехристи поганые, а такого не творили!

Улан-мэрген отполз в сторону и ожесточенно тер лицо снегом. На слова смолянина он не обратил внимания.

– Вот! – Никита поднял кулак с зажатой в нем стрелой. – В бревне торчала.

– А ну-ка! – Охранник протянул ладонь. Повертел, покрутил обломок деревяшки с треугольным наконечником в пальцах. Даже понюхал. – Вроде наша, русская… А может, и нет.

– Дай, погляжу… – Ордынец поднялся, и, хотя колени его дрожали, а цветом лица он почти не отличался от мертвеца, голос звучал твердо: – Нет. Не наша. У нас крепят наконечник по-другому. Вот тут и вот тут, – он уверенно показал пальцем.

– Выходит, русские русских побили? – с тоской проговорил Никита.

– Первый раз, что ли? – зло ответил Добрян. – Только и делаем, что режем друг друга. Князья – князей, смерды – смердов… Если б не это, нашлась бы держава сильнее русской? На всем белом свете ни одной не сыскалось бы.

– Может, за дело побили? В наказание… – предположил Улан и стрельнул глазами по сторонам – не сморозил ли глупость.

– За дело?! – взревел смолянин. – За какое такое дело так над людьми нужно куражиться? Ну выпороть, чтоб другим неповадно было! Ну в холопы[93] забрать! Насмерть-то зачем?! Ответь мне?

– Я-то откуда знаю? – развел руками ордынец.

– Так что ты лезешь в душу, морда татарская? Без тебя тошно!

Улан-мэрген вспыхнул было, вздернул подбородок, но решил драку не затевать. Раз Никита молчит, значит, и он будет молчать.

Де Тиссэ тронул коня шпорами и отъехал подальше. Всем своим видом храмовник показывал, что ничто из происходящего сейчас или случившегося раньше его не касается. Подумаешь, вырезали деревню немытых русских вилланов.

Никита обошел Добряна, бормочущего под нос проклятия, и снова заглянул в колодец. С души по-прежнему воротило, но вид убиенных уже не вызывал такого ужаса пополам с отвращением. Под ногой что-то мягко подалось. Шапка? Парень наклонился и вытащил из-под снега тряпичную куклу. Грязную, замусоленную, но не испачканную ни кровью, ни копотью.

Может, вот эта девочка, что лежит сверху, выбросила игрушку в последнем усилии? Сама знала, что умрет, так хоть любимую куклу спасти? Никита вспомнил сестренок, заживо сгоревших в сеннике… Седого монгола, с улыбкой выпускающего стрелу за стрелой. И каждая из них находила цель, падали младшие братья, родные и двоюродные…

Парень сжал в кулаке куклу, с трудом подавив слезы, – не к лицу, нельзя… И услыхал шепоток домового: «Бери, бери… Пригодится…» Сунул игрушку за пазуху, поближе к лаптю.

Приказал ордынцу:

– Лови коней!

Мальчишка с готовностью бросился выполнять.

Вилкас, переминаясь с ноги на ногу, спросил:

– Надо бы что-то сделать? Похоронить, что ли…

Добрян вскинул голову. В голосе охранника звучала скрытая боль:

– Чего тут сделаешь? Я за обоз отвечаю…

– Ну давай хоть сруб завалим.

Не ожидая остальных, литвин подошел к колодцу, уперся покрепче, поднатужился. Прокряхтел:

– Эх, на совесть делали…

Никита молча пристроился рядом.

– Подвинься, паря. – Добрян втиснулся между ними. – А ну, разом! Взяли! Дружно!

Напора трех пар крепких рук бревна не выдержали.

Сруб заскрипел, покосился, а потом и обрушился, скрывая мертвых людей.

– Упокой, Господи… – Добрян сорвал с головы колпак.

Никита и Вилкас последовали его примеру. Перекрестились.

Со стороны ветер принес слова брата Жоффрея:

– …Requiem aeterna dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen.[94]

В седла залазили, стараясь не оборачиваться.

Улан-мэрген первым поднял коня в галоп.

5 декабря 1307 года от Рождества Христова

Горы Шварцвальд, Швабия

Лес на склонах гор, окаймлявших узкую извилистую долину, замер, словно затаился. Стояли, не шевелясь, черные ели, распрямив лапы под тяжестью толстых снежных «лепешек». Молчали птицы. Не смел потревожить торжественную тишину ветер, нередкий в это время года здесь, в Черных горах.

Безмолвие.

Только снег поскрипывал под копытами и время от времени фыркали кони.

Люди молчали, невольно подчиняясь природе. Нарушить тишину казалось таким же богохульством, как пустить ветры в церкви.

Проводник-шваб в косматой шубе, скроенной из нескольких овчин, упрямо шагал по одному ему ведомой тропе.

Как он умудрялся различать затаившиеся под снегом обломки скал? Уму непостижимо.

Но коренастый, дикого вида шваб шагал ровно, изредка тыкал в снег посохом и показывал жестом, что надо бы объехать – кони ноги побьют.

Следом за проводником ехал брат Франсуа, прямой и задумчивый, как обычно. Храмовник сбросил капюшон на плечи, и редкие снежинки надолго задерживались на его смоляных кудрях. Жерар де Виллье любовался осанкой и гордым разворотом плеч молодого рыцаря, чье присутствие заставляло позабыть о тяготах пути, складывающегося поначалу не слишком удачно.

То хорошо, что хорошо кончается.

Позади остались блуждания по Лотарингии и Бургундии в поисках следов отряда Антуана де Грие. Они скакали от трактира к трактиру, от постоялого двора к постоялому двору, расспрашивали поселян и горожан, подкупали стражников и нищенствующих монахов, чтобы узнать хоть что-нибудь. Не жалели себя – ели на ходу, спали урывками. Только давали роздых коням, когда становилось ясно – животные падают с ног от усталости. Они прочесали земли в треугольнике между Нанси, Страсбургом и Базелем, как гончая в поисках зайца. Не раз и не два находились в двух шагах от того, чтобы быть опознанными епископскими слугами или инквизицией, с трудом избежали преследования одного слишком много о себе возомнившего барона. Бывший прецептор завязал узелок на память – вернуться и покарать подлеца, вздумавшего охотиться на рыцарей Храма, как на кабанов. Сил и терпения хватит. Даже сейчас двое братьев-рыцарей и шестеро сержантов могли, если бы захотели, устроить засаду и вырезать до единого человека всю погоню, напоминавшую разбойничью ватагу, как выучкой, так и отвагой. Но время… Де Виллье мучительно боялся упустить цель похода. Личные обиды и счеты не важны, главное – встать на след де Грие.

Послабление брат Жерар сделал лишь для своего любимца – Франсуа. Когда они в спешке переправлялись на пароме через Рейн в трех дневных переходах южнее Страсбурга, один нахальный молодой рыцарь из младших сыновей, в драной котте и с облупившимся щитом, назвал брата Франсуа сладким красавчиком и добавил еще пару выражений, повторить которые не отважился бы ни один благородный человек, помнящий правила приличия и уважающий Господа Бога. Собственно, причин для ссоры не было. Просто деревенскому грязнуле, судя по ужасающему выговору, баварцу, хотелось взойти на паром первому.

Конечно, два-три месяца назад, когда тамплиеры путешествовали бы, как пристало бедным рыцарям Храма Соломона, в белоснежных плащах с красным крестом, у немца даже язык не повернулся бы оскорбить одного из братьев. Но забрызганный дорожной грязью плащ брата Франсуа, измученный вид его коня и собственная непомерная самоуверенность расположили задиру к поиску приключений и, как казалось на первый взгляд, легкой славы.

Молодой храмовник под одобрительные взгляды сержантов и азартные возгласы простолюдинов, ожидавших отправки парома, не обнажая доброй стали, отправил баварца попить мутной и серой рейнской водицы. А когда забияка выбрался на берег, промокший и жалкий, хлюпающий водой в сапогах, но горевший жаждой мести, схватился за меч, изрубив в щепу щит баварца, искорежив кованый нагрудник и так сплющив топхельм[95], что вряд ли какой-либо кузнец возьмется чинить его даже за самое щедрое вознаграждение.

Конечно, брат Жерар отругал молодого храмовника – совершенно ни к чему привлекать внимание и оставлять за собой следы в виде сплетен и пересудов. А после кинул несколько турских грошей паромщику, чтобы тот принял участие в дальнейшей судьбе покалеченного баварца.

Зато к вечеру того же дня, благодарение Господу, мэтр Грамбло встал на след уходящего обоза. Какие методы использовал алхимик для поиска, де Виллье не знал, да и знать не хотел. Может, естественно-научные, основанные на тонком и глубоком знании материи и веществ. А быть может, прибегал к чернокнижию, заклинаниям, почерпнутым из «Каббалы» или «Некрономикона»? Брат Жерар в молодости немного увлекался алхимией, но не достиг значительных успехов на этом поприще, предпочитая находиться в гуще событий орденской жизни, сражаясь или обустраивая новые комтурства, а не корпеть в лабораторной тиши и уединении. От старого увлечения сохранился лишь непреходящий интерес к естественно-научным и оккультным трактатам, которые он с завидным рвением собирал в Сирии и Палестине, пополняя библиотеку Ордена.

Хотя Жак де Моле считал его настоящим знатоком древнего знания и частенько поручал щекотливые дела, связанные с привлечением на сторону Храма ученых и чернокнижников. Близость последних к самому Люциферу не смущала магистров – душу, осененную святым крестом, извечный враг не похитит. Кишка тонка, сказал бы Гуго де Шалон, любивший пересыпать речь просторечными выражениями. Впрочем, брат Жерар и сам считал, что власть Сатаны над человеческими душами сильно преувеличена фанатичными монахами. Мудрый или святой человек вполне способен победить дьявола и даже поставить его на службу для собственной пользы.

Мэтр Грамбло тоже не распространялся о том, как достиг искомой цели. Просто сказал, что почувствовал легкий след брата Эжена д’Орильяка. Точнее, не его, а той невидимой завесы, которой он прикрывал уходящий на восток обоз. Не вдаваясь в подробности, алхимик объяснил, что брат Эжен использует полученные из мусульманских книг знания. Скорее всего, «Некрономикон» Абдуллы Альхазреда, прозванного безумным арабом. Заклиная таких демонов, как Гамор, Вуал и Заган, опытный ученый может набросить покров невидимости на себя или даже на сопровождающих его людей. При условии, конечно, что отряд не растягивается по дороге, как коровье стадо, возвращающееся с выпаса.

Это нечто сродни чародейству, но в должной мере им не является – ведь ученый заставляет трудиться за себя демонов. Колдуют они, а человек лишь следит за результатом, не допуская последствий, которые могли бы пойти во вред. Не всякий ученый способен подчинить сразу трех демонов, что свидетельствует о немалой силе знаний и мудрости брата Эжена. «Не зря де Моле уговаривал лангедокца д’Орильяка прервать высокоученые занятия в Дамаске и спешить в Париж, – подумал де Виллье. – Достойный заклинатель демонов… Интересно, если дело дойдет до схватки, сумеет ли он обратить нечисть против нас?» Сейчас отряд де Грие идет, не особо скрываясь, но вместе с тем невидимо для случайных прохожих. Просто на него смотрят и не видят. Как на затаившегося в палой листве зайчонка, как на сложившего крылья мотылька. Взгляд скользит мимо, не задерживаясь. Очень удобно…

Дальше мэтр Грамбло сказал, что у всякого яйца есть тупая и острая стороны. То, что хорошо и помогает против простолюдинов или отводит глаза простых вояк, для опытного и ученого противника – маячок. Как собака идет по следу «верхним чутьем», так и он пойдет по следу брата Эжена. Достаточно будет призвать на помощь Мардука[96], повелителя всех демонов, и действовать именем его, повелевая не чинить препятствий.

И призвал, и повелел, и пошел…

Признаться, противостояние с д’Орильяком давалось Грамбло нелегко.

«Это еще он не знает, что ты по его следу идешь», – злорадно думал брат Жерар, в мыслях принимая сторону собрата, а не соратника. А на деле помогал алхимику, как мог. Главным образом, содействие его заключалось в подсказке наиболее удобных путей. Он ведь частенько бывал на востоке. Не в Святой земле, где жарко и сухо, где бесчинствуют сарацины, зато ночной бриз напоен неземными ароматами и исполнен свежести. А на этом востоке, диком и варварском. Где гордые и заносчивые поляки спорят с братьями-тевтонами, где носятся на резвых конях смуглые и чернявые мадьяры с кривыми саблями, где литовские князья мечутся между схизмой и истинной верой и никак не могут определиться, где дикие русы летом и зимой ходят в медвежьих шубах и шутки ради ломают шеи диким быкам, где пришедшие издалека узкоглазые кочевники осели всерьез и надолго, наводя ужас на западные королевства, – многим ныне живущим рыцарям отцы и деды рассказывали о битвах при Лигнице и Олоомуце. Теперь, мысленно поставив себя на место брата Антуана и брата Рене де Сент-Клэра, он мог с завидной достоверностью предугадать, какой они выберут путь. А уж мэтр Грамбло подтверждал, по большей части, или опровергал мнение брата-прецептора.

Шваб-проводник остановился, взмахнул рукой.

– Что? – негромко окликнул его брат Франсуа. Перед походом на Шварцвальд они наслушались множества историй о снежных лавинах, способных похоронить под собой не то что отряд всадников, а небольшой город. Местные жители, кого нужда выгоняла из дому зимой, пересекая горы, старались говорить шепотом – громкий звук мог вызвать эту самую лавину.

– Переправа… Брод! – ткнул пальцем проводник куда-то перед собой.

В сотне шагов скакала с валуна на валун неширокая, но быстрая горная речка. Из тех, что не замерзают даже в самый лютый мороз.

– Другой дороги не мог найти? – возмутился брат Франсуа.

– Как сказали, так и вел… – невозмутимо пожал плечами германец.

– Ты еще пререкаешься? – Молодой храмовник схватился за плеть.

– Перестань! – решительно одернул его де Виллье. – Это та дорога, которая нам нужна. Правильная дорога. Понимаешь?

– Прошу простить меня, – потупился красавчик. – Я был неправ.

– Десять раз «Benedicite Dominum»[97] и пятнадцать раз «Confiteor»[98] перед сном, – невозмутимо наложил взыскание магистр. – Гордыню нужно обуздывать, а гнев – смирять. Гнев хорош лишь в бою с гонителями истинной веры. – И повернулся к сержантам: – Коней переводить в поводу. Самим обвязаться веревкой. Брат Жан!

– Да!

– Помогаете мэтру Грамбло. Головой отвечаете. Ясно?

– Ясно, – кивнул широкоплечий седоватый сержант.

– И за мои книги тоже, – сварливо добавил алхимик.

– Само собой, мэтр, – заверил его де Виллье. Улыбнулся одними губами, сохраняя холодный прищур. – Книги без вас, как и вы без книг, мне не нужны.

Грамбло поморщился, явно не оценив шутку, и грузно спешился, придерживаясь двумя руками за луку. Последние дни ученый жаловался на головную боль, ломоту в костях и насморк. К сожалению, для приготовления лекарственного эликсира не находилось ингредиентов, а лечить себя посредством чернокнижия Грамбло отказывался наотрез, хотя брат Франсуа пару раз предложил ему прибегнуть к какому-нибудь несложному, но действенному заклинанию против простуды.

– Прошу простить, магистр! – обратился к брату Жерару самый молодой из сержантов.

– Что еще?

– Поглядите! – Храмовник тыкал пальцем в груду валунов чуть правее брода.

Де Виллье присмотрелся внимательнее.

– Кровь Христова! Вы видели это, мэтр?

– Что еще? – Грамбло сверкнул глазами, словно угодивший в капкан волк. Можно подумать, что кто-то виноват в предстоящем купании. Всем придется ноги в ледяной воде мочить, так что же теперь – друг дружке в горло вцепиться?

– По-моему, телеги, мэтр! – Брат Жерар спрыгнул с коня, бросил поводья на руки чернобровому бретонцу брату Алэну. Зашагал, изредка оглядываясь на алхимика – идет ли?

Мэтр не спешил. Пешие прогулки он не любил еще больше, чем верховые. Но все же шел по следам бывшего прецептора, глубоко проваливаясь в снег.

– Телеги! Клянусь кровью Господа нашего! – Де Виллье перекрестился. – Gratias Tibi ago, Domine…[99]

– Да, нет никакого сомнения, что это телеги, – Грамбло приблизился. Прищурился подслеповато, разглядывая торчащее из-под снега колесо. – И что?

– Это их телеги, мэтр! – с уверенностью заявил тамплиер.

– Да? Возможно… – Алхимик прикрыл глаза ладонью, забормотал на непонятном языке – не сарацинский и не еврейский.

Брат Жерар, не обращая внимания на заговорившего с демонами спутника, ухватился двумя руками за обод колеса. Дернул. С таким же успехом можно было пытаться сдвинуть горы или вырвать с корнем столетнюю ель.

– Если позволите, магистр… – нерешительно произнес подошедший сержант. – Тут одно из двух: либо повозка застряла в камнях, либо ее бросили, побоявшись, что с ней не перейдут брод.

– Ты прав, брат Ги. Похоже, так все и было.

Де Виллье отряхнул перчатки от налипшего снега. Повернулся к алхимику:

– Ну, что там у вас, мэтр.

– Да. Это они, – изрек ученый. – Мы на верном пути! Поздравляю вас, брат Жерар.

– Взаимно, – усмехнулся храмовник. И повернулся к остальным: – Брат Франсуа! По случаю радостного события я смягчаю епитимью. Пять раз «Anima Christi»[100].

И пошел к броду.

Глава четырнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

Если кто-то из смоленских купцов и удивился, заметив куклу, привязанную к седлу мышастого жеребца, то виду не подал.

Добрян коротко, в двух словах, поведал об увиденном в деревне. Возницы, не сговариваясь, хлестнули вожжами коней. Каждому захотелось как можно скорее миновать страшное место.

Вечером, у костра все больше молчали.

Брат Жоффрей и вовсе не почтил присутствием чернь, хотя обычно не чурался посиделок у весело пляшущего пламени, сам говорил мало, но подолгу слушал байки и пересуды. Вилкас раз обмолвился, что так его господин учит русский язык – запоминает новые слова и выражения.

Старший охранник назначил сторожей на ночь. Развели еще четыре костра – около саней и рядом со стреноженными лошадьми. Купцы держали под рукой оружие – кистени и ослопы[101]. Улан-мэрген оставил лук с натянутой тетивой, а Никита решил на ночь не снимать кольчугу, которой в знак особого расположения одарил его Олекса Ратшич, прощаясь в Москве.

Вилкас вытащил было канклес из мешка, но, вопреки обыкновению, петь не стал. Лишь пару раз провел пальцем по струнам, заставив гусли зазвучать жалобно и протяжно. Потом задумался, подперев подбородок кулаком.

– Я все-таки не могу понять… – медленно проговорил Никита. – Странно все и непривычно.

– А ты привык видеть вырезанные деревни? – нахмурился Добрян.

– Я сам родом из такой деревни.

– И кто вас? – поежился Гладила. В отличие от большинства купцов он вооружился не дубиной, а мечом.

– Неважно. – Парень бросил быстрый взгляд на татарина. Улан, если о чем и догадывался, то смолчал. – Я не о том речь веду…

– А о чем?

– Много вопросов осталось, на которые я так и не нашел ответа.

– А надо ли их искать? Меньше знаешь, крепче спишь.

– А еще говорят: знал бы, где упадешь, соломы подстелил бы… Вот я и хочу соломы нам всем подстелить.

Добрян почесал бороду:

– Ты, конечно, парень башковитый, если в таких годах важным человеком при князе московском стал… – Охранники почему-то думали, что Никита самое малое боярин при Иване Даниловиче и послан с тайным поручением то ли к Витеню, то ли к Владиславу Локотку. А может, и дальше – к императору Альберту или королю Филиппу. – Но предугадать, что будет, никто не может.

– Глупости говоришь! – встрял ордынец. – Мудрый нойон вперед смотрит и все видит.

– Я глупости говорю? – насупился Добрян. – Мальчишка! Сопли сперва подбери!

– Зря ты на него так, – поддержал Улана литвин. – Татарин прав, как ни крути. Ты же сам давеча говорил – надо волков ждать. Значит, что надо делать? Костры палить, сторожить внимательнее, чем раньше. Так?

– Так, – развел руками смолянин.

– Выходит, и ты предугадываешь, где соломки подстелить. Просто Никита еще дальше вперед смотрит. Не на день-два, а на месяцы, а то и годы.

– Да ну…

– Это ты, Волчок, чересчур уж хватил, – покачал головой Никита. – На годы вперед мне смотреть ни к чему. Я больше хочу понять, чего мне завтра ждать.

– Завтра дороги жди, – буркнул Добрян.

– Если ночью волки коней не перережут, – добавил Гладила. И сплюнул трижды через левое плечо.

– Типун тебе на язык, – погрозил ему кулаком охранник. – Такое скажешь…

– Дорога – это понятно, – объяснил парень. – А через три дня – Смоленск.

– Если все удачно сложится… – Теперь уже Добрян постучал по дереву.

– А сложится удачно, если мы будем знать, кто в той деревне покуражился. Если будем знать, не идут ли они по нашему следу или, не приведи Господь, засаду устроили. И чего от них ждать можно. Правильно я говорю?

– Да вроде правильно, – развел руками Гладила. – Только как мы обо всем этом узнаем?

– Будем думать, – Никита прикоснулся пальцем ко лбу. – Вот и догадаемся.

– Ладно. Крыть нечем, – согласился охранник. – А что тебя мучает-то?

– Да многое… Почему собак не нашли?

– Так мы особо и не искали. Вдруг они в том же колодце, да только снизу.

– Может быть… А зачем трупы в колодец кидать? Чей это обычай?

– Ну… – замялся Добрян.

– Вот мы тут сидим, – продолжал Никита. – Шестеро русских, татарин и литвин. У какого народа в обычаях тела убитых в колодец сбрасывать?

– Если это наши сделали, – уверенно заявил Улан-мэрген, – не стали бы возиться… Зачем?

– А ты, Волчок, что скажешь?

– Нет, – литвин покачал головой. – Не слышал никогда.

– Все когда-то в первый раз случается, – прищурился Гладила.

– Да зачем? – удивился Вилкас. – Следы заметать? Вот уж незачем… На конь вскочили, и кто их найдет? Если, само собой, это наши были.

– Никто и искать не будет, – неожиданно поддержал его Добрян. – Ну схожу я на княжий двор в Смоленске. Ну, может, меня кто из бояр и выслушает… А дальше что? Дружину князь пошлет? А за то время обидчики сотню верст отмахают. Александр Глебович не хуже меня это понимает.

– А удельные князья могли свои ватаги сюда заслать? – осенило Никиту. – Дорогобужане, там…

– А зачем? – вопросом на вопрос ответил старший охранник. – Глебовича пугать? Так он и испугался, прямо обделался… Или поселян запугивать?

– Тогда лучше бы нескольких человек живыми оставить, – вмешался Гладила. – Не убивают насмерть, когда народ напугать хотят. Руки рубят, глаза выкалывают, но отпускают… Чтоб другие видели и… того… неповадно чтобы…

– Это – месть! – ляпнул ордынец.

– Кому и за что? – вздохнул Добрян.

И тут над лесом пронесся тоскливый волчий вой. Никита готов был поручиться, что выл серый разбойник совсем рядом – не далее чем в сотне шагов. Хотя звуки в тихом зимнем лесу обманчивы. Купцы вздрогнули и как один втянули головы в плечи. Самый старший – сухопарый старик с редкой бороденкой – трижды перекрестился.

Волку ответил второй. Потом еще один.

– Да они же тут кругом… – пробормотал Гладила.

Добрян вскочил на ноги. Лайки, сидевшие тут же, рядом с людьми, опасливо жались к нему и рычали. Рыжая шерсть на загривке Буяна стояла дыбом. Белка мелко дрожала и скалила клыки. Всполошено заржали кони.

– Дров достаточно заготовили? – деловито осведомился охранник.

– Обижаешь… – протянул седой купец. – До утра хватит.

– Вот и жгите! И не вздумайте все заснуть! Ясно? Я пошел к коням…

Когда он вышагнул из освещенного круга, Гладила тихонько проворчал:

– За детишек малых он нас держит, что ли? «Жгите», «не вздумайте заснуть»… Не боись, мы тоже не пальцем деланные.

– Ты на него не серчай, – старик-купец поправил лежащую поперек огня валежину. – Он дерганый такой потому, что за всех нас в ответе. Просто делай, что он говорит.

Потянули на соломинках, кому когда сторожить. Никите выпало под утро. Для человека, привычного вставать до рассвета, никакого затруднения. Парень кивнул и полез под овчины. От костра тянуло жаром и приятно пахло смолистым дымком. Потрескивала хвоя.

Волки не прекращали перекличку.

«Сколько же тут стай в округе бродит? – устало подумал Никита, зевая до хруста в челюстях. Все-таки сегодняшний путь утомил его. – И что они только жрут в лесу? Ну не купеческие же обозы…»

Стоило парню закрыть глаза, проваливаясь в сон, как появился домовой. Дедушко осторожно, пятясь задом, выбрался из лаптя. Огляделся, прислушался. Покачал лохматой головой. Часто перебирая слишком большими для его росточка ступнями, пробежал на привычное место – в изголовье. Прикоснулся пальцами к волосам человека.

– Недоброе я чувствую, Никитша, – слегка сварливо зашептал в ухо старческий голосок. – Ой, недоброе… Месяц красный плывет над лесом… Волчье Солнышко взошло… Красный месяц, кровавый месяц… Много беды будет, чую… Чую вокруг много человеческого, много звериного… Мысли черные плывут. Нужно быть настороже, Никитша. Не забывай оглядываться. Не доверяй каждому встречному-поперечному. Оружье под рукой держи. Друзьям спины прикрывай, да и они твою прикроют, когда нужда приспеет…

«Кого я могу другом звать, на кого положиться? Кто не предаст и спину прикроет?» – хотел спросить Никита, но губы не слушались. Такое частенько случается во сне.

Между тем дедушко продолжал:

– Завтра броню весь день не снимай… Злобу звериную я чую, а хитрость людскую. Ненависть людскую, а ярость волчью. Нелегко тебе придется…

Домовой вскочил, принюхался, нырнул под овчину и завозился там, шумно сопя.

– Чую, чую… – приговаривал он. – Дух людской и не людской, звериный и не звериный… Чую, чую… О! Вот оно…

Выбрался наружу, волоча за собой куклу, найденную Никитой в сожженной деревне. Тряпичная игрушка была и шире, и выше маленького домовика. Так бы, пожалуй, выглядел Никита, если бы вздумал нести бесчувственного Олексу Ратшича. Зрелище смешное и нелепое.

«Дедушко» усадил куклу рядом со щекой Никиты. Обошел вокруг, оглядывая ее, словно рачительный хозяин простоявшую всю зиму телегу. При этом он столь уморительно потирал поясницу, морщил нос, шевелил бровями, что Никита, хоть и спал, не сдержал смешок. Домовой повернулся на звук, сурово нахмурился, погрозил корявым пальцем:

– Ишь ты подишь ты… Смешливый какой! Думаешь, легко все время в лапте сидеть? А?

«Мог бы в Москве оставаться, в тереме княжеском», – хотел ответить парень, но сдержался.

– Кости ломит, ноги затекают… – продолжал домовой. – Не видать ничего. Не слыхать ничего. Сижу за пазухой. А тут жилье роскошное, – он дернул за складки на спине куклы. Расправил их и вдруг неуловимо быстрым движением забрался внутрь. Только голову оставил. – Никитша куклу к седлу приторочит – я все видеть и слышать буду. Следить буду. Подскажу человечку, если вдруг что неладное…

Подмигнул и скрылся, а Никита провалился в глубокий сон без сновидений.

Когда Гладила потряс парня за плечо, он уже не спал. Находился на грани между сном и бодрствованием. Слышал скрип снега под валенками купца, потрескивание поленьев и волчий вой.

– Они что, всю ночь так? – кивнул Никита на лес, вскочив на ноги. Накинул поверх кольчуги, которую в этот раз не снимал на ночь, полушубок, быстро перепоясался ремнем, заткнул за него течи.

И вдруг застыл, заметив, что кукла лежит совсем не там, где он ее оставил с вечера.

«Неужто домовой, и правда, решил в ней путешествовать? Вот выдумщик! Даром что несколько сотен зим прожил!»

– А всю ночь! – озабоченно сказал Гладила.

– Чего? – не понял Никита.

– Волки всю ночь.

– Что волки всю ночь?

– Да выли же! – взмахнул рукой купец. – Ты же сам спрашивал!

– Да? Точно, – кивнул парень. – Спрашивал. Так, говоришь, всю ночь?

– Знаешь что? – рассердился смолянин. – Может, ты и боец хоть куда, и братьев-князей московских доверенный человек, а голову мне морочить не моги! Я спать хочу, а твой черед у костра сторожить. Все! – Он развернулся и, отойдя к своим саням, полез под медвежью полсть.

Никита вздохнул, пожалев, что вот так вот, невольно, обидел хорошего человека. Потом, присев на корточки, поворошил палкой угли костра, подернувшиеся уже несмелым пеплом. Набрал побольше воздуха в грудь. Дунул.

Взлетели искры, заплясали алыми светлячками в морозной ночи и потухли.

Парень передвинул бревнышки, лежащие поперек костра, чтобы огню было чего грызть. Еще подул.

В темноте испуганно всхрапывали лошади. Вполголоса переговаривались родичи Добряна.

Внимательно оглядевшись – а все ли в порядке? – Никита убрал куклу, ставшую новым жильем дедушки, под овчину, еще хранящую тепло его тела.

Чем бы заняться, коль сон все равно прогнал?

Да чем еще может заняться ученик мастера, желающий достичь уровня учителя?

Никита сбросил полушубок, несколько раз присел, взмахнул руками, разминая плечи.

А потом пошел по кругу внутри кольца из саней.

Удар левой ногой, удар правой!

Удары руками поочередно!

Прыжок с разворотом и удар пяткой!

Кувырок, уход в сторону у самой земли. Подсечка!

И снова удар, удар ногой, уход, отбив…

Почувствовав, что разогрелся достаточно, парень выхватил течи, крутанул их в пальцах и пошел дальше уже с оружием.

Он протыкал невидимого противника, ловил его клинок «рогами» трезубцев, полосовал косыми и поперечными ударами, бил круглыми навершиями эфеса.

Так он упражнялся, пока от спины не повалил пар.

«Пожалуй, достаточно, – решил ученик Горазда. – С мечом вечером позанимаюсь».

Он сунул течи за пояс и принялся плавными движениями успокаивать дыхание – не хватает еще остыть и свалиться с горячкой.

Вдох. Выдох.

Стойка Медведя перетекает в стойку Журавля. Журавль сменяется Оленем, а Олень – Обезьяной.

Что собой представляет последний зверь, Никита представлял смутно, зная о нем лишь из рассказов учителя. Вроде бы похож на человека, только маленький, уродливый, мохнатый и с хвостом. Хорошо, что без рогов, а то вышел бы самый настоящий черт, как его богомазы малюют. Но на удивленные расспросы Никиты Горазд пояснял, что в земле Чинь и южнее ее обезьяна – зверь такой же обычный, как в наших лесах заяц. Бывают обезьяны поменьше – они могут раскачиваться на ветках, зацепившись хвостом. Бывают побольше – они бегают по земле, как собаки, сбиваются в огромные стаи и на окраинах городов подбирают отбросы. А далеко-далеко на юге есть обезьяны бесхвостые, но сам Горазд о таких только слышал.

– Здорово у тебя получается, – отвлек парня негромкий голос.

Вилкас? Точно. Он.

Литвин приподнялся на локте и с восхищением смотрел, как Никита повторяет уроки старого бойца.

– Тебе-то что за дело? – От смущения парень ответил довольно грубо. Подхватил со снега полушубок, накинул на плечи. Уселся у костра.

– Да никакого, – пробормотал Вилкас. – Красиво просто. Выучка чувствуется.

Он выкарабкался из-под шкуры, которой укрывался, напялил на голову любимую шапку. Подсел к Никите:

– Я глядел, как брат Жоффрей с мечом управляется, – и половины твоей красоты нет. Будто дрова рубит.

– Ну да! – недоверчиво протянул парень.

– Я смотрел. Он частенько за меч берется, когда думает, что его никто не видит.

– Правильно. Тут сосредоточение нужно.

– Может быть. Я сам не дурак булавой помахать. И против брата Жоффрея выйти не побоюсь. Щит с мечом против щита с булавой. В конном бою с копьем я ему не противник, насадит, как куренка на вертел… А пешими очень даже пободался бы. Но вот против тебя не пошел бы.

– Что так? – прищурился Никита.

– Быстрый ты и гибкий. Ужом вьешься, вербой гнешься. Порхаешь, как мотылек, а жалишь…

– Хватит меня хвалить, а то захвалишь до смерти!

– Э, нет! Тебя перехвалить трудно. Только не пойму – откуда такое умение? Брат Жоффрей против сарацин воевал, в Эпире[102] с разбойниками морскими сражался, в Далмации опять же не тишь да гладь… А ведь он в подметки тебе не годится! А ты молодой… Не, хоть убей, не понимаю я, где ты мог выучиться? Чтобы так драться! Хоть с оружием, хоть без…

– Не видал ты моего учителя, – вздохнул Никита. – Да и не увидишь уже.

– Что так?

– Умер он…

– Прости.

– Да ладно… Вот кто был настоящими мастером, так это учитель.

– Ну, ты тоже – не промах.

– Это тебе так кажется. Был бы дядька Горазд сейчас здесь, он бы нашел за что меня отругать. Мне, понимаешь ли, Волчок, еще учиться и учиться.

Они замолчали. Никита вспоминал учителя, его едкие, но мудрые замечания. О чем думал литвин, осталось неизвестным.

– Не спите? – спросил Добрян, появляясь из темноты.

– Не спим, – отвечал Никита. – Сторожим вроде как.

– То-то и оно, что вроде как, – сварливо пробормотал охранник. – Меня и не заметили.

– Почему не заметили? – пожал плечами Вилкас. – Я слышал, как ты идешь.

– Что ж не окликнул? Вдруг чужой?

– Был бы чужой, схлопотал бы. – Литвин показал тяжелую палицу, которая лежала у него на коленях. – Будь спокоен, мало не показалось бы.

– Да? – недоверчиво прищурился смолянин. И добавил растерянно: – Собаки пропали.

– Как? – удивился Никита. – Они же с тобой были.

– Были… Лошади прямо взбесились – рвались, чалая путы порвала. Пока мы их успокаивали, пока дров в костры подкинули… Глядь, а нет ни Буяна, ни Белки. – Добрян печально вздохнул. Присел на корточки, протянул ладони к огню.

Никите почему-то показалось, что седой суровый мужик сейчас расплачется. Уж очень привязан был старший охранник к своим лайкам.

– Может, того… Пойдем поищем? – несмело предложил литвин.

– Темно.

– Волки их сожрали, – сказал Улан-мэрген, выбираясь из-под овчин и елового лапника.

– Тьфу на тебя, парень! Типун тебе на язык! – вызверился Добрян. – Что ты морозишь?

Никита украдкой показал татарину кулак. Ну чего ты лезешь, когда не просят?

Ордынец пожал плечами – мол, а я что?

– Может, и обойдется, – виновато пробормотал Вилкас. – Поищем. Вдруг спят где-то под санями?

– На рассвете поищем, – поддержал литвина Никита. – Вместе.

– Ладно, поищем, – согласился Добрян. Стремительно поднялся. – Тщательнее сторожите.

Он ушел, а Никита с Вилкасом еще битый час выговаривали Улану, что не стоит лишний раз человеку на мозоль наступать. Любит он собак, как монгол коня своего. Ордынец оправдывался, что смолянин – взрослый, умудренный опытом воин, а не женщина и не мальчишка. Он должен принимать удары судьбы стойко и не срывать досаду на спутниках.

Пока не взошло солнце, они спорили, не забывая поглядывать по сторонам.

С первыми лучами завывания стихли, как будто все волчьи стаи разом ушли отдыхать после трудной, но добросовестно отработанной ночи.

Вилкас принялся кашеварить, а Никита пошел помочь Добряну и прочим охранникам поискать собак. На душе парня скребли кошки. Он уже догадывался, что отыщет.

Так и вышло.

Все, что им удалось обнаружить, – капли крови на взрытом снегу и отпечатки волчьих лап. Огромных – ладонь Никиты с трудом накрыла след.

«Каким же должен быть волчара? С теленка ростом, не меньше…»

Смоляне цокали языками и опасливо поглядывали на ближний лес. Добрян ругался в полный голос, не стесняясь даже проснувшегося брата Жоффрея. Охранник обещал волкам, которые утащили его любимцев, кары одна страшнее другой, не задумываясь, каким образом приведет свой приговор в исполнение.

– И охота попусту орать, – шепнул старший купец на ухо Никите. – Близок локоть, да не укусишь… Думал бы лучше, как обоз теперь оберегать без помощников.

– Лаек жалко, ничего не скажешь, – добавил Гладила. – Только кто нас пожалеет, если следующей ночью волки совсем страх потеряют?

До Смоленска оставалось добираться каких-то три дня. Пропасть по глупости перед самым домом не хотел никто.

Запрягая лошадей, купцы и возницы не шутили, как обычно, не обменивались прибаутками. Ожидание будущей ночи в окружении десятков волчьих стай напрягало всех. Того и гляди прорвет, тогда не только до ссоры и ругани недалеко, но и до мордобития.

Один лишь Вилкас остался верен себе. Едва взгромоздившись в седло, вытащил канклес и запел о девушке, которая посадила лен, а теперь собирается его теребить, потом мять, прясть, ткать полотно и так далее, пока не сделает рубаху своему любимому.

Pasejau linelius

Pasejau linelius,

Geltonus grudelius.

Oi vija kanapija,

Grazi musu kumpanija.

Rutele zalioja,

Lelijele grazioja.

Стая снегирей, взметая искристую пыль, сорвалась с ветвей.

Мышастый под Никитой шарахнулся на обочину, захрипел. Парню стоило немалого труда вернуть его на дорогу.

Uzdygo lineliai,

Geltoni grudeliai.

Oi vija…

Де Тиссэ, пробормотав что-то под нос по-франкски, пришпорил коня и галопом проскакал в голову обоза.

…kanapija,

Grazi musu kumpanija.

Rutele zalioja,

Lelijele grazioja.

Улан-мэрген прижал ладони к ушам, закатывая глаза.

Вилкас, заметив его полный отчаяния взгляд, только подмигнул и растянул губы до ушей.

Uzaugo lineliai,

Geltoni grudeliai.

Oi vija…

Пронзительный вой, раздавшийся из чащи, заставил литвина замолчать на полувздохе и озадаченно вытаращить глаза.

Заржали лошади, вырываясь из постромок.

Конь под Никитой встал на дыбы так, что седоку пришлось двумя руками схватиться за его шею, дабы не вывалиться из седла. Чубарый Вилкаса прижал уши и рванулся в сторону.

Возницы закричали, натягивая вожжи.

Одни сани подались назад, наваливаясь на идущие следом. Хрустнула оглобля. Гладила, вскочив на ноги, заорал что-то зло и неистово, размахивая кулаками.

А из лесу на дорогу выплеснулась толпа голосящих, рычащих, размахивающих дубинами людей.

Никита, вцепившись в поводья двумя руками, боролся с конем, порывающимся сбросить его и умчаться куда глаза глядят. В голове билась одна мысль: «Достать клинки и сражаться!» Но как это сделать, если мышастый, словно обезумев, бил задом и хрипел, выбрасывая клубы пара из распяленного удилами рта?

Время будто остановилось.

Нападающие, одетые в рванье и облезлые шубы мехом наружу, налетели на сгрудившиеся сани.

Замелькали дубины.

Купцы ответили кистенями и палицами.

Добрян, привстав на стременах, наотмашь рубанул по шее ближайшего к нему врага. Широким веером брызнула кровь.

– Босеан!!!

С этим кличем брат Жоффрей врубился в рычащую толпу. Рыцарь бросил повод и сжимал эфес меча двумя руками.

– Non nobis Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam!!!

Улан-мэрген перепрыгнул с седла на кучу товаров, высящуюся на санях, и пытался натянуть тетиву на лук. Петля все соскальзывала и соскальзывала, не слушаясь трясущихся пальцев.

– Бей-убивай, друзья!!!

Вилкас направил коня прямо на врагов. Одного свалил ударом палицы, двое попали под широкие копыта чубарого.

– Прыгай! Прыгай! – кричал ордынец.

«Куда прыгать?» – не мог сообразить Никита. Тут и так все усилия прикладываешь, чтобы не свалиться. Да еще, кажется, нога в стремени застряла!

– А-аргх! – Оскаленная морда, которую трудно было назвать человеческим лицом, появилась у самого колена Никиты. Скрюченные пальцы потянулись, чтобы схватить парня за полу. Он отмахнулся кулаком, не выпуская повода. И тут старания мышастого увенчались успехом. От сильного толчка ездок нелепо взмахнул руками и полетел в снег.

Глава пятнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

Небо приблизилось и вновь стремительно отдалилось. Заснеженные ели смазались, будто сорвались в стремительный бег.

Еще не долетев до земли, Никита понял, что правая нога так и не высвободилась из стремени, и испугался по-настоящему. В считаные мгновения он представил себе, как волочится за конем, как крепкие, гладкие копыта на каждом прыжке бьют ему в грудь, живот, голову, как ломаются кости, лопается череп, как кровь его горячими каплями падает на снег…

Спасла подпруга. Старая была, должно быть.

Она порвалась с громким щелчком, а следом за ней – вторая, не выдержав рывка.

Никита покатился кувырком, отбрыкиваясь от прицепившегося, как репей к коровьему хвосту, седла.

Снег набился в рот, глаза, уши, за шиворот.

Едва разлепив глаза, парень увидел над собой огромного, лохматого, словно медведь, мужика, который двумя руками занес над головой дубину. Он возвышался против сапфирно-синего неба высоченной, бесформенной башней, увенчанной корявым шпилем.

– Га-ах!

Если мужик надеялся на легкую победу, он просчитался. Никита откатился в сторону. Сделанная, похоже, из цельного ствола молодого дерева дубина взрыла снег. Клубы пара от резкого выдоха почти заволокли лицо с нечесаной бородой и торчащие в разные стороны засаленные волосы.

Никита рванул одной рукой клинок из-за пояса, а другой попытался скинуть намертво застрявшее на ноге стремя.

Лохмач вновь замахнулся дубиной, которая в его ладонях, казалось, ничего не весила. Иной и веником так резво не помашет.

– Га…

Сероперая стрела воткнулась великану в шею.

Он как будто не заметил ее.

Еще одна в плечо.

Третья высунула клинышек наконечника около ключицы.

Мужик пошатнулся, но устоял.

Ухнул, посылая дубину вниз…

Чубарый конь врезался ему в бок. Жалобно заржал. Никита был готов поклясться, что это конь отскочил от человека, а не наоборот.

– Держись, друг!

Палица Вилкаса ударила дважды.

Здоровяк медленно разжал пальцы – дубина ухнула в снег не более чем в вершке от плеча Никиты – и упал на колени. Потом на бок. Дрыгнул ногой и затих.

– Дерись, не зевай! – Вилкас мелькнул над головой и исчез.

Проклятое стремя! Ведь захочешь нарочно так прицепить, ничего не получится.

Никите наконец-то удалось избавиться от обузы. Он вскочил, выхватывая второй клинок.

На дороге творилось нечто невообразимое.

Дикого вида оборванцы бросались на купцов и охранников, падали под ударами, но то один, то другой успевал захватить с собой кого-то из смолян.

Прямо на глазах у парня рухнул купец с редкой бородкой – самый старший из обозников. Дубина разлохмаченного мужика, одетого в шубу с оторванными рукавами, размозжила ему висок.

Улан-мэрген, стоя на санях, посылал в толпу стрелу за стрелой. Не целясь.

Ордынец стрелял – любо-дорого поглядеть.

Раз! Пальцы почти нежно выуживают стрелу из колчана.

Два! Древко ложится на кибить, а большой палец захватывает тетиву.

Три! Оперение уже возле уха.

Четыре! Неумолимая, как сама смерть, стрела срывается в полет, а пальцы уже ищут следующую.

Его заметили. Полдюжины лохмачей рванулись к саням, люто выкрикивая что-то и размахивая дубинами. Но дорогу к саням перекрыли Добрян и Гладила. Старший охранник успел потерять коня и вовсю рубился топором, сжимая его в обеих руках. А купец дрался мечом, да так умело, что если у Никиты и были какие-либо сомнения о прежней жизни Гладилы, то они развеялись окончательно.

Возвышаясь над толпой, сражался брат Жоффрей. Крыжак на каждый удар выкрикивал свое: «Босеан!» – а его конь рвал врагов зубами не хуже ученого пса.

Бился, не покидая седла, Вилкас.

Остальные обозники дрались пешими, прижимаясь спинами к саням. Но их оставалось слишком мало – сказались внезапность нападения и звериная ярость атакующих.

Никита пошел по кругу – что толку стоять и глазеть?

Течи с едва слышным шелестом кружились в его пальцах.

Парень без труда увернулся от седого кряжистого мужика с лицом, обезображенным грубым шрамом, – похоже, следом от давнишнего ожога. Нырнул под широкий, но не слишком быстрый взмах дубины, полоснул одним клинком по предплечью, вторым уколол в ногу, чуть повыше колена. Бедняга взвыл и выронил дубину. Никита пинком сбил его с ног и устремился дальше.

Несмотря на горячую, клокочущую ненависть, которая исходила от нападавших, он не хотел пока убивать. Отпугнуть, обратить в бегство, но не убивать. Уж чересчур несчастными и оборванными выглядели обсевшие санный обоз разбойники. Будто с голодухи за ослопы взялись. Кто знает, что за нужда их в лес выгнала?

Следующий мужик оказался более шустрым. Он вертел даже не ослопом, а цельным бревном, стараясь достать парня.

В голову!

По ногам!

В голову!

Когда дубина в очередной раз пошла низом, стремясь подсечь ему ноги, Никита подпрыгнул и, оттолкнувшись от бревна, взлетел высоко вверх, в полете «приласкав» мужика пяткой в лоб.

А вот и новый враг. Скалится, таращит безумные глаза и тянется грязными пальцами к горлу. Несколько мгновений потребовалось Никите, чтобы сообразить – перед ним женщина. Растрепанная, простоволосая, во рту чернеют провалы на месте выпавших зубов. Так должна выглядеть Баба-яга из детских сказок.

Парень отмахнулся клинком. Нападавшая даже не попыталась увернуться. Лезвие прочертило кровавую полосу поперек чумазой щеки. А баба уже вцепилась в одежду Никиты. Толкнула. Клацнула по-волчьи зубами возле самого носа.

Ударить снизу, под ребра?

Нет… Как можно? Женщина как-никак…

Никита попытался сбить захват, но она держалась мертвой хваткой.

В ноздри ворвалась жуткая вонь: смесь прогорклого жира, пота, прелых шкур…

– Дерись, дурень! – орал Добрян, отбиваясь сразу от двух мужиков.

Парень вырывался, как попавший в силки заяц.

– Дерись! – Вилкас развернул чубарого, пытаясь пробиться на подмогу.

Чьи-то сильные руки стиснули локти Никиты. Над ухом послышался басовитый рык.

Он ударил назад головой. Попал. Но хватка не ослабла.

Парень изо всех сил оттолкнул наседавшую спереди бабу ногой. Она отлетела, упала на четвереньки и, не вставая, быстро-быстро поползла обратно, скалясь щербатым ртом.

Ордынец шарил в колчане и все никак не мог понять, что стрелы кончились.

Горячее, смрадное дыхание обдало ухо Никиты. Клацнули зубы.

Он еще раз ударил головой.

Здоровенный серый зверь ужом вывернулся из мешанины лохматых шуб и в длинном прыжке рванул зубами яремную жилу на шее чубарого. Конь упал как подкошенный. Вилкас едва успел выскочить из седла. Попытался достать волка палицей, но зверь легко ушел от удара. Скалясь, развернулся…

Худой и высокий мужик с огненно-рыжей бородой ударил литвина по голове дубиной.

Раз! И еще раз!

Никита, крутанув течи в руках, ткнул назад, не глядя.

За спиной завизжали, как подрезанный кабанчик.

Вилкас, шатаясь, сделал пару шагов и рухнул ничком на обочину.

Седой, худющий волк перемахнул через сани, толкнув Улан-мэргена, и повис на плечах Гладилы. Добрян с размаху рубанул секирой между прижатых ушей…

Оскаленная баба прыгнула на Никиту, не вставая, как была, с колен. Парень встретил ее ударом ноги. А сам выкрутился змеей из слабеющего захвата. Дважды полоснул течами. И оба раза поперек горла.

Горячая кровь брызнула в лицо, смывая все: сомнения, нерешительность, жалость.

Перепрыгнув осевшего мужика, Никита бросился в бой.

Ветерок от суковатой дубины обдает щеку.

Укол снизу в пах.

Бородач в овчинной шубе кричит и корчится в снегу.

По пальцам!

В горло!

Прыжок!

«Журавль танцует на рассвете!»

Узкий клинок теча без задержки входит в глазницу.

«Орел расправляет крылья!»

Мужик справа роняет дубину и с изумленным лицом пытается зажать пробитый бок.

Тот, кто был слева, отделался разрезом поперек живота, но удар пятки бросил его под удары своих же дубин.

Кувырок!

«Лебедь тянет шею!»

Еще один из нападавших, почти ребенок, но ребенок грязный, рычащий подобно зверенышу, получил укол в живот.

Четверо зверолюдей попытались зажать Никиту в кольцо, но отпрянули от вихря отточенной стали, от безжалостных росчерков, полосующих лица, кадыки, пальцы…

Миг краткой передышки, и ученик Горазда пошел в атаку.

В горло!

За ухо!

В пах!

Последнего он достал в прыжке, вонзив острие за ключицу.

Переводя дыхание, Никита увидел, что конь брата Жоффрея бьется в снегу, между его молотящих воздух копыт мелькают серые волчьи шкуры. Крестоносец очертил мечом круг посреди орущей, размахивающей ослопами толпы. Нет, не толпы, а стаи. Они отшатнулись, тыча перед собой дубинами. А де Тиссэ, в два шага поравнявшись с ближайшим врагом, косым взмахом развалил его до пояса. Еще одному, на беду подвернувшемуся под удар, отсек руку, а потом бегом, наплевав на рыцарские понятия о чести и гордости, бросился к саням, где Добрян из последних сил отбивался от наседавших оборванцев, а Улан-мэрген пытался затянуть безжизненное тело Гладилы под защиту дощатого возка.

Долго не раздумывая, Никита побежал туда же.

На полдороге они едва не столкнулись.

– Вниз! – рявкнул Жоффрей.

Парень едва не распластался по земле, услышал посвист клинка над головой и сдавленный крик убитого врага. Судя по голосу, женщины. Но Никите было уже все равно. Враг есть враг, и неважно – в поневе он или в штанах.

– Спасибо! – Коротко кивнув брату Жоффрею, парень ткнул течами в мелькнувшую на грани видимости тень.

Попал.

Дальше они побежали вместе и достигли саней одновременно.

– Ну, что? – прохрипел Добрян, опираясь на топорище. Его ребра ходили ходуном, из уголка рта на бороду сбегала алая струйка. – Вместе и помирать легче?

– Живы будем, не помрем! – отозвался Никита. Хотя сам мало верил своим словам.

– Per signum crucis de inimicis nostris libera nos, Deus noster[103], – оскалился де Тиссэ. Шлема рыцарь надеть не успел. Только войлочный подшлемник. Из-под него, несмотря на мороз, стекали на лоб храмовника струйки пота.

– Волчка жалко… – прошептал Никита.

– Упокой, Господи, его душу! – перекрестился охранник.

Он исподлобья поглядывал на нападавших, которые медленно кружили у саней, постепенно сжимая кольцо. Ожесточенный отпор поубавил им пыла, вселил звериную опаску. Так неспешно дожидаются волки, когда ослабеет загнанный, изрезавший ноги о наст могучий красавец лось, чьи острые рога уже лишили жизни нескольких серых разбойников.

Никита переступил с ноги на ногу, поддел носком что-то блестящее. Это оказалась сломанная сабля Улан-мэргена. Парень поискал ордынца глазами.

– Под возом он, – пояснил Добрян. – Гладилу волк сильно порвал. Я велел басурманину перевязать… Хотя! – Смолянин сплюнул на снег тягучую розовую слюну. – Все едино пропадать!

Грязные, оборванные, потерявшие всякий человеческий вид, за исключением хождения на двух ногах, люди подбирались все ближе и ближе. Мужики и бабы. Старики и отроки. С дубинами и просто с голыми руками. Они горбились, припадая к земле на звериный манер. Выглядело это страшно и дико, но почему-то совсем не удивительно. Настолько обыденно среди трупов людей и коней, среди пятен крови и обрывков одежды, что Никита нисколько не изумился, увидев среди нападавших несколько волков – поджарых, высоконогих, смертельно опасных в одиночку, а уж в стае…

– Ишь, скалятся… – с ненавистью проговорил Добрян. – Откуда взялись такие на нашу голову?

– И правда, откуда? Что за люди? – Никита поежился, ощущая, как мороз забирается за шиворот, прихватывает промокшую рубаху.

– Да кто ж его знает?

– Дьявол отбирает разум у отринувших Господа! – убежденно воскликнул брат Жоффрей. – Сказано в Писании: «Но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами; и страусы поселятся, и косматые будут скакать там»[104].

– Да уж… – Смолянин поплевал на ладони. – Косматые не косматые… Зато никто не сможет сказать, что мы дешево продали свои жизни!

– Истинно так! – ответил крыжак. И встрепенулся: – К бою!

Оборванные селяне ринулись в атаку. Первыми, опережая хозяев (а может, не хозяев, а соратников?) стелились по снегу волки.

Де Тиссэ захохотал и запел во все горло:

– Benedictus qui venitin nomine Domini. Hosanna in excelsis…[105]

Голосище у него был под стать Вилкасу. Хотя франкский рыцарь не перевирал мотив так безбожно, как литвин.

– Agnus Dei, qui tollis peccata mundi,ona eis requiem. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona eis requiem sempiternam…[106]

Меч храмовника обрушился на хребет самого шустрого волка.

Никита присел под прыгнувшего зверя, располосовав ему живот.

Добрян ударил топором наискось, подрубая хищника сбоку, по ногам.

– Luxaetema luceateis, Domine, cum sanctis Tuis in aetemam, quia pius est. Requiem aetemam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis…[107]

Грязные, оборванные люди отшатнулись.

– Босеан!

Де Тиссэ, хохоча, закрутил меч над головой.

Никита вдруг почувствовал, как что-то коснулось голенища его сапога. От неожиданности он дернулся, глянул вниз. И встретился взглядом с Улан-мэргеном, выбирающимся из-под саней.

– Ты куда? – охнул парень. – Пропадешь!

– Лезь назад, дурень! – Добрян попытался ногой затолкать татарчонка обратно.

– Вот еще! – Улан ловко увернулся и вскочил на ноги, отряхивая снег со штанов.

– Убьют ведь! Прячься! – Смолянин неодобрительно покачал головой.

– Прятаться? Я – сын нойона! – Ордынец упрямо вздернул подбородок. Он поднял меч, который не так давно Никита видел в руках Гладилы.

– Ладно! – кивнул парень. – Дерись! Пусть это будет наш последний бой… Зато какой! За Русь Святую!

– За Русь! – крякнул Добрян.

– Non nobis Domine! – отозвался крестоносец.

– Урагш[108], баатуры! – срываясь на визг, выкрикнул татарин.

Враги, будто сговорившись, хотя Никита не услышал от них за все время схватки ни единого человеческого слова, обрушились со всех сторон. На крохотном пятачке у саней сразу стало тесно.

Взмывали дубины. Мелькали оскаленные пасти: волчьи и людские. Завоняло псиной и кровью. Врывался в уши многоголосый вой, и рычание заглушало хриплые выдохи оборонявшихся.

Никита еще ни разу не был в настоящем бою. В свалке, где нет места благородному искусству, которому обучал его Горазд, где главное – убить врага, и не важно, какой ценой ты достиг победы.

Парень колол, резал, рубил наотмашь по лицам, глазам и пальцам. Бил пятками, коленями, локтями.

«Кто бы вы ни были, проклятые, малой кровью вам меня не взять!»

Брат Жоффрей уже не пел. Берег дыхание. Дважды волчьи клыки доставали его и бессильные скользили по прочной кольчуге.

Добряну везло меньше. Прикрывая ордынца, он получил дубиной в плечо и теперь хрипел, тяжело переводя дух, а топор сжимал левой рукой.

Улан-мэрген дрался отчаянно, но неумело. Меч был слишком тяжел для него, привыкшего к сабле, и размахивал он им довольно бестолково. Один раз Никита едва увернулся от удара соратника.

«Лучше бы ты под санями сидел!»

Суковатый ослоп грянул в бортик саней. Взметнулись щепки.

Татарин вслепую ткнул мечом.

Широкоплечий мужик с проседью в бороде рявкнул, дернулся. Клинок, застрявший между ребер, потянулся за ним, увлекая Улана, мертвой хваткой сжимавшего рукоять.

«Как рыбу из воды…» – подумал Никита.

Рыже-подпалый волк проскочил мимо парня, не обращая внимания на острие теча, прочертившее кровавую полосу по мохнатой шкуре, и грудью ударил ордынца. Свалил мальчишку. Навис, обдавая лицо горячим, смрадным дыханием. Добрян упал на волка сверху, ударяя обухом по загривку. Они покатились по утоптанному снегу. Никита кинулся на помощь, но путь ему заступила растрепанная баба. Замахнулась корягой.

Клинком поперек горла!

Тень слева!

Никита припал на одно колено, полоснул течем наугад.

Промазал…

Добрян отбросил волка, попытался встать, но завалился на бок. Его бахтерец блестел от крови. Алые сгустки выделялись в седой бороде.

Улан-мэрген пятился по снегу, отталкиваясь каблуками.

Запах псины ударил в нос. Никита дважды ткнул кинжалами…

Свистнул меч Жоффрея.

Горячие капли на щеке.

– Га-ах!

Парень нырнул под дубину. Уткнувшись носом в грязную овчину, вонзил течи.

Отпрыгнул.

Споткнулся.

Упал на Добряна.

Откатился в сторону, ожидая удара. Сжался и замер.

Тишина…

Только хриплое дыхание. И сердце бьется натужно, гулом отдаваясь в висках.

Испуганно ржет конь.

А кто это жалобно скулит?

Улан?

А где враги?

Никита приподнялся на локте.

Осторожно огляделся.

Де Тиссэ стоял на одном колене, вонзив клинок в землю и двумя руками опираясь на эфес.

Ордынец вжался спиной в стенку воза и рыл пятками снег.

Слабо стонал смолянин. Под ним растекалась алая, исходящая паром лужа.

И больше никого.

Никого живого.

– Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc et in hora mortis nostrae. Amen,[109] – шептал рыцарь.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного, – перекрестился Никита. – Неужто отбились?

Улан-мэрген опасливо огляделся. И вдруг уткнулся лицом в колени. Скорчился и замер.

Лежа на холодном, утоптанном снегу, Никита думал: «Это и есть настоящее сражение? Эта мешанина из крови, клыков и стали? Столкновение звериной жестокости и человеческой ярости?»

Брат Жоффрей встал с колен, потирая поясницу. Посмотрел по сторонам:

– Дикая страна. Дикие нравы… Не понимаю, зачем брат Жак… – Он не договорил, перевернул носком сапога ближайшее тело: – Кровь Господня! Не понимаю…

«Что ж ты не понимаешь?» – хотел спросить Никита, но крестоносец в несколько шагов достиг обочины, где принялся ожесточенно тыкать клинком в снег.

Парень заставил себя подняться – тело ломило, словно он нес несколько верст непосильный груз, колени дрожали, а пальцы отказывались удерживать течи. Что же так расстроило крыжака?

Нетвердо ступая, Никита приблизился к лежащему лицом к небу трупу.

Увиденное заставило парня содрогнуться.

Лицо убитого не было человеческим, а несло отпечаток зверя. Тяжелые надбровные дуги, скошенный лоб, выступающие челюсти. Кожа казалась болезненной – ее покрывали темные пятна лишаев, ссадины, расчесы. Конечно, все это можно отнести на счет неопрятности, вшей, ползающих по давно не стиранной рубахе и драной шубе мехом наружу. А видимое уродство?

Эх, был бы здесь Горазд, немало повидавший на своем веку, путешествовавший через весь мир… Уж он разгадал бы эту загадку.

Брат Жоффрей тем временем отложил меч и, набрав полные горсти снега, тер щеки, лоб, нос.

– Я видел много странных болезней на Востоке, – пояснил он, заметив удивленный взгляд Никиты. – К примеру, проказу… Ты слыхал о такой?

Парень помотал головой.

– Это страшная болезнь, от которой не может излечить даже самый искусный врачеватель. Заболевший человек становится похож на зверя… – Голос крестоносца дрогнул. – Даже монархи становятся ее жертвой. О короле Балдуине ты, конечно, слыхал?

– Нет… – Никита пожал плечами. О короле с подобным именем он ничего не знал. – Я бы запомнил.

«Такое дурацкое прозвище, да не запомнить. Интересно, это настоящее имя или кличка?»

– Чему у вас учат молодежь? – неприятно скривился рыцарь. – Это благороднейший воин. К сожалению, неудачливый… Он сражался против сарацин за Гроб Господень в Святой земле и всегда прислушивался к мнению Великого магистра Ордена Храма Соломонова.

– А при чем тут болезнь?

– Да ни при чем, собственно, – брат Жоффрей еще раз обтер руки снегом. – Он страдал от проказы с детства. От нее же и умер…

Никита вновь перевел взгляд на мертвого человека. Потом на другого – им оказалась нестарая еще женщина. Меч или топор снес ей полчерепа, но на лицо не попало ни кровинки. Те же признаки. Может быть, чуть-чуть меньше заметные.

– Есть много страшных болезней, от которых нет исцеления человеческими средствами, – продолжал де Тиссэ. – Чума и оспа. Проказа и лихорадка. Только молитва, обращенная к Господу, дает надежду…

– А этот… Балдуин который… что, не молился? Или за него монахи не могли помолиться? – простодушно склонил голову к плечу Никита. Хотя все в его душе аж зудело, просилось послать подальше докучливого рыцаря и посмотреть наконец, как там убитые и раненые обозники? Вдруг кого-то удастся спасти?

– Иногда люди по молодости и неопытности произносят глупые и даже вредные слова, – назидательно произнес брат Жоффрей. – Короли – те же люди из плоти и крови. И Господь посылает им испытания так же, как и всем нам. Лотарь и Радульф, Филипп Смелый и Иоанн Безземельный – все они умерли от заразной хвори. Также могу привести пример Людовика Святого. И я не желаю подцепить заразу и умереть здесь, в варварской стране, вдалеке от милой Франции, зеленых виноградников Шампани…

Тамплиер почти кричал. Никита раньше не видел его таким. Ну, понятно, горячка боя отпустила, и сейчас сердце щемит от жалости из-за потерянных друзей, и скребут кошки непонимания: кто и за что набросился на них, зачем столько смертей, ради какой цели? Но зачем же так? Нужно собраться с силами и продолжать путь. Ведь Иван Данилович ждет от них не болтовни, а дела. И Москва ждет. Все люди ждут: Олекса Ратшич и Прохор-кожемяка. Купцы и дружинники. Мастеровые и крестьяне.

Парень подготовил было грозную отповедь рыцарю, хотел воззвать к его совести, но тут подбежал Улан-мэрген. Ордынец уже оправился от пережитого потрясения, да только до настоящего баатура все едино не дотягивал – разве бывают у отважного воина красные опухшие глаза и мокрые щеки?

– Никита! Никита!

– Что? – хватаясь за течи, встрепенулся ученик Горазда.

– Ты топот слышишь?

– А? Какой еще топот?

– Скачут на дороге! Много!

Никита прислушался.

А ведь и правда!

Глухой перестук копыт стремительно приближался. Просто удивительно, что он сам не расслышал. Это все крыжак виноват! Завел тут про болезни! Чем лясы точить, лучше бы…

И тут головной всадник появился из-за поворота.

Глава шестнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

Караковый конь с ноздрями, обметанными инеем, шел размашистой рысью. Клубы пара окутывали его длинную морду и взмывали вверх, обрамляя суровое лицо седока.

Одного взгляда оказалось достаточно Никите, чтобы понять: воин. Решительный, беспощадный, привыкший действовать быстро, а не рассуждать над каждым поступком. В последний век на Руси рождалось много таких бойцов, будто бы многострадальная земля вздумала восполнить потери своих сынов за черные годы татаро-монгольского нашествия. Таковы были Олекса Ратшич и Акинф Гаврилович, Любомир Жданович и многие прочие дружинники, виденные Никитой в Москве. Они вобрали в себя все лучшее, что было в западном рыцарстве, и щедро приправили мастерством и хитростью восточных кочевников.

Горазд как-то обмолвился, что сумей Русь собраться в единое целое под рукой кого-либо из князей, то станет она невиданной ранее силой, с которой не сумеют сравниться ни крестоносные тевтоны, ни ордынские нукуры, ни польские рыцари, ни удалые литвины. Быть может, мечтал учитель, и придет такая пора… Рано или поздно придет. Тогда придется всем окрестным владыкам: ханам и королям, герцогам и магистрам – считаться с русскими людьми. Хотелось бы, конечно, чтобы эти времена настали как можно раньше, да только пока еще приходилось наблюдать, как воюет брат с братом. Москва и Тверь, Ростов и Смоленск… Да мало ли междоусобиц было и еще предстоит? Пока не найдется князь-объединитель, князь-созидатель, князь – надежда всея Руси. Иногда Никите казалось, что Горазд видел в братьях Даниловичах свою мечту о сильной, державной и соборной Руси, а потому и отправил ученика своего в Москву.

Парень тряхнул головой и пристальнее пригляделся к воину, который, натянув повод, заставил коня сдержать шаг, заплясать боком, выгибая колесом гордую шею. Темно-русая борода обрамляла молодое лицо. Лоб и брови прятались под маской-наличьем. Горел огнем начищенный шлем, сверкала кольчуга, лишь на левом плече ее укрывал плащ цвета запекшейся крови. Червленый щит с чудным рисунком – раскинувшая крылья птица, не похожая ни на одну из известных Никите, – висел при седле. В правой руке всадник держал длинное копье, уперев его пятой оскепища в стремя.

Отстав от командира не больше чем на шаг, рысил еще один дружинник. Ростом пониже и в плечах поуже. Его юное безбородое лицо раскраснелось, разрумянилось на морозе, а синие глаза задорно сверкали по обе стороны от стальной стрелки переносья.

Следом за ними на дороге показались еще добрых два десятка всадников, едущих попарно. У этих и кони, и доспехи были беднее, хотя все равно справные – чувствовалось, что их князь не скупится на дружину, не выгадывает по мелочам.

Брат Жоффрей звякнул крестовиной меча по оковке ножен.

«Правильно, – подумал Никита, пряча течи за пояс. – Против этой силы мы – не бойцы. Тут надо миром решать».

Увидев следы побоища: окровавленные трупы, разломанные сани, мертвых лошадей, – командир отряда поступил, как и следовало: бросил короткое приказание через плечо. И тотчас же, показывая слаженность и сноровку, которые даются лишь с немалым опытом, дружина рассыпалась полукольцом. Кони перешли на сдержанный, упругий шаг, готовые как разразиться стремительным броском, так и замереть на месте, если будет необходимость. Воины наклонили копья, а несколько человек выхватили из сагайдаков короткие луки, удобные для стрельбы с седла.

– Кто такие? – хрипловатым голосом спросил предводитель, указывая острием копья в грудь тамплиеру. По всей видимости, он счел брата Жоффрея главным. Ну, понятно – не Никиту же, невысокого и щупловатого, или Улан-мэргена, жалкого и несчастного в измазанном кровью чопкуте.

– Мы – путешественники! – с достоинством ответил крыжак.

– Это кто же вас так путешествовать учил?

Всадник кивнул на разбросанные тела.

Де Тиссэ нахмурился, сверкнул глазами:

– Я хочу знать, с кем говорю.

– Да ну? – делано удивился командир разъезда. – Больше ничего? – Потом подумал мгновение, другое и сказал коротко и просто: – Я – воевода князя Смоленского, Александра Глебовича. Кличут меня Ильей Приснославичем, а прозвище мое – Лют. Может, слыхали?

– Не слыхали, – покачал головой крестоносец.

– Нездешние, что ли? – задорно воскликнул его спутник. Тот самый, безбородый.

– Да. Мы держим путь из Москвы, – проговорил брат Жоффрей, и Никите захотелось взвыть. Ну разве позабыл рыцарь, что говорил Добрян об отношениях московских князей со смоленскими? Скорее всего, не забыл, а просто не задумывается. Для выходца из франкской земли все они дикари и схизматики. Все на одно лицо. Зачем ему вдаваться в тонкости отношений между княжествами?

– Из Москвы, говоришь? – насупился Лют.

– Я и эти два молодых воина, – де Тиссэ указал на Никиту и Улана, – выполняем поручение Иоанна Данииловича, князя Московского.

– А что ж он вам поручил? – снова вмешался молодой, горячий соратник воеводы. – Может, людей убивать по смоленским дорогам? А может, еще чего?

«Что ж он его не одернет? Надо бы юнцу напомнить, кто в отряде командир… – подумал Никита. – А то что-то много воли взял, а воевода молчит…»

– Погоди, – мягко остановил Илья Приснославич шумного товарища. – Разберемся. – И снова в упор глянул на Жоффрея. – Значит, служите вы князьям московским, Юрию и Ивану, так ведь?

– Я служу лишь Ордену бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона! – гордо отвечал крыжак. – Подчиняюсь Великому магистру и комтурам.

– Чудно рассказываешь… – протянул всадник. – Какие такие рыцари? Тевтонов знаю. Меченосцев ливонских знаю. Еще дед мой с ними бился. Никакого Соломона не знаю.

Никита украдкой глянул на брата Жоффрея. Тот побагровел, выпучил глаза, разве что только пена изо рта не пошла от ярости. Да уж, гордыни рыцарям-крыжакам не занимать… Но, когда храмовник заговорил, его голос звучал ровно, почти безразлично, с присущей по обыкновению легкой надменностью:

– Орден бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона прославлен во многих землях, нехристи и безбожники по всему миру в ужасе просыпаются по ночам, когда им приснится ненароком клич «Босеан». Даже князья русов знают и с радостью принимают у себя посланцев Ордена. Проводи нас к своему хозяину – я буду держать речь пред ним.

Теперь настал черед воеводы Ильи вспыхнуть от оскорбления, стиснуть зубы. На миг взбугрились желваки на его щеках.

– Я – не холоп, – произнес он, четко выговаривая слова. – Я служу князю Александру Глебовичу, но не как раб, а как сподвижник. – И вдруг рыкнул, аж кони присели: – Оружие на снег! Ты! Ты! И ты!

– Я – рыцарь… – начал было де Тиссэ.

– Это я слышал! – прервал его Илья. – Оружие на снег, я сказал! Быстро!

Лучники потянули тетиву. Остальные подобрали поводья, изготовились к удару.

Улан-мэрген что-то забурчал, но Никита ткнул его локтем в бок. Не выдумывай, мол, сопротивляться бесполезно. Ордынец шмыгнул носом и бросил на снег нож. Поднял руки, показывая смолянам пустые ладони.

Илья Приснославич кивнул:

– Ты!

Никита медленно вытащил течи из-за пояса. Нагнувшись, осторожно положил. Жаль будет, если повредятся, – как-никак память об учителе. Отступил от оружия на два шага.

– Ты!

– Я – посланник Великого магистра Ордена Храма в Москве, – зарычал крестоносец.

– А мне что с того?

– Позор для рыцаря сдать оружие!

– А пол-локтя стали в живот получить не позор? – едко осведомился воевода. – Ответь мне, крыжак, – переваришь или как? Изжоги не боишься?

Брат Жоффрей повел плечами, словно прикидывая – не устроить ли драку? – а потом отстегнул ножны с мечом, подержал оружие на ладонях, выдвинул клинок на ладонь…

Илья подался вперед. Чуть-чуть, но Никита понял, что с ударом он не замешкается. И жалости не поддастся.

Храмовник со щелчком вернул меч в ножны, осторожно, словно грудного ребенка, положил у ног.

– Вот и хорошо, – заметил воевода, слегка улыбнувшись. А может, просто щекой дернул? – Теперь говорите: как тут оказались?

Де Тиссэ скрестил руки на груди и смотрел в сторону. Молча. Он словно не услышал вопроса.

– Брат Жоффрей возвращается на родину, во франкскую землю, – не моргнув глазом, соврал Никита. – Мы сопровождаем его по слову князя Ивана Даниловича и боярина Олексы Ратшича.

– И что? – Воевода прищурился, показывая, что слушает очень внимательно. В то же время он дал знак одному из своих людей, который спешился и пошел осматривать побоище.

– Путешествовать малым отрядом опасно, а потому мы решили пристать к обозу купеческому. Они все ваши, смоляне… Были.

– Складно. А кто охраной командовал?

– Добрян.

– Добрян? – Илья нахмурился. Повысил голос: – Твердила!

Пробирающийся среди трупов невысокий, крепкий, как желудь, дружинник встрепенулся, повернул голову на оклик. Никите бросилась в глаза седая прядь в медно-рыжей бороде.

– А?

– Посмотри!

– Да чего смотреть? И так видно. Добряна люди.

– Да вот он сам лежит, – подсказал Никита.

Твердила бочком подошел к саням, вокруг которых совсем недавно кипела последняя отчаянная схватка, наклонился над убитым:

– Ага! Точно – он!

– Убит? – нахмурился Илья.

– Мертвее не бывает, Приснославич! Это я тебе говорю…

– Ты болтай меньше!

– Да я что? Я ничего… Раны непонятные…

– Что значит, непонятные?

– Вроде как кусаные… Будто волк горло перервал.

– Какой еще волк? – Лицо воеводы в первый раз отразило растерянность. Он бросил повод на шею коня, спрыгнул. Хлопнул каракового по шее – умный скакун отошел в сторону, но не слишком далеко, и остановился, перебирая по снегу копытами и фыркая.

«Запах крови чует, – подумал Никита. – А потому настороже».

Илья Приснославич присел у тела Добряна на корточки. Зачем-то потрогал залитый кровью бахтерец, легонько коснулся бороды охранника.

– И правда, будто волк…

Он вскочил на ноги. Быстрым взглядом окинул стоявших перед ним крыжака, ордынца и Никиту. Будто хотел убедиться воочию, что они в бою пользовались оружием, а не клыками.

В два шага он поравнялся с Никитой. Вперился в глаза. Тяжело, пристально, словно выворачивая наизнанку душу.

– Что здесь было? – раздельно проговорил он. – Кто вы такие? Кто напал на обоз? Где…

– Приснославич! – окликнул воеводу Твердила.

– Чего тебе? – Смолянин развернулся на каблуках, держа ладонь на рукояти меча.

– Подь сюда, что покажу!

– Мне что, делать больше нечего? – В голосе воеводы прорезался нешуточный гнев.

– Ты ж меня знаешь! По пустяку не посмею…

– Ну гляди у меня!

Скорым шагом, отмахивая правой рукой, Илья приблизился к дружиннику. Тот поманил: нагнись, мол, не для всякого уха разговор. Зашептал, привстав на цыпочки, тыкаясь бородой в щеку воеводы.

– Где?! – медведем взревел Илья.

– Так вот же, Приснославич! Вот туточки… – Твердила указал пальцем под сани. – Его сапоги. Больше некому…

– Тащи! Быстро! – гаркнул предводитель. На Никиту со спутниками он больше не обращал внимания, словно и не было их.

Дружинник наклонился, потянул.

Неужто Гладила?

Как только тело купца показалось из-под возка, парнишка, сопровождавший Илью, спрыгнул с коня, только пятки мелькнули. Он поравнялся с воеводой и схватил его за рукав, подрыгивая ногой от нетерпения:

– Гладила?

Приснославич не ответил. Зато Твердила сокрушенно закивал.

– Он, он родимый… Тоже загрызли, сволочи.

– Ты не болтай, ищи…

– Да ищу я…

Дружинник залез ладонью за пазуху купца. Пошарил. Скорчил недоумевающую рожу.

– Что-то я не пойму…

– Ищи, ищи! После понимать будем.

– Ага!

Твердила прощупал рукава. Безуспешно.

– В сапогах, – подсказал мальчишка.

– Ага!

Рыжий поплевал на ладони. Взялся за один сапог…

Давно застывший на морозе труп не поддавался. Твердила уперся посильнее.

– Я думаю… – шепнул Улан-мэрген. – Я думаю, это подсыл смоленский.

– Разве подсылы такие бывают? – сквозь зубы ответил Никита.

– А ты знаешь, какие они бывают?

– Не знаю…

Твердила, отчаявшись победить упрямые сапоги, вытащил нож и распорол попеременно левое, а потом и правое голенище. Прощупал их вершок за вершком. Плюнул на снег.

– Может, в санях? – с надеждой проговорил паренек.

Воевода устало вздохнул:

– С чего бы это? Да никогда Гладила… – Он осекся на полуслове. Махнул рукой. Повернулся к троим, которые стояли плечом к плечу – не то спасенные, не то пленники. – Кто на вас нападал?

Де Тиссэ отвернулся, не желая отвечать.

«Ну, что ж… Значит, мне придется отдуваться», – устало подумал Никита.

– Я не знаю, кто это был, – ответил он. – Лесовики. Дикие совсем. Да притом больные, похоже. Сам погляди, Илья Приснославич.

– Лесовики? – задумчиво произнес воевода. – Тут каждый второй смерд лесовик. С голодухи скоро кору с деревьев жрать начнут. Урожая не было прошлым летом. Кто знает теперь, доживут ли до весны. А тут еще…

– Может, они и голодные. Я не знаю, – вздохнул парень. – Нападали скопом – мужики и бабы разом. Не ограбить они хотели – убивать.

– С чего ты решил?

– Если бы они обоз хотели захватить, если бы товары их интересовали, лошадей бы не гробили. А ты погляди, Илья Приснославич, есть хоть один конь живой?

– Да я и так вижу.

– Они будто мстили за что-то…

– Мстили? Думаешь, есть за что? – быстро спросил воевода.

– Откуда мне знать?

Никита почувствовал подвох, но не мог понять, в чем именно он заключается.

– А если подумать немножко?

– О чем подумать?

– Что ты дурачка корчишь? – Илья приблизил лицо почти вплотную к Никите. Нос к носу. Парень ощутил запах кислой капусты.

«С собой он, что ли, в поход возит?»

– Что ты с ним болтаешь попусту?! – Мальчишка-смолянин возник рядом. Его щеки пылали, а голос прерывался от злости. – Тряхнуть его как следует!

Никита сперва удивился, что какой-то желторотик смеет указывать воеводе, а тот молча терпит. Потом прикинул, как быть, если смоляне все-таки решат полезть в драку. Шаг в сторону, чтобы Илья оказался между ним и лучниками. Ударить ногой по лодыжке, рвануть за рукав, бросая паренька на предводителя, подхватить течи, а там как кривая вывезет…

– Погоди, Василиса! – отмахнулся Приснославич. И только тогда парень понял, что безусый воин на самом деле женщина. Точнее, девушка, немногим старше его самого. Родственница воеводы? Невеста? Не очень-то правильно поступает Илья, таская женщину по здешним лесам, слишком уж тут опасно.

– Да что годить-то?

– Погоди, прошу тебя! Хочешь, чтоб я пожалел, что на уговоры поддался? – Командир смоленской дружины скрипнул зубами. – А ты, – он снова вперился глазами в Никиту, – отвечай, когда спрашивают, не юли.

– Что отвечать?

«Нет, пожалуй, придется и воеводу с ног сбивать. Хотя… Уйти ведь не дадут. Ишь, окружили…»

– Я видел следы всадников в деревне…

– В какой деревне? – слишком быстро переспросил парень и тут же понял, что тем самым выдал себя.

– А в той, что спалили и людей в колодец побросали, – жестко проговорил Илья. – Или вы там не были?

– Были, – поняв, что отпираться нет смысла, кивнул Никита.

– И что?

– Да ничего! Видели и дома обгорелые, и людей убитых, а кто это сотворил, мы не знаем.

– А кто знает? – вмешалась Василиса.

– Господь Бог знает! И тот, кто еще раньше нас там побывал! – Никита не сдержался, возвысил голос, едва не крикнул.

– Тише, не ори! – Приснославич поднял руку, словно намереваясь сграбастать парня за грудки. Но вовремя передумал. – Откуда мне знать, что вы к убийству непричастны? Был ты там?

– Был. Только трупы уже холодные были, а бревна горелые снегом замело. Опоздали мы дней на пять. Да и вы тоже!

– А кто докажет, что это не вы?

– Кто докажет? Добрян с нами был…

– Добрян загрызенный лежит! И Гладила тоже… Кто твои слова подтвердит?

– Они! – Никита показал на де Тиссэ и Улана, стоявших молча.

– А почему я им верить должен?

– А почему не должен? – теряя терпение, выкрикнул парень.

– Не ори! – рыкнул Илья. Тише добавил: – Вот что, малый. Я тебя не знаю. Друзей твоих тоже. Может, вы посланники московского князя… А может, и нет. А если и посланники, то откель мне знать, зачем вас Юрий послал?

– Иван… – не задумываясь, поправил Никита.

– Да невелика разница! – встряла Василиса.

Воевода поморщился, но смолчал, не нашел что возразить.

– Юрий, Иван… Что в лоб, что по лбу! Нет у меня им веры. Нет и вам веры. Многое мне тут непонятно. Откуда у людей раны кусаные?

– С ними вместе волки нападали! – звонко воскликнул Улан-мэрген.

– Тебя не спрашивают, морда татарская.

– Он правду говорит, – вступился за друга Никита. – Люди нападали вместе с волками. Или волки вместе с людьми…

– И кто тебе поверит?

– Я сам пару подрезал, не меньше!

– И где они? – Воевода обвел рукой поле побоища. – Где?

Парень осмотрелся. И в самом-то деле – где волчьи трупы?

Нет, не может быть. Никита зажмурился и потряс головой. Открыл глаза. Все по-прежнему. Окровавленные человеческие тела в грязных шубах, драных портах и засаленных рубахах.

– Что зыркаешь? – привлек его внимание Илья. – Мне своим глазам верить или твоим словам? Что скажешь?

Никита промолчал, пожав плечами.

– Нечем крыть, да? Если бы Добрян или Гладила живыми были бы да подтвердили…

Парень слушал краем уха. Что-то не так… Эта мысль засела у него в голове и свербела, как комариный укус. Но что именно не так, он никак не мог сообразить.

– Кто знает, на чьей стороне вы тут дрались? Рыцарь-чужестранец, да еще из крыжаков. Ордынец, от которых земля Русская полвека стонет…

– Литвина еще забыл, воевода! – Никита сдерживал себя из последних сил. Столько злых и несправедливых слов он не выслушивал ни разу в жизни. – Был с нами литвин один. Он мне жизнь спас, а сам сгинул. Вон там лежит! Пойди посмотри, воевода! Ты ж литвинов тоже не любишь, правда? Как и татар, франков, москвичей… Кого ты любишь, Илья Приснославич, кроме себя и своего князя? Всех людей делишь на своих и остальных, которые никем, кроме врагов быть не могут! Вот ты Добряна поминаешь к месту и не к месту, а Добрян, между прочим, вот его спас в бою! И не раздумывал – ордынец, мол, вражье семя! И дрались плечом к плечу: русские, франк, литвин, татарин…

– Довольно! – оборвал его воевода. – Хватит! Ничего не знаю и знать не хочу! В Смоленск с моим отрядом пойдете! Пока добром предлагаю. Не захотите, на веревке приведу, как коров или коней заводных. Ну, что?

Смолянин глядел с прищуром, испытующе. Его люди приблизились, окружив троих обезоруженных плотным кольцом.

Окинув взглядом копейные жала и наконечники стрел, следящие за каждым его движением, Никита вздохнул. Может быть, он и сумеет прорваться, уйти в лес, а вот Улан-мэрген с крыжаком вряд ли.

Брат Жоффрей, видимо, подумал о том же.

– Мы принимаем ваше приглашение, воевода, – торжественно проговорил он, не дав Никите открыть рта. – Найдутся ли у вас свободные кони под седло?

– Кони? – ощерился Илья. – А вот дудки. Пешком пойдете. Твердила!

– Я тут, Приснославич.

– Подбери их оружие. Да побыстрее!

Больше не говоря ни слова, не слушая возмущенного бурчания крестоносца, он развернулся и вспрыгнул в седло. Выкрикнул для своих уже:

– До Смоленска доберемся, холопов на санях пришлем за убитыми. И товар бросать негоже, надо привезти и родичам купцов отдать.

Уже шагая по дороге, Никита понял, что же из увиденного не давало ему покоя…

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

Ночную тьму разрывало пламя двух костров.

Невысокие, кривоногие воины в лисьих малахаях и войлочных подшлемниках, в куяках и чаргахах[110] по очереди проходили между огнями под бормотание седого, но еще крепкого шамана.

Вообще-то обряд очищения следовало проделать еще дня три назад, после того как отряд нукуров столкнулся с неведомым злом в забытой людьми и Великим Небом лесной деревушке. Но Кара-Кончар спешил – тверичи уходили, не останавливаясь, и, если оторвутся чересчур уж, то попробуй догони. Тем паче нельзя о смолянах забывать – если вдруг сядут на хвост, то отвлекут от главной цели.

И только отъехав подальше, ордынцы остановились на долгий привал, давая роздых усталым коням, а хитрый, как матерый лис, шаман Джерби развел священный огонь.

Нукуры молились кто Великому Небу, кто Аллаху, стараясь отвести прилипшее зло и неудачу, которой только дай слабину – прицепится, как репей к собачьей шерсти.

Кара-Кончар приказал устроить достойное погребение погибшему Алтану. Бедняга был хорошим воином, отважным и умелым, но невезучим. Может, и не стоило брать его в поход? Ну, теперь что толку рассуждать?

Татарский вождь сидел у костра и с содроганием вспоминал, как распахнулась дверь избы и из нее вывалился нукур, зажимая горло, а между его пальцами тугими струйками била алая кровь. Он еще подумал тогда: «За что? Ведь мы хотели честь по чести попросить харчей, никто не собирался грабить…» Как, увидев свежую кровь, напуганные смерды в один миг преобразились и с голыми руками бросились на его воинов, которые, не ожидая подвоха, разбрелись по деревне кто куда. Пришлось браться за оружие и убивать. Рубить и колоть рычащих, словно дикие звери, селян. Бить из луков… Хорошо еще, что заранее озаботились взять с собой не ордынские стрелы, а русские. Теперь, если кто-то наткнется на уничтоженную весь… дружинники смоленского князя, к примеру, или просто случайно проезжающие мимо купцы… то татар не заподозрят. И снег третьего дня шел – следы замело надежно.

Федот вздохнул. От боя он отродясь не бегал, но нет сейчас времени на стычки со смоленскиим порубежниками или княжьей дружиной. Тверичи уходят все дальше и дальше на закат…

Скрипнул снег под мягкой подошвой. Кара-Кончар повернул голову.

Верный Бургут стоял в трех шагах, согнув спину и упираясь кулаками в колени.

– Чего тебе?

– Я выполнил твое приказание, Кара-Кончар. Всех проверил. У Хори кусаная рана. Выше колена. Проклятые урусские псы! Штанину прокусили…

Федот помолчал. Вздохнул. Стоит ли звать шамана? Что нового может сказать Джерби? Они и так уже все обсудили еще на предыдущей ночевке. Перебитые ими урусы несомненно были одержимы злыми духами, вселяющими в людей ярость и жажду крови. И не такую, как у обычного воина, впадающего иногда в боевой раж, когда вокруг свистят стрелы и звенят сабли. Там все понятно и объяснимо. Здесь же люди на глазах зверели, пренебрегая опасностью, кидались грудью на клинки, лишь бы дотянуться зубами до горла врагов. Хитрая хворь. Кто знает, есть ли снадобье, спасающее от нее? Поможет ли молитва? Хватит ли сил у священного огня изгнать злых духов?

Джерби рассказал, что слышал еще от своего деда историю, как в одном стойбище заболел пастух.

Днем он был самым обычным человеком, а ночью его обуревало страстное желание напиться крови. Вначале одержимый нападал на овец, загрыз нескольких жеребят, и сторожевые псы – здоровенные, кудлатые, не боящиеся один на один волка, – поджимали хвосты и прятались, почуяв его приближение. Потом он принялся нападать на людей. Загрыз женщину, украл младенца прямо из люльки, покусал соседа, вышедшего ночью из юрты по малой нужде.

Сосед отбился и рассказал остальным жителям стойбища, кто повинен в ночном разбое. Убийцу опознали по отрубленной руке. Его сожгли, да вот беда – через две луны стал выходить на охоту укушенный сосед.

Вскоре все люди, жившие в том стойбище, или умерли от клыков, или озверели сами.

Печальные и удручающие сердце новости докатились до нойона, управлявшего тамошним улусом. Он был мудрым человеком, собрал самых отважных и решительных нукуров, окружил стойбище и перебил всех до последнего человека… Или не человека? Неважно. Тем более что нойон, рассудив здраво, уничтожил весь скот и всех коней. А потом сложил людские трупы вперемешку с тушами скотины в большую кучу, обложил хворостом и…

– Бургут!

– Я жду приказаний, Кара-Кончар!

– Позови Хори, да поживее.

Нукур поклонился и убежал, смешно переваливаясь с ноги на ногу. Федот, хоть и жил в Орде почти пять лет, никак не мог привыкнуть к походке кочевников.

В стороне весело перекликались татары. Хохотали, подшучивая по обыкновению над одноглазым и плешивым Уйгуром, который молча сносил обиды, несмотря на медвежью силищу – баатур легко гнул в ладони подкову.

«Когда-нибудь он сломает насмешнику шею, и все прекратится», – подумал Кара-Кончар. Вытащил из ножен прямой узкий меч. Отблеск пламени окрасил багровым тщательно отполированную сталь.

– Я привел Хори, – окликнул предводителя Бургут.

– Да? Хорошо. Подойди ко мне, Хори-нукур.

– Я жду твоих приказаний, Кара-Кончар, – приблизившись, несмело проговорил воин.

– Скажи, Хори, ты молишься Великому Небу?

– Нет, Кара-Кончар. Я верую в Аллаха и чту заветы его пророка Мухаммеда.

– Это хорошо, – кивнул Федот. – Аллах милостив…

Клинок цзяня прянул вперед подобно гадюке и ударил, как молния.

Всего один укол. Прямо в сердце.

Хори упал, как сноп, не издав ни звука.

Бургут, не дожидаясь особых распоряжений, перерезал нукуру горло, хотя особой нужды в этом не было. Все знали – Кара-Кончар, если желает кому-то смерти, бьет наверняка.

– Унеси и сожги, – устало проговорил Федот.

Когда помощник уволок не успевшее закоченеть тело, предводитель ордынцев поправил рукав черного чопкута, прикрывая перевязанное тряпицей запястье. Кто мог подумать, что девчонка с куклой так неожиданно прыгнет на него и вцепится, как шавка? Отметины от зубов уже начали подживать и ничуть не мешали держать оружие.

Глава семнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

Вилкас очнулся неожиданно. Будто проснулся.

Масляно-желтый серп луны поливал светом заснеженный лес и истоптанные обочины санного пути.

Снег набился за пазуху и за шиворот. Голова раскалывалась от боли.

Литвин попытался пошевелиться. Замерзшие руки и ноги слушались плохо. Но, приложив усилие, парень поднялся на четвереньки. Осмотрелся. В глазах двоилось, но он сумел различить на белом снегу темные тела убитых людей и коней.

Неужели уцелел только он один?

Опираясь на палицу, которая не потерялась благодаря охватившему запястье темляку, Вилкас поднялся на ноги. Постоял, пошатываясь, а потом медленно побрел, проваливаясь по колено, к саням.

Он долго блуждал, разглядывая трупы. С трудом сдерживался, чтобы не плюнуть на разбойников или не пнуть их. Вспоминал поименно всех погибших купцов и охранников. Немало подивился, увидев, что с Гладилы стянули сапоги, но не забрали их, а, распоров голенища, бросили тут же…

А где тела Улана, Никиты и брата Жоффрея?

Как ни искал литвин, найти их он не сумел. Зато обнаружил, что снег взрыт конскими копытами. Сколько было всадников, трудно сказать точно, но не меньше десятка. Все кони подкованы по-зимнему.

Значит, рассудил Вилкас, неожиданно пришла подмога. Скорее всего, дружина Александра Глебовича, Смоленского князя. Наверное, они перебили остатки нападавшей толпы и увезли с собой уцелевших обозников. Хотя… Если подумать здраво, никто из спутников литвина не уцелел, кроме упомянутой тройки. А почему бросили остальных? Ах, да… Лошади, запряженные в сани, валяются мертвыми, боевого коня ни один здравомыслящий дружинник головой в хомут не сунет. Мертвые подождут, когда за ними приедут из Смоленска. На морозе не завоняются. Разве что звери пообгрызать могут. Так на это дружинникам как раз наплевать. Если за каждого смерда переживать, никакой «переживалки» не хватит.

Все правильно…

Парень потер затылок, продолжавший «гудеть» после удара дубины. Скривился от боли – ладонь наткнулась на здоровенную шишку. Волосы слиплись от крови и схватились корочкой. Очень сильно болел правый глаз. Чуть ли наружу не вылезал. И вроде бы он хуже видит?

Вилкас попеременно закрыл то один, то второй глаз. Да. Если смотреть правым, то видно не одну, а три и даже иногда четыре луны. Причем мутные они какие-то… Зато левый, слава Богу, в полном порядке.

Слегка утешившись, парень пошел искать свою шапку. Если уж выбираться к жилью, то надо позаботиться о теплой одежде. Хорошо бы еще снять шубу поцелее и почище с кого-нибудь из нападавших смердов. Под ноги ему попалось седло. Притороченный к нему меч показался знакомым. Вилкас, борясь с дурнотой и головокружением, наклонился. Так и есть – меч Никиты.

Перед глазами встала картинка: худощавый верткий парнишка летит навзничь в снег, а сапог намертво застрял в стремени, со щелчком лопается старая подпруга… Косматый, как лесной хозяин, мужик занес дубину над головой. Татарчонок, не целясь, всадил в горло разбойника стрелу, но тот продолжал махать ослопом, не чуя раны. Вторую! Третью! Как комариный укус. Даже палица литвина размозжила мужицкий череп не с первого удара.

Вилкас негнущимися пальцами попытался распутать ремешок, не справился и дернул изо всех сил.

Наконец-то получилось!

Ремешок лопнул, и ножны с мечом оказались в руках Вилкаса.

«Если жив Никита, обязательно отдам. Если сгинул, сохраню на память о друге…»

Тут литвину стало грустно и до слез обидно. Сам себе не давая отчета, он крепко привязался за время пути и к молчаливому русичу, и к наивному ордынцу. Казалось, что вот наконец-то нашлись те самые друзья, которых ему так не хватало с детства. А теперь злая судьба руками лесных дикарей отняла слабую надежду. Кто теперь назовет его Волчком, расскажет очередную притчу об удивительных монахах из далекой, едва ли не сказочной земли Чинь, покажет новую ухватку боя без оружия?

Ну уж нет! Он найдет друзей, чего бы это ни стоило. Вот кукла, которую Никита подобрал в деревне и хранил при себе. Вилкас отряхнул тряпичную игрушку от снега и сунул за пазуху.

«И ее отдам, пускай порадуется!»

Около саней Гладилы литвин подобрал лук Улан-мэргена. Плевать, что тетива лопнула, каждый уважающий себя ордынский лучник имеет несколько запасных, которые бережет как зеницу ока, прячет подальше от сырости и солнца. А сам лук сейчас можно использовать как костыль.

Побродив вокруг, Вилкас нашел свой мешок с канклесом, который чудом уцелел. Перекинул лямку через плечо.

Осталась лишь шуба…

Подходящую одежду он стащил с того самого мужика, который, получив три стрелы от татарина, продолжал драться. Добротная медвежья доха[111]. Просто на удивление – прочие кутались в сущее дранье. И подумаешь, что длинный бурый мех кое-где слипся от крови, – лишь бы грела.

Кое-как оттерев колючим снегом запекшуюся кровь, Вилкас сунул руки в рукава и пошел.

Шаг за шагом, пошатываясь и время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть немножко. Мысли об отдыхе и костре он гнал от себя. Крепкий, выдержит. А судьба друзей важнее. Наверняка их увезли в Смоленск. Значит, нужно постараться добраться туда как можно быстрее. Узнать, что да как…

Хорошо, что есть дорога. Можно идти и идти – не собьешься с пути.

И Вилкас шагал.

Под нос он мурлыкал любимую песенку:

Grazus musu lineliai,

Dar grazesni sveteliai,

Dai liulia, dai liulia,

Dar grazesni sveteliai.

Mes paklosim linelius,

Ir isminsim siaudelius,

Dai liulia, dai liulia,

Ir isminsim siaudelius.

Иногда литвину казалось, что все, происходящее с ним, уже было. Будто он уже шел по зимней дороге, шатаясь от слабости, жадно глотая морозный воздух. Правда, одетый в другую одежду, с другим оружием. И звали его вроде бы по-другому. Но цель была та же – спасти друзей, не дать им умереть злой смертью. Может, конечно, русичу с ордынцем ничего и не грозит, но сердце все равно щемило предчувствием недоброго.

Первую серую, стремительную тень, мелькнувшую на обочине, он заметил краем глаза, но и не подумал озаботиться. Мало ли что почудится, когда по голове ослопом приложили от всей души? Тем паче, правый глаз по-прежнему видел не очень хорошо – застывшие вдоль дороги елки плыли и двоились.

Но, когда санную колею шутя перемахнул матерый волчара, литвин остановился, пробормотав под нос:

– Prakeikimas[112]…

Он живо вспомнил, как волки нападали на обоз. Если бы они не перерезали всех коней, быстро и надежно, еще неизвестно, как бы обернулся бой.

Парень проверил, на месте ли оружие. Меч, палица, охотничий нож с широким лезвием. Все в порядке. От двух-трех зверей отбиться можно. Он упрямо зашагал дальше, стараясь держаться посреди дороги, подальше от обступившей ее чащи. А серые тени безмолвно сопровождали его.

Волки то появлялись, то исчезали. Неслышно, не потревожив заснеженные еловые ветви, выглядывали между деревьев и снова скрывались. Словно играли в «кошки-мышки». Поджарые, широкогрудые хищники. Весом не уступающие взрослому человеку, а в холке почти достающие ему до пупка. Светло-серые, почти белые, и темные с подпалом. Рыжеватые и бурые с проседью. Сильные, хитрые, мудрые лесной, предвечной мудростью. Наблюдай он стаю в другом месте и в другое время, Вилкас не удержался бы от возгласа восхищения. Все-таки волки, по старинному поверью его народа, были ему не чужие[113]. Но сейчас между лопаток парня пополз холодок нехорошего предчувствия.

«И зачем я вам нужен? Позади куча трупов. И конские, и человеческие – ешь, не хочу. Так нет же, бегают, бегают…»

Он принялся считать волков. Насчитал дюжину. Сбился.

А звери все смелели и смелели. Пробегали рядом, всего в паре саженей. Искоса поглядывали на человека, и тогда их зеленые глаза вспыхивали с особенной, прямо-таки колдовской силой.

«Вот же зловредные твари!»

Пока что звери не проявляли открытой вражды. Но Вилкас знал точно – это до поры до времени. Достаточно будет любопытному переярку подбежать к человеку, толкнуть его, как в игру втянется вся стая. И тогда спасти жертву может разве что чудо. В чудеса литвин не верил, а верил в силу, стойкость и ловкость. Сейчас, как ни крути, все преимущества на стороне хищников. А уравнять силы поможет лишь защищенная спина. Хорошо бы прикрытая другом, но на худой конец сгодится и дерево…

Здоровенный рыжеватый с сединой волчара выскочил перед самым носом парня, присел на задние лапы. Взрывая снег, прыгнул.

Вилкас выставил перед собой кибить лука. И вдруг понял, что серый разбойник не собирался атаковать его. Просто попугал. Видимо, пошутил по-своему, по-волчьи. Хищник пролетел рядом, так близко, что щеку обдало ветерком, а в нос ударил запах псины. Двумя легкими прыжками вернулся на дорогу и замер, вывалив язык.

– Suniskas zarnokai[114]!!! – не помня себя от ярости закричал человек. – Sunsnukis! Suo sasuotas! Maisas kailinis[115]…

Зверь смотрел на него, приоткрыв пасть. Казалось, что он улыбается. Острые уши стояли торчком, пар клубился вокруг, обволакивая лобастую голову подобно облаку. Влажно поблескивали вершковые клыки.

– Ух, я тебя! – Литвин замахнулся луком и добавил с десяток словечек, которые почерпнул у купцов на московском торгу.

Волк выдержал его ругань спокойно. И уши в трубочку не свернулись.

Стоял, глубоко дышал. Капелька поблескивала на кончике его языка.

Позади него, неспешно ступая, появились еще четыре тени. Приблизились, уселись, вперились в человека светящимися глазами.

«Да что же это такое делается? Или я с ума схожу?»

Вилкас, пятясь задом, сошел на обочину. Он пытался и оглядываться через плечо, опасаясь, что падение может послужить толчком для нападения, и старался не выпускать из виду стаю.

Рыжеватый – видимо, вожак – продвигался следом, не сокращая расстояние до человека, но и не давая ему отдалиться. Остальные хищники сидели на дороге.

А вот и подходящая ель. Острые иголочки кольнули литвину шею. Он поежился, но все равно продолжал отступать, чтобы «зарыться» в елку как можно глубже. Тогда спина и бока его будут защищены от нападения.

Обезопасив себя таким образом, Вилкас потянул из-за пояса палицу. Вернее, сперва он хотел воспользоваться для обороны мечом, но подумал, что привычное оружие все-таки надежнее.

Заметив его движение, рыжий волк коротко взрыкнул. Улыбка на его морде мгновенно сменилась настороженным оскалом, заставляя снова и снова задуматься – уж не обладает ли этот зверь разумом, близким к человеческому? Остальные звери, словно подчиняясь приказу, вскочили, прижали уши, оскалились.

– Ах вы, чертово семя! – гаркнул литвин. – Прочь пошли, окаянные!!!

Прикрыв спину, он почувствовал себя уверенней. Бросил татарский лук и погрозил хищникам кулаком.

Рыжеватый, припадая к земле, показал зубы.

– Прочь пошел, зверюга!

Вожак прыгнул. Легко увернулся в воздухе от палицы, клацнул клыками перед самым носом человека.

Вилкас ударил с левой. По морде, снизу.

Костяшки отозвались болью, словно кулак попал по замерзшему бревну. Но и волку мало не показалось. Он упал на бок. Перевернулся. Тут же вскочил и ошарашенно затряс головой.

– Поделом тебе! Ишь, баловник!

Услышав этот негромкий, уверенный и чуть насмешливый голос, парень дернулся. Ему нестерпимо захотелось помотать головой, подобно волку. Человек, заговоривший с волками, не таился, стоял в лунном сиянии, которое позволяло разглядеть его сухопарую, плечистую фигуру, одетую в подобие епанчи[116], только с куколем[117], скрывающим лицо. Когда он успел подойти? Впрочем, не мудрено, что литвин, чье внимание всецело привлекала волчья стая, мог не заметить появления незнакомца.

– А ну-ка, отошли! – продолжал человек. Говорил он по-русски, но, вне всякого сомнения, это не был его родной язык. – Я вам что приказывал? Найти и придержать до моего прихода. А вы баловство затеяли. Ай-ай-ай…

Незнакомец высвободил из-под балахона узкую костлявую руку и погрозил хищникам длинным пальцем. Вожак подбирался к нему на полусогнутых лапах, спрятав хвост между задними лапами, а остальные и вовсе упали на брюхо и теперь лебезили, будто дворовые шавки.

– Ай-ай-ай… – повторил человек и покачал головой.

Вилкас хотел спросить: «Ты кто?» – но от волнения из его горла вырвался лишь бессвязный хрип. Он понял одно – нападать на него не будут. По крайней мере прямо сейчас не будут.

Незнакомец заговорил с ним сам.

Сперва подошел поближе – волки ползли следом, виляя хвостами, – помолчал, разглядывая Вилкаса тяжелым пристальным взглядом:

– Так вот ты какой, парень с куклой… Ведь у тебя есть кукла?

Литвин кивнул, сглатывая пересохшим горлом. Откашлялся:

– Есть…

– Покажи! – не попросил, а потребовал человек в куколе.

Парень пошарил за пазухой, вытащил тряпичную игрушку:

– Вот она…

– Так-так-так… Кукла есть, а мальчик вроде бы не похож… – Незнакомец разговаривал сам с собой, что выдавало в нем отшельника, не привыкшего беседовать с людьми. – Не такой какой-то…

– А какого ты ищешь?

Из тени, клубящейся под куколем, послышался сухой смешок.

– Ты держишь куклу в руках? – быстро спросил незнакомец.

– Держу… – опешил Вилкас. – А что, не видно?

– Мне-то видно. И гораздо больше, чем ты думаешь, мальчик. Или вернее будет сказать – jaunikaitis[118]?

Парень пожал плечами. Пускай хоть горшком называет, лишь бы в печку не ставил.

– Да ты не обижайся. Для меня даже самые глубокие старики, что живут сейчас, дети малые.

– Да неужели?

– Истинно так… Я – самый старший из ныне живущих.

– Вот так да! – Вилкас полез пятерней в затылок. – Ты – колдун, волхв? Zynys[119]?

– Не совсем так…

– Но тебе подчиняются волки.

– Не только волки, если честно. – Слова незнакомца вновь сопровождал смешок. – Но дружить со зверьем не так уж и сложно. Ты сам сможешь, если захочешь и, что важнее всего, приложишь достаточно усилий.

– Ну, так и есть, чародей!

– Не колдун я, – человек уже не смеялся. Напротив, тяжело вздохнул. Видимо, упрямство литвина удручало его. – И не жрец. Хотя были времена, когда много общался с волхвами словенскими и вашими вейдадотами[120].

– Так кто же ты?

– Долго объяснять.

– А ты попробуй.

– Хорошо. Попробую. Тебя зовут…

– Вилкас меня зовут.

– Хорошее имя, – усмехнулся незнакомец. Потрепал вожака стаи, прижавшегося к его ноге, по холке. – Правда, хорошее?

Рыжий приоткрыл пасть и, вывалив язык, часто задышал.

– Видишь, нашим друзьям тоже нравится.

– Радостно… – пробурчал литвин. – Только не знаю я – друзья они мне или чего похуже.

– Я понимаю твои подозрения. Волки были вместе с людьми, напавшими на ваш обоз. Так ведь?

– Было. Нечего скрывать…

– Можешь звать меня Финном. – Человек неожиданно сбросил куколь.

Вилкас, ожидавший увидеть нечто необычное и удивительное – ну мало ли что, все-таки Финн сам сказал, что старше всех на белом свете, – слегка разочаровался. Обычный старик. Правда, седой как лунь – тут возразить нечего. Волосы стрижены в кружок, на лбу схвачены кожаным ремешком, будто у мастерового, чтоб в глаза не лезли. Борода длинная, но ухоженная. Кустистые брови и светлые глаза. То ли серые, то ли голубые – в лунном свете не разобрать.

– Разговор у нас долгий будет. Ты, когда эту куклу в руках держишь, чувствуешь что-нибудь?

– Само собой, чувствую, – кивнул литвин. – За друга переживаю, узнать хочу, кто его увел и куда…

– Я не про то… Необычное что-нибудь чувствуешь?

– Нет.

– То-то и оно… Ладно. Посидим у костра, потолкуем, а там, глядишь, все прояснится. Ты ведь устал?

– Я еще долго идти могу, до утра! – вскинул подбородок парень.

– А потом что? Упадешь? Не нужно себя ломать. Отдохнем. А друзья мои… Коль ты их друзьями звать не хочешь, то пускай мои будут, и только… Друзья мои посторожат.

– А о чем толковать хочешь, почтенный Финн?

– О многом, юноша, о многом. И о деревне той, что третьего дня нашли…

– Откуда знаешь?

– Обижаешь, юноша. Я следы читать умею не хуже здешних охотников.

– Ладно, – согласился литвин. – А еще о чем?

– Хочешь знать, кто на вас напал?

– Хочу!

– Вот и пошли тогда костер разводить.

Финн повернулся и зашагал прочь, прямиком в чащу. Шагал он широко и быстро, не всякий молодой угонится. Рыжий вожак легкой трусцой рысил рядом. Вилкас колебался не долго. Хуже, чем есть, вряд ли будет. А так хоть какая-то ясность.

11 декабря 1307 года от Рождества Христова

Тракт на Ульм, графство Вюртемберг

Снежинки медленно падали с затянутого тучами неба, плыли в воздухе и невредимые оседали на одежду и волосы. Маленькими блестящими звездочками украшали гривы коней.

Вдалеке от дороги чернел еловый лес, а чуть ближе – в два перелета стрелы – призрачными тенями застыл березняк.

Вьючные кони вытянулись длинной цепочкой по дороге. Они шагали, понуро опустив головы. Уставшие от долгого перехода через Шварцвальд, ослабевшие от бескормицы, измученные непосильным грузом.

Люди выглядели не лучше.

Восемь слуг, шестеро братьев сержантов и четыре рыцаря.

В начале пути их было больше. Но двое слуг сбежали во время одной из ночевок. Кто знает, удалось ли им выбраться к жилью или они нашли гибель в дремучих лесах Швабии?

Брат Жиль потрепал по шее светло-гнедого гоня, оглянулся, вздохнул.

Это в Париже предстоящая дорога казалась легкой и простой. Пересечь Священную Римскую империю? Подумаешь… Обжитые края. На самом деле каждый день пути преподносил все новые неожиданности и неприятности.

Возглавивший отряд брат Антуан де Грие сознательно избегал торных дорог и крупных городов. Так он понимал задачу, поставленную Гуго де Шалоном, – добраться до Бреслау скрытно. Там, в Силезии, их должны были встретить русские дружинники, усилить отряд и помочь в дальнейшем пути через Польшу и Литву.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Шампань и Лотарингию они миновали без особых трудностей, хотя осенью тракты были полны спешащих по своим делам купцов. Мчались гонцы короля Альберта, который, ободренный успехами в борьбе с архиепископами Майнцким, Кельнским и Трирским, замыслил новую войну. На этот раз он намеревался вторгнуться в Чехию.

Размышления о том, как бы не очутиться невзначай в горниле войны, добавило немало седых волос брату Антуану. Посоветовавшись с часто путешествовавшим на восток и обратно братом Рене де Сент-Клэром, он решил забрать подальше на юг, в почти непроходимые дебри Шварцвальда.

Брат Эжен оправдал возложенное на него высокое доверие и показал небывалые выносливость и трудолюбие. Сухопарый, смуглый рыцарь укладывался спать позже всех, не считая, конечно, часовых, которые по ночам и вовсе не смыкали глаз, а просыпался первым. Или всю ночь корпел над книгами, не жалея глаз, покрасневших и слезящихся от мерцающего огонька сальной свечи, а на рассвете, взгромоздившись в седло, начинал что-то бормотать себе под нос. И брату Жилю очень хотелось верить, что это молитвы.

Несмотря на толчею на дорогах, их небольшому обозу удалось продвигаться беспрепятственно. Стража, взимающая мзду с проезжих на многочисленных заставах – на мостах, бродах, перед селами и городками, – не уделяла им ни малейшего внимания. Скользили по телегам равнодушными взглядами, принимали причитающиеся медяки и отодвигали рогатки, разрешая проезд.

Баронские дружины, на рысях разбрызгивая жидкую грязь, обгоняли подводы с сокровищами Ордена, и никому в голову не пришло проверить груз.

Можно было ехать, не скрываясь, распевать в полный голос гимны, громко разговаривать друг с другом. Единственный запрет, который наложил брат Эжен на спутников, заключался в следующем: ни в коем случае ни с кем не заговаривать первыми. К слову сказать, переговоры со стражей он всегда брал на себя.

Неподалеку от Страсбурга их нагнало известие о разгроме Ордена и смерти брата Гуго.

Брат Жиль возмутился произволом французского короля, но старшие братья-рыцари пришли к единодушному заключению, что в последние годы дело к тому и шло.

– Слишком много зависти в нашем мире, – хмуро проговорил брат Рене. – Люди завидуют чужому богатству, чужой славе, чужой удаче. И сильные мира сего никак не защищены от воздействия пагубных страстей. Монархи косились на богатство и славу Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона еще со времен Ричарда Львиное Сердце и Филиппа Августа. И вот выждали самое удобное время, когда наши силы подорваны непрерывными войнами на Востоке, комтурства разбросаны по разным землям и разобщены, а среди магистров нет согласия. Обвинения в чернокнижии и содомии? Пустое… Не более чем повод. Как говорил Иисус, пусть первый камень бросит тот, кто без греха…

– Но как же… – недоумевал брат Жиль. – Как теперь жить с мыслью, что Ордена больше не существует?!

– Орден не сможет исчезнуть, пока живы мы, его верные рыцари, – возразил брат Антуан. – Думаю, король Филипп был неприятно удивлен, когда ворвался в изрядно оскудевшую сокровищницу Тампля. Впрочем, мне его не жаль. Алчность и зависть являются грехом и должны быть примерно наказаны.

– Мы еще поглядим: поддержат ли замыслы французского короля Эдуард Английский и император Альберт? – вмешался д’Орильяк. – Предвижу, что они не упустят возможности насолить французу. Даже несмотря на папские указы.

– Во всяком случае, мы должны выполнять свою миссию без тени сомнения и страха, – кивнул де Грие. – И тогда Орден возродится. Быть может, в далекой и дикой Московии, может быть, еще восточнее, под самым носом у узкоглазых кочевников…

– Которые, в отличие от сарацин, – добавил брат Рене, – гораздо более восприимчивы к слову Божьему. Мне известно немало случаев, когда эти казалось бы дикие и грязные безбожники, неграмотные и кровожадные, с радостью приходят в лоно истинной Церкви. Возможно, Великий магистр именно этого и добивался – потерпев неудачу в Святой земле, перенести деятельность Храма на славянские земли. Русские – отличные воины. Они независимы и отважны, хотя и простодушны. Опыт тевтонов и меченосцев убедительно доказывает – силой с ними не совладать, а вот, оказав помощь золотом и серебром, можно попробовать подчинить русских князей своей власти.

– Но почему Жак де Моле сам полез в ловушку? Зачем принял предложение Филиппа Красивого?! – воскликнул Жиль. – Он же обрек себя на верную смерть! Инквизиция шутить не любит, да и королевские палачи не даром хлеб едят! Они постараются выдавить из Великого магистра все, что он знает об отправленных обозах с сокровищами.

– Вот потому брат Гуго де Шалон и покончил с жизнью. Несмотря на то что самоубийство – очень большой грех! – рассудительно произнес брат Антуан.

– А брат Жак де Моле принес себя в жертву, подобно Иисусу. Своими муками и, возможно даже, смертью он искупит грехи всех уцелевших членов Ордена, – поддержал его брат Эжен. – Не все еще потеряно, брат Жиль! Мы живы. И многие братья тоже целы и на свободе. Драпиер[121] и казначей Ордена все еще на Кипре – когда загребущие руки Филиппа доберутся до них? Но не так важно золото и прочие земные сокровища. Из Парижа вывезена главная ценность, которой обладал Орден, – древнее знание, накапливаемое по крупице за все время его существования. Ведь в наших телегах книг и свитков гораздо больше, чем бочонков с монетами и слитками.

– Пока живы мы, жив Орден! – распрямил спину брат Рене. – Non nobis Domine!

– Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу… – подхватили его слова рыцари и сержанты.

Через три дня, уже в левобережье Рейна, сбежали те двое слуг. Ночью, тайком, не потребовав заработанной оплаты. Должно быть, не захотели служить опальному Ордену. Их никто не обвинял и не проклинал. Просто продолжили путь, и все.

В горах Шварцвальда стало и легче, и труднее.

Легче потому, что отпала необходимость скрываться. Не от кого. Отряд сутками пробирался по извилистым долинам и не встречал ни единой живой души. Зато каменные осыпи, буреломы, сугробы и быстрые реки не давали быстро продвигаться подводам. Упряжные лошади выбивались из сил, теряли подковы, сбивали ноги. Одну пришлось бросить – бедное животное напрочь отказалось идти дальше. Наконец, на переправе через одну из быстрых горных речек брат Антуан приказал выпрячь всех лошадей и дальше перевозить груз во вьюках. Разумеется, пришлось отказаться от лишнего веса. Вначале утопили все серебро и везли только книги и золото. Потом закопали в лесу часть слитков.

Вдобавок ко всем злоключениям заболел брат Рене. Сильнейшая простуда, с жаром и сухим, надрывным кашлем, скрутила рыцаря в бараний рог. Он держался в седле лишь благодаря неиссякаемой силе воли, приказав привязать себя на тот случай, если потеряет сознание. В редких промежутках между горячечным бредом брат-путешественник продолжал указывать верный путь.

И вот, наконец, Швабский Альб. Горы стали ниже, а долины шире. Хотя однажды, когда брат Рене был в беспамятстве, они случайно забрели в узкое извилистое ущелье, откуда сумели выбраться, лишь развернувшись и пойдя по своим следам.

К счастью, зимой на дорогах Вюртембергского графства попадалось мало путников и брат Эжен не слишком напрягался. В противном случае он свалился бы вслед за Сент-Клером, но не от болезни, а от усталости.

Брат Жиль шагал, ведя коня в поводу. Шел пешком и Антуан.

Д’Орильяк время от времени забирался в седло, чтобы читать или делать заметки на ходу.

Сержанты и слуги уже начинали пошатываться. Голод, холод и тяжелый труд превратили их в бледные тени еще недавних жизнерадостных и веселых людей.

«Не приведи Господь, нападут сейчас разбойники, – думал брат Жиль, – голыми руками ведь возьмут. Одна надежда на чернокнижника…»

В душе он давно смирился с тем, что брат Эжен колдует.

«Ничего, потом все отмолим. Лишь бы выбраться. А ведь впереди Бавария, где дороги тоже не самые торные. А дальше – Чехия…»

Брат Рене пояснил, что лучше всего им двигаться на Ульм, а оттуда на Нюрнберг. Пересечь Чешское королевство южнее Пльзеня и Праги – через Домажлице, Табор, Литомышль и от Градца-Кралова выйти прямиком на Бреслау. Жиль часто повторял про себя эти названия, смакуя на языке их дикарскую необычность. Молодой человек предполагал, что прошли они меньше половины пути до первой цели. А уж сколько идти до варварской Москвы, он подумать не смел.

«Любопытно, какие там люди? Сильно отличаются от нас? На кого больше похожи? Одни говорят, русские берут начало от шведов и датчан. Такие же широкоплечие и светловолосые. Любят пить пиво, поскольку виноград в их землях не растет, орать песни и бороться с медведями, которые в их городах бродят по улицам. А города на Руси деревянные… Удивительно? Как же тогда не падают церкви и не обрушиваются крепостные стены? А замки у вельмож тоже деревянные? Другие утверждали, что русские происходят от дикарей-кочевников. Скифов и сарматов. Об этих племенах писали Геродот и Аристотель. Скачут по степи без седел и стремян. Попадают из лука на полном скаку в подброшенную монетку. Хотя откуда у них монеты? Брат Рене как-то упомянул, что русские не знают денег, а обмениваются товарами. Больше всего у них ценятся шкурки пушных зверей и железо…»

Брат Жиль так задумался, что даже дернулся, услышав негромкий голос де Грие.

– Человек на дороге, – сказал Антуан, проверяя, легко ли ходит меч в ножнах.

– Похоже, монах, – отозвался брат Эжен и добавил успокаивающим тоном: – Он нас не увидит.

В самом деле, стоявший у обочины мужчина был, судя по одежде, последователем учения святого Франциска Ассизского. Землисто-серый хабит[122], подпоясанный веревкой с тремя грубыми узлами. Остроконечный капюшон он сбросил на плечи, открывая напоказ тонзуру. Приблизившись, брат Жиль разглядел землистые из-за недельной щетины впалые щеки монаха, близоруко прищуренные глаза и лиловый нос.

К немалому удивлению тамплиеров, францисканец поприветствовал поравнявшегося с ним брата Антуана:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

И перекрестился.

– Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen,[123] – ответил де Грие.

– Ты видишь нас? – нахмурился д’Орильяк.

– О, да… – прогундосил монах. Видимо, цвет его носа проистекал не из пристрастия к вину, а от обычной простуды. – Гамор, Вуал и Заган могут скрыть вас лишь от неучей. Но образованному человеку достаточно…

– Ни слова больше! – прервал его Эжен.

– Как будет угодно брату-рыцарю. Орден Храма переживает нелучшие времена…

– Ты и об этом догадался?

– Это для меня столь же очевидно, прошу простить скромному монаху его хвастовство… – с деланым смущением проговорил францисканец. – Столь же очевидно, как и то, что брат-рыцарь родом из солнечного Лангедока.

Де Грие потянул меч из ножен:

– Боюсь, ты не оставляешь мне выбора, монах!

– Погодите, брат Антуан, – остановил его д’Орильяк. – Все-таки ученый человек. Мне будет интересно с ним поговорить.

– Но тайна нашего похода…

– Наша скрытность не пострадает, – устало усмехнулся лангедокец. – Как я понимаю, выбор невелик: или убить случайного свидетеля, или предложить ему путешествовать с нами. Только так он не сможет нас выдать.

– Я согласен! Уверен, братья-рыцари Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона – наилучшие попутчики, на которых может рассчитывать нищенствующий монах, – скороговоркой протараторил францисканец. – Я готов сопровождать благородных рыцарей хоть на край света. Почту за честь…

Эжен и Антуан переглянулись. Глава отряда махнул рукой – поступай, мол, как знаешь.

Д’Орильяк знаком приказал монаху занять место у стремени его коня.

– Меня зовут брат Бертольд, – глядя снизу вверх и потирая щеку ладонью, представился их новый спутник. – Брат Бертольд. Братья из монастыря Святого Мартина, что в Майнце, дали мне прозвище Черный. А все из-за моего увлечения алхимией…

Жиль понял, что сейчас начнет хохотать во все горло, а потому отвернулся и зажал зубами рукав. Несколько снежинок, соприкоснувшись с теплом его дыхания, растаяли без следа.

Глава восемнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская дорога, Русь

По чести признаться, смоляне относились к пленным очень хорошо. Может быть, потому, что сами не решили окончательно – головники это, повинные в убийстве, или свидетели преступления, которых следует расспросить строго, но благожелательно. Вдруг после извиняться придется?

Воевода Илья, всякий раз, проезжая мимо, хмурился, кусал губы и отворачивался. Похоже, чувствовал себя неловко за наговоренные в запале резкие слова, за угрозы и обвинения, до сих пор не подтвердившиеся. Да и подтвердятся ли? Бабка надвое гадала. Русский человек горяч, но отходчив. Когда ссорится, какие только обвинения в лицо не бросит, а то и в ухо кулаком… Просто так, для лишней убедительности. Зато потом, поостыв, клянется в вечной дружбе, зовет хлебнуть браги и вот уже вскоре размазывает рукавом слезы по лицу, рассказывает, как был неправ, просит простить дурня и не держать зла.

Правда, воевода до извинений еще не дошел. Нетрудно догадаться почему. Де Тиссэ вел себя исключительно надменно, от смолян нос воротил, разговаривать ни с кем не хотел – даже с Никитой и Уланом мог обменяться за день всего лишь парой словечек. А унизиться, признав свою ошибку перед сопливыми мальчишками, Илья Приснославич не мог. Гордость не позволяла.

Зато его дружинники уже на второй день шутили и весело переговаривались с парнями. Тот же Твердила оказался великим знатоком прибауток и напропалую веселил соратников. Не отставал от него и круглолицый Всеволод, следопыт и разведчик, каких поискать. Все время крутились рядом на конях Мокроус и Куденя Вершиничи, братья-погодки. Вроде как и присматривали за пленными, но все больше расспрашивали о жизни в Москве, чего тамошние князья добиваются, как простому народу живется, доколе люди русские терпеть будут баскаков, и не пора ли дружно, всем миром за Орду взяться. И тут же, увлекшись, сами себе отвечали – пока русские князья не прекратят выяснять, чей род старше, да у кого мошна плотнее, да чьи дружины вооружены и обучены лучше, ничего у них не получится. Дружить князьям надо, а не доносы друг на друга возить хану Тохте, как Михаил Тверской и Юрий Московский.

«А ваш Александр Глебович всегда ли по чести поступает? – хотел возразить Никита, да передумал. – Что толку попрекать хоть рядовых дружинников, хоть воеводу опрометчивыми поступками князя? Они ведь служат как могут. Не за страх, а за совесть».

Он просто-напросто рассказал смолянам, как был в Кремле, видел Ивана Даниловича, говорил с ним, сам вспоминал при этом глубокую усталость в глазах князя, пролегшие на его молодом еще челе морщины. Легка ли ноша княжеская, сладко ли бремя власти? Пускай сами решают.

Дружинники кивали, пожимали плечами. Нам ли судить, мол?

Илья Приснославич буркнул, что у Александра Глебовича жизнь тоже не мед. Хоть татары от Смоленска вроде бы и далеко, зато Литва под боком. Витень – князь удалой. И отец его, Будивид, таким же был. И младший брат – Гедимин – надежды подает. Правят они Литвой вместе, дружно и слаженно. Только ходят слухи, что братья в разные стороны глядят. Старший, Витень, на север и запад, а младшенький – на юг и восток.

Витень нынче собирается походом на Полоцк. Тамошний князь – имени его Илья не назвал – сблизился с немцами и принял католичество. И так ему голову задурили ливонские монахи, что завещал он после смерти своей Полоцкий край архиепископу Рижскому. Церковники, не будь дураками, так и ринулись в земли, на дармовщинку полученные, понастроили ропат, принялись людей насильно в католичество обращать. То же было бы и в Пскове и в Новгороде, если бы Александр Ярославич, Невским прозванный, не показал псам-рыцарям кузькину мать на льду Чудского озера. Вслед за монахами и аббатами полезли в удел Псковский и крестоносцы Ливонского Ордена. Полочане долго терпели, но капля камень точит. Не выдержали притеснений, не захотели изменять вере отцов и дедов своих, а потому не так давно прислали посольство к великому князю Литвы. Просили помощи, чтобы выгнали литвины хозяев незваных, наглых и самоуверенных. Витень обещал подумать, но по всему видать, что согласится. Этим он двух зайцев убьет: немцам хвост прищемит и Полоцк под свою руку возьмет – земли обширные и богатые, оседлавшие Западную Двину.

А следом за Полоцком придет черед Витебска и Минска. А потом – кто его знает? – может, и до Смоленска литовские руки дотянутся.

Гедимин же на юг глядит. Берестье, Туров, Пинск, Слуцк… А там, чем черт не шутит, Луцк, Чернигов, Киев, Новгород-Северский…

Но, как бы там ни было, а Смоленск сейчас меж двух огней.

Никита согласился. Тем более что похожие рассуждения он уже слышал от Гладилы.

Вот тут-то парень и призадумался. Кто ж таков этот Гладила? Выдавал себя за купца, а больше похож на воина. Рассуждал будто княжий человек, дрался умело – ему даже охранники с Добряном во главе в подметки не годились. Единственное, что приходило в голову, – Гладила в Москву ездил не за товаром, а на разведку. Если Александр Глебович ждет подвоха со стороны Даниловичей, то обязательно засылает к ним соглядатаев…

Василиса, скакавшая бок о бок с воеводой, при упоминании о литовских князьях всякий раз фыркала, как рассерженная кошка. А когда речь заходила о тверских, рязанских, московских князьях, бледнела лицом и прямо-таки молнии из глаз метала. Однажды бросила, что всем им место в выгребной яме. Можно, конечно, собрать князей скопом и утопить в море Варяжском, да жалко. Моря жалко – рыба передохнет вся.

Илья, сурово хмурясь, ответил, что за словами следить нужно. Особенно в ее положении. А то одни наговорят, что ни попадя, а другим потом отдуваться и оправдываться. И добавил, мол, забота державная не в том заключается, чтобы соседей охаивать, а нужно свое княжество крепить.

Девица ответила, причем резко, посоветовав воеводе заниматься войском, а не учить ее жизни. На что Приснославич заявил, что отказывается в следующий раз брать ее в поход. Пусть даже и в самый короткий, с одной-двумя ночевками.

Они переругивались еще долго, потихоньку удаляясь и от дружинников, и от пленников. Видимо, оба не слишком-то хотели, чтобы их перебранку слушали те, кому не положено.

Тут уж Никита совсем перестал соображать, кто есть кто в отряде смолян. Как может девчонка, на вид не старше восемнадцати лет, спорить с суровым воеводой? Почему он не осадит ее по-настоящему, так, чтобы неповадно было? Опасается? Чего? Сперва он думал, что они муж и жена или жених и невеста. Но, приглядевшись, понял – вряд ли… Приснославич относится к Василисе с уважением и почтением, но не больше. Она же поучала Илью, давала советы направо и налево, будто бы была князем смоленским, по меньшей мере.

Решив не ломать голову над чересчур уж запутанными и непонятными отношениями в отряде, парень больше прислушивался к досужей болтовне рядовых дружинников. Переговаривался с Улан-мэргеном, ободряя татарчонка, который, наслушавшись рассказов Твердилы об отношении смолян к Орде, совсем упал духом, размышлял о странном поведении крыжака.

Брат Жоффрей все вышагивал и вышагивал, словно журавль. С прямой спиной и высоко задранным подбородком. От смолян воротил нос. Те поначалу пытались с ним заговаривать, но вскоре обиделись и отстали. А он продолжал шагать. На второй день пути уже не отвечал на вопросы Никиты. Молчал и сопел в заиндевевшие усы. Смотрел только по сторонам, на обступившие дорогу ели, под ноги – на истоптанный копытами снег, на небо, удивительно синее, без единого облачка. Будто бы он здесь один. Просто вышел на прогулку для собственного удовольствия. Хотя от еды, предложенной на привалах, не отказывался. Это злило Никиту больше всего. Раз ты такой из себя гордый и не желаешь ни с кем словом перемолвиться, то и голод терпи.

Потом мысли парня перенеслись к оставленной вместе с разгромленным обозом кукле. Жаль старичка-домового. Замерз, наверное… И все из-за его, Никиты, глупой ребячливости – постеснялся попросить у Приснославича разрешения разыскать и захватить с собой игрушку. Побоялся, что дружинники-смоляне засмеют. Что же ты за воин, если в куклы играешь? А уж что сказала бы загадочная Василиса, и подумать страшно. Теперь дедушко наверняка погиб. Он ведь привык сидеть за печкой, в тепле и уюте. Даже путешествие в лапте за пазухой давалось ему нелегко. Никита это видел по осунувшемуся морщинистому личику, свалявшейся, некогда ухоженной бороде, вечно озабоченному голосу доброго советчика. Но что случилось, то случилось… Домовик остался лежать в снегу. Может, до вечера он еще и выдержал, а потом попросту замерз. Жалко… До слез жалко. Нужно было уговорить его остаться в Москве. И не слушать никаких возражений.

«А люди не погибли? – тут же укорил себя Никита. – Столько людей нашли смерть, и смерть не самую легкую, а ты о домовом горюешь!»

Он махнул рукой и принялся усиленно думать о другом. О том, как будет выбираться из Смоленска, где искать отряд, возглавляемый Емельяном Олексичем, как они доберутся аж до Вроцлава, если уже сейчас, отъехав не так далеко от Москвы, едва не погибли и попали в столь трудное положение, что дальше некуда. На все эти вопросы следовало находить ответы, но они упрямо не желали поддаваться. Может, де Тиссэ уже давно придумал, как все устроить? Но, глянув на выпрямленную, как доска, спину крыжака, Никита отчего-то расхотел заговаривать с ним. Будет еще время, не последний день в дороге…

Вечером они устроились как обычно. Отдельно от большинства смолян, зато под присмотром Твердилы и братьев Вершиничей – они крутились поблизости вроде как невзначай, но не отходили дальше чем на несколько шагов. Никита давно перестал обращать внимание на сторожей. Пускай сидят, если так хочется. Подумаешь! Ведь Илья мог приказать связывать пленников на ночь, чтобы не удрали, а ограничился лишь надзором. Опять же есть с кем поболтать о том о сем.

Давно стемнело. Ложки скребли о дно котелка. Брат Жоффрей, как обычно, ел отдельно от всех, отвернувшись к лесу. На него уже и внимание перестали обращать. Ну чудак-человек, что возьмешь?

Твердила принялся рассказывать о споре вокруг Брянского княжества, за которое боролись Василий Александрович, сын смоленского князя, и его дядька – Святослав Глебович. Василий был посажен в Брянске удельным князем, чтобы править под рукой своего отца. А Святославу достался в удел Можайск. Только он не удержал ни города, ни княжества. Захватил их Юрий Данилович тому уж четыре года назад и под руку Москвы привел. А князя Святослава пленником в Кремле держал до недавнего времени.

Только все чаще слухи разносятся, что отпустили Глебовича московские князья. Да не просто отпустили, а разрешили войско собирать. Может статься, и серебром подсобили. А еще в народе болтают – делал круглые глаза Твердила, – что войско Святослава наполовину из московских дружинников состоит. И при этом рыжий смолянин искоса поглядывал на Никиту: ожидал, что москвич – а ведь слугой Ивана Даниловича парень представился при первой встрече – проговорится или каким-либо иным образом подтвердит его слова. Теперь все от мала до велика в Смоленском княжестве ожидали, когда же Святослав двинет дружину на Брянск и чем ему ответит Василий. Оба князья из славного рода и друг друга стоили. Никто не решился бы предсказать заранее исход войны между ними.

Никита покивал-покивал, да зевнул, выворачивая челюсти. Грызня между здешними правителями его занимала постольку, поскольку могла воспрепятствовать достижению цели. А поддерживать или осуждать кого-либо из них он не собирался. А уж тем паче не стал бы это делать, зная, что принимают его за московского посла. Даниловичам и без того забот хватает – не годится их множить без нужды.

Заметив его зевоту и нарочито сонный взгляд, Твердила махнул рукой – раз уморились за день, нужно спать. Утро вечера мудренее, в дороге еще поговорим.

Укрывшись овчиной, Никита пристроился спиной к костру – спине тепло, зато в глаза не светит. Рядом крутился, сворачиваясь «калачиком», Улан-мэрген. Брат Жоффрей улегся на спину, вытянув ноги и сложив руки на груди, будто в гробу. Ну, тут уже ничего не поделаешь – каждый спит, как ему удобно. Смоляне еще долго сидели, подбрасывая в огонь сучья. Они будут сторожить по очереди – в этом Никита не сомневался. Прошлой ночью он исподтишка наблюдал за Вершиничами.

Сон пришел быстро. Парень словно провалился в мягкую полутьму. Если прошлой ночью он спал, что называется, без задних ног, то сейчас хороводом накатили сновидения. Лицо Горазда, обезображенное багровым шрамом и со снежинками, которые оседали на усах и бровях и не таяли. Учитель стоял, привязанный к столбу, но вокруг была не привычная поляна, а клубящаяся дымка – такой туман поднимается прохладным утром над тихой заводью.

Вновь накатила острая жалость. Горечь комком подступила к горлу…

За что? За что…

Мертвые губы старого бойца дрогнули:

– Трудный путь ты выбрал, Никитша…

«Я? Путь выбрал? Какой?»

– Нынче Русь на переломе стоит… Кровью напоенная земля плачет, стонет, но крепчает. Свои князья ее рвали на куски, как голодные волки. Татарва куражилась, псы-рыцари с запада приходили. А Русь стоит. Обожженная, окровавленная, голодная, измученная, но стоит… Как израненный воин, пробитый стрелами, в изрубленном доспехе, с иссеченным щитом. Но пальцы его еще крепко сжимают рукоять меча, а глаза зорко следят за врагом. Но сил вскочить и кинуться в новый бой у него пока нет – слишком много крови потеряно, слишком велика усталость. Вот так он и стоит, ждет. И Русь стоит. Ждет. И будет стоять еще долго. Если перестанут князья тянуть рядно каждый на себя, найдется кто-нибудь из них, способный объединить вокруг себя все земли, то поднимется земля наша с колен. Сожмет рукоять меча двумя руками и ударит. Крепко и страшно. Тогда горе всем жадным и подлым врагам, обступившим Русскую землю, беда всем, кто злоумышляет против нее, кто хочет повелевать русскими людьми. Только найдется ли такой князь, кто сплотит народ и поведет его к величию и силе? Наверное, найдется. А когда? Может быть, сейчас, может быть, через сто лет. Если совсем плохо дело, то через двести или триста…

«А что нужно делать, чтобы как можно скорее родину с колен поднять?» – хотел спросить Никита, но губы не слушались, и он вспомнил, что спит и видит сон.

– Нам, мертвым, проще, – продолжал Горазд. – Вам, живым, нужно бороться и принимать решения. Многое зависит от вас. И ты, Никитша, способен помочь Руси. Ты сейчас – острие клинка, наконечник стрелы, жало копья. Ты – первый.

«Я – первый! Да как такое может быть? Мне же еще учиться и учиться… Откуда я знаю, что правильно, а что нет? Что пойдет на пользу Родине, а что во вред?»

– Тому, кто идет первым, всегда не легко. Тяжело Юрию Даниловичу бороться с Михайлой Тверским. Трудно Ивану Даниловичу по крохам собирать казну и крепить мощь княжества Московского. Тяжко и тебе придется.

«Что же делать мне? Как вынести этот груз?»

– Думать нужно… – Казалось, учитель услышал его невысказанный вопрос. – Думать над каждым шагом. Не поступать опрометчиво, не лезть на рожон. Не подставлять голову под меч и саблю, а грудь под стрелы, но уметь дотянуться до врага раньше. Это нелегко. Чтобы упредить врага, нужно быть мудрее его. Учись мудрости, Никитша. Я не успел тебя всему научить, а значит, надеяться ты должен только на самого себя. И на плечо друга. Друзья – это подарок Божий. Человек без друзей слаб, как одинокое деревце перед бурей. Человек с друзьями – лес, который перед любым ветром устоит, да еще погасит его. Друзьями дорожи. Их у тебя четверо будет, друзей-побратимов. Таких, за которых жизнь отдать не жалко, но и они за тебя будут готовы головы сложить…

«Четверо? Ну, положим, одного я знаю… Кажется. Улан-мэрген, преданный и верный, в беде меня не оставит, завсегда спину прикроет и горбушкой поделится. А кто остальные?»

– Учись, Никитша, смотреть. Учись не просто смотреть, а видеть. Видеть людей. Все мы носим личины… Нужно научиться заглядывать под них. Читать в душах. Тогда ты увидишь, что гостеприимный хозяин может оказаться трусом, который боится гостей до одури, а вовсе не угощает их от чистого сердца. А балагур и трепло на самом деле добряк и страдает от одиночества. Суровый воин стесняется показать свою жалость, а отчаянный храбрец оказывается трусом и каждый раз пересиливает себя, размахивает мечом, чтобы никто не увидел, как трясутся поджилки, орет громче всех, чтобы скрыть…

Лицо Горазда дрогнуло и поплыло, как отражение в озере, когда дунет ветер. Вместо него появилась волчья пасть, клацнувшая зубами. Никита охнул, отшатнулся. Звериная морда сменилась орущей бородатой харей с выпученными глазами. Парень сжал кулаки, но пошевелить рукой не смог… И проснулся.

Светила луна. Яркие звезды водили вокруг нее неподвижный хоровод.

Заснеженные ели застыли вокруг лагеря, устремляя к небу верхушки, заостренные, как копья.

Багрово отсвечивал догоревший костер. Около костровища чернели сидящие люди. Они замерли, бессильно уронив головы. Должно быть, спали.

Рядом сопел Улан-мэрген.

Похрапывали стреноженные кони.

Далеко в лесу ухнул филин.

Никита лежал, не шевелясь, – сердце бешено колотилось, а руки и ноги все еще дрожали, как после долгого и быстрого бега. Странные мысли крутились в голове.

Правда ли Горазд разговаривал с ним с того света или все увиденное – пустая выдумка, не имеющая никакого смысла? И как ему учиться смотреть в глубь человеческой души? Ведь задача эта по силам, пожалуй, только настоящему мудрецу. Нужно прожить много-много лет, наблюдать, запоминать, постигать тайные замыслы людей, которые рано или поздно становятся явными… А это не так-то просто – за год или два не выучишься.

Раньше хоть домовой был, советом помогал, подсказывал, предупреждал об опасности, а сейчас кто поможет?

Улан? Татарчонок, конечно, предан ему до одури, но молодой, глупый, горячий. В бою будет драться до последней капли крови – а коли придется, так и умрет рядом, спина к спине, – но советчик из него никудышный.

Крыжак? Ну да! Будет рыцарь унижаться до бесед с каким-то там смердом… Хотя, судя по всему, жизнь его была нелегкая и богатая на приключения – абы кого Великий магистр посланником не назначит в далекую, чужую страну. Но все мы для него схизматики-иноверцы, да еще дикари. Ходит, словно кол проглотил, ни с кем словом не перемолвится, ест отдельно, будто бы брезгает. И сейчас лежит сам по себе. Ишь как вытянулся!

Парень чуть-чуть приподнял голову, чтобы посмотреть – как там крестоносец, и, к своему удивлению, увидел, что брат Жоффрей уже не лежит, укрываясь подбитым мехом плащом, а сидит, неспешно озираясь по сторонам. Казалось бы, чего тут удивительного? Ну проснулся человек. Мало ли что? Может, по нужде в лес собрался. Только что он так оглядывается, будто опасается чего-то? Никита даже дыхание затаил, стараясь, чтобы храмовник не заметил его взгляда. Что-то дальше будет?

Де Тиссэ долго сидел, не меняя позы. Смоляне, охраняющие стоянку, или не заметили его, или не сочли нужным обращать внимание, рассуждая, по-видимому, так же, как и Никита. Потом рыцарь осторожно снял с пояса кошель, неторопливо развязал узелок, сунул пальцы внутрь. Поковырявшись в мешочке, брат Жоффрей вытащил что-то – что именно, парень не сумел рассмотреть, мелочь какая-то, не больше лесного орешка. Вытащил и сунул в рот.

Снадобье? Неужели суровый крестоносец болеет и стыдится показать окружающим слабость?

Никита уже собирался закрыть глаза – найденное простое объяснение успокоило его, – как вдруг брат Жоффрей легко вскочил на ноги. Потянулся, разминая затекшую спину.

Вершиничи по-прежнему неподвижно сидели у догоревшего костра.

Рыцарь накинул плащ на плечи, неспешно затянул тесемки под горлом. Надел войлочный подшлемник и кольчужный капюшон. Тяжелый хауберк[124] он не снимал, полагая, что кольчугу лучше тащить на себе, чем в руках. Выходит, он и спит в нем? Или нарочно сегодня не снял? Готовился…

Поскрипывая снегом под подошвой, де Тиссэ прошел мимо охранников-смолян, мимо поспешно прикрывшего глаза Никиты. Он направлялся прямиком к куче тороков. Он не таился, не крался, даже бурчал что-то под нос, но ни один человек не поднял головы, не окликнул его. Все спали мертвым сном.

Что за наваждение!

Никита хотел тихонечко позвать крыжака, но понял, что язык не повинуется. Попытался пошевелить рукой и не смог. Даже пальцы не слушались. Он мог только лежать и смотреть, как брат Жоффрей вытаскивает из-под мешков свой меч, цепляет ножны на пояс. Поковырявшись в груде добра, рыцарь подхватил на плечо один из мешков, повесил на руку уздечку, взял под мышку седло.

Кони, стреноженные на краю прогалины, фыркали и дичились. Караковый жеребец Ильи негромко заржал и прижал уши.

Смоляне продолжали оставаться неподвижными. Никита ясно видел спину и голову одного из них – воин привалился боком к стволу березы с блестящей в лунном свете корой.

«Точно, чародейство! Ай да рыцарь!»

Брат Жоффрей не долго раздумывал, наметанным глазом выбрав наилучшего коня, и вкрадчивым движением схватил за недоуздок каракового. Накинул повод на могучую шею, сунул удила скакуну воеводы в рот. Успокаивая, погладил храп. Конь оскалился, беззлобно клацнул зубами – скорее в шутку, чем пытаясь укусить.

Никита невольно залюбовался, как быстро крестоносец уложил на спину животного потник и седло, затянул подпруги, привязал торок к задней луке. Еще несколько мгновение потребовалось рыцарю, чтобы подогнать путлища[125] на привычную длину… Толчок! Вот он уже в седле. Пятки глухо ударили в конские бока.

Жеребец сорвался с места в намет – только снежная пыль взвихрилась – и скрылся в темноте.

Какое-то время Никита прислушивался к быстро удаляющемуся топоту копыт, а потом провалился в тяжелый, похожий на забытье, сон.

Глава девятнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Посад, Смоленск, Русь

Вилкас вышел к Смоленску ближе к полудню.

Парень бывал здесь не раз, и теперь сердце сжалось, как при встрече со старым знакомцем. Холм над могучим Днепром, стремнину которого нынче сковывал крепкий лед. Крепостная стена – прочный частокол по гребню вала. Маковки церквей горели на солнце: ма-ахонькая издалека Петра и Павла на правом берегу, Иоанна Богослова на Варяжках у моста уже на левобережье и, наконец, Михаила Архангела возле Пристани. А у подножия холма раскинулся шумный посад.

Раньше, говорят старики, Смоленск был еще больше и богаче. Даже Аскольд и Дир, когда спускались по Днепру, не рискнули высадиться, чтобы захватить город и хозяйничать в нем. Пришлось варягам аж до самого Киева сплавляться. Только Олег, прозванный Вещим, сумел убедить смолян платить ему дань.

С той поры многие Рюриковичи считали за честь княжить в Смоленске. И Вячеслав Ярославич, и Владимир Мономах. Но черный мор, прокатившийся почти сто лет назад, свел в могилу больше половины горожан. С тех пор город, не уступавший Киеву или Владимиру, никак не мог оправиться. Хотя татаро-монгольское нашествие каким-то чудом и миновало Смоленск, прежняя торговля восстанавливалась с трудом.

Литвин недолго постоял на дороге, приглядываясь к поднимавшимся над постоялыми дворами и корчемными домами голубоватым столбам дыма, а затем упрямо зашагал к городу. Там его друзья. В гостях или в плену – это еще предстоит выяснить.

Догадку Вилкаса, что Никиту, рыцаря и татарина увели с собой смоленские дружинники, подтвердил Финн. Старик оказался, хоть и загадочным, и страшноватым спутником, но надежным и, как показало время, вполне благожелательным. В ночь первой встречи они долго беседовали у костра. Вернее, Финн говорил, а парень слушал. Слушал внимательно, прихлебывая горячий, горьковатый, пахнущий мятой и чабрецом отвар из берестяной кружки, которую старик сунул ему в руки. А здоровенные, косматые волки лежали за пределами освещенного круга и, умостив лобастые головы на передних лапах, тоже внимательно слушали, изредка моргая.

Финн оказался не простым человеком.

«Да и человеком ли?» – так до конца и не смог понять Вилкас.

Это и неудивительно…

Страна Суоми издавна считалась прародиной чародеев и волхвов. И чем севернее, тем сильнее колдуны и мрачнее замыслы, которые они лелеют в седых, растрепанных головах. Самые страшные из них обитают в Похъёле – далекой и удивительной стране. В стране, где лета не бывает никогда, где птицы замерзают на лету, а люди падают замертво, обморозив легкие, где нет текучей воды, а только лед, где полгода длится ночь, а в небе сверкает и играет разноцветными огнями чудесная радуга. Кто-то говорит, мол, это лисы чешут бока о скалы так, что искры летят на небо, кое-кто доказывает – это стая лебедей, улетевшая слишком далеко на север и застрявшая во льдах, а иные убеждены: небесный огонь – не что иное, как дыхание огромного дракона, свившегося кольцами на одном из безымянных северных островов.

Литвин отлично помнил, как в детских сказках финские колдуны всегда являлись, чтобы воровать непослушных мальчишек и девчонок и утаскивать их к себе. Для чего? На это ни дед, ни бабка ответить не могли… Да и сам Перкунас – бог грозы и покровитель отважных воинов – сумел бы растолковать? Может, приносили в жертву, а может быть, воспитывали из украденных детишек верных учеников.

Впрочем, Финн не желал, чтобы его называли колдуном, но, в конце концов, смирился со «знахарем». Жил он, по его же словам, в Лапландии, то бишь еще севернее, чем край Суоми. Сколько зим и лет, не сказал, но по некоторым обмолвкам Вилкас догадался, что очень много – гораздо больше обычной человеческой жизни. Предпочитал общаться не с людьми, а с дикими зверями и пользовался огромным уважением с их стороны.

Никакого чародейства в этом нет, убеждал парня Финн, только опыт и приходящая вместе с ним мудрость. Звери, они не глупее иного человека будут. Те же волки или медведи. Найди к ним подход, и отплатится тебе дружбой и преданностью.

Тут Вилкас вспомнил, что у жмуди, ятвягов и его родного племени литвинов существуют легенды о людях, понимающих язык птиц и зверей. К примеру, парень, заблудившийся в лесу и попавший в логово лешего. Лесовик не сделал гостю ничего дурного потому, что юноша вежливо поздоровался с ним и поговорил о здоровье, об урожае грибов да ягод. Обогрел, накормил, оставил у себя ночевать, а утром подарочек сделал – дал пожевать лесное яблоко. Ох и кислое было то яблочко! Как сводило челюсти у бедняги! Зато, когда проглотил последний кусочек, парнишка услышал, как смеются, обсуждая его сморщенное лицо, белки на соседней сосне, как болтают синицы, ворчит спросонья барсук. Так и жил он с тех пор, понимая звериную и птичью речь…

Финн рассмеялся и сказал, лешие не обладают такой властью – наделять людей пониманием языка зверей и птиц. Тут уж так – или родиться с этим нужно, или никакая сила не поможет. Ну разве что Господь… Так ему, обычно, нет дела до людских желаний и чаяний, очень редко он снисходит до исполнения желаний.

– А есть люди, – продолжал старик, – наделенные способностью не только разговаривать с тварями лесными, но и оборачиваться в них…

– Это как? – не понял литвин.

– Оборачиваться – значит на время надевать звериную шкуру.

– Превращаться, что ли?

– Можно и так назвать, хотя это неправильно. Превращается в зверя колдун, совершая ритуалы, читая заклинания и принося жертвы. А оборотень просто оборачивается.

– Оборотень? – насторожился Вилкас. – Vilkolakis? – Как обычно, разволновавшись, он перешел на родную речь.

– Тебе ли удивляться? – усмехнулся Финн. – У вас, в Литве да Жмуди, этого добра навалом. Есть там и у меня добрый друг… Про князя Будрыса слыхал?

– Не-а… – мотнул головой парень. – Не слыхал.

– Что, правда? – искренне удивился старик. – Хотя чего уж там… Нелюдимым он завсегда был. Сидит в своем замке, как медведь в берлоге. Да медведь он и есть. Самый что ни на есть медведь.

– Медведь?

– Ага. Косолапый. Причем старинного рода… Ну да не о нем речь.

– А о ком? Или о чем?

– Об оборотнях, юноша, об оборотнях.

– И что ты хочешь мне о них рассказать? – поежился литвин. У него появились нехорошие предчувствия. Очень нехорошие. Да еще взгляды волчьи – янтарные, пристальные, немигающие – добавляли опаски. Невольно закрадывалась мысль: полно, да звери ли это?

– Не бойся, юноша, не бойся. Если бы мои друзья хотели тобой полакомиться…

– А я не боюсь! – перебил Вилкас.

– А вот врать мне не надо! Я же вижу. Конечно, ты не трус. Но здоровая опаска любому человеку присуща, если он, само собой, не полный дурак. Так что стыдиться не надо.

Парень смутился. Крыть нечем. Против такого довода трудно возразить. Он сумел только пробормотать:

– А я и не стыжусь…

– Вот и правильно, – согласился старик. – Не нужно стыдиться и не нужно бояться. Тем паче истинные оборотни никогда не злоумышляют против человека.

– Ну да?!

– Могу поклясться чем угодно. На твой выбор.

– Да не надо…

– Значит, ты мне веришь?

– Ну…

– Я тебя понимаю, юноша, понимаю. Если всю жизнь думал, что вода мокрая, а тебе вдруг является незнакомец и начинает рассказывать, что она сухая и колючая, трудно поверить. Правда?

– Трудно.

– А если подумать?

– О чем?

– О воде.

– А что о ней думать? Мокрая она. Это уж самая истинная истина и правдивая правда. К бабке не ходи.

– Да? – хитро прищурился Финн.

– Да.

– Протяни руку.

– Зачем?

– Не бойся, не откушу.

– Да я и не боюсь.

– Так протягивай!

– На!

Вилкас вытянул руку вперед.

– Не так. Ладонью вверх.

– Вот так сойдет?

– Сгодится.

Старик ловко зачерпнул полную горсть снега и высыпал его парню на ладонь.

– Сожми кулак.

Литвин тряхнул головой. Сморщился – все-таки шишка от удара дубиной давала еще себя знать. Отер руку о штанину.

– Я понял. Снег – это тоже вода. Он холодный, сухой и колючий. Особенно в мороз. Но снег тает и становится водой…

– А потом вода замерзает и становится снегом.

– Значит, правда и в том, и в другом?

– Истинно так, юноша, истинно так. А если сказать точнее, правда может быть разная. Кому какая больше нравится.

– Как это? – удивился Вилкас. – Разве может быть не одна правда?

– Может, юноша, может.

– Не верю…

– Не веришь? Ну хорошо. Представь: волк гонится за оленем.

– Ну…

– Не «нукай»… Лучше думай. Волку хочется жить. Значит, он должен догнать оленя и загрызть его. Так?

– Выходит, так, – пожал плечами парень.

– Но оленю тоже хочется жить. Поэтому он приложит все силы, чтобы от волка убежать. А если получится, и на рога поддеть. Прав олень?

– Прав, конечно.

– А волк?

– Волк?

– Да, волк. Ты не переспрашивай, ты себя на его месте представь.

Вилкас представил. Это было нетрудно, поскольку живот сводило от голода. Он сейчас, пожалуй, и сам за оленем погнался бы.

– Получается, что прав…

– То-то и оно. Вот и выходит, юноша, что правд бывает несколько. Иногда две, иногда больше. Одна бывает только истина.

– А в чем же истина?

– А истина в том, что каждому жить хочется. И волку, и оленю. И с нею не поспоришь. Верно, юноша?

– Верно, – кивнул парень. Что тут возразить? Жить хочется всем.

– Вот и получается, что я прав.

– Тогда, значит, может быть две правды: твоя и моя?

– Может. Конечно, может. Потому что я прожил очень много, а ты – только начинаешь. Ты видишь скорлупу ореха, а я – ядрышко. Не обиделся?

– Чего уж там обижаться… – Вилкас почесал затылок. – На правду не обижаются.

– Обижаются, юноша, еще как обижаются. Особенно если она отличается от твоей. Так обижаются, что за оружие берутся. Про крестовые походы слыхал?

Литвин кивнул.

– То-то же… Там тоже франки с сарацинами не могли определить, чья правда лучше.

– А чья лучше? – наивно округлил глаза Вилкас. Иногда, чтобы получить откровенные ответы, проще дурачком прикинуться, чем умные вопросы задавать.

– А ничья! – неожиданно развел руками Финн. – Вижу, ничегошеньки из моих слов ты не понял. Не за правду надо друг с дружкой драться, а вместе истину искать. Это тяжелее, само собой. Приходится думать, размышлять, а иногда и другого человека выслушать. Куда как проще слышать только себя и соратников. Меч в руку, ногу в стремя, шпоры дал и вперед! Ну да ладно… Отвлеклись мы тут с тобой. Я же не о том рассказать хотел.

Парень пожал плечами. Говори, мол, я слушаю.

И Финн продолжил прерванное объяснение.

Оказывается, в мире существовали так называемые истинные оборотни. Они жили испокон веков. У любого народа, живущего или некогда жившего на земле, есть свои легенды об оборотнях. У иудеев и вавилонян, у греков и латинян, у франков и германцев… Викинги, волки северных морей, рассказывают о воинах, способных надевать звериную шкуру. И в русских сказах тоже. Вспомнить хотя бы Вольгу Всеславьевича.

Как стал тут Вольга расти-матереть,

Похотелося Вольге много мудрости:

Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,

Птицей-соколом летать ему под оболока,

Серым волком рыскать да по чистыим полям…[126]

А уж о литвинах и поляках и говорить нечего.

Ну, положим, это парень и сам знал. Как помнил и то, что не всегда в сказках, которые он слышал в детстве, вилколакосы и вилктаки были злыми чудовищами. Чаще они помогали витязям победить злых колдунов или обвести вокруг пальца глупого и жадного правителя. А это потому, сказал Финн, что речь там шла об истинных оборотнях. Они дружелюбны. Пользуются своими способностями только для добрых дел или просто для развлечения. Их мало, и все они знают друг друга. Давным-давно сговорились не причинять вреда людям. Старшие учат молодых, разыскивая их для этой цели по всему свету. Тут важно успеть, пока звериное начало не взяло верх над человеческим.

– Зачем? – удивился Вилкас. – Зачем вам это надо?

– Мало нас, – вздохнул старик, и литвин воспринял как должное это коротенькое «нас». – А людей много. Важно не озлобить их, не настроить против себя. Иначе люди уничтожат нас. И это будет их правда, юноша. Самая правдивая правда. Потому мы придерживаемся своей. Если кто-то из оборотней нарушает закон нашего общества – режет скот, нападает на людей, убивает их или хотя бы просто пугает, – мы разбираемся с ним по-свойски. И уж поверь мне на слово – не поздоровится отщепенцу. Ой как не поздоровится.

– Странно мне как-то…

– А что ж я тут поделаю, юноша, что?

– Если вы такие добрые… белые и пушистые… почему же тогда люди видят в вас порождение Сатаны? Ответь мне, почтенный Финн.

– А вот из-за того отребья, что иной раз рождается в нашем племени, и видят, – горько вздохнул старик. – Ты молод, но уже не ребенок. Должен понимать, что десяток добрых поступков не перевесят в молве человеческой одного злого. Ублюдка, который повадился убивать одиноких прохожих, будут помнить сто лет и передавать из уст в уста предание о кровожадном оборотне. А поступок котолака Бен Иегуды, который в год засухи потратил все свое состояние на хлеб для горожан его родного городка… Ты уж прости меня, юноша, не буду говорить какого… Или смерть рыцаря фон Гоффа, вступившего в схватку с целым семейством диких оборотней. Сколько жизней они спасли?

– Погоди, знахарь! – довольно невежливо перебил Финна парень. – Что за дикие оборотни?

– Ну я же говорил тебе… – с усталостью в голосе ответил старик. – Они наделены от рождения нашими способностями, но не приняли наш закон. По тщеславию или глупости, от природной злости или обидевшись на людей. Да мало ли? А, кроме того, есть еще болезни, поражающие простых людей. Зараза, вроде чумы или проказы. Цепляется к любому – неважно: холоп или король. От нее люди хуже зверей становятся…

– Это что же за зараза такая? Нет, я понимаю, дурной водицы попил – кишки в узел завязались. А это?

– А не случалось тебе слышать, юноша, как людей бешеные собаки кусают?

– Почему не случалось? Случалось… И видеть доводилось, – Вилкас передернулся от неприятных воспоминаний.

– Что с людьми после укуса делается?

– С ума сходят, злые становятся, могут кусаться… Опять же, воды боятся – пить не хотят, сколько ни суй кружку в руки. Судороги. Задыхаются. Да и помирают через седмицу, если не раньше.

– Молодец, юноша, молодец. Правильно помнишь. Поди из знакомцев кто-то помер?

– Отец, – буркнул парень. – Мне тогда десяти годков не сравнялось…

– Вот оно как… – протянул старик. – Не понаслышке, значит… Ну, от той заразы, про которую я толкую, так быстро не помирают. Несколько лет протянуть могут. Едят и пьют за милую душу. Зато солнце им ненавистно. От него они или звереют окончательно, или, когда совсем невмоготу, прячутся. По всему телу шерсть расти начинает. Их-то обычно оборотнями и считают: германцы вервольфами зовут, на Руси – волколаками, у вас название для них – вилколакис или вилкатас.

– Ты хочешь сказать… – До парня начало постепенно «доходить». – Вот эти, что на дороге на нас напали…

– Точно, юноша, угадал. Больные они. Все как есть больные. И жалко их…

– Ничего себе! Да что их жалеть? Сколько наших положили! – Вилкас невольно прикоснулся к огромной шишке на затылке. – Да если бы не моя шапка…

– Молодой ты, горячий, – прервал его Финн. – Мне и ваших жалко. И этих несчастных тоже. Какая их вина? Того, кто, как ты говоришь, дурной водицы попил, хоть выругать можно: не будь дураком, выбирай родник с ключевой водой, а коль довелось по болоту идти, так в котелке вскипяти. А их в чем обвинишь? В том, что, первые признаки хвори распознав, вниз головой с обрыва не сиганули? Так это не всякому сильному духом под силу. А когда зараза в кровь и плоть въелась, они уже себе не хозяева. Это сильнее…

– Ну да…

– Не побывавши в их шкуре, мы судить не можем. Права не имеем.

– Так, может, их жалеть надо, в ножки кланяться, голову подставить – нате, дорогие, бейте дубинами…

– Подставлять голову, конечно, не надо. Лечить их надобно, юноша, лечить.

– Ты прости меня, почтенный Финн. Я по молодости могу и глупость ляпнуть. Но мне знать хочется. Тебе-то что за дело до них? Без тебя с ними не разберутся?

– Перебить их без меня, конечно, перебьют. Травить будут, жечь целыми деревнями. А вот лечить не догадаются. А дело мне до них вот какое… Пока хворых, озверевших и обезумевших будут оборотнями считать, нам, истинным оборотням, житья не будет от людской молвы и страха. Так что интерес мне прямой. Найду снадобье, одним махом двух зайцев убью – и людям проще жить станет, и нам. Честно я тебе ответил, юноша?

– Да уж… Честно.

– Веришь мне?

– Верю.

– А поможешь?

– Да как же я тебе помогу, почтенный Финн?

– Уж чем-нибудь да поможешь. Хоть бы тем, что друга своего разыщешь… Того, чья кукла у тебя за пазухой.

– А откуда ты знаешь, что у меня друг есть? – насторожился литвин. – И что кукла эта не моя, а его? Вдруг это моя кукла? Ну нравится мне куклу за пазухой возить! Что тут поделаешь?

– Нравится куклу за пазухой возить? – нахмурился старик. Помолчал, беззвучно шевеля губами. Будто бы вел беседу сам с собой. – Все-таки не веришь ты мне, юноша, не веришь. Ладно! Чтобы никаких тайн между нами не было, слушай. Внимательно слушай. Я много лет землю топчу. Сколько именно, и говорить не буду, чтобы не пугать тебя лишний раз. Ты меня просто выслушай, хорошо?

Вилкас кивнул, хоть и скривился.

Что-то ему не нравилось. Трудно сказать, что именно. Вроде бы опасности нет, а ощущения подозрительные. Будто бы ты окунек, примеривающийся червяка заглотнуть, а червяк-то на крючке… Вот и думай – от чистого сердца с тобой беседы ведут или нет?

– Когда ты назвал меня знахарем, я не возражал. Знахарь – это не колдун. Наименование знахарь от слова «знать» происходит. Так же, как и ведун от «ведать» корень имеет. За свою жизнь я немало узнал, многому научился. Умею немножко ворожить. Совсем чуть-чуть. Ваши вейдадоты куда как больше меня знают и умеют. Но слегка в будущее заглядывать я научился. Не для себя одного стараюсь. Для всех своих собратьев. Предупреждаю по мере сил. Как в народе говорят: знал бы, где упадешь, соломы натрусил бы. Так, юноша?

– Может, и так…

– А ты бы, скажешь, не хотел хоть чуть-чуть будущее провидеть?

– Хотел бы. Чего врать? Только странно мне это все. Как можно в будущее заглядывать? Точно ты колдун.

– Не колдун, а знахарь. Есть у меня котелок особый. С виду простенький, но с хитростью. Когда-то, давным-давно, мне его один ворлок подарил. Русский паренек. Но дружбу с викингами-урманами водил. Он из Англии плыл искать страну Свальбард[127] искать. С ним мой старинный приятель – сакс Вульфер.

– Тоже оборотень?

– Оборотень. Скрывать не стану. Так вот, о котелке. Они его отняли в Нортимбраланде[128] у одной чародейки. Ну и мне на память оставили. Чтобы им пользоваться, много ума не надо. Знай, травы сушеные в воду кипящую подкидывай. Главное, не забыть, что за чем сыпать надо.

– А говорил, что не колдуешь!

– А я и не колдую. Ты корабль построить можешь? Ну хотя бы ладью-насад?

– Нет… – Вилкас так замахал головой, что затылок отозвался острой болью. Парень едва не застонал, но сдержался, закусив губу.

– А плыть на нем по морю?

– Плыть-то смогу, а вот с парусом управляться – вряд ли.

– Верю. Но, думаю, если бы знающий человек показал тебе, что да как, ты при попутном ветре до места добрался бы. Так, юноша?

– Может, и добрался бы…

– Точно добрался бы. Ты – парень смышленый. А почему же я с котелком не управлюсь? Он попроще паруса будет, как ни крути. А травы собирать я и без того умел. Горлянка, пусторосль, семисильник, щитовник… Опять же – мухомор, хоть он и не трава, а гриб. Трипутник, горицвет, чернобыльник, росица, волчья ягода. Хотя это тоже не трава…

– Как бабка-ворожка, – усмехнулся литвин. – Была у нас одна…

– Во! Видишь! Ты же ворожку не держишь за чародейку?

– Нет.

– И я тоже не колдун. Воды в костер набрал. Щепы осиновой да березовой нащепил. Вскипятил и снадобья побросал. А уж дальше дело в котле. Он мне все и показал.

– Что показал?

– Картинку показал. Как во Смоленском княжестве смерды будут на проезжих купцов нападать. Да не наживы ради, а просто озверемши. Этого я оставить никак не мог. Людей лечить надобно…

– А как?

– Верные вопросы задаешь, юноша, верные. Вот и про это же подумал. Стал еще ворожить помаленьку. Тогда мне котелок показал, как из франкской земли на Русь обоз идет. Четыре подводы да в сопровождении человек эдак две дюжины. Не слышал о таком?

– Нет! – твердо ответил Вилкас, глядя Финну прямо в глаза.

– Ну, это не беда, юноша, не беда.

– Вот в том обозе едет средство от любой хвори.

– Да ну? Быть не может!

– Почему?

– Не бывает средства, чтоб от любой хвори помогало.

– Бывает, юноша, бывает. Панацея[129] называется. Сарацины его аль-иксир зовут. Латиняне – красным львом. Кто-то считает, что это – жидкое золото. Кто-то – сбор из дюжины дюжин разных трав и корней.

– И что, его так запросто везут в телеге? – продолжал сомневаться парень.

– Не его, я думаю. Скорее всего везут книгу или свиток, где написано, как его приготовить.

– Ну, может, и везут… А толку с того?

– Правильно рассуждаешь, юноша, правильно. Я тоже так рассуждал. Поворожил еще маленько. Котел показал мне парня. Я увидел, как он встречается и беседует с одним из франков, что обоз сопровождают. У того парня была примета: два ножа, сделанные вроде трезубцев, и кукла тряпичная.

– Никита!

– Значит, его Никитой зовут?

Вилкас прикусил язык, да поздно. Пришлось угрюмо кивнуть.

– Вот видишь, юноша, а ты говорил – твоя кукла… Решил я тогда у твоего Никиты помощи просить. Авось не откажет старику в такой малости, как состав снадобья?

Литвин молчал. Старик ошарашил его небывалым рассказом. И хотелось бы поверить, да боязно. Не может быть, чтобы колдун – а он по-прежнему считал Финна колдуном – своего интереса в деле не имел. Не бывает такого… Наврет с три короба, наобещает, а сам обманет. Как говорится, мягко стелет, да жестко спать.

– Ты, юноша, не торопись с ответом, – будто прочитал его мысли ведун. – Подумай. Мне спешить некуда. Зря я, что ли, Саво, Карьялу, Ингрию, Виру[130] пешком прошагал? В мои-то годы… Я тебе помогу до Смоленска добраться. А там уж сыщи Никиту, да поговори с ним. Пускай уважит старика. Добрый поступок ему на небесах зачтется.

Упоминание о Царствии Небесном не понравилось Вилкасу еще больше, чем прочие слова Финна. Но он не подал вида. Попробуй такому возрази – сей же час волков натравит! Ишь, лежат, облизываются, глазищами сверкают. Парень кивнул и заслужил одобрительную улыбку колдуна.

Наутро они отправились к Смоленску. Шли не по торному тракту, а напрямик. Через ельники и дубравы. Через буреломы и овраги.

Вилкасу казалось, что это – глупая потеря времени, но он молчал. Слушал неторопливую речь старика, который по дороге еще многое поведал ему о разных оборотнях. И о людях, которые в звериное обличье перекидываются. И о зверях, принимающих человеческий облик. И о совсем уж удивительных существах, обитателях загадочной Волшебной страны, по желанию превращавшихся вообще во что угодно, хоть в пенек трухлявый.

В душе литвина зрело твердое решение – вначале разыскать Никиту, Улан-мэргена и брата Жоффрея, поведать им о просьбе северянина, а там будь что будет. Пускай решение они принимают. Кто он? Слуга, оруженосец… А они наделены доверием князя Московского, Ивана Даниловича.

Финн попрощался с ним рано утром, после очередной ночевки. Махнул рукой на закат: туда, мол, шагай, не заблудишься. Не стал даже лишний раз напоминать, чего хотел от Никиты. Должно быть, доверял. Вилкас, сохраняя серьезность на лице, в душе едва не расхохотался. Вроде бы пожилой человек. Сколько лет по земле ходит? По его же словам, очень много. А такой доверчивый. Ни клятвы не взял, ни побожиться не заставил.

Приближаясь к заставе из десятка смоленских дружинников, кутавшихся в тяжелые шубы, литвин прикинул – с чего бы начать поиски? И не нашел ответа. Поэтому решил сперва заглянуть на какой-нибудь постоялый двор, договориться о жилье и пропитании – тем паче в его поясном кошеле позвякивал десяток медных монеток и даже одна серебряная.

Седобородый стражник наметанным взглядом выцепил его в жидковатом потоке смолян, возвращавшихся в город с вязанками хвороста, и торговых гостей, сопровождавших обоз из саней, груженных пузатыми бочонками.

– Чьих будешь, парень?

Двое других взяли рогатины наперевес и заступили литвину дорогу.

Глава двадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Посад, Смоленск, Русь

Стражники выглядели суровыми и решительными.

Ругаться с такими или спорить – себе дороже.

Вилкас улыбнулся до ушей, развел руками, показывая, что хвататься за оружие не намерен и вообще полон к смолянам самых добрых чувств.

– Из обоза я купеческого…

– И где же твой обоз? – Старший из охранников внимательно оглядел его. – Где купцы, где товары?

– Были, уважаемые, были… – Литвин снова улыбнулся. На сей раз улыбкой извиняющейся и немного грустной. – Христом клянусь и на церковь перекрещусь…

Он сорвал с головы шапку и размашисто сотворил крестное знамение, поклонившись на купол, венчавший храм Иоанна Богослова.

– Куда ж подевались?

– А ограбили нас на дороге…

– Да ну? – Взгляд стражника смягчился. Но не слишком. В Смоленске не привыкли верить на слово первому встречному.

– Как есть ограбили. Накося, погляди…

По-прежнему держа шапку в руке, парень наклонился, выставляя на всеобщее обозрение спекшиеся от крови волосы на затылке.

– Добряче тебя… – пробормотал стражник помоложе со светлой, льняной бородой.

– Слышь, Яковлевич, – несмело проговорил второй, чернобородый и коренастый. – Я слыхал, взаправду купцов на тракте порешили. Твердила сказывал…

– Ты молчи и не лезь не в свое дело! – отбрил старший. И вновь обратился к Вилкасу: – Не слишком ты на торгового гостя похож.

– А я и не скрываю – не купец я. Я охранником был.

– Да? А кто старшим над охраной ходил?

– Добрян. Плечистый мужик. Ростом чутко пониже меня будет. Вот досюдова, – литвин отмерил ладонью на уровне бровей. – Седой и лохматый, что твой lokys[131].

– Есть такой у нас, – кивнул Яковлевич, выказывая знание литовского наречия. – Хороший боец. И брат его тоже крепкий вояка. Да что я тебе рассказываю? Вы ж один обоз охраняли.

– Уж извини, уважаемый, но не знаю, – покачал головой Вилкас. – Добряна знаю. А брата его – нет. Не было с нами его брата, даже если их у него дюжина. Сын был – точно помню. Laigonas[132] был. Не о нем ли ты говоришь?

– А еще кто был? – прищурился смолянин.

– Brolenas… Как это по-русски? Сын брата…

– Племяш никак?

– Точно. И не один, а двое сразу. Еще парни помоложе были. Они мне не говорили, кем старшому доводятся.

– Ну, похоже на правду, – почесал бороду Яковлевич. – А как вышло, паря, что ты, литвин… Ты ведь литвин?

– Мне скрывать нечего. Я свой род не позорил. Литвин. Из-под Крево.

– А как попал к Добряну в отряд? Он – человек русский…

– Так и я не татарин, чай, – осклабился литвин. – Иль мы далече от русских ушли? Веры одной, православной…

– Гляди ты… – почесал в затылке стражник. – Похоже, и впрямь не врешь…

Остальные, уловив в голосе командира нотки облегчения, опустили рогатины остриями к снегу, разулыбались.

– Как же ты выжил-то? – Светлобородый смолянин сочувственно вздохнул. – Твердила сказывал, там ужасть что творилось на дороге. Одни мертвяки, одни мертвяки… – Он передернулся.

– Тебе еще раз показать? – Литвин повернул голову, чтобы здоровенная шишка, украшавшая его затылок, стала видна. – Дубиной меня оглоушили. Я и посунулся носом в снег. Не была бы такая черепушка крепкая, да шапка толстая и мягкая, мозги бы вышибли…

Стражники сочувственно рассмеялись.

– А так пролежал дотемна, точно покойник. Все меня за мертвеца приняли: и свои, и чужие. И не добили, и раны не перевязали… Когда оклемался, на дороге уже никого. Только следы конных.

– Верно! Это Илья Приснославич со своими был! – воскликнул молодой и заслужил неодобрительный взгляд Яковлевича.

– Помолчи, Гринька! – Он подумал и махнул рукой: – Иди, парень. Иди… Тебе отлежаться бы после такого. Во-он там постоялый двор есть. Пахом не слишком дерет за харчи и ночлег.

Вилкас сердечно поблагодарил стражников и зашагал в город. Хорошо было бы, конечно, расспросить смолян, не видели ли они с дружинниками Ильи чужаков – двух парней и рыцаря, – но что-то подсказывало ему: не стоит. Сыщутся друзья. Рано или поздно.

На ходу литвин мурлыкал песенку. Не слишком веселую. В самый раз после пережитого.

Nesirupink, berasis zirgeli,

Asr dabar nujosiu pas teweli,

Pas teweli i dwareli.

Stainej’ pastatysiu.

Asz paszersiu sawo zirguzeli,

Asz paszersiu sawo judbereli

Ney rugelis, ney mezelis,

Grynom’s awizelem’s.

Pagirdysiu sawo zirguzeli,

Pagirdysiu sawo judbereli.

Ney aluczu, ney miduczu,

Czustu wandeneliu…[133]

Дверь корчмы хлопнула за его спиной. В лицо дохнуло теплом, чадом от очага и таким ядреным духом съестного, что у парня в первый миг даже голова закружилась. Из трех длинных столов два занимала хохочущая орава. Все как на подбор крепкие мужики – не моложе двадцати и не старше тридцати лет, плечистые, одетые в суконные зипуны. Заметив особые потертости на плечах и спине, Вилкас понял, что это воины, – такие следы оставляют только кольчуги.

«Должно быть, дружина какого-нибудь воеводы вернулась с объезда границ…» – подумал парень и присел на край лавки у свободного стола.

Плешивый корчемник с сомнением оглядел нового гостя, но выложенные на столешницу две медные монетки смягчили его сердце. Вскоре перед литвином оказалась широкая миска с горячей кашей и золотистыми шкварками.

– Пиво? – поинтересовался Пахом.

– Квасу, – ответил Вилкас. Он устал и меньше всего сейчас хотел захмелеть и заснуть прямо посреди корчмы.

Хозяин пожал плечами и неторопливо удалился.

За соседним столом раздался взрыв хохота. Кто-то противным голосом произнес:

– Молока…

Литвин сцепил зубы и сделал вид, что ничего не услышал. Ссора и потасовка – это не то, чем следует завершить сегодняшний день.

Уплетая за обе щеки кашу, он благодарно кивнул Пахому, который принес кувшинчик с квасом и деревянную кружку.

– Смотри, как жрет! Седмицу поди голодал! – снова насмешливо и чересчур громко, явно напоказ, сказал кто-то из дружинников.

«Доедать надо и убираться… Куда угодно. На любой другой постоялый двор. Иначе…»

– Гляди не подавись! Эй, морда белобрысая, к тебе обращаюсь!

Вилкас медленно поднял взгляд.

Горбоносый чернобородый воин, чуть постарше прочих, улыбался от уха до уха и смотрел на него в упор.

– Что зенки вылупил? – обрадовался он, заметив, что привлек наконец-то внимание парня. – Голь перекатная!

Литвин, сделав над собой усилие, вернулся к еде.

– Нет, ну ты погляди на него! Чавкает, будто из голодного края! Морда литовская! Не хочет русскому человеку слова сказать…

– Может, он, того… по-русски не понимает? – протянул парень со шрамом на левой щеке чуть пониже глаза. – А, Пантелеймон?

– Ну да! Куда нам, сирым и убогим… У них и вера кафолическая, нe то что наша – православная! – поддержал его еще один – курносый, пухлощекий и румяный.

– За стол сел, лба не перекрестил… – рассуждал вслух Пантелеймон. – Чисто басурманин. Лезут и лезут на Русь Святую. С восхода солнца – татарва поганая, а с заката – немцы с литвинами да полячишки с мадьярами.

Вилкас торопливо доедал. Он предчувствовал… Да что там предчувствовал! Точно знал, что добром все это не кончится. И неизвестно еще, когда в следующий раз доведется плотно перекусить.

– Взять бы его за шкирку, да рожей поганой в кашу! – с вызовом произнес пухлощекий. – Ишь, рожа литовская – бельмами зыркает, желваки гуляют… Нахохлился, что петух драный!

– Gaidys[134]! – захохотал Пантелеймон, выказывая недюжинные знания литовской брани. – Skarmalius[135]!

Парень со шрамом вскочил, под общий гогот выбрался из-за стола. Остановился напротив Вилкаса, уперев кулаки в бока и перекатываясь с пятки на носок.

– Задай ему, Всемил! – подбодрил его пухлощекий.

– Давай, покажи этой чуди белоглазой, кто в здешних землях хозяин! – Пантелеймон скрестил руки на груди, ожидая дармового развлечения.

– Что ты молчишь, литвин бельмастый? – сквозь зубы процедил воин со шрамом. – Язык откусил от жадности? Смотри не подавись, пес! Давай я помогу…

Он протянул руку, очевидно намереваясь подбить край миски, чтобы остатки каши выплеснулись на стол и в лицо Вилкасу. Но литвин перехватил его запястье. Сдавил, дернул на себя, вывернул так, что забияка улегся животом на столешницу.

Свободной рукой Вилкас пододвинул миску с едой под нос шипящего от боли дружинника. Наклонившись, прорычал в оттопыренное ухо:

– Ты ошибся! Я – не пес, я – волк. Зато ты – sunytis snargliuotas[136]. Srutos[137] ты… Ozys nusases[138]. И ты у меня кашу эту по-собачьи жрать будешь!

Всемил дернулся, но литвин держал крепко.

Остальные дружинники вскочили. Кое-кто схватился за ножи.

– Ты что, несчастный, смерти ищешь? – Пантелеймон, горбясь, шагнул вперед.

С неожиданной прытью корчмарь выбежал между враждующими сторонами:

– Эй, эй! Только не у меня! Я драк не потерплю! Тем паче со смертоубийством!

– Ты чего, Пахом? – прищурился старший дружинник. – Ты же русский человек! Что ж ты за поганого литвина вступаешься?

– А мне все равно, кто ты – литвин, татарин или русский! Ко мне люди поесть приходят и отдохнуть! Я драк не потерплю! – упрямо повторил корчмарь.

Вилкас, радуясь неожиданной передышке, шарил свободной рукой по поясу, стараясь отцепить палицу. Особой надежды на победу в свалке он не питал. Слишком много врагов – скопом навалятся, не отмахаешься, с ног собьют и на полу запинают, а потом дорежут, как поросенка. Но двоих-троих можно успеть покалечить или убить, а это не самый плохой счет.

– Слушай, Пахом, – Пантелеймон говорил спокойно, но его соратники волновались и возбужденно перешептывались, прикидывая, как ловчее броситься на литвина, яростно стреляли глазами в его сторону. – Отойди, Пахом. Не мешай забаве. Обещаю тебе, убивать мы его не будем. Здесь… А если Всемила отпустит, то и вовсе не будем.

– Я стражу позову, – упрямился корчмарь. – Князю челобитную подам…

– А мы соберемся, и в дорогу. Ищи-свищи нас потом. Только запомни, Пахом, земля русская – тесная. Глядишь, и перестренемся. Лучше уйди в сторону.

– Не уйду.

Распростертый на столешнице Всемил снова зашевелился. Вилкас придавил его посильнее. Шепнул:

– Тихо лежи, щенок. Руку сломаю.

Ладонь уже привычно обнимала рукоять палицы.

«Жаль, друзей разыскать не успел…»

– Что ты с ним болтаешь, Пантелеймон! – воскликнул высокий широкоплечий дружинник с кулаками что твои кру́жки. – Какой он русский, коль инородцев защищает! В зубы раза, и за дело! – Он поравнялся со старшим, глянул на корчмаря сверху вниз.

Пахом попятился, но и не подумал отступать:

– Уймитесь…

– Отступись, борода! Русский ты аль нет?

– Я-то русский, а вот вы каковские? – угрюмо проговорил корчмарь. – Сами потом жалеть будете, да каяться, да горькую пить…

– Что морозишь такое, смерд? – Горбоносый дружинник сделал еще шажок вперед. Вилкас видел, что в его опущенной руке поблескивает лезвие широкого ножа.

Парень хотел предупредить Пахома, чтобы не играл с огнем. Похоже, им противостоят отъявленные головорезы, которым наплевать на совесть и правду. И наверняка они не местные – свои убоялись бы княжеского гнева, не вели бы себя столь нагло, будто не гости они, а захватчики, получившие город на разграбление…

– А ну уймитесь! – грянул сзади молодой, властный голос.

Литвин хотел оглянуться, но боялся отводить взгляд от готовых броситься на него людей.

– Кому говорю, Пантюха! Живо назад! И железки поубирали! Кому сказал?!

Еще мгновение назад хорохорившиеся дружинники враз сникли. Пухлощекий парень отвел глаза, показал пустые ладони. Пантелеймон неуловимо быстрым движением спрятал нож за спиной.

– Да не беспокойся, Семен Акинфович… Пошутковали мы!

– Я вам сейчас покажу, шутники!

Краем глаза Вилкас заметил движение справа от себя, а потом широкоплечий молодец в ладно скроенном кафтане отодвинул в сторону корчмаря. Под его тяжелым взглядом дружинники все больше и больше скисали. Кое-кто из задних попытался бочком убраться подобру-поздорову, но громкий и властный окрик остановил их:

– Куда?! Как шкодить, так они тут как тут! А отвечать за вас кто будет? Быстро ножики поприбирали, а то как бы беды не вышло!

Его слушались беспрекословно.

Даже Пантелеймон, который до этого мига казался Вилкасу предводителем, повиновался, не моргнув глазом.

– Не взыщи, Семен Акинфович… – пробормотал он, словно извиняясь. – Он Всемила обидел, морда литовская… Разве за товарища вступиться – зло?

– Всемила? – Семен обернулся. Надвинутая на лоб шапка, опушенная соболем, придавала ему внушительности. Литвин видел ровно подстриженную темно-русую бородку, сурово сдвинутые брови и яростно сверкающие карие очи. Да рукоять сабли, украшенную черненым серебром. – Чем он его обидел?

– А руку ему ломает, не видишь ли, боярин? – пояснил дружинник, предлагавший дать Пахому в зубы.

– Руку? Ломает? – ехидно переспросил Семен. И прикрикнул: – Не вижу! Вижу, что держит. Ласково держит. Нежно… – Боярин нагнулся к перекошенному от растерянности и унижения лицу Всемила. – Поди распускал ручки-то? А, Всемил? Скажи честно. Распускал али нет?

– Прости, Акинфович… – заскулил плененный Вилкасом дружинник. – Я же не со зла. По глупости…

– Кто бы сомневался! Разве ты от великого ума что сделаешь?

Семен покачал головой. Взял отмеченного шрамом воина за ухо:

– Слышь, литвин, отпусти его, будь так добр.

Вилкас разжал пальцы. Шагнул назад, на всякий случай не отпуская булаву.

Боярин, скривившись, будто держал кусок гнилой шкуры, отшвырнул Всемила к остальным. Проговорил, взмахивая кулаком на каждое слово:

– Какие же вы русские? Позорище вы всея Руси! Мучаюсь я с вами, мучаюсь… Когда бы не кони уставшие, давно бы вас уже из Смоленска выгнал, а князь Александр только спасибо на это сказал бы. По-хорошему, вам прощения просить у парня надо, да куда уж вам… Лаять только можете да силой кичиться, когда полтора десятка на одного. Вон с глаз моих!

Он топнул ногой, и дружинники, втянув головы в плечи, побрели к выходу.

Семен подождал, пока спина Пантелеймона, отступавшего последним, скроется в дверях, а после повернулся к Вилкасу:

– Прими мои извинения, парень. Мои люди от скуки бесятся. Они на самом деле неплохие, только озорные чересчур. Росточком вымахали, а умом – все еще дети малые. Вот мне и приходится за ними приглядывать, а коль не усмотрел – за них извиняться. Потому и прошу прощения у тебя.

Литвин пожал плечами:

– Да чего уж там, боярин. Я не в обиде.

– Ну вот и хорошо, – Семен Акинфович улыбнулся, скинул с головы шапку.

До того искренним было его лицо, что Вилкас невольно улыбнулся в ответ.

Пахом, о котором, как показалось, все забыли, тяжко вздохнул и присел на лавку.

– В гроб они меня вгонят, – проговорил он, утирая рукавом крупные капли пота, выступившие на лбу и обширной плеши. – Погибель они моя, мор, глад и семь казней египетских…

– Да ладно тебе… – устало отмахнулся боярин, присаживаясь рядом с Вилкасом. – Скоро съедем… Еще скучать будешь.

Парень только сейчас заметил мешки под глазами Семена – свидетельство усталости.

– Эх, Акинфович… – покачал головой корчмарь. – Я вас долго вспоминать буду. Нечего сказать – славные воины у Михайлы Ярославича. Только горячие чересчур.

– Других не держим. Я б тебе, Пахом, приплатил бы сверху оговоренного. За беспокойство. Да путь дальний предстоит – боюсь, без порток останемся. Ты уж не взыщи. Живы будем – на обратной дороге загляну, не обижу.

– Не бери в голову, Акинфович… Тяжко тебе с ними. Разве ж я не понимаю? – Хозяин корчмы поднялся и, кряхтя, отправился восвояси, на ходу принюхиваясь и бормоча что-то под нос.

Литвин и русский боярин остались один на один.

Парень взялся было за ложку, но понял, что охота пропала. Он отодвинул миску, отхлебнул кваса из кружки. Семен внимательно рассматривал его, сверля тяжелым взглядом. Он не пропускал ни единой мелочи в одежде и снаряжении Вилкаса.

«Если начнет подначивать, что с куклой езжу, пошлю подальше. И не погляжу, что выручил… Или нет. Не по чести так поступать. Просто встану и уйду».

– Ты из Литвы родом? – вдруг спросил Семен.

– Да. Из-под Крево.

– Края вдоль Немана хорошо знаешь?

– От Копыла до Гродно… А что?

– Проводник мне нужен. Ты на ребят моих внимания не обращай. Это они от безделья на стенку лезут, а в походе все заняты – некогда безобразничать. Да и ты парень крепкий – себя в обиду не дашь. Я же вижу. Одному, другому зубы выбьешь, они и примолкнут. А проводник мне нужен.

Вилкас задумался. Он, в сущности, ничего не знал о человеке, с которым разговаривал, но испытывал к нему расположение. Семен Акинфович подкупал прямотой, открытым взглядом и той легкостью, с которой он разогнал безобразничающих дружинников.

«Кажется, Пахом упоминал Михайлу Ярославича… Выходит, это тверичи. Почему бы и не поехать с ними вместе? Только сперва нужно друзей выручить. Со мной смоленский князь разговаривать не будет, а с боярином великого князя…»

– А если я не один буду, Семен Акинфович? – так прямо и сказал парень, не желая хитрить и выгадывать удобный случай.

– А с кем? Мне главное, чтобы не с девкой. Или с больным там, или увечным. От баб один раздор в походе, а хворый задержит. Ты прости, но нам спешить надо будет. И так много времени потеряли.

– Не девка и не больной, – Вилкас от мысли, что мог бы путешествовать с бабой, даже усмехнулся. – Три человека. Все три – в бою не помеха.

– Не помеха, говоришь? – Семен слегка призадумался. – Все трое литвины?

– Франк, татарин и русский.

– Ну у тебя и друзья! – восхитился тверич. – Да ладно! Не страшно. Веди знакомиться.

– Не получится так сразу, – покачал головой Вилкас. – Их еще вызволить надо.

И начал рассказ.

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская крепость, Русь

Поруб, куда по приезде в Смоленск воевода Илья упрятал Никиту и Улана, оказался темным и сырым. Ну хоть стоять можно в полный рост, и на том спасибо…

После побега крестоносца Приснославич страшно осерчал. В особенности за уведенного каракового жеребца. Шумел, топал ногами, схватился за меч. Прозвище свое – Лют – оправдал полностью. Лют, как есть лют. Хорошо, ума хватило никого не рубануть.

Зато уж наорался воевода вволю. Если бы не привычка войском в бою командовать, пожалуй, глотку сорвал бы. Он костерил на чем свет стоит всех подряд: сбежавшего брата Жоффрея, Никиту с Уланом, которых немедленно причислил к сообщникам франкского рыцаря, своих дружинников за проявленную беспечность. «Как же это так, матерь вашу через плетень, – кричал он, потрясая остро отточенным мечом, – стеречь лагерь надо, чтобы не только человека упустить, да еще позволить ему коня свести! Да не просто коня, а моего любимого Орлика! Как так вышло, что проспали? Бражничали? Плетьми запорю! Выгоню из дружины к ядреной матери… В порубе сгною…»

Никита смотрел, как мелькает в руках воеводы блестящий клинок, и боролся изо всех сил с желанием плюнуть на все, ударить разгорячившегося смолянина под колено, добавить ребром ладони по шее, перехватить кисть, выворачивая черен меча… Нет, нельзя. Во-первых, нырнуть в чащу не получится – дружинники, хоть и стоят, понурив головы, выслушивая обидные и несправедливые упреки командира, а луки схватить успеют. А он, хоть и слышал от учителя, что существуют мастера, способные стрелы на лету отбивать, свои силы оценивал верно. Не сумеет. Пожалуй, и Горазд не сумел бы. Даже в молодости. А во-вторых, друга бросать не годится, а Никита здорово сомневался, что Улан-мэрген верно поймет его намерения и тоже побежит спасться. Скорее всего, растеряется, а если и сообразит, то расторопности не хватит – напорется на чей-то клинок, и все, конец…

«С каких это пор ты стал думать об ордынце, как о друге?» – Парень попытался одернуть себя, но сердце подсказывало другое. Татарчонок стал надежным спутником и не раз выручал в трудное мгновение. Он полностью подчинялся мнению Никиты и не пытался его оспаривать. Не умничал, как можно было бы ожидать от сына нойона, не лез в разговоры старших, а в бою сражался хладнокровно и умело.

Можно ли его назвать настоящим другом, который не выдаст и не продаст? Наверное, можно. И даже нужно. Тогда и Никита должен относиться к Улану по-честному, а бросить татарина было бы, как ни крути, предательством. Как же себя уважать после этого?

Поэтому парень молча выслушал обвинения воеводы. Все стерпел. Даже когда Илья хаял его татем московским, конокрадом и злодеем. Безропотно дал связать себе руки – больше они не пользовались даже самой малой свободой.

«Ну спасибо, брат Жоффрей… Ну удружил… Любопытно до колик, зачем тебе понадобилось вот так вот сбегать? И чем ты, рыцарь из монашеского Ордена, приносивший обеты Господу и утверждавший, что дело всей твоей жизни – борьба с язычниками, еретиками и чернокнижниками, воспользовался, чтобы тайно уйти? Вот разыскать бы да спросить ответа. С пристрастием спросить…»

Веревки, которыми связали им руки, другими концами прикрепили к седлам братьев Вершиничей. Твердила ехал позади, внимательно следя за каждым движением. В руках он все время держал взведенный и заряженный самострел. Мол, попробуйте только хоть вид сделать, что намерены убежать, враз ляжку прострелю.

Смоляне ехали угрюмые. Не шутили, не смеялись, не разговаривали с парнями. Даже между собой болтать перестали. Видно, воевода на самом деле был столь же крут, как казался при первом знакомстве, и слова про плети да про поруб не на ветер бросал. Мог наказать так, что мало не покажется.

До Смоленска они добрались за четыре перехода. Дружинники оконь поспели бы быстрее, но пешие пленники задерживали. Их, к чести дружинников Ильи, особо не торопили – все ж таки люди русские. Ордынцы, как шепнул Улан, гнали бы коней рысью, и никого не волновало бы, кто там привязан. Хочешь, беги следом, поспевай двумя ногами за четвероногим, а не хочешь – на пузе скользи по снегу. Сколько здоровья хватит.

Путь через посад Никита запомнил плохо. Ремесленная слобода и торжище малость напомнили ему московские. Только людей меньше и слишком много домов стоят заброшенными – видно по неподновленным к зиме крышам, засыпанным снегом подворьям, где ни один след не отпечатался, покосившимся, а то и вовсе упавшим плетням. А вот Смоленская крепость Кремлю не уступала. Она стояла на крутобоком холме, повыше и пошире Боровицкого. Земляной вал, покрытый снегом, блестел на солнце. Уже перед самыми воротами парень сообразил, что это мудрый, искушенный в воинском деле князь приказал лить со стен воду, чтобы та замерзла, делая подступы к частоколу неприступными. По заборолам ходили стражники, похлопывая рукавицами по бокам. Из их ртов и носов вырывались клубы пара, будто бы каждый был дальним родственником Змею Горынычу и пугал супостатов дымом, предвестником губительного пламени.

Во дворе смоляне спешились, а Никиту с Уланом развязали (понятное дело, держа под прицелом по меньшей мере полудюжины луков) и затолкали в низкую дверку у подножия одной из башен, сложенной из дубовых бревен в полтора обхвата.

После яркого солнца тьма показалась особенно густой, вязкой и липучей, как смола. Куда бы присесть, Никита искал на ощупь. Нагреб ногой прелой, осклизлой соломы, чтобы не на голый пол. Ордынец пристроился рядом. Так теплее. Но вскорости оба они почувствовали, что согреться будет нелегко, – в застенке хоть и не гуляли сквозняки, но от сырости очень быстро зябли руки и ноги, холодели носы и уши. Добротные кожушки и шапки спасли от мороза наверху – ну так они хороши, когда двигаешься. Сидя на месте, тепла не сбережешь. Пришлось подниматься и ходить. Топтаться с ноги на ногу, приседать, нагибаться и размахивать руками. Хорошо еще, Улана заставлять не пришлось – татарчонок с радостью подражал старшему товарищу.

Никита предложил было поучить ордынца рукопашному бою – не век же им в порубе куковать, когда-нибудь и выберутся на свободу, а там умение постоять за себя без оружия любому пригодится. Но маленькое, прорезанное в бревне окошко под самым потолком давало слишком мало света. Улан никак не мог ухватить нужные движения. Так что учеба вышла сумбурной. Так, бесцельное толкание и суета. Тем паче, Никита все время опасался, что сослепу или сам на стену налетит, или друга в нее головой впечатает.

К счастью, перед самыми сумерками смоляне принесли им несколько охапок свежей чистой соломы и глубокую миску, от которой шел восхитительный запах. Не сговариваясь, парни вытащили из-за голенищ ложки и принялись хлебать жидкую кашу вперемешку с накрошенной репой и морковью. Даже несколько кусочков мяса попалось. А с набитым животом и в темнице веселее. Тем более, усталость вскоре взяла свое, и они заснули, зарывшись в солому.

Проснувшись от холода, ученик Горазда понял, что уже вполне сносно видит в темноте. Он без труда отыскал бадейку для справления естественных надобностей, а потом и Улан-мэргена поднял – не спи, мол, замерзнешь. Татарин ворчал, что он, дескать, не жаворонок, чтобы вставать ни свет ни заря, а особенно когда торопиться некуда. Настоящий баатур, сказал он, когда спешить никуда не надо, спит и ест, ест и спит.

Словно в ответ на его слова, дверь приоткрылась и охранник просунул сквозь неширокую щель жбанчик чистой воды и две краюхи хлеба. Друзья подкрепились и принялись обдумывать свое положение. Воевода Илья наверняка сейчас докладывает князю о диковинных событиях, имевших место на тракте. А как доложит, Александр Глебович думать станет – какую же выгоду может Смоленск извлечь? Когда что-нибудь князю на ум придет, тогда и вспомнит он о пленниках. До тех пор томиться им в четырех стенах и сетовать на холод и сырость. Ничего, авось не пропадем… Главное, чтобы кормили почаще и не жадничали, насыпая хлёбова в миску.

А уж с какими словами к ним князь смоленский обратится, ни Никита, ни Улан предугадать не пытались. Все равно, как ни старайся, но мыслить, как державный муж, ни один из них не в силах. Может предложить службу, а может пообещать на кол посадить. Попытается подкупить и улестить либо запугать и принудить к послушанию? Кто его знает?

Для Никиты главным оставалось – вырваться на свободу и вновь преследовать отряд нукуров, возглавляемый Федотом. Или Кара-Кончаром… Это уж кому как больше нравится. Улан был согласен на все, лишь бы идти куда-то рядом с Никитой и сражаться с ним плечо к плечу. Чтобы достичь цели, каждый готов был пойти на маленькую хитрость и, чего уж там скрывать, на сделку с совестью. Пригласит Александр Глебович на службу? Согласимся. А потом сбежим… Вместе ловить беглого крыжака? Да с дорогой душой! Лишь бы из подземелья вырваться.

Только Никита честно признавался (по крайней мере, себе и другу), что вряд ли князь подступится к ним с предложениями дружбы. Во-первых, птицы они невысокого полета. И даже очень невысокого. По-над самой землей, если честно… Во-вторых, из разговоров и обмолвок смолян выходило: не такой человек был их князь, чтобы доверять первым встречным или пытаться миром уладить какое-либо дело. Упрямый, горячий, непримиримый. Про таких говорят: или убьется, или покалечится, но стену пробьет, ежели решил. Есть надежда, правда, на умудренного опытом прожитых лет воеводу Романа Юрьевича. Только если дойдет дело до советов и советчиков, скорее всего он послушается вспыльчивого и решительного Илью Приснославича. А хорошего о парнях Илья князю не расскажет.

Так прошли три дня. Они начинались серым светом в окошке и хлебом по утрам, а заканчивались тьмой и миской с похлебкой.

Улан тем временем начинал уже скулить, что стены давят на него. Вольному баатуру, сыну нойона, негоже сидеть как лиса в норе, ему пристало скакать в чистом поле на приволье, как парит в небесах степной орел. А тут недолго и заживо сгнить. Будто в могиле урусов. Ведь не секрет, что павших баатуров сжигают, чтобы их души взлетели к Великому Небу… Никита прикрикнул на него, чтобы терпел. Сталь тоже не сразу становится твердой. Ее сперва калить в огне надо, а после остужать в ледяной воде. Тогда клинок заточку держит. Так и человек… Скачка, сражения и пиры – это все хорошо. Но иногда приходится и в «холодной» посидеть, в плену побывать, под допросом оказаться. Все это тоже душу и тело закаляет. Правда, парень не испытывал полной уверенности в собственной правоте. В конце концов, есть воины, никогда в плен не попадавшие. Но ведь, с другой стороны, даже сказочные герои нет-нет да и оказываются в безвыходном положении. И тогда надеяться остается только на чудо и ждать. Терпеливо и спокойно.

Хотя…

Какое чудо может их спасти?

Откроется дверь, и войдет брат Жоффрей, заручившийся грамотой от Ивана Даниловича к его строптивому соседу? Заглянет Емельян Олексич, прознавший, что они следом за ним поехали, да в беду попали? Илья Приснославич раздумает оговаривать их перед князем, махнет рукой и отпустит на все четыре стороны?

Как же!

Держи кошель нараспашку!

Скорее всего, про них забыли и просидят они тут до самой старости, а если уж выйдут на свободу, то седыми, горбатыми, с трясущимися коленками и больными суставами.

И тут дверь тихонько скрипнула.

Глава двадцать первая

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Смоленская крепость, Русь

Дверь в поруб приоткрылась.

С чего бы это?

Никита насторожился, подобрался, готовясь к прыжку. Что это за гости среди ночи в застенке?

В щели между дверьми и косяком мелькнул желтоватый, дрожащий огонек. Словно пламя свечи или лучины прикрывали ладонью от сквозняка, да помогало не очень.

Потом дверь открылась пошире. В поруб просунулась круглая, стриженная «под горшок» голова. Блеснули два внимательных глаза. Пошевелилась седая борода:

– Эти, что ль, твои добры молодцы? А, боярышня?

– Дай сама гляну, – приглушенный, но знакомый голос заставил Никиту вздернуть брови от удивления. Василиса?

Бесцеремонно оттеснив плечом старика, в застенок вошла Василиса. Окинула долгим взглядом нахохлившихся парней. В волосах Улана торчали соломинки, на кончике носа чернело пятнышко грязи, будто он ткнулся в закопченный котел. Никита подумал, что и сам выглядит не лучше.

– Они самые. Хороши… – насмешливо протянула девушка.

– Тебе-то что за дело? – угрюмо ответил ордынец. Вытер нос рукавом.

Никита молчал. Испытующе глядел на незваных гостей. Из всего отряда Ильи загадкой для него оставалась лишь Василиса. Непонятно было, что женщина делает среди воинов, почему воевода относится к ней с уважением, но как к обузе? Кто она такая? И зачем заявилась сюда?

– На свободу хотите? – неожиданно спросила Василиса, а сопровождавший ее старик только вздохнул и покачал головой.

«Неужели то самое чудо? – встрепенулся Никита. И тут же одернул себя: – Нет, так не бывает. Никто никогда не будет помогать просто так. Люди всегда ищут выгоду…»

– Хотим! – дерзко ответил он. – А что взамен попросишь?

– А почему я должна что-то взамен просить? И почему просить? – Девушка вздернула подбородок.

– А что, потребуешь?

– Надо будет, и потребую.

– А что? Требуй сейчас. А я подумаю.

– Ишь ты! Вы все москвичи такие переборчивые?

– Я не москвич.

– Но Ивану, сыну Данилы, служишь. Верно?

– Служу. И не за плату. За совесть.

– Да мне все равно.

– Тогда чего пришла? Я тебя не звал.

Старик, услышав непочтительные речи парня, заворчал, переминаясь с ноги на ногу, набычился.

– А я в своем городе! – не смутившись, парировала Василиса. – Это ты гость. Да еще силком приведенный. Обвинений с тебя не снимал никто. Пока.

Никита пожал плечами. Зевнул:

– Конечно, куда мне с вами, смолянами, равняться. Только почему ты со мной разговоры разговариваешь, если я для тебя пленник, да еще и головник?

– Я тебе свободу предлагаю.

– Но ведь не за просто так?

– Нет, само собой.

– Тогда говори свои условия, а я подумаю! – Парню до смерти надоели игры и недомолвки. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Будь что будет!

– Вы поедете куда ехали, – отчеканила Василиса. – А я с вами.

– Э-э… Погодь… – дернулся круглоголовый старик.

– А? Ну и дядька Мал поедет, само собой.

– А зачем?

«Что она знает о нашем путешествии? Или это просто дурь прет? Блажит девка от скуки… Видно, боярская дочка. От скуки на стену лезет – потому и с Ильей в поход напросилась. Теперь с нами вот приключений искать хочет…»

– Тебе не все равно? – прищурилась боярышня.

– Нет. Мне не все равно. Не хочу еще и за тебя отвечать перед князем смоленским.

– Вот ты смешной! – Она улыбнулась, но Никита заметил, что синие глаза оставались серьезными и внимательными. – Сидишь тут в порубе и не знаешь, что о тебе тверичи выспрашивают по городу.

– Тверичи? – Никита похолодел. О посольстве Михаила Ярославича он и думать забыл, а вот оно как повернулось.

– Испугался?

– Я? Нет.

– А мне показалось, что испугался… Тверичи тут пятый день гостят. Ждут, чтобы кони отдохнули перед дальним переходом. Главный над ними – Семен Акинфович, сын ближнего боярина тверского князя, – Василиса внимательно следила за Никитой – не дрогнет ли у парня лицо. Он держался изо всех сил, стараясь сохранять невозмутимый вид. Но получалось или нет, не знал – со стороны на себя не посмотришь.

– А что ж ты закаменел? – по-своему поняла его сдержанность девушка.

– А я разреветься должен?

– Ну хоть задуматься… Семен, боярский сын, ходил к нашему князю и сказал, будто посольство у него к Владиславу, князю Краковскому и Польскому, который готовится стать и королем Польским. Будто бы Михаил Ярославич хочет поддержкой Польши заручиться в борьбе с Москвой. Он бы и от союза с Витенем не отказался… Ведь Будивидович хитер – пальца в рот не клади, и мыслит расширять княжество на восток. Если бы тевтонские рыцари не слишком донимали его с запада… А чего это я отвлекаюсь? Тебя вражда и дружба княжеская мало касается.

– А что меня касается?

– То, что один дружинник из Семенова отряда проговорился об истинной цели похода…

Никита вздрогнул. Правда, быстро взял себя в руки, но было поздно. Василиса уже заметила его волнение и торжествующим тоном продолжала:

– Они идут, чтобы перехватить какой-то обоз из франкских земель. Что моргаешь? Верно?

Парень молчал, сжав до боли зубы. А что скажешь? Против правды не попрешь, но и подтверждать ее не хочется.

– А ты ехал с рыцарем-франком. Сама видела. Вот какая ниточка получается.

«Ты прям дознатчик… Только женского ли ума это дело?»

– А когда Семен Акинфович ко князю Александру заявился и попросил его, чтобы он трех пленников отпустил и ему отдал…

– Откуда узнал? – не выдержав, встрял в разговор Улан-мэрген.

– А мне не докладывались, – отрезала Василиса. – Только вам, я думаю, это и не важно. Важнее другое – вы в ловушке сидите, как та мышка, и ничего не остается, как ждать, какая кошка вас первой скогтит: смоленская или тверская. Так что вы должны мне в ножки кланяться, просить, чтобы я вас вызволила. Или не так?

Никите подумалось, что зря эта девчонка считает себя такой значительной и важной. Ну подумаешь, заявилась! Двери открыла? Открыла… Но она же не знает, что ему достаточно двух-трех движений, чтобы обезвредить и ее, и старика. А там – уж как-нибудь из крепости они выберутся. Только нехорошо это как-то, не по чести… Со стариками и женщинами драться – недостойно воина. Горазд не одобрил бы. Не для того он учил его благородному искусству рукопашного боя. Все-таки Василиса с добром пришла. Помочь хочет. Хотя и наверняка свою выгоду ищет.

Девушка истолковала его молчание по-своему.

– Что призадумался? Нет чтобы спасибо сказать. Или от страха язык проглотил?

– Почему от страха?

– Ах, ты не боишься?! Тогда я тебе расскажу. Александр Глебович сказал Семену, что ничего не знает о вас. Первый раз, мол, слышит. А сам на ус намотал. Хочет вас повыспрашивать… если понадобится, то и с пристрастием… что за обоз такой, зачем Михайло Ярославич отряд снарядил для его встречи? А главное, для чего ты Семену Акинфовичу потребовался?

– И откуда он узнал, что я здесь, в Смоленске… – задумчиво проговорил парень.

– Ну, это как раз запросто. Слухом земля полнится. Илья не приказывал своим людям молчать о том, что на тракте видели. А если бы и приказал, то языки не вырвешь – то там словечко обронят, то здесь. Кто-то жене скажет, а кто-то соседу. Вот слух по Смоленску и пополз. А тверичи поди самые опытные и умелые из ближней дружины Ярославича в поход вышли. Слушать умеют. И запоминать. И боярину докладывать.

– Да что ты меня все запугиваешь? – удивился Никита. – Я – не боярин, не княжич, человек простой, смерд, можно сказать. Зачем я всем вашим князьям-воеводам понадобился? Что я им рассказать смогу? Хотели бы что-то про франков узнать, не надо было брата Жоффрея упускать. А теперь что ж? Все на меня?

– А на дыбе подвесят да пятки углями прижгут, ты все расскажешь! – звонко воскликнула Василиса, забывая, что пришла в поруб ночью, тайно и, если услышит стража…

– Тише ты! – шикнул на нее Улан-мэрген. Видно, о том же подумал.

– Чего тише? – зыркнула на него девица. – Стражи не бойся. Я им сонного зелья подмешала.

– Да кто ты такая?

– Тебе что за дело? Спасибо скажи, что тебя, ордынца, вызволяю.

– Спасибо! – Улан отвесил земной поклон. – В ноги не упасть?

– Надо будет – упадешь… – сурово пробурчал Мал, но под взглядом Василисы потупился.

– Я одного не пойму, – медленно проговорил Никита, внимательно наблюдая за лицом девушки. – Тебе какой интерес в нашем спасении? Мы тебе – никто и зовут никак. А ты зачем-то нас вызволяешь. Хотя можешь навлечь гнев князя. Просто так, за здорово живешь, люди такие поступки не совершают. Ответь честно – чего ты взамен хочешь?

– А если не отвечу, не поедешь? Останешься в темнице?

– Не останусь, – не кривя душой, ответил парень. – Уйду. Станете дорогу заступать, силой уйду. В том загодя прощение прошу.

Старик заворчал, схватился за рукоять ножа, засунутого за пояс.

– Вреда причинять не буду, – заверил его ученик Горазда. – Но уйду. И не поможет тебе ножичек, уж не взыщи, почтенный.

Мал задохнулся от возмущения, но не нашелся, что ответить. Василиса, как ни странно, улыбалась.

«С головой у нее, что ли, не в порядке?» – думал Никита, не решаясь пока что броситься к выходу. Вдруг врет? Что, если это ловушка? Князь смоленский проверяет их – если вздумают бежать, значит, есть чего скрывать. Не лучше ли тогда сидеть и не рыпаться?

Они молчали долго. За окном свистел разгулявшийся к ночи ветер. Едва слышно заржал конь.

Наконец Василиса не выдержала:

– Ладно! Скажу тебе, что у меня за интерес! Только, чур, не допытываться. Сколько надо, столько правды открою, а остальное, извини уж, мое дело. Годится?

– Годится, – парень пожал плечами. Все равно он не проверит – врет девчонка или правду говорит. Так какая разница, сколько он услышит лжи. Или правды? Или лжи… Он понял, что сейчас запутается в собственных мыслях, и решительно кивнул: – Говори.

– Хочу с вами.

Слова Василисы сопровождались горестным стоном Мала.

Никита почувствовал, что его глаза лезут на лоб. Ордынец выглядел не лучше. Он так и застыл с открытым ртом.

– Ты что, совсем разум потеряла? – Парню даже за руку себя ущипнуть захотелось, чтобы убедиться – не спит ли он?

– А с чего ты это взял? Я на коне не хуже вашего сижу! Из лука и самострела бью в перстенек. Саблей могу, ежели что…

– Зачем это тебе?

– А может, мне любопытно – что там франки на Русь везут?

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

– За своим следи.

– Я свой от любопытства праздного не сую куда не следует.

– А почему же не следует?

– Потому.

– Нет, ты скажи!

– Не женское это дело!

– А что женское дело? Около печи с ухватом управляться да порты стирать? Не желаю! Так и со скуки помереть можно! Я мир поглядеть хочу!

Никита схватился за голову. Ну, что с такой поделаешь? Небось и воеводу Илью так же уговорила с собой в дозор взять. Кто же она такая? Откуда взялась на нашу голову?

– А если твои отец, братья, жених за нами в погоню кинутся?

– Тебе не все ли равно? – Тень озабоченности лишь скользнула по ее лицу и растворилась.

– И правда! Какая мне разница, кто с меня кожу живьем сдерет!

– Ну так постарайся удрать. Как следует постарайся. Тогда никто тебя пальцем не тронет!

Никита задумался. В самом деле: что в лоб, что по лбу…

Только здесь наверняка пропадать придется, а на свободе мы еще поглядим, кто кого. Ночь да быстрые кони… Василиса должна дороги знать как свои пять пальцев, если уж такая шустрая. Правда, любой воевода княжеский – да хоть бы и тот же Илья Приснославич – не хуже окрестности изучил. Разве что обмануть попытаться. Весь Смоленск уже бурлит слухами, что он, Никита то есть, на Вроцлав навострился. На юг и восток дороги сразу же обыщут. Значит, нужно рвануть на Витебск. Пускай крюк, зато шкура целее будет. Из витебских земель можно после через Белую Русь, да по самым рубежам с Литовским княжеством…

Будем считать, что ты, красавица, меня почти уговорила.

– Ты что скажешь, Улан? – Парень повернулся к другу. Все-таки нехорошо без него решать.

– Что говорить? Застенок – яман[139]. Вольное поле – Якши[140].

– Не боишься, что поймают?

– Цх! – презрительно щелкнул языком ордынец. – Нам татарам все равно: что отступать – бежать, что наступать – бежать. Так у вас говорят об Орде? Если уж суждено погибнуть, то в чистом поле и смерть радостна.

– Ой, молодежь… – едва слышно прошептал старик. – Ой, горе с ними…

– Мы согласны! – Никита одернул кожушок. Вздохнул. – Эх, течи бы еще вызволить…

– Чего? – Девушка вскинула брови. Вместе с улыбкой, озарившей ее лицо после первых слов парня, гримаса получилась смешная. Татарчонок не удержался и прыснул в рукав.

– Кинжалы мои, – пояснил Никита. – Они мне дороги – от учителя достались.

– А! Это такие вилы на коротких рукоятках? – беспечно взмахнула рукой Василиса.

– Не вилы, а течи! – слегка обиделся парень. – Их в земле Чинь придумали!

– Вот еще! Чиньцы придумали, пускай сами и дерутся ими. Я тебе меч дам. Наш, русский.

– А течи? Мне они нужны…

– Что ты заладил? У Илья они где-то! Мне что, у воеводы всю горницу обыскать надо было, чтобы тебя порадовать? Мечом будешь доволен!

Никита понял, что спорить бесполезно. Девушке не понять его беду. Больше он не открывал рта. Молча пошел за вздыхающим Малом и озирающейся по сторонам Василисой прочь из башни, у входа в которую храпели, привалившись спинами к бревнам, двое охранников.

«А как же ты думаешь из крепости нас выводить?»

Девушка направилась прямиком к маленькой калиточке неподалеку от ворот, видно, нарочно сделанной, чтобы по пустякам не тягать туда-сюда тяжелые створки. А будут город осаждать, ее и завалить чем-нибудь можно, чтобы враги не ворвались, или поставить несколько воинов для охраны – все равно пробираться в узкий проход можно лишь по одному.

К слову сказать, стража у ворот тоже сопела носами, высоко подняв воротники тулупов. Только клубы пара поднимались к усыпанному звездами небу. Одно из двух: или это обычное дело, и тогда князя Александра можно только пожалеть, или Василиса и тут постаралась, попотчевав дружинников сонным зельем.

– Осторожно! Ноги береги… – буркнул Мал.

А девушка задорно толкнула Никиту локтем в бок:

– Делай, как я!

Она уселась на снег и съехала с вала, как детвора катается с горки. Парень беззвучно рассмеялся и последовал за ней, услыхав краем уха, как ругается Улан-мэрген, не привычный к русским зимним забавам.

– Живые? – Василиса, стоя внизу, уже отряхивала снег со штанов.

– Что с нами станется? – ответил Никита.

– Тогда пошли!

У крайнего плетня их ждали оседланные кони. Четверо верховых и двое вьючных.

Ордынец аж заурчал от удовольствия. Прижался щекой с морде ближайшего коня, то ли серого, то ли солового – в темноте не разглядеть.

Мал подставил ладони, и девушка, опершись коленом, поднялась в седло. Остальные быстренько вспрыгнули сами. Василиса направила было коня на восток, но Никита тронул ее за плечо:

– Нам на Витебский тракт.

– Это еще почему? Разве франки…

– Да мне плевать, где там эти франки и их королевство! Сейчас главное – погоню со следа сбить.

Она подумала и кивнула:

– Давай! Днепр промерзший сейчас, мост не нужен. Погнали!

Свистнула, стукнула вороного коня пятками в бока.

Они промчались посадскими улицами, разбрасывая комья утоптанного за день снега. Залаяли собаки. Кто-то закричал зло и удивленно. Но Смоленская крепость осталась уже позади, а перед глазами развернулась, словно скатерть, ровная поверхность льда сковавшего днепровские берега.

Грудень 6815 года от Сотворения мира

Посад, Смоленск, Русь

Несмотря на обмерзшие усы, солнце припекало щеку. Вилкас блаженно сощурился, похлопал по шее пегого конька жмудской породы. Он сам его выбрал, а уж оплатил покупку Семен Акинфович.

Литвин не уставал удивляться – почему тверской боярин так ухватился за него? Неужто в Смоленске нет больше людей, знающих Черную Русь и Литву? Есть наверняка. Только крикни! Но Семен предпочел договариваться с Вилкасом. Даже, выполняя просьбу нового проводника, ходил ко князюшке Александру, любопытствовал – куда упрятали захваченных на дороге людей? И, поскольку князь смоленский с первого разу ответа не дал, повторно навещал его, надоедал с просьбами. Благо Александр Глебович весьма уважал Михаила Ярославича Тверского и к его ближнему боярину относился также благосклонно.

Но сколь смоленский князь ни рассыпался в похвалах тверичам и их борьбе против Москвы и Орды, а от прямых ответов на вопросы Семена он уходил, как скользкий угорь из мокрых рук. Да, мол, слыхал краем уха от воеводы Ильи Приснославича, что была великая бойня на Московском тракте – много деревенского люда побито да обозников, возвращавшихся с торжища, насмерть неведомые разбойники порешили. Да, Илья с дружинниками вовремя подоспел, татей лесных разогнал. Только никого из купцов-смолян в живых уже не застал. Рыцарь-крыжак? Не привозили такого… Крест Святой в том положить готов. Да и откуда тут франкские крыжаки? Вот немчины – да, другое дело. Тевтоны там, меченосцы, прочая шваль, которых на Руси били и бить будем… Парень по имени Никита? Русоволосый, невысокий, худенький и верткий? С двумя чудны́ми кинжалами, напоминающими трезубцы? Ну, вроде бы упоминал Илья о таком. Да, точно упоминал. И татарчонок с ним был. Совсем мальчишка, молоко на губах не обсохло. Кажись, были… А где сейчас? То еще выяснить надобно. Обязательно разузнаем, прикажем разыскать. Вызову Илью Приснославича, пускай доложится честь по чести – куда найденышей упрятал.

А может, он их отпустил на все четыре стороны? Зачем они нам? Пользы с них никакой. Как с козла молока. Кто же знал, что они дорогому гостю, Семену Акинфовичу, понадобятся ни с того ни с сего? А кстати, зачем они тверскому боярину? Неужели бойцы знаменитые, в дальнем походе незаменимые? Нет? Так, может быть, каким тайным знанием обладают? Или тропы им ведомы, какие самым лучшим следопытам-разведчикам неизвестны? Или толмачи изрядные – по-литовски, по-польски, по-немецки чешут? Тоже нет? Непонятно тогда, к какому такому делу Семен Акинфович их пристроить намерен…

И так без конца.

На третий приход боярина Александр Глебович встретил его туча тучей. Куда только подевались былые приязнь и радушие? Князь смоленский мохнатые брови свел на переносице, буравил взором попеременно то Семена, то угол горницы, кусал губы. Потом сказал глухо, будто через силу: «Нету отроков. Сбежали. В поруб их Илья посадил – думал повыспрашивать о делах московских, о замыслах братьев Даниловичей, ведь они сказались его посланниками. А они сбежали. Стражу одурманили: или зельем колдовским, или наговором…»

Дальше Семен уже не слушал. Поклонился князю, поблагодарил за доброту, за ласку, за гостеприимство, а вернувшись на постоялый двор Пахома, приказал дружине собираться в поход. Спешно и без проволочек.

Тверичи не спорили и не подумали возражать. Во-первых, нрав у Семена Акинфовича – все это знали – не мед. Во-вторых, все и так уже заскучали без дела.

Быстро заседлали коней. Уложили запас харчей в тороки, загрузили вьюки всякой всячиной, которая в дороге может оказаться полезной.

Выдвинулись сразу после обеда. До темноты боярин рассчитывал отдалиться от Смоленска на десяток верст, не меньше.

Застоявшиеся кони играли: взбрыкивали, прижимали уши и скалили зубы друг на друга и на седоков, которые нарочито громко и укоризненно прикрикивали на них, грозили плетьми, но в ход ни одной не пустили – понимали радость животных и сочувствовали ей.

Семен Акинфович ехал в голове отряда на темно-рыжем скакуне с белой проточиной.

Вилкас сразу оценил чистоту кровей коня – аргамак[141]. Сухопарый, с вислым крупом и длинной холкой, он может идти рысью без устали круглые сутки, на галопе перегоняет зайца, а уж хозяину предан! Доставить таких коней на Русь или в Литву – труд неимоверный. Табуны гонят от моря Абескунского через кипчакские степи по земле Золотой Орды или от Константинополя через Болгарию, Валахию и Молдавию. Сколько табунщиков гибнет, когда местные кочевые племена нападают на них, чтобы отбить дивных скакунов! Сколько коней умирает от бескормицы, жажды, мороза, неведомых болезней, дурной воды, гнилого корма! Выживших продавали за баснословные деньги – серебра могли спросить в половину собственного веса коня.

Само собой, жмудок Вилкаса, толстошеий, крупноголовый, с широкими копытами и мохнатой гривой, рядом с аргамаком Семена смотрелся неказистым и деревенским. Зато отличался удивительно мягкой рысью – сидишь как на лавке. Они с конем сразу подружились, и теперь парень доверял четвероногому товарищу настолько, что бросил поводья на переднюю луку и глазел по сторонам, прощаясь со Смоленском, – когда еще доведется вернуться.

Дружинники на отдохнувших, ухоженных конях попарно вышагивали позади. Весело переговаривались, перекидывались шуточками. Подтрунивали над Всемилом. Как сумел выяснить Вилкас, над парнем, отмеченным шрамом поперек щеки, посмеивались всегда. Развлечение такое было у тверичей. Даже тогда в корчме они хотели не только над литвином, заскочившим на огонек, покуражиться, но и Всемила на смех поднять.

У заставы, на выезде из смоленского посада дорогу по-прежнему преграждала рогатка.

Рядом с уже знакомым Вилкасу седобородым Яковлевичем торчал еще один – невысокий, плечистый, напоминавший гриб-боровик или желудь, с медно-рыжей бородой, в которой выделялась седая прядь, будто бы мужик сметану пил прямо из горшка и, что называется, «по усам потекло». Он внимательно и цепко глядел на приближающихся всадников.

– Поздорову вам, братья-смоляне! – поприветствовал стражу Семен.

– И тебе не хворать, боярин, – откликнулся рыжебородый. Остальные «кучковались» за его спиной и не торопились убирать рогатку.

– А что это в град Смоленск проще въехать, чем обратно выбраться? – Тверич натянул поводья, и аргамак заплясал, выгибая шею дугой, в шаге от стражников.

– Аль провинились мы чем? – Вороной Пантелеймона поравнялся с конем Семена Акинфовича.

– Не серчай, боярин, – нахмурившись, проговорил Яковлевич. – Оглядеть бы твоих людей надобно…

– Это еще зачем? Они у меня не товар заморский и не девки на выданье, чтоб их оглядывать!

– Приказ князя Александра! – коротко бросил рыжебородый. – Всех выезжающих из Смоленска проверять.

– Ну, ежели князя Александра… – развел руками Семен. Усмехнулся со злым прищуром. – В тороках тоже искать будешь?

– Обижаешь, боярин. Мы людей выглядываем. Аль ты кого-то по частям вывозишь из города?

Тверичи расхохотались. Удачная шутка рыжебородого быстро расположила их и свела на нет обиду от дотошной проверки.

– Гляди, чего уж там! – махнул рукавицей Семен. – Как тебя звать-то? – спросил он как бы между прочим.

– Твердилой меня кличут… Я из дружины Ильи Приснославича, – сдержанно поклонился рыжий.

– Ищи, Твердила!

Смоленский дружинник пошел вдоль конного строя, внимательно всматриваясь в лица тверичей.

Вилкас почесал затылок. Где-то он уже слышал эти имена. Илья Приснославич, Твердила…

Он легонько толкнул пятками пегого и подъехал к стражникам.

– Кого ищут-то, Яковлевич?

– Откуда мне знать? – не слишком дружелюбно отозвался седобородый. Потом, видимо узнав литвина, смягчился: – Да сбежали двое каких-то… оборванцев.

– Подумаешь! Оборванцы сбежали! Не велики птицы, чтобы их княжеская дружина ловила.

– То не нашего с тобой ума дело. Приказали – ловим, прикажут не ловить – не будем.

– Понятно, – кивнул Вилкас. – Служба княжеская.

– То-то и оно, – слегка улыбнулся смолянин. – А ты, я гляжу, к тверичам прибился?

– Проводником нанялся. Жить-то надо как-то? Верно?

– Верно. А друзей ты своих нашел?

– Нет, Яковлевич. Не нашел.

– Плохо.

– Да чего уж хорошего…

– Ну, ты ищи. Бог даст, встретишься еще.

Вилкас перекрестился, привычно оглянувшись на храм Иоанна Богослова:

– На Господа только и уповаю.

Вернувшийся Твердила мотнул головой, указывая стражникам на рогатку: убирайте, мол. И отвернулся, не уважив боярина ни извинениями, ни словами прощания.

Нисколько не расстроившись, Семен отпустил повод аргамака, с места перешел на рысь. Смоляне едва успели отскочить в сторону.

– Слышь, Акинфович, что скажу… – Литвин нагнал его, пристроился бок о бок.

– Не надо. Я уже и так все понял, – боярин подмигнул. – Ушлые у тебя друзья. Я бы от таких помощников не отказался.

Вилкас улыбнулся в ответ.

Копыта коней били по утоптанному снегу. Морозный воздух забирался за ворот. Дорога разворачивалась скатертью-самобранкой, будто говорила, что приключения еще не закончились. Напротив, они только начинаются. Все еще впереди, а все, что было раньше, всего лишь завязка истории.

Эпилог

Дороги, русские дороги… Тянетесь вы от города к городу, от села к селу, как руки с раскрытыми ладонями; извиваетесь вдоль берегов рек, ныряете в распадки, огибаете овраги и холмы; минуете березняки и ельники, дубравы и ольшанники, пересекаете луга, поля и степи. То вы прямые, будто копье, то петляете, как след русака на первой пороше. Зимой вас укрывает снег, по которому скрипят полозья санных обозов, летом разбивают в пыль копыта и тележные колеса. Топят вас вешние воды и заливают осенние дожди.

Дороги помнят величие Киевской Руси: походы суровых и отчаянных воинов князя Святослава на Царьград и Тмутаракань, тяжкую поступь полков Владимира Святого и Ярослава Мудрого. Вы стонали под ударами крепких копыт печенежских и половецких коней, гулко пели от радости, когда с победой возвращались русские дружины, и плакали, принимая на свои плечи скорбный груз – последствие неудачных сражений. Помните вы и раздор между князьями русскими, великую междоусобицу и братоубийственные войны, как шли Ростиславичи[142] на Ольговичей[143], резали друг дружку сыновья Всеволода Большое Гнездо. В те черные дни русские князья призывали на помощь половцев, мадьяр и поляков, чтобы только одолеть такого же русского князя.

А после тьма упала на землю Русскую. Несли ее на остриях копий и стрел узкоглазые, необузданные всадники, пришедшие с востока – из-за Оксианы[144], из-за Итиля-реки, говорят люди, от самых чиньских земель, опоясанных неприступной стеной. Умирали русские люди под градом толстых, метких стрел, горели города: Суздаль и Рязань, Владимир и Переяславль, Киев и Москва, а с ними Торжок, Козельск, Пронск, Коломна, Галич… Монгольская орда прокатилась по Руси и схлынула, оставляя после себя пепелища, а вдоль дорог белые остовы, обглоданные волками и расклеванные воронами.

Безлюдно стало на дорогах. Зарастали они бурьяном и лопухами. Лишь изредка проскачут ватаги оружных людей: то княжеские люди, то ордынцы, то лесные разбойники. Когда-никогда проползет обоз. И то все больше с данью для Орды.

Некоторые, некогда торные, пути и вовсе исчезли, умерли – ведь для дороги равносильно смерти, когда по ней перестают ходить. Сани и телеги, конские копыта и коровьи, сапоги и лапти торят вас, не давая исчезнуть, стереться с лика земли и из памяти людской… Движение питает дороги, как вода поит древесные корни. На год-другой воцарится тишина да запустение – оплывет накатанная колея, пойдут в наступление окрестные леса. Сперва передовые отряды – трава, за нею – побеги и кустарник: орешник, малина, ежевика. А уж после встанут главные силы – деревья расправят плечи, как ближняя дружина великого князя, и заступят дорогу любому страннику.

Но в последние годы Русь начала подниматься с колен. И хотя князья по-прежнему ездили в Сарай за ханскими ярлыками на правление, горожане не раз и не два собирали вече, требуя изгнать ненавистных захватчиков. Восставали люди в Ростове и в лето шесть тысяч семьсот девяносто седьмое от Сотворения мира изгоняли князя вместе с баскаками. Не отстали от них и тверичи – через четыре года, учинив смуту, заставили бояр целовать крест, обещая «черному» люду, что будут плечом к плечу биться с захватчиками. И прогоняли татарву, где только могли. Не зря потом Дюденя на Русь ходил и реки крови русской пролил, множество пленных увел. Восставал народ и в Угличе, Устюге, Ярославле и Переяславле.

Правда, сил бороться против Орды пока не хватало, но зато люди стали жить богаче: больше хлеба, дичи, меда, мехов, железа появлялось на торжищах. Все чаще стали заезжать во Владимир, Москву, Киев, Новгород Великий гости-купцы из западных, из восточных и даже из дальних южных держав. И дороги начали возрождаться. Вырастали вдоль них, как грибы, постоялые дворы и дома корчемные. Подновлялись мосты. Вновь раскрытые ладони по-дружески потянулись от веси к веси, от города к городу, а там и в соседние державы: к литвинам и полякам, к мадьярам и валахам.

Тянулись обозы, санные и колесные, рысили дружины княжеские, шагали пешие ратники, скакали гонцы, разнося добрые и дурные вести, семенили монахи на богомолье к чудотворным иконам и заветным мощам.

И в этой круговерти странников и путешественников немудрено было затеряться. Ведь не зря говорят старые люди, что легче всего спрятать дерево в лесу, колосок в поле, а человека – в толпе.

Неподалеку от Могилева остановились на ночевку московские дружинники. Известное дело. Кони притомились и отощали. Емельян Олексич устроил разнос молодому воину Ваньке по кличке Рыжик за наминку, обнаруженную на холке серого в яблоках скакуна. Молодой боярин так разошелся, что даже отвесил нерадивому подзатыльник, а после приказал старому Любомиру доставать из тороков лечебные мази.

По дороге на Витебск неспешной рысью – так, чтобы раньше времени не заморить коней, – ехали четверо всадников. Трое молодых, не отличающихся богатырским сложением и ростом. Раскосые глаза одного из них выдавали ордынца. В хвосте тянулся круглоголовый седобородый дед, недовольно морщивший нос и все время бурчавший себе под нос. Первые два дня пути он говорил вслух, доказывая сумасбродность затеи, пока Василиса не прикрикнула на него и не пообещала отослать назад, в Смоленск. На это Мал ответил, что, во-первых, не желает, чтобы Александр Глебович с него живого шкуру спустил на голенища для ближней дружины, а во-вторых, ни за что не оставит девчонку наедине с двумя сорвиголовами, невесть откуда заявившимися, – от них любой каверзы ждать можно. И остался.

На берегу Днепра жгли костры нукуры. Кривоногие степняки молчали. Кто-то жарил куски мяса на прутьях, кто-то точил оружие или подправлял изношенную сбрую, но слов при этом тратили не больше удалившегося от мира схимника.

Виной тому стала гибель сразу двух соратников.

Один провалился в занесенную снегом полынью, когда Кара-Кончар приказал свернуть на лед – по реке, мол, дорога ровнее. Прорубь, видно, пробили рыбаки, чтобы сети опускать, потом бросили, ее затянул тонкий ледок, замело порошей. Когда конь со всадником ухнули в черную воду, никто и моргнуть не успел. Только что были – и вот уже нет. Могучее течение тут же унесло их. Понимая это, никто не кинулся спасать несчастных. Только Кадан, побратим погибшего, зло бросил в лицо Кара-Кончару слова обвинения. Из-за тебя все беды, не думаешь о нукурах, думаешь только о выгоде своей, как бы перед Ялвач-нойоном себя показать!

Удар острого цзяня был стремительным, как бросок змеи. Не каждый из ордынцев вдруг сообразил, почему же Кадан валится с коня, вперившись остекленевшим взглядом в кромку леса. А когда понятливые объяснили тугодумным товарищам, что к чему, каждый прикусил язык. Ну кому охота напороться на быструю смерть? Так и работали молча.

И безмолвный, словно истукан Будды, которому молятся далеко-далеко на востоке, сидел Федот. Закрытые глаза, ровное дыхание. Прямой меч цзянь покоится на его коленях. Мыслями он был далеко от днепровских берегов, от заснеженного леса и сиреневого дымка костров. А где? Кто же скажет, кроме него самого?

От Смоленска по Оршанскому тракту шагали кони тверичей. Впереди – Семен Акинфович и Вилкас. Боярин без устали расспрашивал парня о литовских обычаях, о землях, городах и селах. О том, как воюют в Литве, что едят, какую веру исповедуют. Вилкас охотно отвечал, рассказывал все без утайки. А потом запел, бренча на канклесе, чем вызвал косые взгляды Пантелеймона:

Saulute nusileido,

Menulis uztekejo,

Jauna grazi mergele

Pro langeli ziurejo…[145]

Кукла, принадлежащая Никите, лежала у литвина за пазухой, и он рассчитывал в скором времени вернуть игрушку – а быть может, оберег? – другу.

Между Витебском и Полоцком размашистой рысью мчал караковый жеребец. Орлик, любимец воеводы Ильи, выглядел исхудавшим и замученным, но с упорством, присущим самым благородным скакунам, продолжал далеко выбрасывать крепкие копыта, впечатывая их в рыхлый снег, словно каждым ударом убивал по одному врагу. Вдалеке выли волки. Брат Жоффрей озабоченно поглядывал по сторонам, будто ожидая подвоха. Но хищники не заинтересовались одиноким путником. Лишь старый ворон, отбившийся от стаи, заметил его и долго парил над головой, выделяясь на сером небе, как крест на белом плаще рыцаря-тевтона.

По бездорожью, через буреломы и непролазную чащу, легко шагал сухопарый старик в длинном плаще, напоминающем епанчу. Куколь он сбросил на плечи, и свежий ветер трепал седые волосы, перехваченные на лбу ремешком, который расшит был загадочным узором. Старик улыбался неведомо чему, и его глаза по-волчьи поблескивали, отражая лучи заходящего солнца.

А где-то далеко на западе другие дороги несли им навстречу усталых путников и навьюченных лошадей.

Там, где соприкоснутся пальцы дорог, в землях Силезии сойдутся человеческие пути. Только для того, чтобы попасть к месту встречи живыми, людям придется очень сильно постараться.

Ноябрь 2008 – апрель 2009

Персоналии

Адольф – король немецкий и император Священной Римской империи, правивший в 1292–1298 годах. Был избран немецким королем в мае 1292 года вместо умершего Рудольфа I. Погиб в 1298 году в сражении при Гелльгейме.

Акинф Гаврилович Шуба – московский боярин. Оскорбленный почетом, оказанным приезжему боярину, ушел на службу к Михаилу Тверскому и увел с собой 1300 человек слуг. Участвовал в походе Михаила Ярославича на Москву в 1308 году.

Александр Глебович – князь Смоленский с 1297 по 1313 год. Сын Глеба Ростиславича.

Александр Ярославич Невский (1221–1263 гг.) – князь новгородский, киевский, владимирский. Был сыном переяславльского князя. В 1228 году поселился в Новгороде, а в 1230 году стал князем новгородских земель. В 1236 году, после отъезда Ярослава, стал самостоятельно защищать земли от шведов, ливонцев, литовцев. В 1239 году Александр женился на дочке Брячислава Полоцкого, Александре. В июле 1240 года победил шведов в знаменитой Невской битве, а в 1242 году – ливонских рыцарей в Ледовом побоище на Чудском озере. Александр был канонизирован Русской церковью в 1547 году.

Альберт Великий (1193–1280 гг.) – Альберт фон Больштедт, или Альберт из Кельна. Философ, теолог, ученый. Видный представитель средневековой схоластики. Родился в Лауингене (Швабия), учился в Падуе, где вступил в Доминиканский Орден в 1223 году. В 1260 году Альберт был назначен епископом Регенсбурга. За энциклопедичность познаний получил титул «Doctor Universalis».

Альберт I – император Священной Римской империи из рода Габсбургов, правивший с 1298 по 1308 год.

Андрей Александрович Городецкий (1255–1304 гг.) – князь, сын Александра Невского; получил от отца удел Городец Волжский. По смерти старшего брата Дмитрия Александровича в 1294 году Андрей сделался великим князем. Имел троих сыновей: Бориса, Михаила и Юрия, – умерших еще при жизни отца. Владимирское княжение перешло после него к Михаилу Ярославичу.

Балдуин IV, или Балдуин Прокаженный (1161–1185 гг.) – король Иерусалима из Анжуйской династии с 1174 года. Сын Амори I и Агнес де Куртене. В 1183 году в связи с тяжелой болезнью провозгласил королем-соправителем Иерусалима своего малолетнего племянника Балдуина V, при регентстве графа Раймунда III Триполийского.

Батый (Бату), или Саин-хан (1208–1255 гг.) – монгольский хан, сын Джучи, внук Чингисхана. После смерти отца (1227 год) стал главой Джучи улуса. Завоевав в 1236 году Дешт-и-Кипчак (Половецкая степь), возглавил поход в Восточную Европу (1237–1243 годы), сопровождавшийся массовым истреблением населения и уничтожением городов.

Смерть великого монгольского хана Угедея (декабрь 1241 года) заставила Батыя возвратиться в улус Джучи для укрепления своего положения. В 1243 году в низовьях Волги Батый основал феодальное государство – Золотую Орду со столицей Сарай-Бату.

Бернар Клервоский, Святой Бернар (1091–1153 гг.) – французский богослов и политический деятель, аббат монастыря Клерво (с 1117 года). Участвовал в создании духовно-рыцарского Ордена Тамплиеров. Вдохновитель второго крестового похода 1147 года. Содействовал росту монашеского Ордена Цистерцианцев, в его память получивших название бернардинцев. Канонизирован в 1174 году.

Будивид Пукувер (г. р. неизв. – ум. 1294 г.) – великий князь литовский, отец Витеня и Гедимина.

Витень (г. р. неизв. – ум. 1316 г.) – великий князь литовский. Вёл ожесточённую борьбу с Тевтонским Орденом. Разбил рыцарей Ливонского Ордена в Турайдской битве.

Дружба с Ригой способствовала торговле и позволила Литовскому княжеству укрепиться в бассейне Даугавы, где еще в 1307 году литовцы аннексировали торговый город Полоцк.

Владимир II Всеволодович Мономах (1053–1125 гг.) – после смерти великого князя Святополка Изяславича (1113 год) великий князь киевский в 1113–1125 годах, государственный деятель, военачальник, писатель. Принял меры к централизации Киевской Руси, дав сыновьям княжить в самых важных городах – Новгороде, Смоленске, Переяславле, Суздале. Именно им Мономах и адресовал свое «Поучение детям» со множеством назиданий и советов, приобретенных из собственного богатейшего жизненного опыта – отца, великого князя и полководца.

Владислав Локоток (1260–1333 гг.) – князь Краковский, герцог Королевства Польского, король Польши с 1320 года (коронация в Кракове). Внук Конрада Мазовецкого, сын Казимира I Куявского. Прозвище Локоток (польск. Lokietek) получил из-за своего малого роста (по некоторым источникам, 130 см). В 1314 году присоединил к Малой Польше Великую Польшу и вёл борьбу за объединение всех польских земель.

Всеволод III Юрьевич Большое Гнездо (1154–1212 гг.) – великий князь владимирский с 1176 года, десятый сын Юрия Долгорукого, сводный брат Андрея Боголюбского, византиец по матери. Имел большое потомство – 12 детей (в том числе 8 сыновей), поэтому получил прозвище Большое Гнездо.

Вячеслав Ярославич (1036–1057 гг.) – князь смоленский с 1054 года, один из младших сыновей Ярослава Мудрого и Ингегерды.

Гедимин (1275–1341 гг.) – великий князь литовский, основатель династии Гедиминовичей. Наследовал в 1316 году своему брату Витеню. Гедимин старался распространить свое влияние и на другие соседние русские земли, главным образом на Псков и Новгород. Он помогал псковичам в их борьбе с Ливонским Орденом. Убит при осаде одной из крепостей крестоносцев выстрелом из огнестрельного оружия, только входившего в употребление.

Гермес Трисмегист (греч. Trismegistos, «Трижды великий») – первоначально это имя носил некий маг и ученый эпохи додинастического Египта (середина III тысячелетия до н. э.), возможно, жрец культа лунного бога, позже сам объявленный богом. Климент Александрийский (III век) считал его автором 42 трудов астролого-космографического и религиозного содержания.

Гийом де Ногарэ (ок. 1259–1314 гг.) – советник и хранитель печати французского короля Филиппа IV Красивого. Происходил из обедневшего рыцарского рода. Хронисты отмечали фанатичность Ногарэ, его бесконечную преданность Филиппу IV.

Даниил Александрович (1261–1303 гг.) – московский князь, родоначальник московских князей. Младший сын Александра Невского.

Активная деятельность Даниила началась в 1283 году. В борьбе за великое княжение братьев Дмитрия и Андрея Даниил поддержал Андрея, ставшего великим князем. Меняя союзников, Даниил не упускал случая увеличить свой удел: победив рязанского князя, присоединил Коломну и ряд волостей, получил по завещанию Переяславль, став первым «собирателем» русских земель и увеличив Московское княжество более чем в два раза. Причислен церковью к лику святых.

Дюдень (Тудан) – брат хана Тохты, один из военачальников Золотой Орды. Возглавил опустошительное «нахождение» на Русь зимой 1292/93 года. Разрушил 14 русских городов.

Жак де Моле (ок. 1244–1314 гг.) – последний Великий магистр Ордена Тамплиеров. Родился в Раоне, получил своё имя по владению в окрестностях Безансона. В 1267 году стал тамплиером – был принят в Боне в братья-рыцари Эмбером де Перо, генеральным смотрителем Ордена, в присутствии Амори де ла Роша, магистра Франции. Де Моле служил в Святой земле под началом Гийома де Боже. В 1294 году избран Великим магистром.

Иван Данилович Калита (1288–1340 гг.) – князь московский с 1325 года и великий князь владимирский с 1328 года.

Проводил осторожную политику на поддерживание мирных отношений с Золотой Ордой, что способствовало отсутствию серьезных татарских набегов в годы его правления; сумел наладить отношения с церковью, в результате чего церковный центр переместился из Владимира в Москву; успешно боролся с Тверью и Новгородом Великим.

Иван Дмитриевич – князь переяславльский и великий князь владимирский. Сын Дмитрия Александровича и внук Александра Невского. Умер молодым, завещав переяславльский престол своему дяде – Даниилу Александровичу.

Иоанн Безземельный (1167–1216 гг.) – король Англии из рода Плантагенетов, правивший в 1199–1216 годах. Сын Генриха II и Элеоноры Аквитанской. Наследовал старшему брату Ричарду Львиное Сердце. В войне с королем Франции Филиппом II потерял почти все владения английской короны во Франции. В Англии после мятежа баронов был вынужден подписать Великую хартию вольностей.

Лотарь (795–855 гг.) – из рода Каролингов. Сын Людовика I Благочестивого и Ирменгарды. Король Баварии в 814–817 годах. Король Италии в 818–843 годах. Король Лотарингии в 843–855 годах. Император Священной Римской империи в 817–855 годах.

Людовик IX Святой (1214–1270 гг.) – король Франции с 1226 года. Сын Людовика VIII и Бланки Кастильской. Руководитель 7-го и 8-го крестовых походов. После того как в 1226 году умер Людовик VIII, его вдова стала регентом на время несовершеннолетия короля. С 1236 года Людовик правил самостоятельно.

В 1244 году он принял обет отправиться в крестовый поход. В 1248 году Людовик с 35-тысячным войском отплыл из Франции и прибыл вначале на Кипр, откуда направился в Египет. Вначале крестоносцам удалось овладеть Дамьеттой в дельте Нила, но попытки продвинуться в глубь страны закончились в 1250 году сокрушительным поражением при Эль-Мансуре, в результате которого король попал в плен. Лишь в 1254 году Людовик вернулся в Париж. При Людовике улучшилась система внутреннего управления, стремительно развивались королевское судопроизводство, налогообложение, совершенствовалась организация военного дела.

В 1270 году Людовик настоял на том, чтобы встать во главе еще одного крестового похода против мусульман – на этот раз в Тунис. Но вскоре после прибытия в Африку в 1270 году Людовик умер от чумы. В 1297 году он был канонизирован при папе Бонифации VIII.

Михаил Ярославич Тверской (1271–1318 гг.) – князь тверской (1282–1318 гг.), великий князь владимирский (1305–1318 гг.). Вёл непрерывную борьбу с Новгородом и с московским князем Юрием Даниловичем. По приказанию хана Узбека был убит в Золотой Орде, после чего великое княжение перешло к московскому князю Юрию Даниловичу. Канонизирован Русской православной церковью в лике святого мученика.

Радульф – король Франции в 923–936 годах, герцог Бургундский. Был одним из ближайших союзников короля Роберта I в его войне против Карла III Простоватого. После того как Роберт пал в битве под Суассоном в 923 году, мятежные вельможи избрали королем бургундского герцога. Умер от заразной болезни, не оставив наследника.

Раймунд Луллий (1235–1315 гг.) – испанский поэт, богослов, философ, автор труда «О превращении души металлов». После светской жизни занялся миссионерством среди мусульман; был одним из первых зачинателей научной ориенталистики. Около 300 сочинений, главным образом на каталонском и арабском языках.

Роджер Бэкон (1214–1294 гг.) – английский философ и естествоиспытатель, ученый, известный своей проповедью экспериментального метода в науке. Получил образование в Оксфорде и Париже, преподавал в Оксфордском и Парижском университетах, занимался алхимией, астрологией и оптикой. Стал монахом ок. 1257 года, жил во францисканском монастыре в Париже.

После смерти папы Климента IV в 1268 году Бэкон был обвинен в ереси и в 1278 году заключен в монастырскую тюрьму. Освобожден в 1292 году. Умер в Оксфорде.

Рудольф I Габсбург (1218–1291 гг.) – немецкий князь и император Священной Римской империи, правивший в 1273–1291 годах. Первый представитель династии Габсбургов на престоле Священной Римской империи и основатель Австрийской монархии Габсбургов.

В 1291 году Рудольф I попытался при жизни обеспечить избрание королём Германии своего сына Альбрехта I, однако немецкие князья, опасаясь усиления Габсбургов, отказались это сделать.

Салах ад-Дин (1138–1193 гг.) – Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, в европейских источниках: Саладин. Полководец и правитель Египта, основатель династии Айюбидов. По происхождению курд. Родился в Тикрите (Ирак). Получил образование в Дамаске, одном из центров исламской науки. В мае 1169 года стал правителем Египта.

В 1177–1180 годах без особого успеха воевал с крестоносцами, в 1180 году заключил мирный договор с сельджукским султаном Иконии, в 1183 году подчинил Халеб, а в 1186 году – Мосул, завершив покорение Сирии и северного Ирака. В 1187 году, воспользовавшись борьбой за власть в Иерусалимском королевстве и набегами магистра Ордена Тамплиеров Рейнальда де Шатильона, Салах ад-Дин расторг перемирие с крестоносцами и объявил им священную войну. Разгромил христиан под Хиттином, захватил Тиверию, Акру, Ашкелон, Иерусалим. Умер в Дамаске.

Святослав Глебович (г. р. неизв. – 1310 г.) – сын Глеба Ростиславича, князь Можайский (1297–1303 гг.) и Брянский (1309–1310 гг.).

Стефан Александрийский (527–565 гг.) – философ-неоплатоник, представитель Александрийской школы неоплатонизма; грамматик. В правление Ираклия был приглашен из Александрии в Константинополь для преподавания в высшей школе. В правление Юстиниана I составил и посвятил императору этногеографический словарь «Ethnica» («Описание народов»), сделав извлечения из многочисленных греческих и латинских авторов, труды которых были впоследствии утрачены, и тем самым сохранил богатейшую информацию.

Тохта (1270–1312 гг.) – хан Золотой Орды в 1291–1312 годах. Сын Менгу-Тимура. После смерти хана Тула-Буги при поддержки беклярибека Ногая захватил власть в Золотой Орде. Тохта передал Ногаю под его непосредственное управление Крым. При нём проведена денежная унификационная реформа и упорядочена административная система.

В 1299 году вступил в открытую борьбу с Ногаем, после ряда сражений нанёс ему поражение. Возобновил дипломатические отношения с мамлюкским Египтом. С его смертью фактически окончилась история монгольской державы Бату.

Филипп II Август (1165–1223 гг.) – король Франции из рода Капетингов, правивший с 1180 по 1223 год. Сын Людовика VII и Аликсы Шампанской. Коронован в 1179 году, еще при жизни смертельно больного отца. В 1185 году в результате четырехлетней войны Филипп взял верх над коалицией, образованной Фландрией, Бургундией и Шампанью. В 1191 году Филипп вместе с Ричардом принял участие в 3-м крестовом походе, что не помешало им вскоре возобновить военные действия друг против друга. В 1199 году на английский трон взошел Иоанн Безземельный, и Филипп был вынужден согласиться с фактом принадлежности ему Нормандии, Анжу и Аквитании. Однако в 1202 году Филипп обвинил Иоанна в фелонии (преступлении, несовместимом с положением вассала) и объявил о переходе его владений к французской короне. Нормандия, Анжу, Пуату и Овернь отошли к Франции. Иоанну удалось сохранить лишь часть Аквитании. Посредством хитроумной государственной политики и войн Филипп расширил королевский домен и усилил свою власть за счет феодальных властителей. Улучшилось и финансовое положение Франции: Филиппу удалось собрать значительную казну, переданную им на хранение тамплиерам. Он же в 1215 году утвердил статут Парижского университета. Умер в Манте.

Филипп III Смелый (1245–1285 гг.) – король Франции из рода Капетингов, правивший в 1270–1285 годах. Сын Людовика IX. Взошел на трон в 1270 году. Набожный, но слабый правитель, Филипп пребывал под влиянием своего камергера Пьера де ля Брусса, своей жены Марии Брабантской и Карла Анжуйского. Умер в Перпиньяне, возвращаясь из неудачной кампании, предпринятой с целью завоевания Арагона, отданного папой сыну Филиппа Карлу Валуа.

Филлип IV Красивый (1268–1314 гг.) – французский король с 1285 года из династии Капетингов. Благодаря своему браку в 1284 году с королевой Наварры стал королём Наварры, присоединил к королевскому домену Шампань и другие области. Воевал с английским королём за Гиень (была оккупирована французскими войсками в 1294 году). В 1300 году захватил Фландрию, но вынужден был отказаться от своих притязаний.

В 1306 году изгнал из королевства евреев, конфисковав их имущество. Обложение налогами духовенства вызвало острый конфликт (1296–1303 гг.) с папой Бонифацием VIII, из которого победителем вышел Филипп IV; следствием явилась многолетняя зависимость папства от французского престола (Авиньонское пленение пап). Он ликвидировал Орден Тамплиеров, конфисковав его огромные богатства, и добился упразднения Ордена Папой (1312).

Хубилай (1215–1294 гг.) – монгольский хан, основатель династии Юань в Китае. Чингизид, внук Чингисхана, сын Толуя и Соркуктани-бэги. В 1260 году перенес столицу Монгольской империи из Каракорума в Пекин, который был переименован в Ханбалык. В 1279 году завоевал Южный Китай. Оказывал покровительство буддизму. Подчинил своей власти и соседние с Китаем страны: Бирму, Аннам, Камбоджу, Корею, но его два похода против Японии окончились полнейшей неудачей. В делах внутреннего управления Хубилай провел целый ряд полезных реформ и улучшений.

Чингисхан (ок. 1155–1227 гг.) – монгольский хан, полководец, основатель и каган Монгольской империи. Имя при рождении – Темуджин или Темучин. Чингисхан родился в урочище неподалеку от верхнего течения реки Онон. Со временем Чингисхан стал набирать людей к себе в войска, совершая нападения на близлежащие земли.

В 1206 году Чингисхан получил титул великого хана над всеми побежденными племенами. До 1211 года ему удалось захватить Среднюю Азию, Сибирь. Затем он напал на Китай, завоевал несколько его провинций, но в 1214 году оставил Китай, заключив мир с императором, а после снова начал войну. В 1223 году Чингисхан напал на Крым, завоевал город Сурож. Затем состоялся бой на реке Калка, в котором княжеские силы Руси были разгромлены. Умер по дороге домой.

Юрий (Георгий) Владимирович Долгорукий (90-е гг. XI в. – 1157 г.) – князь суздальский и великий князь киевский, шестой сын Владимира Всеволодовича Мономаха. При жизни отца правил в Ростово-Суздальской земле. Стремясь к престижному киевскому княжению, вел активную политику на юге, за что после смерти был прозван летописцами Долгоруким. Умело сочетал политику переговоров с военными демонстрациями для сдерживания половецких ханов, пытался укрепить свою власть раздачей уделов своим сыновьям, но не пользовался поддержкой местного населения. В 1147 году, возвращаясь из похода на Новгород, послал своему родственнику и союзнику чернигово-северскому князю Святославу Ольговичу приглашение: «Прииде ко мне, брате, в Москов!» Это первое упоминание будущей столицы России в Ипатьевской летописи принято считать официальным возрастом Москвы (по первому письменному упоминанию условно считают начало многих городов мира).

Юрий Данилович (1281–1325 гг.) – московский князь с 1303 года и великий князь владимирский с 1317 года, старший сын московского князя Даниила Александровича. Присоединил к Московскому великому княжеству Можайск и другие территории. С 1304 года вел борьбу за великокняжеский стол с тверским князем Михаилом Ярославичем. Позднее он получил поддержку митрополита Петра, в 1314 году вступил в союз с Новгородом против Твери. После пребывания в Золотой Орде (около 2 лет) и женитьбы на сестре хана Узбека получил ярлык на великое княжение. В конце 1317 года был разбит князем Михаилом, бежал в Новгород, затем в Орду, где в конце 1318 года добился убийства своего соперника. В 1322 году возглавил поход новгородцев на Швецию, в 1323 году заключил Ореховский мир. Убит в Орде тверским князем Дмитрием Михайловичем.

Примечания

1

«Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли». Апостольский Символ веры (лат.).

2

«Отче наш, Иже еси на небесех». Молитва Господня (лат.).

3

Капитул (от лат. caput – голова) – в средние века общее собрание членов монашеского или духовно-рыцарского Ордена.

4

Брат-сержант – член духовно-рыцарского Ордена рангом ниже, чем рыцарь.

5

Кота – средневековая верхняя одежда, напоминающая тунику.

6

Полное название Ордена Храма.

7

Т. е. православные.

8

Евангелие от Матфея, гл. 7:1.

9

Послание к римлянам апостола Павла, гл. 10, ст. 12.

10

Прецептор – лицо, отвечающее за деятельность отдельной резиденции Ордена.

11

Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу… (Лат.)

12

Во имя Отца, и Сына и Святого Духа. Аминь (лат.).

13

Герб Ордена Храма.

14

Старорусские названия месяцев: январь – студень, февраль – снежень, март – зимобор, апрель – березозол, май – травень, июнь – кресень, июль – червень, август – серпень, сентябрь – вересень, октябрь – желтень, ноябрь – грудень, декабрь – хмурень.

15

Высказывание принадлежит Конфуцию.

16

Порты – общее название одежды в средневековой Руси. Более узкое понятие (штаны) появилось гораздо позже.

17

Мягкая рухлядь – меха, шкурки пушных зверей.

18

Высказывания принадлежат Конфуцию.

19

Теча – короткое клинковое оружие, используемое в Китае. Его наиболее известный нам «родственник» – окинавский сай. Теча употребляется в шаолиньском направлении ушу, в стиле «мейхуа».

20

Весь – село, деревня.

21

Кормовые, или корм, – натуральная плата за военную или иную службу.

22

Торок – седельная сума.

23

Забороло – помост на крепостной стене с навесом и бойницами для лучников.

24

Чопкут – плотный войлочный халат со стоячим воротником.

25

Кара-Кончар – черный меч (тюрк.).

26

Баатур – хорошо обученный воин в татаро-монгольском войске.

27

Мэсэ – прямой монгольский меч; аналог китайского меча цзянь.

28

Чушка – свинья (тюрк.).

29

Крыжак – крестоносец. От «крыж» – «крест».

30

Цаган-аман – беломордый, по отношению к коню (татаро-монгольск.).

31

Алатырь, или латырь, – янтарь.

32

Бурмицкое зерно – речной жемчуг.

33

Оскепище – копейное древко.

34

Ферязь – старинная русская мужская и женская распашная одежда. Неширокая, без воротника, длиной до лодыжек, застегивалась посредине груди на пуговицы с накладными петлями.

35

Головник – убийца.

36

Городня – часть крепостной стены между двумя башнями.

37

«В лапу» – способ соединения бревен в срубе.

38

Чадь – вольнонаемные слуги.

39

Трудник – работник при монастыре, временно обязанный или сам обязавшийся из религиозных соображений.

40

Бахтерец – доспех, заменявший латы или кольчугу; он набирался из продолговатых плоских полуколец и блях, которые нашивались на суконное полукафтанье.

41

Отроки – младшие дружинники.

42

Молодечная – помещение, где жила господская дружина.

43

Гридница – помещение в княжеском тереме, где собиралась дружина для пиров и совета.

44

Вира – штраф, назначаемый согласно Русской Правде за разные провинности.

45

Насад – парусно-гребной корабль со сплошной палубой.

46

В то время Буда – столица королевства Венгрия, Сучава – столица Молдавского княжества.

47

Отец Михаила (Ярослав Ярославич Тверской) приходился братом деду Ивана – Александру Ярославичу Невскому.

48

Мануарий – в Средние века земельный участок размером 100–200 га, доход с которого позволял вооружить рыцаря.

49

Бенфиция (от лат. beneficium – благодеяние) – в период раннего Средневековья в Западной Европе землевладение, которое жаловал король (или другой крупный феодал) в пожизненное пользование вассалу на условии несения военной или административной службы.

50

Катары (альбигойцы) – христианская секта, имевшая огромную популярность в XII–XIII веках в Лангедоке, а также на севере Италии. Уничтожены в результате Крестового (Альбигойского) похода.

51

Распространенный в Средние века кольчужный капюшон, составляющий одно целое с кольчугой или надевающийся отдельно.

52

Визитатор – наместник, лицо, замещающее Великого магистра на время его отсутствия.

53

Печников Б. А. «Рыцари церкви. Кто они?»

54

Печников Б. А. «Рыцари церкви. Кто они?»

55

Нукур – дружинник (татаро-монгольск.).

56

Куяк (от монгольск. – хуяг) – разновидность доспеха. Металлические пластины, нашитые на суконную или матерчатую основу.

57

Священный Воитель – одно из прозвищ Чингиcхана у татаро-монголов.

58

Цэриг – общий термин для наименования воина у татаро-монголов.

59

Хутуг – нож (монгольск.).

60

Тургаут – телохранитель татаро-монгольских военачальников и знати.

61

Вторая столица Золотой Орды.

62

Арха – хмельной напиток из кобыльего молока у татаро-монголов.

63

Кипчаки – племя тюркского корня. В русских летописях называются половцами.

64

Абескунское море – одно из названий Каспийского моря.

65

Байартай – до свидания (татаро-монгольск.).

66

Благословен, кто приходит именем Господа. Славься в вышних (лат.).

67

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь (лат.).

68

Господь Бог, надеюсь по Твоей милости на отпущение всех грешников… (Лат.)

69

Перестав – сеть, которую ставят поперек реки.

70

Менду – здравствуй (татаро-монгольск.).

71

Мавераннагр – в древности так называлась местность между Сырдарьей и Амударьей.

72

Баскак – во времена ига татарский чиновник, ведавший сбором дани. Обычно состояли при каждом князе, осуществляя строгий надзор и учет собранного.

73

Ясак – на языке монгольских и тюркских племен обозначает дань, которая обычно уплачивалась товарами, а не в денежном эквиваленте.

74

Басма (байса, пайцза) – пластинка, выдававшаяся великими монгольскими, ордынскими и другими ханами в XIII–XV веках как верительная грамота.

75

Поприще – мера расстояния около 20 верст.

76

Джихангир – Повелитель Мира, одно из прозвищ хана Батыя.

77

Хорга – крепость, любое место, укрепленное стенами (татаро-монгольск.).

78

Бригантина – доспех, состоящий из пластин, нашитых или наклепанных изнутри на тканевую или кожаную основу.

79

Капалин – шлем, представляющий собой железный колпак с полями.

80

Битва при Гелльгейме состоялась 2 июня 1298 года между войсками императора Адольфа и Альберта Австрийского (впоследствии императора Альберта Первого).

81

Турский грош (гротурнуа) – крупная серебряная монета, имевшая хождение во Франции и Священной Римской империи в XIII–XIV веках.

82

Да будет милость Твоя, Господи, на нас, Ибо мы уповаем на Тебя (лат.).

83

«Аль-Азиф», или «Некрономикон», – оккультная книга. Большинство легенд и исторических свидетельств приписывают ее авторство Абдулле Альхазреду, арабскому поэту и магу.

84

Все неизвестное представляется величественным (лат.).

85

Арабские и иранские естествоиспытатели и мыслители раннего Средневековья.

86

Литовская народная песня. За подстрочный перевод литовского фольклора автор выражает благодарность Алексею Волкову.

87

Канклес – литовский национальный инструмент, напоминающий русские гусли.

88

Кочедык – инструмент для плетения лаптей.

89

Ропата – немецкая (в общем случае – западноевропейская) церковь.

90

Срезень – стрела с широким наконечником.

91

Смерд – крестьянин, свободный общинник на Руси.

92

Храмовник имеет в виду события 1291 года, когда армия султана Амелика Азашрафа взяла город штурмом и разрушила Иерусалимский Тампль.

93

Холопы – рабы в средневековой Руси.

94

Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. Аминь (лат.).

95

Топхельм – шлем в виде горшка или ведра. Имели наибольшее распространение в XII–XIII веках.

96

Мардук – в шумеро-аккадской мифологии верховное божество вавилонского пантеона, верховный бог Междуречья, в средневековой Европе часто безосновательно демонизировался.

97

«Благословите Господа» (лат.).

98

«Исповедь» (лат.).

99

Благодарение творю Тебе, Господь… (Лат.)

100

«Душа Христа» (лат.).

101

Ослоп – русская грубая деревянная палица (дубина) большого размера и веса с утолщённым концом.

102

Эпирский деспотат – средневековое греческое государство, образовавшееся на землях бывшей Византийской империи.

103

Через крестное знамение от врагов наших освободи нас, Господь наш! (Лат.)

104

Исаия (13:19–22).

105

Благословен, кто приходит именем Господа. Славься в вышних… (Лат.)

106

Агнец Божий, кто принимает грехи мира, даруй им покой. Агнец Божий, кто принимает грехи мира, даруй им всевечный покой… (Лат.)

107

Вечный свет даруй им, Господи, с Твоими святыми навеки, потому что Ты милосердный. Вечный покой даруй им, Господи, и свет вечный пусть им светит… (Лат.)

108

Вперед (татаро-монгольск.).

109

Святая Мария, Матерь Бога, молись за нас грешных, даже и в час смерти нашей. Аминь (лат.).

110

Чаргах – мягкий панцирь из органических материалов (кожи, меха). Часто носился совместно с более надежным панцирем.

111

Доха – на Руси шуба с мехом внутри и снаружи, то есть двойная.

112

Проклятие (литовск.).

113

Vilkas – волк (литовск.).

114

Сучий потрох (литовск.).

115

Сволочь! Пес шелудивый! Мешок меховой… (Литовск.)

116

Епанча (тюрк. «плащ, бурка») – в Древней Руси (ХII век) длинный широкий плащ без рукавов.

117

Куколь – капюшон, колпак, пришитый к вороту одежды

118

Юноша (литовск.)

119

Знахарь, жрец (литовск.).

120

Вейдадоты – у литовцев жрецы-прорицатели, стерегшие священный огонь.

121

Драпиер – должность в Ордене Храма, подобная интенданту. Он отвечал за имущество и строительство.

122

Хабит – вид монашеской одежды, представляющий собой просторное длинное одеяние с широкими рукавами.

123

Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.

124

Хауберк – кольчуга до колен с длинными рукавами, в некоторых случаях с кольчужными рукавицами и капюшоном.

125

Путлище – ремень, на котором держится стремя.

126

Былина «Вольга и Микула Селянинович». 1

127

Свальбард – «Холодные берега», предположительно арктические острова: Шпицберген или земля Франца-Иосифа.

128

Графство Нортумбрия, Северная Англия.

129

Панацея – у алхимиков лекарство, якобы исцеляющее от всех болезней. Названо по имени древнегреческой богини Панакии (Panakeia – всеисцеляющая).

130

Саво – восточная Финляндия, Карьяла – Карелия, Ингрия – местность около современного Санкт-Петербурга, Виру – древнее название Эстонии.

131

Медведь (литовск.).

132

Шурин, брат жены (литовск.).

133

Не волнуйся, гнедой конь, я сейчас поеду к батюшке. У батюшки во дворике, в конюшню поставлю. Я накормлю своего конечка, я накормлю своего черногнеденького, не рожью, не ячменем, чистым овсом. Я напою своего конечка, я напою своего черногнеденького, не пивцом, не медком, чистою водицею (литовск.).

134

Петух (литовск.).

135

Голодранец (литовск.).

136

Щенок сопливый (литовск.).

137

Навозная жижа (литовск.).

138

Козел паршивый (литовск.).

139

Плохо (татаро-монгольск.).

140

Хорошо (татаро-монгольск.).

141

Аргамак – в старину на Руси так называли породистых верховых лошадей, завозимых из стран Ближнего и Среднего Востока (тюрк.).

142

Смоленская княжеская династия, потомки Ростислава Мстиславича (1127–1159 гг.).

143

Черниговская княжеская династия, потомки Олега Святославича (г. р. неизв. – 1115 г.).

144

В старину – земли в верховьях Окса (Амударьи).

145

Солнце заходит, // луна появилась, // юная красавица-девица // за окошко глядит… (Литовск.)

Content

Владислав Русанов
Гонец московский

Пролог

17 сентября 1307 года от Рождества Христова Париж, Франция

Глава первая

Вересень 6815 года от Сотворения мира Тверское княжество, Русь

Глава вторая

Желтень 6815 года от Сотворения мира Московское княжество, Русь

Глава третья

Желтень 6815 года от Сотворения мира Дорога из Твери на Переяславль, Русь

Желтень 6815 года от Сотворения мира Москва, Русь

Глава четвертая

Желтень 6815 года от Сотворения мира Москва, Русь

Глава пятая

Желтень 6815 года от Сотворения мира Кремль, Москва, Русь

Глава шестая

13 октября 1307 года от Рождества Христова Париж, Франция

Желтень 6815 года от Сотворения мира Тверское княжество, Русь

Глава седьмая

Желтень 6815 года от Сотворения мира Тверское княжество, Русь

Глава восьмая

21 октября 1307 года от Рождества Христова Неподалеку от Труа, графство Шампань

Желтень 6815 года от Сотворения мира Московское княжество, Русь

Глава девятая

Желтень 6815 года от Сотворения мира Московское княжество, Русь

Желтень 6815 года от Сотворения мира Москва, Русь

Глава десятая

Желтень 6815 года от Сотворения мира Боровицкий холм, Москва, Русь

Желтень 6815 года от Сотворения мира Кремль, Москва, Русь

Глава одиннадцатая

11 ноября 1307 года от Рождества Христова Мец, герцогство Лотарингия

Глава двенадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

Глава тринадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

5 декабря 1307 года от Рождества Христова Горы Шварцвальд, Швабия

Глава четырнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

Глава пятнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

Глава шестнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

Глава семнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

11 декабря 1307 года от Рождества Христова Тракт на Ульм, графство Вюртемберг

Глава восемнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская дорога, Русь

Глава девятнадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Посад, Смоленск, Русь

Глава двадцатая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Посад, Смоленск, Русь

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская крепость, Русь

Глава двадцать первая

Грудень 6815 года от Сотворения мира Смоленская крепость, Русь

Грудень 6815 года от Сотворения мира Посад, Смоленск, Русь

Эпилог

Персоналии

Примечания