Владислав Русанов

Отрок московский

История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь созидая царства и представляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев и характеров, которые занимают ум или питают чувствительность.

Н. М. Карамзин. История государства Российского

Пролог

18 декабря 1307 года от Р. Х

Мели Некмансгрундет, Балтийское море

Когда когг[1] Торгейра Плешивого миновал Моонзунд, пошел мокрый снег. Небо затянуло тучами. Такими низкими, что казалось: дотянуться до них можно если не с палубы, то, по крайней мере, с топа мачты. Снасти обмерзали, покрываясь тоненькой, блестящей корочкой. Чтобы подняться по вантам в «воронье гнездо», дозорным морякам приходилось проявлять чудеса ловкости. Цветные паруса промокли и хлопали под порывами ветра, будто старые тряпки.

Зимнее море приветливым не бывает. Серая пена на мутно-зеленых волнах подобна грязи. Стылый ветер срывает с гребней ледяные брызги и мечет их в лица тех храбрецов, что рискнули выйти из-под прикрытия поросших сосняком берегов и глубоких заливов.

Между островами Эзелем и Дагё волны несли топляки и обломки льдин, оторванных от берега. Торгейр не боялся – этот мусор мог быть опасным для рыбацких лодчонок, но его прочный, обшитый «внакрой» когг обращал на них не больше внимания, чем могучий красавец лось на кружащие над ним тучи комарья. Шедшие в кильватере корабли Ресвальда Рваная Ноздря и Эйрика Шило ни в чем не уступали «Бурому медведю». Те же округлые обводы и пузатые борта, вместительные трюмы и широкие паруса, способные ловить малейшее дуновение ветра. Ватаги, поднявшиеся на борт коггов в Ревельском порту, могли соперничать даже с дружинами викингов, некогда бороздившими эти воды. Да и занимались они, если говорить положа руку на сердце, тем же самым. Торговля, перемежаемая с грабежами. Ведь иногда бывает выгодно товар купить, чтобы потом дороже перепродать, но самая высокая прибыль получается, если необходимый для торговли товар удается отобрать у более слабого или нерасторопного купца. Торгейр любил, приканчивая третий бочонок пива в самом дорогом заведении Ревеля «Голова дракона», хвастаться, называя себя последним викингом нашего времени. Его собутыльники, привыкшие пить и гулять за счет грубого, но щедрого капитана, не возражали. А если бы нашелся хоть кто-нибудь, осмелившийся напомнить, что последним викингом еще сто лет назад северяне звали Харальда Сурового, то расправа была бы скорой. Плешивого уважали вовсе не за мудрость и рассудительность, а за умение мгновенно выхватывать нож и бить без всякой жалости.

Подобно пращурам, чьи драккары бороздили омывающие Европу моря, наводя ужас на жителей прибрежных сел и городов, Торгейр решал все возникающие вопросы быстро, раз и навсегда. Он по праву гордился великими предками, грабившими латинян и ромеев, саксов и ирландцев, бодричей и словенов. Сюда, в Эстляндию, они приплыли вместе с датским королем Вальдемаром и обосновались всерьез и надолго. И хотя Датское королевство переживает сейчас нелучшие времена, его мощь по-прежнему устрашает и немцев, и русичей, не говоря уже о диких эстах, ливах и финнах. Есть ли еще на водах Балтики мореходы, способные сравняться с датчанами? Ну, если быть честным до конца, разве только шведы… Ганза? Они сильны мошной, но не оружием. Новгородцы? Эти добрые бойцы, да только числом не вышли. Рыцари-крестоносцы? Отличные воины. Плешивый не хотел бы встретиться в бою с кем-либо из них на суше. Но на море один датчанин стоил десятка братьев-рыцарей.

Не случайно именно к нему обратился посланник комтура Дерптского с предложением, от которого просто невозможно отказаться. Великий магистр Ливонского Ордена, брат Готфрид фон Роге, за полгода перед тем успокоил рижских бюргеров, наголову разбив их с бору по сосенке собранное войско. Отомстив таким образом за погибшего на реке Трейдере предшественника, брата Бруно, за разрушенный Рижский замок Ордена, брат Готфрид обратил взор на юго-восток, где литовский князь Витень начал набирать много воли, в открытую бряцая оружием у орденских рубежей. Для успешной войны нужно золото, много золота. Это понимает всякий, даже не слишком искушенный в воинском деле. Тут дружба с богатым Ревелем могла дать хорошие плоды. Братья-ливонцы зачастили в крепость.

За три дня до Адвента[2] к Торгейру Плешивому подошел человек, закутанный в темный, сработанный из грубого сукна плащ. Широкий разворот плеч и гордый постав спины выдавали в нем военного. Под защищавшим от дождя и ветра одеянием оказалось другое – белое с красным крестом и красным мечом. Ливонское ландмайстерство – с первого взгляда видно. Рыцарь передал поклон от Реймара Гане, которому Торгейр оказывал несколько важных услуг еще до избрания на комтурство. А потом представился, назвавшись братом Генрихом фон Бауштайдом.

– Чем могу служить? – хитро прищурился датчанин, сдувая плотную желтоватую пену с кружки. – По мере моих слабых сил, само собой…

– Брат Реймар помнит тебя, храбрый мореход. Он много раз рассказывал мне о той обстоятельности, с которой ты выполняешь наши маленькие поручения…

«Маленькие? – чуть не полез пятерней в затылок Торгейр. – Ну, если та заварушка, в которой мне пришлось положить лучшего комита[3] и двух проверенных бойцов, маленькое поручение…»

Но вслух он сказал:

– Я горжусь дружбой с защитниками Святой Веры.

По губам рыцаря скользнула презрительная усмешка.

– Брат Реймар не сомневается в этом.

Плешивый ждал, прихлебывая пиво. Показывать любопытство? Да не дождетесь!

– Наше новое предложение сулит немалую выгоду, – вкрадчиво начал брат Генрих. – Конечно, оно будет сопряжено с немалой опасностью… – Крестоносец огляделся по сторонам. – Нет ли здесь лишних ушей? Не лучше ли нам будет поговорить где-нибудь в другом месте?

– К чему? – небрежно бросил Торгейр. – В шумном и людном зале подобраться, чтобы подслушать, труднее, чем в подворотне. Да и холодно там… Просто прикрывайте рот ладонью, брат. Вдруг кто-то из здешних завсегдатаев может читать по губам?

– Хорошо, – кивнул рыцарь. Продолжал, сложив ладони вокруг рта, будто бы хотел выкрикивать слова погромче. – Ты слышал, должно быть, что король Франции, Филипп Красивый, арестовал всю верхушку Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона[4]?

Моряк кивнул многозначительно, хотя, признаться честно, слышал только дальние отголоски событий «черной пятницы». Да и не очень-то его интересовали какие-то стычки между французским монархом и заносчивыми рыцарями Храма. Где Ревель, а где Париж?

– Филипп обвинил Великого магистра, а с ним и весь Орден Храма, во множестве грехов – ростовщичестве, идолопоклонничестве, содомии…

– А признайтесь честно, брат, – осклабился Торгейр. – Был такой грешок?

– Не судите и не судимы будете… – привычно ответил словами Евангелия рыцарь. – Всякому здравомыслящему человеку очевидно, что король Франции вовсе не боролся с грешниками, а стремился наложить лапу на сокровища Ордена Храма. Ведь ни для кого не секрет – богатства тамплиеров неисчислимы.

– Да?

– Истинно так.

– Становится все интереснее. – Датчанин рукавом отер пену с усов.

– Ты прав, храбрый мореход. Сейчас я расскажу тебе, что Филипп просчитался. Вернее, Жак де Моле оставил его с носом. В парижской резиденции Тампля сокровищ оказалось слишком мало. Настолько мало, что Гийом де Ногарэ совершенно справедливо рассудил – храмовники догадывались о готовящемся нападении и заблаговременно припрятали награбленные в Палестине богатства. Ты следишь за мыслью?

– Продолжайте, брат-рыцарь, прошу вас. Мне чертовски интересно.

– Не поминай Сатану, сын мой, – перекрестился брат Генрих. – К чему богохульством переполнять чашу грехов своих?

– Mea culpa[5]… – смиренно отозвался Плешивый, которому вовсе не хотелось настраивать против себя представителя могущественного Ордена.

– Чистосердечно раскаявшегося да простит Господь, – кивнул рыцарь. – Великий магистр Ордена Храма приказал вывезти сокровища из Тампля и из Франции. Нам стало известно…

«Откуда же?» – подумал Торгейр и тут же поперхнулся, закашлялся.

Брат Генрих терпеливо ждал, пока его собеседник прочистит глотку, а после продолжал:

– Нам стало известно, что значительная часть золота и серебра, принадлежащая тамплиерам, отправлена из Ла-Рошели по морю в русские земли.

– В русские? – не выдержал датчанин.

– Да. Именно так. Жак де Моле сговорился с московским князем… Жоржем, кажется так…

– Георгием, что ли? Внуком князя Александра? – вторую часть фразы: «Который вашего брата на Чудском озере смертным боем бил», Торгейр благоразумно произнес про себя.

– Да, – кивнул немец. – Почему эти мохнатые руссы не могут брать обычные человеческие имена? Что за дикость?

«Зато они очень хорошо держат в руках мечи, если приспеет нужда. Что бы было с вашей Священной Римской империей, да и со всеми рыцарско-монашескими орденами вместе взятыми, если бы они грудью не прикрыли вас от Орды?» – опять с трудом сдержался датчанин. В отношении себя он вполне справедливо полагал, что, увидав мохнатых низкорослых коней и узкоглазых диких всадников под стенами Ревеля, он не задержался бы в порту дольше, чем потребовалось бы на рубку швартовых. А до островов и фьордов верхом не доберешься – ищи-свищи…

Ливонец истолковал улыбку, искривившую губы моряка, по-своему.

– Руссы не заслуживают такого подарка со стороны Ордена Храма, не так ли? И тем не менее, наши лазутчики донесли, что восемнадцать судов прошли из Северного моря, через Скагеррак и Каттегат в Балтику.

– Зимой? Рискованно…

– У них нет другого выхода. Приказ Великого магистра надлежит исполнить или умереть! – Брат Генрих многозначительно поднял палец к закопченному потолку. – Их хотели перехватить около Зеландии…

– Перехватить? – слегка приподнял бровь Торгейр.

– Всегда находится много охочих прибрать то, что плохо лежит, – не вдаваясь в подробности, пояснил рыцарь.

– Это так. И что же помешало?

– Когда корабли герцога Мекленбургского ждали французов в Большом Бельте, те проскочили через Зунд. В тумане. Ночью. В прямой видимости от крепости Роскилле.

Плешивый присвистнул.

– Будь я проклят! Вот это мореходы!

– Позже их видели рыбаки севернее Рюгена. Не знаю, можно ли им доверять, но по всему выходит, что судов сейчас не больше дюжины.

– А что вы хотели? С Зундом не шутят. Еще легко отделались.

– Это так. Но капитул Тевтонского Ордена, поразмыслив, решил, что всё богатство братьев-храмовников может достаться пучине морской.

– А это было бы, по меньшей мере, расточительно! – хохотнул датчанин.

– По меньшей мере, да, – не стал спорить рыцарь. – Наш Орден вынужден нести свет истинной веры диким язычникам здесь, на севере, где трудно обогатиться за счет побежденных народов. Вольно же тамплиерам было накопить свои сокровища: охрана паломников, богатые сарацинские города… На что можем рассчитывать мы? Лишь на отчаянное сопротивление схизматиков[6]. А расходы на содержание армии, на возведение замков ничуть не меньше, чем у храмовников или иоаннитов. И даже больше…

– Я всецело согласен с вами, брат-рыцарь, – почтительно произнес Торгейр, в душе хохоча во все горло. Вот они – борцы за веру! Ни о чем, кроме золота, думать не могут, словно купцы какие-то.

– По нашим расчетам, французские суда должны пройти южнее Готланда и, обогнув Моонзундские острова, направиться прямиком к устью Невы.

– То есть, брат-рыцарь, если я правильно вас понял, их нужно перехватить неподалеку от Ревеля…

– Ни в коем случае! – воскликнул ливонец. Огляделся по сторонам – не привлек ли он внимание любопытных свидетелей? – Ни в коем случае, – повторил он уже спокойнее.

– Почему? – сделал глупое лицо мореход.

– Ну, во-первых, здесь владения датской короны.

– Так на то договор в Стенби[7] заключали.

– А ты не путай борьбу с язычниками и морской разбой… – прорычал брат Генрих и осекся. Прижал ладонь ко рту. Несколько мгновений помолчал, испуганно поводя глазами по сторонам. – Я хотел сказать, что по договору в Стенби мы с Датским королевством делим земли, отвоеванные у язычников. Из расчета: две трети – Дании, а одна треть – Ордену. О дележе воинской добычи, тем паче взятой на море, там речь не идет.

– А-а-а… – протянул Плешивый, будто раньше ему было невдомек.

– Скажи мне, Торгейр, ты готов помочь Ордену?

– Ну…

– Одна десятая, – верно истолковал его заминку рыцарь.

– Погодите, брат. Дюжина кораблей. А у меня лишь «Бурый медведь». На одного моего сколько французов придется?

– Я подумал об этом. Можешь пригласить еще двоих капитанов. Надежных, проверенных. Из тех, кто не побежит в драке и кто не станет болтать после. Сумеешь?

– Само собой, – кивнул Торгейр. И, не задумываясь, предложил: – Ресвальд Рваная Ноздря и Эйрик Шило.

– Ты за них ручаешься?

– Ручаюсь. Но с условием.

– Это еще с каким? – нахмурился ливонец.

– Одна десятая – каждому, а не на троих.

Рыцарь посопел, потер бороду кулаком.

– Согласен.

– Согласен? Тогда по рукам!

Торгейр протянул через стол широченную, как лопата, ладонь, и рыцарь, брезгливо поморщившись, пожал ее.

– Орден поможет вам бойцами. Десяток братьев-рыцарей и полсотни сержантов[8].

«Ага… Заодно они последят за правильностью дележа, не так ли?»

– Я сам пойду на твоем корабле, храбрый Торгейр.

– Благодарю за оказанную мне честь, – слегка усмехнулся датчанин. – Но вы, брат Генрих, что-то начинали говорить о месте, где французские суда надлежит перехватить.

– Да. Начинал. И теперь продолжу. Я думаю, они станут огибать Моонзундские острова с севера. Вот около Дагё… эсты называют его Хийумаа…

– Я знаю.

– Значит, там и перехватишь, если знаешь. Кроме рыбаков со своими лодчонками, там никого не бывает. Захваченные корабли тебе следует доставить в Пернов. Там золото перегрузят на телеги и привезут в Венден. Все ясно?

– Ясно, брат Генрих.

На том и порешили.

На Святого Николая[9] три когга покинули Ревель. Медленно двигаясь галсами из-за сильного встречного ветра, они потратили десять дней, чтобы добраться до островов Моонзунда. Здесь, давая роздых уставшим морякам, Торгейр укрылся между Эзелем и Дагё. А после небольшой передышки взял курс на норд-вест.

Два дня они бороздили море вдоль безлюдной западной оконечности Хийумаа. Смотрели на бесконечные гряды дюн.

Ветер крепчал. Обложной дождь снизил видимость до одной мили. Впередсмотрящих приходилось загонять на «воронье гнездо» едва ли не силой. Не помогала даже объявленная капитаном награда.

Только брат Генрих денно и нощно торчал на фордеке. Вцепившись пальцами в планширь, он вглядывался и вглядывался в мельтешение волн и серую мглу над ними. Рыцарь не замечал струек воды, стекающих с промокшего насквозь капюшона на глаза и щеки.

Кривой Свен, сменяя Торгейра у колдерштока[10], буркнул:

– Хоть бы он свои буркалы проклятые все проглядел…

Капитан, хоть и сам был уже не рад, что поддался жадности и повелся на предложение ливонца, показал помощнику кулак и, лавируя между намертво закрепленными на палубе бочонками, прошел к рыцарю.

– Людям свойственно ошибаться, – начал он издалека.

Брат Генрих не ответил, только скосил взгляд, будто запряженная в телегу лошадь.

– Они могли забрать далеко на север от Готланда. Могли проскочить Моонзунд раньше. Могут пережидать непогоду где-нибудь в бухте. А могут давно лежать на дне…

– Не сметь! – с искаженным лицом выкрикнул рыцарь. Развернулся, намереваясь то ли ударить датчанина, то ли просто сграбастать за грудки. Но очередная волна качнула «Бурого медведя», и ливонец, нелепо взмахнув руками, завалился на Торгейра.

Моряк подхватил рыцаря за плечи. Встряхнул.

– Не срывай на мне зло, брат Генрих! Палуба скользкая – не ровен час, можно поскользнуться и свалиться за борт.

– Мы должны разыскать французов, – четко, по слогам произнес ливонец. – Во что бы то ни стало…

Его прервал крик впередсмотрящего:

– Есть! Слева по борту!

Торгейр отпустил схватившегося за такелаж рыцаря, прикрыл глаза ладонью от холодных капель.

Да! На серо-зеленой волнующейся поверхности моря виднелись темные продолговатые силуэты. Еще слишком далеко, чтобы точно понять, что это. Но можно попытаться сосчитать…

– Сколько их? – Пальцы ливонца сжали локоть моряка.

– Пять, кажись… Или шесть…

– Скорее туда!

Датчанин и сам загорелся пуще соломы. Ну наконец-то!

Он махнул рукой Свену, приказывая завалить корабль влево.

– Ме́ли, капитан! – превозмогая свист ветра и хлопки заполоскавшего паруса, проорал в ответ Кривой. – Некмансгрундет!

– Я знаю! – топнул тяжелым башмаком Торгейр. – Осторожно правь. Здесь песчаные мели, – пояснил он рыцарю.

– Ну и что?

«Вот крыса сухопутная!»

– Мели опасны, – громко, но спокойно заявил капитан. – Волна постоянно гоняет песок туда-сюда – нанести их на карту невозможно. Но корабль, попадая на мель, рискует с нее не сойти. Особенно в такую волну, как сейчас! Его просто на куски поломает!

Рыцарь не ответил, во все глаза всматриваясь в очертания приближающихся судов.

Датчанин присоединился к нему.

Да, плоскодонки. Новгородцы называют такие насадами. В их вместительное, с наращенными бортами брюхо удобно грузить сыпучие товары. Зерно, например. Но золото?

Все-таки не шесть, а пять. Причину своей ошибки он понял очень быстро. Один из кораблей засел на песчаной банке[11] и уже развалился напополам. Сломанная мачта свесилась, касаясь топом воды, а парус накрывал палубу, будто скатерть.

– Где же остальные? – прошептал ливонец.

– Где-где… – ворчливо отозвался Торгейр. – Потонули небось… Ты прости, брат Генрих, мне нужно к абордажу готовиться… – С этими словами он вернулся на корму, принял из рук Свена колдершток.

Одноглазый рубака радостно оскалился – все ж таки не зря мерзли и терпели всяческие неудобства – и нырнул в трюм. Вскоре оттуда послышались раскаты его голоса, а вооруженные и одетые в бригантины[12] ватажники принялись выскакивать один за другим на палубу. Многие озирались спросонку, но топоры, самострелы и корды[13] сжимали крепко. Выбрался и Свен, который напялил на голову шлем с бармицей, купленный по случаю на псковском торгу.

– Убрать парус!!! – гаркнул капитан, когда расстояние между «Бурым медведем» и засевшими на мели кораблями сократилось до полета арбалетной стрелы. Все-таки он опасался с размаху налететь на песчаную банку и повторить участь французов.

Датчане дружно налегли на фалы, и рей опустился на палубу.

С проклятиями из-под мокрого полотнища выбрались двое рыцарей-ливонцев. Соприкосновение с холодной парусиной изгнало из их сердец смирение и благостность. На взгляд Торгейра, ругались они похлеще, чем портовые грузчики.

– Почему медлишь? – воскликнул брат Генрих, указывая на французов острием клинка.

– То, что продвигается медленно, продвигается уверенно, – старинной норвежской пословицей ответил капитан. И добавил, видя недоумение, смешанное с ожесточением, которые отразились на лице ливонца, как облака в луже: – Они в наших руках. Никуда не денутся.

И тут на его глазах набежавшая волна подхватила кормовую часть разломленной ладьи и перетащила на глубокое место. Только пузырь, большой и грязно-белый, вздулся и лопнул на месте исчезновения обломка.

– Ты этого ждешь?!! – Рыцарь схватился за меч.

– Я не хочу оказаться на их месте! – прорычал в ответ датчанин.

Он внимательно присматривался к французским судам – не покажутся ли на борту люди, способные оказать сопротивление? Кто-то вроде бы шевелился, но, сколько их там и намерены ли они обороняться, сказать трудно. И Торгейр решился.

– Отдать якорь! – скомандовал он, надеясь, что Ресвальд и Эйрик догадаются последовать его примеру. – Лодки на воду!

Заскрипели блоки.

Рыцари с сержантами, подгоняемые братом Генрихом, первыми рванулись к штормтрапу.

Неторопливо взмахивая веслами, опасно кренясь, скрываясь за длинными грядами волн, лодки ползли к застрявшим плоскодонкам.

Торгейр, поручив колдершток более-менее смышленому моряку, внимательно следил, как датчане окружают первый корабль. Словно волки старого и ослабевшего зубра. Хотелось надеяться, что одноглазый Свен сумеет сдержать порыв ливонцев и не даст увлечь себя в ловушку.

Первые крючья зацепились за обшивку самого большого насада. Никто не сопротивлялся. Не рубил веревки, по которым ползли нападающие. Не стрелял, не сбрасывал на голову врагу бочки и мешки, да хоть бы лавки, на худой конец.

Неужели французы сбежали?

Или…

Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе старого морского волка.

И тут…

Взламывая палубу и прочную обшивку бортов, посреди самого первого корабля, казавшегося беззащитной добычей, вспух огненный шар. Ярко-рыжий с багровыми прожилками, обрамленный обломками досок и черными завитками дымных «усов», он рванулся в стороны и вверх, сметая в ледяную купель раскоряченные фигурки людей. А по ушам оставшихся на «Буром медведе» ударил оглушительный хлопок. Так мог бы звучать бубен лапландского шамана, если бы вырос от берегов Суоми до Померании. Словно пламя дракона из оживших сказаний!

Сильная волна качнула когг так, что у многих клацнули зубы.

– Колдовство… – охнул Торгейр.

Дымящиеся обломки ладьи неспешно скрывались под волнами, когда таким же пламенем окутались еще три судна.

– Проклятые чародеи!

От грохота – а точнее, от ужаса, который он пробудил в сердце закаленного и до сей поры невозмутимого морехода, – Плешивому захотелось упасть на колени и молиться. Но он сдержался – ведь кто-то должен командовать спасением уцелевших товарищей? Четыре лодки из шести потонули, и отчаянно барахтающиеся датчане цеплялись за скользкие борта.

Капитана била крупная дрожь. Слишком высокая плата за жадность. Хотя, конечно, его моряки знали, на что шли: без труда не дается не только богатство, но и самый обычный достаток. И все равно ему очень хотелось добраться до горла брата Генриха фон Бауштайда. Только бы ливонец выжил.

Он выжил. Только наглотался сверх меры соленой воды.

Но когда датчане подняли на борт «Бурого медведя» пострадавших от адского пламени людей и рассказали Плешивому, что рыцарь, уже теряя сознание, держался за планширь лодки, а пальцы его левой руки мертвой хваткой вцепились в ворот Свена Кривого, обожженного и вряд ли способного выплыть самостоятельно, Торгейр понял – убивать он никого не будет. По крайней мере сегодня. Вначале нужно расспросить очевидцев и сделать выводы. А там – как получится.

Глава первая

Хмурень[14] 6815 года от Сотворения мира

Неподалеку от Витебска,

Полоцкая земля, Русь

Мороз игриво пощипывал мочки ушей. Ослепительными искрами переливался нетронутый снег на обочине. Лошади неторопливо шагали, изредка встряхивая головами. Из их ноздрей вырывались клубы пара, хотя, на взгляд Никиты, холодно не было.

Ученик Горазда уже полностью освоился в седле, а ведь поначалу езда верхом казалась ему мукой мученической. Главным образом из-за необходимости ухаживать за конем – седлать, чистить, стреноживать на ночь, выдумывать, где бы добыть корма среди зимы. Да в лесу и летом не просто прокормить шестерых коней. Шишки еловые они жрать не будут, кору с деревьев драть на манер лосей – тоже. До сих пор выручал старый Мал, холоп загадочной Василисы, благодаря причуде которой друзьям удалось выбраться из смоленского поруба[15]. Вечно недовольно бурчащий дед, краснолицый, стриженный «под горшок», захватил с собой полных два торока ячменя. Надолго их не хватило, понятное дело, но старик не растерялся. Казалось, он знал не только все деревни, примостившиеся вдоль дороги на Витебск, но и каждого смерда, а те, в свою очередь, знали его и всегда с радостью помогали. Следует признать, расплачивался Мал щедро – здесь, близи Великого княжества Литовского, наряду с кунами и векшами[16], вовсю ходили монеты западного образца: турские и пражские гроши, денарии и брактеаты[17]. Никита мельком увидел мешочек с деньгами, который старик прятал за пазухой, и еще больше уверился в том, что Василиса не простая девчонка. По меньшей мере, боярская дочка. Пару раз он пытался ее разговорить, чтобы подтвердить или опровергнуть свои догадки, но безуспешно – хитростью смолянка могла бы поспорить с Лисой Патрикеевной. Напротив, парень понял, что сам пару раз сболтнул лишку. О том, что видел Ивана Даниловича, говорил с ним и выполняет поручение князя московского.

И Василиса не преминула вцепиться в его оговорку:

– А как так вышло, что князь мальчишке, у которого едва-едва усы пробиваться начали, важное дело поручил? – задорно воскликнула девчонка.

Никита открыл было рот для отповеди, но, вспомнив, что поручение у него тайное, тут же захлопнул. Да так, что зубы отозвались болью.

Девушка посмотрела на него округлившимися глазами, и, быть может, все обошлось бы, но тут вмешался Улан-мэрген. Влез с присущей ему горячностью и с обычной для всего его племени бесцеремонностью.

– У иного вся голова седая, а за саблю не знает с какого конца взяться! – провозгласил ордынец. – А Никита-баатур с голыми руками любого бойца завалит!

– Уж прямо-таки и любого?! – хитро прищурилась Василиса, а Мал лишь покосился подозрительно, окидывая цепким взглядом щупловатое тело Никиты.

– Ты бы видела! – в восхищении поцокал языком татарчонок.

– Да перестань… – засмущался Никита.

Только его никто не слушал.

– Нет, пускай рассказывает, что за воин великий с нами едет! – Девушка повернула разрумянившееся на морозе лицо. – А мы послушаем.

– Никита-баатур двух моих нукуров[18] убил! Они с саблями были, а у него только два кинжала…

– Это что за кинжалы? Те, про которые ты в порубе вспоминал? – спросила Василиса. – Вилы, что ли, короткие?

Парень удрученно кивнул. Конечно, нужно быть полным олухом в воинском искусстве, чтобы назвать течи[19] вилами, но, видно, ей так понятнее. А может, просто издевается над ним? Дразнится? Никита пять лет прожил в лесной избушке, в учениках у отшельника Горазда, а потому имел самое смутное представление, как общаться с девчонками, о чем разговаривать, какой каверзы от них ожидать можно. Об этом учитель не говорил. Зато много рассказывал о воинах из чужедальней страны – за рекой Итилем[20], за степями и холмами, за морем Абескунским[21], за горами и лесом. Земля та носит название короткое и звонкое, как щелчок тетивы, как вскрик лесной пичуги, – Чинь.

Давным-давно, вот уже сто лет тому назад, ее завоевали орды монгольского хана Темуджина, еще до того, как полчища узкоглазых всадников на косматых большеголовых лошадях хлынули на Русь. Живут там люди желтолицые – весьма похожие на татар, как на взгляд Никиты. Живут чинно: сеют на залитых водой полях белые продолговатые зерна – рис, строят города из камня и дерева, добывают руду и отличаются изрядной мастеровитостью. А еще там есть монахи, которые молятся кроткому богу – Будде, но сами кротостью не обременены сверх меры. Живут они в горных монастырях, куда не так-то просто добраться постороннему человеку, и занимаются тем, что совершенствуются в боевых искусствах. Кроме боя голой рукой, в котором большинство монахов преуспели изрядно, развивали они умение в драке на палках – коротких и длинных, навроде странницкого посоха; в сражении на мечах – кривых и прямых, коротких и длинных; в поединках на копьях и палицах, секирах и кинжалах. Вообще-то все что угодно в руках умелого бойца могло стать оружием: чашка для риса, лавка, веер. К счастью для завоевателей, таких монастырей было мало. А люди благородного сословия земли Чиньской сражались отменно, но все же уступали монахам. Во всяком случае, лучшие монгольские баатуры, которых звали тургаутами, составлявшие особые сотни для охраны военачальников, бились с ними на равных. Вот так и завоевали дикие кочевники землепашцев и мастеровых.

Но народ чиньский, казалось бы забитый и затюканный, не решающийся не то что слово молвить против завоевателя, а даже взгляд от земли поднять, на самом деле не смирился с поражением. Время от времени появлялись отчаянные люди, собиравшие вокруг себя таких же сорвиголов, и поднимали бунты – резали баскаков, или как там в их краях называли сборщиков дани? Что ж тут удивительного? Не всякому нравится спину сгибать. Не каждый, получив затрещину, вторую щеку подставит. Кто-то и в ухо со всего маху может ответить. На Руси в последние годы тоже народ начал возмущаться, восставать против набегов и грабежей. Хотя князья по-прежнему в Орду за ярлыками на княжение ездят, но люди то здесь, то там били и бьют татарских находников. В Ростове и Твери, в Угличе и Ярославле. Правда, подавлялись эти восстания жестоко и решительно, как и все, что делают монгольские ханы. Дудень с войском едва ли не больше разорения принес на землю Русскую, чем Батый в свое время.

Вот так и во времена Александра Ярославича Невского случилось. Побратим великого князя, хан Сартак, попросил помощи. И русский князь не смог отказать. Горазд, тогда еще молодой дружинник, сражался в войске нойона Уриангадая, сына знаменитого военачальника – Субудая-багатура. При штурме одного из городов русич был ранен и уже прощался с жизнью, но его подобрали чиньские монахи. Выходили и оставили жить у себя в монастыре. Там молодой воин освоил многие ухватки из монашеских единоборств. Нельзя сказать, что на Руси или, скажем, в западных державах бойцы были совсем неумелые – с седых времен передавались из поколения в поколение навыки и рукопашного боя, и сражения всяческим оружием. Славились отличными рубаками и викинги, и славянские дружинники, и поляки, и франкские рыцари. Только времена, когда богатырь сражался с богатырем, а вождь с вождем, давно миновали. Сила теперь не в мастерстве одного бойца, а в слаженности дружины, в умении держать строй и ударять как единое целое. В земле Чинь, да и в окрестных краях, упирали на другой подход – на силу духа, умение владеть собой, а оружие рассматривали лишь как продолжение руки воина. Самая лучшая победа, говорили чиньские мудрецы, та, которая одержана до начала боя. Хотя это не означало, что они не умеют сражаться. И Горазд это вскоре понял.

Двадцать лет русский дружинник жил в монастыре, постигая не только умение драться разным оружием, но и дух восточных мудрецов. О них он потом пересказывал Никите не одну легенду. Кто-то из монахов, достигая духовного совершенства, делался неуязвимым для стали, другой мог сутками обходиться без воды и пищи, третий взлетал над землей, используя лишь усилие воли. Признаться честно, в последнее парень не слишком-то верил. Человек – не птица. С чего бы ему летать? А вот как ловят голыми ладонями сабли и ломают их легким движением, наблюдал воочию. У Горазда получалось…

Но, как бы хорошо ни жилось русскому на чужбине, а родина всегда манит. Березками, ручьями, заливными лугами и заснеженными лесами. Никакие заморские земли, изобильные и богатые, никакие реки парного молока и караваи, растущие прямо на ветвях, не заменят Отчизны – пускай израненной, голодной, залитой кровью и слезами, прокопченной дымом пепелищ. Поэтому Горазд поблагодарил учителей, собрался и ушел прочь. Взял он с собой, кроме почерпнутой мудрости, только прямой узкий меч, который чиньцы называют смешным, на взгляд Никиты, именем – «цзянь», да два кинжала, больше похожих на трезубцы: перекладины крестовины длинные, загнутые кверху, словно усы, да вдобавок еще и заточенные. Это уж потом, блуждая в лесах за Иртышом, он вырезал себе посох и соорудил охотничий лук, чтобы не умереть с голода…

– Вовсе они не вилы… – слегка обиделся Никита, услышав обидное такое прозвище любимого оружия. – Хотя в Чиньской земле и вилами сражаются, и лопатами, и даже граблями. Мне учитель рассказывал.

– Граблями?! – звонко рассмеялась Василиса. – Это как?

– Граблями и у нас смерды дерутся, случается, – весомо заметил Мал. Как оказалось, старик не только смотрит по сторонам, но и внимательно прислушивается к разговору. – И вилами. И лопатами, случается. Как браги напьются…

– Видел и я, как смерды вилами дерутся, – закаменев лицом, ответил Никита. – Мой стрый[22] двух нукуров вилами завалил, когда наши выселки грабили. А после браги как-то не приходилось замечать.

– Смерд и есть, – пожал плечами Мал. – Не проще ли отдать было то, чего хотели?

У парня невольно сжались кулаки, и правая рука поползла по поясу в поисках рукоятки меча. Но он вовремя вспомнил, что девушка, хоть и посулила дать им с Уланом оружие, не торопилась выполнять обещания. Зато сама ехала при сабле. Да и старик вооружился, что называется, «до зубов». Кроме меча, широкого «чухонского» ножа на поясе, еще одного – засапожного, короткого лука в сагайдаке с полным колчаном стрел, он тянул на себе еще кистень, засунутый сзади за перевязь, и топор, привязанный к задней луке.

– Это тебе, холопу, легко хозяйским добром распоряжаться! – срезал он обидчика метким словом. – А попробовал бы своим горбом нажить!

Язвительное замечание зацепило дедка гораздо сильнее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Он рванул повод, разворачивая саврасого коня. Выкрикнул, побагровев лицом:

– Ты кого холопом обозвал?!

– Тебя, а что? – скривился Никита.

– Ты – недоносок! Заморыш московский! – Глаза Мала налились кровью, выпучились. – Я тебя, крысеныш, сейчас по-свойски проучу…

Он схватился за плеть, одновременно ударяя пятками в конские бока.

– Стой! – взвизгнула Василиса, бросаясь наперерез.

– Назад! – крикнул Никита, заметив, что татарчонок направил своего коня прямиком в бок саврасому.

Они успели одновременно: парень схватил друга за шиворот, едва не выдернув из седла, а девушка поймала запястье Мала.

– Пусти, я этого щенка таки высеку! Давно хотел! – рычал старик, но вырывался не слишком старательно. – Давно проучить его надобно…

Улан-мэрген выровнялся в седле, виновато потупился, но ответил дерзко:

– Не к лицу баатуру терпеть обиды и спускать оскорбления!

– Отъедь в сторонку! – прикрикнул на него Никита. – Я за себя сам постоять могу!

Татарин дернул плечом, но ослушаться не посмел.

– Сосунок… И один, и второй – сосунки! – брызгал слюной Мал. – Как посмели на меня… Да я втрое старше! У меня ран только на службе князевой…

– Остынь, кому говорю! – прикрикнула девушка. И повернулась через плечо к Никите. – Ты, москвич, старого дружинника обидел! Рабом назвал!

– А кто ему право дал моих родичей позорить? Его там не было, когда ордынцы нас резали. Его там не было. Никто из княжеских дружин не прискакал на подмогу. Только Горазд пришел…

Старик глубоко вздохнул, расслабил занесенную руку.

– Езжай, остынь, – напутствовала его Василиса, а после неторопливо и веско сказала Никите: – Твои выселки какой князь защищать должен? Юрий Данилович?

– Нет. Михаил… свет Ярославич, – не сдержал ехидства парень.

– Так что ты смоленскому дружиннику в вину ставишь, что порезали вас ордынцы?

– Не я первый начал…

– А еще холопом обозвал!

– А откуда мне знать было, что он из дружины?

– А спросить?

– Так он нос воротит! Не поймешь, что ему не нравится…

Девушка вздохнула.

– Это он из-за меня. Головой он за меня отвечает, а я, видишь, какая непослушная.

– Да уж…

– Когда я с вами удирать из Смоленска задумала, слово с него взяла, что пять дней батюшке ничего не скажет, а потом – как хочет. А он уперся, что никуда меня одну не отпустит. Уговаривал долго, чтобы выбросила дурь из головы. Да меня разве уговоришь?

– К воеводе Илье в разъезд ты тоже так напрашивалась, а он ничего сказать не мог?

– Тоже, – она усмехнулась лукаво. – Ну, не совсем так, а все-таки…

По легкому румянцу, вызванному, по всей видимости, не морозом, Никита догадался, что к Илье Приснославичу взбалмошная девчонка применяла другие подходы, нежели к старому дружиннику. А суровый воин размяк и за улыбку готов был многое простить ей. Вот любопытно узнать, кто же ее отец? Почему разрешал верхом скакать, саблей и самострелом баловаться? Ведь девице, боярской дочери, пристало сидеть в тереме у окошка, вышивать да скучать, ожидая жениха. Ну, иногда погулять по саду в сопровождении подружек и дворовых девок, поводить хороводы, покачаться на качелях. Но скакать бок о бок с вояками?! Когда-то давно, люди говорят, на Руси встречались девицы, сражавшиеся наравне с мужчинами. Звали их поляницами. Так то когда было? Во времена Святослава Игоревича, а то и раньше, когда на восточных рубежах земли Русской вставали заслоном против печенегов былинные богатыри. Это уж после людская молва приписала их подвиги ко времени княжения Владимира Красно Солнышко. Ну да ладно… То дела давно минувших дней. А откуда поляница самая настоящая взялась в Смоленском княжестве? Кто такую воспитал?

Никита так простодушно и ляпнул, глядя прямо в лицо Василисы:

– А кто твой батюшка? Ты ни словечком не обмолвилась за всю дорогу.

– А тебе какое дело? – выгнула бровь бойкая девчонка, хотя тень озабоченности и скользнула по ее челу. – Кем бы ни был, тебе ли не все равно?

– Да я так… Любопытства ради, – растерялся парень, не ожидавший такого отпора.

– А любопытной Варваре на базаре нос оторвали! Не говорю, значит, нельзя говорить! И нечего не в свои дела лезть! Все вы москвичи одинаковые!

– Я не москвич… – попытался робко сопротивляться Никита.

– Ну не москвич, а тверич! Велика ли разница? Ишь ты! Батюшка мой ему понадобился!

«Во разгорелась, – подумал ученик Горазда. – Будто сухая солома. Такую попробуй затронь ненароком, потом всю душу прогрызет…»

Он пожал плечами и попытался отъехать в сторону, чтобы не мозолить раззадорившейся девчонке глаза, но Василиса не унималась.

– Это ж надо! – воскликнула она, потрясая в воздухе кулачком. – Ему мой батюшка нужен! Сватов, что ли, засылать надумал?

Никита вспыхнул: «Еще чего не хватало!»

– Глупости говоришь, – промямлил он. – Вот уж точно – волос долгий, ум короткий.

– А ты не подумал, что сидел бы без моего короткого ума в порубе у Александра Глебовича? Или нет! Тебя давно бы уже тверичам с воеводой Семеном выдали. Легче тебе было бы, чем со мной по дороге ехать да выспрашивать меня, тайны выпытывать?

– Да не выпытывал я… – устало отнекивался парень.

– Не выпытывал он! Ну ладно, не выпытывал, – вдруг согласилась девушка, а у Никиты вырвался вздох облегчения. – А если не выпытывал, то зачем про батюшку моего спрашивал?

«Снова-здорово!»

Никите захотелось перекреститься и попросить Бога избавить его от таких спутников, да негоже Господа по пустякам беспокоить…

– Да просто узнать хотел, в кого такая удалая пошла? – Он через силу улыбнулся. – Согласись, нелегко на Руси встретить девицу, которая больше на воина походит, чем на лебедь белую.

– Это я, значит, уже на лебедь не похожу? – Василиса уперлась кулаком в бок, и парень едва не взвыл, ожидая новых упреков и обидных слов. – А на кого я похожу?

«На курицу мокрую…» – подумал парень, но вслух сказал, чтобы положить конец разговору, грозящему завести неизвестно куда:

– На соколицу.

Василиса просияла. Даже немного смутилась.

– Ну, ты уж скажешь…

– А что? – воспользовался удачным началом парень и решил развить наступление. – В седле сидишь не хуже ордынца. Из лука и самострела наверняка стреляешь. Не просто так же их приторочила? И саблю знаешь, как в руке держать. Иначе тебя Илья Приснославич в опасный поход не взял бы.

– Да мы и не думали, что в том разъезде опасность какую встретим, – рассеянно отвечала девушка. Видно, мысленно продолжала сравнивать себя с соколицей. И ей это очень нравилось. – Это уж потом, когда в деревню, дочиста вырезанную, попали, Илья велел брони вздеть и оружие под рукой держать. А до того не езда была, а отдых…

Никита довольный, что разговор ушел в другое русло, спросил:

– А купец Гладила, что с нами путешествовал, никак бывший дружинник смоленский?

– С чего ты взял? – прищурилась Василиса.

– Он мне много о вашем князе рассказывал. Как он воевал с Черным, Федором Ростиславичем, как Дорогобуж с Вязьмой усмирял потом… Если своими глазами не видел, так не расскажешь. И потом, когда на дороге дрались, он один из купцов с мечом управлялся, как надобно. Получше Добряна с охранниками. Если бы все в нашем обозе так умели бы, то отбились бы мы почти без потерь, – немножко слукавил парень, поскольку звериная ярость напавших на обоз и их пренебрежение к смерти делали оборванцев страшными противниками. Достоверно судить об исходе боя не взялся бы никто.

Девушка кивнула:

– Да, Гладила когда-то в дружине князя Александра службу нес. Потом ушел. Торговать стал.

– А в сапогах он грамотки закладные да расписочки возил? – с невинным видом поинтересовался парень.

– Что? Какие расписочки?

– А что вы в его сапогах искали?

Василиса осеклась, отвела взгляд, засопела носом.

– Да не рассказывай, если не хочешь! – усмехнулся Никита. – Разве я не понимаю? Московское княжество силу набирает. Вот Александр Глебович и отправляет верных людей под видом купцов посмотреть, что да как? В особенности после Можайска.

– После Можайска… Это точно, – девица сокрушенно кивнула, уже не пытаясь спорить и притворяться. – Дядь… Я хотела сказать, князь Святослав проворонил удел… Теперь добра не будет. Помяни мое слово, Даниловичи не удержат Можайск. И тогда Михаил Тверской налетит, как…

– А соглядатаев надо в Москву засылать, да?

– А кто тебе сказал, что в Тверь никого не засылали?

– И к Витеню в Новогрудок? Или в Вильно? Где там великий князь Литвы стол держит?

– Да! А что? – Василиса с вызовом вздернула подбородок. – И к Локотку тоже. И в земли тевтонов… Александр Глебович борется, чтобы шею ни перед кем не сгибать. Понятно тебе?

Никита хотел спросить: «А откуда ты все знаешь? И что князь хочет, и что лазутчиков под видом купцов засылает по всем окрестным землям? Неужто Илья Приснославич разболтал?» Но он смолчал. Не хватало еще вновь поссориться. Захочет, сама расскажет. Или проболтается. Да… Что она там сказала про князя можайского?

– Тише! – Мал развернул коня поперек дороги и поднял руку.

– Что? – Василиса стукнула коня пятками и, оставив Никиту позади, поравнялась со стариком. – Что случилось?

– Шум на дороге какой-то.

– Ну и что? Обоз, видать, нагоняем. Купеческий.

– С чего бы обозникам кричать?

Подъехавший поближе Улан-мэрген прислушался.

– Нехорошо, – покачал он головой. – Не нравится мне, однако.

Никита слышал какой-то гам. Будто на торжище. То ли хохот, то ли еще что… Непонятно, в самом деле. После происшествия на Смоленском тракте он готов был ожидать чего угодно.

– Посмотреть бы надо… – сказал парень.

– В лес уйти бы… – ответил ему Мал, забывая о недавней размолвке. – Да тут не проберемся. Кони ноги поломают.

– А вдруг помощь нужна? – посмотрела на них Василиса.

Старик подумал, покачал головой, а потом резко кивнул:

– Ждите меня тут.

Он спрыгнул с коня. Вытащил лук из сагайдака, взял полдюжины стрел.

– Пойду погляжу.

Сойдя с дороги на обочину, Мал сразу провалился по колено и медленно зашагал к мохнатым, выбеленным недавним снегопадом елям.

Глава вторая

Хмурень 6815 года от Сотворения мира

Неподалеку от Витебска,

Полоцкая земля, Русь

Никита внимательно следил, как сомкнулись еловые лапы за спиной Мала. Следовало отдать должное старому дружиннику – двигался он легко и неслышно, ветвей не потревожил, проскользнув, словно угорь сквозь перестав[23]. Если бы не цепочка следов, протянувшаяся по нетронутому снегу, то и не скажешь, что кто-то здесь когда-то ходил.

– Похоже, грабят кого-то… – поежилась Василиса.

– А ты никак испугалась? – с нескрываемым презрением бросил Улан-мэрген, остановивший коня по правую руку от Никиты.

– Молчи, косоглазый! – звенящим шепотом произнесла девушка. – Мне хотя бы десяток дружинников…

– Ха! С десятком дружинников любой сможет!

– Перестань! – одернул товарища Никита.

– А что мне переставать? – не сдавался ордынец. – Если там вправду разбойники, дайте мне лук и поглядим – что они способны сделать против настоящего воина.

– Тебе никто не говорил, что хвастаться некрасиво, недостойно настоящего баатура? – устало поинтересовался парень.

– Почему некрасиво? – выпучил глаза татарин. Они на краткий миг перестали быть похожими на щелочки. – Если баатур себя не похвалит, кто его тогда похвалит?

Василиса и Никита, не сговариваясь, одновременно прыснули, едва не захохотали в голос. Сдержались только потому, что в самом деле неизвестно, что там впереди на дороге.

– У нас говорят: скромность человека украшает, – назидательно произнес парень. – Нужно дождаться, пока люди тебя за поступки похвалят.

– Цх! Странные у вас обычаи! – пожал плечами ордынец. – А если не похвалят?

– Значит, недостоин.

– А если точно знаешь, что подвиг совершил? А не хвалят…

– Значит, маленький подвиг. Недостаточно…

– Вы можете помолчать? – зашипела Василиса. – Болтаете, как бабы на базаре!

– Обидные слова говоришь… – насупился Улан, но рот закрыл.

Прислушиваясь к далекому шуму, Никита поневоле задумался, вспомнив о словах покойного Горазда, который явился ему во сне на Смоленском тракте. Учитель советовал не смотреть на внешность людей, а стараться заглядывать в души. Тогда, мол, никто обмануть не сможет… Хорошо ему, постигшему учение чиньских мудрецов, советы давать! А если тебе шестнадцать лет, и две трети своей жизни ты прожил на выселках, в окружении одних лишь родичей, а одну – с отшельником в лесу. Что тогда делать? Как не ошибиться в человеке?

Ну ладно, Улан-мэрген, вроде бы как открытая ладонь: на хитрость не способен, говорит, что думает, а все мысли у него прямые, как полет стрелы. А Василиса? Какую игру она ведет? Чего от нее можно ожидать? Обещала дать оружие и не дает. О себе почти ничего не рассказывает. А если и считает возможным открыться в какой-то малости, то еще неизвестно – правду говорит или нет.

– Так ты, правда, учен любым оружием драться? – вдруг спросила девушка. Нашла время!

– Не правда, – довольно резко ответил Никита. – Посохом, мечом, течами… Мечом совсем плохо, – поспешил он добавить, чтобы не показаться совсем невежливым. Относиться к человеку нужно так, как хочешь, чтобы он к тебе относился. Эту истину еще никто не отменял. – Учитель говорил, что рано еще. Течами получше. Да что толку рассуждать? Они все равно у Ильи остались в Смоленске.

– А про «голыми руками» что ордынец говорил?

– Учил меня Горазд и голыми руками. Вернее, руками и ногами. Так это разве диво? На Руси испокон веков дружинников рукопашному бою учат.

– Верно, учат… – Василиса хитро улыбнулась. – А я думала, врать мне начнешь, что непобедимый баатур.

– Я врать не приучен, – смутившись, буркнул Никита.

– Ты гляди! Я привыкла, что все вокруг врут и выгадывают. А ты как белая ворона. Не боишься прогадать?

– Я по жизни не выгадываю.

– И за обозом франкским просто так поехал…

– Кто тебе такую глупость сказал?

– А что, за награду?

– Я… Я не про то. – Парень аж заикаться начал от возмущения.

– А про что?

– Кто тебе сказал, что я за каким-то там обозом еду?

– Сорока на хвосте принесла.

– Дурная у тебя сорока!

– Ну конечно, наши, смоленские сороки дурные. Все как есть. Это тверские или московские сороки – умные… Страсть!

Никита, чтобы не наговорить злых и обидных слов, с силой стиснул зубы. Вот, кажется, и отгадка, зачем она их из поруба вызволяла, зачем вместе ехать напросилась. Ничего удивительного не будет, если позади, в половине дня езды, следует Илья Приснославич с верными дружинниками. Следопытов у него в отряде хватает: тот же Твердила или братья Вершиничи – Мокроус и Куденя. Не отстанут, будут висеть, как репей на хвосте у собаки. И ждать.

– Эй, ты чего замолчал? – удивленно вскинула бровь Василиса.

Парень тряхнул головой, выказывая нежелание отвечать.

– За сорок, что ли, обиделся?

Он только отмахнулся, внимательно вглядываясь в ельник. Показалось, или ветви качнулись, стряхивая несколько снежинок? Может быть, белка балует… А может…

Из лесу неслышно вышел Мал. Приложил палец к губам, а после скорым шагом, ступая по своим следам, выбрался на дорогу.

– Что? – шепотом спросила Василиса.

– Грабят, – хмуро проговорил старик. – Купца потрошат.

– Ну я им! – Девушка схватилась за саблю.

– Стой! Ты куда! – Мал решительно заступил ей дорогу.

– Может, дружков своих подождете? – едко поинтересовался Никита.

– Ты чего? Каких дружков? Замерз, что ли?

Старый дружинник тоже поглядел на парня как на умалишенного.

– Дайте мне лук со стрелами! – задорно воскликнул Улан-мэрген.

– А пряник медовый тебе не дать? – даже не удостоил его взгляда Мал. Твердо сказал, обращаясь к Василисе: – Не вздумай в драку кинуться. Себя не жалеешь, так хоть мою седую голову пожалей. Случись с тобой что, я жить не буду.

– Так что ж нам, смотреть, как лихие люди проезжих обирают? – Девушка сжала губы так, что они побелели. – И не вмешиваться? Это все-таки еще смоленская земля!

– Витебский князь пускай ее и защищает! Его удел! – решительно ответил старик. – А если Ярославу Васильевичу не до своих подданных, то нам какое дело?

– А такое! Несправедливость в княжестве творить не позволю!

«Ишь ты какая! – подумал Никита, невольно поддаваясь порыву Василисы и в глубине души восхищаясь ее словами, пускай произнесенными в запале. – За державу радеешь. Может, когда не только девчонки, но и князья не о выгоде, а о благе державном думать начнут, на Руси порядок и благодать установятся?»

– И как мы этому воспрепятствуем? – набычился Мал. – Двое вьюношей, девица и…

– Бывший дружинник, – хитро улыбнувшись, подсказала Василиса.

– Дружинников бывших не бывает! – отрезал старик.

Оскорбленно вздернул подбородок, расправил плечи и сверкнул… Нет, не глазами, а именно очами. Прямо как в старину: «под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, с конца копья вскормлены…»[24] Принялся одергивать перевязь с мечом, расправлять зипун.

– Дай лук Улану. Он прикроет, – сказал Никита, толкая пятками коня.

Василиса и Мал провожали его недоуменными взглядами.

– Эй, парень, ты куда собрался?! – спохватился старик, когда ученик Горазда отъехал уже на порядочное расстояние – арканом не добросишь.

– Стой! – воскликнула девушка. – Ты куда с голыми руками?

Никита неторопливо обернулся, едва сдерживаясь, чтобы не показать язык.

– Княжество здесь не мое. И не дружинник я. Но смотреть, как русских людей режут и обирают, я не могу. Заставлять вас в драку ввязываться я тоже не могу. Поеду посмотрю, может, помогу чем-то людям…

Мал засуетился, отвел глаза, потом схватился за ножны с мечом:

– Ты хоть оружие-то возьми!

– Я уже устал вас просить дать мне меч.

С этими словами парень вновь стукнул коня пятками. Серый черногривый жеребец легонько взбрыкнул и перешел на тряскую рысцу.

– Ай, баатур! Ай, молодец! – долетел восторженный голос Улан-мэргена, сменившийся требовательным: – Лук давай, старый байгуш[25]!

И ворчливое Мала:

– Молодой еще… Сам справлюсь…

– Я – мэрген. Я лису в глаз бью!

– А я – дружинник князя смоленского!

Дальнейшую перепалку Никита уже не слушал. Он высвободил ноги из стремян, пошевелил стопами, разминая их. Повел плечами, будто сбрасывал расстегнутый плащ.

Горазд очень любил повторять выражения одного чиньского мудреца: «Достойный муж предъявляет требования к себе, низкий человек – к другим» и «Легче зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту»[26]. Пускай они там выясняют, кто из князей должен защищать купцов на этой дороге: Александр Глебович или Ярослав Васильевич. А он тем временем пойдет и зажжет свечу. Маленькую, но свою.

Свернув за поворот – дорога здесь огибала оплывший, растекшийся холм, – Никита сразу увидел и купеческий обоз, и разбойников. Несколько саней, вокруг которых суетились люди в разношерстной одежке. У некоторых в руках поблескивало оружие. В стороне топтались выпряженные кони. Почуяв собратьев, черногривый заржал.

Парень и до того не собирался скрываться, теперь и вовсе понял, что обнаружен. Он приветливо помахал рукой и направился к последним саням. Конь сам по себе перешел с рыси на шаг, чему Никита, так и не вернувший ноги в стремена, только обрадовался – меньше трясет.

Он ехал прямиком к ватажникам, бросившим на время перебирать содержимое саней. На ходу показывал им раскрытые ладони и улыбался. Хотя, если честно признаться, поджилки тряслись. А ну как не станут дожидаться и разговоры разговаривать, а всадят стрелу из лука или самострела? Это только в сказках богатыри мечом или саблей на лету стрелы отбрасывают, в жизни оно тяжелее приходится. Тем паче что никакого оружия у Никиты и не было. Хочешь, голой ладонью отбивай, а хочешь, уворачивайся.

Попутно парень разглядывал лесных молодцев и обобранных ими купцов. Пересчитал сани – маловато что-то, всего пять. Из них одни – болок[27], украшенный затейливой резьбой. Видно, важную птицу везли – обычный купец не станет так роскошествовать. Кто же это такой?

Ага! Вот он где!

На снегу сидел немолодой мужчина. Смуглый, скуластый, нос крючком. Но на ордынца он похож не был, как не был похож и на южного гостя, виденного Никитой на московском торжище. Однако что-то неуловимо восточное в его внешности присутствовало. Даже покрой темного дорожного полукафтанья…

– Эй, добрый молодец! – Громкий, уверенный голос отвлек парня от созерцания ограбленного купца. – Ты кто такой будешь?

– Я-то? – Никита посмотрел на говорившего. Им оказался плечистый мужчина саженного роста. Всклоченная русая борода и нечесаные кудри. Богатая, с бобровой оторочкой, мурмолка лихо заломлена на затылок. Полушубок нараспашку, а под ним – бахтерец[28]. Ну уж этот точно русский. – Я – человек мирный, проезжал тут… Глядь, добрые люди на дороге остановились. Я думал, чем помочь, может…

Сгрудившиеся вокруг здоровяка разбойники заржали так, что черногривый прижал уши и шарахнулся в сторону. Парень успокоил его, похлопав по шее.

– Ну ты и смешной! – покачал головой щуплый мужичок с кривым, видно, сломанным когда-то носом. – Чем же ты нам помочь можешь?

– А я не вам хотел помочь… – Никита, пользуясь тем, что грабители веселятся, толкают друг дружку локтями и тычут в него грязными пальцами, продолжал осматривать дорогу и обочины.

Два тела без сапог, в распоясанных рубахах. Красно-бурые пятна на груди убедительно свидетельствуют – не отдохнуть они прилегли, умаявшись после тяжелого трудового дня. Еще кучка людей сидит на снегу. Около дюжины – точнее сказать трудно, поскольку многие сгорбились, наклонили головы и почти не видны за плечами и спинами товарищей по несчастью. Одежда разная – и русские армяки, и непривычного покроя кафтаны. Рядом с ними стояли, поигрывая кистенями, четверо лесных молодцев. Еще четверо возились с лошадьми, которые фыркали и косились, напуганные новым запахом и незнакомыми голосами.

А еще чуть в стороне…

Никита никогда не считал себя лошадником и с легкостью готов был признать, что тонкости конских статей для него – тайна за семью печатями. Но тут…

Не нужно быть знатоком, чтобы понять: танцующий на снегу, перебирающий тонкими ногами скакун – не просто упряжная скотина. И даже не верховой конь дружинника. Нет, на такого не взгромоздится ни воевода, ни удельный князь. Ну разве что великий князь или король одной из западных держав.

Спину коня укрывала вышитая алой нитью попона – тяжелые кисти свисали почти до бабок. Горделиво изогнутая шея отливала на солнце золотом. Коротко подстриженная грива казалась нежной, как волосы на голове младенца. Сухая длинная морда с белой проточиной. Красавец!

Уж на что хороши кони были у Емельяна Олексича и Любомира Ждановича, но этому в подметки не годились. Боевой жеребец рыцаря Жоффрея де Тиссэ по сравнению с ним казался грубым, будто поделка деревенского кузнеца рядом с работой мастера-оружейника.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, золотисто-рыжий аргамак взбрыкнул, а потом, прижав уши, попытался встать на дыбы. Двое разбойников, повиснув на недоуздке, с трудом удержали его.

– Что зенки вылупил?! – выкрикнул мужик со сломанным носом, перехватывая рогатину. – Не про твою честь!

– Что, понравился? – проговорил атаман. Он по-прежнему не выказывал злобы. Будто давнишнего приятеля повстречал. – Хорош?

– Чудо как хорош! – чистосердечно ответил Никита.

– Это – фарь[29].

– Продать хочешь?

– Что ты! Продать? Как можно! Таких красавцев только дарят. Или с бою берут. У кого кишка не тонка.

– А у тебя не тонка, значит.

– Вестимо, не тонка…

– Да что ты с ним байки травишь, Любославушка! – Крепкий седобородый разбойник, неуловимо напоминающий Мала, потянул здоровяка за рукав. – Явился тут, не запылился… Еще неизвестно, что за гусь!

– А ты боишься его, что ли, Некрас? – ухмыльнулся Любослав.

– Я?

– Ты. Раньше не замечал за тобой.

– Я никого не боюсь. Только и тебе об опаске забывать не следует.

– Да ладно! – отмахнулся главарь. – Мы свое дело сделали. Если бы вы меньше языками болтали, как собаки хвостом, а добро по вьюкам собирали, так и восвояси отправились бы.

Под его суровым взглядом разбойники сникли. Несколько человек потянулись к саням, возле которых грудами лежал вытряхнутый товар: отрезы богатой ткани, рысьи и бобровые шкуры, добротная одежда, кожаные мешки, должно быть, с мягкой рухлядью.

– А ты, малый, слезай с коня, – подмигнул Никите Любослав. – Посидим рядком, поговорим ладком. Кто ты да откуда? Отчего ты такой смелый, будто в монастырь на богомолье заявился, а не на большой дороге ватагу повстречал?

– Я-то слезу, – в тон ему отвечал парень. – Только говорить мне с тобой не о чем. Я хоть в богатых портах и не хаживаю, зато и людей не обираю.

– Чего? – опешил атаман. – Ты что несешь, сопля?

– Да что слышал. – Никита перебросил ногу через переднюю луку, подбоченился. – Или ты не ведаешь, чем занимаешься? Или честным делом свое занятие почитаешь?

– Ну ты даешь, малый! – Любослав посуровел. Радостная улыбка сбежала с его лица, как утренняя дымка под порывом ветра. – Шел бы ты куда подальше…

– Во-во! – поддержал его мужик с рогатиной. – Хоть пришел не зван, так уйдешь не дран!

– Вот-вот… – кивнул атаман. – Я-то думал, ты славы ищешь, пристать к ватаге нашей вознамерился. А ты…

– Да в чем же слава? – пожал плечами парень. – Людей на дороге обирать? Убивать по-подлому, из засады? Коней воровать?

Его слова, видно, зацепили вожака за живое. Больно зацепили, прямо подсохшую корочку с раны сорвали. Он скрипнул зубами, сжал кулаки, каждый из которых был только чуток меньше, чем голова Никиты.

– Проваливай, пока не допросился!

– А позволь, Любославушка, я его приголублю по-свойски, – вывернулся из толпы мужик с рогатиной. – Чтобы впредь неповадно было нас татями обзывать!

– А как же вас обзывать? – подлил масла в огонь Никита, ощущая внутреннее сосредоточение, столь необходимое для успешной схватки. Сколько раз Горазд учил его, как нужно достигать того состояния духа, когда шаги противников просчитываются наперед, когда время способно растягиваться, а силы и скорость удваиваются. Вот тогда-то и меч голой ладонью сломать можно, и, пожалуй, от стрелы увернуться.

Нельзя сказать, чтобы парень был нерадивым учеником, он честно старался выполнять все указания учителя, но достигать единства тела и духа ему не удавалось. Иногда ему казалось, что он близок: вот-вот и получится. Но всякий раз вмешивалась нелепая случайность. То сучок под пяткой некстати хрустнул, то кукушка отвлекла, то ветер выхолодил намокшую от пота рубаху и прижал ее к лопаткам, вызвав колючие «мурашки». И Никита допускал оплошность: оступался, «смазывал» движение, не доводил до цели или, наоборот, пропускал удар.

Позже, после смерти Горазда, парень почему-то забыл об упражнениях на силу духа. В тех стычках, в которых ему довелось поучаствовать, обходился без сосредоточения. Ни в шутовской драке с Емельяном Олексичем, ни в схватке с двумя нукурами возле мертвого учителя, ни в кровавой свалке на дороге, когда неизвестные оборванцы уничтожили обоз, ехавший из Москвы в Смоленск. Не ограбили, как здесь, а просто уничтожили, убивая людей и лошадей. Возможно, все дело в том, что все эти сражения возникали неожиданно – загодя не подготовишься. Раз, два! И засверкали клинки, полилась кровь…

Сейчас же Никита заблаговременно предвидел нешуточную потасовку и внутренне был готов к ней. Он отлично знал цену себе как бойцу и не тешил себя надеждой, что в одиночку одолеет целую ватагу разбойников – два десятка человек на глазок. Но это в том случае, если они будут сражаться насмерть. А зачем? Грабители никогда не бывают упорными, если приходится отстаивать нечестным образом добытое добро. Ведь жизнь – она одна и своя, родная, которую не купишь и не подберешь, наклонившись, на тропинке. А любое богатство, которое можно отнять у купцов или смердов, – дело наживное. Сегодня лихая удача привалила, завтра – нет, а послезавтра, глядишь, втрое больше товаров отнял. Только поэтому парень и решился вступить в бой. В другом случае, если бы возникли хоть малейшие подозрения в упорстве ватажников, проще было бы расстаться с жизнью, расшибив голову о ближайшую сосну.

– Не помнишь, что князь Ярослав наказывал в Русской Правде с коневыми татями делать? Или с разбойниками? – подмигнул он Любославу, с радостью замечая, как с лица атамана сползает выражение довольства и замещается крайней досадой. – Не помнишь? Вот беда! Ну так я тебе напомню…

– С огнем играешь, малый… – сквозь зубы процедил вожак разбойников.

– Играю, – кивнул Никита. – Слушай. – Он прочитал по памяти: – Кто же стал на разбой без свады[30], убил человека умышленно, по-разбойничьи, то люди за него не платят, но должны выдать его князю на поток… А коневого татя и поджигателя гумна выдать князю на поток…

– Уж не ты ли хочешь нас князю выдать?

– Дай я ему врежу, Любослав! – выскочил вперед кривоносый.

– Погоди! Отлезь, я сам…

Атаман решительно отодвинул не в меру горячего подпевалу:

– Ну, прыгай с коня, умник. Или забоялся?

Никита улыбнулся. По крайней мере скопом на него не бросятся. И это хорошо. Есть возможность продержаться подольше.

Он соскользнул с седла.

– Было бы кого бояться!

– Вот уж достанется кому-то… – Под одобрительные возгласы товарищей Любослав скинул полушубок. – Вот уж переломаю косточки кому-то…

Парень хлопнул коня по крупу, заставляя пройти вперед. Развязал пояс, стягивающий его кожушок. При виде кольчуги лица разбойников вытянулись.

– А ведь непростой малый! – покачал головой Любослав.

– Может, взаправду, на княжьей службе? – подал голос рассудительный разбойник Некрас, который и раньше предостерегал атамана.

– Да хоть на чьей! – отмахнулся атаман. И решительно скомандовал: – А ну, раздались, молодцы мои! В круг! Я сейчас этого выскочку уму-разуму учить буду!

Послушные его словам ватажники широко раздались. Краем глаза Никита успел заметить, что охранявшие захваченных купцов разбойники привставали на цыпочки, стараясь во всех подробностях разглядеть предстоящую забаву.

– На кулаках? – прищурился Любослав.

– Да мне как-то все равно, – пожал плечами ученик Горазда. – Хоть руками, хоть ногами.

– Да? Ну не обижайся после.

– Если я тебя побью, твои люди уберутся прочь?

– Что? – захохотал вожак. – Что ты сказал?

– Повторить, что ли? – Никита снял кожушок. Бережно сложил его и уложил на снег.

– Да повторять не надо – чай, не глухой я… – Любослав задумчиво провел пальцем по бляхам бахтерца. – Ты взаправду веришь, что можешь меня побить?

Он возвышался над Никитой, как дуб над терновым кустом. Выше на две головы, шире в плечах вдвое. У кого могли возникнуть сомнения в его победе? Уж во всяком случае не у его ватажников.

– Кольчугу снимать? – вместо ответа поинтересовался парень.

– Она тебе мешает? – хитро прищурился атаман.

– Нет.

– Ну и ладно. Делать мне больше нечего – туда-сюда, раздеваться-одеваться. Верно, братцы?

«Братцы» с готовностью заржали.

– Начнем, благословясь! – Любослав перекрестился и пошел вперед мягким, вкрадчивым шагом опытного бойца.

Глава третья

Хмурень 6815 года от Сотворения мира

Неподалеку от Витебска,

Полоцкая земля, Русь

Гогот и выкрики разбойников вдруг стихли. Мир сузился до размера круга, окаймленного разношерстной толпой.

Никита раскинул руки в стороны, поднял согнутую в колене ногу и медленно выпрямил ее, направляя пятку в небо.

У Любослава округлились глаза – видно, атаман никогда не сталкивался с ухватками чиньской борьбы. Но он если и удивился, то не растерялся. Ударил с левой. Раскрытой ладонью. Так, оплеуха зарвавшемуся вьюноше, чтобы не убить, но на место поставить, показать, кто чего стоит.

Парень за миг до соприкосновения широкой ладони со своим ухом качнулся и упал, становясь на широкую «разножку». Со стороны могло показаться, что его ветром сдуло. Любослав качнулся, но не дал размаху увлечь себя. Выровнялся и отскочил, избегнув подсечки. Снова пошел вперед, вихляясь, то и дело перенося вес с одной ноги на другую.

«Драться не дурак, – отстраненно подумал Никита. – С таким совладать непросто будет. Ну да ты знал, на что шел. Теперь давай, выкручивайся…»

Решив сперва прощупать противника, он не стал атаковать, а пошел приставным шагом по кругу, уворачиваясь от хлестких, частых ударов.

Любослав показывал себя с самой лучшей стороны. Бил с обеих рук одинаково сильно и умело. Передвигался легко и свободно, будто большой, сытый, излучающий уверенность и силу кот. Наверное, до сих пор он чувствовал себя непобедимым. Кто в ватаге мог сравняться с атаманом? Никто. А если он еще и с оружием так же умело обращается, то место его не среди разбойников, а в княжеской дружине – своим присутствием такой боец украсит войско любого князя и очень скоро выбьется в воеводы. Или он – опальный? Был дружинником, а после поссорился с князем или с кем-то из бояр. Разве этого не может быть? Часто и густо. Тот же Акинф Гаврилович, ближний боярин Михайлы Ярославича, обиделся некогда на князя Данилу Московского…

Кулак со свистом пролетел в вершке от головы Никиты.

Видимо, от досады, что не может достать верткого мальчишку, Любослав допустил ошибку, открыв бок.

Парень ударил пяткой.

Атаман только охнул. После зарычал, как медведь, но не полез нахрапом, как можно было бы ожидать, а, напротив, отступил, закрываясь в «глухой» защите.

Никита взвился в высоком прыжке, целясь ребром ступни в висок противника.

Любослав слегка отклонился и попытался сграбастать его за лодыжку.

Куницей выворачиваясь в полете, парень не совсем удачно приземлился и, чтобы избежать следующего удара, перекатился длинным кувырком. Вскочил на ноги, встретил тяжелую накидуху[31] согнутым предплечьем – аж кости заныли, будто бы ослопом[32] приложили, – и ударил основанием ладони в подбородок Любослава.

Голова вожака дернулась. Если бы не бычья шея, позвонки переломились бы. Но разбойничий атаман уцелел. Просто отступил на несколько шагов, ошарашенно мотая головой.

Никита, развивая успех, бросился за ним, проводя один за другим удары в колено, в лоб, в живот…

Острой болью отозвались костяшки кулака, разодранные о пластину бахтерца.

Любослав вновь устоял на ногах и ответил хлестким оплётом[33], в первый раз за время драки ударив ногой. Парень успел прикрыть ребра локтем, но отлетел в сторону, как пушинка. Переводя дыхание, застыл в низкой стойке на согнутых ногах.

– Ух, не прост ты, малый. Не прост… – Вожак потряс головой, как пес, которому в ухо попала вода.

Никита, улыбнувшись, согнул пальцы в положение, называемое Гораздом «когти тигра». Что это за зверь, он мог только представлять – огромный кот, величиной с коня, рыжий, полосатый, смертельно опасный. Нападает быстро, бьет сильно, ломая добыче хребет.

Атаман озадаченно качнул головой. Самую малость, чтобы не ударить лицом в грязь перед ватагой. Он и так уже, можно сказать, опростоволосился. Вызвал на бой незнакомого, но щуплого и непохожего на знаменитого бойца мальчишку, рассчитывая на легкую и сокрушительную победу. А тут – на тебе!

– Ну, держись! – Любослав сплюнул на снег и, раскачиваясь, как поднявшийся на задние лапы медведь, зашагал на Никиту.

«Тигр против медведя… – отстраненно подумал парень. – Сила и уверенность против силы и быстроты».

Он бросился вперед, поднырнул под летящий в лицо кулак, закрывшись локтем, пустил вскользь второй, ударил ребром стопы атамана под колено. Любослав не растерялся – убирая ногу, сразу повел ее для удара «быком»[34]. Но Никита использовал то единственное преимущество, которое у него имелось, – скорость.

Заканчивая движение ударной ступней, ученик Горазда оттолкнулся ею от земли, помогая телу взвиться в прыжке широким взмахом левой ноги и рук. Столб, на котором Никита отрабатывал ежедневно равновесие, был на пол-аршина выше атамана, а потому дальнейшее не представляло никаких трудов. Любослав почуял опасность, но поднять руки не успел. Пятка Никиты врезалась ему точно в лоб.

Приземлившись, парень глянул на противника. Тот еще стоял – вот что значит здоровущий мужик, – но глаза его закатились, жутковато поблескивая белка́ми. Миг, другой… и Любослав рухнул лицом вниз. Аж гул прокатился по обступившему дорогу ельнику.

Разбойники молчали, ошеломленные поражением своего непобедимого главаря. Только фыркали кони и тоненько подвывал кто-то из плененных купцов.

– Да что ж это деется, православные?!! – срываясь на визгливый хрип, заорал кривоносый. Его рот перекосился, на бороде поблескивала ниточка слюны. – Уби-и-и-ил!!!

«А когда вы убивали, это тебя не пугало?»

Ватажники вдруг разом заволновались, зашумели. Кто послабее духом, шарахнулся в задние ряды. Позлее да позадорнее шагнули вперед.

– Убил атамана!

– Мыслимо ль дело?

– Человека живого да пяткой в лоб!

– Супостат!

– Не по-русски бьется…

– Нехристь!

– Басурманин!

– А в кулаки его, православные! – надрывался кривоносый. – Бей!

– За Любослава! – вторил ему русобородый крепыш – про таких говорят: что поставить, что на бок положить.

– На ножи подлеца!

И только один, самый, наверное, здравомыслящий, пискнул:

– Тикаем, братцы!

Конечно, его никто не послушал. Мужики распаляли себя криками, махали кулаками, топали и рвали на груди кафтаны и однорядки, полушубки и зипуны. Швыряли оземь шапки.

Иногда прямо удивительно, как люди в толпе отважными делаются. Очень похоже на стаю шавок, когда через свалку, которой они владели целиком и безраздельно, вздумал неторопливо прошагать волкодав. И тогда случается вот что. Любая облезлая собачонка из тех, что, повстречав могучего пса один на один, поджала бы хвост, а то и обмочилась бы с перепугу, становится отважной и отчаянно яростной. Ну прямо огнем пылает! Заходится лаем, скалит желтые клыки, бросается в атаку. Но через два-три прыжка останавливается и возвращается к своим, в толпу. Там ей легче. Рядом мохнатый бок товарища. Он внушает уверенность, дает призрачную надежду победить. Так и здесь. Любослав мог с легкостью сломать шею любому ватажнику. Его боялись. Его уважали. Его слушались. За ним могли пойти в огонь и в воду. Против княжеских дружинников и обозной охраны, хорошо обученной и вооруженной. И вот явился человек, который победил их дорогого атамана голыми руками. Вернее, ногами, но какая, в сущности, разница? Они были озадачены, они были напуганы, они были растеряны. Но достаточно одного выкрика кривоносого, как все почему-то решили, что способны справиться с победителем Любослава. И теперь горят боевым задором…

Ну что ж… Никита, вдохновленный победой, их не боялся.

– Убирайтесь прочь, пока целы!

Вряд ли кто-то расслышал его голос за общим криком и гамом, но догадались многие. Только вместо того, чтобы послушаться, они бросились в бой, пылая жаждой мести.

Первым мчался кривоносый, выставив перед собой рогатину.

«На тигра не охотятся, как на медведя», – успел подумать ученик Горазда, а дальше размышлять стало некогда. Тело все делало само.

Никита повернулся на пятке, как заправский плясун, захватывая пальцами левой руки древко рогатины чуть пониже лезвия, а локоть правой с наслаждением впечатал в перекошенный, орущий рот разбойника. Мужик шлепнулся навзничь, только подошвы мелькнули.

Прежде чем остальные подбежали достаточно близко, парень очертил вокруг себя широкий круг отобранным оружием. Ватажники отпрянули, кто-то взвыл, получив кончиком лезвия.

– Прочь! – скорчив страшное лицо, выкрикнул Никита и закрутил рогатину, словно привычный посох. Сказать по правде, она была тяжелее, но злость придавала сил. – Не пощажу!

«Только бы не додумались за луки схватиться», – билась мысль.

Но разбойники оказались не способны нападать слаженно – единственный человек, умеющий управлять ими, валялся убитый, а если и живой, то не слишком-то отличающийся от покойника. Среди оставшихся не нашлось никого, кто смог бы взять на себя командование. Руководить боем – это не подзуживать товарищей, тут думать нужно, и разум должен оставаться холодным.

Кистени и длинные ножи, которыми размахивали лесные молодцы, никуда не годились против рогатины. Да что там говорить – они и от простой палки не отбились бы! Лишь у двоих имелось оружие на длинном древке, но они бестолково топтались позади более отчаянных соратников. Еще несколько размахивали топорами, стараясь перерубить оскепище[35] рогатины. Никита несильно ткнул ближайшего в плечо. Лохматый мужик взвыл и бросил оружие на снег, пытаясь ладонями удержать кровь, быстро пропитывающую рукав армяка.

– Уррах! Уррах! – донесся издалека знакомый голос.

Один за другим четверо разбойников рухнули ничком. Никита успел заметить торчащую из груди одного из них стрелу.

Неужто, Улан-мэрген? Самое время…

– Спасайтесь, кто в Бога верует! – истошно заорал коренастый грабитель, округлое пузо которого перетягивал ярко-синий кушак. Втянул голову в плечи и кинулся наутек.

Еще двое, самые сообразительные, последовали его примеру. Остальные никак не могли оставить бесплодных попыток зацепить ученика Горазда хоть кончиком оружия, хоть острием стального клинка. Никита резанул с потягом по рукам, сжимающим топорище, а затем, пустив рогатину полукругом за спиной, отогнал, а судя по крикам, и хорошенько зацепил еще парочку нападавших.

Обезоруженные и усаженные на снег купцы встрепенулись и кинулись на обидчиков, одолевая не умением, а числом – висли на одежде, хватали за ноги, за руки, валили, а после душили, били кулаками, выцарапывали глаза.

Татарин картинно остановил коня, едва не посадив его крупом на дорогу, и пускал стрелу за стрелой, не боясь промахнуться.

Разбойники метались по вытоптанным обочинам, превратившись в мгновение ока из охотников в добычу. Они рванули в лес – видимо, в ту сторону, откуда пришли, – но навстречу им выскочили верхами Мал и Василиса. В руке старого дружинник сверкал меч, а девушка крутила над головой саблю.

Взмах – удар!

Вправо! Влево!

Люди в серых армяках безжизненно валятся на снег.

Алые брызги разлетаются веером.

– Наша взяла! – радостно голосит Василиса.

А Мал довольно улыбается в седые усы.

– Уррах! – Ордынец отправил в полет последнюю стрелу и, подняв лук над головой, громко закричал: – Никита-баатур всех победил! Великий воин!

Парень остановился, упер древко рогатины в снег и наблюдал, как поднимается тот самый восточного вида купец и идет к нему неторопливой походкой уверенного в себе человека, привыкшего, что обычно ходят к нему. Но Никита не спешил шагнуть навстречу. Пускай первым представляется. Почему-то эти обозники были ему неприятны. Возможно, потому, что сдались на милость победителей, потеряв всего двоих? Уж охрана, которой командовал покойный Добрян, так запросто не сложила бы оружия.

Почтенному купцу осталось преодолеть не больше десятка шагов, как вдруг светло-рыжий конь, которого Любослав называл фарем, пронзительно заржал, взбрыкнул и рванулся прочь. Убитый разбойник волочился за ним – неосторожно привязал чембур[36] к запястью.

– All! All, Aranyos!![37] – закричал старший купец, бросаясь коню наперерез. Поскользнулся и, нелепо взмахнув руками, растянулся во весь рост. Немедленно вскочил на четвереньки…

Но он не успевал. Никак не успевал.

Мал залихватски свистнул, разворачивая коня, но он тоже был слишком далеко.

Никита на миг представил, что жеребец южных кровей, привыкший к уходу и доброму корму, останется один среди витебских чащоб, и ему стало жалко скакуна. Долго он тут не протянет. Или волки сожрут, или от голода и холода падет. Первое даже предпочтительнее, ибо несет меньше мучений.

– Ай-я-я-я!!! – отчаянно завизжал Улан-мэрген, кибитью[38] ударяя по крупу своего саврасого.

Конечно, коренастый, мохноногий жеребчик, которого дала ордынцу Василиса, не годился, даже чтобы нюхать пыль из-под задних копыт благородного аргамака, но мастерство наездника и волочащийся на чембуре мертвый разбойник сделали свое дело. На коротком рывке саврасый догнал фаря. Улан, бросив лук, ловко перехватил рыжего за недоуздок.

– Стой, погоди, хурдун[39]! – почти ласково воскликнул татарчонок.

Аргамак косил глазом, но подчинился, почувствовав уверенную руку. Перешел на неспешную рысь, а через несколько шагов и вовсе остановился. Улан-мэрген спешился, обнял скакуна за шею, прижимаясь щекой к теплой морде, что-то едва слышно зашептал.

Никита поневоле улыбнулся. Так трогательно смотрелись конь и человек. Они казались созданными друг для друга. Как меч и ножны, как солнце и небо, как море и волна. Парень махнул рукой и рассмеялся, обратив лицо к ярко-синему, как бесценный самоцвет, небу.

– Что ты хохочешь, будто рехнулся? – нарушая мгновение счастья, раздался удивленный голос Василисы. – Снегом умойся – полегчает.

Девушка шагала к нему, ведя коня в поводу. Мал ехал следом, поглядывая по сторонам из-под сведенных бровей – не пошевелится ли кто их поверженных грабителей, не попытается ли принести вред смолянке?

Продолжая улыбаться, Никита зачерпнул полную пригоршню колючего снега и бросил себе в лицо.

– Правду говоришь. Полегчало, – усмехнулся он.

– А ты, взаправду, умелый воин, – Василиса покачала головой. – Пальца в рот не клади. Не врал.

– А мы, тверские, такие!

– Не врете или деретесь знатно?

– Слов на ветер не бросаем.

Девушка кивнула:

– Верно. И в задних рядах не стоите на поле боя. Это я поняла. Так ведь, Мал? – Она повернулась к старику.

Тот серьезно кивнул. Даже не кивнул, а скорее поклонился парню. В его глазах светилось, как ни удивительно, самое настоящее уважение. А потом старый воин поднял меч в воинском приветствии: острие клинка – в небо, крестовина – на уровне глаз.

– У тебя сердце витязя, Никита, дружинник тверской. Дружинников бывших не бывает, но и притворяться ими нельзя. Как ни старайся, все равно не выйдет.

– Спасибо. – Парень вежливо ответил на поклон, приложив левую ладонь к груди. – Спасибо на добром слове, Мал, дружинник смоленский. Только князю тверскому я никогда не служил и служить не буду. Хочешь уважить по справедливости, зови дружинником московским.

– Все-таки московский? – Легкая тень пробежала по лицу старика. – Ну да ладно, паря… Московский так московский. И это тебе спасибо. Ты мне напомнил, что русский человек не должен по кустам прятаться, если кто-то где-то непотребство чинит. А я стал трусливый и малодушный.

– Неправда! – возразила девушка. – Ты не о своей шкуре думал…

– Хватит ругаться! – остановил их Никита, который заметил приближающегося купца.

Спасенный подходил не спеша, сохраняя степенность, достойную именитого и небедного человека. Обходил валяющихся то здесь, то там разбойников. Большинство лесных молодцев сумело все-таки уйти в лес, воспользовавшись неразберихой, которую вызвал фарь. Остались лежать с полдюжины. Из них шевелился и поскуливал только кривоносый, с рогатиной нападавший на парня. Он двумя ладонями держался за лицо, и между пальцами сочилась алая влага. «Похоже, нос я ему все-таки подровнял», – подумал Никита.

– Kоszоnоm szе́pen! – Купец с достоинством поклонился, сдернув с головы мохнатую шапку с роскошным, но надломленным пером. Когда только успел подобрать? Заметив озадаченные лица спасителей, он повторил по-русски, но со странным выговором. – Спаси… Бог… Вас… Так, кажется, говорят у вас?

– Рады помочь. – Василиса выпрямилась, расправила плечи и отвечала с поистине княжеским величием: – Ты уж прости, гость чужестранный, что Русская земля так тебя приветила.

Купец улыбнулся, водрузил шапку на место.

– В моих родных краях… rablo… как это будет… А! Грабители! В моих родных краях грабители встречаются чаще. Даже рыцари не брезгуют обирать… негоциантов.

– Кого? – Никита округлил глаза.

– На западе так купцов называют, – пояснила девушка.

– Да, – кивнул спасенный. – Я – Андраш Чак из Пожоня[40]. А кого мне благодарить перед Господом? Кому я обязан?

– Ого! Далеченько ты забрался, почтенный Андраш.

– Дела торговые… – развел он руками.

– Я – Василиса. Из Смоленска. Со мной мои друзья и охранники. Путешествуем. Сейчас в город Витебск путь держим.

– О! С такими друзьями путешествовать не страшно, – Андраш кивнул на Никиту. – Olyan fiatal[41], а великий боец. Я хотел сказать…

– Да мы догадались!

– Не такой уж и великий, – засмущался парень.

– А что ж ты, почтенный Андраш, – пришла на выручку Василиса, – такую плохую охрану нанял? Только лихие людишки на дорогу, а они лапки кверху?

– Лапки? Кверху? – не понял мадьяр.

– Ну, сдались сразу. Без боя, без сопротивления.

– А! Так это не охрана! – Купец презрительно скривился, поглядывая на своих людей, копошившихся у возов. Они распихивали обратно вытащенные разбойниками товары. Трясущимися руками запрягали лошадей. – Я охрану отпустил вперед, в город. Думал, если Витебск sorban… э-э… рядом, можно не опасаться. Со мной двое были… Вон они лежат.

«А Любослав – не дурак, – подумал Никита. – Сразу понял, кого нужно из засады положить. Не простой в этой ватаге атаман… был. Или живой он еще? Посмотреть бы».

– Этого vezе́r… Как это по-русски? Вожака! Его нужно вязать и с собой забирать, – будто услышал его мысли Андраш. – Допросить с пристрастием… Думаю, вы со мной в город поедете? Я не обижу.

– Не нужна нам плата, – решительно отказалась Василиса. – Мы – не наемники.

– Но в помощи не откажем, – снисходительно промолвил Мал. – Или мы не русские люди?

– О! Leа́ny[42] благородного рода. Я это сразу увидел. Должно быть, дочь герцога… Э-э… Я хотел сказать – князя.

– Вот еще! – фыркнула смолянка. – Поедем, почтенный Андраш. Да поскорее, вечер скоро.

На том и порешили. Да только человек предполагает, а Бог располагает. Сборы затянулись. Пришлось чинить обрезанные постромки и гужи – разбойники торопились и чужого добра не жалели. После скрутили ремнями и усадили в сани Любослава и кривоносого. Атаман пришел в себя, но соображал туго: крутил головой и водил ошалелыми глазами по сторонам.

Андраш долго осматривал коня, которого звал Золотым, пока не убедился, что ни одна шерстинка не упала с драгоценного фаря. Не доверив никому, перебинтовал ноги, поправил завязки, удерживающие попону. Улан-мэрген сунулся было помочь, но нарвался на такой отпор – молчаливый и холодный, но решительный, – что поспешил убраться от греха подальше. Лишь завистливо поглядывал со стороны и вздыхал.

Так и вышло, что в путь тронулись уже в сумерках.

Никита вез попрек седла честно, с боя, отобранную рогатину. Унижаться и просить Василису дать ему меч он не хотел. Хотя Мал, сопя в усы, предложил парню выбрать что-нибудь по вкусу из его оружия. Ордынец, воспользовавшись случаем, оставил себе лук, перещупал все стрелы, отобрав подходящие.

Тьма сгустилась очень быстро. Бледный серпик месяца почти не давал света. Лес и дорога выглядели призрачно и немного пугающе. Будто обоз провалился в сказочный мир, недобрый и очень подозрительный.

Когда уже потянуло дымком от витебского посада, а вдалеке послышался лай собак, на дороге показались несколько всадников с факелами. Мал потянул клинок из ножен, а Улан-мэрген наложил стрелу на тетиву.

– Ur Андраш! Tulajdonos! Hat оn, úr Андраш?[43] – донеслось из темноты.

– Hat én, Дьёрдь![44] – громко крикнул купец и пояснил русским спутникам: – Вот они, охранники мои. Явились, не задымились… Так у вас говорят?

У Никиты отлегло от сердца. Еще один кусок пути пройден. Из Витебска можно поворачивать на полдень, к Лукомлю, а оттуда уже выбираться на Бобруйск. Воевода Олекса советовал именно так ехать на Вроцлав. Там можно, если улыбнется удача, нагнать отряд Емельяна Олексича. И повстречать Федота Каина, которого татары прозвали Кара-Кончаром[45]. Вот тогда он, Никита, или отомстит за смерть учителя, или погибнет.

Глава четвертая

Хмурень 6815 года от Сотворения мира

Неподалеку от Друцка,

Полоцкая земля, Русь

Вилкас полной грудью втянул морозный воздух, ударил пятерней по струнам канклеса[46] и затянул:

Staklelеs naujos, drobelеs plonos

Staklelеs naujos, drobelеs plonos,

O merguzеlе kai lelijеlе.

Stakles trinkejo, drobes blizgejo,

O merguzele graziai dainavo.

Silku nyteles, nendriu skietelis,

O saudyklele kai lydekele…[47]

Стая ворон взлетела с ближайших дубов и с горестными криками закружила над дорогой.

Чернобородый, горбоносый тверич по имени Пантелеймон сплюнул трижды через левое плечо, по-видимому считая воронье дурным предзнаменованием, а после размашисто перекрестился.

– Ну, завыл… – поднял глаза к небу, вздыхая, Всемил – дружинник помоложе. На его левой щеке, чуть пониже глаза, белел короткий, неровный шрам.

Пантелеймон пожал плечами, взглядом указывая на вырвавшегося далеко вперед Семена Акинфовича. Под молодым боярином играл, выгибая шею, темно-рыжий с белой проточиной скакун, сухопарый и вислозадый, явно южных кровей. У прочих воинов кони были неплохие. Можно прямо сказать, очень хорошие кони, дай Бог каждому, Михаил Ярославич не поскупился, снаряжая отряд. Но ни один из них в подметки не годился рыжему аргамаку – он играючи мог обогнать любого, а потому тяготился неспешной рысью. Вот и приходилось Семену время от времени гонять коня галопом вдоль вытянувшейся по дороге цепочки всадников, порой скрываясь из виду, а потом появляясь в облаке пара и туче снежной пыли.

Боярин к литвину благоволил. Почему, не знал никто, включая самого Вилкаса. Вообще-то Акинфович не был суровым, любил поддержать болтовню дружинников, хохотал у костра над незамысловатыми шутками, хотя шалить своим не позволял ни в городах, ни в селах. Но он не выделял никого из отряда, а вот с литвином вел долгие разговоры. Расспрашивал о землях, которые предстояло пересечь. Вилкас отвечал честно. Все, что знал. Но сразу признался, что знает не слишком много: земли вокруг Вильно, Гродно, Новогрудка… Севернее Немана, где живет жмудь, он не забирался. Зато на дорогах Черной и Белой Руси чувствовал себя как рыба в воде. Не за это ли и взял его с собой Семен Акинфович?

– Слышь, литвин… – окликнул Вилкаса Пантелеймон, чтобы хоть как-то отвлечь от пения. Уж очень невзлюбил тверич, если не самого веселого, широкоплечего парня, то уж его канклес точно. – А что ты песни не по-русски поешь? Ведь говоришь по-нашему, вроде бы наш человек, русский, а поешь…

Вилкас прервал пение на полуслове, приглушил струны ладонью.

– Да с чего мне не знать жмудскую речь? Бабка моя из-под Саула[48]… Слыхал про такой город? Били там рыцарей-меченосцев[49]. И жмудины с земгалами, и русские воины. Смертным боем били. Даже Великого магистра Волгуина фон Намбурга порешили.

– Первый раз слышу! – скривился тверич.

– Да кто бы удивлялся? – подмигнул ему Вилкас. – Где Тверь, а где Литва?

– Не понял… Ты это к чему?

– Да ни к чему! – Литвин широко улыбнулся. Искреннее некуда. Его немножко злил въедливый и противный Пантелеймон, которого даже свои за глаза звали Пантюхой и тоже не испытывали теплых дружеских чувств. Но затевать ссоры Вилкас не хотел. Перед боярином Семеном неловко. И так мается с ними, как с малыми детьми. Зачем же еще масла в огонь подливать?

– Так чего там было, при Сауле-то? – вмешался Всемил и заслужил недовольный взгляд старшего товарища.

– А накостыляли меченосцам по самое не могу! – беспечно ответил литвин. – Как и Ярослав, князь новгородский, около Дерпта. Правда, он раньше на два года успел, постарался. Ну так с той поры и не стало меченосцев. Тех, кто выжил, тевтоны к себе прибрали.

– А бабка твоя тут при чем? – прищурился Пантюха. И добавил сварливо: – Его про песни спрашивают, а он про рыцарей начинает. Сейчас про рыцарей спрошу, а он запоет…

– Так бабка очень даже при чем! – не смутился Вилкас. – Дед мой из-под Крево родом. По молодости шустрый был. Непоседа непоседой. Понесло его жмудинам помогать. При Сауле он с мочугой[50] стоял на правом крыле. Трех рыцарей с коня сбил…

– Они что, на одном коне сидели? – хохотнул тверич.

– Где ж ты такого коня видел? Нет, ну, может, у вас в Твери и бегают такие, со спиной, как лавка в гриднице[51]… Только я не встречал. Дед мой здоровущий был. Я супротив него, что березка против дуба. Как даст дубиной, как даст!

– Еще здоровей, говоришь? – Всемил окинул недоверчивым взглядом широкие плечи Вилкаса – что называется, косая сажень.

– А то?! – подмигнул парень. – Тятька уже помельче был. А я и вовсе хлюпик супротив деда.

– Зато языком трепать ты здоров… Куда как! – протянул Пантелеймон.

– Не хочешь верить – не надо! Не больно-то и хотелось… А тех крыжаков[52], что в битве на него наскочили, дед быстро убедил. Мочугой по шлемам. Только потом с пешцами схлестнулся, а их слишком много сразу навалилось.

– Человек сто? – подначил Пантюха.

– А не меньше! – легко согласился литвин. – Было бы меньше, дед отмахался бы… Он и от этих-то отбился. Но ранен был. Крови много потерял, упал. Думал, помирает. К счастью, наши победили, всех крыжаков разогнали, а раненых бабы с девками из окрестных деревень подбирали после битвы и выхаживали. Вот так мой дед с бабкой и познакомился. Забрал после, как выздоровел, ее к себе. Свадьбу сыграли. Так и вышло, что у меня бабка из жмуди, а дед русский.

– Какой же ты русский, когда кличка у тебя нерусская – Вилкас?

– А это все бабка. Мамка говорила, что у меня зубы рано вылезли, вот бабка и сказала: «Astriadantis, kaip vilkas!»[53] Так и повелось: Вилкас да Вилкас! А русские друзья меня Волчком звали… – вздохнул парень.

– Это те друзья, которых ты в Смоленске искал? – спросил Всемил.

– Ага! Они! Славные ребята. Один татарин…

– Тьфу! – Пантелеймон сплюнул на снег. – Как можно дружить с нехристем?

– А с чего бы это нельзя было? – Вилкас развел руками. – Князю Александру Невскому можно было хана Сартака братом назвать, а мне даже дружить с ордынцем нельзя?

– Тю… Сравнил! То князь, а то – ты.

– Да ладно! С добрыми воинами дружить никому не зазорно. А эти ребята дрались так, что любо-дорого поглядеть.

– Ну рассказывал ты уже, рассказывал… – устало отмахнулся тверич. – И как ордынец из лука бил, и как русский твой друг… Как там его?

– Никита.

– Во-во… Никита кинжалами колол. Где он только выучился? Не по-русски как-то…

– Вот все тебе не по-русски да не по-русски! А по мне, так все, что Руси на пользу, по-русски, – не выдержал Всемил.

– Ты поговори у меня! Сопля зеленая, а туда же – старших учить! – прикрикнул на него Пантелеймон. – Что Руси на пользу, то не нашего с тобой ума дело! На то князья да бояре имеются.

– Князья да бояре только меж собой скубутся. Нет чтобы сговориться и вместе по Орде ударить. Чай, наши люди, если скопом за что-то возьмутся, ни один враг не устоит!

Вилкас вздохнул. Опять эти двое завели спор. Сами не понимают, что они не лучше тех же князей и бояр. Пока русские между собой спорят, татары да немцы выгоду ловят. Неужели нельзя без ругани обходиться? Очень даже можно. Взять, к примеру, его, Вилкаса, Никиту и Улан-мэргена… Сколько вместе путешествовали и ни разу не поссорились. Даже не поспорили ни разу. Жалко, что судьба их разлучила. От друзей у литвина остались ордынский лук, из которого он все равно не стрелял – мастерство лучника никогда не было его коньком, – да тряпичная кукла. Ее Никита нашел в сожженном селе и после возил при седле.

Зачем парню детская игрушка, Вилкас не знал. Но однажды, среди ночи, когда разум блуждал на границе между сном и явью, ему показалось, что из куклы выбрался маленький человечек. Темная кожа на лице. Но не загорелая, а вроде бы закопченная, напоминающая цветом пергамент. Седая бороденка закрывала щеки до самых глаз, такие же седые вихры торчали во все стороны на круглом черепе. От обычного человека его отличали непомерно большие ступни.

Если верить бабкиным сказкам, так должен выглядеть каукас[54] – существо безобидное, относимое некоторыми к нечисти, а на самом деле не только не враждебное к людям, но и дружелюбное, частенько оказывающее услуги. Как и барздуки, живущие под корнями деревьев и варящие там пиво. Они, конечно, не прочь подшутить над одиноким путником, поводить его по лесу, но, в конце концов, отпускают его и даже могут что-то подарить на память, будто бы с извинениями за шалость. А каукас – и вовсе незаменим в доме. Чтоб мыши слишком много воли не набрали, чтобы молоко не скисало, хлеб не черствел… Хранитель домашнего очага, неразделимый с уютом и теплом родного жилища. Потому Вилкас и удивился, когда домовик появился посреди воинского стана в заснеженном лесу. Выбрался, деловито потоптался по снегу, будто бы разминая ноги (да и немудрено, если подумать, – попробуй, посиди в кукле, узнаешь, как все конечности затекут!), похлопал ладонями по бокам. После принялся туда-сюда ходить вокруг торока с запасом еды. Принюхивался и вздыхал.

Литвин запомнил страдания каукаса и на следующую ночь, отломив кусочек хлеба, положил его рядом с собой. Домовик вновь появился. Радостно потирая ручки, схватил подношение, прожевал, смахнул крошки с бороды. Забормотал, прохаживаясь взад-вперед: «Волчок – мальчишка добрый, хороший… Не бросил дедушку-домового. Хочет Никитшу разыскать. Не знает только, что нету его на этой дороге. На полдень едучи, не найдешь Никитшу, не получится. Удаляется он, я чую…»

Проснувшись, Вилкас насел на Семена Акинфовича, уговаривая его повернуть на север. Боярин молчал, слушал, качал головой, а потом не выдержал, высказал все. Что и так терпит сверх меры надоедливого и норовистого литвина. Что ему не чьих-то там друзей нужно разыскивать, а выполнять приказ княжеский. Что они задержались сверх меры в Смоленске, а москвичи не дремлют и с каждым днем уходят вперед все дальше и дальше. Что только последний дурак может, стараясь попасть во Вроцлав, ехать на Витебск или Вильно. Тем паче что дружинники Юрия Даниловича идут по приметам и дорогу знают, а ему, Семену, нужно скакать «наобум Лазаря…». Махнул рукой и в очередной раз ускакал разминать аргамака.

А Вилкас здорово задумался, стоит ли продолжать путь вместе с тверичами? Получается, что он бросил друзей в беде. Сам-то устроился как нельзя лучше – сытый и довольный, да при вооруженном отряде, на который разбойники вряд ли сунутся. А Никита с Уланом едут куда-то без помощи и поддержки, и еще неизвестно – по своей воле или нет? Как всегда, погрузившись в собственные мысли, литвин вытащил из торока канклес и запел:

Stakles trinkejo, drobes blizgejo,

O merguzele graziai dainavo.

Zagrelt nauja, jauteliai palsi,

O bernuzelis kai dobilelis.

Вот тут на него насел Пантелеймон, не терпевший песни литвина не так из-за отсутствия у того умения, как из-за нелюбви к любой речи, кроме русской. Этим он сильно отличался от прочих тверичей, которым, в общем-то, было все равно, лишь бы человек хороший.

Вилкас стукнул пятками пегого конька жмудской породы – коротконогого, толстошеего, но послушного и выносливого, – и, прибавив рыси, опередил спорящих дружинников. Поэтому он первым из отряда увидел поднятую руку Семена Акинфовича: знак быть наготове. Неужто боярин какую-то опасность углядел?

Литвин быстро сунул гусли в мешок, отцепил от седла тяжелую палицу, с какой управлялся лучше, чем с каким бы то ни было оружием, повернувшись к Пантюхе со Всемилом, вполголоса окликнул их:

– Начеку будьте! Других предупреди!

А сам подскакал к боярину.

Темно-рыжий скалился в сторону жмудка и прижимал уши.

– Тихо, Исток, тихо, – похлопал его по шее Семен.

– Чего там? – спросил Вилкас. Хотя одного взгляда на протянувшуюся впереди дорогу оказалось достаточно, чтобы понять причину беспокойства. Навстречу им рысил десяток всадников. Без шлемов, но со щитами при седлах. А если присмотреться внимательнее, то можно было заметить притороченные луки и самострелы. Кто такие?

– Кто такие? – литвин высказал вопрос вслух.

– Да кто угодно может быть, – рассудительно ответил тверской боярин. – Народу нынче по дорогам Смоленщины немерено мотается.

«Это точно», – не мог не согласиться Вилкас.

Время сейчас такое, что ехать навстречу с вооруженным отрядом мог кто угодно. И смоляне, и витебцы, и Витеня люди.

Если уж дать себе труд задуматься, то нисколько не удивит и встреча с немцами, и с поляками, и с галичанами.

Последние годы их князь… Или король? С недавних пор князья Галицкие себя королями именуют. Как Данила Романович короновался, так зовут они себя не иначе как «Regis Rusiae»[55]. А в последнее время сильно Юрий Львович, внук Данилы, не мирился с Витенем и Гедимином. Не имея полководческого таланта деда своего и гибкости, граничащей с изворотливостью, отца – Льва Даниловича, «король русский» терял потихоньку земли, собранные вокруг Владимира-Волынского достойными предками. Отдал полякам Люблин с окрестными владениями, а там, глядишь, уже мадьяры точат зубы на Мукачево с Берегом. А кроме того, нельзя сбрасывать со счетов угрозу, что литвины отберут Берестье, а с ним и Дорогочин – город славы галицко-волынского оружия[56]. Вот и пришлось князю Юрию заключать союз против Литвы с мазовецким князем Болеславом и Тевтонским Орденом.

Здешние, витебские земли противоборствующие стороны считали спорными. А потому нарваться на вооруженных людей, хоть принесших присягу Витеню, хоть подчиняющихся князьям галицким или мазовецким…

Вилкас исподволь оглянулся. Тверичи подтянулись поближе, разворачиваясь полукругом. Съехавшие на обочину дружинники взяли на изготовку луки и самострелы. Оставшиеся в середине сбились в плотный клин: ладони на рукоятках мечей, на топорищах. Попробуй-ка, подступись!

– Опустите оружие, – негромко скомандовал Семен. – Похоже, свои.

– Свои? – прищурился Вилкас. По его мнению, такие свои ничем не отличались от чужих. С чего бы это боярин вдруг стал доверчивым?

– Да смоляне это. Воевода Илья Приснославич, – пояснил Акинфович. – Если и не друзья, то уж не враги. Пока что… – Он подмигнул литвину. И, подняв раскрытую ладонь, поприветствовал смолян: – Здрав будь, воевода Илья!

– И тебе поздорову, Семен Акинфович, именитый боярин, – предводитель встречных воинов отмахнул рукой своим, чтобы успокоились и за железо зазря не хватались.

Смолянин и тверич сдержанно поклонились друг другу. Знатностью рода, как мог понять Вилкас, они были приблизительно равны, положением при своих князьях – тоже. Даже наружностью не слишком отличались: оба русобородые, высокие, плечистые. Хотя, пожалуй, Илья постарше будет – вон, виски уже сединой припорошены. Не так чтобы очень сильно, а все ж заметно.

– Удивился я, не скрою, тебя увидев, – сказал Семен. – Но встрече рад.

– Да и я не горюю. Сейчас на дорогах наших врага гораздо легче встретить, чем друга.

– Никак война на пороге? – нахмурился тверич.

– А с чего это ты взял?

– Так в мирное время воеводы, словно гонцы, по лесам и полям не мотаются. С малой дружиной для скрытности.

Илья улыбнулся. Как показалось литвину, через силу.

– Слава Богу, войны в скором времени не предвижу, – перекрестился смолянин. – Мы войны не ищем, хотя, ежели что, не забоимся, будем драться. Что до того, с кем и как я мотаюсь по дорогам, то выполняю я поручение князя Александра Глебовича. Очень важное и ответственное.

– Уж не с теми ли беглыми татями связанное, из-за которых мой отряд проверяли на выезде из Смоленска?

– Каких таких татей? – поднял брови воевода. – Расскажи-ка!

– Ну, таких… – легонько хохотнул Семен. – Вздумали мы из града Смоленска выехать, ан нет! Не выходит! Дороги рогатками перекрыты, и стражники стоят…

– Так то у нас всегда так. Ты верно заметил, время-то неспокойное. Хоть войны и нет пока, а ухо востро держать надобно.

– Так-то оно так, только стражники сказали, что моих людей осмотреть должны.

– Не приведи Господи! – шутливо всплеснул ладонями Илья. – Раздевали?

– Обошлось, – махнул рукой тверич. – Даже в торока не заглядывали. Сказали, двоих оборванцев каких-то ищут, что из-под стражи сбежали.

– В торока, говоришь, не заглядывали? – нахмурился смолянин. – Это упущение. Это я им разгону дам, как вернусь во Смоленск. Это ж надо! Стоит пару седмиц от службы отдохнуть, как стражники совсем совесть потеряли! В торока не заглядывают, за пазухой не шарят… Ай-ай-ай!

– Ты разберись, разберись, Приснославич! – в тон собеседнику поддакнул Семен. – И напомни своим стражникам, что я предлагал тороки развязать. А они сказали, что, чай, не мальчик-с-пальчик у них сбежал, в мешке не утаишь.

– А ты, поди, и рад тому, Акинфович? Небось половину котов смоленских в мешках вывез?

– Ага! Половину! А половину оставил. Ты там порасспроси, когда вернешься, какие такие нелюди котов пополам рубят и половинки по улицам разбрасывают… – Тверич рассмеялся, а Илья с готовностью подхватил.

Заулыбались и смоляне, застывшие в седлах позади воеводы. Их темные обводы вокруг глаз почему-то не позволяли Вилкасу согласиться, что ездил воевода просто в гости или грамоту там передать друцкому князю. Или воеводе, кто у них там?

– А что это за литвин у тебя такой, Семен Акинфович? – Илья вдруг прекратил смех на полувздохе. – Вроде бы раньше не было с вами…

– Не было, – посерьезнел боярин.

– Так откуда взялся?

– Проводника я нанял, Приснославич. А с чего это вдруг я тебе отчет давать должен? Мало ли кого я нанимаю или в попутчики приглашаю…

– Да так… – замялся смолянин. И нахмурился, туча тучей. – Ты, Семен Акинфович, про двух мальчишек расспрашивал, к Александру Глебовичу ходил… Помнишь, нет?

– Помню. Чего ж не помнить.

– Там как-то все без меня решалось… Ты скажи мне, положа руку на сердце, это литвин тебя за них просил?

– Руку на сердце, говоришь? – Тверич потрепал Истока по гриве, поглядел на близкий лес. – А с чего это я с тобой откровенничать должен? Вот если бы ты со мной начистоту…

Илья разве что только не зарычал:

– Не моя это тайна…

– Так что же ты от меня требуешь? Откровенность за откровенность.

Воевода задумался. На лице его отражалась кипучая внутренняя борьба.

– Отъедем? – сказал он, наконец решившись.

– Да запросто! – улыбнулся Семен.

Они повернули коней – темно-рыжего и каурого – и сошли на обочину. Жеребцы, настороженно поглядывая друг на друга, зашагали по целине. Когда обе дружины остались далеко позади, Илья вздохнул.

– Татарчонок и русский мальчишка… Еще те выжиги. О себе говорят, будто исполняют поручение московских князей. Они?

– Они, – кивнул Семен Акинфович. – А что натворили-то?

– Это ты меня спрашиваешь? А кто их разыскивал, князю челом бил?

– Я их разыскивал, потому что меня литвин попросил. Вот этот самый, – он через плечо ткнул пальцем в Вилкаса. – Ты верно догадался, Приснославич. Они ехали с обозом купеческим от Москвы на Смоленск. Так ведь? За три дня пути до Смоленска на обоз напали. Не грабители. Похоже, селяне взбесились и сдуру начали убивать всех без разбору. Похоже на правду?

– Похоже.

– Литвина по голове дубиной ударили, он упал, до ночи провалялся. А твои люди, видать, проглядели, что он живой. Верно? Проглядели?

– Не до того нам было. Видел бы ты, Акинфович, какая там бойня была… Я с малолетства сражаюсь, а такого не встречал.

– Верю. А за что ж их в поруб усадили? Разве жизнь свою защищать – против Правды Русской?

– Там, Акинфович, много непонятного… За пяток дней до того, как на купцов напали, кто-то село сжег. Оно немного в стороне от тракта было. – Илья сглотнул слюну, ставшую тягучей и густой. – Смердов всех вырезали, от мала до велика. Тела в колодец побросали.

– Так ты на них грешишь, что ли? – удивился тверич. – Но ведь парни с купцами ехали. Разве смогли бы тайно целую весь перебить?

– То-то и оно, что ни купцов, ни охранников в живых никого не осталось. С обозом они ехали или с нападавшими вместе были?

– А следопытов с тобой не было, что ли?

– Да там все так истоптали – черт ногу сломит! – Смолянин сжал кулак. – К слову, что литвин твой говорит?

– Говорит, что от самой Москвы с обозом ехали. Село сожженное сами обнаружили и осторожность удвоили – ночью костры палили, сторожили… Только не помогло.

– Да видел я, что не помогло. А говорил тебе литвин, что с ними еще рыцарь-франк был?

– Рыцарь? Франк? Нет, не говорил. А из каких рыцарей?

– Из тех самых… – многозначительно произнес Илья.

– Что-то ты загадками сыплешь сегодня, Приснославич.

– Крыжак. Сиречь крестоносец… – начал воевода.

Семен насторожился, даже дыхание слегка задержал.

– Ордена Храма, – безжалостно закончил его собеседник.

– Да ну? – вырвалось у тверича, но он быстро взял себя в руки. – Мне-то что за дело?

– Ну да! Тебе никакого дела нет. Какие у тебя могут быть дела с храмовниками?

– Нет, что-то мне невдомек, Приснославич, ты что-то обо мне знаешь, чего я сам не знаю?

Илья жестко усмехнулся:

– Откровенность за откровенность. Хоть ты и юлишь, как мне кажется. Кто-то из твоих проболтался, зачем и куда ты едешь. Вовсе даже не к Владиславу Локотку в Краков, а дальше, в Силезию. В город Вроцлав, который немцы зовут – Бреслау. Да ты не мрачней. Александр Глебович не хочет дружбы с Михаилом Ярославичем нарушать. Потому не стал тебе препятствий чинить. И воеводам своим не велел.

– Что ж, «спасибо» мое князю передавай, – скрипнул зубами Семен.

– А ты обиделся никак, Акинфович?

– Да с чего мне обижаться?

– Правда, не обиделся? Вот и славно… А что перед тобой в Смоленске московский отряд был, ты слышал?

Тверич кивнул.

– Емельян Олексич его ведет.

– Слыхал. Слухом земля полнится.

– Тогда ты не можешь не заметить, как все один в один сходится.

– Да заметил уже. Где эти мальчишки?

– Так сбежали они, Акинфович. Сбежали. Или ты не знал?

– Не знал. Христом Богом клянусь. А! Так это…

– Они. Да.

– А что ж вы так ищете старательно, если интереса своего князь Смоленский в этих ребятах не видит?

– Ты хочешь, чтобы я тебе сказал? – вздохнул Илья.

– Да не прочь бы…

– Скажу. Если ты честно скажешь мне, что за дела у вас с крыжаками-храмовниками?

Теперь настал черед Семена задуматься. Он закусил ус, без нужды перебирая поводья. Рыжему жеребцу, казалось, передалось волнение хозяина. Он взбрыкнул, клацнул зубами, заржал тихо, но со злостью. Боярин передернул удила, успокаивая аргамака. Сказал, глядя прямо в глаза воеводе:

– Я должен перехватить обоз из франкского королевства. У рыцарей договор с Юрием Московским – им они везут богатства Ордена. Откуда мой князь прознал об этом обозе, я не ведаю. Что именно везут, не ведаю. Ведаю, что перехватывать их надо под Вроцлавом. Что я и сделаю. А не выйдет, так голову сложу. Ты ж меня знаешь, Приснославич.

– Знаю. Потому и беседу веду. С другим не стал бы.

– Спасибо, – горько усмехнулся тверич.

– Ну, откровенность за откровенность, как уговаривались. Эти два ухаря – москвич с ордынцем – не просто сбежали из поруба. С ними княжна удрала.

– Княжна?!

– Она. Василиса Александровна.

Семен присвистнул:

– Вот это да! Княжну умыкнуть…

– Да такую княжну, как наша, и уговаривать сильно не пришлось, я думаю. Василиса, она с малолетства любила больше верхом скакать, да из лука стрелять, да сабелькой рубить… А вышивать за пяльцами да на качелях в саду кататься – это не для нее.

– А куда же батюшка смотрел? – удивленно покачал головой Семен. – Не для княжны занятия.

– А младшенькая она. Любимая. Александр Глебович ей все позволял. Особенно как сына Глеба под Дорогобужем потерял. Вот и допозволялся… – Илья сверкнул глазами. – Одно утешает, не одна она с двумя парнями сбежала. Дядьку[57] взяла, старого Мала. На него вся надежда у меня.

– Так это их искали на выезде из Смоленска?

– Их. Князь взлютовал, аж про немецкое посольство забыл. Теперь еще с ними беда – обидятся, как пить дать. – Воевода горестно вздохнул и махнул рукой. – Ладно, Акинфович. Просить тебя татарина с москвичом нам отдать, ежели они вдруг тебе попадутся, само собой, не буду. Но уж Василису Лександровну, не сочти за труд, отправь во Смоленск?

Тверич улыбнулся.

– Русь большая, Литва с Польшей тоже не маленькие. Где их искать?

– Это гора с горой не сходятся. А человек с человеком… Тем паче, чует мое сердце, Василиса тоже во Вроцлав лыжи навострила. Потому я сам эту дорогу и оседлал с самыми верными и надежными дружинниками. Но ты тоже поглядывай, хорошо?

– Хорошо. Перед Богом обещаю тебе, – Семен перекрестился, – что княжну верну. Мальчишек – не обещаю.

– Кто б сомневался? – Воевода въедливо прищурился. – Ну, прощавай, Семен Акинфович!

– Прощавай и ты, Илья Приснославич!

Смолянин хлестнул коня плетью, поднимая его с места вскачь. Дружинники его, один другого суровее, промчались следом. Только снежная пыль взвилась.

Тверской боярин возвращался к своим неторопливо, покусывал ус.

– Ну что, соколики, соскучились по быстрой езде? – подмигнул он воинам.

– А чё нам скучать? – ответил за всех Пантелеймон. – Это татарам все равно: что наступать бежать, что отступать бежать. Русский человек запрягает медленно…

– Вот и считай, что уже запряг. Кончилась для нас спокойная жизнь. На Витебск поскачем! Коней не жалеть – вволю в Смоленске отдохнули! – Посмотрел прямо в лицо Вилкаса. – Поедем твоих друзей искать. Доволен?

Парень просиял:

– Правда? Доволен, знамо дело!

– Вот и погнали, пока их смоляне не нашли!

Исток, послушный хозяйскому приказу, рванул так, что невезучему Всемилу комок снега, вылетевший из-под копыта, угодил в раззявленный рот.

Тверская дружина поскакала прямиком на север.

Глава пятая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Нижний замок, Витебск

Именитый гость Андраш Чак из Пожоня оказался, на взгляд Никиты, очень неприятным попутчиком. Всю дорогу до Витебска он почем зря костерил бросивших его охранников: сурового Дьёрдя, молчаливого Иштвана, коренастого Лайоша, пучеглазого Чабу. Слава Богу, все эти «kutya», «disznо́», «kos», «szamár»[58] звучали для ученика Горазда одинаково заковыристо и непонятно. Но мадьярский купец произносил их с таким смаком, а телохранители, обвешанные оружием, выглядевшие так, словно в одиночку могли разогнать ватагу Любослава одним только грозным видом, молчали, втянув головы в плечи. Дьёрдь попытался вяло оправдываться, но вызвал такой поток брани, сопровождавшийся потрясанием кулаков и размахиванием плеткой, что счел за лучший выход захлопнуть рот и кивать в ответ на каждое слово.

– Сколько ж это платить охранникам надо, чтоб такое терпели?.. – недоуменно произнес Мал, стараясь, чтобы услышали его только Никита и Василиса.

– Да, видать, немало, – усмехнулся парень. – Очень богатый этот Андраш, если такими конями торгует.

– Торгует? – презрительно бросила девушка. – Вот и видно, что ты в лесу вырос. Таких аргамаков не продают и не покупают. Таких красавцев только дарят, – повторила она слова Любослава.

– Дарят? Да он же стоит…

– Он столько стоит, что ты такую кучу кун и представить не можешь, – поддержал Василису старик. И признал, подумав: – Да и я тоже не могу.

– Дарят великим князьям, ханам и королям западным, – пояснила смолянка.

– Зачем купцам дарить что-то князьям? – удивился Никита. – Ради вольной торговли? Чтоб не утесняли пошлинами?

– Вот еще! Другие князья и короли дарят. Ради дружбы, союза воинского, в благодарность за помощь и поддержку.

– А купец тут при чем?

– Ну ты и темный…

– Я, может, и темный, – даже обиделся слегка Никита. – Я, может, и в лесу вырос. В державных делах ничего не понимаю. Ну так я и не лезу никуда. А что тебе мешает объяснить по-человечески? Или я тайны какие-то выпытываю, которые тебе князь Александр Глебович по доброте душевной открыл?

Мал с Василисой переглянулись.

– Ты не обижайся, – извиняющимся тоном проговорила девушка. – Это я про темноту твою, не подумав, ляпнула. Сейчас расскажу, что думаю…

Тем временем мадьярский купец знаком отпустил помощников, но ругаться не перестал. Ударяя кулаком по передней луке, от чего его конь шарахался в сторону и взбрыкивал, он то и дело выкрикивал охрипшим голосом:

– Tokfilkó világtalan és suket! Elmúlt értelem veszteget![59]

Слуги опасливо держались чуть поодаль.

«Хоть бы ты в болок свой забрался, – устало подумал Никита. – Всех уже замордовал…»

– Эка его разбирает, – крякнул Мал, слегка натягивая поводья, чтобы остаться рядом с придержавшей коня Василисой.

Девушка же, убедившись, что ее слова не достигнут ушей мадьяр (кто знает, все они не понимают русскую речь или только прикидываются «валенками»), сказала:

– Думаю я, никакой он не купец.

– А кто? – выпучил глаза Улан-мэрген.

– Тебе что за дело? – срезала его смолянка. – Езжай себе да помалкивай!

Ордынец надулся, как сыч, и отвернулся.

– Не похож он на купца, – продолжала Василиса. – Вы сами заметили, как орет на свиту. Купец не позволит себе так на охранников шуметь. А вот князь… или кто у них там в Венгерском королевстве? Боярин? Воевода?

– Воевода – это в Валахии… – неуверенно произнес Мал. – Или в Молдавии. А у мадьяр, кажись, жупаны…

– Да и леший с ним! – отмахнулась девица. – Он на них орет, а они молчат! А сам он как выступает, видели? Ну, самое малое, князь удельный. Где вы видели купца такого значительного да настолько себе цену знающего? А?

Никита пожал плечами. Он и незначительных, раболепных купцов не видал. Те, с которыми ехал на Смоленск, были самыми обычными людьми – в меру хитрыми, в меру прижимистыми, в меру честными.

– А если он не купец, то что тут делает? – Парень посмотрел в спину малость приутихшего, но продолжающего возмущаться Андраша. – Кому подарок везет? Если это, конечно, подарок и ты не ошибаешься…

– Думать надо… – Василиса будто и не заметила его намека. Она была уверена в собственной правоте. – Если он, в самом деле, из Венгерского королевства, то может быть посланцем Карла Роберта…

– Откуда ты все знаешь? – прищурился Никита.

– Не твое дело! Знаю, и все!

– Оно, может быть, и не мое… Только что ты за птица? Все знаешь. Всех князей поименно. И королей тоже…

– Я? – возмутилась Василиса. – Да я, если хочешь знать… – И осеклась на полуслове. – Не твое это дело.

– Ну вот. Опять не мое дело. Раз не мое, то нечего и разговоры разводить!

– Ой, не очень-то и хотелось! – Девушка вскинула подбородок.

Стукнув каблуками коня, она быстро нагнала Андраша и пристроилась с ним рядом. Мадьяр тут же прекратил ругаться, отвесил изысканный поклон. «В самом деле, – подумалось Никите. – Купец так не смог бы. Не та выучка. Неужели их попутчик – знатный боярин. Или нет, как там правильно. Жупан? Смешное название…»

– Ты, паря, не обижайся на нее, – подал голос Мал. – Балованная она…

«С чего бы это старик вздумал сочувствовать?»

– С детства никого не слушалась. А как она воеводу Илью Приснославича изводила…

– Это который Лют?

– Он самый. Только он с другими лют. А с нею тает, словно кусок масла на солнце. Виданное дело – девке позволять в разъезды с дружинниками скакать?

– А как же ее родители отпускали? И почему Илья им пожаловаться не мог?

– Родители… – вздохнул смоленский дружинник. – Матери у нее давно нет. Преставилась еще в год, когда под Дорогобуж князь Александр ходил. А отец… Нет, ты лучше не расспрашивай меня, а то сболтну лишку по-стариковски. Лучше не надо. – Мал даже затряс стриженной «под горшок» головой, будто стараясь отогнать искушение.

Никита пожал плечами:

– Нет так нет. Выпытывать против воли ничего не хочу. Когда решите, что пора, сами все расскажете. Только уж и вы не выпытывайте у меня ничего. Все равно не скажу.

Так они замолчали до самого Витебска.

Уже заприметив в неясном лунном свете громаду крепостной стены, парень подумал, что в город их, конечно же, не пустят. Кто это станет ворота ночью открывать? Да и зачем, если задуматься? Постоялых дворов и в посаде должно хватать. И дешевле там…

Он оказался неправ.

Ворота до сих пор держали нараспашку. Да не одну половинку, а обе створки, чтобы болок и сани с товарами проехать могли. Рядом с недовольными стражниками стояли двое мадьяр в коротких полушубках и барашковых шапках. Удерживая ладони на рукоятках кривых сабель, они низко поклонились Андрашу и отступили с дороги, пропуская обоз в город. Никита успел заметить, как в руки седоватого стражника – должно быть старшего над витебчанами – перекочевал округлый мешочек. Понятно, что ради одного только почтения к чужестранному гостю никто не стал бы нарываться на разнос от местного князя или воевод. А за хорошую мзду и пострадать можно. Даже потерпеть, если суровый командир вздумает по шее накостылять.

Как успел шепнуть вновь разговорившийся Мал, Витебск был старым городом. Ну, не старше Великого Новгорода или Киева, но с Москвой запросто мог поспорить. В народе говорили, что заложила его еще княгиня Ольга. Мол, проезжала она по Новгородской земле, ставила погосты[60] по рекам Мсте и Луге, а на обратном пути остановилась в том месте, где Витьба впадает в Двину. Видно, глянулся ей удобный пригорок, защищенный обрывистыми берегами, а также мудрая правительница не могла упустить возможность держать под надзором сразу две реки. Вот и основала на левом берегу Витьбы небольшое сперва поселение с деревянными кольями вместо огорожи. А, скорее всего, там люди уже жили, и Ольга пришла «на готовое», только повелела укрепление соорудить. Так или иначе, там, где некогда стоял посад, высился Верхний замок, по сути дела детинец. С юга и востока к нему пристроился Нижний замок – здесь стены были пониже, насколько позволяла разглядеть ночная темнота. Внутри располагались ремесленные слободки, торговая площадь и гостиный двор для заезжих купцов. Чего-чего, а посада, обнесенного крепостной стеной, Никита раньше не встречал. Ну так а какие города он видел? Москву да Смоленск? А кроме того Можайск, Вязьму, Дорогобуж – и те мельком, некогда было разглядывать.

В Верхнем замке обитал князь с боярами и ближней дружиной, стояли церкви, строились самые богатые купцы из местных. В Нижнем жил народ поплоше. Хотя, как пояснил Мал, Витебск славился искусными ремесленниками издавна. Кузнецы и столяры, гончары и кожевники. А таких изразцовых дел мастеров, как здесь, и в западных королевствах не сыщешь. Не зря князь литовский Витень точит зубы на город и окрестные земли. И захватит. Не мытьем, так катанием. Все к этому идет.

А может так случиться, что и купцы, владеющие тугой мошной, а следовательно, имеющие немалое влияние на князя и бояр, сами предложат перейти под руку сильного и крепнущего с каждым годом Великого княжества Литовского. Ведь купцам надо торговать. Витебские торговые гости вывозили на все четыре стороны света желтый и белый воск, душистый мёд, соленое сало, лён, пеньку, деготь, поташ… И это еще не все! А обратно везли из чужих держав тонкие дорогие ткани, соль, доброе железо, сельдь, серебряные и золотые украшения. Но, если на юг и восток обозы уходили беспрепятственно, то на запад и север купцы направлялись неохотно. Тому виной было постоянное немирье витебчан с рыцарями-крыжаками Тевтонского Ордена, которых без изысков, не разбирая дотошно, кто есть кто, звали попросту немцами. Из-за этих самых немцев, так и норовящих перекрыть дороги на Литву и на Польшу, на Псков и Новгород, торговля не ладилась. А всем известно, как Витень с Гедимином не любят тевтонцев. Потому лучше дружить с литовскими князьями… Примерно так, по словам Мала, рассуждали нарочитые мужи Витебска.

У города был еще посад в правобережье Витьбы. Ну не помещались уже все мастера и торговцы в Нижнем замке, а потому город потихоньку разрастался, расплывался вширь. Там тоже, при желании, любой мог отыскать ночлег. Слава Богу, постоялых дворов хватало с избытком.

Никита, проезжая ворота, подумал, помнится, что предположение Василисы оказалось ошибочным. Если Андраш не тот, кем представляется, то ему надо бы скрываться, выбирать постоялый двор на отшибе, где посетителей – раз, два и обчелся. Ведь купечество друг дружку знает, если не в лицо, то по слухам. Новым человеком могут заинтересоваться, а потом возникнут ненужные расспросы, разговоры. А то еще можно наткнуться на торгового гостя из родного Пожоня, который выдаст тебя с потрохами неосторожным словом. Не со зла, а просто захочет проявить уважение – поклонится да назовет по настоящему имени…

Но мадьярский купец или ничего не боялся, что свидетельствовало бы о его честности и открытом сердце, или был полным дураком. Хотя в последнем Никита усомнился, учитывая седины и несомненный достаток Андраша. Глупцы если и доживают до почтенного возраста, то вряд ли способны нажить богатство.

Но купец из Пожоня направился прямиком на самый большой постоялый двор. Расшумелся во дворе, требуя особого отношения к себе. Вначале он тряс мешочком с монетами и уговаривал хозяина – кривоногого и плешивого бородача с хитрыми, по-татарски прищуренными глазами – прогнать всех прочих постояльцев. Он-де, Андраш Чак из Пожоня, все убытки оплатит. А останавливаться под одной крышей с целой толпой незнакомых людей – один Бог знает, что у них на уме, – он не хочет. Слишком ценный груз. Следует отдать должное хозяину гостиницы, он стоял насмерть и не поддался на уговоры. Тогда Андраш потребовал выделить отдельную конюшню для его коней. Никита догадался, что мадьяр хочет прежде всего обезопасить Золотого от конских татей, но подумал, что поднятая купцом шумиха скорее привлечет нежелательное внимание. А там поползут слухи… Или он, правда, несмотря на седины, ума не нажил?

И тут напор Андраша успеха не имел. Единственная уступка, на которую ему удалось уговорить колченогого хозяина, заключалась в том, что для мадьярских коней освободили близлежащие стойла. Дьёрдь тут же назначил сторожей, погрозив им сперва кулаком, а потом и плетью и добавив длинное высказывание, из которого Никита запомнил только многократно повторенное «anya»[61].

Но перебранка во дворе вновь испортила настроение почтенному Андрашу. Входя в харчевню, он бурчал под нос: «Szemét szálloda… Szemе́t ljistálló… Szemtelen paraszt…»[62] Ни за что ни про что дал подзатыльник тихому, бессловесному слуге, который запомнился Никите еще по заснеженной дороге – парнишка стоял на коленях и быстро-быстро шевелил губами, должно быть, молился.

К счастью для Андрашевой свиты, за длинными столами сидели несколько купцов. Двое, судя по вышивке, украшавшей воротники рубах, из Литвы, откуда-то из-под Новогрудка. Один в смешном суконном зипуне, кургузом, с узкими рукавами, и странной шапочке, облегающей голову, словно мокрые волосы. При виде громогласного мадьяра по их лицам промелькнула тень озабоченности, но, убедившись, что это всего-навсего господин распекает нерадивых слуг, торговые гости тут же уткнулись носами в глубокие миски.

Андраш пренебрежительно махнул рукой, усаживая охранников за дальний стол, поближе к чадящему очагу – здесь топили «по-черному».

– Надеюсь, что спасители согласятся megvacsorazik… Как это будет по-русски… А! Поужинать со мной? – повернулся он к Василисе с Никитой.

– Не откажемся, – кивнула смолянка, подмигивая парню. О дорожной размолвке она, похоже, уже забыла.

Мал уже давно занял место по чину – между Лайошем и Чабой. А Улан-мэрген решительно направился к тому же столу, что и Никита.

– А татарин куда? – нахмурился Андраш. – Слуг распускать нельзя…

– Он не слуга, – вступился за друга Никита. – Улан из славного рода. Он – сын нойона. Это князь по-нашему.

– Fia herceg? – удивился купец. – Nem tala€n! – И, вспомнив, что лопочет по-своему, перевел: – Не может быть, чтобы это был сын князя!

– Может, – подтвердила Василиса. – Разве у вас младшие дети знатных родов не пускаются в странствия, чтобы сыскать славу, почет, богатство?

– Так то у нас… – задумчиво протянул Андраш. – Hagyomány elokelo lovag[63]…

– Чего-чего? – прищурилась девушка.

– Я говорю, hоlgy[64] Василиса, что не ожидал в ваших землях встретить последователей рыцарских обычаев, освященных веками благородных войн…

– А мы, значит, рылом не вышли? – жестко прищурилась смолянка. – Дикари? Язычники?

Мадьяр пожал плечами:

– Но ведь у вас нет рыцарей…

– Рыцарей нет, а кто вашу Европу грудью прикрыл, когда монголы навалились?

– Неправда, hоlgy Василиса, Венгрия от той… háború… войны в стороне не осталась. Король Бела отважно сражался! Но воинская… szerencse… удача отвернулась от него. Враг ворвался в Буду на плечах наших воинов…

– И спалил город, – подсказала Василиса.

– С Субудай-баатуром шутки плохи, – усмехнулся Улан.

– Если бы Бела успел соединиться с Генрихом Набожным… – не заметил издевки Андраш. – Кто знает, чем бы обернулась битва при Лигнице?!

– Если бы да кабы… – пробормотал ордынец.

– Били татары и ваших рыцарей, и наших ратников, – подвела итог смолянка. – Так что воины они хоть куда, и их нойоны ничем не хуже наших с вами князей.

Купец с сомнением пожевал губами, но потом просиял и отвесил легкий поклон:

– Я склоняюсь перед мудростью и… как это сказать… szе́pség… А! Красотой.

С легкой улыбкой он пропустил Василису к столу. Сам уселся напротив. Никита пристроился рядом с девушкой, а Улану ничего не оставалось, как присесть около мадьяра, который так потешно на него покосился, что татарчонок не сумел сдержаться и фыркнул в рукав.

– Эй! – Андраш помахал рукой, хотя хозяин постоялого двора никуда не уходил. Стоял неподалеку и ждал, когда же говорливые гости подумают о еде. – Эй, как тебя… Иван!

– Молчан я… – Корчемник откашлялся, переступил с ноги на ногу.

– Все русские – Иваны, – скривился купец. Потом глянул исподлобья на Василису, поправился: – Jól[65], Молчан. Неси нам bor… вино! Самого лучшего. А к нему porkolt[66].

– А… это… Чего, господин?

– Глупый parasz… Как это правильно сказать? Pecsenye… Мясо…

– Так пост же, господин. Филиппов пост[67]…

– Пост? А… Ну да, пост… И что с того?

– Так сухоядение нонче. А ты, господин, мяса просишь…

– А тем, кто в пути, Церковь дозволяет не поститься, – вмешалась Василиса. – Или ты не знал, Молчан?

Витебчанин задумался на миг, а после развел руками:

– Так-то оно так, да нет мяса, не держу до Рождества.

– А вино? – насторожился Андраш.

– Вино есть. И пиво есть. Только…

– Что только?

– Так это… Пост.

Никита едва сдерживался, чтобы не расхохотаться в полный голос. Он сам был неприхотлив в еде. Живя с Гораздом, привык поститься едва ли не каждый день. Мясо они видели очень редко. Молоко, творог, грибы, орехи, ягоды… И ничего. Хватало для каждодневных упражнений в боевом искусстве. Улан, отвернувшись, рассматривал гостей, сидящих за столами. Его вера постов не признавала. Монголы и так всю жизнь в дороге – не пожируешь.

– Вот, опять за свое! Я сегодня с жизнью прощался. Мне вина выпить kellene… надо. – Андраш начал багроветь. Еще чуть-чуть – и разразится криком, а то и в ухо может засветить несговорчивому корчемнику.

«Ну зачем нам еще заботы со стражей? – подумал Никита. – Нужно как-то выкручиваться…»

– Почтенный Андраш, – проговорил парень. – А может, мы яичницей обойдемся?

– Пятница сегодня… – снова забубнил Молчан, но уже без былой убежденности. – Сухоядение…

– А мы путешественники! – прихлопнула ладонью по столу Василиса. – Мяса не просим, хоть яичницы принеси!

– Igen! Jásrántotta!!![68] – обрадовался мадьярский купец. – Тащи, parasz! И много! Sok! Быстро тащи.

Он звякнул по столу серебряной монетой. Подумал и добавил еще одну:

– И вина неси…

Молчан повздыхал-повздыхал и отправился выполнять распоряжение. А что поделать? Каким бы ты набожным ни был, как бы ни придерживался постов, а терять богатого и влиятельного гостя никому не хочется.

– А что, почтенный Андраш, – вкрадчиво проговорила Василиса. – Король ваш, Карл Роберт, укрепился ли на престоле?

– Карл Роберт? – нахмурился мадьяр. – Этот мальчишка? Tej… молоко на губах не обсохло, а туда же, в короли… – Он сдержанно, но с чувством стукнул кулаком по столешнице. – Неаполитанцев нам не хватало на… trón…

– На престоле?

– Да, на престоле. Уж на что Вацлав Пржемыслович никчемным королем был…

Андраш задумался, сжимая и разжимая кулак. Брови его при этом шевелились, как две мохнатые гусеницы.

– А ведь это он, Карл! – вдруг воскликнул купец.

– Что? – удивилась Василиса.

– Карл этого rabló подкупил! Чтобы на меня напал! Допросить его надо!

– Карла? – сделала глупое лицо смолянка.

– Что ты, hоlgy Василиса! Rabló. Разбойника, то есть… Дьёрдь!

Пока подбежавший охранник выслушивал приказания, Василиса наклонилась к Никите и шепнула:

– Не похоже, что он посланник венгерского короля.

– Ну так я и не говорил…

– Это я говорила!

– Верно. – Парень рассеянно кивнул. История мадьярского торговца почему-то перестала его интересовать. А вот раскрасневшаяся в тепле щека девушки, ее синие глаза и пушистые ресницы… Так бы сидел рядом, касаясь плечом плеча, и разговаривал бы, а все короли, князья и купцы пускай провалятся под землю с громким треском.

– Эй, ты о чем задумался? – толкнула его локтем Василиса.

– Да так… – уклончиво ответил ученик Горазда. – Ты что-то говорила про короля?

– Ага! Я тут стараюсь купца нашего разговорить, а ты вылупился в стенку и улыбаешься, будто пыльным мешком по голове пристукнутый… – зашипела она.

– О чем беседуют мои благородные спасители? – Андраш отпустил старшего охранника.

– О том, что допросить разбойничка лучше утром, – лучезарно улыбнулась Василиса. – У нас говорят: утро вечера мудренее.

– А у нас говорят… – покачал головой мадьяр. – У нас говорят: красивая и умная девица – чудо немалое.

Девушка зарделась пуще прежнего. А Никита ощутил мгновенный приступ ненависти к говорливому купцу. Ишь ты! Седина в бороду, бес в ребро… Он уже собирался было сказать какую-нибудь резкость, не считаясь с почтенным возрастом и, несомненно, высоким положением Андраша, но подоспевший Молчан, тащивший пузатый кувшинчик, отвлек парня.

– Ваше вино, почтенные, – процедил сквозь зубы корчемник. От желчи, разлитой в его голосе, это самое вино могло запросто скиснуть. – А вот и яичница поспела…

Вихрастый конопатый мальчишка подтащил, придерживая сложенным вчетверо полотенцем, широкую сковороду. Поставил посередке стола.

Обрадованный Андраш не обратил внимания на недовольную рожу Молчана. Разлил вино – красное, будто кровь, – по кружкам. Провозгласил:

– Egészségére! – И перевел на русский: – Ваше здоровье!

Никита хмельного не любил. Пробовал пару раз, но не находил в опьянении какого-то особого удовольствия. Поэтому он просто пригубил благородного напитка, оказавшегося неожиданно сладким и густым, наподобие взвара.

– Э-э-э… Так не годится! – возмутился мадьярский купец. – За здоровье пьют до дна! Или ты меня, harcos[69] Никита, обидеть хочешь?

Пришлось допить. Попав в голодный с раннего утра желудок, вино разлилось горячей волной. Закружилась голова.

Андраш немедленно разлил еще по одной.

– А скажи, harcos Никита, пойдешь ко мне в охранники? – льстиво улыбаясь, проговорил купец.

Ученик Горазда тряхнул головой:

– Не пойду.

– Почему?

– Я не нанимаюсь торговцев охранять.

– А на что же ты живешь? – искренне удивился Андраш. – Кому служишь?

– Руси служу, – твердо отвечал парень.

– Глупости! – Наниматель поднял кружку, призывая сидящих за столом присоединиться к нему. – Служат князю или королю. Иногда нанимаются, как это… в охрану… к торговым людям… – Он отхлебнул, отер рукавом усы, подцепил изящной серебряной вилочкой здоровенный кус яичницы.

– Не все за деньги купить можно, – коротко бросил Улан.

– Igen? – повел бровью купец. – Ezust… серебро то есть… все решает.

– А честь? Честь баатура?

– Толку от чести, когда vminek… э-э… зад голый? Прости, hоlgy Василиса… Рыцарь служит королю. Дружинник – князю. Нукур служит нойону или хану. Нельзя служить земле. За что кольчугу и меч купить? Чем коня кормить?

– Если никто не пробовал, это не значит, что нельзя, – сказал Никита и сам себе поразился. Никогда уверенные и значительные речи не входили в число его достоинств. Или это вино подействовало?

– Igen? – Купец пожал плечами. Отхлебнул еще. – Egészségére!

– А кому ты, почтенный Андраш, коня везешь? – вдруг прямо в лоб спросила Василиса.

– Коня? А… Aranyos… Нравится? Красавец.

– Ты ведь в подарок его кому-то приготовил, так ведь? – смолянка прищурилась.

– Jaj! – воскликнул Андраш, в притворном ужасе сжимая голову ладонями. – Несчастный тот княжич, который твоим мужем будет, hоlgy Василиса!

– А все-таки? Ливонцам или Витеню?

– Ты как догадалась, hоlgy Василиса? – Багровые щеки мадьяра побелели. – Про то знать никто не знает. И не положено никому знать… Rejtély! Тайна!

– Ладно, почтенный Андраш… – Девушка развела руками. – Не хочешь говорить – не надо. Только на Руси умных больше, чем ты думаешь. И не одна я такая догадливая. – Она подмигнула купцу и пригубила вина.

Тот забурчал что-то невнятно.

– Ur! Bajok[70]! – Откуда ни возьмись у стола вырос горбоносый Дьёрдь. Его лицо выражало озабоченность и даже, к удивлению Никиты, испуг.

– Mi kell? – вскинулся Андраш.

Охранник залопотал что-то по-венгерски, бросая косые взгляды по сторонам.

Никита следил, как мрачнеет купец, как наливаются бурым его обрюзгшие щеки, вздуваются жилы на висках.

– Не к добру это… – шепнула Василиса.

И тут Андраш рявкнул так, что покачнулось подвешенное к потолочной балке колесо со светильниками. Вскочил. Грянул кувшином об пол. Дьёрдь шарахнулся и побежал к своим, озабоченно оглядываясь через плечо.

– Сбежали! – Он повернул искаженное бешенством лицо к сотрапезникам. – Оба разбойника! Уходить нам надо…

– Да чего ты так испугался, почтенный Андраш? – Василиса, хоть и съежилась, но сохранила присутствие духа. – Что тебе разбойники сделают в городе? Тут и стража, и твоя охрана не дремлет…

– Они к тем побегут, кто их нанял. Скажут – здесь Андраш Чак.

– И что с того?

Купец будто не заметил ее вопроса. Сказал, тяжело опираясь ладонями о стол:

– Последний раз предлагаю с нами ехать. Я – Андраш Чак из Пожоня. Я слов на szél… ветер… не бросаю. Поможете – озолочу. Помешать мне вздумаете – не обессудьте.

– Да ты пугать нас вздумал, не иначе?

– Nem… Нет… – Загадочный гость из Венгрии неожиданно смутился. – Нет, hоlgy Василиса. Просто я очень хочу, чтобы ты поехала со мной. Таких умных и красивых leány я не встречал. Да еще и боевитых… Стоило покинуть родину и отправиться в дикую варварскую Русь для того, чтобы повстречать тебя…

Василиса выпрямилась, выгнула бровь:

– Тебе не вино ли в голову ударило, почтенный Андраш Чак из Пожоня? – Слово «почтенный» она выделила особо. – Я еду туда, куда хочу. Тогда, когда хочу. С тем, с кем хочу. Ясно тебе, почтенный Андраш Чак из Пожоня?

– Это твое последнее слово, holgy Василиса?

– Последнее.

– Тогда, bocsánatot kér… То есть прощения прошу. Прощай, holgy Василиса. Может, когда свидимся.

Мадьяр развернулся и, не удостоив Никиту и ордынца ни словом, ни поклоном, отправился прочь. Его свита потянулась следом.

– Он такой же купец, как я смердова дочь… – в наступившей тишине проговорила смолянка.

– Знать бы раньше, какой он гад подколодный… – задумчиво отозвался Никита.

– Надо тебе было за него вступаться? – вмешался татарин. – У нас про таких говорят: лицо белое, а сердце черное.

– Я бы себе никогда не простил, когда бы людей бросил в беде… – рассеянно ответил ученик Горазда. – Что ж мне, сравняться с ним, что ли?

– Русский человек даже инородца в беде не бросит, – добавил подошедший Мал. И тронул за рукав Василису. – Темная душа у этого Андраша Чака. Нам теперь настороже быть надо.

– Андраш Чак… – повторила за стариком девушка. – Андраш Чак… Слыхала я про одного Чака. Уж не родич ли?

– Что ж он, совсем дурак, если с тайным поручением едет, а своим именем называется? – удивился Никита. – Неужто придумать ничего нельзя было?

– Ты же видишь – он себя самым умным, самым богатым, самым красивым считает. А мы дикари и схизматики.

– А что такое «варварская?» – спросил Улан. – Почему он Русь так назвал? Обидеть хочет?

– Да он и не хочет, а обидит, – махнула рукой Василиса. – Ладно. Утро вечера мудренее. Спать пора. А утром уж отправимся… Куда ты хотел, Никита?

– На Туров нам надобно…

– Это, значит, через Друцк и Свислач… – рассудительно проговорил смоленский дружинник.

– Да, – кивнул парень. Он хотел добавить: «И Олекса Ратшич то же самое советовал», – но вовремя прикусил язык. Надо меньше болтать, а иначе вся Белая и Черная Русь будет знать, куда он собрался.

Никита поднялся, ощущая непривычную слабость в коленках. Неужели вино так подействовало? Украдкой взялся за край стола, чтобы не шатало.

– Утро вечера мудренее…

– Что это ты со мной соглашаться начал? – непритворно удивилась Василиса.

– А я сейчас со всеми согласен. Лишь бы спать отпустили.

– Тогда пошли.

Конопатый мальчишка – тот самый, что приносил яичницу, – отвел их наверх. Горенка, которую Молчан отвел парням для сна и отдыха, больше походила на собачью конуру – тесная, узкая, пыльная.

«Небось Андраша не в такой устроили, – подумал Никита, с наслаждением вытягиваясь на жесткой лавке. – А может, и в такой… Да какая разница? Лишь бы выспаться…»

За стеной бурчал недовольным голосом Мал. Василиса отвечал односложно: «Да! Нет! Не знаю! Отстань!» Последнее, что запомнил Никита, проваливаясь в глубокий сон, был громкий, со стоном и подвыванием, зевок Улан-мэргена.

Глава шестая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Нижний замок, Витебск

Никита проснулся от пронзительного визга.

– Уби-или-и-и-и!!!

Крик врывался в уши, будто раскаленный добела шкворень, отдаваясь ноющей болью.

– Уби-или-и-и-и!!!

С трудом, преодолевая тяжесть век, ставших вдруг неподъемными, парень открыл глаза.

В полумраке горницы плыли неясные тени. Понадобилось несколько мгновений, чтобы они притянулись друг к дружке и явили распяленный криком рот, вздернутый нос, усеянный конопушками, и непокорные вихры, торчащие надо лбом.

«Где я видел это лицо? Ах да… Постоялый двор. Колченогий Молчан, рьяно отстаивающий необходимость поста перед венграми… А этот мальчишка – прислуга при корчме. Да что ж он так орет? Будто режет кто…»

Никита попытался встать и понял, что лежит не на лавке, а на полу. Должно быть, скатился ночью и сам не заметил. Не иначе, вино виновато. Сладкое, хмельное, оно как Иуда Искариот, примкнувший к верным ученикам Христа, апостолам. Пьется легко, согревает тело и веселит душу, зато потом отдается хуже заразной хвори. Не зря говорил Горазд – для мастера-бойца вино хуже яда, ибо заставляет руки дрожать, а ноги спотыкаться, затмевает разум и вселяет излишнюю гордыню, что почти неизбежно ведет к поражению в схватке.

«А кого же там убили?»

Парень хотел задать вопрос вслух, но из пересохшего горла вырвался лишь хрип.

Конопатый отшатнулся, словно услышал рычание медведя или шипение гадюки.

«Да что же это такое?»

Нужно вставать. Никита приподнялся на локте. Голова отозвалась нестерпимой болью, казалось раскалываясь изнутри.

«За что, Господи?»

Он схватился за лоб и почувствовал, что рука измазана чем-то липким и густым. Парень уставился на ладонь. Кровь? Откуда? Почему?

За спиной у орущего мальчишки выросла плечистая тень.

– Ох ты… – выдохнула она голосом Молчана. – Ох, беда-то какая… Что же ты натворил, лиходей? А ну, Данька! Бегом за стражей!

Вихрастый мальчишка метнулся, снова превращаясь для взора Никиты в смазанную тень, и исчез.

– А ты только дернись, головник! – пообещал корчмарь. – Враз по черепу огребешь! – Он многозначительно потряс тяжелым колуном.

«С кем это он говорит?» – Никита, с трудом ворочая затекшей шеей, огляделся. Кроме него, на полу лежал еще один человек. На спине, устремив седую бороду к грязному потолку. Что-то в его облике показалось смутно знакомым…

Мал?

Никита, забыв о тяжести и боли, рывком сел.

– Не балуй! – грозно прибавил Молчан, отшатываясь и занося топор.

Не взглянув даже на хозяина постоялого двора, Никита пополз к смолянину.

«Как же так, старый… Кто же тебя? За что?»

– Кому ж, окромя тебя? – визгливо выкрикнул витебчанин. Очевидно, последние слова парень произнес вслух. – У-у-у, головник! Креста на тебе нет!

Нательная рубаха Мала – старенькая и поношенная – пропиталась кровью на груди. Сразу и не разберешь, куда ударили и чем…

– Вон ножичек лежит, лиходей приблудный… – словно подсказал Молчан.

Несколько мгновений Никита осматривал тело, пока не обнаружил распаханное горло. Сила удара была такова, что лезвие рассекло гортань и мышцы до кости. После такого никто не выживет.

– Ишь ты, ползает… Вроде бы ни при чем! – бубнил в стороне витебчанин. – Ножик бросил. Думал, не дознаемся… Да ты на руки свои посмотри, головник…

– Где Улан? – сипло проговорил Никита.

– Кто?

– Улан-мэрген…

– Морда татарская, что ли? – почему-то обрадовался Молчан. – Спит! В дымину пьяный… Что за люди! А еще прикидывались…

«Кем я прикидывался?»

– С именитым гостем приехали! За одним столом с ним сидели!

«Заткнулся бы ты, а? Голова раскалывается…»

Никита угрюмо посмотрел на корчмаря. Тот зябко поежился и отшагнул за порог. Открыл рот, собираясь выдать новое обвинение, но замолк и сник.

Парень глубоко вздохнул, стараясь унять колотящееся сердце. Мысли отчаянно сопротивлялись, не желая собираться вместе, словно непослушные овцы на лугу – без хорошей собаки и не сгонишь в кучу. Да, они приехали вчера затемно. Венгерский купец Андраш Чак угощал вином, вел непонятные разговоры – приглашал путешествовать вместе, кажется, заигрывал с Василисой. Да! А где смолянка? Ведь это, кажется, не та горница, где Никита засыпал, а их…

Ученик Горазда огляделся, преодолевая головокружение, – хорошо, что дальше пола не упадешь, а то, попытавшись встать, точно не удержался бы на ногах.

Василисы нигде не было. Но вроде бы в углу лежат два торока с ее дорожным скарбом. А может быть, показалось, и это просто-напросто густая тень, очертаниями похожая на мешок.

А что же случилось после того, как они отправились спать?

Память будто бы отшибло.

Неужели от вина? Или им что-то подмешали? Сонное зелье какое-то или дурман…

Да нет… Андраш пил из того же кувшина. А он где? Где его охрана и слуги? Уж они-то должны были прибежать первыми, заслышав вопли вихрастого Даньки.

И вдруг…

Сперва Никита не понял, что это: кошмарный сон, вызванный хмелем и усталостью, или явь, не менее страшная… Но потом нахлынули воспоминания. Среди ночи он почувствовал, что задыхается. Непреодолимая тяжесть навалилась на грудь, стиснула ребра. Он открыл глаза, но непроглядная темень не давала ничего разглядеть. Парень вскрикнул, не на шутку испугавшись. На краткий миг ему показалось, что он похоронен заживо. И тут же цепкие, сильные пальцы зажали голову, не давая пошевелиться. Хриплый голос шепотом произнес:

– Erоsen tart!

Никита попытался вырваться, но его локти оказались плотно прижатыми к бокам – не то что не пошевелишься, а и вдохнуть тяжело. От человека, усевшегося ему на грудь, несло застарелым потом и мочой. Мысль «А как же Улан?» промелькнула и исчезла. Чьи-то пальцы, раздирая кожу ногтями, придавили щеки. Несмотря на отчаянное сопротивление парня, его рот открылся. Как у строптивого коня, не желающего брать удила. Еще одна рука – сколько же тут человек? – прищемила нос.

– Ont!

И в горло Никиты хлынуло густое, сладкое вино, очень похожее по вкусу на то, что принес в кувшине Молчан и так старательно подливал спасителям Андраш Чак. Чтобы не захлебнуться, парень глотал и глотал, пока вновь не погрузился в беспамятство.

А теперь, оказывается, Мал убит, Улан-мэрген мертвецки пьяный спит в соседней горнице, а его, гонца московского князя, обвиняют в убийстве старого дружинника.

А ведь люди, набросившиеся на него ночью, говорили по-венгерски. И, кажется, голос одного из них до боли напоминал хрипотцу Дьёрдя…

– Где Андраш Чак? – Никита поднял глаза на Молчана.

– Тебе что за дело, лиходей! – окрысился корчмарь. Но потом смилостивился и ответил: – Уехал почтенный гость. На рассвете. И все его люди с ним…

– Куда?

– Да кто же его знает? Мне не отчитываются. Да и не по чину мне выспрашивать у почтенных людей, куда они направляются!

– Куда? – почти простонал Никита. – Куда он отправился?

– Тебе что за дело?

Парень схватился за голову. Почувствовал, что руки измараны кровью, начал отирать ладони о штанины, а щеки со лбом – о плечо.

– Размажешь больше… – пробормотал Молчан.

– Так умыться дай…

– Еще чего! В порубе тебя умоют ужо…

В бессильной ярости Никита стукнул кулаком по полу:

– Не убивал я!

– Князь с боярами разберутся. На то и поставлены над народом, чтобы Правду блюсти. Ее нам еще Ярослав Киевский завещал. – Похоже, от волнения на хозяина постоялого двора нахлынуло желание поговорить. – Правда, она знаешь какая… Она такая… За нее и помереть не жалко.

«Что бы ты про Правду понимал, в корчме своей сидючи? – тоскливо подумал парень. – Или ты пробовал умирать за нее?» А потом ему стало стыдно. Кто знает, может, Молчан достаточно повоевал в свое время, недаром же у него ноги, как у заправского наездника? Тут, на севере, хоть Орда и не наседает, зато хватает немецких рыцарей-крыжаков, да и Литва под боком. В общем, был бы меч, а об чей щит его притупить, завсегда найдется…

– А тебя, головник, к ответу призовут, – продолжал меж тем Молчан. – Выведут на чистую дорожку! И дружка твоего. Вместе, поди, грязные делишки обделывали!

– Я не убивал! – повторил Никита, совершая новую, но по-прежнему неудачную попытку подняться.

– Ага! Не убивал он. Ты на руки свои посмотри! А! Вон уже и стража поспевает! Сиди! Не дергайся! Сейчас они тебя!

По лестнице затопали сапоги. Прогрохотали у порога, и в горенке сразу стало тесно.

– Этот, что ли? – лениво ткнул пальцем в Никиту коренастый мужик, одетый в овчинный полушубок поверх бахтерца.

– Он, Фрол Силыч, – с готовностью отозвался корчмарь. – Вот он душегуб и есть.

– Щупловат, – покачал головой стражник.

– Ты ж его не покупаешь! – решительно вмешался еще один витебчанин – высокий, худой, с клочковатой пегой бородой. – Вяжем, да пошли, а то спать охота! – Он зевнул, прикрывая губы широкой ладонью.

– Ну, вяжем так вяжем, – пожал плечами первый.

– Там еще один! – встрял в их неторопливый разговор Молчан. – Татарин!

– Да? – все так же лениво откликнулся коренастый Фрол. – Татарин так татарин. Все ж лучше незваного гостя…

– Руки давай, – обратился худой к Никите. – Вязать буду тебя…

– Я не убивал, – твердо проговорил парень.

– Может, и не убивал. – Тощий стражник подошел поближе, сжимая в пальцах короткую веревку. – Все может быть… Я тебе верю. Только не надо глупости делать – вырываться там, удирать. Только хуже будет. Намнем бока. Охота тебе перед Ярославом Васильевичем с подбитым глазом появляться?

Никиту так и подмывало кувырком нырнуть между широко растопыренных ног витебчанина, попутно хорошенько приложив пяткой по причинному месту, а потом броситься за двери. Но… Во-первых, парень сам не уверен был – сумеет ли устоять на ногах по причине жесточайшего похмелья. Во-вторых, похоже, что эти стражники не такие лопухи, какими прикидываются. Напротив, все их ухватки выдавали мастеров своего дела. Пальца в рот не клади – оттяпают по локоть. А в-третьих, не хотелось бросать Улана. Уж очень это выглядело бы не по-товарищески.

– Я не убивал! – в который уже раз произнес Никита и протянул руки худому.

Стражник кивнул и принялся обматывать запястья. Тщательно так – вроде бы и не туго, а попробуй вырваться…

Фрол Силыч тем временем подошел к Малу. Покачал головой, накрыл тело старика валявшимся тут же кожушком. Тряпицей, чтобы не изгваздаться в крови, поднял нож.

– Ну да, – пробормотал тихо, но отчетливо. – Не убивал… Пить надо меньше, вьюноша. А коли вино не умеешь, так водичку пей. Знал бы ты, сколько народу на Руси вот так, в пьяных драках гибнет… Пошли! Князь разберется.

– А… – Никита хотел спросить об Улан-мэргене, но осекся. А вдруг про ордынца забудут? Если он на воле останется, то сможет придумать что-нибудь и Никиту вызволить.

– Ты про дружка своего? – Витебских стражников не так-то просто оказалось обвести вокруг пальца. По крайней мере нехитрые уловки ученика Горазда они видели насквозь. – Так его уже повязали. Он и проснуться толком не успел.

– Его за что? – Никита дернулся, и тотчас же две пары рук подступивших с боков витебчан сжали его локти и плечи. – Он вообще ни в чем не виноват!

– Да кто вас знает, бродяг приблудных? – широко улыбнулся Фрол. – Подумай, а вдруг это он старика зарезал, а тебе ножик в руки сунул?

– Глупости! Не мог он!

– А ты?

– И я… – Парень сник. Он-то чувствовал свою невиновность. А вот как доказать ее другим? Ведь все против него. – Когда князь меня… нас судить будет?

– То мне неведомо. Он – князь. Как найдет время, так и будет судить. А может, кому из бояр поручит, если дел державных невпроворот.

– Тогда, Фрол Силыч, Христом Богом тебя прошу, вели задержать Андраша Чака из Пожоня!

– Кто таков? – удивился коренастый.

– Так гость именитый из Венгерской земли! – пояснил Молчан. – Вместе они приехали. Только почтенный Андраш с рассветом собрался и уехал, а эти, видишь, остались.

– Да? – Фрол полез пятерней в затылок. – Вместе приехали… Слышь, вьюноша, вы что, вместе путешествовали? Кто таков этот Чак?

– Да мы только вчера повстречались, ближе к полудню.

– И на что он тебе тогда?

– А пусть князю Ярославу Васильевичу поведает что к чему… Этот старик… Малом его звали. Он не один в Витебск приехал. С ним девица была. Василиса. Из Смоленска они. А теперь Мал зарезанный лежит, а девица-то пропала…

– Да видел я, как они уезжали! – перебил его Молчан. – Не было с ними никакой девицы.

– А куда ж она делась?

– А может, ты и ее… того… прирезал?

«Угу… И съел…» – угрюмо подумал Никита, опуская плечи.

Не говоря более ни слова, он пошел между двух стражников к выходу. За порогом встретился взглядом с Уланом. Ордынец выглядел не лучше – помятый, растрепанный, рубаха на груди в винных пятнах. Никита хотел ободрить друга, но не сумел подобрать нужного слова.

Студень 6815 года от Сотворения мира

В лесу под Витебском, Русь

Несмеян сбросил потрепанный армяк и остался на морозе в одной рубахе. Верно в народе говорят: «Мужика не шуба греет, а топор!» На мгновение лесоруб выпрямился, рукавом утер пот со лба, поглубже вдохнул и снова принялся за работу.

Рядом сноровисто орудовали топорами сыновья – Вторак и Третьяк. Погодки едва из отрочества вышли, а отца уже переросли. И в высоту на голову почти что, и статью – в плечах каждый, как два Несмеяна. Кое-кто в селе пенял ему, что назвал, мол, сынов, не по-христиански. Ну так крестили-то все одно по святцам, а дома привычнее называть по старинке. Вторак – вторым родился, Третьяк – третьим. Был еще и Первак, но…

– Эй, огольцы! – усмехаясь в заиндевевшую бороду, окликнул Несмеян парней. – Не частите, кому сказал! Тише едешь – дальше будешь!

Сам он работал напористо, но жилы не рвал.

– Прости, тятя, – ломающимся баском ответил Вторак. И толкнул в плечо брата. – Слышь, что тятька говорит?!

Тот кивнул и начал размахивать топором пореже.

«Это ж кто с ними справится, когда заматереют, ежели сейчас они такие?» – снова улыбнулся Несмеян, глядя, как ходят сыновьи плечи под домоткаными рубахами, как клубами валит от их спин пар, будто от впряженного в волокушу коня.

За размышлениями лесоруб и не заметил, как добрался до комля. Тут уж сучьев совсем мало. А что там у ребят?

И вдруг тревожно заржала Зорька, привязанная неподалеку. Кобылу даже из волокуши не выпрягали. Она же тихая, спокойная, хотя и работящая на удивление…

Несмеян насторожился, покрепче сжал в руках топор. Лошадь может так пятиться, приседать, прижимать уши, лишь почуяв нешуточную опасность. Неужто волки? А может, хуже? Лихие люди? Отбирать-то у лесорубов нечего. Разве что лошадь… Мужик похолодел.

– Вторак! Третьяк! – негромко позвал он парней. Но те и без его слов поняли, что дело неладно. Побежали, стали рядом – плечо к плечу. – Пошли ближе к волокуше… По сторонам поглядывайте.

– Хорошо, тятя… – прогудел Вторак, а молчаливый младшенький кивнул – понял, мол, не дурак.

Зорька уже не просто ржала, а вырывалась. По ее бокам волнами ходила крупная дрожь, а побагровевшие глаза кружили, обшаривая подлесок.

«Не разбойники, – усомнился в своем же выводе Несмеян. – С чего бы ей так бояться людей?»

– Глянь-ка, тятька! – ойкнул Вторак, выпучивая глаза не хуже кобылы.

Молодая ель дрогнула, закачалась, сбрасывая с ветвей снежные коржи. Мужик понял, что сейчас увидит, еще до того, как услыхал низкий глухой рык.

– Шатун! – каркнул он осипшим от ужаса голосом.

Из-за дерева вышел огромный медведь.

Черно-бурая с сединой шкура играла на солнце. Из ноздрей вырывался пар.

Здоровенный, зверюга. Пудов двадцать. Из берлоги поднялся недавно – отощать не успел. Сюда бы тех охотников, которые выгнали лесного хозяина на мороз и бросили.

Медведь заревел, раскачивая лобастой башкой и переступая с ноги на ногу. А потом поднялся на дыбы.

– Ох ты, зараза… – прошептал Третьяк, задирая голову.

– В топоры его, тятя… – напрягся Вторак. – В топоры!

– Я тебе дам «в топоры!» – насупился Несмеян. – Быстро в волокушу и тикать! Я его задержу!

– Ты чего, тятя…

– В волокушу, я сказал! – рыкнул мужик не хуже лесного хозяина.

Юнцы нерешительно отступили, а сам лесоруб шагнул вперед с мрачной решимостью в глазах. Сейчас он посчитается с медведем за все. Ведь был у него еще один сын. Старший. Первак. Такой же крепкий и высокий, как и младшие братья. Девки его любили. Пожалуй, он мог бы к этому времени и внуками отца порадовать. Только весной нарвался парень на вышедшего из берлоги, злого и голодного медведя.

Несмеян поплевал на ладони, поудобнее перехватывая топорище.

– Ну иди сюда, бурый… – позвал мужик, прикидывая, как вернее ударить. Он понимал, что второй раз замахнуться не успеет.

Медведь приближался на задних лапах, будто уродливый человек, натянувший мохнатую доху. В распахнутой пасти поблескивали двухвершковые клыки.

– Тятька, беги к нам!!! – закричал Вторак.

«Поздно, – тоскливо подумал Несмеян. – Сразу надо было. А теперь чего уж…»

– Уходите! Быстро! – выкрикнул он.

Дробно ударили о мерзлую землю копыта Зорьки. Раскатились горохом, все больше удаляясь.

И тут медведь напал. Попытался сграбастать человека когтистыми лапами.

Лесоруба спасло умение уклоняться от удара, выработанное в кулачных схватках на льду. Тяжелая плюха, метившая в голову, попала в плечо.

Несмеян кубарем покатился в сугроб.

Снег набился в глаза, рот, уши.

«Прими, Господи, душу раба Твоего…»

Он сжался, накрыл голову руками и ждал нового удара, но медведь не спешил, хоть ревел басовито и яростно.

Плотная тень, различимая даже с закрытыми глазами, промелькнула над вжавшимся в снег человеком. Свирепому рыку ответил другой – не менее могучий и уверенный в себе.

«Неужто два медведя? Час от часу не легче…»

Осторожно приподняв голову, Несмеян выковырял пальцами снег из-под бровей и обмер. Будет что внукам рассказывать, если выживет… Таких чудищ в витебских лесах люди отродясь не встречали.

Здоровенная белая туша, поросшая плотной шерстью, замерла вполоборота к лежащему лесорубу. Округлые бочкоподобные бока, кривые лапы – самые что ни на есть медвежьи. Вздыбленная холка. Если бы не желтовато-белый окрас, то легко спутать с лесным хозяином. Вот голова подкачала. Маленькая по сравнению с огромным туловом, клиновидная, будто бы змеиная.

Зато клыки и когти… Куда там шатуну…

«Господи, хоть бы загрызлись! – с жаром воззвал Несмеян. Он бы и перекрестился, если бы не страшился привлечь внимание хищников. – Хоть не убегу, так на дерево залезу!»

А бурый и белый звери стояли почти не шевелясь. Рычали. И вот что странно, если шатун, скорее всего, хотел добраться до сладкой человечины, то странный пришелец, напротив, пытался лесоруба оборонить.

Первым не выдержал бурый. Он бросился вперед, взрывая снег. Распахнулась широкая пасть. Слетели брызги слюны с алого языка.

Белый остался на месте, несокрушимый, как скала.

Клыки ударились о клыки.

Мелькнули когти. Каждый в пядь длиной.

Шатун отлетел, как пес от удара сапогом. Лапы его разъехались, но могучий зверь устоял и снова кинулся в бой, привставая на дыбы, чтобы обрушиться всем весом на холку врага. Белый поднялся ему навстречу, распахивая «объятия», вполне способные сломать кости молодому зубру.

Звери покатились по вырубке, ломая подлесок.

Полетели клочья шерсти.

Несмеяну приходилось не раз видеть, как грызутся между собой здоровенные цепные кобели из тех, кто один на один не уступит волку. Но по сравнению с этой дракой, то была просто щенячья возня. Лесоруб пополз сперва задом наперед, потом поднялся на ноги и кинулся наутек, забыв и шапку, и топор, и армяк.

А медведи бились насмерть.

Ни один не мог взять верх. Когти бурого зверя скользили по густой белой шерсти, не причиняя вреда, а зубы раз за разом натыкались на чужие зубы. К тому же зачатками звериного разума шатун чувствовал, что его щадят, бьют вполсилы, с эдакой ленцой. Этого он стерпеть не мог. Бил и кусал с удвоенной яростью, захлебываясь слюной…

На миг ему показалось, что победа близка. Белый медведь завалился на спину, подставляя беззащитное горло. Еще чуть-чуть…

Бурый рванулся из последних сил, распахнув до предела пасть…

Обе задние лапы белого медведя врезались ему в брюхо, подняли в воздух, отбросили на пару саженей.

От удара пошел гул по земле, дрогнули и закачались столетние сосны.

А перехитривший противника белый был уже рядом.

Врезал справа.

Слева!

Клацнул зубами возле уха.

И бурый побежал. Трусливо и позорно. Только вихляющийся зад мелькнул между деревьями.

Победитель посмотрел ему вслед. Постоял, унимая тяжко вздымающиеся бока, а после вразвалочку направился в кусты. Здесь, в заснеженных зарослях ежевики, чьи колючие стебли расступались, окружая маленькую полянку, торчал старый пень. На очищенном от коры и луба боку пня виднелся рисунок: громовое колесо со спицами, загнутыми противосолонь. Кто-то звал его коловратом, кто-то солнцеворотом, кто-то перуновым колесом.

Знак белел свежими царапинами – нарисован совсем недавно, – а из середки колеса торчал нож с костяной рукояткой.

Белый медведь внимательно обнюхал черенок ножа, еще хранящий запах человеческих рук. Присел. И вдруг, с ловкостью, удивительной для многопудовой туши, скакнул через пень. Еще в полете он сжался, стремительно теряя шерсть. Мелькнули худые, но жилистые плечи, впалый живот и тощие ягодицы.

На снег, перекатившись через плечо, упал человек. Седой как лунь, длиннобородый.

Зябко поежившись, он запустил руку под корни пня и вытащил просторные домотканые штаны, рубаху, расшитые бисером унты. Не спеша облачился, перетянул лоб кожаным ремешком, разгладил бороду. Еще пошарил в тайнике. Вынул одежду потеплее. Что-то вроде епанчи. Встряхнул, накинул на плечи, а пришитый к вороту куколь[71] сбросил за спину. Здесь же, присыпанные снегом, лежали широкие лыжи, обтянутые собачьим мехом.

Выдернув нож из древесины, старик тремя быстрыми движениями стесал рисунок. Встал на лыжи и решительно зашагал к месту недавней схватки, а после, по отчетливо заметному следу шатуна – и дальше в лес.

Заснеженные ели, казалось, расступались перед лыжником и смыкались за его спиной.

Пару раз старик, бегущий легко, словно юноша, останавливался и приглядывался к следам. Покачал головой, заметив капельки крови. Но вскоре алые пятнышки на снегу перестали попадаться. Где-то через полверсты отпечатки широких медвежьих лап стали смазанными, «обросли» длинными бороздками, выказывающими усталость зверя. А еще через четверть версты бурый сделал лежку.

Тяжелая туша глубоко впечаталась в снег. Видно было, что зверь долго елозил на одном месте – даже выковырял желтую палую хвою, разбросав ее поверх наста. Кое-где снег подтаял, а потом опять схватился блестящей корочкой.

От вмятины неровной цепочкой тянулись уже не медвежьи, а человеческие следы.

Старик-оборотень ускорил шаг. Поправил висящую на боку небольшую, но туго набитую котомку. Сейчас он напоминал вставшую на горячий след лайку. Уходивший от него человек терял силы с каждым шагом. Несколько раз падал, оставляя отпечаток ладони и колена. И вот, наконец, чуткое ухо преследователя различило сдавленный стон за ближайшей валежиной.

Он остановился, снял лыжи и, проваливаясь в снег по колено, пошел на звук.

Белое тело лежащего ничком человека почти не выделялось на снегу. Плечи в ссадинах, на ребрах – кровоподтек. Русые, спутанные волосы слиплись от пота и уже подернулись инеем.

Старик развязал котомку, вытащил оттуда скомканные тряпки: штаны, рубаху, онучи. Бросил около головы лежащего человека. Тот, несмотря на видимую слабость, пошевелился. Скосил глаз.

– Не спи – замерзнешь… – усмехнулся старик. В его выговоре чувствовалось что-то не русское. Самую малость, но иноземца, даже очень хорошо выучившего русскую речь, сразу слыхать.

– Кто ты? – запекшимися губами прошептал голый. Сплюнул тягучей слюной.

– Можешь звать меня Финном, мальчик.

– Какой я тебе мальчик? – Лежащий приподнялся на локте, потянул под себя одежду.

– А для меня все, кто сейчас живут, – дети малые, – старик разгладил бороду.

– Я тебе не мальчик, – твердо проговорил побитый.

– Ну, не хочешь, чтобы мальчиком звал, – веди себя как муж взрослый. Тебя как зовут?

– Любослав.

– Одевайся, Любослав. А там костер разведем, будем говорить. Разговор нам с тобой долгий предстоит.

– О чем?

– О твоих новых способностях. И как их обуздывать.

Любослав рывком сел. Сунул голову в ворот рубахи.

– Мы теперь одной веревочкой связаны, – продолжал Финн. – Хочешь прожить долгую жизнь, будешь меня слушать. Не хочешь – смерды тебя на рогатины поднимут. Или князь псами затравит.

– А! Мне теперь все едино! Или в омут головой, или пускай уж на рогатины берут.

– Зря ты так… – Старик покачал головой. – Покаяться никогда не поздно. А лишнего нагрешить я тебе не дал. Ты онучи мотай, а уж с лаптями – извини, не нашел…

– Да ладно! Я и босой могу… Погоди, Финн! Что ты там про грехи говорил? Ты что, монах?

Старый оборотень усмехнулся:

– Нет, я не монах. Хотя и заповедей не нарушаю.

– А я вот нарушаю…

– Кто из нас без греха? Так Иисус говорил? Ты многих убил, Любослав?

– Одного, – бывший атаман разбойников отвел взгляд.

– Вот и расскажешь. – Финн вернулся к лыжам. – Идем?

– Идем… Погоди! А ты, значит, тоже? Я хотел сказать… То есть… это… спросить…

– Тебе интересно, кто был белым медведем, который не дал тебе окончательно в человеческой крови замараться? Я был. Остальное после расскажу. Не знаю, как ты, а я уже проголодался. Идем!

Он пошел, не оглядываясь. Знал, что Любослав не отстанет. Теперь их судьбы слиты, как струи воды в ручье. Если у молодого оборотня на плечах голова, а не горшок с кашей, он будет прислушиваться к советам наставника.

Глава седьмая

8 января 1308 года от Р. Х

Замок Грауерфелс, герцогство Бавария

– Мы все здесь умрем, – проговорил брат Жиль, опираясь плечом о холодный сырой камень около окна-бойницы. Там, в пронизанном тишиной и ледяной стылостью воздухе медленно плыли снежинки. В мглистых сумерках терялся Франконский Альб[72] – заросший призрачным лесом, мрачный и суровый. В голосе молодого храмовника не было слышно страха. Только сожаление.

– Я вижу, вас не пугает встреча с Господом? – улыбнулся брат Антуан, задумчиво остривший лезвие кинжала. Брат-рыцарь все размышлял: стоит ли побриться или ограничиться тем, что подровнять бороду? И все больше склонялся ко второму выбору – холодно, а борода какая-никакая, а защита. Время от времени храмовник грел пальцы над бронзовой жаровней, принесенной снизу, из каминного зала.

– Мне ли бояться Царствия Небесного? – удивился молодой рыцарь. – Я всегда старался жить, не нарушая орденского кодекса, и не вытирал ноги о рыцарскую честь. А если согрешил, то лишь невольно. В чем я и «confiteor Deo omnipotent, beatae Mariae semper Vrgini, beato Michaeli Archangelo, beato loanni Baptistae, sanctis Apostolis Petro et Paulo, omnibus Sanctis, et vobis, fratres…»[73] – Он перекрестился, вздохнул. Продолжил: – Меня пугает, что по воле не зависящих от меня обстоятельств я могу нарушить слово, данное мною брату Гуго де Шалону.

– Мы все давали слово, – мягко поправил его Антуан. – Не стоит корить себя. Иногда в человеческие судьбы вмешиваются силы, одолеть которые не представляется возможным. Тогда остается лишь смириться и молить Господа ниспослать удачу.

– Я молюсь! – Брат Жиль вновь истово перекрестился. – Однако кажется мне, Христос перестал слышать мольбы бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона.

– Но рыцари Храма не привыкли сдаваться! Не так ли, брат мой?! – Антуан де Грие ободряюще улыбнулся. – Ни в песках Палестины, ни здесь, в снегах Баварии, мы не сложим руки, покоряясь судьбе.

– Вы правы, брат… – Жиль отошел от окна, опустился на низкую скамеечку. – Но ведь сейчас для нас важно не только выжить, но и выполнить волю Великого магистра.

Де Грие кивнул:

– Ваше суждение невозможно оспорить. Признаюсь, брат Жиль, при первом знакомстве вы показались мне отчаянным рубакой… Отважным, умелым, прекрасно обученным… но не более того. Сейчас же я вижу, сколь ошибался. Вы умны, тверды в Вере, в меру честолюбивы и, самое главное, отчаянно честны. За такими, как вы, будущее, брат Жиль. О таких, как вы, сказал Гораций: «Justum et tenacem propositi virum!»[74]

Молодой рыцарь зарделся.

– Право же, брат Антуан, не стоило бы так хвалить меня… Omne nimium nocet[75]. Чего я стоил бы без опыта брата Рене, познаний брата Эжена, вашей мудрости, брат Антуан? Мы должны исполнить волю Великого магистра!

– И мы ее исполним, – просто и буднично сказал де Грие.

Брат Жиль д’О сокрушенно вздохнул, покачал головой. Несмотря на кажущуюся твердость, его решимость слабела с каждым днем, проведенным здесь, в самом сердце Баварии, в заброшенном замке…

После того как они миновали Ульм, на маленький отряд храмовников обрушились несчастья. Защита брата Эжена, которую он набросил на спутников, начала слабеть. Виной тому, скорее всего, была крайняя усталость, если не сказать – изнуренность лангедокца. Три месяца прошло с той поры, как они вышли из Парижа, и все это время д’Орильяк спал урывками, в седле ехал сосредоточенный и что-то постоянно шептал себе под нос, а на привалах, вместо того чтобы отдыхать, читал при свете костра или свечного огарка толстые книги, извлеченные из переметной сумы. Наконец, и тамплиеры, и слуги начали замечать, что брат Эжен дремлет на ходу, откинувшись на заднюю луку или склонившись носом к передней. Результат не замедлил сказаться – их несколько раз окликали на переправах, на границах баронских ленов, замечали отряды рыцарей, спешащих на призыв короля Альберта Первого. Это никак не входило в планы брата Антуана. Ведь пока еще малочисленные кавалькады просто присматривались к длинной веренице вьючных коней, охраняемых всего лишь десятком вооруженных людей, а дальше могли и на зуб попробовать. Рыцари Священной Римской империи бедны и никогда не чурались грабежа, не утруждая себя даже поисками благовидного предлога, как поступили бы во Франции или Бургундии. Кто сильнее, тот и прав.

Рене де Сент-Клэр предложил переправиться через Дунай. Там можно было попытаться уйти в леса. Дольше, зато надежнее. А на Табор не трудно выйти и через Будейовицы. Все равно в пути не приходится рассчитывать на встречу с друзьями, а для врагов и возможных преследователей тем хуже, чем сложнее и извилистее будет их путь.

Однако оказалось, что дунайский лед гораздо опаснее, чем выглядит на первый взгляд. Понадеявшись на его прочность, они совершили непростительную ошибку.

Брат Жиль до сих пор с ужасом вспоминал, как затрещали под конскими копытами льдины и встали дыбом. Как полынья с черной водой поглотила брата-сержанта, слугу и двух лошадей, навьюченных серебром. Еще одну лошадь, изрезавшую ноги об острые осколки, пришлось потом бросить.

Вернувшись на левый берег, отряд сделал суточный привал. На брата Эжена жалко было смотреть: щеки впали, покрасневшие глаза обведены черными кругами, на лбу прорезались глубокие морщины, а в иссиня-черных волосах лангедокца Жиль заметил несколько новых седых прядей.

Присев у костра, Эжен неожиданно схватился за голову и рухнул ничком со сдавленным стоном, едва не угодив лицом в огонь. Брат Жиль кинулся на выручку. Подхватил недужного под мышки, отволок в сторону. Подоспевший брат Бертольд, монах-францисканец, прибившийся к храмовникам на отрогах Шварцвальда, неподалеку от Ульма, положил на лоб д’Орильяку смоченную в воде тряпицу и влил в приоткрытые губы несколько капель вина из скудных и уменьшающихся с каждым днем запасов. Присел рядом, готовый оказать любую помощь, какая потребуется.

Поначалу брат Антуан не слишком приветствовал присутствие в отряде постороннего человека, и лишь заступничество брата Эжена спасло францисканца от скорой и жестокой расправы. Со временем эти двое сошлись на почве обсуждения всяческих алхимических трактатов и оккультных учений.

Брат Бертольд родился во Фрайбурге-им-Брейсгау, что в Шварцвальде. Отец его, каменщик, покалечил ногу на строительстве кафедрального собора, и с тех пор семья влачила нищенское существование. Мальчишка (тогда еще его звали Константином) учился у витражных дел мастера, а после отправился в Нюрнберг, в монастырь, поскольку увлекся химическими опытами и желал углубить свои знания под руководством просвещенных, как он предполагал, монахов. В самом деле, где, как не в монастыре, он смог бы изучить «Speculum Alchimоae» Роджера Бэкона и «De mineralibus» Альберта Великого, «Девять уроков химии» Стефана Александрийского и «De natura rerum» Исидора Севильского, ознакомиться с трудами Раймонда Луллия и Арнольда из Виллановы, Роберта Гроссетеста и Винцента из Бове?

В постижении свойств совершенных и несовершенных металлов, сложных и простых веществ молодой монах делал удивительные успехи. За что и поплатился… Ведь не зря Альберт Великий, который кое-что смыслил в науках, наставлял учеников в трактате «Об алхимии»: «Алхимик должен быть молчалив и осторожен. Он не должен никому открывать результатов своих операций. Ему следует жить в уединении, вдали от людей. И, наконец, да избегает он всяких сношений с князьями и правителями».

Но, если с тритурацией, сублимацией, фиксацией, кальцинацией, дистилляцией и коагуляцией[76] все обстояло удачно, то отношение к Бертольду отца-настоятеля и декана[77] оставляло желать лучшего. О церковниках, не понимающих пользу научных исследований, хорошо сказал Роджер Бэкон: «Но заблуждения их не ограничиваются тем, что по невежеству своему они осуждают знание будущего… Из-за части, отрицаемой ими по причине невежества, они осуждают и целое…» Его увлечение алхимией объявили вредным занятием, граничащим с колдовством. Не позволяли заниматься опытами, пугали Святой Инквизицией.

В конце концов, монастырская верхушка так измучила молодого ученого придирками и наказаниями, что он попытался бежать. Кому же охота постоянно слушать, что он колдун и якшается с нечистой силой?

Первый побег окончился неудачей. Бертольда довольно быстро изловили, вернули в обитель и, чтобы он opera et studio[78] искупил провинность, приставили к грязной работе – поручили ухаживать за свиньями, отправляли чистить отхожие места, во искупление грехов оставляли ночь напролет читать требник перед алтарем. Именно тогда он получил прозвище Черный – это нетрудно, если с утра до ночи ковыряешься в навозе. Время уходило, как вода сквозь песок. Тяжкий и бессмысленный (во всяком случае, для него самого) труд вместо научных изысканий.

И Бертольд от безысходности и отчаяния решился на вторую попытку.

Как говорил Цицерон: «Abiit, excessit, evasit, erupit…»[79]

Думал добраться до Ульма, передохнуть там от Богородицы до Трех Волхвов[80], а потом уж направиться либо на юг – в Болонью, либо на запад – в Парижский университет. Но вот по дороге повстречал бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона…

Отдышавшись и немного придя в себя, д’Орильяк выдохнул сдавленным голосом:

– Вуал и Заган перестают слушаться меня… Только Гамор еще помогает…

Жиль, удерживавший голову южанина на коленях, вздохнул. Он до сих пор еще не мог смириться, что рыцарь, посвятивший жизнь служению Господу, может вот так запросто говорить о демонах, упоминать их имена или, того хуже, заклинать их. Является ли это грехом? Брат Эжен как-то сказал, что к чистому грязь не липнет – душа искренне верующего человек защищена от скверны, демоны и сам Князь лжи, Люцифер, не смогут завладеть ею, а использование демонов вonа mente[81] не множит зла.

– Нас преследует кто-то очень сильный… – продолжал д’Орильяк. – Он обращается напрямую к Мардуку[82]… Среди ученых Франции, Бургундии и немецких герцогств таких людей можно перечесть по пальцам.

– За нами погоня? – озабоченно спросил де Грие.

– Похоже… И не просто погоня. Опытный заклинатель, знакомый со списками с древних книг. «Аль-Азиф», «Энума Элиш», «Дхиан»…

Брат Эжен обвел взглядом озадаченные лица спутников. Улыбнулся уголками рта.

– Brevis esse laboro, obscurus fiо[83], не правда ли?

– Ну… – покачал головой брат Антуан.

– В книге «Аль-Азиф», написанной безумным арабом Абдуллой Альхазредом, перечисляются имена демонов и их верховного владыки Мардука, – терпеливо пояснил лангедокец. – В «Энума Элиш», которую и книгой-то назвать нельзя, ибо она написана на глиняных табличках, указываются пятьдесят имен Мардука. А уж «Дхиан» дает методы призвания и подчинения как демонов, так и их властелина.

– А вы читали эти труды? – с придыханием спросил брат Бертольд.

– Сами книги не читал, – ответил Бертольду брат Эжен, пытаясь приподняться на локте. Это ему почти удалось. – Читал списки, само собой. Копию «Энума Элиш» я отыскал в книгохранилище на Кипре. В сундуке с испорченными листами пергамента – их туда сбрасывали переписчики, чтобы потом соскабливать чернила. За «Аль-Азифом» я отправился в Эдессу… Мой отряд потерял трех сержантов и одного брата-рыцаря.

– Сарацины? – спросил Жиль просто для того, чтобы что-то сказать. Он чувствовал себя неловко, оттого что лангедокец все время беседует с Бертольдом, а его вроде бы и не замечает.

– Если бы! Говорят, Альхазред, скитаясь по пустыне Руб-аль-Кхали в поисках древнего знания, нашел-таки разрушенный город. Он назвал его городом Колонн, или Ирем. Ифриты и джинны охраняют его, ибо только в Иреме они могут пронзать пространство и время, вырываясь в нашу реальность из Бездны, где их запечатал именем Аллаха великий султан и чародей Сулейман ибн Дауд. – Д’Орильяк улыбнулся. – Хотя всем христианам известно, что никакого Аллаха не существует…

– Ну конечно же! – с жаром воскликнул брат Жиль, а францисканец поддержал его порыв, крестясь и кивая: – Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae…[84]

– …а Сулейманом они зовут ветхозаветного царя Соломона, известного своей мудростью, но уж никак не своим безбожием или пристрастием к чернокнижию. Но я не об этом… Не знаю, кто нападал на нас ночью, во время стоянок в пустыне. Если люди, то они очень хорошо умели скрытно подбираться к часовым, обманывая не только людей, но и собак, которых я приказал взять в поход как раз на такой случай. Если демоны, то вынужден признать, они не боятся молитвы, как бы еретически это ни звучало. Может быть, какие-то звери… В Вавилоне, на воротах, посвященных языческой богине Иштар, можно отыскать изображения многих удивительных зверей, о которых мы и помыслить не могли до первого Крестового похода и знакомства с древним и очень опасным миром Востока…

– А «Дхиан?» – перебил Эжена дрожащий от нетерпения францисканец.

– А «Дхиан» я выменял в Акре за горсть медяков у дервиша-фарса. По-моему, этот несчастный тронулся разумом за много дней и даже месяцев до нашей встречи… Во всяком случае, смех его, совершенно безумный, преследует меня до сих пор, хоть минуло уже больше полутора десятков лет.

На этом их разговор прервал брат Антуан, который приблизился, сокрушенно качая головой. Де Грие сетовал на невосполнимость потерь, понесенных маленьким отрядом от стихии. Нехватка лошадей поставила под сомнение возможность продолжать путь с тем же грузом, а крайняя усталость людей делала их почти беззащитными не только перед неизвестными преследователями, но и перед случайными охотниками до легкой наживы.

Поскольку брат Рене очередной раз впал в глубокое забытье, прерывающееся лишь вспышками горячечного бреда, рыцари принимали решение самостоятельно. Они сошли с дороги и углубились в горные отроги Франконского Альба, держа путь на Нюрнберг, – иного выхода попросту не виделось. Глядишь, и удастся миновать Баварию.

И началась борьба с бездорожьем, снегопадами, каменными завалами и буреломами. Они продвигались за день на пару лье[85], не больше. К сумеркам валились с ног от усталости. На лошадей было страшно смотреть: торчащие ребра и маклаки, свалявшаяся шерсть, запавшие глаза и понуро опущенные головы. Люди выглядели не многим лучше. Ну разве что одежда скрывала исхудавшие тела.

Казалось, все кончено. Смерть простерла над ними костлявую руку, и спасти не может ничто: ни доблесть, ни мудрость, ни Вера. И тут отправленный в передовой дозор сержант, противостоявший несчастьям лучше прочих, вернулся и доложил, что обнаружил замок.

Приземистое, темное строение торчало на голой скале, нависавшей над ущельем. Видимо, рыцарь, заложивший первый камень в основание бергфрида[86], рассчитывал господствовать над пролегающими поблизости дорогами. Замок выглядел неприступным – к нему вела извилистая тропа, по которой не смогла бы проехать повозка, и чудом сохранившийся подъемный мост.

Брат Жиль и брат Антуан пошли на разведку. Они были готовы просить неизвестного хозяина о гостеприимстве и в благодарность даже отсыпать ему серебра из вьюков. В разумных, конечно, пределах. А если нужно, то могли и пригрозить силой. Вряд ли местный рыцарь стал бы содержать крупный отряд. Уж слишком безлюдные вокруг места.

Действительность оказалась более жестокой и неожиданной.

Замок был заброшен. Причем, судя по разрушениям, причиненным непогодой и безжалостным временем, простоял пустым не один десяток лет. Его не брали штурмом – следов сражения храмовники не нашли, как ни старались. Но обитатели покинули Грауерфелс[87], как нарек его брат Антуан, в спешке, бросая утварь, столовую посуду, запас дров. Оставив нетронутым сеновал. К огромному сожалению, сено пришло в полную негодность из-за сырости.

Позже брат Эжен предположил, что причиной исхода могла послужить заразная болезнь, начавшая выкашивать здешний край. Оспа или чума… От чего еще могли умирать люди в Баварском герцогстве лет тридцать – сорок тому назад?

Поначалу брат Антуан высказал опасение – стоит ли останавливаться в месте, прежние обитатели которого умерли от чумы? Д’Орильяк успокоил его, заверив, что опасности нет никакой. Ученые люди давно доказали – мороз и солнце убивают любую хворь. И сослался на труды Аверроэса и Авиценны.

Посоветовавшись, братья-рыцари решили остановиться ненадолго в убежище, так кстати повстречавшемся на их пути. Поставили коней в стойла, которые пришлось вначале слегка починить. Ну а для чего существуют слуги? Перебрали оставшуюся солому – получился запас на несколько дней, если расходовать бережно. Начали потихоньку обживать замок…

В первый же вечер де Грие собрал на совет рыцарей и сержантов. Разговор получился непростой. В одном лишь храмовники были единодушны: задание Великого магистра нужно было выполнить любой ценой. Правда, брат Жиль настаивал, чтобы продолжать путь. Брат Эжен предлагал отдохнуть и продумать, как бороться с неизвестными преследователями, которые повелевали Мардуком. Брат Рене просил оставить его здесь на попечении одного или двоих слуг – недужный рыцарь не хотел быть помехой. Брат Антуан долго не высказывал своего мнения, старясь выслушать всех, а потом, как и подобало командиру, подвел итог. Припомнив латинские высказывания: «periculum in mora»[88] и «non progredi est regredi»[89], – он согласился, что необходимо восстановить силы, но заметил, что не намерен задерживаться надолго. Два-три дня, и путь следует продолжить. Иначе их подстерегает много опасностей. Во-первых, съестные припасы не бесконечны – сухари, сыр и вяленое мясо на исходе, а уж о корме для коней без слез и не вспомнишь. Во-вторых, не угодить бы в ловушку – никто не знает, что это за загадочные преследователи, какой силой они располагают, насколько уверенно идут? В-третьих, зимняя погода непредсказуема и переменчива – не засыпало бы снегом дороги к Рождеству Христову, как это часто бывает. Так что рассиживаться нечего – приказ Жака де Моле нужно исполнить во что бы то ни стало.

С речью командира согласились все. А брат Жиль как раз подумал, что Гуго де Шалон, видать, великолепно разбирался в людях, если поставил во главе отряда именно де Грие.

К сожалению, отлично задуманному плану брата Антуана не суждено было сбыться. На святого Стефана[90] низкие, тяжелые, свинцово-серые тучи заволокли небо, скользя подбрюшьями по лесистым гребням горной гряды. Будто чесались о них. Повалил снег. Да такой, что не разглядишь, что делается в двух шагах. Ни о каком путешествии не могло быть и речи. Заблудиться и замерзнуть?

Рыцари грелись в каминном зале, упражнялись с сержантами в рукопашном бою. Слуги играли в кости и бросали по сторонам угрюмые взгляды. Вот уж кто точно не горел желанием умереть за Великого магистра. Но их жизни оказались сейчас связаны с храмовниками – крепче не бывает. Ведь идти все равно некуда, да и серебра за службу не получишь, бросая хозяев в трудный час.

Брат Эжен без устали листал книги. Не только те, что вез в переметной суме, но и старинные фолианты, сыскавшиеся в телегах, а после благополучно перекочевавшие во вьюки. Жиль как-то спросил лангедокца, не рассчитывает ли тот при помощи демонов одолеть непогоду? Д’Орильяк расхохотался и пояснил, что управлять ветрами и бурями не под силу никому, кроме Господа Бога. Если бы демоны могли насылать снегопад или, напротив, суховей, то человечество давно исчезло бы с лица земли, уничтоженное этими злобными сущностями, охочими до запаха смерти и жаждущими убийства. А ищет он состав лекарства, которое сарацины называют аль-иксир, а европейские ученые зовут панацеей[91]. Уж если оно не излечит брата Рене, то уж ничто не поможет. Брат Бертольд, взявший на себя заботу о больном, в свободное время помогал храмовнику в поисках. Попутно они вели непрерывную беседу о ртути и сере, о меди и золоте, о свойствах колчеданов и об использовании в лекарственных препаратах толченных в мелкий порошок драгоценных камней. Родственные души…

Снегопад не прекращался. Пришлось зарезать одного коня. Жесткое жилистое мясо жарили на углях и варили в котле. Брат Антуан невесело шутил: хорошо, мол, и остальных дорезать, чтоб животные не мучились. Они-то в чем виноваты?

На Трех Волхвов, так и не дождавшись панацеи, умер брат Рене.

Горячка и застуженные легкие. Вдобавок сильное истощение. Ласковое солнце Прованса и Гаскони могло бы удержать его на краю, сладкое вино с парным молоком – поставить на ноги, а обильная еда – вернуть к полноценной жизни, сказал брат Эжен. Увы, ничего из вышеупомянутого в замке Грауерфелс не нашлось.

Брат Жиль не успел повоевать в Святой земле и все же видел немало смертей за свою жизнь, но коленопреклоненных братьев в мрачном, почти не освещенном зале замка, где со стен свисают истлевшие знамена с непонятными гербами, а в углах притаились длиннющие космы паутины, запомнил навсегда.

Гулко и торжественно падали слова брата Антуана, взявшегося читать заупокойную мессу:

– Requiem aetemam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis…[92]

Брат Рене де Сент-Клэр лежал прямой и гордый в сером саване, сшитом из старого, затертого до дыр полотна. Истово крестился францисканец. Понурив головы, стояли сержанты. Слуги казались напуганными и притихшими.

«Первый», – подумал тогда Жиль. И губы молодого тамплиера помимо воли прошептали, повторяя за командиром:

– Et lux perpetua luceat eis…

Через день состоялся их разговор с братом Антуаном.

Старший храмовник смотрел с отеческой улыбкой. Мягкой и чуть укоризненной. Брату Жилю даже пришла на ум притча о блудном сыне и мудром отце. Несомненно, де Грие знал что-то большее, чем было открыто им всем в тот памятный вечер в доме ростовщика на улице Старой Голубятни. Молодой человек не удержался и спросил об этом напрямик.

– Нет, – покачал головой брат Антуан. – Брат Гуго де Шалон не сказал мне ничего, чего бы не знали вы. А если бы и сказал, можете не сомневаться, я поделился бы полученными сведениями.

– Откуда же вы знаете, что мы исполним волю Великого магистра?

– А я не знаю. Человеку не дано предвидеть будущее. Но человек верит. И Вера порой творит чудеса. Помните ли вы, брат, что сказал Иисус апостолу Петру?

– Когда именно?

– На озере Галилейском.

– Он сказал ему… «Маловерный, зачем ты усомнился?»

– Но прежде он сказал ему: «Иди». И это главное. Если бы Петр не испугался, он пошел бы по водам рядом со Спасителем. И тогда в Святом благовествовании сохранились бы иные строки, нежели те, что мы читаем сейчас. Нужно верить. И я верю. Ведь не может быть, чтобы магистры и комтуры: Жак де Моле, Гуго де Перо, Жоффруа де Шарне, Жерар де Гоше, Готье де Лианкур, Ги Дофен – отдали себя на заклание просто так…

– Не грешно ли, брат Антуан, сравнивать людей со Спасителем? Пускай они вели праведную жизнь и…

– А я не сравниваю их с Иисусом Христом. Кто я такой, чтобы причислять кого бы то ни было к лику святых? Могу сравнить наших магистров с Роландом, прикрывающим отход войска в Ронсевальском ущелье. Это более уместно?

– Пожалуй… – кивнул д’О.

– Вот и хорошо. Они ценой своей свободы, а возможно, и жизни, прикрывают наш отход. Как можем мы не оправдать их доверия и их жертвы?

Де Грие проверил пальцем остроту клинка, покачал головой, вновь принялся водить туда-сюда оселком.

– И какие же из этого следуют выводы? – несмело проговорил молодой храмовник.

– Какие? Думайте сами, брат Жиль.

– Но…

– Думайте, думайте… А я погляжу, насколько ваши выводы совпадут с моими.

Д’О нахмурился. Признаться честно, он не любил много размышлять. В Орден вступил, свято веря в то, что Земля обетованная еще не потеряна для христианства, что европейские монархи способны сговориться между собой, как в старые добрые времена, что все рыцарские ордена на время забудут распри, перестанут плести интриги, а в едином порыве устремятся на Восток. К этому Жиль, третий сын небогатого рыцаря из окрестностей Анжу, готовил себя с детства. Учился без устали скакать верхом, с утра до ночи не снимать тяжелый хауберк[93], биться на копьях и на мечах, на двуручных секирах и моргенштернах. Он мог драться голыми руками и плавать, не снимая кольчуги. Будучи опоясан мечом, он доверял старшим братьям Ордена, полагая, что их дело – думать и давать приказы, а его дело – сражаться и выполнять распоряжения.

– Я думаю, что нам следует исполнить волю Великого магистра любой ценой! – твердо сказал он, расправляя плечи. – Даже ценой жизни.

– Это правильно, – кивнул де Грие. – А как вы думаете – что важнее для Ордена Храма: золото или знания, заключенные в книгах и свитках?

– Что важнее… – Жиль задумался на мгновение. – Серебро и золото можно добыть всегда. Утратив же тайные знания или священные реликвии, мы потеряем нечто бесценное, чего не купишь ни за какие деньги… – Но тут он вспомнил рассказ брата д’Орильяка, купившего бесценную рукопись за горсть медяков, и смущенно замолчал.

Но брат Антуан смотрел серьезно. Улыбка исчезла с его лица.

Старший рыцарь неторопливо отложил кинжал и точильный камень. Поднялся.

– А вы возмужали, брат Жиль, – сказал он. – Стали мудрее. Признаться, я несколько сомневался в вас. Молодой рубака, горячая кровь, юноша, воспитанный на рыцарских идеалах… Но теперь я уверен: вы поймете меня. Знаете, чем сейчас занят брат Эжен?

– Нет… – оторопело помотал головой молодой человек.

– Вместе с сержантами он закапывает в подвалах замка золото и бо́льшую часть серебра. За исключением толики, которая пригодится нам в пути. Дальше мы пойдем налегке. Едва лишь снегопад ослабеет. Два-три вьюка с самыми ценными книгами и, конечно же, с реликвиями, принадлежащими Ордену. Их мы обязаны доставить к русскому королю… А если выживем, то всегда сможем вернуться с сильной дружиной и обозом и выкопать мешки с золотом.

Д’О кивнул. Нерешительно помялся.

– Вы что-то хотели спросить, брат? – мягко поинтересовался Антуан.

– Да, – кивнул молодой рыцарь. – Могу ли я узнать, какие именно реликвии мы везем?

Де Грие широко улыбнулся.

– А об этом мы спросим брата Эжена. – Он подошел к окну. Порыв ветра бросил пригоршню снежинок сквозь узкую прорезь бойницы. Они закружились, оседая на бороде и волосах храмовника. И остались сиять алмазной пылью в свете факелов. – Признаюсь честно, я не ковырялся во вьюках. Но, думаю, у нас будет время поговорить об этом в дороге. И запомните, брат Жиль: «Ех oriete lux!»[94]

Жилю на мгновение показалось, что он видит нимб вокруг чела брата Антуана. Молодой человек перекрестился, отгоняя от себя богохульные мысли. И наваждение исчезло. Осталась лишь усталость в настоящем и неизвестность в будущем.

Глава восьмая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Ярославов двор, Великий Новгород

Крещенские морозы схватили ледяным покровом воды Волхова. Только на стрежне оставалась черная полоса, исходящая паром, будто вход в варяжскую преисподнюю Нифльхель. Так что перейти по льду с Торговой стороны на Софийскую не рискнул бы никто. Да и на главном волховском мосту, высоком и широком, народу видно не было. Метель, разгулявшаяся еще со вчерашнего вечера, заставила новгородцев сидеть по домам, выходя на двор, под секущий лица мелким колючим снегом ветер, только в случае крайней надобности.

Тучи, воруя свет, нависали над городом, будто накинутый на глаза платок. Полдень, а кажется, что сумерки подступили. Сквозь снеговую пелену лишь острый взор мог различить купола шестиглавого собора Святой Софии Новгородской. Храм, заложенный два века назад Ярославом Мудрым и княгиней Ингигердой, возвышался на пригорке, в окружении бревенчатых стен детинца. А уж раскинувшиеся позади концы – Неревский, Загородский и Людин – и вовсе терялись во мгле. Такая же мгла покрывала и помыслы левобережных бояр и кончанских старост.

Высокий и широкоплечий мужчина в расшитом серебряной нитью полукафтане упрямо тряхнул головой. Сморщился. Потер кончиками пальцев виски. Его узкое горбоносое лицо несло признаки усталости и недосыпа, а светло-русая, ровно подрезанная бородка требовала гребня. Недосуг… После, когда все успокоится. Сейчас не до жиру, быть бы живу.

Заручиться поддержкой Господина Великого Новгорода – дорогого стоит. И если в Славенском и Плотницком концах посадник Лука Иванович уверен, как в самом себе, то западный берег Волхова следовало еще убедить. Это предстояло сделать еще до того, как прозвонит вечевой колокол на высокой башне и начнут собираться у помоста шумной, гудящей и клокочущей толпой новгородцы. Бородатые, упрямые, хитрые той купеческой сметкой, про которую говорят: «Где русский купец прошел, там трем немцам делать нечего». Вот тогда может приключиться то, что называется, бабушка надвое гадала. На восточном берегу посадника с тысяцким поддержат и все, что он кричать с помоста будет, примут с открытым сердцем, да вот на западном людей поболее живет. Даже если между своими согласия не найдется и разделятся кончане, все одно противники перекричать могут. Или, коль дойдет дело до кулачного боя, отмутузить за милую душу.

Новгородская вольница всегда смущала Юрия Даниловича. Чудно́й город – торговые и ремесленные людишки князьям не подчиняются, не кланяются, а напротив, могут князя выгнать, если на вече противников придет больше, чем сторонников. Те, кого в Новгороде боярами называют, с настоящими боярами и рядом не валялись: торгаши, которые только и думают, как бы мошну поплотнее набить. На всей Руси, кто именитее да перед князьями заслуженнее, те гордое боярское звание носят, а здесь – кто богаче да прижимистее. А если вздумают что-то решать на дворе Ярослава, где вечевая башня и помост стоят, побеждает тот, кто орет громче. Или того хуже, у кого кулаки тяжелее.

Тузят друг дружку мужи новгородские в хвост и в гриву, выплевывают раскрошенные зубы с кровью вперемешку, стряхивают на снег сопли розовые, а вздумай обзови хоть кого-то из них дикарем, сразу ор поднимут. Да такой, что от Белоозера до Пскова уши позакладывает – хоть всех святых выноси. Самое правильное, де, у них установление, от предков-пращуров полученное, со времен Рюрика и князя Вадима, а потому хранить его надобно словно зеницу ока и не давать пришлым умникам на поругание. И в ухо могут, чтобы слова подкрепить. А то и за дреколье возьмутся.

Не зря говорят старые люди, что это Перун их проклял. Когда еще при Владимире Святом сбрасывали языческие идолы в воду, Перун, проплывая по Волхову, зацепился за опоры моста. Тогда воевода и верный сподвижник Владимиров Добрыня приказал палками отталкивать истукана на стремнину, чтобы плыл он дальше в великое озеро Нево[95], а там уж, как придется, хоть до моря Варяжского. И вроде как был гром с ясного неба, сверкала молния без тучи и голос, раскатистый и ужасный, послышался: «Коли мужи новгородские бьют меня дубьем и гонят с земли Русской, – вещал обиженный бог грозы, – так и им от веку биться друг с другом и не знать ни пощады, ни спокойствия!» С тех пор частенько случалось, что горожане, не в силах договориться на одном вече, собирали два: на Ярославовом дворище, в детинце, и на Софийской стороне. Каждое из них принимало свое решение, казавшееся им непреложной истиной, а после представители обеих сторон сходились на великом волховском мосту и лупцевали друг дружку почем зря. Тогда одними лишь кулаками дело не обходилось. В ход шли свинчатки, колья, плети татарские и даже кистени.

В голоса свыше Юрий Данилович не верил, но с языческим богом был согласен. Все-таки Перун князьям с их дружинами покровительствовал, а значит, во многом толк знал побольше, чем купчики и мастеровые со смердами. По мнению московского князя, новгородская вольница и не заслуживала ничего большего, чем палки и тычки. Вот дед его, Александр Ярославич, железной рукой их держал, спуску не давал и вольницу прижимал, как мог. Одних бояр скольких, говаривают, избыл[96]…

А так и нужно!

Поглядим, как запищат любители подрать глотки на вечевой площади, когда он, внук Александров, во власти утвердится. Дай только сил, Господь, Михаила Тверского одолеть.

– Все собрались? – повернулся князь к заполнившим горницу шубам и тулупам. – Кого еще ждем?

– Никого не ждем, Юрий Данилович, – ответил сотник Загородского конца, Козьма Твердиславич. Он был одним из немногих, кто перешел в этот день Волхов, невзирая на дурную погоду и неустановившееся мнение большинства. Молодой, но уже прославивший имя в сварах с устюжанами, которые все чаще и чаще беспокоили Господин Великий Новгород, мешали торговле, перерезая путь на Югру, захватывая обозы, расстраивая замыслы нарочитых новгородских мужей. Быть ему через несколько зим тысяцким. – Все собрались.

– Говори, княже, просим! – прогудел Андрей Климович. Посадник отличался такой телесной крепостью, что, казалось, из него запросто могло бы получиться два человека. Стоя, он подпирал головой потолочные балки, а когда сидел, мог смотреть в глаза кое-кому из стоящих соратников.

Князь Юрий отошел от окна. Встал, перекатываясь с пятки на носок пред новгородцами.

«Ишь ты! Расселись и сидят! Никому и в голову не пришло подняться перед лицом князя московского, поклониться ему в пояс. Ничего, придет время, и я собью с вас спесь, купчики новгородские, торгаши-барышники! Кровь харкать у меня будете, как придет срок…»

Но, несмотря на гордыню и клокочущую в душе ярость, князь сдержался. Поприветствовал нарочитых мужей, приложив ладонь к сердцу:

– Поздорову вам, новгородцы! Мой род с вашим великим городом давняя дружба и приязнь связывают. Еще мой дед, победитель шведов и немцев, у вас княжил, и за ним Господин Великий Новгород как за каменной стеной жил. Но с той поры, как мой стрый, Андрей Александрович, опочил в бозе, стали недобрые дела на Руси твориться. Князь тверской, Михайла Ярославич, обманом ярлык на великое княжение у Тохты-хана выманил. Обещал, гадина подколодная, что больше дани соберет с людей русских и проклятым басурманам в Орду отправит. А здесь, на Руси, криком кричит, кулаком бьет в грудь себя, что послабит иго, уменьшит дань, облегчит жизнь купечества, смердов, мастерового люда.

Юрий вздохнул, понурив голову, смахнул несуществующую слезу с ресниц.

– Когда прознал я о том, – продолжал он, – сжалось сердце мое и болью душа зашлась. Разве об этом мечтал мой дед? Разве это детям и внукам заповедовал? Перед всем народом русским, перед вами, мужи именитые новгородские, я присягаюсь, что жизни не пожалею, чтобы выправить несправедливость, повернуть истину на многострадальную землю Русскую. Княжество мое Московское не слишком сильно и богато. Всем известно, батюшка мой, Данила Александрович, получил его в удел, как младший сын. Разве достаются младшим сыновьям земли богатые и города могучие? Но волею Господа, полученный удел мой отец укрепил и расширил. И я его дело продолжаю, не щадя сил и здоровья, а понадобится, и жизни своей не пожалею. И братья мои меня во всем поддерживают. Ныне же ожидаю я, что Михайла пришлет своих бояр доверенных, чтобы новгородские вольности утеснять. Чем это закончится? Думаю, всякому мужу мыслящему очевидно. Если же Новгород признает меня князем, то обещаю все вольности сохранить, от баскаков татарских оборонять всячески, торговле способствовать. Что скажете, бояре и сотники?

Собравшиеся горожане сдержанно загудели. Затрясли бородами. Принялись перешептываться и толкать друг дружку локтями. Но выступать с речью никто не торопился.

Юрий Данилович ждал. Терпеливо ждал, хоть и пристукивал носком сапога по дощатому полу. Внимательно поглядывал на новгородцев, стараясь прикинуть: от кого ему большей поддержки ждать, а кто и супротив может выкрикнуть на предстоящем вече.

Наконец поднялся посадник. Видно, решился. А что? Жди не жди, а без твоего слова здесь все равно ничего не станется.

Андрей Климович откашлялся, расправил густую бороду, ниспадающую до середины груди, и заговорил:

– Братья мои любезные, – загудел он, словно в бочку. – Напомнить хочу вам дела не столь давние. Дела ушедшие и из памяти выброшенные, но быльем еще не поросшие. Помните ли вы князя Дмитрия Александровича? Вижу, что помните. Те, кто постарше, еще застали его, а кто помоложе – от отцов и дедов слыхали… Помните, как поставил его Александр Ярославич Невский княжить в Новгороде, немирье у нас вышло?

– Верно. Было дело. Попросили сердечного, – кивнул тысяцкий Лука Иванович, седобородый и степенный, отмеченный шрамом в войне с корелой[97]. – Вот тебе Бог, сказали, а вот порог.

– Верно. А плох ли князь был? Вспомните, как на ливонцев ходил? Юрьев взял… Добычу богатую привез. Одного серебра сколько возов?

– Да уж, – затряс бороденкой боярин Евсей из Славенского конца. – Знатно ратились…

– Выгнать выгнали, да скоро спохватились, – добавил тысяцкий. – И обратно позвали, когда новая война с немцем началась. Тогда под Раковором Дмитрий Александрович себя показал во всей красе. Достойный своего отца великого князь был. Ни прибавить, ни убавить…

– Точно, – согласился Андрей. – Немцев бил, корелу бил, татар бил и гнал их обратно в Орду. Даже хан Тола-Буга наказать его побоялся. А после него? Что Андрей Городецкий, вокняжившись во Владимире, творил?

– Отдал Псков Федору Михайловичу! – взмахнул сухоньким кулачком Евсей. – Так тот хлеб у псковитян ел, а как вражья рать подступила, так и сбежал. Бросил город на поругание!

– Били челом тогда Андрею Александровичу, чтобы гнал этих князей свет за очи! И даже откупного предлагали, – подвел итог посадник. – А теперь, вижу я, повторяется история-то… Есть князь, которого мы знаем, который княжить честь по чести обязуется. И есть великий князь, жадный да лютый, что обещался прислать наместников в Новгород, дабы княжили они тут. Чего от них ждать? Наверняка никто не знает. Да только я догадываюсь, что о вольности наши древние они сапоги вытирать будут. Не лучше ли сразу собрать вече и попросить Юрия Даниловича на княжение? Он родовитостью не уступает Михаилу Ярославичу. И доблестью отмечен. Да и про брата его, Ивана Даниловича, мы лишь добрые слова слыхали. Один брат боевит да решителен. Второй – рачительный да вдумчивый. Разве плохо нам будет, мужи новгородские, если с Москвой дружить будем?

– Москва не выдаст! – выкрикнул Евсей.

– А ярлык ханский и вдругорядь оспорить можно! – вскочил с места сотник Козьма. – Татары, они жадные, подарки любят. За мзду богатую и сменят великого князя!

Юрий слушал новгородцев, и на губы его помимо воли наползала улыбка. Верно мыслят именитые мужи. Тохта стар. Станет ханом Узбек, как еще все обернется? С молодым нойоном московский князь поддерживал почти дружеские отношения. Вместе травили волков и лис, охотились с соколами на уток и цапель, хаживали и на кабана. А вот тогда мы и посмотрим, как Михайла вылетит из Владимира. А сам не захочет, поможем хорошим пинком.

– А погодите-ка, православные… – Тучный боярин, имя которого Юрий запамятовал, поднялся, шумно вздохнул. – Хочу напомнить вам, чем противостояние Дмитрия с Андреем для Руси обернулось… Как Андрей ордынцев к нам приводил, едва ли не в Новгород. Как Дмитрий в Копорье бежал. Сколько ратились братья-князья, проливая кровь русскую. Сколько раз приводили черные полчища татарские под стены и Переяславля, и Владимира, и Городца, и Москвы той же самой.

– А коль приходится вспоминать Дюденеву рать, зорившую города русские, – подхватил еще один новгородец, сидевший, привалившись плечом к бревенчатой стене, – так сразу сердце кровью обливается! Сколько городов пожгли! Суздаль! Владимир! Москву! Коломну, Можайск, Волок, Углич…

– Это все мы помним, – развел руками посадник. – Да только к чему ты речь завел, Онфим свет Кудеславич?

– А к тому, что Тохта-хан, хоть и стар, может, да силен по-прежнему. Даром что басурманин, а слов на ветер не бросает. Что ему стоит вдругорядь Дюденю на Русь отправить? Взвоем горько, православные, да поздно будет.

– И что ж ты предлагаешь?

– А подумать, Андрей свет Климыч, я предлагаю. Не рубить сплеча. Это князей да гридней забота – чуть что, так за меч или сабельку, а мы – люди торовитые, нам покумекать сперва нужно, обсудить все, с уличанскими посоветоваться… Крепость Господина Великого Новгорода не в лихости, а в розуме.

– Ты пока думать будешь, Кудеславич, нас Михайло Тверской в бараний рог скрутит! – возмутился Козьма. – Он – князь боевитый и суровый.

– А ты никак испугался, сотник?

– Я-то не испугался, а вот вы, похоже, полные штаны наклали!

– Ты говори-говори, да не заговаривайся! – сурово погрозил ему пальцем плешивый боярин. – Это ж надобно! Молод еще нас учить!

– Ты смотри, какой учитель выискался… – пробормотал тучный Онфим. – Загородские все такие?

– Ты загородских не тронь! – грозно посоветовал кто-то из тени.

«Быть драке, – устало подумал князь. – И что им неймется? Опять начнут старые обиды поминать, пупками меряться, а воз, как стоял на месте, так и стоять будет…»

Он перемигнулся с посадником.

Андрей Климович тут же выпрямился во весь свой саженный рост.

– Что-то вы, новгородцы, не под тем углом парус ставите. – Его могучий голос сразу перекрыл гам, поднимающийся в горнице. – Куда приплывете?

– А ты тоже ж помалкивай! – окрысился плешивый.

– Это с какой такой радости? Я все же посадник, как-никак. Избранный всенародно.

– А мы тебя как избрали, так и попросить можем! И другого выберем!

– Да пожалуйста! – Андрей Климович скрестил руки на груди. – Мне не впервой. В который раз меня прогонять будете? Во второй или в третий? Да только, как ни гоните, все едино назад потом зовете. Как того пса: кормить – хлеба жалко, а без него воры в дом залезут.

– Ты не обижайся, Климыч, – примирительно произнес Онфим. Толкнул соседа локтем, чтоб помалкивал. – Покамест никто тебя не гонит. Хотя супротив мира Господин Великий Новгород никому идти не позволит.

– А разве я иду? Я как раз ваше слово услыхать хочу. Потом вече собрать. Чтобы все по нашим старинным установлениям было.

– Собрать собрал, а слушать же ж не слушаешь, – укоризненно пробормотал плешивый. – Ты ж пойми, Климыч, мы же ж все обмозговать хотим. Чтобы неожиданность не случилась какая…

– А слыхали, бояре, – без всякого почтения перебил старших молодой и горячий Козьма. – Слыхали ли вы, что у краковского князя, Генриха, было два ночных горшка?

– Это еще что за…

– Это, ежели благородному господину среди ночи по нужде приспичит, чтобы далеко не бегать.

– Фу-у-у-у… Срамота! – возмутился Онфим.

– Срамота или не срамота, не знаю. А было у Генриха два таких горшка. Один из чистого золота, чтобы по великим праздникам христианским пользоваться. А второй – поплоше. Из серебра. На прочие дни и для поста.

– И к чему ты ведешь, сотник? – нахмурился тысяцкий.

– Да к тому веду, что все у князя Генриха продумано было. Но когда татарва Бату-хана навалилась на польские земли, то он, говорят, обделался на пороге Краковского замка.

Закончив рассказывать байку, сотник подмигнул и захохотал первым. Новгородцы, вначале нерешительно, а после все смелее и смелее, поддержали его. Улыбнулся и Юрий Данилович.

Один лишь безымянный сосед Онфима сопел с кислым лицом.

– Все смеетесь… – пробурчал он, когда веселье стихло. – А если князья меж собой сцепятся…

– Об этом не переживай! – ответил тысяцкий. – Или мы не новгородцы? Андрею Боголюбскому накостыляли? Накостыляли! С Александром Ярославичем шведов и немцев били? Били! Булгар камских и корелу гоняли? Гоняли! Да и князьям своевольничать не давали никогда!

– Рать-то мы выставим, – возразил Онфим. – А деньги? Войско снаряжать надо, кормить! Опять за счет нас, нарочитых мужей, думаете выкрутиться?

– Ах, вот оно в чем дело! – воскликнул Евсей. – Как я сразу не догадался! Ох и жаднющий же ты…

Предчувствуя, что назревает новая ссора с шумом, криком и взаимными обвинениями, Юрий Данилович шагнул вперед, поднял руку, привлекая внимание новгородцев.

– Благодарю за поддержку, православные. – Князь вновь прижал ладонь к сердцу. С большим трудом он сдержал едкую усмешку, но, судя по насторожившимся лицам новгородцев, издевки в голосе утаить не сумел. – И за заботу тоже благодарность примите. Знаю я, Господин Великий Новгород всегда свою выгоду ищет. Что ж тут странного? Рыба ищет, где глубже, а люди – где лучше. Войско новгородское мне бы ой как пригодилось, если доведется с дядей моим, Михайлой Ярославичем, сцепиться. Хотя и просто поддержку ваших земель за плечами ощущать – уже немало. Но я же не просто так сюда приехал. Бросил Москву… Там тоже забот полон рот. Тверской князь пойдет ли сюда, неведомо. А на Москву он давно зубы точит. Брат мой Иван здорово разумеет в податях да прочих делах державных, связанных с пополнением казны. Но, случись война, я в нем не уверен. И надо бы мне быть в Кремле, в отцовском тереме, а я здесь с вами сижу, уговариваю зачем-то…

– Раз уговариваешь, значит, надо тебе… – тихонько проговорил Онфим.

Думал, видно, что его не услышат. Но князь услышал. Кивнул:

– Значит, надо. Хочу рассказать вам, новгородцы, что из королевства франкского плывут сюда рыцари-крыжаки на семнадцати насадах набойных[98] с сокровищами.

– Крестоносцы? – нахмурился тысяцкий. – Чего это им тут понадобилось? Били их в Новгороде и бить будут. Не нужны они тут…

– Не спеши отмахиваться, Лука Иваныч, – мягко поправил его посадник. – Да, с немецкими рыцарями мы воевали и еще не раз им по шее надаем, если полезут с мечом на наши земли. Как там Александр Ярославич говорил? Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет. Но с ганзейскими купцами никто торговать не гнушается. Так ведь? Вон, целый Готский двор отстроили. И ропаты[99] немцам возводить разрешили.

– Это не тевтоны и не ливонцы, – пояснил Юрий. – Это рыцари Ордена Храма. И сражались они против басурман в Иерусалиме за Гроб Господа нашего Иисуса Христа, а не лезли православные земли завоевывать да людей наших данью облагать, словно ордынцы какие-то. Мощь и богатство Ордена поперек горла стало королю франков Филиппу. И он решил наложить лапу на их сокровища. Да только рыцари эти тоже не лыком шиты – у меня в Москве уж пять лет живет их посол. Брат Жихарь. Через него нам с Иваном передали предложение магистра ихнего.

– Жихарь? – пошевелил бровями посадник. – Имя вроде нашенское…

– Да это мы с Иваном для простоты его так прозвали. Ну что, православные, семнадцать насадов хватит нам, чтобы войско собрать? Да такое, чтобы Михайле Тверскому впредь неповадно было ни с Москвой, ни с Новгородом загрызаться. Думается, все по-честному. Мне – стол великокняжеский. Вам – торговые пути на севере и на юге, на западе и на востоке. Корабли снаряжать станете от Гишпании до Греции. Санные обозы водить станете тоже… отсюда и до Каракорума.

Князь замолчал, победно оглядел новгородцев, которые сидели притихшие. Видно, новость здорово их ошарашила.

– Я… это… того… – пробормотал сосед Онфима и махнул рукой, оставаясь сидеть с открытым ртом.

– Это ж сила силенная серебра… – восторженно протянул плешивый боярин. – А ежели вдруг золото? Это ж подумать страшно…

– А то?! – громыхнул посадник. – Думали, мужи нарочитые, князь к вам побираться приехал? В ноги упадет. По убогости своей с шапкой по кругу… Ладно! Вы думайте, решайте… Но чтобы, как вече созовем, супротивников поменьше было. Ясно вам, бояре?

– Ясно! – крякнул Онфим. – Ясней некуда! – Он повернулся к соседу и что-то горячо зашептал ему на ухо, потрясая кулаком.

– Ну, тогда за дело, православные! – подытожил Андрей Климыч и повернулся к окошку, показывая всем видом, что собрание окончено и пора расходиться.

Бояре поднялись, вразнобой поклонились и потянулись к выходу.

Остались лишь посадник да боярин Евсей, маленький и сухой, будто вобла.

Андрей Климович усмехнулся в густую бороду:

– Ты, Юрий Данилович, в другой раз не говори, что моряки плывут-де, на ладьях…

– Почему это? – нахмурился князь.

– Не знаю, как в Москве, а в Новгороде засмеют.

– Меня?

– Да хоть кого. Моряки на кораблях не плавают. Они на них ходят.

– А плавает дерьмо, – добавил Евсей. – Оно завсегда плавает. Потому что не тонет.

Князь скрипнул зубами, но нашел в себе силы улыбнуться.

– Ох и горазды вы, новгородцы, чудить. Плаваете вы или ходите, мне без разницы. Евсей Дружинич!

– Ась? – Боярин приложил ладонь к уху.

Вышло почти смешно. Старичок любил изображать совсем уж немощного – ткни пальцем, и развалится. А как он жаловался на ломоту в суставах, отсутствие зубов, глухоту, подслеповатость, забывчивость и запоры, неизбежно приводящие к почечую[100] с кулак величиной! Да только обмануть мог разве что приезжего купчину, заглянувшего на новгородский торг впервые в жизни. На самом деле во всех концах от Плотницкого до Людина каждый горожанин от седобородого деда до голоштанного мальца знал, что Евсей притворяется. На самом деле он, хоть и не гнет подкову в ладони, то все равно покрепче и поздоровее всех своих ровесников. Мог седмицу мотаться как угорелый, спать урывками, есть украдкой и выглядеть свежим, будто вот-вот с полати соскочил. Мог пить мед да брагу и в лежку уложить дюжину заморских гостей, а после сунуть голову в бадейку с ледяной водой, оглоушить пару ковшиков рассола, заесть кислой капусткой – и все, готов к новым подвигам.

А еще Евсей Дружинич славился тем, что ходил зимой и летом в дорогой кольчуге тонкого плетения, привезенной из италийской земли. Отдал он за доспех полсотни гривен серебром, но не жалел ни единого мига о покупке. Изделие чужедальних бронников надежно защищало от удара кинжала, сабли, стрелы-срезня. А еще у старого боярина имелись осведомители не только в каждом конце Господина Великого Новгорода, но и в прилежащих землях. В Белоозере и в Пскове, в Полоцке и в Твери, в Москве и в Суздале, во Владимире и в Галиче. Да и в заморских державах всегда находился купец, готовый доложить самые свежие новости.

– Что слышал! – ухмыльнулся посадник.

– Слышу-то я не много, но вот из того, что слышал… – начал было Евсей, но после махнул рукой. – Эх! Не время сейчас в загадки играть. Ты вот, Юрий Данилович, обещался немерено серебра новгородцам…

– А что? – насторожился князь. – Ты не томи душу, говори. Я и сам озабочен, что до сих пор не пришли в Новгород насады. Или зазимовали где? Морозы нынче изрядные, вода льдом схватывается только так…

– Если бы, – покачал головой Андрей Климович. – Ну да ладно! Говори лучше ты, Дружинич.

Нехорошее предчувствие тронуло душу князя. Он перевел взгляд с одного новгородца на второго.

– Да чего уж там… – прямо ответил старый боярин. – Донесли мне, что еще до Филиппа около Моонзундских островов датчане пытались захватить пять чужеземных насадов. Откуда они шли, никто не знает наверняка. Но Торгейр Плешивый, датский мореход, торговец, который не гнушается разбоя, сболтнул, что его навели на эти суда… – Евсей понизил голос, как будто его мог кто-то услышать. – Навели на эти суда ливонские рыцари. К слову сказать, тоже крестоносцы, как и твои, Юрий Данилович, храмовники. Вот заявился, мол, к нему, то есть Торгейру, рыцарь, посланник комтура Реймара Гане из Парнау. И сказал, что надо бы перехватить насады с сокровищами, которые идут из франкского порта Ла-Рошель. Идут через Зунд, мимо Рюгена и Моонзунда, прямиком в Новгород. То бишь к нам.

– И что? – отрывисто спросил князь.

– Да ничего… насады эти сыскались вскорости. Один из них севернее Хийумаа на мель сел. Некмансгрундетские мели… Они опасные – страсть. По зиме там ветра и волны. Зыбь бывает. Посадить ладью на пузо – верная смерть. Ни один штевень не выдержит – волна сломает, как медведь олений хребет. Остальные, видать, спасти хотели хотя бы людей. Тут когги Торгейра на них и налетели. Только не обломилось им ничего. Когда датчане с ливонцами на палубы к франкам полезли, то…

Евсей замолчал, зевая, как выброшенный на берег карась. Будто слов подобрать не мог.

– Что? Что там вышло? – Юрий придвинулся к старому боярину почти вплотную, нависая над ним и с трудом перебарывая желание схватить худосочного старикашку за грудки. – Где насады? Где золото?

– Эх, Данилович! – махнул рукой Евсей. – Дальше датчанин такое рассказывал, что ни в сказке сказать… Чародейство, да и только.

– Что ты голову морочишь!

– Я не морочу. Когда грабители залезли на франкские плоскодонки, у тех в трюме что-то загорелось. Да таким быстрым пламенем, как сухая солома. Если можно представить себе целую скирду, загоревшуюся сразу, одной вспышкой…

– И что?

– Пламя вырвалось из-под палубы. Да с такой силой, что проломило и ее, и борта.

– Тут поневоле Змея Горыныча вспомнишь, – вставил терпеливо молчавший посадник.

– Да уж, полыхнуло так полыхнуло, – продолжал Евсей. – Четыре насада в щепки. Пятый, что на мели сидел, волной накрыло, проволокло, сбросило на глубину. Датчане и немцы, которые грабить намылились, почти все потонули. Те, кого вытащить удалось, обожженные были и… как бы это пояснить… будто булавой по черепу ударенные. Вот и все.

Князь несколько мгновений молчал, яростно вращая глазами. Казалось, вот-вот, и пена хлынет из его рта, а сам Юрий Данилович забьется в судорогах. Но он пересилил себя, овладев гневом. Зарычал. Ударил кулаком в стену, сбивая в кровь костяшки. Нашарил на поясе рукоять меча и даже вытащил клинок из ножен на пядь.

– Кто? – прохрипел московский государь. – Кто продал сведения?

– Не знаю, княже, не знаю… – развел руками посадник. – Людей, кто знал про франкские насады, по пальцам перечесть можно. Ты, я, Евсей… В ком из нас ты не уверен? На кого подозрение падает?

– Тебе с Евсеем я верю, – Юрий мотнул головой, будто отгоняя наваждение. – Да если бы вы и захотели предать, то к немцам в последнюю очередь побежали бы. Постарались бы под себя подгрести.

– Спасибо, княже, – шутливо поклонился старик. – На кого еще думать можно?

– Да на кого… Брат мой Иван знал. Боярин ближний Олекса Ратшич. Обоим верю, как себе. Иван не хуже моего жаждет славы и силы для Москвы, а Олекса еще батюшки нашего, Даниила Александровича, верный сподвижник. Не могу представить его предателем…

– Еще кто? – Голос Евсея звучал деловито и озабоченно, а глаза смотрели цепко. – Крыжак, что у тебя в Кремле гостит… Как его?

– Брат Жоффрей? Ему-то на что?

– Не знаю. Но кто-то же предал.

– Думать надо.

– Так давай думать, давай!

Князь забегал по горнице, как горячий жеребец по деннику.

– Ничего не приходит в голову!

– Ну и ничего! – попытался успокоить его посадник. – Пойдем пока перекусим, чем Бог послал. Да баньку я велел истопить. С дороги кости прогреешь, княже. Гладишь, что-то и надумаем. Утро вечера мудренее.

Юрий зыркнул на него голодным волком, но возражать не стал.

– Ладно! Веди в баню, Андрей Климыч!

– Ой! Погодьте! – хлопнул себя ладонью по лбу старый боярин. – Совсем я старый стал. Из ума выжил. Последнюю память пропил! Грамотку тебе сегодня доставили. Гонец из Москвы прискакал. Трех коней, говорит, загнал.

– Что за грамотка?

– От Ивана Даниловича.

Евсей выудил из-за пазухи скрученный в плотную трубочку пергамент.

Князь выхватил письмо из рук новгородца. Мельком глянул на печать с падающим соколом Рюриковичей. Подойдя к лучине, развернул пергамент. Принялся читать, изредка поводя плечами, будто старался сбросить муравья, заползшего за шиворот.

Посадник и боярин Евсей молча ждали. Лишь один раз Андрей Климович шевельнул бровями, словно спрашивая: чего это он? На что старик яростно дернул плечами: не знаю, мол, отцепись!

Наконец Юрий дочитал, неторопливо сложил пергамент, выровнял пальцами сгиб. Потом еще раз. Поднес грамоту к лучине. Кожа загорелась неровным, коптящим пламенем. Князь, дождавшись, когда огонь лизнет ноготь, швырнул обугленный обрывок в миску с водой, сунул палец в рот. Повернул к новгородцам осунувшееся лицо.

– Что-то ты невесел, княже… – покачал головой посадник.

– А нечему радоваться, Климыч. Нечему. Брат пишет, что нашел предателя. Жоффрей де Тиссэ, франкский рыцарь.

– Да ну?

– Он, собака нерусская! Как есть! Он у ливонцев на прикорме сидел.

– Так вязать подлеца! – сурово приговорил Евсей. – Да допросить с пристрастием. Если, Юрий Данилович, у тебя мастеров заплечных нету, мне вези. У моего Любочада и не такие птички пели на все голоса. А после камень на шею и в Волхов. Собаке собачья смерть!

– Не получится вязать.

– Как так? Удрал, что ли?

– Да Иван его сам с поручением отправил. – Князь уселся на лавку, оттянул ворот, будто бы задыхаясь. – Пишет он, православные, вот что. Как только я с малой дружиной из Москвы уехал… ну, к вам, в Новгород, то есть… появился в Кремле мальчишка. Назвался учеником отшельника Горазда. Слыхали про такого?

Андрей Климович покачал головой. А Евсей кивнул – он вообще очень много знал, порой даже жалел о лишних знаниях, да деваться некуда.

– Отшельник этот, – пояснил Юрий для посадника, – великий мастер рукопашного боя. Живет себе в лесу, ни едой сытной, ни питьем хмельным не избалованный. Время от времени берет себе учеников. Я про его предыдущего ученика, Федота, слыхал от тверичей. Один полусотни бойцов стоит. Так вот, мальчишка тот сказался учеником Горазда, поведал, что Акинф Шуба приезжал к его учителю и просил помощи в дальнем походе. Оборонить, значит, его сынка, Семку Акинфовича, который собирается в дальний поход, за Галицкое княжество и за Краковское, аж в Силезию, в славный город Вроцлав. И надумали тверичи встретить там обоз из земель франкских…

– Опять? – охнул Андрей.

– Как видишь, – не обиделся, что его прервали, князь. – Везут вроде как сокровища сухим путем, через Баварию да Швабию тайными тропами пробираясь. Само собой, посуху столько не провезешь, как по морю, но, я думаю, кусок лакомый. Вот Михайла Ярославич и нацелился его урвать по-легкому. Только Горазд ни сам в охрану к Семену не пошел, ни ученика-мальца не отдал. А послал его Ивана предупредить. Иван с Олексой Ратшичем головы ломали – как же так вышло, что рыцари одно говорят, а совсем иное делают. Жоффрея расспрашивали по всей строгости. Он сказал, что знать ничего не знает и ведать не ведает. Олекса Ратшич наш отряд снарядил, на перехват тверскому. Сынка своего, Емелю, во главе поставил, а чтобы глупостей не наделал, Любомира Ждановича, опытного и надежного дружинника, в помощники к нему определил. Вроде бы все хорошо, а только дней через десять прознал Иван, что и татары Ялвач-нойона про этот обоз осведомлены и тоже чамбул[101] навстречу отправили. Тогда Иван брата Жоффрея послал Емелю догнать, предупредить его об опасности и дальше вместе решать, как выкрутиться, чтобы этот обоз пришел в Москву, а не в Тверь, Рязань или Сарай-Берке. А с ним и двух отроков: ученика Горазда и татарчонка, весьма умелого в стрельбе из лука.

– Почему только двоих? – удивился посадник.

– Малым отрядом быстрее ехать, – быстро ответил за князя старик. – И скрытность важна тоже…

– Верно, – согласился Данилович. – Только вот какая беда… Через седмицу, как уехал Жоффрей, взяли в корчме пьяненького то ли немца, то ли литвина. Драку через дурную голову затеял с нашими купцами. Ну те и отходили его по-русски, от души. Уж не знаю, кому из стражников его зипун приглянулся. И Иван о том не пишет. Но в поле армяка его зашитую грамоту нашли. Брату Жоффрею де Тиссэ. С поклоном от Готфрида фон Роге, Великого магистра Ливонского Ордена.

– Пытали немца? – деловито осведомился Евсей.

– Не знаю… – едко ответил князь. – Иван сейчас в Москве за главного. А он – себе на уме. Мог пытать, а мог и отпустить подобру-поздорову.

– А что ж Иван Данилович еще пишет?

– Что пишет, что пишет… В конце приписал, что парнишки эти, с которыми Жоффрей в путь отправился, ушлые оба, и, вздумай рыцарь воду мутить, он ему не завидует. Больше ничего.

– И это все?

– Все, православные! Вот как, скажите на милость, мне с такими сподвижниками Москву к величию поднимать? Как к великому княжению стремиться?

– Изловить этого Жоффрея-Жихаря надобно, – рассудительно произнес старик.

– Так излови, Евсей Дружинич! – Лицо Юрия исказилось, словно от боли. – Излови! Христом Богом прошу, притащи мне эту гадюку хитрую на недоуздке. Уж я с ним поговорю!

– Ну, раз надо, княже, – хитро прищурился Евсей. – Раз надо, значит, поможем. Я полдюжины своих ловцов отправлю. Ты ж их знаешь – надо будет, в Рим пролезут и ту подушечку, на которую папа римский свою почечуйную задницу пристраивает, украдут. Но сам не поеду, не проси. Колени крутит – на погоду, видать. Да брюхом я что-то занедужил. Намедни цельный день из отхожего места не вылазил…

– Да тебя никто не неволит, – отмахнулся князь. Устало уперся локтями в колени, примостил подбородок на сложенные кулаки.

За окном вовсю разгулялась метелица. Хлопья снега кружили по ветру и таяли на черной, гладкой поверхности волховского стрежня. Так порой и надежда. Манит, манит, завлекает искристым переливом граней, а потом растворяется в будничной черноте.

Глава девятая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Верхний замок, Витебск

Витебск, по мнению Никиты, сильно отличался от русских городов. Ну, по крайней мере, от тех, что парню довелось повидать раньше: Москва, Смоленск, Можайск, Вязьма. Нет, вроде бы все на месте – храмы православные сияют куполами, люди ходят в шубах и армяках, в лаптях и опорках, русская речь слышна на улицах, а что-то не то чувствуется. Какой-то дух – то ли немецкий, то ли польский – пропитывал город и его обитателей от старшей дружины князя Ярослава до нищего на паперти. Взять хотя бы темницу, куда упекли его и Улан-мэргена по глупому обвинению в убийстве Мала. В Смоленске они сидели в деревянном порубе. Хоть и темно и сыро, а от стен исходило живое тепло, сосновый, едва уловимый, но все же присутствующий аромат. И сердце радовалось. Ну или не радовалось, зато хоть какое-то утешение было. «Холодная» в Верхнем замке на первый взгляд казалась просторнее и светлее, но, когда Никита понял, что стены ее каменные, сразу заскучал. У немецких рыцарей, что ли, научились витебчане? Или у них так часто сбегают узники, что нужно подклеты в камень одевать? Дальше – хуже. Куча соломы на полу только выглядела большой и мягкой, а на поверку оказалась сплошным гнильем. От бадейки, предназначенной для справления естественных надобностей, невыносимо смердело – какая-то сволочь, иначе и не скажешь, постаралась, а помыть никто не догадался. От окна, забранного толстыми корявыми прутьями, тянул сквозняк.

Как только захлопнулась тяжелая дверь, Никита напустился на ордынца. Чего было лезть с ним вместе в застенок? Ведь около Улана ножа не нашли, и руки он в крови не измарал. Значит, обвинения ему никто предъявить не может. Не по Правде это. Не к чему придраться. Зато, оставшись на воле, татарин мог бы попытаться разузнать хоть что-нибудь об исчезнувшем Андраше со свитой и Василисе. Ну хоть какой-то слушок, самый малый… Потолкаться около ворот – вдруг стражники запомнили в лицо мадьярского гостя. Расспросить на постоялом дворе – когда именно Чак засобирался прочь из города, и не заметили ли конюхи, слуги, привратник чего-нибудь подозрительного.

Улан-мэрген выслушал его с неподвижным лицом, с каким, должно быть, бросал тумены[102] своих нукуров на Киев, Владимир, Рязань великий Бату-хан, прозванный Джихангиром. Ни один мускул не дрогнул, не шевельнулась бровь. А потом ответил, что не бросает друзей в беде.

– Да я же и не говорю тебе убегать, спасая шкуру! – развел руками Никита. – Как ты не понимаешь? Просто, чтобы дружбу показывать, совсем необязательно в темницу лезть добровольно!

– А что бы я снаружи делал? Милостыню просил бы? Я – сын нойона!

– Ну и сиди, сын нойона, в порубе! Тебе не привыкать! – Парень тряхнул головой и едва не свалился от пронзившей череп острой боли. «Так вот ты какое, похмелье! Раньше о тебе только слышать от старших доводилось, а теперь вышло познакомиться…» Он прижался лбом к холодному камню, прошептав:

– Вот подлые…

– Ага! – осторожно кивнул Улан-мэрген. Видно, тоже мучился с утра. – Я, если поймаю этого Андраша, за кишки к седлу коня привяжу и буду скакать по полю, пока на мелкие клочки по кочкам не разнесу!

– На поле кочек не бывает, – грустно поправил друга Никита. – Это ж не болото.

– Какая разница? Все равно разорву, как пес старую кошму.

– Ты вначале отсюда выберись, а потом посмотрим… – Парень поковырял носком сапога кучу соломы, отбрасывая самые мокрые и осклизлые пучки. Сгреб кучу в дальнем от окна углу. Уселся, обхватив колени руками.

– Цх! – беспечно отозвался татарин, пристраиваясь рядом. – Я, пока с тобой не связался, в подземельях не сидел. Это второй раз уже. Не многовато ли?

– Ну так я ж тебе говорил не идти со мной!

– Как же это?! – искренне удивился Улан. – Ты же пропадешь без меня! Вместе выберемся. Из Смоленска выбрались – разве Витебск нас удержать сможет?

– Какой ты уверенный… – пожал плечами Никита. – Мне бы твою веру.

– У нас говорят: не спрашивай у того, кто плачет, а спрашивай у того, кто смеется. Слабый даст тебе слабый совет, а сильный…

– Да уж понял я! А не может такое быть, что сильный переоценит свои силы и такой совет даст, что прямиком на тот свет?

– Почему не может? Может! Но тогда к Великому Небу отправится настоящий баатур, погибший в схватке, а не трус и слюнтяй!

– Вот оно как! – улыбнулся Никита. – Ну, если баатур, тогда конечно…

А про себя подумал: «Что будет, если не в схватке, а сдуру в болоте утонет или под лед провалится, лихо уверовав в толщину речного покрова? Тогда кто же он – баатур или дурак? Как узнать ответ?»

– Нам думать надо, – отвлек его ордынец, – как перед судом князя себя обелить.

– Ага! Обелить! Будто мы виноваты… По-хорошему, это нам доказывать должны, будто я Мала зарезал.

– Будут тебе сильные да богатые мараться, что-то бродягам доказывая.

– Может, у вас и так, а на Руси правду всегда уважали.

– Что-то я до сих пор не заметил. Что в Орде режут друг дружку, что на Руси. Люди везде одинаковые. Побеждает тот, кто сильнее и хитрее.

– А как же честь баатура? – прищурился Никита.

– С одной честью много не навоюешь. Сила нужна. Жестокость нужна. Чтобы враги боялись и уважали. Хитрость нужна, чтобы завистники среди ночи сонного не прихватили. Как нас с тобой… – Татарчонок вздохнул на последних словах.

– Значит, мы с тобой в победители не годимся… – грустно протянул ученик Горазда.

– Это мы-то не годимся? Мы еще им всем покажем!

– Что покажем?

– А все покажем! Чтоб знали, как с баатурами связываться!

– Ох, как они испугались.

Никита вздохнул, поежился. Холодно все-таки здесь… И задумался. Не сегодня, так завтра его поведут на княжий суд. И что там говорить? Пока что все против него. Приехал вместе с мадьярским купцом и его свитой. Ел-пил за одним столом. Тот же вихрастый Данька крест поцелует, что много пили, шумели… Вон, Андраш даже вскакивал, кувшин об пол раскокал. В общем, буйные попались постояльцы. Это и Молчан подтвердит. А дальше любой мало-мальски соображающий человек домыслит. Напились, переругались, подрались… Вот молодой гуляка старому пьянице горло и перерезал. Никто и разбираться не будет, кто прав, кто виноват. Посетуют лишний раз на падение нравов, вспомнят, как при великом князе Александре Невском благолепно все было – стариков уважали, молодежь свое место знала, винопитием не злоупотребляли, посты соблюдали… И пойдет, и пойдет гулять молва о татарах да москвичах, пренебрегающих Правдой Русской земли. И никого не будет волновать, что он не из Москвы, а только волею судьбы просьбу Ивана Даниловича исполняет.

Выходит, хорошего мало. И надежды никакой. Что присудит Ярослав Васильевич, и подумать боязно.

«Вот и не надо. – Никита упрямо стиснул зубы. – Лучше думай, что же на самом деле случилось этой ночью».

Так, чтобы разобраться, нужно все по полочкам разложить.

После ужина они поднялись в горенки-клетушки и попадали от усталости. Во всяком случае, Никита ног под собой не чуял – целый день в седле, да еще драка с Любославом и его молодчиками.

Ага! Любослав!

Андраш взбеленился как раз после того, как узнал, что атаман разбойников сбежал. Почему? Ответ очевиден – венгерский торговец боялся. В его словах пару раз проскользнул намек, что нападение на дороге не случайно. Кто-то, мол, заранее знал, что он ехать будет, и нарочно подговорил лесных молодцев.

Глупо? Да нет… Не совсем, если учесть, что Андраш Чак не очень похож на купца. Держит себя будто князь или боярин. Одежа дорогая, перстень золотой на пальце. В свите порядок, как в дружине, – у Дьёрдя в глазах такое почтение светится… Сразу видно, не за жалованье служит, а за совесть.

Кто ж ты такой, Андраш Чак?

А ведь, если вспомнить, то Василиса говорила…

Говорила, что вроде бы об одном Чаке слыхала, и, судя по ее озадаченному виду, никакого отношения к торговцам тот Чак не имел. Как, по всей видимости, и этот. Не здесь ли стоит искать причину исчезновения смолянки? Ну и, конечно, в том масляном взгляде, который старый кобель весь вечер с девушки не сводил.

Внезапно парень ощутил, как в душе закипает злость.

– Эй, ты чего? – Улан-мэрген толкнул его локтем, очевидно заметив, как закаменело лицо друга, опасно сузились глаза.

– Ты помнишь, как Андраш звал Василису с собой ехать? Лопотал что-то не по-русски. Хотел бы я знать, что…

– Цх! – беспечно махнул рукой ордынец. – Какое нам дело? Сама с ним убежала, а старика его слуги прирезали!

– Не могла она с ним убежать! – возмутился Никита.

– Почему?

– Она же его за столом послала подальше.

– Так то за столом. А потом передумать могла.

– Что ты такое говоришь? – покачал головой парень. – Она не такая!

Улан на миг опешил от заявления Никиты. Почесал затылок. Подозрительно прищурился:

– А ты не влюбился, друг? – Он захохотал, обнажая мелкие зубы.

Ученику Горазда потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться и не ткнуть татарина кулаком. Смеяться над ним вздумал?!

– С чего ты взял? – Парень обиженно надулся.

– А то я слепой, не вижу, как ты на нее косился вчера!

– И ничего я не косился! Посмотреть уже нельзя…

– Да чего ты? Смотри сколько хочешь. Мне не жалко. Можешь жениться даже. Седло – украшение коня, жена – украшение жизни. – Улан хотел снова рассмеяться, но, уловив настроение Никиты, нахохлился, опасливо отсаживаясь подальше, насколько позволяла охапка соломы.

– Ты говори, да не заговаривайся, – звенящим шепотом произнес парень. – Не собираюсь я ни на ком жениться. А уж тем паче на девчонке болтливой да своенравной. Понял?

– Да понял я, понял… – Ордынец слишком поздно осознал, что подначки его зашли чересчур далеко. – Чего ты разошелся? Шуток не разумеешь? Меня самого Василиса эта злит, как только рот откроет. Корчит из себя княжну…

– Кого бы она из себя ни корчила, – твердо сказал Никита, – нам ее в беде бросать нельзя. Если бы она добровольно с Андрашем поехала, то Мала с собой взяла бы. И старик слова поперек не сказал бы. Зачем его убивать тогда?

– Ну… – Улан неуверенно пожал плечами. – Похоже, прав ты… А может… – Он встрепенулся. – Может, она следить за ними решила?

– Это еще зачем? – не понял Никита.

– Ну не знаю… Увидела, как они деда зарезали, и пошла проследить…

– Это вряд ли, – задумался парень.

– Почему? – обиделся ордынец.

– Потому что концы с концами тогда не сходятся. Не проще ей было шум поднять, нас на помощь позвать?

– Так в нас столько вина влили… Нам бы ночью самим кто помог. До сих пор башка трещит.

– Все равно. Можно было закричать. Молчан бы услышал, стражу позвал.

– Ну, тогда не знаю… А вдруг он с мадьярами в сговоре?

– Ты такую чушь уже несешь, – устало вздохнул Никита. – Давай лучше помолчим. А то скоро на княжеский суд покличут. Отдохнуть бы надобно.

Улан не возражал, оставив друга в покое. Прилег на бок, свернулся калачиком и, похоже, даже задремал. К Никите сон не шел. Стыли руки и ноги, раскалывалась голова. Мысли разбегались, как муравьи из муравейника, в который ткнули палкой. Оставалось просто ждать появления стражи. Судя по слухам, Ярослав Васильевич – князь справедливый и мудрый. Он должен принять правильное решение.

Но время бежало, а ни стражники, ни княжеские дружинники все не приходили. К вечеру, правда, явился сивобородый мужичок в меховой безрукавке и с дубинкой, засунутой за кушак. Окинул недобрым взглядом парней, поставил у порога треснутый кувшин и миску с двумя краюхами, оказавшимися на поверку черствыми. Да и вода была зачерпнута не из колодца или родника, а скорее набрана из бочки, в которой «кисла» не один месяц. Она отдавала тиной, как болото, которое и на вкус тоже напоминала. Поневоле вспомнив добрым словом смоленский поруб, а точнее, ржаной квас и кашу с мясом, которой там кормили узников, парни взялись за еду. Хлеб плохо жевался и норовил застрять в горле, но Никита заставлял себя глотать, запивая мерзкой водой. Что-что, а помирать от голода он не собирался. Не видать его врагам такого подарка, как своих ушей.

Но, если недруги не дождались гибели Никиты от истощения, то и он ожидал витебскую стражу до самого вечера, пока не заснул – усталость все же взяла свое.

Так прошло четыре дня.

Сырость, холод, дрянная пища. Постепенно наполняющаяся бадейка в углу.

И ожидание.

Заносивший им хлеб и воду надзиратель не отвечал на вопросы, будто бы не понимал по-русски. Улан даже предположил немоту.

Никита, чтобы не сойти с ума, с утра до вечера разминал связки и мышцы. Растягивался. Упражнялся в бое без оружия. Даже дал пару уроков ордынцу. Только сын нойона, набив пару шишек, быстро разочаровался. Сказал, что сабля в руках гораздо надежнее, чем все эти ухищрения – захваты, броски, подсечки. А еще лучше – лук. Тогда враг и близко подойти не сможет.

А еще Никита вспоминал домового, которого вывез из Гораздовой землянки. Вот ведь жалко беднягу. Хоть и нечисть, если слушать священников, а все же создание безобидное. И даже полезное. Парень за время пути от Москвы до Смоленска успел привязаться к «дедушке», привык видеть его во снах, слушать советы и смешное бормотание, на первый взгляд лишенное всякого смысла, а на поверку наполненное какой-то предвечной мудростью, что не снилась большинству людей. Иногда Никите казалось, что устами домового к нему обращается погибший учитель. Слишком рано ушел Горазд, очень мало мудрости передал… И вот теперь, почти наверняка, «дедушка» замерз на дороге, брошенный и забытый. Кукла, хоть и убежище какое-никакое, а от мороза не защитит. И добывать пропитание домовой не приучен. Он на то и домовой, чтобы жить в доме и при людях, помогать по хозяйству, хранить очаг, а в награду принимать хлебный мякиш, плошку молока или сливок. Не станет же он наперегонки с белками собирать шишки или рябчиков ловить силками?

Даже людей из купеческого обоза, погибших там же, Никите не было так жалко, как домового. Люди могли сражаться, защищать себя. Могли, в крайнем случае, убежать, если не боялись позора. А что мог «дедушка»?

Все эти размышления так извели парня, что он и думать забыл о собственных злоключениях. А потому не сразу сообразил, зачем в «холодной» появились четверо стражников.

– Что зенки выкатил? – добродушно подмигнул коренастый Фрол Силыч. – Собирайся. Ярослав Васильевич судить тебя будет.

Они поднялись по каменной лестнице, вышли на крепостной двор.

Солнце не пробивало серые тучи, сыпавшие мелкий снег.

По протоптанным дорожкам сновали туда-сюда мастеровые, холопы, монахи. Все они опасливо уступали дорогу одетым в бахтерцы и клепаные колпаки дружинникам. Вдалеке седоусый конюх разминал серого в яблоках коня, гоняя его по кругу на длинной веревке. Жеребец фыркал и взбрыкивал, норовил подхватить зубами снег.

Улан-мэрген горестно вздохнул. Ордынец всегда грустил, если видел доброго скакуна и не мог на него запрыгнуть. А уж после Андрашева фаря бредил высокими тонконогими красавцами. Оно и понятно, после круглобоких, мохнатых монгольских лошадок грех не влюбиться в южных аргамаков.

Никита поглубже вдохнул холодный воздух, в котором причудливо смешивались запахи раскаленного металла и пекарни. Да… Вот она, человеческая жизнь. Хлеб и сталь – основа основ любой державы. Можно лишь позавидовать тому владыке, чьи подданные сыты, обуты-одеты и вооружены. Им никакой враг не страшен.

Витебск, судя по рассказам Мала и Василисы, славился бронниками и кузнецами, а окрестные веси исправно поставляли пропитание. Вот только горожане не выглядели спокойными и защищенными. Нет, казалось, они все время ожидают подвоха. И на парней поглядывали как на врагов. С чего бы это?

Хоромы у князя витебского были побогаче, нежели у Юрия с Иваном Даниловичем. Новый тес над крыльцом, резные балясины. На ступеньках скучали с полдюжины дружинников в овчинных полушубках. В сторонке переминался с ноги на ногу знакомый Никите корчмарь Молчан. Ну понятно, кто будет свидетельствовать против…

Заметив Фрола Силыча, кривоногий и плешивый витебчанин поклонился в пояс. Неприязненно зыркнул в сторону парней.

Стражник махнул ему рукавицей: заходи, мол.

Обметя сапоги в сенях, Никита проследовал за стражником, с любопытством поглядывая по сторонам.

В гриднице ярко горели лучины, освещая длинный стол с лавками, щиты и знамена с падающим соколом Рюриковичей и витебской «погоней» – всадник с занесенным мечом. Под стеной сидели несколько седовласых воинов, отмеченных шрамами. Наверное, витебские бояре. Одевались они в короткие зипуны на западный манер, а некоторые даже бороды брили, оставляя только длинные усы. Ну, это, видать, близость Великого княжества Литовского сказывалась. Витебчанам поневоле приходилось дружить с Литвой против немецких рыцарей. Василиса как-то упомянула, что Ярослав Васильевич уже сговорился с братом великого князя литовского, Гедимином, что выдаст дочку Марию за его старшего сына Ольгерда. Ждали только, когда детишки подрастут, чтобы обвенчать их по всем правилам.

– Это, что ли, тот самый головник? – прозвучал глубокий голос, в котором слышался оттенок усталости.

Никита перевел взгляд на говорившего и понял, что это и есть витебский князь.

Невысокий, но широкоплечий и крепкий мужчина в самом расцвете лет сидел на резном стольце, склонившись к одному из подлокотников и подперев бороду кулаком. Кустистые брови сошлись к переносице. Темно-русые с проседью волосы обхватывал тонкий серебряный обруч, а на груди поблескивала цепь весом в пару гривен[103], не меньше.

– Он самый, князь-батюшка! – подтвердил догадку парня Фрол Силыч. – Доставили, как и приказано!

– Ну-ну… – кивнул правитель. Вперился взглядом в Никиту, который выпрямился и расправил плечи. Не хватало еще, чтобы князь подумал, что перед ним заискивают, пытаясь вымолить приговор помягче.

Ярослав Васильевич долго молчал, ощупывая парня взглядом. Морщился и шевелил бровями. Потом отвел глаза. Коротко бросил:

– А второй?

– А второй – ордынец… – с готовностью начал пояснять стражник, но князь сурово перебил его:

– Сам вижу! Русского в нем только хлеб в животе, который схарчил нынче утром. Почему здесь?

– Позволь, княже, видоку[104] слово дать? – смутился Фрол.

– Кто? Молчан? – Ярослав, как и положено заботливому князю, знал всех более-менее зажиточных посадских. – Пускай говорит.

Корчмарь, комкая шапку в ладонях, вышел вперед, отвесил земной поклон.

– Здрав будь, Ярослав Васильевич!

– Не жалуюсь, – буркнул князь. – Говори. Все, что видел, говори. Только помни, что лгать и оговаривать – поступок чести не делающий. И долго не болтай – недосуг мне.

Молчан переступил с ноги на ногу, зачем-то оглянулся на Никиту и заговорил.

Глава десятая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Верхний замок, Витебск

Хозяин постоялого двора, даром что у себя говорливым казался, то и дело запинался, опасливо втягивал голову в плечи. Видимо, Ярослав Васильевич отличался крутым норовом и запросто мог по шее накостылять, если что не по нем.

– Энти оборванца два на Филиппов пост приехали… Во-во… Точно, на Филиппов. – Молчан снова оглянулся на Никиту.

«Мне что, сказать ему, чтобы не переживал? – подумал парень. – Хуже все равно не сделает…»

– Большим обозом приехали. А с ними нерусские все больше…

– Какие еще нерусские? – пошевелил бровями князь.

– А купец именитый мадьярского роду. Назвался он Андрашем Чаком из Пожоня. Сразу видно – денег куры не клюют. Болок узорчатый, изнутри тканью дорогой обитый… Я… энто… случайно заглянул, не подумай чего, Ярослав свет Васильевич… Дверка приоткрылась. Я закрыть хотел. Ну и… энто… не удержался.

– Дальше! – отрывисто бросил князь.

– А? Ну да… Дальше что было… С купцом Андрашем полдюжины охранников. Десяток слуг… И энти…

– Кто они?

– Так… энто… Откуда мне знать? Ведаю только, что четверо их было, непохожих на купцову свиту. Старик… ну… тот самый, которого ножичком зарезали… Девица в мужских портах да с саблею… Тьфу ты… Прости меня Господи, что в пост глядел! И энти двое. Девица, старик и энтот… – Молчан кивнул на Никиту, – вроде бы, по всему, русские люди. А малец – татарчонок.

– Сам ты малец! – не выдержал Улан-мэрген. – Я – баатур!

– Кто? Ты? – опешил Ярослав Васильевич. И захохотал. Громко и раскатисто, запрокидывая голову и обнажая белые зубы.

Сидящие вдоль стены бояре рассмеялись следом. Улыбнулись стражники. Даже Молчан скривил губы в гримасе, напоминающей усмешку.

– Ну, может, и не баатур, – смутился ордынец. – Но я знаю, с какого конца за саблю браться. И мэргеном[105] меня не зря назвали. Если нужно, князь, я докажу!

– Если потребуется, докажешь! – Ярослав хлопнул ладонью по подлокотнику. – Когда я прикажу. А сейчас молча слушай и не встревай в разговор. Говорить будешь, когда я тебе слово дам. Понял?

Татарин кивнул.

– Не слышу, отрок! Понял ли?

– Понял, князь, понял. – Улан склонил голову, чтобы скрыть краску стыда, прилившую к его щекам. Еще бы! Сына самого Ялвач-нойона отругали, как мальчишку, присматривающего за отарой. Позор…

«Хорошо еще, – подумал Никита, – что ума хватило не спорить, не оговариваться. А то приказал бы князь взашей выставить. А я тогда один отдуваться должен?»

Ярослав милостиво кивнул Молчану. Продолжай, мол.

Корчемник поклонился и затараторил, запинаясь и повторяя слова по несколько раз.

– С вечера прибыли. Энто… Смерклось уже. Да нет! Совсем… энто… стемнело. Как только в ворота запустили их?

– Погодь! – вновь остановил его князь. – Гаврило Ипатьевич!

Сухощавый усатый боярин поднялся с лавки. Одернул полукафтанье. Проговорил неторопливо:

– Понял я уже, княже. Разберемся, чей десяток сторожил. Непременно.

– Вот-вот… Разберись. А то кто угодно и когда угодно в мой Витебск въехать может. Мыслимо ли дело? Продолжай, Молчан!

– Ага… Продолжаю, князь-батюшка. Гости зело норовистые… Купец Андраш все ругался не по-нашему… Костерил своих на чем свет стоит.

– Почем знаешь, что ругался?

– Так, энто… князь-батюшка… Я ж тридцать годков при постоялом дворе. Каких только гостей не перевидал? И поляков, и литву, и немцев, и датчан. Даже энтих… как их… О! Гишпанца! Какая нелегкая его принесла, не знаю, но был один. Чернявый, как жук…

– Дальше! По делу говори!

– Да я ж по делу. Я всех речей иноземных не разумею, но понять могу, чего хотят. Догадаться. А уж брань отличу любого рода-племени.

– Ну, положим. Дальше говори.

– Гость Андраш требовал подхода особого. Чтоб всех коней… энто… рядом в стойла поставить. Да чтобы его человек коней сторожил, а то моим он, значит, не доверяет. Да! Опять же! На санях евойных… энто… два человека связанных были.

– А сейчас они где? Кто такие?

– Так… энто… Князь-батюшка… Сбёгли они.

– Когда успели?

– А тем же вечером и успели. Оба ушли… Гость Андраш зело ругался. Кувшин об пол грянул…

– Кто такие были, не узнал? По какому праву купец их повязал?

– Нет, князь-батюшка. Об том я знать не знаю и ведать не ведаю.

– Да? Значит, Андраш и словом не обмолвился.

– Обмолвился. Сказал… энто… тати, мол. А правда ли то?

– Правда ли то… – задумчиво повторил Ярослав. Спросил Никиту: – Ты, отрок, знаешь ли, что то за люди?

– Знаю, княже, – кивнул ученик Горазда. – Лесные молодцы. Они ограбить на дороге купца Андраша хотели. Мы Андрашу помогли малость. За то он нам предложил вместе до Витебска ехать.

– Зачем он их связал и в сани бросил?

– Допросить хотел, – честно ответил парень. – Думал, что навели на него, подговорили разбойников налететь и нужное время выбрали, когда он часть охраны в город отправил – про ночлег сговариваться.

– И что?

– Да откуда мне знать, что? Они же убежали. Расспросить их не успели.

– А почему купец самовольничал? Почему князю не отдал татей? – откашлявшись, поинтересовался еще один боярин – молодой, статный, одетый в расшитый серебряной нитью кафтан.

– Не знаю, – Никита покачал головой. – Мне он не пояснял. Захотел, и все тут…

– А какие с виду те разбойники были? – задумчиво проговорил Гаврила Ипатьевич.

– Один здоровенный – косая сажень в плечах. Борода русая. Одетый в полушубок, а под ним бахтерец был. Не упомню, чтобы его снимали. Звать Любославом.

– Так… А второй?

– Второй щуплый, чуток сутулый. Волос тоже русый, но чуть темнее. Шубейка распоясанная… Да! Нос у него когда-то сломан был, да так кривым и остался.

В глазах князя Ярослава мелькнуло что-то похожее на уважение. Он кивнул – хорошо, мол, запомнил, молодец.

– Княже! – Боярин Гаврила поднялся. – Не хотел тебя по пустякам беспокоить. Четвертого дня посадские мертвеца нашли. Собаки в сугробе откопали. Когда умер – неясно. Замерз. Студень ведь… Так он на второго разбойника похож. Шубейка и нос сломанный. Сам худосочный.

– Ну, что Бог не даст, все к лучшему. – Ярослав пожал плечами. – Подумаешь, один тать другого подрезал.

– Не подрезал, – негромко произнес боярин. – Загрызенный он был. Будто бы медведь задрал. Только…

– Что?

– На моей памяти медведи по Витебску не шастали.

– На моей тоже. А что, точно медведь? Может, полез на подворье к кому-то, а там псы сторожевые?

– Да что ж я, княже, – слегка обиделся Гаврила, – раны от медвежьих зубов с песьими спутаю? Медведь. Здоровенный, зараза!

– Шатун, что ли, объявился?

Никита смотрел на беседующих и недоумевал – они словно забыли о нем. Так и подмывало попрощаться и отправиться восвояси. Останавливало лишь то, что уйти далеко не дадут. Стражник Фрол с напарником все же нет-нет да поглядывали на парней, хотя лица у витебчан были при этом откровенно скучающие. «Эх, был бы я один… Уж как-нибудь, а удрал бы – попробуйте задержать! Нет, Улан увязался со своей дружбой…» И тут Никите стало стыдно. Даже захотелось кулаком себя по носу стукнуть, чтобы слезы брызнули. Ведь татарчонок от чистого сердца!

– Если бы шатун был, одним загрызенным не отделались бы, – рассудительно произнес молодой боярин.

– Верно, – поддержал его еще один, невысокий, пузатый и заросший бородой по самые глаза. – Со всех окрестных весей уже бежали бы смерды – защити нас, княже, обереги, надежа!

– Согласен, – кивнул Гаврила. – И уйти он не мог. От дармового прокорма-то?

– Кто ж тогда разбойничка погрыз? – Ярослав прищурился, внимательно окинул взором советников.

– Кабы мы знали! – за всех ответил толстый.

– Ладно… Молчан, сказывай дальше.

– Так… энто… купец Андраш угощался вечером. Скоромного потребовал, хоть и пост. Ровно нехристь какой! Вино хлестал! И энти с ним вместе! – Он кивнул на парней. Сморщился, будто бы собираясь плюнуть, но сдержался, вовремя вспомнив, где находится. Княжеский терем – не то место, где всякий плевать может. Тут только князю позволено выражать свои чувства, как захочется.

– Ясней говорить можешь?

– Я и говорю, князь-батюшка. Пили, жрали скоромное. Орали непотребно друг на друга.

– Что ж ты врешь-то! – снова не выдержал Улан-мэрген.

– А ты бы рот закрыл, морда… энто… косоглазая! Лба не крестишь, в Бога не веруешь! Басурманин! – окрысился корчмарь.

– Тихо! – Ярослав Васильевич голоса не повысил, но Никите показалось, что от его голоса дрогнули полыхающие ярким пламенем лучины. Будто тигриный рык прокатился по гриднице.

Конечно, Никита не слышал, да и не мог слышать голос тигра, но почему-то подумал, что витебский князь не сильно от него отстал. Ярослав Васильевич, если б захотел, мог бы медведей-шатунов в лес изгонять, даже за оружие не хватаясь.

– А ну тихо, оба! – продолжал князь. – Еще раз загрызетесь, оба плетей получите на конюшне! Кто на кого орал?

– Так… энто… купец Андраш орал. На охранников своих.

– А этот малый орал на старика, которого мертвым нашли?

– Так… энто… Как же он мог орать, князь-батюшка, когда за разными столами они сидели?

– Что ж ты тогда обвинение возводишь на отрока?

– Так утречком… раненько, петухи еще спали… гость мадьярский засобирался в дорогу. Чуть не пинками молодцов своих подгонял. Сани запрягли, верховых коней подседлали и… энто… укатили прочь. Я Даньку прибираться в горницах послал. Энтот Данька сестры моей сынок. Непутевый. Хотели его ремеслу обучать, а он – ни в какую…

– Молчан! Недосуг мне про небог[106] твоих слушать!

– Прости, князь-батюшка… Язык мой многогрешный… – Молчан испуганно поклонился. – Данька-то первым и нашел мертвеца. Лежит дед, горло от уха до уха… энто… перерезано. И этот головник рядышком лежит – ручищи в крови, рядом ножичек. Я сразу сообразил – стражу звать надобно! Вот Фрол Силыч и прибёг.

– Чинил ли головник сопротивление?

– Нет, князь-батюшка, не чинил, – честно ответил корчмарь. – Говорил, что не он, мол… Да кто ж ему поверит? Руки в кровище…

– То не твоего ума дело. Фрол!

– Слушаю, княже.

– Правду ли говорит Молчан?

– Правду. Мальчишка этот с нами сам пошел, добровольно. Рук вязать не пришлось. Да и второй, татарин… Тот вообще сам вызвался, – степенно пояснил стражник.

– Что ж, – Ярослав Васильевич потер бороду, почесал в затылке. – Расскажи-ка мне, головник, кто ты, откуда, чем оправдаться можешь?

– Меня Никитой зовут, – ответил парень. – И я – не головник.

– То мне решать. Я в этом городе князь.

– Верю я, Ярослав Васильевич, что ты по чести все рассудишь, как нам еще со времен Ярослава Мудрого завещано. Но я не убивал Мала.

– Хорошо говоришь, отрок, как по писаному. Значит, его Малом звали?

– Малом.

– И кто он, откуда вы с ним на мою голову заявились? Почему Молчан говорит, что с вами девица еще была? Куда она подевалась? Что за купец? Почему затемно в Витебск надумал заезжать и затемно уехал? Ответствуй, отрок. Но помни – от твоих слов многое зависит.

– Я начну… – Голос предательски захрипел, и Никите пришлось откашляться. – Сначала начну.

– Давай-давай! – подбодрил его князь. Вроде бы ласково, но карие глаза глядели с прищуром, пристально и жестко – чудился отточенный стальной наконечник, нацелившийся в самое сердце.

– Девица Василиса, что была с нами, – смолянка. Мал при ней вроде дядьки – и охранник, и воспитатель. Встретились мы с ними в дороге… – Никита решил не врать (кто знает, вдруг крест придется целовать в подтверждение своих слов?), а ограничиться частью правды или смешать правду так причудливо, чтобы не открыть чужим людям лишних тайн. – Недалеко от Смоленска. Решили вместе ехать, чтобы, случись что, от лихих людей отбиться можно было.

– По какой надобности путешествовали? – неожиданно прервал его витебский князь. – Зачем в Витебск пожаловали?

– Да мы не нарочно в Витебск заглянули… Кой-чего из еды купили бы и дальше. Нас с Уланом отправили молодого боярина разыскать. Из Твери. Акинфа Гаврилыча сынка…

– Это Шубы, что ли? – Ярослав скривился. – Вздорный человек. И воин так себе. Зато любому князю без сала влезет…

– Ну, не всем, – подал голос Гаврила Ипатьевич. – Московский князь его живо раскусил. А тот, как от Данилы под зад сапогом получил, будто котяра воровитый, так в Тверь лыжи и навострил.

– Так ты тверич? – напрямую спросил князь.

– Тверич.

– И как там Михаил Ярославич живет-здравствует?

– А опять с Юрием Московским не мирится. С той поры, как великим князем стал, Даниловичи только и шепчут по углам, что обошел-де их тверской князь, не по праву ярлык на княжение у хана выторговал. Кому такое понравится?

– Воевать Москву не думает?

– Да люди разное говорят. А со мной Ярославич не делится задумками. Я даже не отрок при дружине. Так, гонец…

– А ордынец при тебе для какой надобности? Зачем русскому человеку с нехристем водиться?

– Нехристь он или нет, не знаю. Но он мне жизнь спас, – твердо отвечал парень. – И мы с ним последнюю корку хлеба и глоток воды напополам делим с осени.

– Да? Ну ладно… А что за поручения у молодого боярина? Что-то я не слыхал, чтоб через мой город тверичи проезжали.

– Что за поручение, мне неведомо. Мне на словах передать велено, чтобы… Нет, прости, княже, не могу сказать.

– А если очень сильно попрошу? – Ярослав нахмурился.

– Да хоть режь… Не могу.

– Хорошие отроки у Михайлы. Или нет, ты же не отрок. Гонец… Почему ты тверичей в Витебске ищешь? Отвечай! Неужто тверской князь с Ливонским Орденом вздумал сговариваться? Или с Витенем дружбу завел?

– Не гневайся, княже. Литвины тут ни при чем, как и крыжаки. Посольство Михаил отправил в Галич, к Юрию Львовичу.

– Час от часу не легче! Галицкие князья тут каким боком притулились?! – Ярослав стукнул кулаком по подлокотнику.

Никита подумал, что столец для князя, видимо, часто меняют. Уж так лупит он, так лупит, что никакое дерево не выдержит долго.

– Ну откуда же мне знать. – Парень развел руками.

– Эй, погоди! – вмешался тучный боярин. На его лбу обильно выступили капли пота, а лицо раскраснелось, как после баньки. – Где Галич, а где Витебск! Зачем тверскому боярину такой крюк делать?

– И это я не знаю. Только в Смоленске я их не догнал. На постоялом дворе сказали, съехали, мол, четвертого дня. Стражу у ворот расспросил, те ответили, что на Витебск тверичи поехали. Мое дело маленькое – догнал, слово княжеское передал и попрощался.

– Непонятно мне все это, – князь пошевелил бровями. – Ну да ладно. Что мне за дело до тверичей? Хотя… Слышь, Гаврила Ипатьевич! Гостили ли тверичи в Витебске? Слухом земля полнится, не могли тебе не донести.

– Не знаю ничего, – покачал головой седоусый боярин. – Не видал и не слыхал. Если и были, то очень скрытно. Словечком не обмолвились. Но я прикажу своим людям порасспрашивать в посаде и Нижнем замке.

«Ну-ну… – мысленно усмехнулся Никита. – Пусть расспрашивают. Любопытно знать, что им ответят?»

– А девица… Василиса, кажется? Что она забыла в Витебске?

– Она не рассказывала. А я не привык людям в душу лезть.

– А кто такая, говорила?

– Нет, княже, не говорила.

– А спутник ее? Мал, да?

– Тоже молчал все больше.

– О чем же вы в дороге говорили?

– Да так… О снегопадах, о лошадях, об умении воинском…

– А что ж вы можете знать об умении воинском? Старик, девчонка и два отрока. Не зыркай на меня, татарчонок! Я помню, что ты стрелок меткий. Однако же воину чуть больше уметь надо, чтобы рассуждать.

– Мал когда-то был дружинником смоленского князя, – пожал плечами Никита. – Он нам много интересного рассказывал.

– Дружинником? Глеба Ростиславича или Федора Ростиславича?

– Да, похоже, уже нынешнего, Александра Глебовича.

– Да? Ну ладно. А с купцом мадьярским вы где повстречались?

– На дороге. Со Смоленска на Витебск. Его грабили. Пришлось вмешаться…

– Вот такие вы храбрые?

– А тут храбрости много не надо. Можно, конечно, мимо проехать, если при тебе кого-то обижают, да только чести в том мало. Только тогда на Руси порядок будет, когда отворачиваться от несправедливости перестанем. Да что я болтаю? Ты же князь, Ярослав Васильевич, без моих слов все понимаешь.

– Я-то понимаю… – медленно проговорил князь. – Так на то у меня дружина и бояре, чтобы смердов, мастеровых и купцов от лихих людей оборонять. А вы-то чего полезли? Вы же не дружинники. Ну разве что старик, да и то – бывший.

– Мал сказал тогда: дружинников бывших не бывает…

Гаврила Ипатьевич при этих словах одобрительно крякнул. А князь хмыкнул озадаченно. Видно, ему подобная мысль в голову не приходила.

– И как же вы их победили? – подозрительно осведомился он. – Как вчетвером ватагу разбойничью одолеть сумели?

– Повезло, – ответил Никита. – Улан не врет, что мэрген. У него ни одна стрела мимо цели не ложится. Разбойники испугались, в кучу сбились. Тут мы гикнули-свистнули, верхом вылетели. Мечи да сабли на солнце сверкают! И слуги Андраша не растерялись – только грабители к ним спиной повернулись, заметушились на обочине, тут же их в кулаки взяли. А много ли надо тому, кто привык на дармовщинку да без сопротивления? Двоих повязать успели. С полдюжины стрелами побили. Остальные удрали – аж пятки в задницы влипали!

– Молодцы! – кивнул Гаврила.

– Если не врет, – возразил молодой боярин.

– Даже если и врет! – с юношеским задором ответил седоусый, но смолк под укоризненным взглядом Ярослава.

– Что дальше было? Так ли, как Молчан сказывал? – продолжил допрос князь.

– Да почти так все и было.

– Почти?

– Ну да… Приехали затемно. Андраш все ругался. Костерил своих на чем свет стоит. И то ему не так, и так не эдак. Говорил, что охранники виноваты – бросили его на дороге. Хотя все знали, что он сам их вперед отправил. Но ему все равно было… Пока за стол ни сел, никак успокоиться не мог. После вина выпил, видать, полегчало. Начал неспешную беседу. Звал к себе в охранники наняться.

– Зачем ему мальчишки в охранниках? У него же были взрослые, умелые мужи.

– Ну не знаю я… Видно, он решил: коль охранники ему в тот раз не помогли, а мы подвернулись, словно по волшебству, то и в другой раз выручим именно мы.

– Все ты не знаешь… Все с тебя, как с гуся вода. Скользкий ты человек, Никита, как я погляжу. Драка-то из-за чего приключилась?

– Какая драка?

– А твоя. С Малом.

– Не было драки. – Парень в душе напрягся, почувствовав в вопросах князя подвох. Не верит ему Ярослав ни на ноготок. К чему тогда все эти расспросы?

– А что же было? Почему старик утром холодный лежал с горлом перерезанным, а у тебя руки в крови и нож?

– Не помню ничего. Проснулся утром… Да я бы и не проснулся, если бы Данька этот орать не начал, будто поросенок. Проснулся. Мал убитый. А я в горнице, где они с Василисой ночевали.

– А девица пропала?

Никита развел руками.

– И не слышал ничего ночью?

– Нет.

– Может, снилось чего?

– Может быть. – Парень вздохнул. – Или снилось, или взаправду приключилось… Показалось мне, будто среди ночи меня кто-то за руки схватил, к лавке придавил, а второй вино в рот лил.

– И мне тоже показалось! – воскликнул Улан.

– Когда кажется, крестятся, – пробурчал толстый боярин.

– Подтвердить кто-то может? – вяло поинтересовался князь.

– Не знаю…

– Значит, не может. Вино с вечера пили?

– Пили. – Никита не стал отрицать очевидное.

– Захмелел быстро?

– Ну да…

– Вестимо, захмелел – вмешался Гаврила. – С мороза, с устатку, на голодное брюхо… Кто ж не захмелеет?

– А спьяну привидится что угодно. – Ярослав откинулся на спинку стольца, махнул рукой. – Хорошо, не черти к тебе ночью приходили. Это тебе, отрок, повезло. И драк я по пьяному делу столько судил на своем веку… Все мне ясно. Кроме одного – куда девица-смолянка, именем Василиса, подевалась? Но на то у меня мысли отдельные имеются.

– Какие такие мысли? – Никита шагнул вперед. – Скажи, княже!

Фрол схватил парня за плечо:

– Куда? Ты что, вздумал князя к ответу призывать?

С трудом сдержавшись, чтобы не перехватить запястье назойливого стражника, крутануть, услыхав, как хрустят суставы, рвутся связки, Никита вернулся на положенное ему место.

– Я хотел сказать, княже, что Василиса могла бы быть главным видоком на твоем суде. Прикажи сыскать ее.

– А князя Михайлу Тверского тебе не привезти сюда? Девица твоя уже не меньше сотни верст с купцом мадьярским отмахала.

– Не может быть, чтобы она добровольно поехала! Он звал ее! А она отказалась! – звонко выкрикнул Улан-мэрген.

– С вечера отказалась. Утром передумала. А что вы от нее ждали? Спутника и защитника ее вот он прирезал, как барана. С вами после этого ей, что ли, ехать? Подумай, если умеешь.

– Я-то умею… – дерзко начал ордынец, но вовремя прикусил язык.

– Вот и правильно, – одобрил его поступок Ярослав Васильевич. – Выслушал я видока Молчана. Выслушал ответчика. И приговариваю… По Русской Правде, даденной нам Ярославом Владимировичем, князем киевским, и сыновьями его Изяславом, Святославом и Всеволодом, признаю тверского отрока Никиту повинным в убийстве смолянина Мала. Убийство не по злому умыслу, а во хмелю. Назначаю виру. Поелику Мал был дружинником смоленским, вире положено быть в сорок гривен.

Никита похолодел. Сорок гривен! Это же сорок коров! Дюжина коней! Он таких денег отродясь в руках не держал! Да что там не держал, не видел даже.

– Поскольку Мал княжью службу оставил, то виру вполовину уменьшаю. Остается двадцать гривен. Поскольку убийство совершено в беспамятстве, во хмелю, не преднамеренно, то половину виры платить постоялому двору, где труп нашли.

Вот тут уже застонал Молчан. Схватился корчемник за голову, да поздно. Он и помыслить не мог, что князь дикую виру[107] назначит… И напрасно. Она затем по Русской Правде и выдумана, чтобы люди друг за другом следили, не давали ссору доводить до смертоубийства. Но распространялась ли дикая вира на постоялые дворы, или Ярослав Васильевич на ходу выдумал пополам плату за убийство разделить, Никита не знал.

– Вот и выходит по десять гривен. С Молчана, в чьем дому убийство совершилось, и с головника Никиты.

– Где же я возьму столько серебра? – горестно проговорил парень.

– Сроку собрать денег даю две седмицы. Ежели не уплатишь, то в холопы продам. Ты ремеслу какому-нито обучен? Ну, ежели гонец, то на конюшне без работы не останешься. За конями ходить будешь.

– Да я…

– А чтоб не сбежал… А то знаю я вас, молодых да шустрых. Чтобы не сбежал, посидишь в холодной пока.

– Как же я в холодной десять гривен соберу? – Отчаяние в сердце Никиты сменилось злостью. Он уже не боялся дерзостей наговорить. И так все плохо оборачивается. Кажется, хуже уже и быть не может. – Или я, княже, чародей по-твоему?

Ярослав усмехнулся.

– Чародей! Скажешь тоже… Мы – православные христиане, в чародейство не верим. Да ты не ерепенься, отрок. Посидишь, о жизни своей подумаешь. В другой раз от кубка с вином будешь отказываться. А дружок твой, меткий стрелок, пускай озаботится, как тебя из темницы вызволить. Он в убийстве не замаран, удерживать его я права не имею.

– Да где же он найдет десять гривен?

– А мне что за дело? Пусть ищет. Пусть постарается.

Молчавший до того Улан встрепенулся, расправил плечи.

– Ты не переживай, Никита-баатур! Я найду! Я обязательно все найду! Ты не будешь в темнице сидеть!

«Твои бы слова, да к Богу!» – безрадостно подумал парень, но нашел в себе силы улыбнуться:

– Спасибо, Улан! Ты – настоящий друг!

И тут же почувствовал, как крепкие ладони стражников взяли его под локти и повлекли прочь из гридницы.

Краем уха он услыхал негромкий, озабоченный голос Гаврилы Ипатьевича:

– Проследить бы надобно за татарчонком. Не натворил бы глупостей с отчаяния.

– Вот и проследи, – устало отвечал князь. – Внимательно проследи.

А потом дверь захлопнулась.

– Ты не грусти, парень, – буркнул Фрол Силыч. – Может, и найдет ордынец десять гривен.

Однако по голосу стражника слышно было, что он и сам не слишком верит в успех Улана.

Глава одинадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Берега Двины,

Полоцкая земля, Русь

Илья Приснославич гнал отряд, не жалея ни коней, ни людей. Гнал все дальше и дальше от родного Смоленска. Еще немного, и они вступят во владения литовских князей, а Гедимин с Витенем не очень любят, когда вооруженные отряды соседей шастают среди их городов и сел. Но остановиться воевода Лют не мог. Не только клятва, данная Александру Глебовичу, гнала его в путь, но и приходящие во снах глаза Василисы. Крепко княжеская дочка околдовала грозного воина, ох, крепко. Хоть и был он старше почти на полных два десятка лет. Она-то, скорее всего, не догадывалась ни о чем, просто нравилось ей, как девкам-поляницам, о которых на Руси сказки сказывали, учиться воинскому искусству: управляться с луком и саблей, скакать верхом, разбирать следы, осваивать основы боя голыми руками. Князю-батюшке за державными заботами приструнить дочь оказывалось все время недосуг, зато он знал, что при Илье она как за каменной стеной. А воевода и сам мыслил – все равно Василису за городской стеной никто не удержит, так лучше она при нем будет, на глазах. Он-то всегда оборонить сможет, беду отвести.

Бить челом Александру Глебовичу и просить руки дочери его Илья даже не помышлял. Всем известно – княжеские дочери с простыми воеводами не венчаются. Пускай он трижды и семижды боевой, пускай его усилиями мир и покой на многие версты вокруг Смоленска сохраняются, пускай умным советом не раз помогал князю одержать верх как в оружных схватках, так и в хитрых переговорах с соседями. Княжеские дочери, они на то и родятся, чтобы с их помощью укреплять державу. Приспеет пора, и Александр сговорится с кем-то из соседних князей, у кого сын подрастет, а то и с самим князем, если не женатый или, скажем, овдовел. Мало ли их, князей-то?

Но успокоить сердце и вернуться доложить князю, что не нашел Василису, Илья не мог. Не боялся он гнева княжеского, а боялся собственной совести. Замучит, загрызет, со свету сживет.

Побеседовав на дороге с Семеном Акинфовичем, Илья рассудил, что на сей раз ввязалась княжна в очень уж опасное приключение. Одному Богу ведомо, какими словами, какими доводами убедили ее оборванцы московские – или только врущие, что служат Ивану Даниловичу? – но если она с ними сбежала, то держать им путь на закат солнца. Обоз рыцарей-крыжаков из далекого франкского города Парижа пойдет через земли германцев и чехов, а потом не миновать ему Силезии и Краковского княжества, а после польских земель прямая дорога на Подляшье или вотчину холмских князей. Значит, встречающие должны к ним идти между Слонимом и Пинском. Там и перехватывать надо мальчишек, а с ними и княжну, возомнившую себя Василисой Микуличной, удалой поляницей, не иначе.

Вот и погнал Илья Приснославич десяток верных дружинников. Рысью, рысью да рысью… Редко-редко разрешал на шаг перейти. Только для того, чтобы коней не потерять. Для них же, родимых, на постоялых дворах сорил серебром, чтобы отборным зерном кормили и в тороки с собой насыпали. На сене и соломе боевой конь гонки не выдержит, а в чужих землях, за сотни верст от родного города, остаться воину безлошадному – смерти подобно.

Дружинники, все как на подбор, не в одном походе хлеб делили, а в сражении спину друг другу прикрывали. Все знали: Лют за каждого своего дружинника в огонь и в воду пойдет, а они в нем души не чают. Братья Вершиничи – Мокроус и Куденя, следопыт Всеволод, Вячко, Зосим, Данило Кузнецов сын и Данило Кривой, Петруха, Иван да Чурило. Опытные и выносливые, как матерые волки. С конца копья вскормленные, с битвой повенчанные. А еще хитрые той крестьянской сметкою, которая испокон веков помогает воинам русским побеждать врага не числом, а умением.

Но даже старые соратники, проверенные в битвах и походах, стали уставать. Илья не мог этого не замечать. Постоянный недосып, усталость, необходимость быть все время наготове измотали их. Впали щеки у всех, за исключением разве что Всеволода. Ну так он всегда круглолицым был, за что насмешки терпел от своих же товарищей. Черные круги обвели глаза. Но несмотря ни на что, рукоятка меча у каждого оставалась под рукой, а луки и самострелы наготове. Лют и его смоляне, и в самом деле, напоминали стаю волков, вышедшую на охоту по зимней пороше.

Третьего дня Всеволод, всегда высылаемый в дозор, доложил воеводе, что обнаружил следы чужого отряда. Два десятка бойцов или чуть меньше. Коней-то следопыт посчитал по отпечаткам в снегу, но сколько из них под седлом, а сколько заводных, сказать не смог. Незнакомцы слишком хорошо прибирали за собой ночную стоянку, да к тому же небо снежило – не слишком сильно, но следы заравнивало.

Илья задрожал, как пес, учуявший горячий след. Кто бы там ни был, москвичи или терские дружинники, за ними следовало проследить и выяснить доподлинно – не едет ли среди них княжна. Неизвестный отряд опережал смолян дня на два. Чужаки ехали не торопясь – коней берегли, устраивая дневки и ранние ночевки. Но в деревни, притулившиеся по обе стороны от реки, не заезжали. Скрывались.

Воевода повелел следопытам как можно тщательнее изучать следы едущих впереди всадников. Вывод, сделанный Всеволодом, озадачил Илью Приснославича. Ордынцы. Откуда здесь, так далеко на западе? Может, какое-то посольство? Но послы обычно везут подарки, значит, без саней им не обойтись. А тут только верховые…

Поразмыслив, воевода решил, что не с добрыми намерениями татары пробираются по русским чащобам. А зло замысливших не грех и атаковать без причины. Одно то, что, не испросив соизволения Александра Глебовича, они Смоленщину миновали, немалый повод. Кто знает, не была ли сожженная деревня, где всех людей поубивали, а мертвецов в колодец сбросили, делом рук ордынцев? Как говорится в народе: татарам все равно кого резать, лишь бы кровь текла.

И смоляне погнали коней быстрее. Догнать и уничтожить. Упредить насилием зло, какое могут принести косоглазые русским людям.

Два дня они сокращали расстояние, немалой ценой, отдавая без остатка последние силы. И в сумерках настигли ордынцев, расположившихся на отдых.

– Сидят, – тихонько проговорил Всеволод. – Около костра. Восемнадцать басурман. Это вместе с теми, кто коней охраняет.

– Коней охраняют – это хорошо, – кивнул Илья. – Еще сторожей выставили?

– Нет. Те же самые обходят лагерь. Двое. Без луков. Только с саблями.

– Сумеешь скрытно подобраться к сторожам?

– Обижаешь, Приснославич…

– Бери Вершиничей. И смотри, чтобы нехристи ойкнуть не успели. Понял?

– Понял. Все сделаю.

Следопыт с братьями растворились в темноте – даже снег не скрипел под сапогами.

– Приготовили самострелы и луки! Коней расседлать и оставить! Если победим, вернемся и поймаем. Не вернемся – нечего им пропадать в лесу с волками да медведями.

Илья вспомнил каракового жеребца, которого украл рыцарь-франк, и скрипнул зубами. Такого коня у него никогда раньше не было и не будет уже. Станет ли крыжак холить и лелеять Орлика, как конь заслуживает, или отнесется как к самой обыкновенной кляче – выжмет все силы и бросит подыхать где-нибудь на постоялом дворе?

Но что толку рассуждать?

Воевода махнул рукой, наложил стрелу на тетиву. С луком он всегда управлялся лучше, чем с самострелом.

Медленно, ожидая знака от Всеволода, они пошли через лес, стараясь не потревожить запорошенных снегом елей, не вспугнуть зверя или птицу. Не ровен час, заяц выскочит, помчится с перепугу длинными скачками, нашумит. Для толкового командира – а вряд ли татары в такую даль с дурачком неопытным отправились – это все равно, что в рожок задудеть, упреждая о нападении.

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Берега Двины,

Полоцкая земля, Русь

Красные отблески костра пятнали утоптанный снег, играли на скуластых узкоглазых лицах, превращая их в маски неведомых идолов. Нукуры негромко переговаривались, занимаясь каждый своим делом: кто-то точил саблю или меч-мэсэ[108], кто-то чинил конскую упряжь, увлеченно орудуя шилом и дратвой, кто-то латал дырки в прохудившейся одежде. Конечно, для отважного баатура война – мать родная, дальний поход – возможность увенчать себя и свой род немеркнущей славой, но без женских рук приходилось тяжело. Кто станет следить за чопкутом[109], если в нем вдруг рукав отрываться начал? Кто поднесет архи[110] усталому воителю? Кто снимет сапоги, накормит, обласкает, спать уложит? Кто будет восторженно цокать языком, слушая рассказ о странствиях, сражениях и походах у очага теплой юрты, наполненной запахом жареного мяса и радостью – кормилец и герой вернулся с победой, привез много добычи.

Воин должен холить коня, чтобы тот не подвел его в пылу сражения, ухаживать за саблей, чтобы не притупилась и в ножнах не застряла, беречь верный лук, чтобы не отсырела тетива, не потеряли убойную силу крутые рога, расправлять оперение стрел, чтобы не заломилось, не слежалось, не отправило крылатую смерть мимо цели. Но, как ни крути, в походах приходится самому и кормить себя, и рваную одежду штопать.

Верные нукуры, отправившиеся в поход вслед за Кара-Кончаром, не роптали на судьбу. Вернее, в открытую не роптали – знали, что с их предводителем, горячим и скорым на расправу, шутки плохи. Но верный Бургут доносил: мол, не сильно довольны воины, истосковались по теплым юртам и женской ласке, по горячей сюрпе[111] и хмельной архе, по настоящим сражениям и богатой добыче.

Федот, предпочитавший, чтобы его именовали татарской кличкой Кара-Кончар, недовольство своих спутников мало праздновал. Уговаривать не собирался. Не нравится – пошел вон! Это в лучшем случае. В худшем он мог на месте порешить бунтаря. И они отлично это знали. Потому молчали, преданными глазами глядя на предводителя. В конце концов, чтобы сломать дух матерых степных волков, потребовалось бы что-то более страшное, чем ночевки под открытым небом у костра, отмороженные носы или подведенное с голодухи брюхо.

Шаман Джерби, усевшись на кошме, закрыл глаза и завел тихую, заунывную песню без слов. Со стороны посмотришь – ни за что не догадаешься, просит ли он Великое Небо о помощи и снисхождении или просто вспоминает родной кюриен[112]. Нукуры поглядывали на него искоса, и разговоры затихали сами собой. Это только кажется, что Джерби никого не видит, ничего не слышит. На самом деле он мгновенно узнавал о самых маленьких признаках недовольства среди степняков. А там мог кого-то пожурить по-отечески, как старший товарищ, а на кого-то мог и Кара-Кончару донести. Так что воины предпочитали не болтать попусту, а своими делами заниматься. Кривоногий Турген время от времени переворачивал тушки четырех тетеревов, подстреленных по дороге. Хорошо все-таки, что западные леса изобилуют добычей – зверем и птицей. Ордынец, родившийся с луком в руках, с голода не помрет. Хотя с лесной птицы не разжиреешь, а охота на лося или оленя требовала задержки в пути, чего Федот позволить не мог. Он и так считал, что они отстают от московских дружинников, упрямо стремящихся на закат.

Кара-Кончар еще раз посмотрел на притихших нукуров и отвернулся. Он никогда не сидел рядом с ними у огня – верный Бургут разводил в стороне маленький костерок, где баатур мог спокойно поразмыслить, не отвлекаясь на суету простых воинов.

Он не жалел бойцов, вздумавших довериться ему, но не жалел и себя. Жизнь – это борьба. Жестокость – единственное, что помогает выжить. Несправедливость, жадность, властолюбие правят миром. Чтобы чего-то достичь, нужно сражаться. Не убьешь, так убьют тебя… Люди ничем не отличаются от волков. Чтобы стать вожаком, нужно загрызть того, кто водил стаю прежде тебя. Чтобы удержаться в вожаках, нужно раз за разом убивать каждого, кто посмеет оспорить твое место.

Кара-Кончар как нельзя лучше отвечал этим требованиям.

Уродился он крепким мальчишкой. Третий сын шорника из тверского посада с малолетства знал, что нет у него в жизни иного пути, как гнуть спину над кусками кожи с дратвой и шилом в руках. А что? Дело нужное и полезное, но… Не лежала у Федота душа к мирным заботам, и все тут! Ничего не поделаешь! Как можно кривить спину, ковыряясь при лучине с рваными постромками и гужами, когда другие получают княжью милость и награды?

Когда мальцу сравнялось двенадцать зим, в посаде пополз слушок, что есть-де в лесах под Тверью удивительный отшельник, который драться умеет лучше любого дружинника или даже ближнего боярина, хоть рукопашным боем, хоть оружным. Федот раздумывал недолго. Сбежал из дому. Скитался. Просил Христа ради кусок хлеба, а случалось, и воровал, что плохо лежит. И все расспрашивал, расспрашивал, расспрашивал…

Наконец, на лесной тропинке, грязный, оборванный мальчишка встретил высокого худого старика в распоясанной рубахе и широких, непривычного вида, штанах. Горазд долго молча смотрел на Федота, а потом поманил за собой.

Так началось ученичество того, кто после принял кличку Кара-Кончар.

Отрок впитывал воинские искусства, как сухой мох влагу. Себя не щадил. Бегал до одури по лесным тропинкам и буреломам, плавал до поздней осени в реке, держал равновесие на столбе днями напролет. Старому дружиннику нравилось рвение огольца – ему приходилось даже сдерживать ученика, чтобы не порвал жилы от непосильной нагрузки.

Федот прожил у Горазда шесть лет. Освоил рукопашный бой. Кинжалы-теча. Короткий и длинный посох. Прямой меч цзянь. Единственное, что не нравилось ему у отшельника, – долгие вечерние разговоры. Старик казался молчаливым только на первый взгляд. Он мог не открывать рта при посторонних людях. Но уж зато, когда начинал речи, остановиться не мог. И добро бы рассказывал про сражения, подвиги, военные хитрости, а то сыпал направо и налево какими-то непонятными притчами из жизни чиньских монахов. Да кому какое дело, как они достигают просветления? И зачем оно, просветление это самое, нужно? Дух тверже стали? Ага, как же… Поверили тебе. Это все выдумки тех, кто боится передать подлинные тайны мастерства ученикам и потомкам. Мол, лучшая победа – та, которая достигнута без схватки. Просто смешно! Животики надорвешь… Всем известно: побеждает тот, кто быстрее, сильнее, хитрее и жестче. Именно этому нужно учиться. Для того чтобы потом применить полученные знания и умения, стать великим воеводой, каких не знала еще Русь.

Только старый отшельник не торопился расставаться с навыками, полученными в землях Чинь. Все болтал о постепенном приближении к совершенству. А время-то поджимает! Войны не ждут! Если ты не прославишься, то прославится кто-то другой. И он займет твое место в княжеской дружине, он поведет полки на врага, он заберет самый большой куш при дележе добычи. А тут сиди в лесной глухомани! Обидно…

Федот ушел. Убрался восвояси, в чем был, даже пресной лепешки на дорогу не взял. Молодой воин больше жалел о том, что не смог захватить ничего из оружия Горазда. Даже не столько обо всем оружии, сколько о мече. Но тут уж ничего не поделаешь – добровольно старик не отдал бы цзянь, а драться с ним Федот не решился.

Снова начались скитания. Правда, не такие долгие, как шесть лет назад. У Михаила Ярославича парня приняли с радостью. Хватило одного лишь намека на ученичество у отшельника. Боярин Акинф даже посоветовал князю сразу принять бойца в ближнюю дружину, а не в отроки, как положено по всем писаным и неписаным законам. Очень быстро Федоту удалось заслужить если не любовь и дружбу, то уважение и опаску собратьев по оружию. Одна-две сломанные руки, несколько вывихов, порванное сухожилие, и даже самые задиристые приутихли.

Молодой воин служил князю с таким же рвением, с каким недавно учился. К Юрьеву-Польскому он ходил уже десятником. В бою Федот показывал отчаянную храбрость, казавшуюся со стороны безрассудством. В одиночку бросался на дюжину врагов. И ведь побеждал! Сам Михаил Ярославич заметил его. Подарил меч в кожаных ножнах и дорогой плащ со своего плеча. Прочил в полусотники, а дальше – как получится.

Но вот боярин Акинф Гаврилович Шуба почему-то Федота невзлюбил. Все норовил выдумать Федоту такое поручение, чтобы тот не справился, опозорился, потерял доверие Михаила Ярославича. И ход в полусотники заказал. Сказал, молод еще, пускай молоко на губах сперва обсохнет, а потом подумаем, поглядим что к чему. Чай не последняя война. Найдет где себя проявить.

Тем временем умер Даниил Александрович, младший сын Александра Невского. С его сыном Юрием у Михаила Ярославича дружба как-то сразу не заладилась. Уж очень не понравилось тверскому князю, как Юрий Данилович резво начал расширять пределы московских владений. В год смерти отца пошел войной на Можайск и пленил Святослава Глебовича. Михаил уже серьезно подумывал, а не выступить ли в этот раз совместно с князем Андреем Городецким против братьев Даниловичей, только воеводы его советовали подождать и присмотреться внимательнее, чтобы выгоды не упустить и поспешными действиями положения княжества не ослабить.

Но Федоту на решительность или нерешительность русских князей было уже начхать с высокой колокольни. Той же осенью он уехал к Ялвач-нойону, чей улус кочевал от Нижнего Новгорода до Торжка. Татары собирали дань с половины русских земель и отправляли в Орду к Тохте-хану. Федот решил попытать счастья с ними.

Сначала все вышло как обычно. Ну что ж… Этого и следовало ожидать. Какой правитель согласится сразу приблизить к себе чужака, не проверив его? Пришлось сломать руку и плеть одному баатуру. Потом победил двоих сразу. А после сражался голыми руками против двух дюжин вооруженных мечами-мэсэ и саблями воинов. Когда устал швырять противников по сторонам, достал свой меч и начал по одному «успокаивать» ордынцев. Само собой, Федот не хотел увечить или убивать нукуров – ведь ему еще предстояло с ними сражаться на одной стороне, выполнять поручения нойона. Он выбивал мечи и сабли, ранил плечи, запястья, локти. «Разрисовывал» косоглазые морды легкими росчерками по щекам и лбу. Так продолжалось, пока Ялвач-нойон не остановил свалку хлопком в ладоши. Хитрому монголу понравилось умение нового бойца. И наплевать, что урус… Великому хану Тохте служат все племена и народности от Поднебесной до Последнего моря. Зато какой мастер!

Ялвач зацокал языком, приказал баатурам отступить. Подозвал Федота, усадил рядом собой на кошму, кормил вареной кониной и поил архой… Какая же гадость! Подарил новый дорогой чопкут, илчирбилиг куяк[113], шлем и щит, новые сапоги. Трех коней. Сказал, что желает видеть его младшим братом или старшим сыном. На выбор.

Служба у нойона понравилась Федоту больше, чем у тверского князя. Свободы больше, добычи больше. Он собирал дань с тех уделов, которые пытались ее утаить. Охранял обозы с награбленным добром, которое переправляли в Сарай-Берке. Сопровождал Ялвач-нойона, когда тот решил самолично съездить к хану, передать дорогие подарки. Ордынцы зауважали его, как волки уважают вожака. А за беспощадность в бою и мастерство дали ему прозвище – Кара-Кончар.

И все же Федот оставался недовольным. Как говорится, хорошо, да мало. Служить нойону почетно, спору нет, но самому стать нойоном куда как заманчивее. Баатур-урус – так тоже иногда его называли – все ждал удобного случая. Вдруг Ялвач допустит досадную оплошность, заслужит недовольство хана? Тогда ему, Кара-Кончару, нужно будет срочно вмешаться и восстановить справедливость. А тогда возможны два пути: или хан Тохта заберет его в Сарай-Берке, служить в отборной тысяче тургаутов[114], или возвысит над прочими ордынцами и отдаст ему бразды правления, выпавшие из рук Ялвача. Тут могли, конечно, помешать сыновья, которых татарин, кобель похотливый, расплодил великое множество – хоть отдельную сотню для войны собирай. Но с ними Федот потихоньку справлялся. Самых голосистых пришлось прибрать по-тихому. И помог ему дружинник тверского князя по имени Пантелеймон – один из немногих тверичей, согласившихся оказывать молодому воину небольшие услуги. Во всяком случае, двое из четверых погибших старших сынов Ялвача были на счету Пантюхи.

От Пантелеймона же Кара-Кончар узнал и о франкском обозе. Вроде бы везут золото, серебро, каменья самоцветные от самого… Как же ж его, леший задери? А! От Парижу… Говорят, это главный город у франков, как Владимир у русских. Везут от города Парижу сперва в Силезию, а дальше – как получится. А в силезском городе Вроцлав путешественников-франков должны встретить москвичи, отправленные князем Юрием Даниловичем. Только откуда-то про обоз прознал еще и Михаил Ярославич, направил своих тверичей на перехват.

Вот тогда Федот понял, что судьба подкинула ему возможность, которой, быть может, больше в жизни и не представится. Захватить франкский обоз! Золото и серебро – это и почет, и власть, и сила. Да еще оставить с носом Даниловичей вкупе с Ярославичем – о подобном случае только мечтать можно! Как же взвоют князья, когда богатство, им предназначенное, в Орду уплывет! Ох, как завоют, заскулят… Пожалеют тогда, что не ценили службы и дружбы Федотовой, не удержали великого воина любой ценой. А уж как возвысится он в глазах нукуров, тут и говорить нечего. Нойону придется с его мнением считаться и во всех делах советоваться. А там уж полшага до того, чтобы самому нойоном стать.

Дело осталось за малым – выследить любой из русских отрядов. Да не попасться под горячую руку кого-либо из князей. С большим отрядом ведь не поедешь за тридевять земель, а две дюжины удальцов, какими бы отважными и умелыми они ни были, со всем войском смоленского или туровского князей не справятся. А дальше – литва, поляки, силезцы… Держи ухо востро.

Около Смоленска они напали на след тверичей, но Семен Акинфович, сын боярина Шубы, что-то не торопился выполнять поручение Михаила. Или выжидал чего-то. Или кого-то? Поэтому Федот приказал нукурам искать, не проезжали ли здесь москвичи. Искал-искал, да так и пришлось на свой страх в путь отправляться – опасно становилось дальше торчать под Смоленском. Того и гляди, кто-то заметит, донесет…

Кара-Кончар повел ордынцев на закат, к Витебску. Там, оставив ордынцев в лесу, никем не замеченный проник в город. Покрутился, послушал, осторожно порасспрашивал, но никто слыхом не слыхивал о конных отрядах москвичей или тверских дружинников. Тогда он решил пройти, сколько получится, по замерзшей Двине, а после свернуть на Лукомль. Может быть, там удача улыбнется?

Стреноженные кони фыркали и «копытили» снег. Зимняя бескормица – вот что тревожило Федота гораздо больше, чем возможное недовольство отряда. Татарские кони – выносливые и неприхотливые. Там, где могучий жеребец, выкормленный под седло воеводе или князю, откинет копыта, они будут упрямо шагать и шагать, неся на хребте переметные сумы или всадника, а ночью объедать листья с засохших кустов или выбирать из-под снежного покрова прошлогодние былинки. Но долго так продолжаться не может. Рано или поздно придется делать набег на деревню, отбирать у селян зерно и сено. Зерно даже лучше, его хоть с собой увезти можно.

Смутное беспокойство заставило Федота вскинуть голову и принюхаться. Раньше он за собой такого не замечал – больше полагался на слух и зрение. И хотя глаза и сейчас видели отлично, ночью, как днем, ветерок, приносящий запахи, порой мог сказать больше о затаившемся в кустах звере или бесшумно приближающемся человеке.

Вот и сейчас сквозь горелый сосновый валежник, коптящие капельки тетеревиного жира, конский пот и кислую вонь войлочных чопкутов пробился отдаленный, едва уловимый запах чужаков. Ненависть и холодная ярость.

Внезапно в лесной чащобе «ухнул» филин.

Чиньский меч цзянь даже во время отдыха и ночевок всегда находился у Федота под рукой. Слишком дорогой ценой досталось это оружие, чтобы бросать его где ни попадя.

Одним прыжком баатур взвился в воздух, приземляясь на широкую «разножку». Клинок покинул ножны еще до того, как пятки бойца коснулись снега.

– Тревога! Враги!

Громкий крик предводителя словно сдунул с нагретых мест нукуров. Что-что, а воины в отряде подобрались все как один опытные, расчетливые и умелые. Клинки наголо. Кто-то быстро снаряжал лук, всем весом наваливаясь на упругую кибить.

«Почему молчит Гурраг? – думал Кара-Кончар, обшаривая глазами темные очертания елей. – Так-то ты сторожишь, паршивый пес!»

И тут из лесной чащи ударили самострелы. Кучно, залпом. Будто кто-то швырнул пригоршню гвоздей.

Закричали раненые нукуры.

Плешивый Уйгур охнул и схватился за плечо.

Словно сноп повалился Чегнах, непревзойденный мастер бросать аркан.

Федот крутанулся волчком. Полы расстегнутого чопкута взлетели, будто крылья ночной птицы.

Что-то дернуло за рукав. Совсем рядом с отметиной от зубов, полученной воином в глухой деревне около Смоленского тракта, жители которой все как один обезумели, уподобившись диким зверям.

Кара-Кончар вновь закрутился, с широким взмахом ног взлетая к ночному небу. В полете он разглядел бегущие среди деревьев черные тени, чуть-чуть более плотные, чем окружающий их мрак.

– Уррах! Уррах, баатуры! – донесся голос Бургута.

«Значит, живой…»

Нападающие ответили странным кличем:

– Лют! Лют!

И бросились врукопашную.

Те из нукуров, кто еще стоял на ногах, встретили их саблями и мечами. Но, как успел заметить Федот, их было слишком мало, меньше десятка. Слишком заметной целью в свете костров оказались ордынцы.

Зазвенела сталь. Хриплые выкрики рубящих и колющих людей смешались с криками и стонами раненых.

Не раздумывая ни мгновения, Кара-Кончар вступил в схватку.

«Цапля шагает в камышах».

Вылетевший прямо на него круглолицый мужик в кожушке поверх кольчуги размахивал саблей умело, но недостаточно быстро. Цзянь ткнул его острием в кадык. Не издав ни звука, чужак упал.

Следом из-за елки появились сразу двое, похожие как горошины из одного стручка. Наверное, братья-близнецы. Один крутил два кистеня, а второй занес над головой меч.

«Лавина скатывается с горы».

«Рассечение шелка».

Лезвие цзяня скрипнуло по кольчуге. Дружинник с мечом отпрянул, сбился с шага, но его брат наотмашь ударил кистенем, целясь Федоту в висок.

«Слива сбрасывает снег».

«Бросок кобры».

«Падающий сокол».

Расчет оказался верным: кольчуга у мужика с кистенями оказалась с коротким рукавом. Первый укол Кара-Кончар направил в сгиб локтя, а когда противник ойкнул и отдернул руку, резким кистевым движением ударил под ухо.

«Взлет орлана над речной гладью».

Перепрыгивая через второго противника, Федот словно бы невзначай коснулся мечом его затылка, не защищенного шлемом. Приземлившись, полоснул под коленями.

Мужик, будто срезанная косой трава, упал ничком. Успел только негромко выкрикнуть:

– Куденя, братка…

А Федот, не задерживаясь рядом с поверженными врагами, поспешил в общую свалку.

В середине ее ворочался Уйгур, на котором повисли сразу два врага. Одного плешивый ордынец держал за горло и за запястье, а второму прижал голову локтем, не обращая внимания на удары кулаками и рукояткой меча.

Чаган и Бургут дрались плечом к плечу, успешно отражая натиск противников. Шаман Джерби полз по снегу, оставляя за собой темную полосу, но и из последних сил он старался дотянуться кинжалом хоть до ноги кого-нибудь из врагов.

– Вали басурманов! – Высокий, плечистый воин будто нехотя махнул мечом, и голова шамана покатилась прочь, пока не застряла в сугробе.

Самый молодой из нукуров, отправившихся с Федотом, по имени Хутуху, бросился на командира напавших, удерживая саблю левой рукой – правая, должно быть раненая, свисла безжизненной плетью. Тот затратил на ордынца не слишком много времени. Мощным ударом обезоружил, а потом разрубил от ключицы до грудины. И кольчуга не спасла.

Кара-Кончар зарычал.

Нет, он не позволил ярости овладеть собой, ибо утративший ясность сознания побежден еще до начала боя. Только хладнокровный воин одержит победу, учил когда-то Горазд.

Убить вражеского командира! А все, оказавшиеся между ними, – лишь досадная помеха, не больше!

«Лавина скатывается с горы!»

«Пьяный монах возвращается домой!»

«Танцующий журавль!»

Бородатый дружинник – теперь Федот точно видел, что схлестнулись они не с лесными разбойниками, а с отборной княжеской дружиной, – рухнул на снег.

«Газель на водопое!»

«Ива на ветру!»

«Прыжок барса!»

Второй, запрокинув голову, упал на колени. Из рассеченного горла веером брызнули алые капли.

«Черный лебедь кланяется солнцу!»

Точный укол в пах.

«Слива сбрасывает снег!»

Мечник, ухнув, пролетел за спиной Федота. Замахал руками, чтобы не упасть.

Предводитель ордынцев перехватил запястье следующего, швырнул на спину промахнувшегося. Воины столкнулись и покатились кубарем.

«Пион раскрывается на заре!»

«Богомол ползет по ветке!»

Пятка Федота врезалась в солнечное сплетение врага.

Ребро ладони сломало кадык еще одному.

«Махаон расправляет крылья!»

Теперь они стояли лицом к лицу.

Кара-Кончар с подрагивающим цзянем в руке и предводитель нападавших с тяжелым прямым мечом.

Чуть поодаль Бургут сдерживал натиск двоих противников, а Чаган добивал сцепившихся с Уйгуром.

«Справятся, – подумал Федот. – Не маленькие».

Теперь он твердо знал, что не будет убивать врага. Нужно взять его живьем. И хорошенько допросить. Случайно ли это нападение? Скорее всего, нет. В случайности Кара-Кончар давно разучился верить.

Глава двенадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Берега Двины,

Полоцкая земля, Русь

Не ожидал Илья Приснославич, что нападение на ночевку ордынцев обернется сокрушительным разгромом. Спору нет, татары – бойцы умелые и беспощадные. Это они доказали не раз и не два в минувшем столетии, прокатившись по Руси, будто мор и глад, сровняв с землей красу и гордость земли Русской – города. Да и западным соседям показали, где раки зимуют.

Но ведь и он отбирал бойцов куда как умелых! В какие передряги только они не попадали! И здесь вроде бы сделали все как положено.

Тихонько подкрались к татарам-сторожам. Всеволод свое дело знал отлично, да и Куденя с Мокроусом – прирожденные разведчики. Рты узкоглазым зажали, ножиком по горлу, и все. Потом условным криком, голосом филина, знак подали…

И тут кто-то в лагере татарском всполошился, поднял тревогу. Пришлось издалека бить из луков и самострелов, почти наобум. И, несмотря на спешку, почти половина стрел попала точно в цель. Илья видел, как падали ордынцы. Кто ранен, а кто и убит. Почти половина врагов выбыла из строя после первого залпа. Но оставшиеся в живых быстро очухались. Сразу видно – не новички. Не стали беспорядочно метушиться по поляне, а с оружием в руках поспешили туда, откуда летели стрелы. Кое-кто даже на свои луки начал натягивать тетиву.

Тут уж нельзя было терять ни мгновения. Не дать врагу опомниться, сплотиться и оказать сопротивление.

Смоляне кинулись врукопашную.

Воевода Илья рубился в первых рядах. Так он привык за многолетнюю княжескую службу. Да и, сказать по правде, как ни хороши его бойцы, а в рубке на мечах ни один с Приснославичем не сравнился бы.

На первых порах ордынцы дрогнули, отступили к костру. Хоть числом почти не уступали русским воинам, а все же растерялись. А может, попросту испугались, не зная, что за сила на них напала.

Смоляне убивали старательно и деловито, как мастеровой делает привычную работу. Побеждать надо наверняка. Увидел – раненый шевелится, добей, не пожалей лишнего взмаха мечом. Илья так учил своих бойцов и сам так поступал. Походя срубил голову ползущему по снегу ордынцу, за которым тянулся кровавый след. Может, он и так до утра не дожил бы, но лучше не оставлять за спиной живого противника. Раненый-то он раненый, а ножиком под коленку полоснет на прощание и не поморщится.

Следующим доставшимся Илье врагом оказался молодой татарин – едва-едва усы начали пробиваться. Как только его взяли в поход, где все нукуры матерые, словно волки? Не иначе каким-то особенным умением обладал. Воевода невольно вспомнил одного из тех мальчишек, в погоню за которым отправился из Смоленска. Если не врет желторотый, то он – мэрген, то бишь меткий стрелок.

Этот же отрок татарский особого умения не проявил. Хотя, скорее всего, из-за раны – стрела пробила правое плечо. А с саблей в левой руке для Ильи он соперником не был. Сильно ударив мечом по чужому клинку, он вначале обезоружил ордынца, а потом наискось рубанул между плечом и шеей, рассекая его до середки грудины. Сразу насмерть.

С гибелью юнца татар осталось трое. Двое бились у самого костровища спиной к спине и могли еще продержаться какое-то время против Данилы Кривого и Первуши. Третьего валили Зосим и Вячко. Басурманин им достался здоровенный – косая сажень в плечах, даром что лысый и одноглазый. Потеряв меч, он сграбастал сразу двоих смолян и пока что не давал им возможности нанести смертельный удар.

И тут позади раздался тихий вскрик.

Илья обернулся.

Плечистый воин в татарском черном чопкуте и с чудны́м мечом – лезвие гибкое и тонкое, а с противовеса рукояти свешивается цветная кисточка – только что убил Чурилу. Улыбнулся, словно волк клыки показал, шагнул, припадая к земле, качнулся в сторону, вихляясь, будто был без костей, и прянул в сторону Ивана.

Со стороны казалось, между ними не меньше двух саженей, но ордынец будто бы вытянулся, совсем как дождевой червяк, ползущий по дороге, и перерубил дружиннику горло. Илья многое перевидал на своем веку, но такого… Воеводе даже перекреститься захотелось.

Следом погиб Данила, кузнецов сын.

Воин в чопкуте ткнул его мечом в пах. Смолянин скорчился, зажимая рану ладонями, но Илья слишком хорошо знал – там проходит жила, которую не передавить, не забинтовать.

Гришка набросился на ордынца, но промахнулся и, не устояв на ногах, упал. Ему на спину полетел Петруха, брошенный неуловимым движением. Пока дружинники возились в снегу, пытаясь подняться, непостижимый татарский боец ударил одного из них пяткой под дых. Да так, что хрустнули ребра. А второму ребром ладони сломал кадык.

«Черный чопкут» взмахнул руками, будто вознамерился взлететь, и застыл на одной ноге, подтянув колено другой почти к подбородку. Острие его непривычного клинка смотрело воеводе в лицо.

– Чтоб ты сдох, косоглаз… – начал Илья и замолчал на полуслове.

На него смотрел не татарин. Только обычная для Орды одежда и ввела Приснославича в заблуждение. А если приглядеться… Глаза, скулы, борода очень даже русские.

Когда-то воевода слыхал об одном таком бойце. В тверской дружине у князя Михайлы Ярославича служил несколько зим назад непревзойденный мастер. Болтали люди всякое про него. Кто-то говорил, что, мол, странствовал он далеко на востоке, в землях, где странные люди с непонятными обычаями живут, и у них нахватался приемов боя что с оружием, что голыми руками. Другие возражали: не мог успеть в дальние края сходить, слишком уж молод, а учил его старик, в молодости ходивший с русскими дружинами помогать нукурам хана Хубилая. А кое-кто и вовсе плел несуразицу, будто учитель из чужедальней страны колдовством перенесся через степи кипчакские да море Абескунское и поселился в лесной чащобе, в землянке. Всех, кто душу ему продает, учит, как стать непобедимым воином. Илья мало верил этим слухам, поскольку сам никогда с удивительным бойцом не встречался, а вскоре и перестали его вспоминать – вроде бы как пропал куда-то.

«Эх, надо было Семена Акинфыча расспросить», – мелькнула запоздалая мысль.

Но теперь по-любому поздно выяснять.

Тут уж не загадки разгадывать надо, а сражаться, чтобы жизнь оборонить. Потому как увиденное не только насторожило воеводу Люта, но и малость испугало. Чего уж греха таить?

– Защищайся, гад! – прорычал Илья, замахиваясь мечом.

В ответ раздался издевательский хохот. Вместо того чтобы отбивать удар, «черный чопкут» завалился назад, выгибая спину и выпрямляя ногу так, что подошва сапога устремилась Приснославичу в подбородок. Новичка он, может быть, и подловил бы, но воевода выиграл слишком много поединков, чтобы купиться на такую хитрость. Он отклонил голову и пнул врага в колено.

Не попал.

Точнее, «черный чопкут» успел убрать ногу и вдобавок полоснул смолянина по запястью. Рана не опасная, но докучливая.

Еще трижды воевода пытался достать неуловимого противника. Мечом, кулаком, ногой. И не сумел. Зато получил три пореза. На щеке, коленке и поперек горла. Неглубокие, обидные. Враг не хотел убивать, а играл с ним, как кошка с мышкой.

И тогда умудренному опытом и много повидавшему в жизни Илье стало по-настоящему жутко. Как в детстве, когда кажется, что под печью затаилось черное зло – вот сейчас вылезет и схватит крючковатыми когтями. Впору все бросать и убегать стремглав. Но позади звенела сталь. Видать, татарские и русские бойцы оказались равными по силам, никто верх взять не мог. Допустить, чтобы в спину его дружинникам ударил мастер-мечник, навроде «черного чопкута», Илья не мог. Лучше умереть.

Воевода вновь поднял меч. Закрутил его, используя все умение, весь опыт предыдущих поединков. Если противник быстр, то он будет быстрее, если силен, то выложится на полную. Пускай попробует отбить русский меч своей иноземной игрушкой…

На краткий миг Илье Приснославичу показалось, что он таки одержит верх, противопоставив отчаяние и ярость отточенному искусству ордынца. Клинок в его руках расплывался серым, слабо мерцающим кругом. «Черный чопкут» только и мог, что уворачиваться, уйдя в глухую оборону. Плясал, изгибался, прыгал, не рискуя подставить меч под удар тяжелого оружия.

Долго так продолжаться не могло. Несмотря на мороз, воевода взмок, будто в самую жару мешки с зерном ворочал. Горячий пот заливал глаза, застывая инеем на бровях и ресницах. Ну, еще чуть-чуть… Совсем немного, и ордынец не выдержит: оступится или поскользнется.

Полы татарского одеяния взлетели перед глазами Ильи черными крыльями. Его противник взвился в высоком прыжке, без труда перемахнув через голову воеводы. Как через купальский костер. Попутно успев врезать пяткой по затылку. Будто конь лягнул!

В глазах Приснославича потемнело, только искры вспыхивали, будто звездочки зимней ночью. Он пробежал несколько шагов, чтобы не упасть. Развернулся, отмахиваясь мечом… Холодное лезвие прикоснулось к его запястьям.

Вначале Илья ничего не почувствовал, а потом рукам стало горячо, пальцы ослабели. Рукоять меча, почему-то мокрая, вывернулась из ладони, словно живая, скользкая рыбина.

– Отдохни, дядя… – прошипел ему в лицо «черный чопкут», проскакивая мимо.

Меч вновь коснулся тела воеводы, но в этот раз – под коленями.

Воевода понял, что его ноги отказывают. Попытался превозмочь слабость и устоять, но рухнул лицом в снег, будто в одночасье разучился ходить. А в сапогах что-то влажно хлюпало.

Илья рычал от ярости и бессилия, пока удар в висок не погрузил его во тьму.

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Берега Двины,

Полоцкая земля, Русь

До утра выжившие ордынцы складывали трупы своих и чужих ровными рядами. Уйгур перемотал плечо тряпкой и, хотя ругался себе под нос, когда неосторожно тревожил рану, управлялся левой рукой не хуже, чем Чаган и Бургут, не получившие ни царапины. Тяжелораненых Федот дорезал. Нет времени возиться. Пускай Великое Небо, или Аллах, или Будда, или кому они там молились при жизни, примет погибших нукуров. Они умерли с оружием в руках – это ли не высшая честь для воина? Предводитель не стал произносить каких-то речей, он всегда был далек от этого. Не обещал рассказать об их подвиге отцами или женам. Зачем лишние слова? Они знали, на что шли.

Напавших на них дружинников Кара-Кончар рассматривал долго, лично обыскал каждое тело. Ценного нашлось немного – у кого-то серебряный нательный крест, у кого-то несколько монет в кошельке за пазухой. Чуть побольше добычи оказалось у побежденного им воеводы. Ну, что ж, по-другому и быть не могло. Старший в отряде должен брать на себя заботу об остальных – платить за постой, если приходится ночевать на постоялом дворе, закупать харчи и корм для коней.

Федоту очень хотелось подробно разузнать: откуда, из какого княжества напавшие на них дружинники, что замышляли, по своей воле действовали или по наущению? Может, просто-напросто ограбить хотели? Но воевода, привязанный к дереву, до сих пор не пришел в себя, а торопиться в таком деле не стоило. Для начала вожак ордынцев проверил тороки коней, брошенных побежденными в сотне шагов. Животные разбрелись по ночному лесу, и собрать всех не удалось. Но Федот строго-настрого приказал Чагану поймать коня воеводы во что бы то ни стало. Татарин справился без труда – привел статного каурого жеребца с бинтованными ногами. Седло на его спине отличалось от тех, что были у коней простых дружинников, да и самого Кара-Кончара. Заклепки серебряные, стремена покрыты посеребренной насечкой, путлища[115] из добротных кожаных ремней.

Порывшись в мешках, Федот передумал и решил поговорить с воеводой немедленно. Виной тому стали два кинжала: узкое лезвие в три ладони длиной, заточенное так, что запросто можно бриться, концы крестовины загнуты вверх, по длине достигают двух третей клинка и тоже заточены. Он узнал эти кинжалы. Когда-то они принадлежали отшельнику Горазду, у которого Федот, будучи мальчишкой, перенимал боевое искусство. Вряд ли существует еще одна пара на всем пространстве между Итилем и Вислой с востока на запад и от Белого моря до Русского[116] с севера на юг. Здесь такое оружие не в чести. А в далекой Чиньской земле их называют – теча.

Уходя от учителя, Федот не сумел захватить ничего. И после не один раз пожалел. Не то чтобы у него не получалось побеждать всех врагов с мечом-мэсэ или саблей, но парень все время ощущал, что не достиг совершенства. Только совсем недавно, силой отняв у Горазда меч цзянь, он почувствовал себя почти непобедимым. И стычка нынче ночью – лишнее тому подтверждение. Федот достиг такого единения с клинком, что поверил, будто смог бы расправиться с врагами и в одиночку, без помощи нукуров. Кто знает, может, так оно и было?

Но, обыскивая убогую землянку отшельника, кинжалов-теча он не нашел. Не иначе, их с собой забрал новый ученик. Тот самый, о котором говорил Пантюха. Вроде бы отрок весьма смышленый. Боярин Акинф Шуба даже хотел выпросить его в помощь сыну Семке для дальнего похода. Только Горазд не согласился – старик всегда был ершистым и, что называется, себе на уме. Как только тверичи уехали, отправил мальчишку куда-то. По всем признакам получалось – в Москву, упреждать князей Юрия да Ивана. А может, и нет… Во всяком случае, ни в землянке, ни рядом в лесу его не оказалось. Иначе заявился бы. Молодой еще, сопливый. Пытки и убийства учителя не выдержал бы.

Федот оставил в засаде двух матерых нукуров и мальчишку – сына Ялвач-нойона. Пропали все трое. Должны были догнать отряд и не догнали. То ли ждали-ждали, а потом решили, что уже поздно ехать следом, то ли новый ученик Горазда их поубивал. Могло такое произойти? Вполне. Хотя Федот предпочитал верить, будто Улан-мэрген каким-то образом убедил нукуров вернуться в кюриен.

И вот кинжалы нашлись.

И где? Там, где Кара-Кончар ну никак не ожидал. В переметной суме полоумного воеводы, набросившегося с дружинниками на его отряд среди ночи.

– Разводи костер поближе! – приказал Федот Бургуту, кивнув на безжизненно свисающего в объятиях прочных сыромятных ремней воина.

– Пятки жечь будем? – осклабился нукур.

– Для начала поговорим. Но может, и будем.

Пока помощник принес охапку валежника, нащепил тонкой лучины и разжег новый костерок от старого, почти затухшего после рассвета, Федот приказал Уйгуру и Чагану отобрать самых лучших коней, навьючить пожитками и быть готовым выступать. Куда – он еще не знал, хотя понимал, что преследовать москвичей вчетвером нельзя, даже его мастерство не спасет, если случится еще одна битва. Тем более, если люди Юрия Даниловича успеют соединиться с рыцарями-франками.

– Готово, Кара-Кончар, – поклонился, положив ладони на колени, Бургут.

– Кали клинок, – распорядился командир.

А сам похлопал по щеке пленного воеводу. Голова безжизненно мотнулась из стороны в сторону, но не более.

«Не слишком ли я приложил его? Можно силы не рассчитать и весь разум отбить. Жаль, ежели так…»

– Готово, Кара-Кончар, – послышался голос помощника.

Федот, не глядя, протянул руку, и Бургут вложил ему в ладонь рукоять меча. Кончик клинка слабо светился багровым.

Когда горячее железо легко скользнуло по щеке, связанный застонал и открыл глаза. Тут же рванулся со звериным рыком, но ремни держали крепко.

– Кто ты? – спокойно спросил Федот.

– А ты кто? – с ненавистью выплевывая слова, ответил воевода.

– Тот, кто тебя победил.

– У, басурманин проклятый… – Пленник побагровел, дергаясь, будто мог разорвать путы.

Федот прижал клинок к его щеке. Запахло паленой плотью. Воевода рычал, стиснув зубы, его глаза налились кровью, на висках вздулись жилы.

– Будешь говорить, умрешь легко, – улыбнулся победитель. – Не захочешь, буду на лоскуты резать.

– Режь! Увидишь, как русский человек умирает!

– А оно тебе надо? – Федот зевнул, кивнул Бургуту.

Ордынец, нехорошо усмехаясь, срезал с воеводы кожаный поддоспешник и нательную рубаху. Он не слишком осторожничал, поэтому на груди и плечах воеводы проступили глубокие порезы, на краях которых неспешно набухали тяжелые капли крови.

– Еще раз повторяю: кто ты?

Ни словечка в ответ.

– Дурной ты, воевода… Хоть назовись – буду знать, за чью душу свечку поставить.

– Ты? Свечку? Нехристь!

– Почему это я нехристь? – пожал плечами Федот. – Крещеный, как и ты.

– Что ж ты служишь Орде?

– А человек служит тому, кому выгоднее.

– А родина как же?

– Разве я свою родину трогал? Или твою? Не я на тебя напал, а ты на меня.

– Нечего тебе, – скрипнул зубами пленник, – на нашей земле делать!

– Это мое дело. Что ж, по твоей земле и проехать уже нельзя?

– Басурманам нельзя! – отрезал воевода.

– А великим князьям ездить в Сарай за ярлыками на княжение можно? Ты ж не в лесу живешь! Князья рязанские и переяславльские, тверские и нижегородские кланяются Тохте-хану. Я служу Ялвач-нойону. Что тут такого? И будь уверен, все ему доложу. Как ты исподтишка напал на нас. Ночью, как тать… Кто знает, может, ты разбойник, а никакой не воевода?

– Я смоленскому князю служу! – Обидные слова Федота достигли цели.

– А что же на проезжих людей нападаешь?

– Ордынцы на моей земле всегда чужими были! И будут!

– А ты князя своего спросил? Может, я к нему заезжал да грамоту показывал от Ялвач-нойона на проезд беспрепятственный?

– Ничего ты не показывал! Я бы знал!

– Ну, может, и не показывал… – усмехнулся Федот. – Только разве мы сейчас на Смоленской земле?

Пленник рыкнул и промолчал.

– Вот видишь, воевода. Своевольничаешь ты. Я на тебя жаловаться буду.

– Жалуйся! Напугал, подумаешь! Все равно не бывать Русской земле под татарами!

– И как ты этого добьешься?

– Я не добьюсь. Ты же меня живым не оставишь. Но найдется князь на Руси, который сумеет и междоусобицы прервать, и силы собрать достаточные, чтобы хребет Орде сломать. Не из ныне живущих, так кто-то из их сыновей.

– Ты так думаешь? Ну, может быть… Дай Бог нашему теленку волка загрызть. Ни ты, ни я этого не увидим, пожалуй. Да… С чего ты взял, что я тебя живым не оставлю? Ответь на мои вопросы, и я уеду своей дорогой. А тебя отпущу. Коня, правда, не дам, уж не взыщи. Ни к чему мне погоня. Но лук оставлю со стрелами и нож. Авось с голоду в лесу не помрешь, выйдешь к деревне какой-нибудь. Ну? Что скажешь?

– Не верю я тебе.

– Ну, не веришь и не верь. – Федот пожал плечами. Вернул меч Бургуту.

– Жечь будем, Кара-Кончар? – кровожадно осведомился ордынец.

– Тебе бы все жечь… – вздохнул Федот. – Не хочу я его жечь. Честный воин. Бился славно. Слушай, воевода, я не собираюсь тебя выспрашивать, сколько у твоего князя серебра в казне или мечей в дружине. Ответь мне только, где взял эти кинжалы? – В его пальцах будто по волшебству возникли теча, крутанулись, легли лезвиями вдоль предплечий. – Зачем с собой возишь?

Приснославич недоверчиво на него поглядел.

– Дружок твой, что ли?

– Да как сказать… Буду честен с тобой, воевода. Учитель у нас один был. Он его предал, на смерть обрек. Понимаешь, воевода, отомстить я хочу…

Илья задумался надолго. Федот ждал внешне терпеливо, а сам уже начинал злиться. Может, прав Бургут? Прижечь каленым железом, из кожи лоскуты нарезать – заговорит как миленький. Но что-то подсказывало: нет, не заговорит. Предпочтет мученическую смерть. В княжеских дружинах на Руси много таких упрямцев. Служат не за страх, а за совесть, мук и смерти не боятся, а радуются хоть в погибели послужить отечеству. Время потеряешь, а ничего не добьешься. Уж лучше хитростью и лаской.

– Ну как мне еще попросить тебя, воевода, – сказал он проникновенно. – На колени не стану, не надейся. А хочешь, в ноги поклонюсь? Помоги мне, воевода! Братом будешь мне названым! Дай мне за учителя отомстить!

Приснославич посмотрел ему в глаза – немигающие и честные-честные.

– Меня Ильей кличут.

– Спасибо. А я – Федот. Ну так поможешь?

– У мальчишки эти кинжалы были. Я его на тракте повстречал. Между Смоленском и Дорогобужем. С ним еще татарчонок был.

– Улан-мэрген?! – воскликнул допросчик.

– И его ты знаешь?

– Знаю. Тоже змея хитрющая. Им человека обмануть, в душу ему влезть, а потом нож в сердце воткнуть ничего не стоит. Как ты уцелел, Илья, ума не приложу…

– Ну, мы, смоленские, тоже не пальцем деланные. Они, вместе с рыцарем-крыжаком, целый обоз купеческий уничтожили. А когда мой отряд подоспел, врать начали, будто не знают ничего, и они тут ни при чем.

– А сейчас они где?

Приснославич вздохнул.

– Хитрецами они оказались. И, похоже, чародейству не чужды. Сперва рыцарь ушел. Среди ночи, никто из моих сторожей не заподозрил ничего. Будто невидимый. Да еще коня моего свел, Орлика.

– А мальчишки? Мальчишки?!

– Они позже удрали, когда я их городской страже передал. Те их в поруб упрятали. Они там несколько ден просидели, тихонями прикидывались. А потом – словно птички упорхнули. Охранников околдовали. Когда такое видано, чтобы смоленская стража засыпала? И удрали. Вот все, чем я тебе помочь могу, Федот.

– Спасибо, Илья… Как по батюшке тебя?

– Приснославич.

– Спасибо, Илья Приснославич, от всего сердца. Я их найду. И колдовство им не поможет. А куда они отправились, не говорили?

– Они не говорили. Только позже у нас, в Смоленске, тверские дружинники гостили.

– Никак Семен Акинфович?

– Он самый. Или знаешь его?

– Знаю. Как не знать? И боярина Акинфа Гавриловича знаю. Воевали с ним вместе.

– Что ж ты к татарве подался, Федот?

– Жизнь так сложилась, Илья Приснославич. В жизни всякое случается. Тебе ли не знать, воевода?

– Верно говоришь. Жизнь редко бывает легкой.

– Так что ты там про тверичей говорил?

– Семен Акинфович тоже про этих отроков выспрашивал. И слушок прошел по городу, будто едет он на запад, в Польское королевство, аж до города Вроцлава, что в Силезии. Может, и мальчишки эти туда же собрались?

– А про золото, про обоз рыцарей-франков ничего не говорили люди? – прищурился Федот.

– И это тебе известно?

– А то как же…

– Говорили. Только я не сильно верю.

– А вот и зря не веришь. – Кара-Кончар еще раз крутанул течи в пальцах. – Обоз с золотом есть. И все его заграбастать хотят. И Юрий Московский, и Михайла Тверской. Но достанется он мне. Все богатство я себе заберу, а всех, кто поперек дороги станет, убью. И юнцов, как бы они ни ворожили, и Семена, и Емелю… И тебя, Илья, тоже.

Глаза воеводы на миг расширились, наполняясь осознанием того, что его провели, как несмышленыша. Он оскалился, вновь рванулся из пут, но Федот быстрым движением воткнул кинжалы прямо в глазницы смолянина.

Добрая сталь не подвела. Тщательно заточенные клинки прошли сквозь мозг, пробили, послушные твердой руке, черепную кость на затылке и воткнулись в ствол березы. Тело воеводы выгнулось в последний раз и обмякло на ремнях.

– Собираемся! – приказал Кара-Кончар ордынцам. – Быстро!

– А…

– Все как есть оставь. Пускай висит воронам на поживу.

– А кинжалы?

– Кинжалы? Никогда их не любил. У меня меч есть. А найдет, не ровен час, кто мертвого воеводу, пускай на этих щенков подумают, что под ногами у меня путаются.

Солнце не поднялось над окоемом и на две ладони, а четверо всадников уже скакали на север, ведя за собой длинную вереницу коней на чембурах.

Почему на север?

Потому что Федоту так захотелось в последний миг. В его голове зрел новый замысел. И Ялвач-нойона со всей Ордой там не было.

Глава тринадцатая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Нижний замок, Витебск

Улан-мэрген зачерпнул пригоршню снега из-под забора, с ожесточением принялся тереть лоб и щеки. Снежинки, будто тысяча иголочек, впивались в кожу, но не могли избавить парня от ощущения грязи. В эту ночь он воспользовался приглашением седенького священника, поел вместе с нищими, просившими подаяния у входа в высокий, глядящий на Двину храм. А потом, разомлев с голодухи, поддался на уговоры и ночевать отправился в крохотную, наполовину вросшую в сугроб избушку. От усталости он не посмотрел, с кем ему придется делить засыпанный соломой земляной пол. А проснувшись, ужаснулся. Струпья, язвы, засаленные космы бород и гноящиеся глаза. Сосед справа натужно хрипел, смрадно выдыхая через открытый рот, в котором торчали редкие пеньки обломанных черных зубов. Борода сопевшего слева мужичка шевелилась от кишевших в ней вшей.

Ордынец не был брезгливым, но он боялся заразы, насмотревшись, как крепкие с виду нукуры, захворав, становятся слабыми, как дети, а некоторые, даже выздоровев, остаются калеками – жалкими, беспомощными, никому не нужными. Он вскочил и, перешагивая через храпящих побирушек, наступая на руки и ноги, бросился к выходу. По пути споткнулся и упал, влез ладонью во что-то липкое, а потому сразу за порогом долго оттирал руки и, лишь отойдя подальше, разыскал чистый, нетронутый снег, наметенный под высокий забор, «умылся».

Серым холодным рассветом над Витебском занимался новый день. Купол Благовещенского храма (так вроде бы называли горожане приютившую Улана церковь) упирался в небо, вонзая в него казавшийся черным крест.

Четвертый день из отпущенных князем Ярославом Васильевичем двух седмиц.

Все это время сын Ялвач-нойона честно пытался заработать хоть немного денег. При этом степной воин чувствовал постоянные угрызения совести. Ну не должен баатур трудиться, словно раб! Отобрать, ограбить, взять добычу с боя – совсем другое дело! А здесь же… Да и что он умел? Метко стрелять из лука? Рубиться на саблях? Скакать верхом и успокаивать самых норовистых коней? Применить эти знания и навыки в городе татарину никак не удавалось.

Правда, околачиваясь у ворот, Улан несколько раз помог богатым гостям, въезжающим в Витебск. Когда придержал коня, когда, превозмогая гордость, помог спешиться. Однажды вовремя указал на расстегнувшуюся подпругу – купец остался очень благодарен, что не свалился в сугроб вместе с седлом на радость спутникам.

За свои труды парень заслужил горстку медяков и связку беличьих шкурок, которые бережно хранил за пазухой. Как много еще осталось до десяти гривен, он не знал, но нутром чуял, что немало. И догадывался, что в две седмицы, если так и дальше пойдет, не уложится. Да и уложится ли в десять лет? Голод ведь не тетка – хочешь не хочешь, а на зуб что-то кинуть надо. А бесплатно могут кормить только возле церквей…

– Тебя что-то гнетет, сын мой?

Раздавшийся за спиной голос заставил ордынца подпрыгнуть. Разворачиваясь, он попытался нашарить на поясе отсутствующий нож.

Давешний старичок-священник смотрел на Улана, наклонив голову к плечу и мягко улыбаясь.

– Ты напуган? Ты озабочен? Не хочешь ли поговорить?

– О чем мне говорить с тобой? – сердито буркнул Улан-мэрген, опуская глаза. Стыд-то какой! Это же надо – дергаться, как поднятый с лежки заяц, от чужого голоса.

– Хочешь, мы поговорим о Сыне Божьем? Он тоже ощущал себя одиноким в многолюдном городе.

– Что мне за дело до вашего бога?

– А что ты знаешь о нашем Боге?

– Не знаю ничего и знать не хочу! – окрысился ордынец. – Я молюсь Великому Небу!

– Но ведь многие из твоих соплеменников приняли крещение. Даже хан Сартак, сын Батыя, был христианином. И побратимом великого князя Александра Невского.

«Вот назойливый!» – подумал Улан. Но ругаться со стариком не хотелось. Кто знает, вдруг еще придется за помощью обратиться?

Парень вежливо поклонился. Не до земли и не в пояс, но спину согнул.

– Я благодарю тебя, почтенный, за заботу. Обещаю подумать над твоими словами. А сейчас позволь мне идти.

Священник кивнул.

– Иди, отрок, иди… Но если надумаешь, двери церкви всегда будут открыты для тебя. Просто спроси отца Пафнутия. Меня позовут.

И уже в спину удаляющемуся татарчонку спросил:

– А ты не голоден?

Улан не ответил. Голоден, конечно! Брюхо аж к хребту прилипло. Но он стеснялся признаться, стыдился злоупотребить добротой совершенно чужого и не обязанного помогать человека. Парень быстрым шагом направился к воротам, туда, где надеялся заработать еще несколько медяков, а там будь что будет…

Отец Пафнутий перекрестил удаляющуюся спину, прошептав: «Помоги тебе Господь…»

Татарин решительно шел к воротам. Надо! Надо выручать Никиту. И для этого можно скрутить в узелок и засунуть подальше гордость, жалость к себе, стыд, голод…

«Проклятые ворота! Стоите тут… И нет вам дела ни до тех, кто въезжает, ни до тех, кто выезжает!»

Закутанные в длинные тулупы стражники переминались с ноги на ногу, выдыхая клубы пара. Двое нехотя и лениво вытаскивали засов. Потом налегли на створку.

«Неужто кто-то с утра пораньше прибыл? Наверное, важная шишка – не так-то просто заставить охрану и обозников подниматься ни свет ни заря и тащиться по морозу, под мелким, но непрекращающимся снегом, а то и ночью скрипеть полозьями по колее при свете Ночной Хозяйки. Или нет… Луна этой ночью не показывалась на небе, да и ни одной звездочки тоже не выглянуло. Так они что, факелами дорогу освещали?»

Улан-мэрген прибавил ходу. Вдруг ранним гостям понадобится его помощь?

Но вместо ожидаемого обоза в воротах показались вооруженные всадники. В полушубках с поднятыми воротниками и меховых шапках. На крепких, выносливых конях. При седлах мечи, сабли, топоры. Луки в сагайдаках и стрелы в колчанах.

Не иначе, боярин или княжич с малой дружиной в поход ходил.

Зачем таким важным баатурам привечать какого-то ободранного и грязного татарчонка?

Опустив плечи и понурив голову, Улан остановился. Горько вздохнул. Обидно. Так спешил. Лучше сейчас найти укромный уголок, где не будет так пробирать мороз, и подождать, когда в город поедут купцы.

От нечего делать он продолжал наблюдать за воротами.

Стражники, видимо озабоченные прибытием вооруженного отряда, заступили дорогу двум головным всадникам, один из которых сидел на темно-рыжем скакуне с белой проточиной на горбоносой морде. Ордынец помимо воли залюбовался конем, вспомнив золотистого фаря, принадлежащего мадьярскому купцу Чаку. Воистину этот красавец достоин носить на хребте хана или великого князя. Приплясывающий рядом с гнедым кургузый конек казался смешным – пегий, мохногривый, с короткой шеей и тяжелой головой. Сидящий на нем широкоплечий парень улыбался во весь рот. Льняные кудри выбились из-под шапки. Толстые пальцы бережно удерживали продолговатый короб с натянутыми вдоль струнами.

Улан похолодел и втянул воздух пересохшим горлом.

Протер глаза.

Помотал головой, стараясь отогнать наваждение.

Быть не может!

– Каскыр[117]! – выкрикнул парень срывающимся голосом. На него оглянулись редкие в ранний час прохожие. Но всадники на гнедом и пегом продолжали внимательно слушать десятника стражи, который что-то сурово им выговаривал, время от времени разводя руками.

«Не понимают по-нашему!» – сообразил Улан. Откашлялся и закричал уже громче:

– Волчок! Вилкас! Это ты?

На этот раз его услышали все. Темнобородый боярин, возглавлявший отряд. Его плечистый спутник. Услышали стражники. Прохожие шарахнулись, испуганные криком. Кто знает, что им примерещилось? Может, подумали, что татарчонок совсем умом тронулся, коли волков зовет в городских стенах?

– Улан! Ты?! – Светловолосый парень спрыгнул с пегого коня. Задержался на миг, чтобы сунуть канклес в седельную суму. – Я знал! Я знал! – заорал он во все горло. – Я знал, что найду вас, draugas[118]!

Распахивая медвежьи объятия, он кинулся навстречу татарину, который тоже припустил бегом.

– Улан! Братишка! – Вилкас подхватил ордынца под мышки и подбросил, как ребенка. – Ах ты ж dingimas[119]!

– Ты живой! – не оставался в долгу Улан-мэрген. – А ведь мы думали…

– Меня так просто не убить!

– Где ж ты был, Вилкас?

– Вас искал! Думаешь, легко было?

– Ты же на дороге остался!

– Остался, остался… А куда вы подевались, Улан? Где Никита?

Литвин поставил татарина на землю, испытующе заглянул в глаза.

– Улан! Не молчи! Где Никита? – повторил озабоченно Вилкас. – Или приключилось что-то? Не молчи, Улан!

Татарин вздохнул. С чего начинать? Очень многое рассказать нужно, но уместно ли болтать на улице? Тем более что к ним приближался боярин на гнедом аргамаке.

Литвин по-своему истолковал молчание. Его лицо сделалось тревожным. Голос дрогнул:

– Где Никита? – повторил он. – Живой ли? Что ты молчишь?

– Это и есть один из твоих друзей? – поинтересовался боярин, глядя сверху вниз. Двое стражников едва поспевали следом за ним, продолжая бурчать на ходу, что, де, с оружием в Витебск никак нельзя.

– Точно! – радостно отозвался Вилкас. И вновь встряхнул Улана. – Никита где?

– Кто это? – шепотом спросил татарин, глазами показывая на всадника.

– Это? – оглянулся литвин. – Это – добрый человек. Он нам помочь обещался.

– Ну, не слишком-то я обещался, да разве ты не уговоришь? – усмехнулся тверич. – А что ж ты меня не познакомил с парнем? Познакомь!

– Это – Улан-мэрген, – поспешил исправить оплошность Вилкас.

– А Никита где?

– Вот я и хочу спросить! – Литвин развел руками.

– Ладно! Не на морозе же… – Боярин махнул рукой, повернулся к витебчанам. – Мои люди ремешками мечи перевяжут. Устраивает вас?

– Дык… – замялся десятник. – Воеводу спросить бы…

– Сколько нам под воротами торчать, пока ты спросишь?

– Дык…

– Ты не «дыкай». Слушай меня. Я – Семен Шуба. Князя Михаила Ярославича Тверского ближний боярин. Еду с важным поручением. Ежели мне в Витебск дорога заказана, так и скажи.

– Дык… Не заказана…

– Тогда я на постоялом дворе буду. Если воевода захочет поговорить, разыщете. Уяснил?

– Дык… Уяснил.

Стражники нехотя отступили. Зашагали обратно, то и дело оглядываясь.

Семен Акинфович махнул рукой, подзывая своих людей.

– Ты мне скажешь, что с Никитой? – Литвин вновь взял Улана за плечи.

– Схватили его здешние… – убитым голосом отвечал ордынец. – В убийстве обвинили. В порубе держат. А мне… Мне десять гривен собрать надо.

– Много собрал? – усмехнулся боярин.

Парень только рукой махнул.

– Понятно. С нами пойдешь. Все расскажешь. Но смотри, чтобы правду!

– Куда я денусь? – татарчонок зыркнул исподлобья.

– Тогда сзади запрыгивай! – Вилкас принял поводья пегого из рук дружинника со шрамом на левой щеке. Сунул ногу в стремя. Задержавшись на миг, улыбнулся. – Знал бы ты, как я рад тебя видеть!

Студень 6815 года от Сотворения мира

Верхний замок, Витебск

Никита вначале считал дни, проведенные в темнице, а потом сбился и бросил. Можно, конечно, было черточки на стене рисовать, процарапывая их ногтем на плесени, или узелки завязывать. А зачем? Поверить в то, что ордынец, чужак в этом городе, сумеет насобирать десять гривен – просто уймищу денег! – это все равно, что поверить в восход солнца на западе. Или что птицы осенью вдруг соберутся в стаю и улетят на север. А потому парень прикидывал, как ему удобнее будет убежать из холопства. Нет, если в Верхнем замке к работе пристроят или, того хуже, на княжеском подворье, то удрать будет нелегко. Очень сильно постараться придется. А вот если новоявленного холопа продадут кому-то в Нижний замок или посад, хозяин очень скоро останется «с носом». А там… Разыскать коня и вперед – на Вроцлав. Жалко татарина бросать, да ничего не поделаешь. Если задуматься, он все же обуза…

«Смотри, пробросаешься… – произнес усталый голос в сердце Никиты. – Неужели твои дела выше дружбы? Отомстить за Горазда – святое. Но учитель мертвый, и ему все равно, насколько быстро осуществится месть. Да и неизвестно еще, хотелось бы ему, чтобы за него мстили? Учитель много рассказывал о чиньских монахах, которые были чужды злопамятности и, благодаря размышлениям и умерщвлению плоти, достигали таких вершин духа, что мелкие земные страстишки – зависть, злоба, жадность – их не волновали, оставаясь где-то там, в сторонке. Может, ты и про Василису забыл? А ведь смолянку выручать надо! Сыскать мадьярского купца и хорошенько по шее настучать, чтобы впредь неповадно было девиц похищать. Или она пускай тоже выкарабкивается, как сама сможет? А ты будешь мчаться на Вроцлав, искать Федота. Кто знает, быть может, и поединок с ним затеять удастся? А вот победить? У предателя опыт сражений несравнимо больше. Не учебных поединков на затупленном оружии или когда бойцы успевают отдернуть острие перед уколом, чтобы не причинить вреда, а настоящих схваток – насмерть, или ты, или тебя…»

В сердцах парень хватил кулаком по стене. Разбить костяшки не разбил – он давно уже мог лупцевать неошкуренное бревно без всякого вреда для себя. Но боль, отдавшаяся в локоть, отрезвила, заставила мыслить холодно и рассудительно.

«Значит, прежде всего нужно найти Улана. Бежать, так уж вдвоем. Тем паче, с лошадьми он не в пример лучше меня разбирается. Если что, так и украдем… А после надо что-то думать. Попытаться отыскать Василису. Поговорить с ней – знает ли она о смерти Мала? А вот Андраша Чака стоит хорошенько проучить. И никакая охрана не поможет…»

Скрипнул засов по ту строну дверей.

Никита насторожился. Для разносчиков хлеба рановато…

Или Улан все-таки насобирал необходимую виру? Да нет! Быть того не может! Разве что грабил кого-то… Или попытался ограбить, его поймали, и теперь сидеть им вместе, пока в холопы не загремят!

Дверь распахнулась. Рыжие блики факела метнулись по стенам, полу, затянутому паутиной своду поруба.

Мордатый охранник, которого парень запомнил по стойкому запаху лука, скомандовал:

– Выходи, головник!

– Что за спешка? – Никита поднял с пола полушубок, отряхнул прицепившуюся солому. – Куда идем?

С таким же успехом он мог спрашивать бадейку для нечистот. Витебчанин хрюкнул, что-то невнятно пробормотал себе под нос и кивнул на выход – давай, мол, шевелись.

Никита пожал плечами и зашагал. Что бы ни ждало впереди, а все же лучше, чем сидеть и плевать в потолок. А вдруг удастся сбежать прямо сейчас? Лишь бы во дворе не ждали их стражники с самострелами.

Мордатый сопел позади. К стойкому луковому духу добавился еще и крепкий перегар. Видно, вчера хорошо отдохнул.

Яркий дневной свет – наконец-то ветер разогнал тучи, и солнце засияло в пронзительно синем небе – ударил по глазам.

– Вот он, головник ваш! – послышался знакомый голос.

Фрол Силыч подпирал плечом бревенчатую стену и скалился, будто жеребец.

А напротив него…

Никита охнул. Быть не может!

Рядом, плечом к плечу, стояли Улан-мэрген, улыбающийся, словно ему подарили самого красивого и быстроного коня в мире, и Вилкас, живой и здоровый. Только правый глаз чуть прищуренный, будто ему докучают солнечные лучи, отражающиеся от сугробов.

– Волчок!

Парню захотелось подпрыгнуть и завизжать от радости. Но он сдержался. Позади друзей замер еще один человек – темнобородый мужчина в добротном овчинном полушубке, из-под которого выглядывал край кольчуги.

Литвин шагнул вперед, распахивая объятия:

– Никита! Живой!

– Как вы меня нашли?

Кости хрустнули в медвежьей хватке, но разве это боль по сравнению с той, когда он посчитал друга погибшим?

– Улана встретили! Да это долгий разговор. Как-нибудь после…

– После может не получиться, – вздохнул ученик Горазда. – Меня в убийстве обвинили. Виру назначили.

– Знаю! – радостно проорал литвин. – Десять гривен!

– Чего ты кричишь? – удивился Никита. – Можно подумать, богачом заделался… Мне теперь одна дорога – в холопы, – грустно добавил парень.

– Не вешай нос, головник! – хохотнул за спиной Фрол Силыч. – Выкупили тебя.

– Как?!

– А вон, боярин стоит.

Никита проследил за его взглядом.

Боярин – воин в полушубке и кольчуге – улыбался краешками губ. Наверное, поддался всеобщему ликованию.

– Признаюсь, – сказал он негромко, – десять гривен – это почти все деньги, что у меня были. Но я не жалею.

Никита оценил его уверенный голос, мягкую усмешку и внимательный, цепкий взгляд. Таких людей лучше числить в друзьях, а не во врагах – с первого взгляда видно.

Парень отвесил поясной поклон.

– Спасибо тебе, боярин! Не знаю, как тебя зовут…

– Семен Акинфович, – тут же подсказал Вилкас.

– Спасибо тебе, Семен Акинфович!

– Не за что! Я сделал, что должно. И не буду требовать отдачи.

– А мне и нечем отдавать! – Никита развел руками. – Гол как сокол я остался. Ни коня, ни меча, ни какого другого оружия… Даже зипун, и тот измазанный. И рукав вон, гляди, надорвался… – Парень показал прореху.

– Зипун – дело наживное! – рассмеялся Семен.

– Но я хочу сказать, боярин, я очень благодарен. Если тебе понадобится помощь…

– Погоди! Не спеши.

– Что такое? – почувствовав подвох, вскинулся парень.

– Вилкас не сказал тебе, какому князю я служу.

– И какому же?

– Михаилу Ярославичу Тверскому, – раздельно по слогам выговорил Семен. – Батюшка мой – Акинф Гаврилович Шуба. Его ты встречал уже.

Никиту будто коленом под дых ударили. Вот только что хотел назвать человека другом. А оказывается, что он враг. Зачем тверичу забираться так далеко на закат? Ответ прост. Это тот самый Семка, помочь которому просил старый боярин, заехавший «на огонек» к Горазду. И должен он, как ни крути, постараться завладеть сокровищами рыцарей-крыжаков. Причем не просто завладеть, а опередить московский отряд, отправленный Иваном Даниловичем. А если не получится, то драться насмерть. А он, Никита? Ему нужно догнать дружинников Емельяна Олексича и помочь им. Потому что золото и серебро, которые франки везут на Русь, должны прибыть в Москву. Во что бы то ни стало. И он, Никита, приложит для этого все усилия.

Парня так и подмывало развернуться и уйти. Может быть, даже сказать что-то напоследок. Или плюнуть тверичу под ноги.

Пускай не думает!

А что не думает? Вернее, о чем не думает?

О том, что потратил всю мошну, выданную князем, на выкуп какого-то мальчишки? А мальчишка этот оказался неблагодарным и бессовестным.

Нет, нельзя допустить, чтобы его обвинили, чтобы оставалась плохая память.

Он еще раз поклонился.

– Прости, Семен Акинфович, боярин тверской. Я еще раз благодарю тебя, но ехать с тобой вместе, даже если позовешь, отказываюсь. Я – дружинник московский. Буду делать то, что должен. И пусть будет, что будет. Не обижайся, Семен Акинфович. Если доведется случай свидеться, то мне очень хотелось бы, чтобы мы не стали врагами.

– А можем? – Боярин посерьезнел.

– Это не только от меня зависит.

– Верно. Я тебе, Никита, не враг. Не был и не буду. Мне Вилкас много про тебя рассказывал. Я мог бы предложить тебе вместе ехать. Хоть до Люблина, хоть до Сандомира. Погоди! – упредил он попытку возразить. – Не спорь. Я и сам знаю, что откажешься. Что ж… Не наша вина, что князья между собой грызутся. Не скоро на Руси наступит время, когда одна голова над всеми будет. Как во Франкском королевстве или в Венгерском.

– Что нам за кем-то повторять? Великий князь есть.

– Которого в Орде назначают? А потом другой князь решает, что сам более достойный, везет хану подарки дорогие. И ведь получает ярлык на великое княжение! Не так ли два лета назад Михаил Ярославич с Юрием Даниловичем перед ханом Тохтой соперничали? Да, победил Михаил, так ведь и Даниловичи успокоиться не могут. Что, не так, скажешь?

– Неохота мне с тобой спорить, – пожал плечами Никита. – Голову вам Михаил заморочил. Юрий Данилович – старший внук Александра Невского.

– А Михаил – сын Ярослава, брата Александрова. Или ты не знаешь? Кто княжил во Владимире после смерти Невского? Ярослав Ярославич. И Михаил в роду Рюриковичей старше Юрия… Ну да ладно. Живы будем, еще вернемся к этому разговору. А сейчас недосуг. Гляди, витебчане нас уже с подворья готовы взашей гнать. А друзья твои зевают стоят. Ты свободен. Иди куда хочешь…

– Спасибо! – в третий раз поклонился ученик Горазда, проклиная в душе судьбу, сделавшую их с Семеном если не врагами, то соперниками.

– Друзья твои тоже идти могут, – боярин повернулся к литвину. – Так ведь, Вилкас из-под Крево? Пойдешь с Никитой?

– Так… – прогудел тот, отводя глаза. – Ты уж не взыщи, Акинфович…

– Да чего уж там. Дружба дорогого стоит, когда она настоящая. – Семен улыбнулся. – А сейчас на постоялый двор к нам милости прошу. Оголодал небось в заточении?

Они распрощались с Фролом Силычем, слушавшим их словесную перепалку не без удовольствия. И зашагали прочь из Верхнего замка. Никто их не задерживал – видно, витебских стражников предупредили загодя.

Никита с наслаждением вдыхал морозный воздух. Нет, все-таки свобода – это счастье, как ни крути. Ехать куда вздумается, говорить с кем захочется… Даже если не ехать – коней-то все равно нет, – а пеше шагать. И на пустое брюхо с дорогой душой отправишься, а тут еще и покормить обещают. Правда, ученик Горазда немного сомневался – стоит ли принимать приглашение тверичей. По старинному русскому обычаю, преломив хлеб с человеком, нельзя считать его врагом. А вдруг придется рубиться с Семеном и его дружинниками? Пускай не сейчас, а позже, в Силезии или Польше… Но, с другой стороны, воспринимать Семена Акинфовича как недруга он не мог. Вот отец его, боярин Шуба, при первом же знакомстве показался противным донельзя. Вначале угрожал учителю, кичась службой у князя Михаила, потом заискивать стал, подкупить пытался.

«А что было бы, – подумал вдруг Никита, – если бы Горазд принял предложение Акинфа Гавриловича? Уж во всяком случае, большей части невзгод, выпавших на мою долю, можно было бы миновать. Ехал бы сейчас с Семеном стремя в стремя, прикидывал бы, как половчее завладеть сокровищами крыжаков… Может, и течи довелось бы омочить в крови москвичей. Зато тогда я не познакомился бы с Уланом и Вилкасом, с Малом и Василисой…»

– А как думаешь, добрый молодец, красну девицу свою выручать? – словно подслушал его мысли боярин.

– Какую? – делано удивился Никита.

– Василису свет Александровну.

Парень бросил быстрый взгляд на друзей.

Проболтались! Совсем языки за зубами держать разучились!

Да! Вилкас тут и ни при чем. Он не мог знать, с кем Никита и Улан из Смоленска бежали. Значит, татарин виноват! Вот морда косоглазая! Погоди мне, отвяжется тверич, я тебе таких пропишу…

– Улан не виноват! – сказал литвин.

«Они что, взялись мои мысли сегодня читать? Вот еще чародеи недоделанные!»

– Да ты так зыркаешь на него, будто живьем сожрать готовишься!

– Мы на дороге Илью Приснославича по прозвищу Лют повстречали, – пояснил Семен. – Вижу по глазам – знакомо тебе и имя его, и прозвище.

– Знакомо, – кивнул Никита.

– Вот он и рассказал, что вы из Смоленска не просто так убежали, а княжну прихватили.

– Никого мы не прихватывали! Она сама увязалась…

– А ты думаешь, Александр Глебович разбираться станет, кто за кем увязался? Вы за ней или она за вами? Отряды смоленских дружинников по дорогам рыщут и всех проверяют. Мое дело предупредить – приметы ваши скоро всем известны станут. От Москвы до Литвы, от Киева до Новгорода.

– Мы-то тут при чем? – растерянно проговорил Улан-мэрген.

– Вот воеводе Люту и расскажешь. А то и заплечникам княжеским.

Никита нахмурился. К чему это ведет тверич? Вроде бы по доброте душевной предупреждает… А с другой стороны, разве ему не выгодно их в сторону с пути направить для благой якобы цели? Небось тогда и ему полегче в Силезии придется. Эх, если бы кто посоветовал, что делать… Кто-нибудь мудрый и рассудительный. Учитель. Или Олекса Ратшич. Или старый Любомир…

– Ты извини, Семен Акинфович, – проговорил парень, старательно скрывая неуверенность. – Прости меня. Я тебе, конечно, благодарен, слов нет. Но нам с друзьями посоветоваться надо. Как дальше быть, что делать.

Боярин понял с полуслова. Дважды повторять не пришлось.

– Само собой. Советуйтесь. Только не забывайте, что я вас покормить обещался. Вилкас знает, где меня найти.

Он усмехнулся, коротко поклонился и, развернувшись на каблуках, решительно зашагал по узкой витебской улочке.

Проводив взглядом широкую спину Семена, Никита повернулся к татарину с литвином.

– И что делать будем, други?

– Да пошла она, Василиса эта! – немедленно отозвался Улан. – Волос долгий – ум короткий. Баатур без коня не может, а без бабы… Тьфу!

– А разве достойно мужчины бросать в беде слабого? – немедленно возразил Вилкас.

– Это она-то слабая! Эге! Как же! Андраш еще наплачется, когда эта змея ужалит его!

– Злой ты! – покачал головой литвин. – Я вот о другом думаю.

– О чем же?

– Как мы втроем на одном коне поедем дальше?

– Вот! – Улан аж подпрыгнул. – За купцом тоже не сильно погонишься на своих двоих.

Никита вздохнул.

– Думать надо. Прикидывать.

Татарин отвернулся с обиженным видом. Уж он точно все для себя решил.

Вилкас почесал в затылке, сдвигая мохнатую шапку на брови. И вдруг лицо его озарилось.

– О! Никита! Чуть не забыл… Держи!

Он выудил из-за пазухи тряпичную куклу и с улыбкой протянул ее Никите.

– Твоя?

– Моя!

Парень схватил игрушку, прижал ее к груди. Живой еще домовик или нет?

– А ты хитер, – подмигнул Вилкас. – Какой оберег раздобыл!

– Какой?

– Ну уж не знаю… Только мне показалось, что каукас у тебя там прячется.

– Кто?

– Каукас… Ну, домовой по-вашему. Дед мой так его называл. А бабка говорила – каукас. Он мне подсказал, что тебя под Витебском искать надо.

«Вот спасибо, дедушко… – подумал ученик Горазда. – Может, ты еще подскажешь, как дальше быть? Искать Василису или на закат скакать, боярину Емельяну вдогон?»

Он с надеждой глянул на куклу. Но домовой молчал. Будто давал понять, что есть в жизни каждого человека поступки, на которые он должен решиться сам, без посторонней помощи и подсказок.

Глава четырнадцатая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Лесная дорога под Витебском

Полоцкая земля, Русь

Вилкас похлопал по шее пегого жеребца.

– Один ты у нас остался на троих. Вся надежда теперь на тебя…

Никита рассмеялся.

– Был бы он длиной как лавка в гриднице, да о восьми ногах! Мы бы тогда помчали бы как ветер!

– А правда, – обратился литвин к Улану-мэргену, – что в Орде есть такие звери чудны́е – больше коня, мохнатые, а на спине – два горба?

– Ага! – отозвался татарин. – ТэмэгэнТэмэгэн – верблюд.1} называется. Сильный, как три коня! Если запрячь, то не кибитку, а целую юрту на колесах тащить может. Выносливый! По степи идет, по пустыне идет. Колючку жует! Десять дней может не пить ничего!

– Вот это зверь! – восхитился Вилкас. – Нам бы такого! Смог бы он троих на хребте унести?

– Смог бы! Запросто!

– Здорово! Э-э! Погоди! Да он наверняка медленный, как корова. Еле тащится, поди!

– Еще чего! – Глаза ордынца задорно блеснули. – Тэмэгэн бежит – не всякий конь угонится!

– Бежит – земля дрожит! Упадет – три дня лежит! – Вилкас подмигнул Никите.

– Глупости говоришь! – возмутился татарчонок. – Самые знаменитые баатуры верхом на них охотились на волков и на сайгаков. Сидишь между горбов и стрелу за стрелой пускаешь.

– И не трясет?

– Тэмэгэн – иноходец!

– Каждый?

– Каждый. По-другому бегать не умеют.

– Здорово! А что он ест так мало?

– Он и пьет тоже мало!

– Да я верю! А почему? Коня вон каждый день кормить надо!

– Сказал! То конь, а то – тэмэгэн. Старики говорят, он, мол, в горбах еду с водой носит.

– Как это – в горбах? В каких горбах?

– А на спине у него горбы. Когда сытый и отдохнувший, они толстые, как налитые. Как…

– Да ладно, я понял! – расхохотался литвин.

– А когда голодный, висят, как тряпочки.

– А как же он еду в них прячет?

– Откуда мне знать?

– Э-э-э… – скривился Вилкас. – Не знаешь, а говоришь.

Он тряхнул головой и запел:

Pririso zirga prie tvoros,

Prie lelijeles ir rutos,

Pamuiste zirgas galvele…[120]

Улан-мэрген сморщился и зажал уши руками. А Никита только улыбнулся. Благодарение Господу, он вновь на свободе. Идет куда хочет, болтает ни о чем, зато с кем хочет. Это ли не счастье?

– Думаю, тэмэгэнов мы здесь не найдем, – сказал Никита. – Что-то не припомню я, чтоб они водились в русских землях. А потому надо на ноги уповать. Мой дед говорил, что ноги надежнее любых коней.

– Как могут ноги быть лучше коня?! – возмутился ордынец. – Конь для баатура – лучший друг. Нет коня – нет баатура.

– Коня кормить надо. От волков защищать, – пояснил Никита.

– А еще лечить! – вмешался Вилкас и похлопал пегого по шее. – Так ведь, дружище? Ковать! Да от конокрадов отбиваться!

– Что ты говоришь?! – Улан аж подпрыгнул. – Конь, как ветер! Несет тебя к цели! Да в бою конь – помощник баатура!

– Шучу я, шучу, – отмахнулся литвин. – Разве я против коней? Верхом и быстрее, и веселее… Только один он у нас остался.

Пегий скосил глаз на хозяина, будто понимал, что о нем речь идет. Чтобы не делиться, кому ехать, а кому пешком идти, коня навьючили всякими припасами. По большей части подарками Семена Акинфовича.

Никита никак не мог понять, что же толкает молодого боярина помогать ему. А раз нельзя понять, нужно опасаться. К этому парень уже привык за время путешествия. Трудное это дело – к каждому встречному относиться с подозрением. Душа протестует. Хочется идти по жизни с открытым сердцем, не ожидая подвоха. Вот если бы кто-то мог подсказать… Но домовой молчал. Хотя и приснился пару раз – выбирался ночью из куклы, копошился, ворчал, качал головой. Никита пытался его спросить – чего ждать? Но «дедушка» молчал…

И Горазд больше не приходил во сне. Не учил жизни. А жалко. Его совет мог бы помочь. Как тогда говорил учитель, когда приснился парню у костра, в смоленском плену?

«Учись, Никитша, смотреть. Учись не просто смотреть, а видеть. Видеть людей. Все мы носим личины… Нужно научиться заглядывать под них. Читать в душах…»

Да как же научиться!

Как узнать – Семен Акинфович притворяется или от чистого сердца помогает?

Вот Мал сперва не понравился, сильно не понравился, а на поверку вышел хорошим человеком. И Василиса на первый взгляд показалась вздорной девчонкой, невесть что вообразившей. А теперь душа надвое разрывается: ее выручать или княжье задание выполнять? И никак не получается рассудить по совести. И одно и другое важно. Если хочешь себя, конечно, уважать после всего, что совершишь.

А может, нужно начинать с себя? Ну под личину, машкару[121] заглядывать? Открыть душу, прежде всего, себе самому. Чего ты от жизни хочешь? Славы и почестей, страха и зависти? Или уважения и спокойной старости, когда знаешь, что ни разу не поступил против правды и совести. Не отрекся трижды, подобно Петру, до того как петух прокричит. Не вкладывал персты в раны. Не трусил, не предавал. Не лгал, не клеветал…

Эх, да чего там!

Парень махнул рукой и зашагал по обочине дороги, проваливаясь в снег по колено.

Улан-мэрген вздохнул, переглянулся с Вилкасом и дернул пегого за недоуздок. Татарин снег не сильно жаловал, да и сапоги у него были мягкие и легкие. Потому и старался он идти в колее – хоть и давненько проезжали по этому тракту сани, а все же не ошибешься, где накатанный след, а где целина.

Литвин пожал плечами, сбил на затылок мохнатую шапку и зашагал следом. Канклес он так и не выпустил из рук. Ударил по струнам и запел:

Pakalnej, pakalnej,

Pakalnej, pakalnej saulute tekejo,

Ten jauna mergele linelius raivejo.

Tra lia-lia, lia-lia lia,

Tra lia-lia, lia-lia lia,

Ten jauna mergele linelius raivejo.

Tra lia-lia, tra lia-lia,

Tra lia-lia lia lia![122]

Никита оглянулся на витебские стены. Куда же идти, куда путь держать?

– Эй, Никита-баатур! – Улан поравнялся с ним. – Что невеселый такой?

– А с чего мне радоваться?

– Это вам, татарам, легко. – Вилкас оборвал песню, не докончив припева. – Что наступать – вскачь нестись, что отступать – опять же коней гнать! А тут думать надо.

– О чем думать?

– Хоть Василиса ваша и противная девка, а негоже бросать ее без помощи, – как по писаному отвечал литвин. – Верно, Никита? Об этом закручинился?

– Угадал… – неохотно ответил ученик Горазда.

– А тут и угадывать нечего! У тебя все на лице намалевано. Разрываешься ты между службой и дружбой.

– Да кому она нужна, Василиса эта! – воскликнул Улан-мэрген. – Пусть пропадет – я не заплачу!

– Она тебя из поруба вытащила! – Никита едва не рычал, в который раз почувствовав злость из-за неосторожных слов ордынца.

– Я ее просил?

– Что ж ты не остался? Или когда тебе помогают – это одно, а когда ты помочь кому-то должен – тут уж десять раз подумать надо?

– А думать не надо, по-твоему? Мы даже не знаем, сама она поехала, по доброй воле, или увезли ее!

– Ага! И Мала сама зарезала!

– Я этого не говорил!

– Так думай головой, а не тем, чем в седле сидишь! Ее купец звал с собой ехать, когда мы за столом сидели?

Улан надулся и шагал молча.

Никита выпрыгнул на дорогу с обочины, преградив ему путь.

– Говори! Звал или нет? Ты же рядом сидел, как и я!

– Сидел… – Татарин отвел глаза.

– Ну так слышал?

– Слышал…

– И что она ответила?

– Отказалась, – понурился Улан.

– Так с чего бы ей передумать?

– Не знаю! Может, нас побоялась…

– Глупости говоришь! – ухмыльнулся Вилкас. – Побоялась! Свободные люди. Захотели – вместе поехали. Захотели – разбежались.

– Уж чего-чего, – добавил Никита, – а что мы не станем рыдать и уговаривать ее остаться, она наверняка знала.

– Значит, выкрали вашу княжну? – прищурился литвин.

– Значит, выкрали!

– А куда повезли?

– Мне откуда знать?

– Кто такой это Андраш Чак?

– Сказался купцом. А ведет себя будто боярин именитый. Королей ругал. Карла Роберта и этого, как его? А! Вацлава Пжемысловича. Так ругал, словно равный.

– О как! А куда ехал? Откуда?

– Не говорил.

– Он язык за зубами держал – лучше не надо! – звонко выкрикнул Улан. Пегий даже шарахнулся, натягивая повод. – Ни словечка лишнего!

– А ехал на север, – медленно проговорил Никита. – По Смоленскому тракту на Витебск. Значит, куда мог дальше?

– На Полоцк? – предположил Вилкас.

– Может, и на Полоцк…

– Нет, – продолжал рассуждать литвин. – На Полоцк нынче опасно ездить… Все знают, князь Витень хочет город воевать. Полочане сами его попросили.

– Я слышал, – кивнул парень. – Говорят, тамошний князь начал немцам кланяться. К тевтонцам да к ливонцам бояр засылать, переговоры вести.

– Во-во! – подхватил Вилкас. – Ты-то, брат Никита, издалече, всего не знаешь. Полочане – люди суровые. Сто лет назад они никому не кланялись, воевать ходили под Ригу и немцев били. Да и с той поры не помягчали. Только князь их, видать, с годами умом тронулся. Перед смертью завещал город рижскому архиепископу. Вот тут-то немцы и рады стараться – город заняли и давай свои порядки устанавливать! Но и полочане не лыком шиты. Быстро сообразили – заслали послов к литовскому князю Витеню, просить помощи. Тот, говорят, уже войска собрал достаточно, чтобы ливонцев из Полоцка вышибить.

– А полочанам не один пес – немцы или литва? – удивился Улан-мэрген, забывая о причине спора.

– Не один! – твердо ответил Никита. – Литовские князья – нашей веры, православной. А немцы всех на римский манер переделывают. Потому люди и недовольны.

– А купец Чак, – татарин почесал затылок, – он какой веры? Ты не заметил?

– Да вроде римской… – Никита пожал плечами. – Об этом он тоже молчал, но… На постоялом дворе он так разговаривал, будто вовсе басурманин какой. Про пост забыл, да и не жалует он христианских обрядов, как я понял… Нет! Таки перекрестился он слева направо! Латинянин!

– И зачем ему в Полоцк тогда ехать, если народ там против латинян озлобленный? – продолжал Улан.

– Так там же немцы сейчас! – К Никите вдруг пришло озарение.

– Вот оно что… – почесал затылок татарчонок. – Смеяться не будете?

– С чего бы нам над тобой смеяться?

– Тогда скажу. Ну… Я думаю, не купец он вовсе.

– Так это мы и без тебя поняли! – хохотнул Вилкас. – Я думал, ты что-то умное скажешь…

– Погоди! – остановил его Никита. – Говори дальше, Улан!

– Да чего там говорить? Может, он тоже с посольством куда-то едет? Ну, как и мы. Посольство тайное. Потому и скрывается.

– С посольством? – нахмурился Никита. – А знаете, друзья, это похоже на правду.

– Не-е… – возразил литвин. Но больше для порядка, чтобы показать – он тоже думает и свое мнение имеет. – А к кому?

– Не к витебскому князю, это точно.

– В Полоцк?

– Не знаю… Пожонь – это где? – Никита, хоть и стеснялся, что мало по свету путешествовал и чужие земли не видал, не боялся в том признаться.

– Пожонь – в Венгерском королевстве, – гордо произнес литвин.

– Точно! – подпрыгнул от радости ордынец. – И Молчан-корчмарь говорил то же! А Венгерское королевство – это где?

– Темнота! – осклабился Вилкас. – Венгерское королевство далеко… Если отсюда ехать, то надо держать на полуденное солнце – через Пинск, Луцк и Перемышль. Как раз минуешь Галицкое княжество. Перевалишь Низкие Бескиды[123] и в самый раз в Венгрию попадешь.

– Ты это сам в Венгрию ездил, что знаешь все так хорошо, или кто рассказывал?

– Брат Жоффрей, рыцарь франкский, как-то с Олексой Ратшичем говорили, а я рядом был. Любопытно мне стало, вот я и подслушал. Жоффрей в Москву ехал через Венгрию. Он вообще полмира объездил, по-моему…

– Погоди-погоди! – перебил друга Никита. – Нам сейчас не до крыжака…

– Это как сказать! – Вилкас хитро подмигнул и приосанился. – Они в разговоре какого-то Чака вспоминали…

– Что? – Никита подпрыгнул, будто на раскаленную подкову наступил босой пяткой. – Ты чего раньше молчал?

– А только сейчас вспомнил! – улыбнулся литвин. – Я же нарочно не запоминал. Он мне нужен был, этот Чак…

– Ладно! Не отвлекайся! Рассказывай, что услышал!

– Что подслушал… – ядовито вставил Улан.

Но Вилкас и Никита только отмахнулись от него.

Здоровяк почесал затылок:

– Да что рассказывать? Есть вроде как среди венгерских бояр один – Матуш Чак Тренчинский. Богатый – страсть! И себе на уме. Никого из королей и князей не боится. Жоффрей говорил, это они его побаиваются. Кого хотел, поддерживал, кого хотел – свергал. Вначале с императором Рудольфом в битве у Сухих Крут разбили Пржемысла Второго. А потом помогал королю Андрашу, когда тот с немцами воевал. Но и с Андрашем не сумел мир на долгие годы сохранить. Уже после того, как с немцами повоевали, между собой погрызться успели…

– Весело они там живут, – покачал головой ордынец.

– Не веселее, чем вы, татары! – не растерялся Вилкас.

– Чего это? – обиделся Улан.

– А как Берке отравил Сартака? Напомнить?

– А этого никто не доказал!!!

– А что Тохта с Ногаем грызутся хуже, чем кошка с собакой, тоже никто не доказал!

– А ну тихо! – прикрикнул на друзей Никита. – Не отвлекайтесь! Говори, Вилкас! Все, что знаешь, говори!

– Да чего уж там говорить? Андраш умер, Чак начал Вацлава Пржемысловича, богемского государя, поддерживать. С ним заедино ратился против Карла Роберта. Потом и с Вацлавом поругался. Зато с Карлом помирился… А еще годик прошел, и с этим чего-то не поделил… Хотя понятно чего. Он всегда хотел сам королем заделаться. Чтоб ни перед кем спины не гнуть, шапки не ломать… Для того и богатства ему хватает. Земли – преобширнейшие. Края вокруг Пожоня так и зовут: Матушева земля. В его, значит, честь.

Вилкас замолчал. Перевел дух. Для него это была весьма длинная речь. Проще в битве булавой махать, чем вспоминать и облекать воспоминания в слова. Литвин даже вспотел. Сдернул шапку с головы, обмахнулся ею, несмотря на кусающийся морозец.

– И что? – прищурился Улан-мэрген.

– Да ничего, – развел руками Вилкас.

– Ну так…

– Погодите! Оба! – воскликнул Никита. – Дай, я чуток разберусь со всеми этими королями-императорами… Этот твой Чак…

– Какой он мой?! – возмутился литвин.

– Неважно! Тот, про которого ты подслушал… Этот Чак враждует сейчас с Карлом Робертом. Он кто?

– Венгерский король.

– И с кем он дружит?

– Да откуда мне знать?

– А с кем не дружит?

– Ну ты спросил!

– Что, совсем ничего не знаешь? И не догадываешься даже?

– Ну, с Пржемысловичами не дружит…

– А Пржемысловичи – это…

– Богемия…

– О! – Никита сжал ладонями виски. Ему казалось, решение загадки близко. Еще чуть-чуть…

– И с немцами не очень, по-моему… Он вроде с баварским герцогом воевал.

– Так! А с Литвой и Польшей?

– Я что-то не пойму: к чему ты клонишь?! – в сердцах выкрикнул Вилкас. – Владислав Локоток, князь краковский, поддерживал Пржемысла, когда тот с немцами воевал… И вообще, он германцев не любит. С Тевтонским Орденом за Померанию спорит. Выходит, кто враг немцев, тот друг Владислава. Да и Витень, наш великий князь, тоже с крестоносцами на ножах… Тебе-то это зачем знать?

– Знаешь, Волчок, я вдруг подумал… – медленно проговорил Никита. – Вдруг этот Чак… ну, тот, с кем нам повстречаться довелось… родич того Чака, про которого ты слышал? Может такое быть?

– Ну… Не знаю.

– Сколько твоему Чаку лет?

– Откуда мне знать? Не молодой, это точно, если в битве у Сухих Крут сражался. Эта битва почитай тридцать зим тому назад была. Выходит, что…

– Где-то за пятьдесят?

– Ну… Получается, что так.

– Во! – воскликнул Улан. – И нашему так где-то!

– Так это один и тот же человек, что ли? – сморщил лоб литвин.

Никита покачал головой:

– Нет. Не думаю. А вот братья могут быть.

– Да? И на кой ляд брату Матуша Чака ехать на север с малой дружиной и почти без прислуги? Да еще с конем чистейших кровей. С конем, за которого равный вес серебра дают. Продавать, что ли, надумал?

– Нет! Разбойник Любослав тогда брякнул, что таких красавцев не продают. Таких красавцев, мол, только дарят.

– Значит, подарить его хочет! – снова вмешался Улан.

– А кому подарить? – развел руками литвин.

– Вот я и думаю. Размышляю. А что у нас на севере? Кроме Полоцка, само собой.

– Ливонцы. Динабург, Венден, Дерпт…

– Если Матуш Чак борется с Карлом Робертом, то у немецких рыцарей подмоги и дружбы искать – самое то. Не кажется тебе?

– А конь?

– А конь Великому магистру в подарок.

– Все равно… – не сдавался Вилкас. – Из Венгрии в Ливонию проще напрямую, через Гродно и Вильно.

– А литва с немцами не дружна. Что, если опознают, кто он да куда едет?

– Согласен… – задумчиво проговорил литвин.

– Что, разобрались? – топнул ногой ордынец.

– Вроде разобрались, – ответил Никита. – Если ни в чем не ошибся, то Андраш Чак – брат Матуша Чака. И посольство его направляется в Динабург. Или Венден.

Вилкас помолчал, подумал. После сказал:

– Ой, не догоним. Они нас дней на пятнадцать опережают. Верхом едут. А мы – пешком плетемся.

– А если постараться? – быстро спросил Никита.

– Да нет… Мимо Полоцка не проедет, это точно… – продолжал рассуждать литвин.

– Можно успеть… – начал было Никита и осекся. Нужно выполнять обещание, данное Ивану Даниловичу.

– Да как ты успеешь?! – по-своему понял его молчание Вилкас. – Втроем на одном коне? Так никого не догоним…

– Нам теперь и до Вроцлава не добраться до будущего лета… – убитым голосом проговорил ученик Горазда.

Он махнул рукой и отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Стыдно, не мальчишка все-таки. Правая ладонь сама собой опустилась на привязанную к поясу куклу. «Что ж ты молчишь, дедушко? Подскажи, подай хоть какой-нибудь знак, что делать надо…»

«Тебе помогут, – неожиданно прозвучал прямо в голове знакомый голосок – заботливый, но немного сварливый, по-стариковски. – Поможет тот, которого ты не знаешь, от которого не ждешь поддержки. Главное, не оттолкни. Относись к людям так, как хочешь, чтобы к тебе относились. И все устроится».

Никита дернулся. Чуть на месте не подпрыгнул. Хотел заорать изо всех сил: «Кто?! Кто поможет?!» – но сдержался, увидев выпученные глаза товарищей. Не ровен час, решат, что умишком тронулся.

– Ладно! – Он хотел улыбнуться. Получилось, кажется, не очень. Криво, вымученно, больше похоже на оскал. – Нечего торчать на дороге, как три богатыря. Пошли потихоньку…

Вилкас пожал плечами. Пошли так пошли. Взялся за недоуздок пегаша. Но Улан ужом вывернулся из-под его руки, повис, словно клещ, на конской морде.

– Стойте! Никита-баатур, погоди!

Пегий прижал уши, присел на задние ноги, пошел боком на обочину, взрывая слежавшийся снег.

– Не могу глядеть, как ты мучаешься, Никита-баатур! – продолжал надрываться ордынец, криком распугивая обсевших ближайшую березу снегирей. – Слушай, что скажу!

– Да что ты скажешь? – насупился литвин.

– Я придумал…

– Придумал? Ты говори, да не заговаривайся. Думать, оно посложнее, чем сабелькой размахивать! Что ты можешь придумать?

Щека татарина дернулась, но он ничего не ответил. Сейчас ему было не до придирок и подначек Вилкаса.

– Слушай меня, Никита!

– Ну? – устало отозвался парень. – Говори уже, а то шуму…

– Я вот что придумал, – сбивчиво затараторил ордынец. – Разорваться человек не может. И туда надо – себя уважать перестанешь. И туда надо – совесть замучит. Как выбрать? Никак не выберешь, куда ехать… Это если человек один. А если не один? Мы же можем разделиться!

– Ты хочешь сказать… – начал Никита, удивляясь, как такая простая мысль не пришла ему в голову раньше.

– Да! Ты, Никита-баатур, вместе с Каскыром… тьфу ты… с Вилкасом езжай, куда тебя князь урусов отправлял. Ты ему слово давал, а настоящий мужчина всегда слово держит. А я на север поскачу. Вот на нем! – Улан похлопал по шее пегого. – Буду купца Чака ловить. Пешком мы его не догоним, а я верхом помчусь как ветер. Выслежу, и тогда он не отвертится…

– Ты же только что доказывал, что Василису бросить надо – пускай сама выкручивается! – Никита не верил своим ушам.

– Мало что я говорил! Если надо, поскачу и привезу ее! И никакие мадьяры мне не помешают!

– Да как же ты в одиночку с ними справишься? – вмешался литвин. – Их вон сколько!

– Я – мэрген! – Ордынец вскинул подбородок. – Дайте мне только на сто шагов подобраться!

– Мэрген-то ты мэрген… – задумался Никита. Может, и правда, это выход? Нет, боязно. За татарчонком глаз да глаз нужен – в одиночку он таких дров наломает, что без головы останется. Надо все обдумать и совета Вилкаса спросить… А что литвин молчит?

Парень поднял голову – закаменевшее лицо друга ему не понравилось сразу. А когда он проследил за его взглядом, то меж лопаток побежал холодок нехорошего предчувствия. Прямо из леса к ним шагали двое. Вернее, шли на лыжах, бесшумно скользя по снегу.

Оба высокие, в простой домотканой одежде. Только один – старик с длинной белой бородой, худой и костлявый, а потому похожий на Горазда. А второй показался Никите знакомым. Русая нечесаная борода, непокорные кудри, широкие плечи и полушубок нараспашку.

Любослав? Разбойник, который сбежал из-под стражи?

Похоже, он. Точно, он!

А кто же его спутник?

Тут Вилкас еще раз удивил друзей, шагнув вперед. Литвин поклонился в пояс и поприветствовал старика.

– Поздорову тебе, почтенный Финн!

Седобородый улыбнулся. Остановился, придержав за рукав Любослава. Кивнул.

– Я вижу, ты нашел своих друзей, вьюноша?

– Нашел!

Вилкас говорил твердо, но Никита заметил, что его друг поежился под взглядом серо-голубых глаз старика.

– Тогда нам есть о чем поговорить, – седобородый поправил куколь. – Разведем костерок, посидим?

Глава пятнадцатая

Студень 6815 года от Сотворения мира

Лесная дорога под Витебском,

Полоцкая земля, Русь

Небольшой костерок развели в ста шагах от дороги. Отсюда случайный прохожий не заметит отсветов между деревьев. Никита был бы рад и подальше отойти, чтобы запах дыма до тракта не долетал, а то мало ли… Стражники и дружинники встречаются ой какие дотошные. Вроде бы витебчане излишне ретивые на княжеской службе им пока не попадались, а кто его знает? Повстречается воевода, хоть чуточку похожий на Илью Приснославича, что по прозвищу Лют, и наведаются к стоянке. Так, мол, и так, православные, почему среди ночи в лесу дремучем скучаете? Почему в город, под защиту стен крепостных и оружия княжеского, не торопитесь? Аль недоброго чего замыслили? Начнутся разговоры, выяснения… А оно надо?

Огонь развели очень быстро. Вилкас нащепил ножом сухих веток, наломал тонкого хвороста. Любослав приволок, выкопав из-под снега, две валежины, уложил их по обе стороны от пламени. Дровосеки, бортники, охотники – люди, промышляющие в лесу, – называют такой костер нодьей. Бревна можно потихоньку подвигать и греться от ровного жара всю ночь.

Финн отлучился ненадолго – не говоря ни слова, скрылся за деревьями. Никита сперва подумал, старик по естественной надобности в чащу отправился, но седобородый вернулся с двумя тушками зайцев в руках. Матерые зайчины – побольше, пожалуй, чем четверть пуда каждый. Улыбнулся и отдал дичь Улан-мэргену. Татарчонку объяснять не пришлось – ободрал и выпотрошил в мгновение ока, распял на еловых рогульках и закрепил над огнем.

От Никиты не укрылся косой взгляд литвина, брошенный на старика. С чего бы это?

– Это от моих друзей вам подарочек, – улыбнулся Финн, усаживаясь на свернутую епанчу и протягивая ладони над костром.

Вилкас только головой покачал, а старик, увидев недоумение на лице Никиты, пояснил:

– Мне стая волков местных помогает. Не побрезгуете, вьюноши?

– Каких волков? – охнул парень. А сам подумал: «После хлеба да воды, которым меня в порубе витебчане потчевали, я от мяса отказываться не собираюсь. Не на таковского напал…»

– Шутишь, почтеннейший? – Улан поправил одну тушку, которую языки пламени слишком уж облизывали. – Скажешь тоже – волки!

– Да какие уж там шутки, – вместо Финна ответил литвин. Почесал затылок, горестно вздохнул. – Вы уж простите, други, я вам раньше все обсказать должен был. Выходит, моя вина…

– Какая вина? – Никита завертел головой, не понимая теперь уже совсем ничего. – Вы уж объясните все по порядку.

– А вот как раз и присядем рядком, поговорим ладком, – усмехнулся старик. – Так у вас на Руси говорят?

– Ну давай, уважаемый. – Парень присел, как учил Горазд: вроде как на колени стал, но задницей на пятки. Незнакомому с чиньской борьбой человеку кажется: сидит, выказывая уважение старшему. Но Никита знал наверняка, что в любой миг взлетит в прыжке, подобно птице, перемахнув, не задумываясь, не только костер, но и головы присевших напротив людей.

Финн не торопился начинать разговор, хоть и сам предложил. Сидел, поглядывал цепким и не по-стариковски живым взглядом на парней. Будто изучал, хотел навсегда запомнить их лица.

Тихий и угрюмый Любослав, которого Никита запомнил совсем другим – нагловатым, отчаянным, задорным, в отличие от своего спутника, глаза отводил. Пялился на еловые лапы, согнувшиеся под снеговыми «коржами». Кусал губы, сопел недовольно. Точнее, как догадался парень, не недовольно, а смущенно.

«А ведь он же стыдится своего поступка на дороге, – вспыхнула внезапная догадка. – Не думал и не гадал, что повстречается со мной и с Уланом. Хотя ордынца он и не запомнил-то, пожалуй, а вот меня стесняется. Удивительно!»

Скажи еще вчера кто Никите, что повстречается он с лихим атаманом лесных разбойников, парень готовился бы к драке, ибо счел бы, что Любослав пожелает отомстить, утвердить свое превосходство. А тут такое преображение… Как это Финну удалось так быстро перевоспитать атамана? Видать, и вправду, не прост старикан, ох не прост.

– Оно, может, и к лучшему, вьюноши, что Вилкас вам ничего не рассказывал, – нарушил порядком затянувшееся молчание старик. – По опыту своему знаю, люди, когда узнают, кто я такой есть, с большой опаской ко мне относиться начинают. С большей, чем я того заслуживаю.

Никита слушал не перебивая. Только искоса поглядывал на не в меру горячего Улан-мэргена – не вспыхнул бы тот, как сухая солома, не наговорил бы дерзостей. Но, видно, в Орде, так же как и на Руси, с малолетства вколачивали почтение к старшим по возрасту. Нравится тебе человек или не нравится, боишься ты его или нет, ненавидишь или любишь пуще отца родного, слушать надобно не перебивая. А иначе и быть не может. Если уважение к старикам в молодых сердцах исчезнет, в одночасье весь мир обрушиться может.

– Значит, Никита – это ты? – глянули прямо в душу отражающие пламя костра глаза Финна.

– Я.

– Парень с куклой, я так и представлял тебя. Или почти так. Котел много не кажет…

– Это не я! – скороговоркой зачастил Вилкас. – Это не я рассказал. Он сам знает. Он многое про нас знает.

– Чаровник, что ли? – удивился Никита.

– Ну вот, и ты туда же, – усмехнулся в седую бороду Финн. – Не чаровник я. И не колдун. Чтобы тебе понятнее было, можешь меня знахарем считать. Знахарь – в любой земле человек уважаемый.

– Zynys, – подсказал литвин.

– Можно и так говорить. Смотрю я на вас, вьюноши, и сердце радуется. Сыновья трех разных народов, а подружились. Помогаете друг дружке, готовы в сражении спины прикрыть.

– Эх, кабы так по всей Руси было, – вздохнул Никита. – Может, мир и достаток наступили бы? А то князья знай грызутся…

– А у нас чубы трещат, – кивнул Вилкас.

– Может, когда-то и настанет такое время, – поразмыслив мгновение, сказал Финн. – Только, как ни вспоминаю я историю держав и народов, никак не могу вспомнить, чтобы благолепие хоть немного продержалось бы… А я долго живу.

– И сколько тебе годков, бабай[124]? – не удержался-таки Улан.

– Ой, много, улым[125], – в тон ему ответил старик. – Ты себе и представить не можешь.

– А я попробую.

– Темучин еще зеленым юнцом чужих овец пас, а у меня полная борода седых волос была.

– Ой-е… – присвистнул ордынец. Уставился на Финна с недоверием.

Никита тоже усомнился в словах нового знакомца. Как такое быть может? Триста лет ему, что ли? И после этого заявлять, что не чароплет?

– Вижу, вьюноши, что заронил я в души ваши зерно сомнения, – покачал головой Финн. – Это нехорошо. Надо исправлять. Слушайте меня…

И он неторопливо повел рассказ, часть которого Вилкас уже слышал раньше, но за хлопотами и насущными заботами так и не удосужился поведать друзьям. Может быть, через пару дней пути, у ночного костра, припомнил бы и пересказал, чтобы скрасить скуку. Но теперь парень даже радовался, что Никита и Улан услышат невообразимую историю оборотня из первых уст. А то еще на смех подняли бы, чего доброго…

Финн говорил неторопливо, подбирая простые и понятные слова, понимая, что сидят напротив него не мужи ученые, а отроки, совсем недавно вступившие во взрослую жизнь. Он рассказывал об оборотнях, испокон веков живших во всех землях, рождавшихся среди всех народностей – и у славян, и у франков, и у германцев, и у латинян с греками. Об их нелегкой жизни. Легко ли приходится, когда все вокруг считают тебя кровожадным чудовищем и так и норовят вилы в бок всадить? О том, как появляются истинные оборотни, получившие искру дара – или проклятия? – от далеких предков. Прародителем всех, кто может в звериную шкуру переодеваться, Финн назвал то ли человека, то ли бога языческого, некогда жившего на берегу теплого моря, неподалеку от Царьграда. Звали его Протеем. Любил он плавать в море тюленем или дельфином, а на берегу отдыхать в образе человека. Что это за звери такие чудные, Никита мог только догадываться, но Вилкас сказал, будто видел похожих, когда к Варяжскому морю путешествовал.

По словам Финна выходило, что часть людей, хотят они того или не хотят, несут в себе способности к оборотничеству. И узнают об этом в довольно зрелые годы. Хотя кое-кто может научиться перекидываться зверем еще в детстве.

– Взрослый, ежели первый раз обернуться надумает, мучается после, – покачал головой старик. – Огневица с лихорадкою вцепиться могут, что когтями. Не позавидуешь. Иной и помереть может, если не найдется под боком знахаря, что сумел бы помочь. А иной душу бессмертную таким грехом покрывает, что уже не отмоешь и не отмолишься.

Любослав, услышав речи спутника, поежился и втянул голову в плечи.

– Счастье, когда не успевают они покалечить или убить слишком уж много народу. Лучше, конечно, вперед поспеть, упредить беду… Ну да не всегда это удается.

– Погоди, почтенный Финн, – выдохнул Никита. – Я что-то не пойму. Это что, выходит, оборотни от оборотней же людей защищают?

– Да. Не все оборотни. Только самые… как бы это тебе сказать… правильные, что ли? Мы давно договорились помогать друг другу, не давать лишнему злу в мире множиться.

– Мы?

– А ты разве еще не догадался? Да. Я – оборотень. И Любослав тоже.

Волей-неволей Никита поежился. Ладонь скользнула к поясу, где висел чухонский нож с тяжелым широким лезвием.

– Да ты не бойся. Или у вас на Руси в сказках и былинах оборотни такие уж исчадия ада кровожадные? Насколько я знаю, они у вас героями представляются.

– Это кто же? – опешил парень. – Не пойму я тебя, почтенный Финн.

– Этот, как его, – подсказал литвин. – Вольга Всеславьевич.

– Ну да… – кивнул старик. – Был у вас такой герой. – Он прищурился и прочитал по памяти: – Ратников-дружину кормить-поить надо, кормить-поить, обувать, одевать. Дружина спит, а Вольга не спит. Обернулся ночью серым волком. Бегал-рыскал по темным лесам, по чащобам, бил оленей, лосей, спуску медведям не давал, бил барсов, соболей, да и зайцами, лисицами не брезговал. Он кормил, поил свою дружину хоробрую, обувал, одевал добрых молодцев. Слышал когда-нибудь?

– Что-то слышал. Краем уха… В детстве, может, кто-то рассказывал. А у Горазда мы не часто русские былины вспоминали.

– Ну, коли хоть краем уха, и то помнить должен. Там еще такие слова были. Тут сам Вольга Всеславьевич обернулся гнедым туром – золотые рога, и побежал он ко царству басурманскому. Первый скок на версту скочил, а другой поскок вдесятеро больше первого. Видишь, он не в одного зверя мог оборачиваться. Хотя в той же былине сказывали про муравья и про сокола. Так это, скажу вам, вьюноши, полная выдумка. Ни птица, ни гад, ни мошка ползучая нам не под силу. Только зверь. Вот Любослав пока что только медведем может оборачиваться…

– А Любослав тоже… – охнул Никита. – Прости, почтенный Финн, что перебил. Я просто хотел…

– Не надо извиняться. Я бы на твоем месте уже засыпал бы нас вопросами. А ты – ничего. Молодцом держишься. Отвечу: да, Любослав – тоже оборотень. Причем истинный. Хочешь спросить, что за истинные оборотни и чем они от прочих отличаются?

– Хочу. Но попробую угадать. Истинные – те, кто с этим родился. Так ведь?

– И снова ты молодец. Правильно понял старика.

– А есть еще и другие?

– Да. Есть. Иногда это свойство не врожденным проявляется, а накатывает, будто хворь. Обычно все беды именно от таких оборотней. Они же словно юродивые – за себя не отвечают. Тебе с такими уже довелось столкнуться.

– На Смоленском тракте?

– Точно.

– Там не один и не два, а вроде как все село. Неужто и такое случается?

– Случается, случается… Тебя же не удивляет, если говорят, что мор село захватил, смердов погубил? Тут ничем не лучше. Дикое оборотничество похуже мора бывает.

– Ну ладно. – Никита потер лоб. – Тяжко мне, но вроде бы понимаю. И с оборотнями истинными. И с дикими. Хотя, если бы своими глазами не видел, то не поверил бы ни за что. Что они творили. Ну, ровно звери дикие. Да куда там зверям? Волк и медведь убивают для еды, а этим нравилось. Радость в глазах. И безумие. Если ты, почтенный Финн, думаешь, что жалею я о них, то ошибся ты. Еще раз довелось бы схватиться, снова убивал бы. Не должны, как я мыслю, эти твари жить на белом свете. Зло они несут. Кровь, смерть, боль.

– И прав ты, и не прав, – ровно проговорил Финн. – Прав, что жизнь свою и друзей своих оборонял без тени сомнения. Руки кверху задирать – не годится для мужчины и воина. Но ты и не прав, коль пожалеть их отказываешься. Да, бешеную собаку убивать надо. Но если бы нашлось снадобье от бешенства, неужто какой-то хозяин отказался бы любимого пса на ноги поставить?

– Нет.

– Вот то-то и оно. Они не по своей воле в зверей диких оборачиваются. После того как заболел человек, он долго сопротивляться не может. Месяц в небе ползет от новолуния к полнолунию, а у них душу переворачивает. Вначале просто в лесу бегать хочется да мясо сырое грызть. А потом, как хворь в силу войдет, бросаться начинают на скотину домашнюю, на людей пришлых. Только своих не трогают. Таких же, как и они. Чуют кровное братство.

– А тебя тронут? Или Любослава? – встрял Улан-мэрген.

– Тронут.

– Так что ж ты, убыр[126] Финн, их защищаешь?

– Ишь, как заговорил! – сварливо протянул старик. – Совсем недавно бабаем звал!

Улан потупился, но от своих слов не отступил.

– Зачем тебе их защищать, если они и твои враги тоже?

– Жалко. Они не виноваты ни в чем. Их не убивать надобно, а лечить. Это раз.

– А что будет «два»?

– А два будет, что по ним всех детей Протея равняют.

– Детей Протея? – удивился Никита.

– Ну да. Мы себя так называем. Истинные оборотни, решившие, что друг другу помогать надо. Сами себе не поможем, кто нам поможет? Мы давно уже сговорились. Во всех державах и землях живем, но, если с кем-то из своих беда приключилась, все бросаем и на помощь спешим. Так и мне помогал сакс Вульфер. И Будрыс – он в землях земгалов живет. И… Да что мне вам перечислять имена, коль вы этих людей никогда не знали, да и не узнаете, пожалуй.

– А почему не узнаем, почтенный? – насторожился Вилкас.

– Да потому что у вас свой путь, а у нас свой. Если бы в ком-то из вас искра была, как в Любославе, я бы почуял. Но вы – простые люди. Славные вьюноши. Честные, отважные, добрые. Вам больше с людьми дело иметь, а мне – с оборотнями.

Над полянкой повисла тишина, которую нарушали только фырканье пегого жмудка да потрескивание жира, капельками срывающегося с заячьих тушек. Ордынец кончиком ножа потрогал одну из них. Облизнулся.

– Скоро там уже? – сглотнув слюну, спросил Вилкас.

– Еще самую малость.

– Да? А может, пора уже? Горячее сырым не бывает…

Никита едва не расхохотался. Не у него одного живот от голода к хребту прилип. Хотя литвин всегда был не прочь хорошенько поесть – с его-то ростом и шириной плеч. Парень неуклюже прикрыл улыбку ладонью, но было поздно. Чужой смех заразителен, а уж смех друга и подавно. Прыснул в кулак Улан-мэрген. Захохотал, запрокидывая голову, Вилкас. Глядя на них, не выдержал и грустный, словно ослопом пришибленный Любослав. Покачал головой и усмехнулся в седые усы Финн.

– Давай, дели уже, сын Великой Степи, – махнул рукой старик.

Осторожно принимая из рук татарина горячую, сочащуюся жиром заячью ляжку, Никита поинтересовался, как бы невзначай:

– Я когда на княжьем суде стоял, так Ярослав Васильевич сказывал, мол, мертвеца нашли в Витебске. Горло разорванное, будто его медведь заел… Ничего пояснить не хочешь, почтенный Финн?

Старик мигом посерьезнел. Коротко кивнул на бывшего лесного атамана.

– Любослав пояснит.

Тот засопел носом, набычился, будто бы собрался оборачиваться «гнедым туром, золотые рога». Но заговорил ровно:

– Виноват я. Каюсь и у Господа просить прощения за свои грехи буду. Я и раньше праведником не был. Случалось убивать, как же без этого, ежели разбоем живешь? Только я старался все же честь блюсти и понятия разбойничьи соблюдать. Последнего не отбирал, вдов-сирот не грабил, а что купцов богатых на тракте останавливал, так тоже не обдирал как липку. По-хорошему просил поделиться. Если делились, миром отпускал, еще и своих молодцев давал в провожатые, чтобы кто другой не обидел. Убил-то всего пару раз. Охранников чересчур ретивых – они за топоры схватились, еще не выслушав, что мы им предложим. И по пьяни раз в кабаке… Силы не рассчитал. Я его кулаком, а он головой об угол стола… Ну так это давно было, когда я еще… – Он не договорил, махнул рукой, но Никита догадался: Любослав, прежде чем подался озоровать на большую дорогу, занимался полезным делом – может быть, даже князю какому-нибудь служил, а вылетел из дружины по глупости. – Но не об этом я. Когда ты, Никита, меня побил на Смоленском тракте, я сильно обиделся. Будто всколыхнулось все в душе, света белого невзвидел. И такая злость разобрала… Только не сразу, а уже когда нас с Ермолаем связанными в конюшне бросили. Представь себе только: холодно, руки-ноги затекли, в голове не пойми что творится…

– А не надо было грабить купцов! – звонко воскликнул Улан.

– Ой, кто бы уже говорил… – отмахнулся от него, как от назойливой мухи, силач. – Знаю я ваше племя…

– Мы с боя берем! – вскинул подбородок ордынец.

– Успокойся, Улан, – осадил его Никита, отлично знавший, как иногда страшны бывают татары, дорвавшиеся до беззащитных селян. Парнишка замолчал, хоть и насупился, как мышь на крупу.

– У Ермолая ножичек засапожный был, – продолжал Любослав.

«Не углядели охраннички Андрашевы? – с досадой подумал Никита. – А туда же…»

– Если бы один я был или Ермолай, – будто услыхал его мысли атаман, – не освободились бы. По рукам и по ногам повязанные. А так мне удалось ножичек-то вытащить. С горем пополам веревки перепилили. Выбрались. Тут Ермолай… Он мужичок гадостный был… Прости Господи, что скажешь!

– Да я заметил, – кивнул Никита.

– Это ты его по носу приголубил?

– Я.

– Я так и думал почему-то. Он сканудить начал, мол, из-за меня все, зря я слушаюсь кого ни попадя… Слово за слово, послал я его куда подальше. А он снова. Позорить пытался, что, мол, какой же я атаман, если меня мальчишка сопливый на кулаках уделал. Ох и зло меня разобрало. Сам не помню, как на себе рубаху разорвал. Перед глазами – кровавые пятна, сам рычу, будто зверь лесной. А потом я взаправду зверем стал – тяжело это объяснить тому, кто в чужой шкуре не побывал. Видишь не так, слышишь каждый шорох, а уж чуешь запахов! От них еще больший морок пошел! Не помню я точно, как Ермолая порешил. Помню только сладкую кровь на языке, да как кричал он с перепугу. И такой морок у меня настал, тьма упала кромешная, кинулся я в лес. Как по улицам бежал, не помню. Как через стражу на воротах проскочил, не помню. Бегал, рыскал, искал, чего бы сожрать. Ну чисто медведь-шатун. Мог бы еще немало людей лютой смертью извести. Спасибо Финну, удержал. – Любослав вздохнул. – Удержал и вразумил.

– А потом еще и выхаживал, – добавил старик. – Я уже говорил вам, вьюноши, что тяжко в первый раз оборачиваться?

– Говорил, почтенный.

– То-то и оно. Хорошо, Любослав крепким уродился. Кто послабее, мог бы и сломаться.

– Это я все понял, почтенный Финн, – устало проговорил Никита, слизывая жир с пальцев. – Я вот чего понять не могу: мы тебе на что понадобились?

– Смышленый ты паренек, Никита, – кивнул старик. – Уважаю. Твоя помощь мне понадобилась.

– Чем же я могу помочь тебе, почтенный? Я же не оборотень…

– Ты обоз рыцарей франков встречать идешь?

Никита похолодел. Кинул быстрый взгляд на Вилкаса. Разболтал! Тоже мне, друг! Так скоро каждый встречный-поперечный до самого Вроцлава будет знать о цели их путешествия.

– Это не я! – охрипшим голосом крякнул литвин.

– Это не он, – подтвердил оборотень. – Это я прознал сам. Я же говорил тебе, что я знахарь.

– Разве знахари этим занимаются? Чужие тайны выпытывают?

– Именование «знахарь» от слова «знать» происходит. От слова «ведать» – «ведун». Я много знаю, до многих тайн сам докопаться могу. Ну разве что с малой помощью. Твой поход грядущий мне еще летом волшебный котел предсказал.

– Волшебный? Котел?

– Ну да. Жила когда-то в Нортумбрии, варяги этот край Нортимбраландом кличут, одна чародейка. Именем Керидвена. У нее был котелок – если в нем воду кипятить и разные травки, грибы, корешки подсыпать, он показывал будущее. Иногда настоящее, но в дальних краях. И весьма правдоподобно. У чародейки этот котелок отнял один паренек из ваших краев – из Новгорода. А потом заезжал ко мне в гости и оставил.

– Больно на сказки похоже… – покачал головой Никита.

– После Вольги Всеславьевича чему удивляться? – возразил Улан, а литвин только покивал задумчиво.

– Я по-стариковски скучаю время от времени, – не стал спорить и доказывать правдивость своих слов Финн. – Вот и заглядываю в котел. Когда, бывает, увиденное просто на ус мотаю, а когда и вмешиваться приходится. Показал мне котел, что во франкском обозе везут снадобье чудодейственное, от любой хвори. Ну, думаю, не само снадобье, а список, как его сделать. Мне много не надо. Переписать. После попробую изготовить. Получится – хорошо. Не получится – так тому и быть. Мне оно не просто так нужно. Хочу вылечить те деревни, которые захворали диким оборотничеством. Ну, что скажешь? Ответ за тобой.

– За мной… – Никита задумался. – Дело-то доброе. Только не главный я в том отряде, что франков встречать отправлен. Как мне боярина уговорить? Емельяна Олексича. Он горяч не в меру, это я еще в Москве понял. Горяч и своенравен.

– Я думаю, не стоит загадывать. Только мне котел показал, что главным ты будешь к тому времени, как рыцари-крестоносцы до Вроцлава доберутся.

– Это как?

– Неисповедимы пути Господни. Сегодня судьба с тобой заигрывает, а завтра отвернется. Но пока что она благосклонна к тебе, Никита.

– Я ведь всего-навсего гонец.

– Сегодня гонец. Завтра дружинник. Послезавтра, глядишь, уже воевода.

– Да уж… Воевода… Смеешься надо мной, почтенный Финн. Из меня уже и гонец никудышный. Пеший конного не догонит, а у нас один конь на троих.

– Хочешь, поможем быстрее догнать москвичей?

– Хочу! – обрадованно воскликнул парень и сник. – У нас, боюсь, еще забота есть. Хоть и должен я Емельяна Олексича догонять, а ничего поделать не могу… Совесть не позволяет.

– Что за забота? – свел кустистые брови старик. – Поделись.

– Из Смоленска с нами девица вместе ехала. Василиса. Чья она дочь, не сказала, но, думаю, батюшка ее боярин или воевода. Не из купцов и не из слободы ремесленной она… Верхом ездит, из лука бьет, саблей тоже умело управляется. Кое-кто вообще сболтнул, будто княжна переодетая.

– Семен Акинфович врать не будет, – пробасил Вилкас. – Не тот человек.

– Ну, значит, княжна, – кивнул Никита.

– И где она теперь? – мягко поинтересовался Финн.

– Это не та, что с тобой на дороге была? – неожиданно вмешался Любослав. – Ну, когда я Андраша за вымя пощупать решил.

– Она. По всему выходит, Андраш ее из Витебска силой увез. Меня подставили на постоялом дворе, будто я дядьку ее, старого дружинника смоленского, зарезал. Меня стражники Ярослава Васильевича в поруб упрятали. Так что Андраш Чак, купец из Пожоня, нас, самое малое, на седмицу опережает.

– Купец из Пожоня? – хохотнул Любослав. – Как бы не так. Именитый боярин он у себя в Пожоне. С брательником своим в золоте купается, серебру и вовсе счета не знают.

– Откуда знаешь? – нахмурился ордынец.

– Нет, правда? – Никита впился пристальным взглядом в лицо бывшего атамана.

– Эх! – махнул рукой Любослав. – Пропадай моя телега, все четыре колеса! – Он оглянулся на Финна, обвел глазами ребят. – Я же не просто так на Андрашев обоз тогда напал. Совсем не просто так. Человек ко мне пришел. Как на мою ватагу вышел – ума не приложу! Кто таков, не сказал. Но предупредил, что будет по тракту со стороны Орши богатый купец проезжать. После всучил мне кошель с серебром и попросил сильно постараться, чтобы купец этот до Динабурга не доехал. По-русски он хорошо говорил. Скажем так, не хуже тебя, почтенный Финн…

– По-русски-то он говорил, а какого роду-племени, не догадался ты? – напрягся Никита.

– Не догадался…

– А деньги? – спросил литвин. – Чьи деньги? Какой чеканки? Что, тоже не посмотрел?

– Да посмотрел. Чего там… Пражские гроши.

– Прага? – задумался Никита. – Прага – это где?

– Богемия, – подсказал Вилкас. – Пражские гроши везде ходят. Равно как и денарии. Это все равно как золотые дукаты. Где хочешь можно повстречать.

– А все-таки… Кто тамошний король? С кем дружит, с кем не дружит?

– Ой, брат Никита, вопросы ты задаешь… Это тебе с рыцарем Жоффреем поговорить надо было в свое время. Уж кто все хитрости превзошел, каждого короля подноготную знает. А я что? Слуга.

– Что, не знаешь даже, кто там королем?

– Ну почему же не знаю? Знаю.

– Так и я это знаю, – пожал плечами Любослав. – Я же с купцами часто болтаю… Болтал. А кто слухи носит по нашим землям? Король Богемии – Генрих Хорутанский. Совсем недавно корону напялил. Говорят, когда на престол всходил, не все его поддержали. Да и соседи, немецкие герцоги, его недолюбливают, хоть он из ихнего брата вроде бы. Да кто их там разберет? Грызутся меж собой, словно голодные собаки за кусок мяса.

– Немцы, говоришь, не любят? – задумался Никита. – Если Андраш Чак к немецким рыцарям в Ливонию собрался, то…

– Что-то я не пойму, – подал голос Финн, – вам, вьюноши, хочется девицу вызволить или разобраться, кто из правителей кого поддерживает?

– Конечно, девицу выручить! – спохватился Никита, ощущая, как кровь приливает к щекам. – Мы, это… Прежде чем вас с Любославом повстречать, как раз спорили, куда бы мог Андраш направляться. Ведь если в Ливонию, это по одной дороге его искать надобно, а если, скажем, к Витеню в Новогрудок, так совсем по другой.

– Вряд ли к Витеню, – покачал головой Любослав. – Как пить дать в Динабург.

– Тогда нам гнаться по Полоцкому тракту надо, – вздохнул парень. – Только как его догонишь? Они верховые, кони сытые. А мы?

– А у нас тоже кой-чего в запасе найдется, – рассудительно произнес старик. – Так, Любослав?

– Как скажешь, наставник, – пожал плечами здоровяк.

– Вам все равно с мадьярами не совладать, если и догоните, – продолжал оборотень. – А у нас против них свои ухватки найдутся. Да и след мы сыщем быстрее. И побежим быстрее коней. Принимаешь нашу помощь, Никита, отрок московский?

– А взамен? – осторожно спросил Никита.

– А ничего я взамен не попрошу. Захочешь, сам мне поможешь. Потом. Договорились?

– Ну… Чем смогу.

– А я больше и не прошу.

Парень рывком вскочил на ноги. В пояс поклонился оборотням.

– Спасибо вам.

– Не за что. Только смотрите, ребята, чур, не пугаться. На медвежьей спине согласны ехать?

Никита похолодел. Такого предложения он не ожидал. Даже язык прилип к гортани.

– Э, нет, у меня конь есть, – покачал головой Вилкас. – Я своего Пегаша ни на что не променяю.

Улан выглядел напуганным, но нашелся с ответом:

– А туром златорогим не можешь, бабай?

– Могу, – усмехнулся старик. – Только за медвежью шерсть держаться легче. Сам увидишь.

– Ух, повезло тебе. – Вилкас, поднимаясь, хлопнул Улана по плечу. Да так, что татарин едва-едва на ногах устоял. – Поскачешь, как Иван из сказки. На сером волке. А нам с Никитой вдвоем на пегом придется трястись.

– А зачем вдвоем на пегом? – Финн разгладил бороду. – Хотите, лыжи свои отдам? Хорошие, собачьим мехом обтянутые. От самой Карьялы[127] на них бежал.

– Тогда уж лучше я на лыжах, – произнес Никита, стараясь, чтобы зубы не стучали.

– Погоди! Никита-баатур, это я один, что ли, верхом на звере ехать должен? – растерянно озирался Улан, да так потешно у него выходило, что ни друзья ордынца, ни оборотни не смогли сдержать смех.

Глава шестнадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Берега Двины,

Полоцкая земля, Русь

Снег негромко поскрипывал под лыжами. Никита летел, словно на крыльях.

Давно уже он не испытывал такой свободы, душевного подъема и уверенности в победе. Да какой Андраш Чак способен противостоять таким союзникам? На бегу парень косился на стелящихся справа и слева огромных медведей. Если в разговоре с новыми знакомцами у костра его глодал червь сомнения – ну мало ли что тебе наплетут? – то теперь всякое недоверие отпало. Финн с Любославом были самыми всамделишными оборотнями. Несмотря на то что старик предупредил ребят и объяснил, кто в кого перекинется, в первый миг, когда за елки ушли два человека, а обратно появились две медвежьи морды, у Никиты пропал дар речи. Два огромных зверя: один бурый, привычной масти, а второй – желтовато-белый. Такие водятся на далеком севере: в Лапландии, в землях самоедов и лопарей. Шкуры белых медведей очень редко попадали на торжища и вовсе не потому, что зверь редкий или везти далеко, а потому, что охота на них сопряжена с огромной опасностью. Если разлютится хозяин северных пустошей, то никому мало не покажется.

Улану, как самому младшему, поручили собрать одежду оборотней, уложить ее в мешок и везти с собой. На привалах они намеревались отдыхать как обычные люди. Финн вообще заметил, что долго быть в зверином обличье нехорошо – можно привыкнуть и навеки утратить человеческую сущность. С неопытными оборотнями, которых не нашел вовремя умудренный наставник, подобное иногда случается. А чтобы по собственному желанию перекидываться туда и обратно, то в зверя, то в человека, дети Протея давно придумали особый знак – громовое колесо. Старинный символ, сохранившийся у народов, населявших земли от легендарной Похъёлы[128] до греческих островов, от реки Итиля до белых берегов Альбиона. Он изображал колесо повозки бога грозы – Перуна у славян, Перкунаса литовцев, скандинавского Тора, галльского Тараниса. Достаточно было начертить его на пне или валежине, воткнуть в середку нож и перепрыгнуть. Обычно, намереваясь побыть какое-то время в звериной шкуре, оборотни оставляют знак, чтобы вернуться к нему и вновь стать человеком. Но в походе-то вернуться не получится. Вот потому Финн подробно объяснил ордынцу, как рисовать громовое колесо, в какую именно сторону должны быть загнуты его спицы, как втыкать нож.

Теперь перед стоянкой Улан уходил в лес, искал подходящий пень и делал засечку, вырезая на ней громовое колесо. Нельзя сказать, что ордынец тяготился этой службой. Если первый день или два он слегка дичился огромного бурого медведя, на котором ему пришлось ехать верхом, то потом приноровился к размашистой, но мягкой иноходи, начал глазеть по сторонам, болтать на ходу с друзьями. Даже лук снарядил, успевая следить за кустами – вдруг взлетит тетерев? И бил птицу влет мастерски. В одной стае, выпорхнувшей из заснеженного ельника, успел подбить трех птиц подряд, прежде чем они отлетели слишком далеко.

Хуже всех приходилось Вилкасу. А все потому, что его верный Пегаш, в отличие от людей, никак не хотел привыкать к бегущим рядом хищникам. Конь дичился, прижимал уши, вращал глазами, плохо слушался повода. Литвину приходилось непрестанно с ним бороться, а от этого к вечеру изматывались оба. И, вместо того чтобы просто стреножить, сыпануть в сумку зерна и отпустить, коня, взмыленного, приходилось отшагивать, чтобы хоть чуть-чуть остыл.

Поэтому двигались обычно так. Финн – белый медведь – отправлялся вперед на разведку. Отстав шагов на пятьдесят, скользил на лыжах Никита, радуясь приволью, свежему морозному воздуху, упруго ударяющему в щеки, искристому снегу, тихому лесу. Рядом с ним вроде бы лениво, но удивительно быстро перебирал лапами Любослав – бурый медведь, а на его спине важно восседал Улан-мэрген. Позади них, еще на полсотни шагов, рысил на Пегаше Вилкас. Жеребцу приходилось нелегко под тяжестью здоровяка-литвина и переметных сум с припасами, поэтому время от времени всадник переводил его на шаг, давая передохнуть. Иногда Никита замедлял бег, чтобы поговорить с Вилкасом, понимая, что тому скучно все время ехать в одиночестве. Ближе к вечеру, когда тени от елей становились длинными и причудливо змеились по подкрашенному закатным солнцем сиреневому снегу, оборотни с Уланом уходили далеко вперед. Выбор спокойного и удобного места для ночевки Финн всегда оставлял за собой.

Обычно, когда Никита и Вилкас догоняли медведей, на поляне весело горел костер, а в тот вечер, когда Улану удалось славно поохотиться, жарились насаженные на палки тетерева.

Берегов схваченной льдом Двины отряд достиг так быстро, что у парней затеплилась утраченная было надежда перехватить Андраша Чака до того, как он нырнет в город, занятый немецкими крестоносцами. Ведь если он и в самом деле возглавляет посольство к Великому магистру Ливонского Ордена, брату Готфриду фон Роге, то рассчитывать на справедливость властей нечего и думать. Самим не попасться бы… Еще неизвестно, что наболтала Василиса мадьярам. У девчонок, известное дело, рот не закрывается, вначале говорят, а потом думают. Так что, не исключено, что пожоньский господарь уже знает об идущем из Франции обозе все. И вовсе не трудно предугадать, как поступят ливонцы, проведав о плывущих к ним в руки несметных сокровищах рыцарей Храма.

Багровый солнечный диск подкрасил наползающие с севера облака, предвещая на завтра ветреную, ненастную погоду. Бурый Любослав как-то незаметно прибавил ходу, уносясь вперед, – не всякая лошадь догонит. Не был бы Никита лесным жителем, очень удивился бы, узнав, как быстро умеет бегать неповоротливый с виду лесной хозяин.

Поглядев вслед удаляющемуся ордынцу, который, и правда, напоминал сказочного Ивана-царевича, перепутавшего волка с медведем, парень сократил шаг, поджидая отставшего Вилкаса, и огляделся по сторонам.

Над высоким обрывистым берегом Двины ельник сменялся березняком. Никита любил сосновый лес почти так же, как дубраву, что может быть краше белоствольных, одетых в призрачное покрывало инея берез?

Вроде бы черная птица взлетела над верхушками елей. Хорошо, если тетерев. Хоть парень и уступал Улан-мэргену в мастерстве стрелка, но набить дичи на пропитание вполне мог и сделал себе легкий охотничий лук в первый же день. Стрелы далеко не летели, поэтому к добыче пришлось бы подбираться близко, значит, за ордынцем не угонишься, но сейчас он далеко впереди.

Никите захотелось просто утереть нос Улану. Пускай знает, что не один он тут охотиться умеет.

– Я сбегаю, погляжу! – негромко сказал он литвину.

Вилкас кивнул, безоговорочно отпуская Никиту. Во-первых, он не боялся за друга, потому что видел его в драке и считал одним из лучших бойцов от Волги до Вислы. А во-вторых, не собирался вмешиваться в охоту. Осторожно подкрадываться к добыче он так и не выучился – нет-нет да сучок треснет под ногой или чихнуть захочется так сильно, что прямо спасу нет. Вот в охоте на медведя Вилкас со своей силищей был бы незаменим. Но для тетерева важнее легкая походка. Он только перевел жмудка на шаг, чтобы Никите не пришлось слишком уж быстро гнаться.

Приблизившись к укрытой елями поляне, парень сразу понял собственную ошибку. И выругал себя. Ведь можно было издали сообразить, что к чему. Тоже мне, охотник! Принять ворона за тетерева.

Правда, ворон, сидящий на ветке и деловито точащий клюв об кору, чуточку не был похож на привычных Никите иссиня-черных птиц. Больше, что ли? Присмотревшись, парень понял: нет, толще! Потому и не улетел далеко, а лишь приподнялся над сосной и тут же тяжело опустился на прогнувшуюся под его тяжестью ветвь.

В животе Никиты похолодело. Несмотря на молодость, он хорошо знал, отчего посреди зимы вороны обжираются так, что летать лень. Вспомнилась деревня на Смоленской дороге.

Неужели и здесь что-то похожее произошло?

Есть ли где-то место на многострадальной Русской земле, где можно не опасаться врага – когда захватчика чужеземного, а когда и своего? Когда перестанет литься кровь, плакать жены и матери? Или это Господь проверяет народ на крепость и силу духа?

Никита, осторожно ступая, вернулся, глянул на Вилкаса. Литвин, по обыкновению, напевал под нос песенку, бросив поводья на шею пегому.

Быстрым движением парень приложил палец к губам: тихо, мол! А потом поманил друга.

Вилкас, кажется, понял все без слов. Напряглись, а потом расслабились могучие плечи, готовясь к драке. Здоровяк спешился, вытащил из петли тяжелую палицу, которую предпочитал любому другому оружию, сунул кисть в темляк и дальше пошел, ведя коня в поводу и внимательно озираясь.

Никита терпеливо дожидался его, стоя на одном месте и продолжая наблюдать за воронами. Птицы вели себя спокойно, не выказывая страха. Видно, улетели от падали только потому, что ни кусочка больше проглотить не в силах.

Может, там волки лося задрали?

– Что? – одними губами спросил Вилкас.

Его коню, похоже, передалось настроение хозяина. Жмудок не пытался заржать или фыркнуть, только косил большим дымчато-лиловым глазом.

– Сам погляди! – ответил Никита, тыкая пальцем в воронов.

Литвин скривился.

– Я так понял, ты посмотреть хочешь?

– Ага…

– Один раз уже посмотрели.

– Ну посмотрели… Что ж, теперь труса праздновать?

– Я не боюсь! – вспыхнул Вилкас.

– А я тебя и не виню. Это я боюсь. Боюсь, но пойти посмотреть надо. Иначе совесть загрызет потом.

– Совесть? Да уж… Она такая. Поедом съест… Ну идем, друг.

Вилкас кинул повод на кривую ветку.

Вдвоем тихонько пошли, стараясь не тревожить заснеженный лапник, прислушиваясь и держа оружие наготове. Никита мысленно потянулся к домовому, мирно дремлющему у него за пазухой, но «дедушко» молчал. Он вообще перестал разговаривать с парнем после того дня, как они повстречались с Финном и Любославом. И по ночам выбирался из куклы очень редко. Только чтобы проглотить пару крошек хлеба. Или обиделся на что-то, или устал от долгого путешествия. Домовые, они привыкли в тепле жить, за печкой да по сусекам, любят молоко и мед. А тут что? Сухие корки, мороз, ночевки у костра в лесу. Не помер бы… Никите, с одной стороны, было жаль «дедушку», вынужденного скитаться вдалеке от родного очага, а с другой стороны – он уже привык к нему. Да и куда домового денешь? В чужую избу отдать? Так там свой хозяин есть. Это если вдруг наткнешься на людей, новоселье справляющих…

– Кажись, вижу! – шепнул Вилкас.

Он показал пальцем в просвет между раскидистыми елями.

Огненно-рыжий сполох метнулся через поляну. Никита вскинул лук, натягивая тетиву до щеки, и только потом сообразил, что это лисица. Сердце колотилось, как бешеное. Парень опустил оружие, зачерпнул пригоршню снега и обтер лоб и щеки.

– Ты чего? – удивился литвин.

– Сам не знаю… Дерганый стал. Устал, наверное. – Парень вздохнул, поёжился. – Пойдем, посмотрим?

– Идем!

При их приближении несколько зверьков молнией метнулись с поляны. Куницы, скорее всего. Четыре ворона лениво перепорхнули подальше, посматривая на людей осоловевшими глазами. Еще с десяток птиц сидело на деревьях.

Никита задумчиво уставился на испещренный следами снег. По всей видимости, здесь перебывали падальщики со всех окрестностей. За исключением волков.

Три пятна от костровищ. Два ряда мертвых тел.

И еще один труп, привязанный к березке.

Он-то и заинтересовал Никиту больше, чем остальные.

Еще издали мертвец показался знакомым. Разворот плеч, ровная борода. Правда, сейчас ее покрывала смерзшаяся сосульками кровь.

– Илья Приснославич… – прошептал парень. – Вот не думал, не гадал свидеться.

– Это тот смоленский воевода, что тверичам повстречался, – сказал Вилкас. И присвистнул. – Ты гляди, чем его!

Но ученик Горазда и сам уже узнал свое любимое оружие – кинжалы-теча.

Он подошел, стараясь не смотреть в залитое потеками крови, кое-где расклеванное лицо Ильи. Взялся за рукоятки, потянул. Сталь намертво заклинилась в древесине. Кинжалы не сдвинулись ни на волосок.

– Дай-ка я! – Литвин уважительно, но настойчиво оттеснил парня плечом, захватил широкими ладонями утонувшие в них рукояти. Крякнул и вырвал.

Никита ожидал, что голова воеводы сейчас безжизненно упадет на грудь, но она не шелохнулась.

«Замерзла!»

– Откуда же они тут? – удивился Вилкас, протягивая теча Никите.

– Да с собой, видать, возил. – Парень принял оружие, обтер клинки снегом и замер, раздумывая, сунуть за пояс или упрятать в мешок.

– Тебя искал, – кивнул литвин.

– Да. Искал меня. А нашел…

– Кого?

– Смерть свою нашел, – вздохнул Никита.

– Это точно… И, похоже, все смоляне с ним. Поглядеть бы, с кем они сцепились. Из-за чего, мы все равно не узнаем.

Они подошли к трупам. Лесное зверье и птицы постарались на славу. Лиц и рук не осталось ни у кого из убитых. А вот одежда и оружие. Татарские куяки и калбаки ни с чем не спутаешь. Почти два десятка ордынцев лежали ровнехонько. Сразу видно – свои укладывали. Хоть нукуры и не смогли похоронить товарищей согласно обычаям предков, но последние почести воздать постарались: мечи, сабли и луки оставили при покойниках, раздевать и разувать не стали. Смолян свалили как попало. Но одежду и обувь тоже не тронули. Скорее всего, татарский отряд не за добычей в полоцкие земли заявился. Зачем обременять себя и коней лишним грузом? Стало быть, никакие другие ордынцы здесь оказаться не могли…

– Это он, – одними губами прошептал Никита.

– Кто – он? – не понял литвин.

– Федот. Татарва его Кара-Кончаром называет. Помнишь, Улан рассказывал?

– Помню. – Вилкас охнул, полез пятерней под мохнатую шапку. – Он же…

– Да. Он моего учителя убил. Который и его учителем тоже был. Он меня хотел убить.

– Я помню.

Никита крутанул течи в пальцах. Как давно он не держал их в руках.

– Знаешь, Волчок, я боюсь.

– Да ладно! – опешил литвин. – Ты? Боишься?

– Боюсь. Дядька Горазд всегда говорил, что Федот лучше моего учился. К моим годам он ему уже мечом работать доверял. А мне только подержать давал. Стойки, равновесие…

– И что?

– У него теперь меч учителя. Посмотри на этих смолян. – Никита указал на одного убитого дружинника, горло которого перечеркивал ровный разрез. – Все сходится… Правду Улан говорил – Федот и учителя только потому убил, что мечом хотел завладеть.

– Пускай подойдет поближе! – Вилкас взмахнул палицей.

– Ты себе представить не можешь, как он опасен. – Парень покачал головой. – Смотри! Этот убит цзянем. И этот, и эти двое… Он, почитай, в одиночку половину смолян положил, если не больше.

– Ничего! Не надо бояться, Никита! Ты с кинжалами. Я с дубиной. А если сзади еще Улан с луком стоять будет? И оборотни… Какой Федот нас напугать может? Федот, да не тот…

Он улыбнулся и хлопнул друга по плечу.

Никита через силу ответил на улыбку.

Потом сунул кинжалы за пояс и отвесил земной поклон мертвому воеводе.

– Прости, Илья Приснославич, что убили тебя, выходит, из-за меня. Извини, что меня рядом не было. Я за тебя отомщу. Пускай я еще не дружинник, а отрок. И возрастом, и умением. Но я стану дружинником и за землю Русскую еще поборюсь.

Развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Знал, что Вилкас не отстанет.

«Как Василисе сказать, что убили воеводу Люта? – вдруг подумалось. – Да… Это если доведется свидеться».

Выходили к костру, разведенному оборотнями, молча. Каждый думал о своем. Никита не знал, что ощущает Вилкас. Сам же он чувствовал страх. Парень прекрасно отдавал себе отчет – против Федота он не боец. По словам Горазда, хотя старик и не очень любил вспоминать о сбежавшем ученике, тот схватывал движения быстрее Никиты и учился прилежнее, изнуряя себя упражнениями. И не стоит забывать, что после ухода от учителя Федот много лет посвятил сражениям и войнам, оттачивая мастерство не в потешной схватке, а в смертельном противостоянии.

Теперь отряд, возглавляемый этим беспощадным и умелым бойцом, бродит где-то рядом. Улан говорил, что из улуса Ялвач-нойона с Федотом отправились две с половиной дюжины нукуров. Сколько их лежало сегодня под березками? Меньше, ой как меньше. И какие бы слова утешения ни говорил Вилкас, Никита боялся.

Хлопотавший у костра Улан сразу заподозрил неладное.

– Что случилось, Никита-баатур?

Парень только рукой махнул. Сел у огня, уставился в пляшущие по сухому хворосту язычки пламени.

Татарчонок не отставал. Зудел и зудел над ухом, как назойливый овод. Никиту начала разбирать злость, и он едва не сорвался. Мог накричать на ордынца, обидеть, а за что, спрашивается? За свой страх и нерешительность?

Одернул Улана Финн. Мудрый старик, возможно, и не догадывался, что творится в душе у парня, зато лучше молодых знал, когда туда стоит лезть, а когда лучше помолчать. Он приказал татарину успокоиться и заняться делом. Скажем, пойти хвороста наломать, а то этого до утра не хватит. Сын нойона что-то пробурчал в ответ невразумительное, надулся, как мышь на крупу, но перечить не посмел.

Когда он вернулся, Никита уже остыл и успокоился.

Вытащил из-за пояса течи и положил их на снег перед собой. Так, чтобы все видели.

– Ну и что это за игрушки? – негромко проговорил старый оборотень.

– Это оружие, бабай! – воскликнул Улан и тут же смутился, потупился. Видно, подумал, что вновь получит выговор.

– Эти клинки – оружие, – поддержал ордынца Вилкас. – В умелых руках – смертоносное.

– И где же ты их взял, Никита? Не в лесу нашел ведь, в конце концов? – Старик разгладил бороду. – И чьи они?

– Мои, – ответил парень. Вздохнул и рассказал все без утайки. О том, как, убегая из смоленского поруба, бросил оружие, о том, как нашел Илью Приснославича мертвого, умершего мученической смертью, о том, что следует им теперь ждать встречи с Федотом – очень умелым и очень жестоким бойцом, который теперь бродит где-то рядом с отрядом матерых нукуров.

– Неужто он лучше бьется, чем ты? – почесал затылок Любослав.

– Да я ему в подметки не гожусь, – честно ответил Никита.

– Ишь ты… – Бывший главарь разбойников уважительно покачал головой, потер лоб, очевидно вспоминая удар, погрузивший его в беспамятство.

– Да не выстоит он против нас всех разом! – горячо вмешался Вилкас. – Не терзай себя, дружище! Поодиночке – да, перебьет. А вместе мы – сила!

– Да как же… – начал было парень, но рассудительный голос Финна его остановил:

– Не стоит кликать беду раньше, чем она сама к тебе в гости соберется. Будь готовым встретить врага, но не позволяй себе думать о нем непрестанно. Иначе руки опустятся сами. – Оборотень вздохнул. – Но и беспечным быть не надо. Если что, мы поможем, но будь готов схлестнуться со своим врагом, даже если нас поблизости не окажется.

– Да я…

– Мне Любослав сказывал, ты тоже кое-что умеешь. Верить в себя нужно! Обрадовало бы учителя, если бы ты без боя сдался?

– Нет! – Никита мотнул головой.

– А князя Ивана Даниловича?

– Не думаю, – уже увереннее ответил парень.

– Вот и постарайся их не разочаровывать, – Финн вздохнул. – Знавал я одного ворлока, из этих же земель. Заклинания не всегда получались у него, и часто хотел он наколдовать одно, а выходило другое. Но он искренне хотел помочь людям, которые ему доверились. И у него все получилось. Нашел он свой Аваллон…

– Чего-чего он нашел? – удивился Никита.

– Да это неважно, вьюноша. Остров такой… Викинги зовут его Свальбардом[129]. Греки – Гипербореей. Мои соплеменники – Калевалой. Твои раньше звали Иреем. Да чего попусту рассуждать – названий много, а место одно. Его каждый человек найти хочет, но не всякий находит. Иного Аваллон манит-манит, а в руки не дается. Как радуга… Не пытался в детстве отыскать, где конец радуги в землю упирается?

– Пытался. Дед мой говорил, что коль найду, то там Ирей и будет.

– Мудрый у тебя дед. Но и ты – парень не промах. Найдешь еще. А пока борись по мере сил. Главное, чтобы тебе за свои поступки стыдно не было. А остальное само получится.

Слушая речь седобородого Финна, ребята волей-неволей притихли. Даже порывистый Улан-мэрген.

Никита кивнул и надолго задумался. Сговорились они, что ли? И домовой, и оборотень. Поют в один голос – сам думай, сам поступки оценивай. А ведь как тяжело без наставника. Нужен человек, который бы тебя подтолкнул легонько, просто направил бы в нужную сторону, а после сказал, где ты ошибся, а когда правильно поступил. Но со смертью Горазда, видно, и в самом деле придется все решать за себя самому.

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Постоялый двор Ваньки Паленого,

Полоцкая земля, Русь

В соломе шуршали обнаглевшие с бескормицы мыши. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь бычий пузырь, затягивающий крошечное окошко. Его хватало ровно настолько, чтобы не споткнуться на скрипучей лестнице и не сверзиться вниз, свернув шею, ну и ложкой мимо рта не промахиваться. А все потому, что хозяин, Ванька Паленый, наотрез отказывался разжигать свечи и лучины.

Здешний хозяин, костлявый мужик с набитой соломой нечесаной бородой и розовым следом от старого ожога на правой щеке, принял постояльцев без радости. Даже серебряная монета не прогнала с его лица навечно приклеившееся недовольное выражение. Вначале Никита думал, что виной тому не вполне чистый русский выговор Улана и Вилкаса, но оказалось, что это вполне обычное состояние духа угрюмого полочанина. Сюда, на постоялый двор вдали от торного тракта с Витебска на Полоцк, друзья завернули, чтобы пополнить запас харчей и хоть немного подкормить пегого жмудка, вконец отощавшего на лесных тропах. Конь – не олень и не лось, кору есть не будет, а травы в хвойных лесах не найдешь, хоть весь снег сгреби.

По этому случаю Любослав и Финн перекинулись людьми. Старик расчесал бороду, приосанился и вполне мог сойти за путешествующего купца. Не всякий же из их братии идет из города в город с обозом. Кто-то, случается, просто с тугой мошной едет, а там уж закупает товар и нанимает сани. А чтобы не ограбили по дороге, нужно иметь при себе охранников. Четверо – это еще и не очень много, только-только, чтобы убедить недоверчивого человека. Любослав изображал старшего над телохранителями, а ребята – его помощников. Ванька Паленый сперва нахмурился, глядя на их молодые, безбородые еще лица, но потом тугой степняцкий лук и палица литвина, видимо, произвели должное впечатление. Никиту он, скорее всего, счел мальчиком на побегушках.

Хозяин вежливо, хотя и хмуро, поздоровался. Отвел Пегаша на конюшню, где девять стойл из десяти пустовали, а в последнем неспешно хрустела сеном мохнатая к зиме и гривастая кобыла. Чтобы избежать расспросов, Финн сразу заявил, что остальных лошадей они потеряли из-за волков. И ухмыльнулся в усы. Стая, в самом деле, их сопровождала, но ни одному зверю и в голову не пришло бы напасть. Но Паленый нисколько не удивился, проворчал, что совсем-де обнаглели серые, и посочувствовал – как, мол, теперь до Полоцка будете добираться?

– Два дня ходу, – беспечно ответил старый оборотень. – Уж как-нибудь доплетемся. Тише едешь, дальше будешь.

– Только тот не опаздывает, кто никуда не спешит, – добавил Вилкас, подмигнув друзьям.

Они зашли в темный, закопченный и холодный харчевный зал. Грязная солома на полу лежала, пожалуй, еще с осени, столы никто и не думал скоблить, в углах космами свисала паутина. Никита сперва подумал, что хозяин постоялого двора вдовый и уже давно, но тут появилась его жена – худющая, длинноносая баба с таким же, как и у мужа, недовольным прищуром блеклых глаз.

Финн заказал яичницу на всех. Хозяйка глянула неласково и ушла. То ли готовить, то ли просто решила, что недосуг ей глупости всякие выслушивать.

Ванька же остался с гостями. Но вовсе не потому, что думал чем-то услужить или стосковался в глухомани по людскому обществу. Похоже, он решил приглядеть за ними – вдруг что-то сопрут…

Никита едва сдерживал рвущийся из горла смех. Что у него воровать? Липкую грязную лавку на спине унести? Или соломы с пола нагрести?

Нищета и убожество угнетали. Да еще Паленый умел повернуть разговор, заставляя гостей чувствовать вину, что дела у него идут из рук вон плохо. И вообще, мешали ему все: купцы, предпочитавшие идти по широкому тракту чуть севернее; полоцкий князь Константин Брячиславич, прозванный Безруким, что на старости лет совсем умом тронулся и начал немецких рыцарей привечать; сами крестоносцы из Ливонского Ордена, морочащие честным людям головы верой своей латинской; литовский князь Витень, который с немцами грызется, а из-за этого торговля страдает; польский король, галицкие князья, мадьяры всякие проезжие, обещающие заплатить как следует, а потом в благодарность – плетью поперек спины…

– Кто-кто? – встрепенулся Никита, не в силах поверить в подобную удачу.

– Да был тут один… Дать бы ему пинка хорошего. Да где уж мне, простому мужику! У него и слуги, и охрана, и у самого морда – в двери не пролазит. Не зарабатывал потом и мозолями куска хлеба, поди.

– Да постой ты! – прервал его парень. – Что за мадьяр, я тебя спрашиваю?!

– Ты это, малец, рта на старших не открывай… Зеленый еще… – набычился Паленый.

– Ответь ему, – мягко посоветовал Любослав, выкладывая на столешницу кулаки размером с кружку. – Тебя же человек добром спрашивает.

– Добром? Да вы, я погляжу, все тут одним миром мазаны! Разбойники! Управы на вас нет!

Услышав о лесных молодцах, оборотень сник и даже ссутулился, как показалось Никите. Он сильно стыдился своего прошлого.

Положение спас Вилкас. Порывшись в кошеле, он выудил еще одну монетку – старую, с обкусанными краями, затертую до невозможности, зато серебряную. Положил ее на стол.

– Ты, мил-человек, ответь на наши вопросы. Пожалуйста. Чего тебе стоит?

– А что вам за дело до купцов проезжих? – скорее по привычке ерепенился Паленый, но глаза его неотрывно следили за плоским кусочком серебра, будто мышь за гадючьим жалом.

– Может, у нас торговый интерес? Почем ты знаешь? – веско проговорил Финн. – Ты уж расскажи, а мы подумаем, чем тебя отблагодарить. Нам, торговым людям, за удачей и прибылью гоняться нужно, как охотнику за белкой.

Хозяин постоялого двора обвел присутствующих затравленным взглядом. Выбор несложен: или хоть чего-то подзаработать, или по шее накостыляют. И кому потом жаловаться? Полоцкому князю? Рижскому архиепископу? К Витеню в Новогрудок челобитную везти? Делать нечего, надо рассказывать…

– Да заехал тут третьего дня один, надутый, что петух. С охраной, со слугами…

– Это мы уже слышали. Ты поведай нам, почтенный, – вкрадчиво прервал его оборотень, – как звать гостя торгового, из каких он земель, чем хвастался…

– А то он со мной беседы беседовал! Нужен я ему! Он тут с рыцарем за столом сидел и лясы точил.

– С каким рыцарем? С тевтоном?

– Да непонятно, с каким…

– Откуда же ты прознал, что рыцарь? Или он тебе как представился по-особому?

– Ну, гости дорогие… Совсем вы мне голову заморочили. Кто же так с мечом управляется, коль не рыцарь?

– Да мало ли у князей славных дружинников? – пожал плечами Вилкас. – Или оскудела земля Русская добрыми бойцами?

– Ну, это само собой… А только не русский он. Говорит вроде как по-нашему, а все едино слышно – не русский.

– А ты как думаешь, уважаемый, из каких он земель? – Литвин встал на след, как хороший охотничий пес.

– Да откуда мне знать? Он со мной мало говорил. Пришел пешком, седмицы две тому назад. Сказал, что конь его пал верстах в двух на дороге. Хотел к кому-то из проезжающих прибиться, да только снегопады начались – не приведи Господь! – Паленый истово перекрестился. – Вот он у меня и просидел… Все на заднем дворе мечом махал. И в стужу, и в метель.

– А не Жоффреем де Тиссэ его звали? – будто невзначай осведомился Вилкас.

– Да леший его упомнит! – отмахнулся хозяин. – Молился на латинском, как немцы… И еще, что ни скажи ему, что ни подай, нос воротит и бурчит: «Мёр саваж, мёр саваж…»[130] Тьфу ты! Хоть язык полощи!

Парни переглянулись.

– Он, – шепнул литвин. – Он самый. Он так завсегда бранился, ежели грязь видел или избу курную. Дикарями русских людей звал за то, что избы и терема из дерева строим, а не из камня, как у них принято. А уж как о бане отзывался – я смеялся, чуть кишки не порвал. Говорит, они там в дыму, в чаду, словно черти в преисподней, инферно, по-ихнему. Дикари, говорит, а сам раз в полгода в лохани ополоснется…

– Неужто так свезло? – не в силах поверить, пробормотал Никита. – Чует мое сердце, не зря рыцарь Жоффрей тогда сбежал от смолян. Человек с чистой совестью среди ночи не побежит, да еще с колдовством…

– С каким еще колдовством? – немедленно встрепенулся Ванька Паленый. – Ты мне бросай тут ведовство разводить!

– Это мы тут ведовство разводим?! – воскликнул литвин и грозно сдвинул брови. – А кто чародея поил-кормил, а?! Этот рыцарь – колдун! По приказу смоленского князя, Александра Глебовича, его следует немедленно изловить, связать и княжьим дружинникам передать! На то и грамотка припасена! – Он похлопал себя по груди.

– А пособников чародея, – подхватил его игру Любослав, – бить плетьми и продать в холопы!

Лицо хозяина побелело, а шрам стал синюшным. Ванька проворно сполз с лавки, бухаясь в ноги Финну.

– Не погуби, батюшка! Не по злому умыслу, а только по глупости и темноте беспросветной! Не дай в обиду! Век буду Бога за тебя молить! Ноги мыть и воду пить…

Выкрикивая неожиданно визгливым голосом, он непрестанно ударялся лбом об пол, да так искренне и старательно, что Никита всерьез испугался – не разобьет ли?

– Или убьется, или покалечится… – еле слышно прошептал Вилкас.

Вместе с клубами чада и копоти в зал ворвалась Ванькина жена. Очень быстро сообразив, что к чему, она рухнула на колени рядом с мужем и завыла тоненько и противно:

– Сми-и-илуйся, боярин… Не погуби-и-и души безви-и-инные…

– А ну тихо! – рявкнул Любослав, ударяя кулаком по столу. Ножки, казалось, слегка подогнулись, а столешница опасно заскрипела. – Устроили тут, понимаешь!

Паленый замер, не донеся полвершка голову к полу. Подобострастным взглядом побитой собаки воззрился снизу на Финна.

– Прощу вас, так и быть… – проворчал старый оборотень. – Но только потому, что недосуг мне в Смоленск вас волочить, к Александру Глебовичу. Грех отмаливать будете. Три года и три дня даю вам поста и молитв. Уразумели?

– Уразумели, батюшка, уразумели…

– Но в благодарность вы мне быстро и без утайки поведаете, что за мадьярский купец тут был. И во всех подробностях. Глядите у меня!

Финн поднялся, вытянувшись во весь свой немалый рост, и вроде бы достал макушкой до грязных балок.

Ванька пополз к нему, будто огромный жук, норовя поцеловать онучи.

– Стой!

Хозяин послушно замер.

– Поднимись и говори! Да смотри у меня – узнаю, что наврал!

Распрямив спину, но оставшись на коленях, Паленый зачастил, стремясь выложить все, что знал, изо всех сил борясь с желанием приукрасить хоть чуть-чуть, для большей весомости, свои признания.

Третьего дня, по его словам, рыцарь-франк завтракал после ежедневного утреннего упражнения с мечом. От всего рожу воротил – то ложка ему грязная, то яичница подгорела, то хлеб не такой… Вдруг на дороге зашумело, загремело. Кони ржут, люди ругаются не по-нашенски. Вошел боярин – дородный весь из себя, в шубе богатой, шапка с пером птицы заморской, усы… В общем, все как полагается именитому боярину. Но назвался купцом. С ним охранники с именами чудными.

– Дьёрдь, Лайош… – подсказал Никита.

– Да кто их запоминал? – беспечно отмахнулся Паленый.

И продолжал увлекательный рассказ.

Мадьяр много было. Дюжины две, если со слугами и с конюхами. Груз везли на санях, а отдельно – балок закрытый. Вот купец Андраш – услышав это имя, Никита встрепенулся и обвел взглядом друзей – перво-наперво потребовал комнату отдельную, да чтобы чистую и теплую. И чтобы запиралась к тому же на засов. Он-то, Иван то есть, бегом бабу погнал готовить все по требованию богатея, а сам тут крутился. Слышал, как мадьяр подсел к рыцарю, поздоровался вежливо и долгий разговор завел.

– О чем говорили-то?

– Комната ему зачем? – в один голос спросили Вилкас и Никита.

Комната ему для боярышни именитой, которая с ним путешествует, пояснил Паленый. Ее после из балка вывели и с большущим почтением наверх проводили. Чтоб отдохнула с дороги.

– Баба моя ей после два ведра воды горячей отнесла да лохань. А купец еще ругался, что не торопимся мы…

– Девица хороша собой, слов нету… – вмешалась хозяйка. – Токмо злая! Так глазами и зыркала по сторонам. Попал бы ножик под руку, точно всадила бы купцу в брюхо.

– За ней два охранника приглядывали, а после у дверей сторожили, да один с заднего двора за окном следил. А тот Андраш прямо млел, когда на нее смотрел. Все говорил «инштар»[131] да «лекем»[132]. И глаза закатывал…

– А конь с ними был? – воскликнул Улан-мэрген.

– Какой конь? А, конь… Было много коней.

– Да нет, ты не понял! Красавец конь, будто из золота отлитый, был?

– Не знаю, не глядел я…

– А что ж ты делал?

– Слушал, – хитро прищурился Ванька.

– А зачем тебе? – удивился Финн.

– Да незачем, – растерянно пробормотал хозяин. – Дай, думаю, послушаю. Вдруг кому из добрых людей пригодится, они серебришка подкинут…

– Ох, ушлый ты мужик! – хохотнул Любослав. – Только врешь все. Любопытства ради слушал да подглядывал. Верно?

– Верно, – сокрушенно вздохнул Паленый.

– Вот видишь, как приятно правду говорить, – улыбнулся Финн. – Продолжай, добрый человек, продолжай сказывать, а мы послушаем.

И Ванька, рад стараться, поведал, что боярин, сказавшийся купцом Андрашем из Пожоня, ожидал здесь доверенного человека от Фридриха фон Штайна – крестоносца из Ливонского ландмайстерства, который всеми делами сейчас заправляет в Полоцке. А рыцари, враждовавшие с архиепископом рижским, сперва продали право княжить в городе за триста марок серебра Витеню из Новогрудка, а после одумались и в Полоцк вернулись, хотя денег литвину обратно не отдали. Так что быть войне, каждая кошка скажет. У франка тоже какой-то интерес к фон Штайну был. На том они и спелись. Вместе дождались гонца. Вместе уехали. И девица с ними. Вот и все…

Поблагодарив хозяина, Финн отпустил его, добавив к монетке Вилкаса еще свою – чуть побольше и не такую корявую.

– Ну что, вьюноши? Теперь уж точно знаем, что в Полоцк нам надо?

– Точно, – кивнул литвин. – И знаем, что Чак к немцам едет. А то догадывались только.

– Хорошо бы в дороге их догнать… – вздохнул ордынец.

– Не догоним, – покачал головой Вилкас. – Они завтра, если не сегодня, за стенами будут. Надо что-то выдумывать. Так, Никита?

Парень кивнул. Вытащить Василису из города посложнее, чем просто напасть на обоз Андраша в лесу. Да если он еще с ливонцами спелся… Но деваться некуда – назвался груздем, полезай в кузов.

– Вот что… В город я пойду один, – начал он.

– Ну уж нет! – сразу возмутился Улан.

– Это еще почему один? – поддержал татарчонка литвин.

Никита понял, что предстоит долгий спор, но отступать от своих слов не собирался.

Глава семнадцатая

3 февраля 1308 года от Р. Х

Заброшенная дорога, Баварский лес[133]

Перегородившую дорогу рогатку первым заметил брат Жиль.

А ведь они думали, что оторвались от любой погони и достаточно углубились в малообжитые места. На протяжении двух недель, пока отряд медленно преодолевал лигу за лигой в левобережье Дуная, все дальше забираясь в леса между Баварским герцогством и Богемией, они не встретили ни одного человека. Ни охотников, ни пастухов, ни лесорубов. А тут сразу два десятка. Причем настроены весьма недоброжелательно.

Впереди собравшейся у рогатки толпы стоял рыцарь. Ну, может быть, конечно, и не рыцарь, но его доспехи существенно отличались от остальных. На голове хундсгугель[134], украшенный черным плюмажем. Кольчуга усилена наплечниками и налокотниками. На груди – зерцало[135] с какой-то гравировкой. Правда, из трех перьев, венчавших шлем, два сломаны и свисали, словно хвост побитой собаки. Наплечники покрывали рыжие разводы ржавчины, а рисунок на зерцале вряд ли кто-то смог бы прочитать, настолько он зарос грязью. Зато опирался рыцарь на устрашающего вида моргенштерн, а его пояс оттягивали сразу два широких кинжала в деревянных ножнах.

Рядом с ним толпилась дружина, а может, и наспех вооруженная челядь. Кожаные куртки, безрукавки из овчины мехом наружу. На головах войлочные колпаки, и лишь у двоих или троих брат-рыцарь разглядел помятые шапели[136], неухоженные настолько, что в Париже, Меце или Страсбурге их постеснялся бы надеть самый нерадивый городской стражник.

– Halt! Wer sind?[137] – прогудел, словно в бочку, голос из-под забрала.

Жиль положил ладонь на рукоять меча. Так хорошо начинался день… После январских снегопадов солнце наконец-то озарило заросшие лесом пологие склоны гор. Вдалеке, неограненным бриллиантом сверкая в ультрамариновом небе, горела вершина Айнёдригель. Перевалив горы, храмовники намеревались выйти к истокам Влатвы, а там, наняв проводника из местных, пробираться к Будейовицам. Казалось, столь негостеприимная Бавария, стоившая жизни брату Рене и едва не похоронившая под снежными заносами весь отряд, закончилась. Скоро весна и Богемия. Почему-то брату Жилю от самого слова «Богемия» веяло теплом, распускающейся листвой и полевыми цветами.

И вот на тебе – раубриттер. О том, что многие обедневшие рыцари не гнушаются поправлять благосостояние самым обычным разбоем, молодой человек знал давно. Хватало их и во Франции, и в Бургундии с Фландрией, и, конечно же, в Священной Римской империи. Вот только сталкиваться лицом к лицу не доводилось.

Антуан де Грие откашлялся в кулак.

– Мы – мирные путешественники. Смиренные братья.

– Французы? – недоверчиво произнес немецкий рыцарь.

Челядинцы его заволновались. Не стесняясь, показывали пальцами на мечи путешественников. Девять воинов. Не чета с бору по сосенке надерганному деревенскому сброду. Похоже, раньше они считали полтора десятка человек при дюжине коней легкой добычей. Но теперь резко изменили мнение.

«Может быть, удастся разогнать их без драки», – подумал Жиль.

– Я – Лютгард фон Шварцербэр. – Немец приподнял забрало. Теперь его голос звучал не так глухо. И уверенности в нем не уменьшилось. – Вы идете по моей земле.

– Здесь нет никаких знаков, – ответил брат Антуан. – Не было застав.

– Застава здесь! – Немец стукнул моргенштерном в мерзлую землю. – Хотите идти дальше – платите! Не хотите платить – убирайтесь, откуда пришли.

– Нам нельзя возвращаться, – прошептал д’Орильяк. – Силы людей и коней на пределе.

– Мы – люди небогатые, – громко сказал де Грие. – Странствуем во исполнение обета.

– И далеко путь держите?

– В Силезию.

– Странную дорогу вы выбрали.

– Мы немножко заблудились в горах. Если господин фон Шварцербэр будет столь любезен, что даст нам проводника… Само собой, мы оплатим, по мере возможности, эту услугу.

Раубриттер задумался.

– Десять марок серебра.

– Сколько? – опешил брат Антуан.

– Сколько слышал, француз.

– У нас нет столько денег. Повторяю, мы бедные путешественники.

– У вас хорошее оружие…

– Und die Pferde sind nicht schlecht, – громким шепотом проговорил один из немецких дружинников в более-менее исправных доспехах – бригантине с бронзовыми бляхами. – Nur eine sehr dunne…[138]

– Тогда отдавай коней и товары.

– У нас нет товаров. – Брат Антуан говорил терпеливо, но в его голосе уже прорезались нотки тщательно скрываемого гнева. – Мы – не купцы.

– Но кони ведь есть? И вьюки полные. Отдавай коней, француз, или мне придется забрать их силой.

– Приготовьтесь, – шепнул брат Жиль сержантам.

Д’Орильяк забормотал себе под нос скороговоркой, выделывая пальцами странные пассы.

– Záuberer!!![139] – истошно заорал совсем молодой парнишка с веснушчатым носом и перепачканными сажей щеками, вскидывая арбалет.

Щелкнула тетива.

Брат Эжен сгорбился, медленно, будто в страшном сне, заваливаясь вперед.

– Angegriffen! – взревел раубриттер, с грохотом захлопывая забрало. – Alle tоten![140]

Разномастная толпа хлынула на дорогу.

Кровь прихлынула Жилю к вискам.

– Босеан!!! – заорал он, срывая горло, и выхватил меч.

Рядом сверкнул клинок брата Антуана.

– Non nobis Domine![141] – выкрикнул храмовник, раскручивая меч над головой.

– Non nobis, – откликнулись сержанты. – Sed nomini Tuo da gloriam!!![142]

Первого дружинника Жиль свалил коротким ударом между шеей и ключицей, используя силу размаха, крутанулся пируэтом, вклиниваясь между новыми двумя, ощутимо воняющими гнилой овчиной. Левого резанул поперек живота, правого ударил локтем в лицо, почувствовав, как лопаются губы, а зубы рассыпаются в крошево.

Краем глаза он увидел, что ошибочно оценил силы нападавших в два десятка. Из леса, близко подступившего к обочине дороги, выскочило еще с полдюжины грязных, оборванных баварцев, раскручивая над головами ременные петли.

Град камней забарабанил по вьючным лошадям и слугам, тщетно пытающимся сдержать перепуганных животных. Брат Бертольд упал на четвереньки и полз, стараясь прикрывать голову рукой. Полз к обочине прямо сквозь мешанину копыт, взрывающих снег.

Здоровенный мужик в кожаной куртке с нашитыми обрывками кольчуги вырос перед Жилем, замахиваясь топором на длинной рукояти. Рыцарь полоснул его по пальцам и кончиком клинка чиркнул по горлу. Горячие капли брызнули веером, пятная щеки и лоб храмовника.

– Босеан! – оскалившись, выкрикнул он в лицо следующим двум врагам.

Дружинники раубриттера попятились, вскидывая оружие скорее для защиты, а не для нападения. Один сжимал двумя руками изъеденный ржавчиной меч. Держал неумело, будто сковороду. Второй размахивал палицей.

Позади щелкали арбалеты.

Кто-то кричал со смертной мукой в голосе.

– Non nobis Domine! – звенел голос брата Антуана.

Жиль прыгнул вперед, сокращая расстояние с врагами. Меч он держал высоко – крестовина на уровне глаз.

Баварец с мечом неловко отпрянул в сторону, оступился и упал навзничь, теряя оружие. Зато его товарищ попытался палицей ударить тамплиера в голову. Рыцарь легко уклонился, будто танцуя. Размах увлек дружинника, и ему пришлось широко шагнуть, чтобы удержаться на ногах, а Жиль обрушил клинок на его затылок, разрубая основание черепа.

Потерявший меч германец, поскуливая, пятился по снегу на заднице, отталкиваясь пятками. В его глазах читался безграничный ужас, губы тряслись.

Убивать его Жилю расхотелось, поэтому он просто от души пнул сапогом прямо в редкую бороденку и развернулся навстречу следующему врагу.

На этот раз против него стоял сам Лютгард фон Шварцербэр.

Моргенштерн порхал в руках раубриттера, словно хворостинка. Из-под хундсгугеля доносился глухой рык.

Жиль сделал обманное движение, уклонился от свистнувшего над самой макушкой шипастого железного шара и ударил наискось. Сталь заскрежетала по оплечью. Фон Шварцербэр дернулся, отшагнул и обрушил моргенштерн на голову храмовника. Вернее, мог бы обрушить, если бы рыцарь ждал его, стоя на одном месте. Но Жиль приставным шагом уже заходил за спину врага. Коротко ткнул мечом под колено, а потом выпадом попытался достать подмышку.

Раубриттер крякнул, отбивая первый удар окованным сталью древком, а второй поймал на зерцало. Острие меча прочертило глубокую царапину и соскочило на кольчугу, звенья которой с хрустом лопнули. Жиль усилил нажим, но почувствовал сильный удар в левый бок.

Если бы у рыцаря Лютгарда была возможность размахнуться пошире, ребра Жиля не выдержали бы, а так он просто отлетел в сторону в объятия лохматого и грязного баварца, от которого невыносимо несло луком. Медвежьей хваткой он сдавил плечи молодого человека, лишая возможности воспользоваться мечом. А фон Шварцербэр уже заносил моргенштерн, будто лесоруб, примерявшийся свалить деревце с одного удара.

Жиль закружился, прикрываясь схватившим его дружинником, как живым щитом.

Баварец рычал, из уголка его рта сбегала струйка слюны. Тошнота липким комком подступила к горлу молодого храмовника.

С отчаянным криком из свалки вывернулся ужом один из сержантов – кажется, брат Эрве – и врезался плечом в бок раубриттера. Перекошенное лицо храмовника заливала кровь, сбегающая из рассеченной брови. Фон Шварцербэр пошатнулся, но устоял на ногах. Обхватил Эрве так, что рукоять моргенштерна легла тому поперек спины, чуть пониже лопаток, с рыком надавил.

Меч выпал из разжавшихся пальцев сержанта. Жилю показалось, что он услышал хруст ломаемого позвоночника.

– Не-ет! – закричал он, изо всех сил пиная коленом между ног державшего его баварца.

Локтем снизу в челюсть!

Крестовиной меча в висок!

Вонючий мужлан обмяк и кулем повалился на истоптанный снег.

Жиль бросился на раубриттера, осыпая его градом ударов.

Справа! Слева!

Сталь звенела о сталь. Добрый клинок выщербился о полосы, охватывающие длинную рукоять моргенштерна. Но рукав кольчужной рубахи фон Шварцербэра повис клочьями.

Слева по железной морде хундсгугеля.

Забрало клацнуло.

Немецкий рыцарь отступал, ошалело мотая головой.

– Босеан!

Колено, плечо, шлем!

«Как тебе такая связка?»

Штанина Лютгарда потемнела от крови.

– Sanguis Christi, inebria me![143]

Мощный удар сорвал налокотник.

Раубриттер припал на одно колено, закрывая голову моргенштерном, но Жиль знал – даже дубовая деревяшка, усиленная железом, не задержит его.

Резкий рывок за ногу.

Молодой храмовник не устоял и упал, успев разглядеть вцепившегося в него дружинника. Того самого, что так вонял луком.

Рев торжества вырвался из глотки фон Шварцербэра. Он выпрямился, замахиваясь.

Шипастый набалдашник моргенштерна устремился вниз, а отчаянно вырывающийся рыцарь чувствовал, что не успевает ни защититься клинком, ни откатиться в сторону.

Он успел сделать самую малость. Вывернулся всем телом, принимая всю тяжесть падающего моргенштерна на плечо. Хвала Всевышнему, вскользь! Но острая боль пронзила все тело. Потемнело в глазах.

Будто сквозь пелену Жиль наблюдал, как раубриттер вновь заносит неумолимое оружие, намереваясь раз и навсегда покончить с ним.

Высверк меча.

Сила удара бросила баварского рыцаря на колени.

Брат Антуан неторопливо и хладнокровно, словно во время учебного поединка, примерился и рубанул. Лезвие вонзилось точно между окрайком хундсгугеля и оплечьем.

Какое-то время безжизненное тело Лютгарда фон Шварцербэра еще стояло, но де Грие толчком ноги повалил его на снег, по которому стремительно расплылось алое пятно.

– Gratias tibi ago, Domine, sancte Pater, omnipotens aeteme Deus, – размашисто перекрестился брат Антуан, опуская меч.

– Мы победили? – слабым голосом спросил Жиль, приподнимаясь на локте. Он с трудом превозмогал терзающую левое плечо боль.

– Победили, брат, – кивнул старший храмовник. – Но какой ценой…

И когда молодой человек нашел в себе силы оглядеть поле боя, ему захотелось завыть от бессильной ярости и горя.

4 февраля 1308 года от Р. Х

Франконский Альб, герцогство Бавария

– Кровь Христова! Я перестал их чувствовать! – в отчаянии закричал мэтр Грамбло.

Его черные глаза сверкали, словно угли, из-под кустистых бровей, а на высоких залысинах, несмотря на мороз, выступили крупные бисерины пота. Ученый натянул поводья коня и заполошно озирался, будто лесистые, заснеженные горы могли помочь его горю.

– Мы их теряем… – прошептал он осипшим голосом. – Мы их потеряли!

– Что вы потеряли? Говорите толком, мэтр! – недовольно повернулся к нему Жерар де Виллье, последний оставшийся на свободе магистр Ордена бедных рыцарей Иисуса из Храма Соломона. Он уцелел той страшной ночью тринадцатого октября, когда согласно приказу короля Франции были одновременно арестованы все братья-храмовники. Ну или почти все.

Поскольку Великий магистр, предчувствуя расправу, отослал часть рыцарей в разные, порой очень далекие от Французского королевства земли. А кроме того, опустошил сокровищницу Ордена, с чем де Виллье никак согласиться не мог. Не так нужно было поступать с богатством, которое рыцари копили не один десяток лет. И уж тем более, как можно отдавать в руки варваров и схизматиков бесценные книги и свитки, артефакты и реликвии? Уже одного этого поступка достаточно, чтобы отправить Жака де Моле на костер. И его подпевал, которые лишь по недоразумению Господнему оказались магистрами, – тоже. Рассчитывая, что хоть что-то из хранившегося в подвалах парижского Тампля богатства можно спасти, де Виллье пошел на сговор с Ногарэ.

Возможно, кто-то назовет его поступок предательством. Но, по мнению бывшего прецептора Франции, изменой был как раз поступок Великого магистра. Нужно уметь договариваться, если бы капитул в свое время избрал брата Жерара, он сумел бы найти общий язык и с Филиппом Красивым, и с Гийомом де Ногарэ. А так, чтобы исправить ошибки погрязшего в гордыне руководства Ордена, ему пришлось гнать коней в поисках отряда брата Антуана де Грие.

– Мэтр! – требовательно повторил брат Жерар. – Я к вам обращаюсь? Что вы потеряли?

– А? Что? – встрепенулся чернокнижник. Его взгляд стал более-менее осмысленным. – Ах да… След д’Орильяка я потерял.

– Как это возможно? – Де Виллье покосился на застывших, словно конные изваяния, братьев-сержантов. Они если и догадывались, что Грамбло пользуется запретными знаниями, чтобы вести их через германские княжества, то виду не подавали. Но не следовало лишний раз проверять их крепость в Вере. Человек слаб. Даже самый сильный духом когда-то может сломаться.

– Я же вам объяснял, – нетерпеливо дернул плечом мэтр. – Брат Эжен прикрывал свой отряд от посторонних случайных взоров, заклиная Вуала, Загана и Гамора – младших демонов. Несомненно, ему удалось ознакомиться со списками книг «Аль-Азиф» или «Энума Элиш». А то и с обеими.

Брат Жерар слушал, не прерывая. Приблизившийся брат Франсуа внимал словам ученого с выражением нескрываемой брезгливости на лице. Молодой рыцарь, совсем недавно прошедший посвящение, еще не привык к новым сведениям о занятиях братьев Ордена Храма. Иногда открывшаяся перед ним доселе тайная страница жизни Тампля повергала его в ужас, иногда понуждала лезть с расспросами к де Виллье. К счастью, он безоговорочно верил брату Жерару, но мэтр Грамбло не вызывал у отчаянного рубаки никаких чувств, кроме презрения.

– Связь брата Эжена с демонами помогла мне взять его «на поводок». Я обратился к Мардуку напрямую… Пускай попробует лангедокец повторить подобное! – Алхимик самодовольно хохотнул. – Добившись благосклонности Владыки Владык, я смиренно попросил у него помощи – унять своих младших демонов. Признаюсь, даже Мардуку борьба против брата Эжена далась нелегко. Сильный, очень сильный заклинатель… Но, с другой стороны, я получил возможность отслеживать перемещение отряда де Грие. Вуал, Заган и Гамор оставляли… ну, запахом я это назвать не берусь. А! Вот! Эманацию! Слабую эманацию. Я ее чувствовал, но не так, как собаки, идущие «верхним чутьем». Просто знал место, где сейчас находится д’Орильяк. Или направление, в котором он идет…

Де Виллье кивнул. Бывший прецептор до конца не понимал, зачем Грамбло повторяет для него прописные истины. Все это и так известно. Ведь брат Жерар для того и пригласил в попутчики алхимика из Меца, посулив ему неограниченный доступ к любым спискам старинных книг, свитков, возможно, даже к оригиналам фолиантов и инкунабул из сокровищницы Ордена Храма, чтобы тот помог преодолеть чародейское сопротивление д’Орильяка. Конечно, де Виллье и сам не рассчитывал, что мэтр прибегнет к помощи Мардука. Ну и что с того? На войне для достижения цели любые средства хороши.

До сих пор ученый справлялся. Вел по дорогам Швабии, Франконии и Баварии. Разгадывал путаницу извилистых и часто тупиковых долин в горах. И всегда чувствовал верное направление. Долгое время Грамбло говорил, что отряд де Грие задерживается на одном месте. Рассуждая здраво, они решили, что непогода заперла обоз с сокровищами Храма где-то на перевале. Но, к сожалению, догнать тогда беглецов не получилось. Де Виллье с его людьми сам намертво застрял в снегу, среди еловых чащоб и буреломов. Пришлось искать обходные пути, а пока пробивались в снегу по грудь через долины Франконского Альба, спешащие на восток с сокровищами храмовники вновь вышли в путь.

Опять началась гонка. Морозы и снегопады, голодные волки, по ночам подбирающиеся к коням, и голод. Проводник, ведший их по Швабии, однажды сбежал, не выдержав трудностей. В маленькой баварской деревушке они нашли нового, польстившегося на горсть серебряных монет. Этот рыжий, косноязыкий немец, чью речь де Виллье понимал с огромным трудом, оказался, на удивление, отличным следопытом и знал горы как свои пять пальцев. Несколько раз только благодаря его прирожденному чутью, помноженному на опыт, рыцарям удалось избежать снежных лавин. Еще проводник безошибочно узнавал тупиковые долины, чем сберег очень много времени, а кроме того, пару раз выводил отряд к деревням, чтобы пополнить изрядно истощившиеся запасы.

– И что же случилось? – Брат Жерар хмуро потер висок.

– След исчез. Вернее, я перестал его чувствовать.

– И что за причина, на ваш взгляд?

– Возможно, д’Орильяк перестал взывать к младшим демонам, выдумав что-то поинтереснее. А может быть, они все погибли…

– Погибли? Все? – Обычное хладнокровие изменило бывшему прецептору. Он грозно свел брови, сжимая поводья в кулаке.

– Ну я же сказал – может быть, – пожал плечами Грамбло. – Необязательно все. Один только д’Орильяк.

– Кто мог его убить?

– Да кто угодно! Мало ли разбойников в Баварском лесу?

– Что? – возмутился брат Франсуа. – Какой-то там разбойник в состоянии убить рыцаря Храма?

– Камень из пращи не разбирает, кто рыцарь, а кто виллан, – взял себя в руки де Виллье. – Или арбалетный болт. Но, мэтр Грамбло, как же мы теперь будем искать сокровищницу Ордена?

– Нужно думать, – вздохнул ученый. – А пока можем развести костер и дать роздых лошадям.

Баварец Ганс быстро отыскал удобную прогалину в лесу, защищенную густым ельником от ветра и от чужого глаза. Хотя откуда в эдакой глуши соглядатаи?

Спешившись, мэтр Грамбло устроился на тюке под разлапистой елью, натянув на голову капюшон, и просидел так до сумерек, словно огромный черный ворон. Даже когда в котле закипела похлебка из солонины, заправленная мукой и сушеным укропом, и над поляной пополз искусительный аромат, он не пошевелился.

Де Виллье несколько раз поглядывал на чернокнижника, качал головой, но решил не тревожить. По большому счету, бывший прецептор не понимал, какое же решение собирается предложить ему алхимик, и сомневался, что выход вообще найдется. Оставалось надеяться лишь на горячую молитву, к чему он и призвал Франсуа и братьев-сержантов.

Двенадцать раз они прочитали «Pater noster», ровно дюжину – «Ave, Maria» и затянули «Beatus vir qui non abiit in consilio impiorum…»[144]. Брат Франсуа выводил высоким чистым голосом: «Non sic impii non sic; sed tamquam pulvis quem proicit ventus a facie terrae. Ideo non resurgent impii in iudicio neque peccatores in consilio iustorum»[145]. Брат Жерар подпевал на октаву ниже, искоса поглядывая на алхимика. На «quoniam novit Dominus»[146] Грамбло зашевелился, высунул длинный нос из-под капюшона, прислушался.

Окончив псалом, де Виллье поднялся с колен.

– Удалось что-то придумать, мэтр?

– Да, – кивнул чернокнижник. – Не знаю, понравится ли вам это…

– Ваш новый способ так ужасен?

– Не буду скрывать или лицемерить. Да. Кроме того, он очень опасен.

– Мы меня пугаете, мэтр. – Брат Жерар подошел к ученому поближе, понизил голос: – Что, очень мерзкий обряд? Будете демона вызывать? – слегка улыбнулся он.

– Вы почти угадали. Не совсем демона, а одного из существ, подчиняющихся Мардуку. Но обряд в самом деле мерзок. – Грамбло перешел на шепот: – И требует человеческой крови.

Де Виллье закаменел лицом, осенил себя крестным знамением.

– Вы уверены?

– Более чем… – вздохнул чернокнижник. – Это понадобится, прежде всего, для нашей безопасности. Alias[147] не получится. Сейчас я постараюсь объяснить подробно. В «Некрономиконе», книге безумного араба Аль-Хазреда, упоминается некая сила – Шонарфавн. Предположительно, она может помочь отыскать потерянную вещь или добыть клад. Я вот подумал: что, если вызвать ее…

– А это так опасно?

– Все, связанное с «Аль-Азифом», опасно и не познано до конца. Слишком много ученых, посвятивших себя изучению «Некрономикона», уже ничего никому не расскажут. А рабочие записи этих несчастных наталкивают на мысль, что их внезапные и скорые смерти напрямую связаны…

– А по-другому не получится?

– Ну, я думаю, всегда есть другой способ. Что бы мы ни делали. Можно искать, опрашивать грязных баварских крестьян, прочесывать леса и горы. Пытаться выйти на след…

– Нет! – воскликнул рыцарь.

– Значит, вы согласны на ритуал?

– Почти. Зачем нужна человеческая кровь? Нельзя обойтись?

– Для защитного круга.

– Да? Хорошо. Что ж, мэтр Грамбло, я вынужден согласиться с вашим предложением propter necessitatem[148]. Что еще надо?

– Все остальные предметы, необходимые для ритуала, у меня есть. Включая список с пятьюдесятью именами Мардука.

– Пятьюдесятью?

– Да. Именно так. Не больше и не меньше.

Де Виллье скрипнул зубами.

– Нам нелегко придется без проводника.

– Я знаю. Но что поделать? Не могу же я предложить одному из ваших сержантов пожертвовать собой ввиду punctum saliens[149]?

– Когда начнем? – расправил плечи рыцарь.

– Да хоть сейчас…

– Хорошо. Надеюсь, я отмолю грехи впоследствии…

– Hostias et preces tibi, Domine, iaudis offerimus…[150] – спокойно проговорил чернокнижник, возводя взор к затянутому тучами небу.

Брат Жерар глянул на него так, словно хотел немедленно всадить кинжал в сердце алхимика. Повернулся к сержантам, безмолвно стоявшим у костра.

– Брат Жан!

– Слушаю вас! – откликнулся коренастый седой вояка, несомненно видевший крепости Арсуф и Яффу еще христианскими.

– Баварца связать. Разрешаю оглушить. Немедленно.

Недоумение лишь на миг мелькнуло в глазах храмовника. Но он не посмел ни возразить, ни даже задать уточняющий вопрос. Быстро и решительно отдал приказания товарищам. Вчетвером они направились к ничего не подозревающему баварцу.

– Что ж, начнем pro bono publico[151]… – пробормотал де Виллье.

Чернокнижник не смотрел, как сержанты быстро и умело связывали отчаянно вырывающегося германца: в конце концов, его сопротивление утомило брата Жана, и он стукнул рыжего проводника по затылку рукояткой кинжала. Мэтр Грамбло рылся в своих сумках, извлекая одну за другой толстые черные свечи. За ними последовали: длинный ремень из поблескивающей кожи; черное широкое перо, совершенно не отражающее свет; фиолетовый продолговатый кристалл толщиной в большой палец руки; пожелтевшая костяная статуэтка, изображающая безголовую женщину с огромными, свисающими едва ли не до колен грудями; серый и невзрачный осколок камня; чаша из темной бронзы, покрытая вмятинами и царапинами – свидетелями весьма почтенного возраста. В завершение ученый вытащил растрепанную тетрадь в черном переплете и кривой кинжал с темной гравировкой на лезвии. В крестовине оружия мерцал при свете костра багровый рубин-кабошон.

Ремень Грамбло уложил на снег в виде разомкнутого круга, жестом приказал храмовникам войти туда.

Брат Франсуа опасливо покосился на мерцающую кожу.

– Змеиная, – отрывисто бросил чернокнижник. – Не человеческая.

Де Виллье хотел перекреститься, но передумал, посчитав, что христианский символ может помешать вызову владыки всех демонов Востока. Просто махнул рукой и первым вошел в круг. Алхимик дождался, когда внутри окажутся все, и замкнул ременную черту.

– Для вашей же безопасности, – буркнул он, больше ничего не поясняя.

Сам же приблизился к связанному баварцу. Пнул его, покачал головой и принялся расставлять черные свечи на утоптанном снегу, тщательно выверяя расстояние веревочкой с узелками. Это продолжалось так долго, что де Виллье почувствовал, как начинают замерзать ноги. Но пошевелиться храмовник не решился, опасаясь неосторожным движением помешать чернокнижнику.

Установив, как положено, свечи, Грамбло удовлетворенно кивнул и, вооружившись кинжалом и чашей, вернулся к проводнику, который уже пришел в себя и слабо стонал. Бережно вдавив в снег чашу у самой щеки рыжего, мэтр левой рукой взял немца за волосы и неожиданно сильно запрокинул ему голову, быстрым движением чиркнув по горлу кинжалом. Баварец выгнулся, захрипел, заелозил ногами, но ученый крепко удерживал его на месте, собирая брызжущую из перерезанных жил кровь в чашу.

С последним биением сердца выплеснулась последняя капля крови. Брат Жерар безошибочно определил смерть проводника по обмякшим ногам. Только сейчас рыцарь заметил, что подошва на правой подвязана тряпочкой.

Покончив с жертвой, Грамбло принялся чертить линии, соединяющие между собой все свечи. Осторожно и бережно лил кровь, стараясь, чтобы алая, но кажущаяся в отсветах костра черной полоска получалась ровной. Удовлетворенно осмотрел получившуюся пентаграмму. В одном месте подправил, чтобы не было разрыва.

В точках пересечения линий чернокнижник расставил ранее приготовленные ритуальные предметы: кристалл, статуэтку, осколок камня, перо и снятое с пальца тяжелое кольцо с полустертой гравировкой. Потом осторожно зажег свечи.

Костер к тому времени почти прогорел, и зеленоватые огоньки неподвижно пламенели в полумраке, будто волчьи глаза.

Мэтр Грамбло отступил на пару шагов от пентаграммы и, раскрыв тетрадь, заунывно воззвал, обратив лицо к беззвездному небу.

– Ии-Аи-Нг-Нгах-Хи-Лл-Геб-Фаи-Тродог-Уаххх!

Словно порыв ветра рванул верхушки елей, но ни единой снежинки не взлетело с черной хвои.

Чернокнижник набрал воздуха побольше и громко прочитал, подглядывая в тетрадь.

– Нинуам! Небиру! Ашарру!

Де Виллье ощутил озноб между лопатками. И вовсе не холодный ветер казался тому виной. Мрак сгущался. Дыхание замерзало на усах и бороде.

– Есизкур! Иркингу! Лугалугга!

Со свистом втянул воздух один из сержантов. Под ногами слабо задрожала земля.

– Лугаланна! Думудуку! Аранунна! Лугалдурмах!

Ветер гудел в лесу. Деревья словно шагнули, обступая поляну плотным кольцом.

– Пагалгуенна! Лугалабдубур! Зулуммар!

Звуки в ельнике все больше и больше напоминали голоса. Будто бы обитатели потустороннего мира перекликались в тоске, жаловались на горькую судьбу.

– Зулум! Гилма! Сирсир!

Дрожь земли усилилась. Казалось, что твердь ходит под ногами, будто палуба корабля в открытом море. Де Виллье чувствовал такое лишь однажды – в горах Далмации, когда чудом остался жив, а половину обоза погребла сошедшая со склона каменная осыпь.

– Энбилулугугал! Хегал! Эпадун!

Голос чернокнижника сорвался на хрип, а рыцарям и сержантам почудились неясные тени, кружащие в стремительном хороводе вдоль границы, очерченной ремнем из змеиной кожи. Но, хвала Иисусу Христу, внутрь они проникнуть не пытались.

– Захгурим! Захрим! Сухгурим!

Вдали жалобно завыли волки. Беспощадные ночные охотники почуяли и увидели нечто, напугавшее их до кончика хвоста. Чаща ответила раскатистым хохотом. «Может, просто филин? – подумалось брату Жерару. – Или нечто похуже?»

– Зиуккинна! Туту! Асаруалимнунна!

Рядом с собой де Виллье услышал отчетливое клацанье зубов. Прежде чем испугаться, он догадался присмотреться повнимательнее. Брат Франсуа стоял, вцепившись в рукоять меча. Зубы молодого рыцаря выбивали частую дробь.

Казалось, стонал сам мрак. Нет, не просто мрак, а Истинная Тьма, Мать Миров и Богов. Та, что была прежде всего в этом мире и что останется после гибели всего, что в нем есть.

– Асаруалим! Намтиллаку! Асарулуду!

Язычки пламени, венчавшие свечи, вспыхнули, подобно звездам, накрыли пентаграмму сияющим зеленоватым куполом.

Де Виллье нащупал ладонь брата Франсуа и крепко пожал ее. Кожа молодого рыцаря была холодной, как лед.

– Нарилуггалдиммеранкиа! Луггалдиммеранкиа! Барашакушу!

Начертанные кровью линии загорелись тусклым багровым светом. Точки пересечения пульсировали, отчего магические предметы, расставленные в них, увеличились в размерах.

– Марутукку! Марукка! Мардук!!!

Снег внутри пентаграммы быстро таял, поднимаясь кверху парком. Обнажилась черная, усыпанная хвоей земля. Еловые иглы от жары скручивались и шевелились, словно червяки. Со стороны это выглядело так, будто бы сама земля шевелится, расползаясь к краям замыкающего рисунок круга.

– Ии-Аи-Нг-Нгах-Хи-Лл-Геб-Фаи-Тродог-Уаххх! – почти взвизгнул Грамбло, бросая тетрадь и воздевая руки к небу.

Земля в пентаграмме вспучилась, как кротовина, но свечи не сдвинулись ни на долю дюйма, продолжая стоять ровно и озарять поляну зеленоватым призрачным светом.

Появилась голова чудовища. Длиной не меньше конской, но гораздо шире. Очертаниями она скорее напоминала вепря, если бы кабаньи клыки не загибались вверх, а вытягивались вдоль рыла, расширяясь на концах наподобие лопаток. Но вместо свиного «пятачка» она заканчивалась мясистым отростком. Вроде хвоста, только на носу.

Маленькие красные глазки почти терялись в кожистых складках. Плоские, лопухообразные уши прижимались к голове.

Кто-то из сержантов охнул, а брат Франсуа странно всхлипнул горлом.

– Ты пришел, Шонарфавн… – благоговейно произнес чернокнижник.

Удлиненное рыло зашевелилось и вытянулось в сторону ученого. Видел ли демон человека или нет, неизвестно. Но он наверняка чуял его запах и исходящее от тела тепло.

– Подчиняю тебя своей власти, порождение недр земных! – выкрикнул Грамбло, вытягивая вперед ладони с растопыренными пальцами. – Пятьюдесятью именами Мардука, сына Владыки Энки, Властелина Чародеев, поправшего Тиамат, Властелина Тьмы, Владыки Хаоса, Нерожденного, Повелителя Ратей Демонов Ветра, Чароодаривателя, Главенствующего над Змеей! Служи мне!

Шонарфавн зашипел тихонько, высунулся из земли еще больше. Де Виллье сумел разглядеть покрытое короткой плотной шерстью веретенообразное тело, похожее на выдру-переростка, и пару ног, толстых, с широкими когтями, приспособленными, чтобы рыть глину и чернозем, раздвигать и раскалывать скалы. Позади первой пары лап виднелась вторая. Потом третья…

«Да это же сороконожка какая-то!»

– Слушаюсь и повинуюсь… – неожиданно мелодичным голосом проговорил демон.

Бывший прецептор без труда понял слова его речи, очень близкой к сарацинской, но изобилующей глухими согласными и более отрывистой.

– Ты должен разыскать отряд рыцарей Храма! Они идут на северо-восток. Полтора десятка людей и коней. Во вьюках – великое сокровище. Оно по праву принадлежит нам. Ты поможешь его вернуть.

– Слушаюсь и повинуюсь…

– Иди! – властным жестом алхимик отпустил демона.

Со звуком, напоминающим одновременно мурлыканье огромного кота и скрип точильного камня по стальному клинку, Шонарфавн скрылся.

Мгновение, и потухли линии пентаграммы.

Еще мгновение, и, мигнув, исчезли зеленые огоньки свечей.

В полном мраке де Виллье услышал звук падения тела, но на помощь мэтру Грамбло пришел, лишь трижды осенив себя крестом и прочитав «Symbolum Nicaenum»[152].

Глава восемнадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Полоцк, Русь

Полоцк встречал гостей ярким синим небом и ослепительно сияющими куполами Софийского собора, возвышавшегося над стенами детинца, именуемого тут не слишком остроумно Верхним замком. Через замерзшую Двину черной лентой шли сани, доверху груженные мешками и корзинами. Кое-где мелькали разъезды крестоносцев в белых плащах с красным крестом. Ливонское ландмайстерство готовилось к войне с Литвой всерьез. Впрочем, как мелкие пограничные стычки, так и решительные сражения происходили между немцами и литвинами не один десяток лет. И никто не мог взять верх. То Витень бил рыцарей под Турайдом, то они его под Рустенбергом. Очень часто в дело вмешивалась Рига, где местные архиепископы никак не могли прийти к согласию с Великими магистрами, кто же должен нести свет веры диким племенам, населявшим земли около моря Варяжского – Семигалию и Лифляндию. Вот так и на этот раз. Умирая, князь полоцкий завещал город архиепископу Фридриху Пернштейну, выходцу из францисканцев, с которыми у тевтонцев всегда были трения. Но крестоносцы, мягко говоря, плевали на завещания каких-то там князьков и вошли в город, чем вызвали недовольство великого князя Витеня, сына Будивида, который успешно отражал набеги Ордена на земли Жемайтии. Великое княжество Литовское набирало силы, а ливонцы нуждались в передышке. Вот они и продали город…

Все это Никите поведал Вилкас, в который раз поразив парня осведомленностью. Причем вещал так уверенно, будто сам присутствовал и при дворе архиепископа, и в командорствах рыцарских, и в Новогрудке – столице Литовского княжества. Видел, как серебро отмеряли… Никита подозревал, что его друг отчаянно привирает. Не от злого умысла, а для красоты повествования. Но не поймал человека на обмане, не объявляй лжецом. Может быть, рассказ Вилкаса и не грешил особой точностью, зато увлекательности ему было не занимать.

Готфрид Рогге сам продал город, сам и назад решил забрать. А что? Как та лайка, которую хозяин продавал заезжим гостям, а она от них дорогой сбегала и возвращалась на родное подворье, чтобы дней через десять быть проданной снова. Да только закончилось все так же, как и в истории с собакой, когда ушлому торговцу настучали по шее. Князь Витень собрал войско и направился к стенам Полоцка. Быть войне.

Никита очень не хотел угодить меж войсками чужих и незнакомых ему правителей, как между молотом и наковальней. Ну да деваться некуда. И Василису выручать надо, и предателя Жоффрея наказать бы. Лучше всего, конечно, связать и к Ивану Даниловичу отвезти, но где Полоцк, а где Москва?

Оборотни решили оставаться в лесу – Финн признался, что большие города с чадом, смрадом и толпами людей давят на него, привыкшего к уединенной жизни отшельника на бескрайнем севере, а Любослав опасался, что его может кто-нибудь узнать. После долгих споров к ним присоединился литвин. Но заверил, что если друзья его в трехдневный срок не дадут о себе знать, то он отправится их искать.

Перейдя Двину по льду, Никита и Улан влились в поток селян, подвозящих в город харчи. А чего там? Два неприметных паренька, щуплые и худосочные. Одежда старенькая, затертая, кое-где прожженная искрами от костра. Кинжалы Никита спрятал за пазуху, а расснаряженный лук Улана для стороннего взгляда мог запросто сойти за посох. А если даже и с луком человек идет? В лесах окрест Полоцка охотиться еще никто не запретил.

Поначалу Никита опасался, что скуластое лицо Улана может привлечь внимание, но вскоре успокоился. То тут, то там мелькали куда более смуглые и узкоглазые. Татарское нашествие, прокатившееся по Руси, оставило после себя и не такое наследие. Прошагав полверсты, они уже вовсю перешучивались с бородатым возницей, напялившим на голову огромный лисий малахай. Мужик вез бочки с солониной и пообещал накормить ребят, если ему помогут с разгрузкой. Скоро они кинули в сани котомки и шагали, поглядывая на неспешно приближающиеся стены и бревенчатые башни Полоцка. На взгляд Никиты, город ничуть не уступал Смоленску, а уж Витебск с ним и сравнивать не хотелось. Да и Москва выглядела деревня деревней, несмотря на внушительную крепость и храмы.

Мимо прорысили четверо крестоносцев. Из-под белых плащей выглядывали вороненые кольчуги, кони выдыхали клубы пара и фыркали. Один из ливонцев внимательно посмотрел на парней, но не нашел ничего подозрительного и поехал дальше.

– У, морды немецкие, – пробурчал в бороду мужик. – Только и выискивают, к чему прицепиться. Ничего, мы до вас доберемся. – Он огляделся по сторонам и, не заметив поблизости чужаков, доверительно наклонился к Никите. – Пускай только князь Витень ближе со своим войском к стенам подберется. Ведь это наши мужи нарочитые к нему гонцов отправили – упредить, что немцы давят и жмут со всех сторон русского человека.

– А князь? – наивно моргнул Улан.

– А что князь? Князь – наш, русский! Православный! Он русского человека не обидит… Вы, ребята, меня держитесь, я подскажу вам, куда в городе лучше пойти. А то хотите, у моего свояка заночуете?

– А с чего это ты такой добрый, дядя? – покосился на мужика Улан.

– А душа у меня просит кому-то помочь!

Ордынец схватил Никиту за рукав, потащил его в сторону от саней.

– Не верю я ему… – зашептал жарко в ухо. – Хитрит, притворяется!

– Да брось ты, – ответил парень. – Не может первый встречный оказаться подсылом. Просто человек желает добра.

– Ага! Проснешься связанный, у рыцарей в темнице!

– Перестань! Надо людям верить, иначе твоя душа зачерствеет, и ты сам не сможешь добро дарить.

– А зачем оно мне надо – добро дарить?

Никита рассмеялся.

– Ты, Улан, глупости говоришь. Хочешь казаться хуже, чем ты на самом деле есть. Перестань.

Он ткнул надувшегося друга кулаком в бок. Татарин махнул рукой и с гордым видом, мол, потом не жалуйся, что я тебя не предупреждал, вернулся к саням.

В городские ворота они вошли вместе с дядькой Аникеем, как назвался возница. Стоявшие в воротах пешие ратники с крестами Ливонского ландмайстерства не обратили на парней ни малейшего внимания.

Санный поезд с харчами миновал Великий посад и въехал в Верхний замок. Тут уж рыцари попадались на каждом шагу. Злые, подозрительные и готовые в любой миг пустить в ход оружие. С первого взгляда видно было – нет дружбы и любви между ними и полочанами. Мужики тихонько перешучивались, предвкушая, какого пинка получат бело-красные от литовского войска. На замечание Никиты, что ливонцев тут силища, и не так просто будет выбить их из крепости, Аникей только рассмеялся, хотя и поглядывал искоса на немцев, не заметивших его веселья. Объяснил, что рыцарей как раз очень мало – все больше сержанты и наемные воины. Они хоть и носят белые плащи с красным крестом, дерутся гораздо слабее. Потому что даже самый честный наемник рано или поздно задумывается – а стоит ли его жизнь того серебра, которое ему предложили.

Ребята, как и договаривались, помогли Аникею разгрузить бочки и закатить их в подвал. Полномочный представитель магистра рыцарь Фридрих фон Штайн готовился, скорее, к осаде, чем к решительному сражению. Рядом сгружали мешки с зерном – рожью и ячменем. Чуть дальше несколько мужиков с прибаутками перебрасывали связки сушеной рыбы – жирной, янтарно-желтой. В корзинах гоготали гуси и крякали утки, озабоченно квохтали куры.

– Ну что? – улыбнулся полочанин. – Распрягаем коней и к свояку?

И тут Никита увидел Лайоша. Невысокий коренастый мадьяр выделялся в толпе смуглым лицом и расшитым коротким кафтаном. Он неспешно болтал с рыжебородым немцем в суконном колпаке. Видно, понимали друг друга они плохо, поэтому много размахивали руками, помогая уловить смысл сказанного.

– Эй, ты чего? – послышался голос Улана.

– Без меня распрягайте, – отмахнулся Никита и, мазанув ладонью по грязи под ногами, быстро испачкал лоб и щеки. – Я скоро…

Стараясь не попасться на глаза телохранителю Андраша Чака, он пошел по мощеному двору полукругом, ныряя между санями, проскакивая под конским мордами, путаясь под ногами у таскающих мешки и бочонки людей. Он мешал работать людям. На него покрикивали, кое-кто пытался отпустить затрещину. Один мужик сграбастал за рукав и уже замахнулся для полновесной оплеухи, но Никита, даже не задумываясь, перехватил запястье, поднырнул, толкнул в локоть. Взвыв от боли, незадачливый задира разжал пальцы и отскочил. А парень уже скользил в толпе дальше, не решив еще, что будет делать – проследит за мадьяром или попытается его захватить и допросить с пристрастием. Он втиснулся между двумя санными подводами, доверху нагруженными клетками с домашней птицей, и затаился.

Немец, терпеливо дослушав рассказ Лайоша, хлопнул охранника по плечу и, развернувшись, пошел к снующим туда-сюда работникам. Мадьяр подкрутил ус, одернул кафтан и, не торопясь, направился в другую сторону. Никита дал ему отдалиться шагов на двадцать и покинул укрытие.

Двор Верхнего замка был полон людей, поэтому парню удалось незамеченным проследовать за Лайошем мимо огромного златоверхого собора к строению, в котором безошибочно угадывалось княжье подворье. За свои странствия Никита повидал терема и московских князей, и смоленских, и витебских.

«Вот где ты обосновался, Андраш Чак… Видно, наши догадки о посольстве к магистру ливонцев не далеки от истины», – подумал ученик Горазда и донельзя довольный побежал обратно. Улан, выслушав новость, слегка подпортил ему настроение. Напустился, хорошо, что с кулаками не бросился.

Ордынец злился, что Никита пошел один, ничего не сказав и не предупредив. Вдвоем ведь можно было проследить лучше. Вдруг Лайош в княжеский терем просто по делам зашел, а сам Андраш Чак живет где-то в другом месте? Если пожоньский владыка остановился все же на княжеском дворе, то где именно, в каком крыле? Как прикажешь искать его? Или ты зайдешь ночью и будешь звать: «Андраш Чак, где ты, скотина толстомордая?!»

Улан-мэрген вызвался пойти и уточнить, верна ли догадка Никиты. Тот пытался урезонить друга:

– Ты что? Поймают!

– Не поймают! Думаешь, я буду спрашивать, где мадьярский гость остановился? Нет, я расскажу, что видел однажды коня, будто сошедшего с Великого Неба – ноги тонкие, ноздри словно шелк, шерсть отливает золотом и гладенькая – волосок к волоску.

– Хочешь, чтобы тебя за конокрада приняли?

– Восхищаться прекрасным скакуном – не значит быть конокрадом.

– Это ты будешь крестоносцам доказывать. Не пущу!

– А как мы тогда правду узнаем?

– Я сам ночью пойду смотреть.

– Я с тобой!

– Ну уж нет!

– Ты по отвесной стене залезешь?

– Нет…

– А с двух саженей спрыгнешь?

– Нет.

– А сверху стены, что шириной в полступни, пройдешь?

– Нет! – в сердцах выкрикнул татарчонок и в который раз насупился, как сыч. – Хочешь сам идти – иди! Друг называется!

Увидев, что к ним направился Аникей, справившийся со всей работой на сегодня и твердо намеренный затащить их в гости к свояку, Никита зашептал:

– Да, друг… Не хочу, чтобы тебя в поруб кинули! Я проскочу, никто и не заметит. Меня Горазд учил лазать, будто кошка… – А чтобы отогнать недовольство и обиду, наползающие на лицо друга, и вовсе заторопился. – Слов нет, в чистом поле, с луком, я тебе в подметки не гожусь, но если доведется сцепиться кем-то насмерть в тесном закутке, то ты… Уж извини, Улан, ты только помехой будешь. Позволь мне самому, а?

Ордынец неохотно кивнул, признавая правоту услышанных слов.

– Ладно, Никита-баатур, но смотри, если до утра не вернешься, я за тобой следом пойду.

– Хорошо. И спасибо тебе!

– За что?

– За заботу, – улыбнулся Никита.

И повернулся к Аникею.

– Прости, уважаемый, что мы тебя ждать заставили.

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Полоцк, Русь

Добраться из посада до частокола, окружавшего Верхний замок, оказалось нетрудно. Куда более сложная задача – через эту стену перебраться. По заборолу[153] ходили стражники – то ли местные, полочане, то ли крестоносцы, в темноте не видать. Собственно, ничего удивительного. Город ждал прихода литовской армии, готовился к обороне, значит, бдительность следовало удвоить.

Никита оделся легко – короткий кожушок, в котором выбрался еще из Москвы, не стеснял движений. Обмотался прочной веревкой, хотел было засунуть за пояс течи, но, поразмыслив, решил, что один раз их уже терял. Ему очень не хотелось устраивать кровопролитие – чем виноваты простые ратники и полоцкая стража?

Поужинав у гостеприимного свояка Аникея, он дождался, пока все домочадцы уснут, из сенника, где они с Уланом устроились на двух чистых конских попонах, выбрался на зады хозяйства, перемахнул одним прыжком через высокий тесовый забор и пошел в сторону Полоти – детинец полоцкий стоял на пригорке, у подножия которого эта невеликая речушка впадала в Двину. Очень похоже на Неглинную и Москву-реку. Небо затянули облака, скрыв и ясный месяц, и большие звезды. Можно было особо не прятаться – все равно темень, хоть глаз выколи.

Морозный воздух нес запах дыма от топящихся печей и крепкий дух скотины из хлевов. Посадских обитателей стража не слишком баловала. Только раз Никита услыхал в соседнем переулке стук колотушки и голоса ночных охранников.

Вот и вал, по гребню которого торчали бревна, каждое в полтора обхвата. Пристроившись в чьи-то следы, протоптанные, по всей видимости, еще днем, парень пошел вдоль стены, замирая и таясь всякий раз, когда слышал скрип досок под ногами стражника. Шагов через сто ему показалось, что густая черная тень у подножия частокола даст возможность незамеченным вскарабкаться на забороло. Ну или хотя бы попытаться.

Смазанное движение на краю видимости Никита скорее почувствовал, чем заметил. Годы учебы у Горазда не прошли даром – тело ответило само, без вмешательства разума. И чужой кулак просвистел в волоске от щеки. В ответ парень ударил сразу двумя руками. Одной даже попал. Заслонился предплечьем, прыгнул вправо, взмахнул ногой.

Враг, видимый лишь как смутная тень, легко уклонился и сам атаковал, с невиданной быстротой нанося удары справа и слева. Никита защищался как мог, но все же чужой кулак мазанул его по уху. От неожиданной боли на глаза навернулись слезы.

Ах, так?

Парень пнул нападающего в колено и тут же в высоком прыжке ударил туда, где, по его предположению, должна была находиться голова.

Попал!

Незнакомец охнул и отлетел, но тут же перекатился в сторону и вскочил на ноги.

Теперь он не лез напролом. Держа кулаки перед грудью, легонько раскачивался, перемещая вес с ноги на ногу.

Никита очень удивился. Впервые перед ним стоял противник, в бое с которым парень мог думать больше о защите, чем о нападении. Ну, кроме учителя, конечно. И, пожалуй, Федота. Хотя с последним парень не встречался ни разу. Знал понаслышке об умении.

– Ты кто? – проговорил человек.

Никита от неожиданности поперхнулся, но ответил:

– Тебе что за дело?.

– Зачем следил за мной?

– Очень нужно!

– Ты не ври мне, мальчишка… – Человек сверкнул глазами.

– Очень нужно! – Никита перенес вес на левую ногу, сгибая колени, а пальцы согнул «когтями тигра».

Время текло медленно. Мороз просунул колючие лапы за ворот.

– Ты не здешний… – проговорил незнакомец. А потом буркнул едва слышно: – Первый раз такое вижу…

– Тебе-то что за дело? – Парень очень внимательно следил за противником. Нет, поймать себя он не даст. Разговоры разговорами, а движение ног непременно выдадут начало атаки.

– Так чего ты шел за мной, если ты нездешний?

– Ни за кем я не шел! Я сам по себе хожу!

– А может, ты воришка? С чего бы это отроку по ночам шляться около Верхнего замка?

– А может, это мне караул крикнуть?

По тому, как дернулись туда-сюда глаза собеседника, Никита понял, что попал по больному месту. Вряд ли это вор или конокрад, но он не хотел попасться страже на глаза. Но не будут же они стоять здесь до утра?

– Давай так, – вдруг предложил незнакомец. – Ты мне поможешь, а я тебе. Если смогу.

– Как ты мне поможешь? – Парень по-прежнему ожидал подвоха. – Через стену перебраться?

– Эка ты загнул… Я летать не умею.

И в этот миг гулко ударил колокол.

Никите сперва показалось, что тягучий, низкий звук зародился прямо над его головой. Он поднял глаза… И едва не прозевал удар.

К счастью, они с Гораздом многократно отрабатывали эту связку: колено, висок, локтем в затылок. Поэтому в прыжке парень ушел с линии атаки и подъемом стопы с размаху припечатал нападающего в затылок. Тот ухнул в сугроб, но, когда Никита развернулся, чтобы убраться подобру-поздорову, вывернулся и схватил его за ногу.

«Ишь какой! Обухом не пришибешь!» – подумал ученик отшельника, перехватывая потянувшуюся к горлу кисть. Мгновение-другое они боролись под тревожный колокольный перезвон, а потом Никите удалось захватить руку противника на болевой прием.

Захватить и придавить. Затрещали связки, захрустел сустав.

– Все, все, вьюноша… Победил, – прошипел незнакомец сквозь зубы. – Да отпусти руку – сломаешь!

– Как бы не так. Лучше уж сломаю, чтобы ты не мешался.

Мужик замолчал. Только сопел сердито. Потом вдруг сказал будничным голосом:

– Ты знаешь, чего они в набат ударили?

– Не знаю. И знать не хочу. – Никита ни на миг не ослаблял захват – мало ли что.

– А зря. Это литва к стенам подступила. Если сегодня в Верхний замок не заберемся, то уже и не получится – караулы удвоятся.

– Шутишь?!

– Какие уж шутки. Отпусти. Христом Богом тебя прошу, поговорим по-человечески.

– Тебя отпустишь, а ты опять кулаками махать?

– Ты тоже не дурак помахаться.

– А кто первый начал?

– Ну я… Извини, отрок. Я думал – ты подсыл ливонский. Ну хочешь, на церковь перекрещусь, что не буду драться?

– Крестись.

– Так ты руку держишь! Я что, басурманин, левой креститься?

– Ладно!

Никита разжал пальцы и убрал ногу, которой придерживал плечо незнакомца. Перекатившись на живот, тот выдохнул:

– Спасибо, вьюноша. – Сел, потер локоть и размашисто перекрестился на колокольный звон. По-православному, справа налево. – Прости, что я на тебя набросился. Слушай, отрок, а кто тебя драться учил?

– Был учитель.

– Не по-нашему дерешься, не по-русски…

– Зато… – начал было парень, но замолчал. Он хотел сказать: «Зато тебя побил!» – но сдержался. Горазд не одобрил бы пустого хвастовства.

Неизвестный мужик тоже оценил его скромность.

– Молодец, отрок. Уважаю. Я только про одного бойца на Руси слышал, что так драться умеет, только… ладно! Не время сейчас лясы точить. Тебе в Верхний замок надобно? Не отвечай. Я и так догадался. Мне тоже. Поручение у меня от князя Юрия Даниловича.

– Да ну? – Никита выпучил глаза. – А у меня от Ивана Даниловича. – И прикусил язык.

– Так ты отрок московский, что ли?

– Ну…

– Не из тех ли ребят, что князь Иван с рыцарем-крыжаком отправлял?

– Ты откуда знаешь?! – поперхнулся парень.

– Оттуда… Думаешь, за кем меня отправили?

– Неужто за братом Жихарем?

– За ним, родимым. Меня, к слову сказать, Васильком кличут.

– Так ты из Москвы, Василько?

– Бери повыше. Из Новгорода.

– Из Новгорода?

– Ну да. Ловцы мы. У боярина Евсея на службе.

– Так ты не один?

– Вестимо, не один. Меня на разведку отправили. Рыцарь Жоффрей в Верхнем замке прячется. Надо бы прикинуть, как его оттуда выколупнуть. Ты тоже за ним?

Никита почувствовал, что краснеет.

– Нет. Я о нем и не думал даже, – честно ответил он.

– Чего ж ты тогда через стену лезть удумал?

– Да… – Парень замялся.

– Зазноба, не иначе? – ухмыльнулся новгородец. – Да ладно! Чего потупился, как красна девица? Дело молодое. Из княжьей челяди кто?

– Нет. Она смолянка. Ее похитили и сюда привезли.

– Кто это на Руси девиц похищать удумал? – Голос Василька посуровел. – Или немцы балуют?

– Нет, не немцы. Мадьяры.

– Мадьяры? Ты уж извини, вьюноша… Тебя как звать-то, к слову?

– Никитой кличут.

– Так вот, извини, Никита. Уж больно твои речи на сказку похожи.

– Это мадьярский боярин, из Пожоня, – обиделся парень. – Я за ним от самого Витебска гонюсь. А сюда, между прочим, он вместе с рыцарем франкским приехал. К одному и тому же немцу дело у них.

– Как немца-то звать? – быстро спросил ловец.

– Фридрих. Фридрих фон Штайн.

– Ну, так и есть! Это ж правая рука Готфрида фон Роге, Великого магистра! Боюсь, брат Никита, нам по-любому вместе идти придется. Как говорится, одной веревочкой связаны.

– Так я и собирался через стену и на княжеское подворье. Я вчера одного из охранников Андраша Чака выследил.

– Андраш Чак – это пожоньский господарь, что ли? Наслышан я про него, наслышан.

– И чего ты наслышан?

– После как-нибудь расскажу. Сейчас время терять жалко.

Василько поднялся, отряхнул снег с портов.

– Так как же мы? – удивился Никита. – Набат бьют. Сейчас все проснутся…

– Уже проснулись. Войско на стены выводят. Те стены, что посад окружают, им тоже защищать надобно, так ведь?

– Ну, так.

– Значит, половину ратников из Верхнего замка сейчас выведут. Если не больше. Народ с факелами бегает. Шум, гам. Вот сейчас и надо проскакивать. Если и заметят, то примут за конюхов или оружейников. А мы скажем: «Идем по приказу брата Фридриха фон Штайна!» Кто там разбираться будет? Не до нас.

Никита одним прыжком вскочил на ноги.

– Так чего мы ждем?

– Тебя, отрок, тебя.

Они вскарабкались по валу. Василько шел осторожно, то и дело внимательно поглядывая по сторонам. Около стены он согнулся, подставляя Никите спину.

Парень без лишних слов забрался на него, а когда новгородец выпрямился, то встал ногами на плечи.

– Достаешь? – донесся снизу хриплый шепот.

– Дотянулся.

– Залазь. Веревка у тебя есть?

– Есть.

– Веревку привяжешь, конец спустишь.

– Ага!

Зацепившись кончиками пальцев, Никита подтянулся и оседлал частокол.

Глянул сверху – левый берег Двины покрывало множество движущихся огоньков, будто бы светлячки со всего леса задумали переселяться в поисках лучшей жизни. Огненные ручейки сливались в реку, а потом растекались на правом берегу, охватывая Полоцк широким полукругом. Литва пришла. Князь Витень явился на зов полочан. Только крестоносцы – вояки умелые, наверняка разъезды пустили вокруг города, которые и заметили приближение вражеской армии да предупредили Фридриха фон Штайна и его военачальников.

Никита вздохнул. Деваться-то некуда. Теперь и они словно в ловушке. Обмотал веревку вокруг одного бревна.

– Держи!

Через несколько мгновений новгородец сидел рядом с ним. Лунный свет озарил русую коротко подстриженную бороду, густые брови и вздернутый нос. Наверное, девкам он казался красавчиком, первым уличанским женихом. Но светлые глаза глядели серьезно – чувствовалась выучка.

– Я первым иду. Будешь спину прикрывать, – шепнул он и спрыгнул вниз.

– Погоди! – Никита ухнул следом, по пояс провалившись в сугроб. – Ты как думаешь Жихаря обратно через стену волочить?

– А зачем его волочить?

– Так у тебя же задание от Юрия Даниловича…

– Никого мы волочить не будем. Сегодня, – жестко отрезал новгородец, – разведаем, разузнаем и обратно. А там старший решит. Понял?

– Э, нет, так не пойдет, мне Василису…

– Слушай меня внимательно, отрок. Хочешь, чтобы мы тебе помогли? Выполняй наши правила. Спугнуть Жоффрея я тебе не дам. Уяснил?

– Уяснил, – кивнул Никита, уже сожалея, что связался с непрошеными помощниками.

Они пошли по задворкам, мимо выгребных ям и сенников. Кучи перемешанного с соломой конского навоза исходили теплом и острым, ни на что не похожим ароматом, не таким уж и противным.

В просветах между строениями мелькали блики факелов. Ругались люди. На русском и на немецком. Кони, встревоженные топотом и суетой, ржали и били об пол кованными на зиму копытами.

Невидимый звонарь на колокольне Софийского собора наконец-то успокоился.

Василько поднял руку, предостерегая.

– Что там?

– Да ничего… Меньше болтай, – сердито буркнул ловец. Но все же смилостивился и объяснил: – Мы на задах княжеского терема. Вон молодечная[154], или как она там у них зовется?

– Что дальше делать будем?

– Да ничего пока. Оглядимся.

Они притаились в узком проходе между бревенчатой стеной и копной сена, плотно набитой под навес. Из рубленого окошка в аршине над головой доносилось фырканье коней.

Глядя на возвышающуюся впереди громаду княжеского терема, Никита тихонько сказал:

– Я мог бы по стенке забраться.

– И дальше что?

– В окошки позаглядывать.

– Много ты там увидишь. И кто тебе даст карабкаться? Голову налево поверни…

Осторожно выглянув из-за угла, парень увидел часового в белом балахоне с крестом на спине. Немец скучал, опираясь на алебарду.

– А что же делать?

– Думать надо…

Василько снова шагнул в густую тень и надолго замолчал.

Никита переминался с ноги на ногу, чувствуя, что начинает замерзать.

– Так, – сказал наконец новгородец. – Немца мы уберем. Я надену его плащ. Буду крыжаком. А ты… Ты будешь мальчишкой на побегушках – охапку соломы в руки и иди позади меня. Понял?

Нельзя сказать, чтобы ученику Горазда очень понравилась задумка ловца, но деваться было некуда – самому-то в голову ничего лучше не приходило. Он кивнул.

Василько крадучись вышел из-за угла. Сперва медленно, но после трех шагов перешел на стремительный бег, завершившийся прыжком. Ливонец-часовой только начал поворачивать голову, привлеченный шорохом, а ладони новгородца вцепились ему в затылок и подбородок, крутанули. Раздался негромкий, но мерзкий хруст, и немец обмяк в сильных руках разведчика. Бережно опустив тело на землю, ловец быстро стянул с него накидку, сунул голову в ворот, а руки – в рукава.

– Ну-ка, за руки, за ноги…

Вдвоем они оттащили убитого часового в тот самый закоулок, где недавно прятались. Василько взгромоздил на плечо алебарду, а Никите не оставалось ничего иного, как захватить охапку соломы побольше. Парень постарался прикрыть подбородок, оставив только глаза. Не хватало еще повстречать кого-то из мадьяр и по-глупому себя выдать.

Они покинули задний двор, наискось пересекли площадку и оказались у самого крыльца княжеского терема. Здесь ярко горели факелы, роняя искры на снег, и суетился народ. Кроме десятка охранников и целой кучи челяди, снующей туда-сюда, в стороне от толпы топтались два рыцаря не из простых, если судить по надменным лицам и добротным доспехам. Никита, с трудом смиряя бешено колотящееся сердце, позавидовал новгородцу, шагающему прямо и уверенно, как у себя дома.

– Просто пройдем мимо, – шепнул Василько, не оборачиваясь.

«Только бы не выдать себя», – подумал парень, крепко обнимая солому, пахнувшую прелью.

Их заметили и окликнули.

– Halt! Wohin gehst du?[155] – рявкнул рыжий немец с торчащими как у кота усами.

– Anordnung![156] – нагло ответил Василько, не сбавляя шага.

– Dessen Anordnung?[157]

– Commander![158] – Железные нотки в голосе новгородца не оставляли сомнений, что приставучему ратнику не поздоровится, если распоряжение командора не будет выполнено точно в срок.

И тут резные двустворчатые двери распахнулись, и на крыльце появился статный крестоносец с длинными каштановыми кудрями с проседью и ровно подстриженной бородой. Поверх плаща с алым крестом поблескивала толстая золотая цепь – знак высокого положения в Ордене. Но взгляд Никиты приковал не он, а идущий рядом вразвалочку смуглый горбоносый мужчина в бобровой шапке. Андраш Чак. Парень изо всех сил пытался отвести глаза, потупиться, но не мог. И с ужасом понял, что пожоньский жупан узнал его.

– Herr Friedrich! Еin Pfadfinder![159]

Фон Штайн не раздумывал ни мгновения.

– Halten Sie es! Schnell![160]

Первого немца, бросившегося на него, Никита пнул в колено. Следующему швырнул в лицо солому и свалил подсечкой. Увернулся от распахнутых объятий. Ударил с двух рук. Хрустнула кость. Парень почувствовал кровь на костяшках.

– Lebend gefangen![161] – словно плетью стегнул брат Фридрих.

Позади с громким «хэканьем» Василько размахивал алебардой.

Никита в прыжке сбил с ног еще одного немца – из тех самых расфуфыренных гордых рыцарей, что стояли у крыльца особняком. Проскользнул между двух ратников, столкнувшихся плечами. И уже на краю освещенного факелами круга обернулся. Новгородец, окруженный врагами, как медведь сворой лаек, умело отмахивался алебардой, но не мог сделать ни шагу по пути к спасению.

«Сам же придумал идти в открытую, нет чтобы дать мне в окошко залезть», – промелькнула гадкая мысль, которую Никита тут же отогнал. Нельзя так. Русские своих не бросают. Вместе пришли, вместе уйдем.

Парень бросился обратно, на ходу свалив коренастого ратника в войлочном колпаке.

– Держись! – крикнул он.

– Уходи, дурень! – прорычал в ответ Василько.

– Еще чего!

Никита налетел на ливонцев, нанося удары руками и ногами. В считаные мгновения он разбросал толпу, оставив широкий проход для себя и новгородца, жалея лишь об оставленных у свояка Аникея течах. Хотел как лучше, чтобы без крови….

– Unmоglich! – донесся удивленный голос командора. – Armbrustschutzen fur die Schlacht![162]

– Все! Уходим! – тяжело выдохнул Василько. Видно, драка здорово измучила его.

Сухо «тренькнула» тетива арбалета. Новгородец охнул и схватился за плечо, роняя оружие на снег.

Вот тут Никите стало по-настоящему страшно.

Немцы сноровисто, показывая отличную воинскую выучку, отбежали, оставляя их с ловцом посредине истоптанного круга.

– Сдавайтесь, русские! – громко проговорил Фридрих фон Штайн.

– Беги, парень, брось меня… – шептал Василько, пошатываясь и зажимая ладонью рану. Между его пальцев торчал черенок арбалетной стрелы.

«Не убегу ведь… – тоскливо подумал Никита. – Стрела догонит. А мне погибать нельзя, пока дело не сделано…»

Он медленно поднял руки.

– Беги! – рявкнул новгородец, изо всех сил толкая парня.

Никита от неожиданности сделал четыре огромных шага, не устоял на ногах и покатился кубарем.

Защелкали арбалеты.

– Беги-и-и!!!

Никита вскочил на ноги и помчался в темноту, петляя как заяц, под свист и улюлюканье крестоносцев. Выскочившего навстречу слугу перелетел, оттолкнувшись ногой от бревенчатого сруба. Повинуясь какому-то бессознательному чувству самосохранения, просыпающемуся, должно быть, в каждой жертве, которую травят и преследуют, он несколько раз менял направление, перепрыгивал, не касаясь, огромные сугробы и наконец добрался до стены совсем не там, где они с Васильком перелазили и оставили на всякий случай веревку. Но что такое бревна полоцкого детинца для ученика Горазда, взбирающегося каждый день на столб для упражнений на равновесие?

Уже шагая извилистыми улочками посада, успокаивая дыхание, Никита прислушивался – нет ли погони, не закричат ли караул? Но все было тихо. Погоня или отстала, или вернулась, потеряв интерес к беглецу.

Глава девятнадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Полоцк, Русь

Улан-мэрген подобрал много совершенно справедливых, но очень неприятных слов, чтобы дать понять Никите, насколько тот неправильно поступил ночью. Зачем связывался с новгородцем? Надо было ломать ему руку и уходить подобру-поздорову. А лучше ногу… Еще неизвестно, чье поручение ловец выполняет – Юрия Даниловича или какого-нибудь Михайлы Тверского. Зачем полезли напролом? Неужто нельзя было ограничиться малым – подглядеть, подслушать, не выдавая себя? Ах, Василько предложил?! Ох и скользкий человек этот Василько. Не нарочно ли в засаду заманивал? А потом, во дворе… По словам ордынца, Никита должен был отвернуться от Андраша Чака, даже если бы это кто-то другой оказался, просто похожий, или лицо закрыть, а лучше вообще не соваться пред светлы очи мадьярского жупана и немецкого командора. И удирать тоже нужно было сразу. Подумаешь, чувство долга! Своя шкура должна завсегда быть дороже! А если бы поймали?

Никита долго слушал, вяло огрызаясь, то кивал, то пытался возражать. Наконец, не выдержал. Сказал, что легко рассуждать, сидя на сеновале, а неизвестно, чем бы дело закончилось, пойди ордынец на ночную разведку. Уж новгородец бы ему сразу шею скрутил, не вступая в разговоры. А так хоть что-то узнали.

– Что ты узнал? – возмутился Улан, уже кривя губы от обиды. Сын нойона никогда не плачет, но это не значит, что ему не хочется заплакать. – Чего ты такого разузнал, чего не знал вечером? Хочешь, я тебе скажу, чего ты добился?

– Ну, скажи…

– Теперь тебя половина немцев в лицо знает! Как теперь по городу ходить будешь?

– Да кто меня запомнил?

– Будь уверен, все запомнили! Ты, Никита-баатур, когда начинаешь прыгать и ногами людей по голове бить, тебя быстро запоминают!

Парень промолчал. Татарчонок говорил убедительно – нечего возразить, нечем оспорить. И в самом деле, вляпался он своим ночным приключением по самое не могу. Андраш Чак теперь настороже будет – охрану Василисы удвоит. Рыцарь Жоффрей, если он еще в Полоцке, тоже задумается. Не говоря уж о том, что пленного новгородца можно разговорить – способов много разных существует, и когда заплечных дел мастер, хорошо знающий свое дело, возьмется, то редко кому удается удержать язык за зубами.

Самым разумным решением было бы убраться из Полоцка прочь и попытаться поймать мадьярского посла где-нибудь на лесной дороге. Ведь не к Фридриху фон Штайну он в гости приехал, а – бери повыше – к самому магистру наверняка. Но литовское войско, которое, как выяснилось поутру, плотным кольцом обложило городские стены, намертво заперло здесь всех. И охотников, и добычу. Правда, кто теперь кто, Никита сказать затруднялся. По всему выходило, что водить теперь будут мадьяры с немцами, а ему в этих прятках осталась незавидная доля – постараться как можно лучше скрыться.

Приход князя Витеня полочане приняли по-разному. Аникей ругался сквозь зубы, что застрял теперь в посаде вместе с лошадью и санями невесть на какой срок. А между тем дома работы хватает, и никто ее за него не сделает. Его свояк, шорник Лука, напротив, сдержанно радовался: во-первых, его жена позволяла с родичем хлебнуть бражки, чего ни за какие коврижки не допустила бы, если бы не дорогой гость, а во-вторых, мужик очень не любил немцев и приветствовал любую возможность от них избавиться. «Это они сейчас всерьез за нас не взялись, да и то потихоньку ущемляют русского человека, – сказал он, стукая волосатым кулаком по столешнице. – А как силу почуют? Усядутся на шею и ножки свесят. Веру православную запретят, заменят своей латинской тарабарщиной, а там и по-русски слова уже не скажи. Мы для них разве люди? Так, скотина рабочая…»

Никита в душе соглашался с Лукой. Из рассказов Вилкаса он знал, что литвины – это те же русские, бьющиеся насмерть с крестоносцами, исповедующие православную веру, да и разговаривают они тоже на русской речи. Ну разве что чуть-чуть измененной. Так Русь большая, люди живут в ней разные. Новгородцы и смоляне, киевляне и рязанцы не всегда одинаковым словом одно и то же называют. И ничего тут не поделаешь. Вот только радоваться приходу войска Витеня парень не мог. Тысячи вооруженных ратников отрезали его от оставшихся за городом друзей. Ни туда, ни сюда. А ведь Вилкас будет волноваться. Чего доброго полезет их выручать в город. Оставалось только рассчитывать на умудренного опытом Финна, который не допустит безрассудных поступков.

– Я пойду, поброжу по улицам, – сказал Никита ордынцу, который аж взвился.

– Еще чего! Чтобы тебя поймали?

– Да я осторожно.

– Знаю я твою осторожность. Сейчас же вляпаешься куда-нибудь! А ну как Андраш Чак тебя увидит или из немцев кто?

– Да я переоденусь.

– Толку с того!

– Лицо сажей намажу…

– Чтобы все только на тебя и смотрели?

– Да я же не совсем намажусь. Так, мазану чуток… По щекам, по лбу. За подмастерье углежога разве не сойду?

– И малахай мой на голову наденешь!

– И малахай надену, – обреченно согласился Никита.

– И я с тобой пойду.

– Это еще зачем?

– Должен же кто-то тебя за руку схватить, если ты опять глупость решишь сделать!

Никита задохнулся от возмущения, но потом вспомнил, сколько раз Улан-мэрген выручал его, и согласился, что в житейских вопросах мальчишка, выросший в Орде, разбирается лучше него, сидевшего несколько лет в лесной избушке со стариком-отшельником.

Они начали собираться. На этот раз парень решил не отказываться от оружия. Спрятал теча за пазуху, но так, чтобы в любое мгновение мог их выхватить. Напялил татарский малахай. А еще они поменялись с Уланом кожушками. Татарчонок настоял, чтобы взять лук и парочку стрел – саблю он оставил в лесу, на сохранение Вилкасу, и чувствовал себя беззащитным без оружия. К счастью, одежда Никиты была Улану великовата – ордынские стрелы поместились за пазуху, и даже наконечник из-под полы не выглядывал.

Вместе с ребятами увязались Аникей и Лука – с одной стороны, непредвиденное осложнение, а с другой, подумал Никита, может, и к лучшему. Если Андраш Чак будет разыскивать, то двоих парней. А вместе с двумя мужиками могут и проглядеть. Мало ли? Может, и правда, мастера с подмастерьями куда-то по срочному делу идут.

Народа по улицам Полоцка слонялось много.

Прознав о приходе литовского войска, мастеровые и торговцы в одночасье бросили работу, покинули лавки, отказались от домашних дел и высыпали на улицы города. Посад кишел людьми. Армяки и шубы. Зипуны и тулупы. Шапки-треухи и куколи. Русые и рыжие бороды. Морщинистые старики и безусые юноши.

Никита ловил обрывки разговоров. Полочане вовсю ругали немцев. Пока еще вполголоса, оглядываясь по сторонам – не мелькнет ли белый плащ с красным крестом? Но зачастую, умолкнув при виде пробирающегося сквозь толпу немецкого отряда, мужики метали глазами такие молнии, что, не приведи Господь, в скирду соломы попадет – не миновать пожара. Нельзя сказать, чтобы ремесленный люд слишком уж радовался приходу литвинов – как ни крути, а Полоцк испокон веков был вольным городом, никому в пояс не кланялся и уж тем паче на коленях ни перед кем не стоял. Напротив, в те годы, когда Полоцкое княжество расцветало и силы набирало, ему и Витебск, и Минск, и Браслав дань платили. Но, как говорится, жить захочешь, не так раскорячишься. Из двух зол людям свойственно выбирать меньшее. Сильная рука православного Витеня все же лучше, чем сильная рука Тевтонского Ордена. Но русскому народу, чтобы взбунтоваться, взять в руки дубину и выбить захватчиков к растакой-то матери, всегда нужно долго раскачиваться. То лень, то боязно, то нет подходящего вожака, чтобы зажег толпу и повел за собой.

Поэтому полочане ограничивались косыми взглядами и вполголоса произнесенными обидными словами в спину немцам. В особенности когда увидели конных, без зазрения совести направляющих укрытых белыми попонами скакунов прямо на людей. Никита бросил быстрый взгляд на пятерых крестоносцев – вроде бы ни один из них не стоял этой ночью у крыльца с братом Фридрихом.

Четверо ливонцев, вооруженных до зубов, будто прямо сейчас на битву собрались, внимательно поглядывали по сторонам, а один, ехавший впереди, одевался чудно́ – в яркую разноцветную безрукавку и плоскую шапочку с пером, свисавшим на ухо. В руках он держал свиток с большой – в ладонь величиной – печатью.

На перекрестке, шагах в двадцати от Никиты со спутниками, немцы натянули поводья. Обученные кони встали как вкопанные. Тогда чудаковатый, похожий на скомороха всадник привстал в стременах и, развернув свиток, неожиданно сильным и густым голосом проревел, безбожно коверкая русские слова:

– Слушайте, добрые жители славного города Полоцка, и не говорите, что не слышали! Сегодня ночью войско литовских варваров осадило город. Святое воинство Ливонского ландмайстерства берет на себя трудную, но почетную обязанность – защитить полоцкого обывателя от смерти и разграбления. Всякому, кто хочет вступить в ополчение и помочь христолюбивому воинству сражаться против схизматиков, будет выдано оружие и пять пражских грошей[163]…

– Ага, ищи дураков… – прошипел Лука. – Все равно обманут. За те гроши под стрелы погонят впереди немцев.

– Магистр Ливонского ландмайстерства, – продолжал тем временем глашатай, – брат Готфрид фон Роге надеется на сознательность славных обывателей города Полоцка. Вы не должны чинить препятствия нашим воинам. Вы не должны оказывать содействие литвинам. Вы должны помогать христолюбивым рыцарям Ливонского ландмайстерства, готовым пролить кровь за свободу славного города Полоцка. А тот, кто станет действием или бездействием вредить рыцарям, а также замеченные в городе лазутчики князя Витеня будут наказаны умерщвлением через повешение. Сегодня же, в назидание прочим, будет казнен лазутчик, обманом проникший сквозь стены нынче ночью и злоумышлявший против командора Фридриха фон Штайна. Слушайте, добрые жители славного города Полоцка, и не говорите, что не слышали!

Ливонец свернул свиток, толкнул шпорами коня.

Полочане мрачно расступились перед холеными, вычищенными волосок к волоску конями.

– Все бы им русских людей убивать, вражья сила… – сплюнул на снег плечистый мужик с застрявшей в бороде стружкой.

– Когда им только Витень накостыляет! – поддержал его другой, невысокого роста, кривоплечий с козлиной бородкой.

Едущий последним немец обернулся, и болтуны тут же замолкли, каждый принялся что-то заинтересованно рассматривать в небе, над тесовыми крышами.

– Это Василько, – удрученно шепнул Никита.

– С чего ты взял? – откликнулся Улан-мэрген. – Мало ли кого им удумалось вешать…

– Да кого они еще могли ночью схватить?

– Тебя! – огрызнулся ордынец.

– Могли, да. – Никита покосился на Аникея с Лукой – не слышат ли разговора? – и продолжил: – Но я убежал. Бросил его раненого.

– Лучше было бы, если бы тебя рядом повесили? – Улан передернулся. – Что за народ эти немцы? Зачем душить человека? Зарезать или хребет сломать – это я понимаю. А петлю на шею? Цх! Как душа к Великому Небу вознесется, когда горло передавлено?

– Я пойду… – решительно заявил парень. – Где у них тут лобное место?

– Дядьку Луку спроси… – не задумываясь, ответил татарчонок и вдруг вскинулся: – Эй! Ты что это выдумал?! Не пущу!

– Да я в сторонке постою, – взмолился Никита. – В драку не полезу.

– Знаю я тебя…

В это время Аникей повернулся к ребятам, подмигнул:

– Что приуныли? Скучно? Хотите посмотреть, как немцы русского человека казнить будут?

– Да!

– Нет!

Одновременно выкрикнули друзья.

– Я понимаю, что не хочется. Но надо, – веско проговорил полочанин. – Мы-то уже старые, с нас спросу мало, а в вас, молодых, должна быть злость здоровая. Чтобы никакого врага не пускали на землю нашу. Помните, как Александр Ярославич говорил? Кто с мечом к нам придет, тот от меча и смерть примет. Вам за Русь Святую сражаться, а для этого вы должны быть злыми и ненавидеть врагов. Чтобы не пускали их, как мы, в Полоцк.

– Да что там смотреть… – начал было Улан, но захлопнул рот, аж зубы клацнули. Наверное, гордый сын нойона решил, что его сейчас заподозрят в трусости.

А Никита решительно кивнул:

– Пойдем, уважаемый, проведи нас.

До лобного места оказалось топать не далеко, не близко, а где-то с полверсты. Никита вспомнил, что вчера, направляясь в Верхний замок с санями, они проезжали через рыночную площадь. Но тогда помост в дальнем ее конце не привлек внимания. Сейчас же вокруг сбитого из досок сооружения стояла густая цепь ратников с алебардами и в шлемах, похожих на горшки, в которых хозяйки ставят кашу в печь. Все, как на подбор, рыжеусые, красномордые – самые настоящие немцы, хотя Аникей сказал, что это – прусаки. Но Никита не видел особой разницы. Главное, что он разглядел, – ненавистные балахоны с красными крестами.

Несмотря на ранний час, толпа собралась немаленькая. Полочане глядели хмуро, но волю языкам не давали. Так что шума и гомона, обычных для большого скопления народа, не было. Глухой гул, напоминающий шмелиное гудение, только усиленное в сотню раз.

Над помостом возвышались четыре виселицы, а перед ними прохаживался палач в красном куколе, закрывающем все лицо, оставляя лишь дырки для глаз и рта. Никита никогда такого не видел. Хотя, если разобраться, что он видел, сидя в лесу с Гораздом? Почти все в «большом» мире казалось парню в диковинку.

Близко к лобному месту подойти не удалось. Толпа становилась все плотнее и плотнее. Наконец, они просто уткнулись в сплошную стену спин, вонявших кислым духом отсыревшей овчины. Аникей и Лука выглядывали поверх плечей стоящих впереди без всякого труда, а вот Улану с Никитой пришлось тянуться на цыпочках, чтобы увидеть хотя бы палача.

К счастью, долго ждать не пришлось. Загудел рожок. Толпа качнулась, как поверхность заводи от брошенного камня.

– Что там? – тщетно пытаясь что-то разглядеть, спросил татарчонок.

– Ведут, – ответил ему сутулый мужик в старой, пропаленной кое-где дохе.

– Немчура поганая, совсем себя хозяевами возомнили! – добавил стоящий сзади крепыш с ровно подрезанной светлой бородкой. С виду – купец не из бедных.

– Что ж вы терпите? – неожиданно для самого себя брякнул Никита.

– А что ты с ними поделаешь? – грустно проговорил Лука. – С голыми руками против мечей-копий не попрешь.

– Да и всяк из нас о семье думает прежде всего, – вмешался седобородый морщинистый дедок слева. – Молодым боязно без кормильца жену да детей оставить. На что я уже старый, а как подумаю, что они из-за меня моих внуков куска хлеба лишат, и боязно становится…

– Новгородцы за князем Александром пошли и на берег Невы, и на Чудское озеро, – словно нехотя заметил широкоплечий дядька, чей выговор Никите что-то смутно напомнил. – И не боялись, что детей малых осиротят. Зато каждый подумал, кем его дети вырастут, если немцы свою власть над Господином Великим Новгородом установят.

– Где бы такого князя найти? – вздохнул старичок.

– Тише вы! – одернул их Аникей. – Вона, гляди, вывели уже!

На помост поднялись несколько немецких ратников, а с ними вместе четверо обтрепанных людей. Они шагали, понурив головы. Босые, в распоясанных рубахах, покрытых бурыми пятнами. Руки связаны за спиной. У шедшего впереди левая половина лица сливалась в багровый кровоподтек.

Василько шагал третьим. Ловец сильно припадал на левую ногу и весь скособочился – должно быть, из-за арбалетной стрелы, пробившей плечо. Он единственный из осужденных на казнь при виде толпы не втянул голову в плечи, а яростно блеснул глазами и оскалился, словно дикий зверь. За что и схлопотал в спину кулаком от крестоносца, стоявшего у лесенки.

Ропот прокатился по толпе.

– Ну что, брат Векша? – тихонько обратился широкоплечий к соседу слева – в его русой бороде серебрились нитки седины. – Что скажешь?

– Что говорить, Бессон? Знаешь наш закон? Сам погибай, а товарища выручай.

– Ну, тогда с Богом.

Мужики слаженно шагнули вперед, как бы невзначай раздвинув стоящих впереди.

Тут только Никита сообразил – новгородский говорок! Точно так же разговаривал и Василько. Помнится, ловец упоминал, что в Полоцк не один пришел. Значит, это его друзья вздумали выручить попавшего в плен соратника.

Парень, не раздумывая долго, скользнул следом за мужиками.

– Ты куда! – сдавленно пискнул Улан, но Никита его не слушал.

Новгородцы шли вперед, будто бы не замечая толпы, которая смыкалась сразу за их спинами, но ученик Горазда успевал проскакивать. Зато ордынца затерли сразу, он безнадежно отстал.

«Да оно и к лучшему. Глядишь, уцелеет в заварухе», – подумал Никита.

Широкоплечий на ходу выпростал из рукава узловатую дубинку в пол-аршина длиной. Тот, у которого в бороде была седина, разжал кулак, и вдоль штанины скользнула стальная тонкая цепочка с грузиком на конце.

А крестоносцы на помосте не теряли времени даром. Каждого осужденного поставили на бочонки, на шею накинули петли. Невесть откуда взявшийся глашатай – по виду брат-близнец разъезжающего по городу верхом – протяжно провозгласил:

– Караются повешением за шею до смерти соглядатаи и лазутчики литовского князя – собаки Витеня, обманом под покровом ночи проникшие в славный город Полоцк.

«Ладно, Василько в самом деле пробрался тайно, а остальные кто? – размышлял Никита, стараясь не отставать. – За что их?»

Священник в черно-белой одежде и круглой шапочке на голове прошел вдоль ряда приговоренных, предлагая поцеловать распятие. Только один согласился. Двое просто отвернулись, а новгородец плюнул в монаха, который ловко увернулся. Видать, не впервой.

Палач в алом куколе подтянул петли, молитвенно сложил руки на груди, постоял мгновение, другое, а потом сильным ударом выбил бочонок из-под крайнего справа мужика. Тот захрипел, задергался, извиваясь в воздухе, как выхваченная из воды рыба.

– Что, Векша, начнем, помолясь? – обронил плечистый.

– Давай, наши поддержат.

– Стойте! – Никита вцепился в рукав старшего новгородца. – Погодите, пустите меня вперед…

– Ты кто таков будешь? – Векша рывком высвободился, а Бессон тут же сграбастал парня за шиворот.

– После объясню! Вы закиньте меня на помост!

– Это как? – удивленно вытаращил глаза русобородый.

– Нет, погоди, ты кто такой? – уже не скрывая ярость, зарычал Бессон.

– Я помочь вам хочу! Мало этого? – также чувствуя злость, ответил Никита. И очень быстро добавил: – Вы из Новгорода, я из Москвы. Одно дело делаем.

Впереди загудел пустой бочонок, вылетая из-под ног второго осужденного.

– Некогда рассуждать! – Векша остановил не в меру ретивого спутника. – Как тебя подбросить, паря?

– Все едино, лишь бы до помоста долетел!

– Ну, не обижайся тогда!

Векша подмигнул Бессону. Вдвоем они схватили парня одной рукой под мышку, а второй – за пояс.

– Эх, раздайся, православные! – громовым голосом рявкнул старший новгородец.

Полочане, наверное, от неожиданности, порскнули в разные стороны. Никита, уже взлетая «рыбкой», увидел, что до ряда меченных крестом стражником не больше пяти шагов. Горящие на солнце лезвия алебард качнулись – вояки, видимо, тоже не ожидали увидеть выброшенного из толпы человека.

Дощатый пол возник в сажени перед лицом.

Никита сжался в комок, упал, перекатился через плечо, выхватывая теча.

– Weg mit dir, Satan![164] – квакнул немец с распятием.

Сбив его с ног круговой подсечкой, парень кинулся к палачу.

Тот в испуге дернулся вправо-влево, но, получив острым клинком поперек живота, завизжал, как поросенок, согнулся и рухнул на колени, гулко ударившись о настил. Вот только зацепил плечом бочонок, на который опирался Василько.

К счастью, Никита успел подхватить новгородца, подставил плечо, принимая его немалый вес.

– Бей их, православные! – волновалась толпа, накатываясь на оцепивших лобное место стражников.

Ливонцы слаженно перехватили оружие наперевес, толкнули…

Василько прохрипел:

– Брось меня, спасайся…

«Да сколько можно…» – подумал Никита и увидел, что один из немцев, охранявший осужденных, замахнулся алебардой.

Толстая стрела промелькнула в воздухе.

Новгородец враз потяжелел, придавливая Никиту к земле. Парень не удержался на ногах и упал. Лезвие с глухим стуком вонзилось в доски всего-навсего в полувершке от его головы.

Пока немец высвобождал застрявшее оружие, Никита вскочил и ударил кинжалом. Узкое лезвие прошло между нашитыми на кожаный доспех бляхами и с хрустом вгрызлось в плоть.

– Режь путы! – крикнул новгородец.

Сбив еще одного ударом ноги, парень наклонился над ловцом. В глаза бросился огрызок веревки, свисающий с шеи мужика. Его словно срезали. Стрела?

«Ай да Улан! – пришло внезапное озарение. – Настоящий мэрген!»

В два счета разрезав кожаные ремешок, стягивавший запястья Василько, Никита вновь повернулся к набегавшим врагам.

Коленом!

Локтем!

Поймал на скрещенные теча меч, крутанул, направляя клинок в настил.

Пяткой в подбородок!

Немец отлетел и плюхнулся в толпу.

Кинжалом!

Ногой!

Краем глаза парень видел, как Василько подобрал оброненный крестоносцем меч левой рукой и вступил в бой, несмотря на раны. Он встал напротив лесенки, пресекая любые попытки врагов по ней подняться.

– Flucht, Bruder!!![165] – заорал щупловатый немчик и, не дожидаясь Никиты, сам прыгнул с помоста.

– Бей, православные! Бей немчуру! – ревели полочане. – В ослопы их! На рогатины!

Толпа напирала, будто штормовое море на прибрежные скалы. Ливонцы, прижатые к настилу, не могли развернуться, чтобы дать достойный отпор, и один за другим исчезали под половодьем армяков и шуб.

Растолкав людей, на подмогу Никите выбрался Векша. Он умело раскручивал грузик на цепочке, нанося меткие удары. Висок, переносье, запястье. Следом за ним вскарабкался тот самый морщинистый дедок, что давеча рассуждал о внуках.

– Православные! – заорал он, надсаживая глотку. – Будя! Натерпелись! Бей немцев! Айда в Верхний замок! Выколупаем проклятых оттудова!

Векша, пинком отправив последнего крестоносца с лобного места, подошел к старику, приобнял за плечи. Его густой голос без труда заглушил дребезжание дедка и пересилил рев раззадоренных полочан.

– Голыми руками вы немцев не выколупаете! Открывайте ворота! Пускайте литву! Пущай они им вмажут!

– Верно! Верно! – тут же подхватили его клич. – Пускай Витеня! Витень не выдаст!

– Витень завсегда немцев бил! – подлил масла в огонь новгородец. – Побьет и сейчас! Вы только подмогните!

Посадские заголосили, всколыхнулись и полноводным потоком хлынули по улицам, оставив на плотно утоптанном снегу изломанные тела в белых накидках, измаранных грязью и кровью.

Никита заметил человека, сидящего на высоком заборе.

Улан?

Точно, он.

Вот откуда стрела прилетела. Оставалось только удивляться мастерству юного лучника. Успеть снарядить лук, выбрать место для стрельбы и перерезать наконечником веревку за сотню шагов – это надо уметь.

Парень помахал рукой. В ответ ордынец показал кулак и хлопнул ладошкой себя по голове.

Что это он?

– Спасибо, вьюноша! – Векша остановился рядом. – Экую кашу заварил!

– Да я-то тут при чем? – попытался оправдаться Ниикта.

– Без тебя мы бы не справились. А теперь надежа зародилась.

– Спасибо тебе. – Василько, припадая на больную ногу, отвесил поясной поклон. – Ты теперь вместо брата мне будешь.

– А я тебя по-отцовски поучу! – нахмурился старший новгородец. – Кнутом по заднице! Кто тебя в спину пихал? Чего на рожон полез?

Тот лишь руками развел. Потупился и засопел.

Со всех сторон на помост карабкались мужики в непримечательной одежке – потертые кожушки, валенки, видавшие виды шапки. Светлобородые, темно-русые и рыжие. Высокие и низкие. Их объединяла лишь звериная повадка – решительная и вместе с тем осторожная поступь крупного хищника, опасная грация движений. Будто волчья стая собралась на лесной поляне вкруг вожака.

– Ладно, опосля с тобой поговорю! – махнул рукой Векша. – Сейчас недосуг! Нам в Верхний замок надобно – волю князя Юрия Даниловича исполнять. Так, други?

Новгородцы – Никита насчитал их ровно десять – кивнули, но без задора или злости. Точно так же пахари согласились бы пройти еще две-три борозды до вечера, чтобы успеть с посевом.

– Я с вами! – Парень расправил плечи, чтобы казаться выше и взрослее. Не хватало еще, чтобы его на смех подняли.

– Дерешься ты, слов нет, здорово, – покачал головой старшина ловцов. – Прямо скажем, замечательно дерешься. Я только про одного такого бойца на Руси слыхал. Но он, людишки болтают, ордынскому нойону продался с потрохами…

– Я московскому князю служу, – твердо отвечал Никита. – Так же, как и вы.

– Да? – недоверчиво протянул Векша.

– Это правда, – встрял Василько. – Этой ночью мы с ним вдвоем в замок пробирались.

– Ты бы помолчал, а! Лазутчик, дрын мне в коленку! А ты, паря, погоди. Нам подумать надо, посоветоваться…

Новгородец не договорил, изумленно уставившись Никите через плечо.

Обернувшись, ученик Горазда отпрянул от неожиданности. Заскочивший на помост Улан-мэрген наступал на него, сжав кулаки.

– Ты куда мой малахай подевал?! – Ордынец даже замахнулся луком. – Что позволяешь себе?! Я для того тебе малахай давал?!

Ловцы замерли, выпучив глаза.

Мгновение-другое Никита пятился от наседающего друга, а потом раздался такой оглушительных хохот, что уши заложило. Улан присел, затравленно озираясь, а новгородцы смеялись – да что там смеялись, ржали, как кони! – приседали, хлопали себя по коленками, утирали слезы рукавами.

Василько вышел из-за спин товарищей, по-прежнему сильно припадая на левую ногу, и протянул татарчонку шапку.

– Твоя?

– М-моя…

– Забирай, Аника-воин. – И поясно поклонился. – Спасибо тебе. Думаешь, я не видел, откуда стрела прилетела?

Улан зарделся. Скромность в нем боролась с желанием похвастаться удачей, как полагалось по степному обычаю.

– Ладно! – Векша мотнул головой, как конь, отгоняющий слепней. – Идемте с нами. Только глядите у меня, вьюноши, не геройствовать попусту! Дело нам трудное предстоит. Немцы со всех сторон подвоха ждут. Это все едино, что пятерню в осиное гнездо сунуть. Во всем меня слушать. Уяснили?

– Уяснили, – Никита кивнул.

Ордынец промолчал, хотя по лицу его видно было – командовать собой сын Ялвач-нойона может позволить только Никите.

На короткое время наступила тишина – гомон толпы посадских удалялся. И поэтому голос последнего из приговоренных – рябого мужика с клочковатой бородой – услышали все:

– А снимите меня отсюда, Христа ради, православные. Истомился я на бочке стоять…

Глава двадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира

Полоцк, Русь

Прямо от лобного места, с рыночной площади, полочане кинулись к воротам, как и посоветовал Векша, очевидно имеющий немалый опыт в уличных боях. Стражники, служившие еще прошлому полоцкому князю Константину, прозванному в народе Безруким, переходили на сторону восставшей толпы и обращали оружие против немцев, с которыми их ставили в охрану через одного. Почувствовав, что запахло жареным, ратники-крестоносцы, по большей части простые наемники, не желавшие гибнуть за то жалованье, что заплатил им Орден, принялись бросать мечи и алебарды в снег, ища пути к спасению. Слишком немногим из них удалось уйти от расправы. Любое скопление людей, охваченное слепой яростью, – пусть даже она вызвана праведным гневом и обидой за притеснения, – становится жестоким, мольбы о пощаде не слышит и не принимает.

Возможно, Фридрих фон Штайн проявил себя неплохим полевым командиром в годы войны Ливонского ландмайстерства с Ригой, но в оборонах крепостей он смыслил мало. Во всяком случае, допустил одну непростительную ошибку, стоившую крестоносцам проигранной кампании, а их командору – жизни.

Вместо того чтобы наглухо запереться в детинце и отбивать атаку за атакой, дожидаясь подкрепления из Динабурга, фон Штайн повел рыцарей на вылазку. Очевидно, он хотел поддержать охрану ворот, смятую толпой в считаные мгновения. Никита с Уланом и новгородцами не успели пробежать и половины пути до стены Верхнего замка, как ворота распахнулись и оттуда хлынул поток всадников, одетых в белые плащи с красными крестами. Во всяком случае, Никите в первый миг показалось, что поток. На самом деле рыцарей было не больше двух десятков. И то, как сказал Бессон, мерно трусивший рядом с парнями, в основном не братья, а сержанты. С ними – десятка три пешцов с алебардами в уже знакомых шлемах, похожих на жестяные горшки с вырезами для лиц. Но это были далеко не все имеющиеся в распоряжении Ордена ратники. Все-таки фон Штайну хватило разума не снимать воинов со стен и башен.

У моста через Полоть, которая разделяла Верхний замок и посад, две рати сошлись.

Рыцари не смогли разогнать коней для удара копьями. Животные ржали, артачились, становились на дыбы, испугавшись улюлюкающей, размахивающей руками многоголовой толпы. Бросив копья, крестоносцы взялись за мечи, секиры и палицы. Конный клин вдавился в горожан, вооруженных чем попало – по большей части жердями и дрекольем. Под их напором полочане отступили на мост. Ливонцы наседали, шаг за шагом оттесняя посадских, сбрасывая их на заснеженный лед, окрасившийся вскоре алыми пестринами. Хоругвь Фридриха фон Штайна – увенчанный короной четырехцветный щит – плавно колыхалась впереди.

Мост они преодолели довольно быстро, если принять во внимание, что каждый шаг давался с боем. Кони шли по телам, топча и мертвых, и живых.

А дальше… Дальше всадники попали в окружение толпы. Полочане обступили ненавистных врагов. Вот тут-то сказалось их преимущество в числе. Сжатые со всех сторон, дистриеры[166] крестоносцев сперва замедлили шаг, а потом и вовсе встали как вкопанные. Жерди, вывороченные из заборов и стрех, били по шлемам издалека. Люди висли на шеях коней, мертвой хваткой вцепляясь в узду, хватали рыцарей за ноги, выворачивая их из седел, словно пни, глубоко пустившие корни, – с натугой, через силу, зато наверняка и надежно.

У пеших ратников, кинувшихся было на помощь верховым, попросту отбирали алебарды, пинками скидывали с крутого берега, а оружие использовали против рыцарей.

Никита видел, как покачнулась и упала под ноги вышитая золотом хоругвь. Рыцарь, несший ее, схлопотал дубиной по шлему и вылетел из седла – только пятки сверкнули. Фридрих фон Штайн сражался отчаянно. Сыпал удары направо и налево, бросив щит и сжимая шипастую булаву двумя руками. Он уже не пытался управлять боем. В такой свалке каждый сам за себя, следует рассчитывать лишь на собственное мастерство и молиться Господу о спасении. Командору на несколько мгновений удалось откинуть толпу, расчистив неширокий круг. Он дал коню шпору, но, сделав два скачка, вороной вновь завяз. Десяток рук вцепился в полы белой накидки крестоносца, вырвал ноги из стремян. Сзади ударили алебардой по плечу. Фон Штайн покачнулся и рухнул в жадные объятия обиженного им народа.

Толпа взревела.

Испуганные, сломленные потерей командира немецкие пехотинцы – те, кто еще стоял на ногах, – побросали оружие и пустились наутек. Их догоняли, весело и с удовольствием били. А потом полочане увидели, что дорога в Верхний замок свободна, и рванулись очищать его от немцев. Чтоб уже раз и навсегда.

Векша сообразил очень быстро, следует отдать старшему ловцу должное. Приказал вливаться в толпу и, по возможности, опередить самых ретивых. Новгородцы побежали, не стесняясь и пару тумаков дать, ежели кто-то не спешил отойти в сторону. Десяток суровых, крепких мужиков, сосредоточенно расчищающих себе путь, прорезал бурлящий поток посадских, постепенно оказавшись в голове оравы. Ну, если не в голове, то в первой сотне.

Неизвестно, пытались ливонцы закрыть ворота или нет. Во всяком случае, они не успели, это точно. Люди, валившие гурьбой, налегли на створки, распахивая их насколько возможно, и ворвались в детинец.

Поравнявшись с надвратной башней, Никита обернулся. С пригорка Великий посад выглядел как игрушка, а поле и берег Двины по ту сторону стен чернели от литовской конницы. Дружинники и ратники Витеня не спешили к воротам, которые гостеприимно распахнули полочане. Ждали подвоха? Может быть…

За воротами Василько обессиленно опустился на снег.

– Простите, братцы, Христа ради! Не могу больше.

На него и смотреть было страшно – лицо посерело, глаза ввалились. Краше в гроб кладут. Новгородец закусил до крови губу, а на рубахе расплывалось красное пятно. Видимо, открылась ночная рана.

– Ладно, сиди! – не стал спорить Векша. – Мы сами. Вот, отрок московский проведет. Проведешь к княжьему терему, парень?

– Проведу. Меня Никитой кличут, а то забыли познакомиться.

– Ну, Никитой так Никитой. А крыжака Жоффрея ты в лицо знаешь?

– Знаю, само собой. От Москвы до Смоленска вместе ехали.

– Тогда нам точно без тебя никуда.

Они вновь сорвались на размеренный, но быстрый бег. В отличие от посадских, растекающихся по Верхнему замку кто куда, новгородцы шли прямиком к цели. Каждый нес при себе оружие, которое легко спрятать и так же легко выхватить для драки в тесной толпе. Короткие дубинки из твердого дерева, кистени, цепи, маленькие самострелы, чтобы одной рукой управляться. Сила вроде бы не великая, но грозная. Никита прикинул, если каждый из них врукопашную дерется, как Василько, то с таким отрядом горы своротить можно. А если лучше, то и подумать боязно…

Возможность убедиться в этом представилась парню очень скоро. В княжеском дворе царила суета. Бестолково бегала челядь, затравленно озираясь, жались к крыльцу стражники в накидках с красным крестом. А посреди этого беспорядка стоял пароконный балок, знакомый по витебскому тракту. Конюх, испуганно вжимающий голову в плечи, затягивал супонь, а рядом замер с обнаженной саблей в руке Лайош.

Никита бросился к нему.

Телохранитель пожоньского господаря тоже его заметил. Поднял клинок на изготовку.

Парень и рта открыть не успел, как свистнула сталь. Пришлось принимать бой.

Да, Лайош не зря ел свой хлеб. Двигался он легко и грациозно, меняя ноги, будто в зажигательном танце. Сабля порхала легким мотыльком, стараясь по-осиному ужалить Никиту в плечо, в голову, в грудь. Косые хлесткие удары сменялись не менее опасными выпадами.

Ученик Горазда призвал на помощь все умение, вколоченное в него старым отшельником, и начал ответный танец, состоявший из высоких прыжков, подсечек, ударов ногами и сжатыми в кулаках течами. Легкость и подвижность спасли его. Когда Лайош после очередного выпада «провалился», делая лишний шаг, острие правого теча ударило его под мышку. Мадьяр плюнул кровью и осел.

– Держите их! – крикнул Никита новгородцам. – Рыцарь с ними приехал!

Напуганные его словами слуги кинулись врассыпную.

Ливонцы-стражники подались в сторону от крыльца, выставляя перед собой алебарды и совни[167].

– У-у, я вас! – замахнулся на них Бессон.

В ответ рыжий бородач вякнул что-то по-немецки, на что новгородцы только рассмеялись:

– Бегите, убогие, а то будет вам Чудское озеро!

Немцы попятились, и тогда Бессон оглушительно свистнул «в четыре пальца».

Видимо, стражники решили, что за излишнее геройство все равно никто не заплатит, и медленно, не спуская глаз с ловцов, пошли прочь от княжеского терема. Но Никите на них было уже наплевать, потому что украшенные резьбой двери распахнулись и на крыльцо вышли Дьёрдь и Чабу, а следом за ними Андраш Чак, багровый от ярости, холодный и высокомерный брат Жоффрей де Тиссэ и Василиса. Девушка была бледной и хмурой, но запуганной или сломленной не выглядела. Увидев Никиту, мгновенно сообразила, что надо делать. Изо всех сил саданула Чабу коленкой промеж ног и прыгнула с крыльца.

– Хватай! – крикнул Андраш, толкая Дьёрдя ей вслед.

– Вот он! – воскликнул Никита, указывая кончиком кинжала на рыцаря Жоффрея.

Новгородцы молча, как волки, окружающие затравленного по глубокому снегу лося, пошли вперед.

Де Тиссэ скривился и вытащил меч из ножен.

– Non nobis Domine! Non nobis sed nomini Tuo da gloriam!

– Живьем брать! Живьем! – деловито напомнил Векша.

Никита в прыжке налетел на Дьёрдя, ногой выбил саблю, локтем ударил в горло. Вряд ли Андраш Чак прирезал Мала собственноручно. Наверняка поручил своим верным псам. Так что жалости к охранникам-мадьярам у парня не было, да и быть не могло.

– А! Щенок проклятый! Не ждал тебя! – зарычал пожоньский владыка, выхватывая саблю со сноровкой, выдающей вовсе не купеческое происхождение.

– Ты у меня за все ответишь! – хмуро пообещал парень, шагая навстречу врагу.

Но ему помешала Василиса. Подняв саблю поверженного Лайоша, она решительно вклинилась между мужчинами.

– Я своей рукой тебя посеку, кобель старый!

Как это случилось, Никита сразу и не понял. Скорее всего, у сурового, властолюбивого и беспощадного богатея из далекого Венгерского королевства не поднялась рука на смолянку. Последняя любовь, она, как и первая, бывает слепой и всепоглощающей, заставляет мудрых с виду, убеленных сединами мужчин совершать глупые мальчишеские поступки. Даже ценой собственной жизни.

Острие клинка, направляемое рукой Василисы, вроде бы легонько коснулось виска почтенного Андраша Чака из Пожоня, но взгляд его сразу остекленел, пальцы разжались. Мгновение-другое он постоял, а потом колени пожоньского жупана подогнулись, и он тяжело рухнул навзничь. Крови вытекло совсем мало. Несколько капель.

– Собаке собачья смерть! – яростно прорычала Василиса. Будто волчица, защищающая логово. Повернулась к парню. – Вы где так долго шлялись? Или ждали, чтобы меня аж в сам Венден отвезли?

Никита понятия не имел, где находится этот Венден, но ответил честно:

– Спешили, как могли. Уж извини, что сразу в погоню не кинулись… Ладно! Все это я потом расскажу. Сейчас убираться отсюда надо подобру-поздорову.

Он глянул по сторонам. Двое зарубленных новгородцев на крыльце. Остальных не видать, как и рыцаря-предателя. Ну что ж, поймают, скрутят, Юрию Даниловичу доставят – молодцы. Не сумеют, значит, не судьба. А он не собирался задерживаться в Полоцке. Мало ли что там болтают о князе Витене? С сильными мира сего лучше не встречаться. Тем более, Вилкас с оборотнями ждут. Поди уже изволновались.

– Ты знаешь, что литва Полоцк приступом берет? – спросила между тем девушка.

– Уже не берет, – рассеянно ответил Никита.

Где же Улан-мэрген? Куда запропастился татарчонок? Не хватало еще его выручать! Так жизни не хватит, чтобы до Вроцлава добраться.

– Как это не берет?

– А уже взяла. Полочане немцев на воротах перебили, и путь в город Витеню теперь свободный.

Василиса нахмурилась. К ней возвращалась прежняя уверенность в себе, свойственная княжне.

– Тогда нам уходить надо. Витень, вроде как и православный, а литва пограбить никогда не отказывалась. Будет еще полочанам горе.

– Уходить-то надо, я не спорю. Только куда Улан подевался?

– И он здесь?

– Само собой. Без него вода не освятится!

– А Мал?

Никита отвел глаза.

– Про Мала я тебе позже расскажу. И про воеводу Люта тоже. Сейчас бежать надо.

– Бегом далеко не уйдешь. Давай коней из балка выпрягать. Ты без седла усидишь?

– Постараюсь… – неуверенно ответил парень. Ох и не любил он верховую езду, да еще охлюпкой.

– Так выпрягай.

– Сейчас, сейчас… Где Улан?

– Никуда не денется твой татарин.

– Да мало ли…

Парень задумчиво подошел к ближайшей лошади, переступающей ногами и косящей лиловым глазом. Напуганные криками и запахом крови, кони готовы были сорваться и умчаться, даже не обращая внимания на сани, но кто-то из конюхов – спасибо ему – обмотал вожжи вокруг резной балясины на крыльце. С чего начинать? Ни запрягать, ни распрягать Никите в жизни не приходилось. Можно, конечно, «чикнуть» течами по первому попавшемуся ремешку и посмотреть, что выйдет, да боязно – вдруг непоправимо испортишь сбрую?

– А эти людишки кто? – спросила из-за плеча Василиса. – Да что ты тянешь? Вот тут режь и вот тут!

Парень послушно провел лезвием там, куда указал ее палец.

– А это – новгородцы, – пояснил. – Их ловить рыцаря Жоффрея отправили.

– Его в Смоленск надо! Он от наших дружинников сбежал обманом и чародейством!

– Да? А кто его туда отвезет? Может, ты? Меня что-то не тянет…

Девушка открыла рот, но тут в стуке копыт и вихре вздымаемого снега из-за приземистого сруба молодечной вылетел всадник на золотисто-рыжем скакуне. Как не узнать сухую горбоносую морду с белой проточиной, тонкие ноги, длинную шею? Это же Aranyos – аргамак Андраша! По-русски – Золотой.

Лихо сидящий в седле всадник казался маленьким и черным. Он натянул поводья, останавливая чудесного скакуна у самого балка.

– Что вы тянете?! – закричал Улан-мэрген, стараясь напустить на лицо приличную баатуру суровость, но губы татарчонка против его воли растянулись в улыбке едва ли не до ушей. – Айда из города! – И добавил: – Рад видеть тебя, Василиса-кызым! Живая-здоровая и даже веселая!

– А ты, я гляжу, коней сводить начал? – не осталась в долгу княжна.

– У врага коня украсть – не позор! – гордо пояснил ордынец. – У врага коня украсть – честь для баатура! Он теперь мой! Хургун – лучший конь под Великим Небом!

– Ишь ты, уже и имя коню придумал… – протянула Василиса.

– Придумал, придумал… Мы тут долго стоять будем? Пока литвины заявятся?

– Верно! Что ты тянешь, Никита?!

– Да я уже все вроде бы…

– Тогда погнали побыстрее!

Смолянка схватилась за гриву коня и одним прыжком взлетела ему на спину. Парень последовал ее примеру, намотал вожжи на кулак, оттолкнулся…

– За мной! – выкрикнул Улан, ударяя пятками бока аргамака.

Золотой конь рванулся, переходя с места в размашистый намет. Лошадки Никиты и Василисы – тоже неплохие, но по всем статям уступавшие рыжему скакуну – понеслись за ним вскачь безо всяких понуканий.

Снующие по Верхнему замку люди шарахались из-под копыт, выкрикивая гневные слова в спины несущимся всадникам. Один попытался замахнуться жердью, но сабля, занесенная Василисой над головой смельчака, сразу остудила его пыл.

Вот и ворота.

Умелой рукой Улан сдержал заплясавшего на задних ногах скакуна и скомандовал:

– Под мост и по реке!

Никто и не думал возражать. Самый разумный выход, ибо из посадских ворот показалась конница Витеня. Ближайший к беглецам усатый литвин что-то гаркнул, смешно выпучивая глаза, и поудобнее перехватил сулицу.

Ордынец, выудив невесть откуда последнюю стрелу, выстрелил не целясь. Литвин покатился через круп мышастого конька.

– Шибче! Что вы как неживые!

Разбрасывая копытами снег, Хургун понесся вдоль Полоти.

Вцепившись двумя руками в гриву, обхватив ногами горячие конские бока, Никита молил Господа лишь об одном – не дай свалиться!

Может, за ними и гнались, но преследователи не выдержали бешеной скачки и отстали. В конце концов, у литовских дружинников хватило в тот день занятий и поинтереснее. Не все ливонцы разбежались, словно крысы. Кое-где немногочисленные отряды в бело-красных одеждах пытались оказать сопротивление или хотя бы с боем вырваться из враждебного города.

Копыта выбили гулкую дробь по скованной льдом Двине, а на левом берегу кони увязли в сугробах по грудь. Но Улан не сбавлял хода, окриками вынуждая друзей не отставать, и, лишь забравшись поглубже в лес, позволил перейти на шаг, дать роздых взмыленным коням.

– Я знала, что вы меня не бросите! – проговорила разрумянившаяся Василиса.

– Да уж куда мы без тебя?! – усмехнулся Никита и, вздохнув, добавил: – Мне нужно о многом рассказать. С новыми друзьями познакомить. И о новых, а может, и старых врагах предупредить.

– Ничего, успеешь, – улыбнулась девушка. – Ведь наша дорога еще не закончилась?

Никита не ответил, только подумал про себя, что не берется судить, когда их дорога закончится, да и закончится ли она? До Вроцлава еще ой как далеко, а ведь предстоит еще обратный путь. Уж враги постараются расставить такие ловушки, чтобы добыча наверняка попалась. А что они могут противопоставить чужому коварству, хитрости и вероломству? Только дружбу, взаимовыручку и верность.

Эпилог

Бескрайни русские просторы. Равнины, всхолмья и долины рек.

По праву и по справедливости славится Русская земля бескрайними лесами, раскинувшимися с севера на юг от заснеженных северных пустошей, где только олени да волки бродят, сбиваясь в огромные стаи, до жарких южных степей, волнующихся седыми ковылями, алеющих маками, где парят над лысыми курганами бурокрылые гордые орлы, протянувшимися с востока на закат, от реки Итиля, такой широкой, что с одного берега другого не видать даже в ясную погоду, до Карпатских гор, чьи круглые вершины заросли густой шелковистой травой, на которой так славно жиреют овцы.

Славится Русь и реками полноводными – Дон, Днепр, Ока, Припять, Волхов, Онега, Нева, Двина, Березина, Днестр, Буг, Шексна. Здесь гуляют на приволье стерляди и щуки, язи и лещи, налимы и сиги, прячутся под корягами сомы и угри, не говоря уже о всяческой мелочи, навроде ершей, пескарей, окушков и карасиков, а в камышах гнездятся тысячами гуси, кряквы, чирки, цапли.

Славны в Русской земле и озера синие, бездонные, с ледяной водой, и поля-луга с разнотравьем цветочным, такие, что упадешь, раскинув руки крестом, зароешься лицом в духмяную зелень, и голова кругом, будто бы ковш крепкого вина до дна осушил, и нивы тучные, где земля плодючая и жирная, хоть на хлеб мажь.

Но более всего в иных народах гремит Русь своими городами. Не зря же купцы варяжские и хищники-урманы, на драконоголовых кораблях приплывающие к берегам нашим, прозвали эту землю Гардарикой, сиречь страной городов.

Самые древние, что, кажется, от начала времен стояли и были всегда: Киев, Изборск, Полоцк, Ростов, Муром, Ладога, Новгород Великий, Белоозеро, – будто пращуры, в семье сидят на почетном месте, во главе общего стола. Города чуточку помоложе, но все едино старые, как деды, давно имеющие взрослых внуков, но все еще крепкие, будто кряжистые дубы, и телом, и разумом: Смоленск, Любеч, Переяславль, Псков, Чернигов, Вышгород, Искоростень, Овруч, Владимир, Суздаль, Рязань. И еще более молодые – середовичи, на плечи которых легли все тяготы и заботы о прокорме и защите семьи: Курск, Новгород-Северский, Елец, Брянск, Галич, Витебск, Друцк, Изяславль, Городно. А вскорости войдут в силу и совсем юные, которым не занимать молодой здоровой наглости: Устюг, Нижний Новгород, Кострома, Новгородок, Ржев, Тверь, Ярославль, Москва, Львов. Кое-кто из них успехов уже добился.

Города большие и малые. Города, сожженные врагами и отстроенные после нашествия. Города, заложенные пришлыми людьми или соседскими народностями. Города, растущие и полнящиеся людом из окрестных деревень, и города, теряющие жителей.

Стоят они на излучинах рек, на холмах, на обрывистых берегах, окруженные стенами и палисадами с башнями и заборолами, рвами и валами. Оседлали торговые пути – речные и сухопутные. Пристально следят за рубежами – не появится ли откуда черная орда?

Об их стены разбивались Батыевы тумены, ломали зубы крестоносцы. Помнят они гудящие стрелы половцев и печенегов, цветные бунчуки хазар и полосатые паруса урманских ладей. Их защищали насмерть все, от мала до велика, и сдавали, уходя в леса.

Над стенами русских крепостей всегда возвышались золотые маковки церквей. Храм Успения Богородицы в Киеве, Спасо-Преображенский собор в Чернигове, собор Архангела Михаила в Смоленске, Софийский собор в Новгороде Великом, Дмитриевский собор во Владимире и Георгиевский в Юрьеве-Польском, Спасский монастырь в Муроме и Борисоглебский в Торжке, Федоровский монастырь в Городце и Никольский в Ладоге, Богоявленский в Москве и Благовещенский в Нижнем Новгороде. И тянулся люд из сел и деревень, дабы поклониться святым местам, почувствовать снисходящую на сердце и душу благодать, шли богомольцы и паломники.

Любили на Руси свои города и даже княжества нарекали их именами. Смоленское и Рязанское, Тверское и Полоцкое. Где так поступали в просвещенной и мудрой Европе? Там княжества то Бургундские, то Лотарингские, а то и вовсе Баварские и Швабские.

Города – это сердца Руси, головы Руси, руки Руси, душа Руси.

За них борются, плетут заговоры, подкупают, за них стоят до последнего израненные бойцы, за них ездят в Орду с богатыми подношениями, за них молятся Господу и ставят свечи перед иконостасом.

Витень, сын Будивида, с пригорка Верхнего замка смотрел на раскинувшийся меж Полотью и Двиной посад. Великий князь Литвы уже давно был не мальчиком, но зрелым мужем, отличался прозорливостью, цепкостью ума и дальновидностью, однако никак не мог взять в толк, как вышло, что Полоцк упал к нему в ладонь, словно зрелое яблоко? Ливонские рыцари известны всему миру как умелые и упорные бойцы, а город отлично укреплен. Направляясь сюда с большим войском, Витень рассчитывал на длительную осаду и кровопролитный штурм. И вдруг, будто по волшебству, пред ним распахнулись ворота. Сперва он заподозрил ловушку. Предположим, втянется литовская конница на улицы, а тут со всех сторон по ней и ударят. Всадники, растянувшиеся на узких улочках в цепочку, слабы. Тут их можно зажать в клещи и вырубить подчистую. Поэтому князь приказал сотникам удерживать воинов.

А в городе происходило что-то неладное. Многоголосо ревела толпа, изредка звенела сталь. Потом из Верхнего замка вырвался отряд крестоносцев. Витень распознал хоругвь Фридриха фон Штайна. Ливонцы сцепились с толпой полочан на мосту и, к вящему удивлению князя, проиграли схватку. Тогда он послал несколько десятков на разведку. Дружинники донесли, что посадские и примкнувшая к ним городская стража взбунтовались, недовольные утеснениями, чинимыми немцами, и перебили вначале ливонских ратников, а потом и кинувшихся на подмогу рыцарей.

Витень торжественно вступил в Полоцк, впервые в жизни получив победу как подарок.

Горожане восторженно приветствовали литвинов, кидали вверх шапки, истово крестились, читали православные молитвы. В церквях звонили колокола, и благообразные бородатые священники вышли встречать победителей не как захватчиков, но как освободителей – с иконами и пением, в златотканых ризах.

Так, без боя, без сопротивления, великий князь литовский овладел одним из крупнейших соседних княжеств. И богатейших, что тоже очень важно.

На мосту через Полоть, под грудой тел он приказал сыскать Фридриха фон Штайна. Противник достойный, но, как и все крестоносцы, излишне самонадеянный. Годами Тевтонский Орден накапливал силы, захватывая все больше и больше земель в Померании, Латгалии, Восточной Пруссии, Ливонии. Разрозненным племенам, населявшим те края, трудно было противостоять несокрушимой военной мощи рыцарей. Не могли с ними справиться и мелкие князьки, предпочитая приносить вассальную присягу гроссмейстерам – будешь ограничен в свободе, зато спасешь жизнь и какую-то часть наследного удела. Долго и почти безнадежно бился с тевтонцами Владислав Локоток – князь Куявии и Добжыни, Великой Польши и Поморья. Только у поляков своих забот хватало – у них вечные свары между князьями, ни один король всем сразу угодить не может, а потому междоусобицы следуют за междоусобицами. И только он, Витень сын Будивида, умудряется дать немцам отпор. Но тевтонцы, по мере того как Орден становился сильнее и богаче, слишком сильно уверовали в собственное всемогущество. Однажды эта вера, не сомневался князь, сослужит им плохую службу. Лишь бы удалось хотя бы на время объединиться их восточным противникам.

Верхний замок тоже оказался очищенным от ливонцев без малейших усилий со стороны литовского войска. К тому времени, как Витень с ближайшими соратниками и малой дружиной поднялся на холм, там оставались лишь полочане и немного мертвых немцев. Все больше пешие кнехты, ибо рыцари и сержанты погибли с командором в последней безнадежной атаке.

И все же без загадок этот славный день не обошелся. У самого крыльца княжьего терема лежал на боку опрокинутый балок, из которого кто-то выпряг лошадей. Очень поспешно выпряг, разрезая постромки и супони. В двух шагах от повозки Витень увидел тела нескольких человек в одежде, сильно отличающейся от нарядов местных жителей. Да и с ливонцами или рижанами их не спутать. Короткополые зипуны, отделанные полосками из шкуры молодого барашка, лохматые шапки, украшенные перьями, кривые, словно у ордынцев, сабли. Мадьяры, как пить дать. Венгерские рыцари частенько наведывались в Литовское княжество, ища службы, приезжали и купцы. Да, наверняка, мадьяры – скуластые, чернявые. Один – знатного рода – убит саблей в висок, двое истекли кровью от колотых ран. Вот хороший повод поразмыслить. Похоже, что здесь нашло свой конец тайное посольство к ливонцам. Может, и к лучшему…

– Знать бы, кто они и зачем ехали? – задумчиво пробормотал князь, расправляя длинные, до ключиц, усы. – Ну, по крайней мере, куда ехали, понятно.

– Динабург? – подал голос новый советник Витеня.

Этот молодой воин появился несколько дней назад в стане литовского войска. Обезоружил вначале часовых, охранявших дальние подступы к княжескому шатру, потом раскидал, будто щенков, ближнюю охрану. Выскочивший в одном исподнем великий князь, выпучив глаза, наблюдал за нечеловечески быстрыми движениями, неимоверно точными ударами голой руки незнакомца, который так и не обнажил висящий за плечами прямой меч. В мыслях Витеня за несколько мгновений промелькнули все возможные враги – от гроссмейстера Тевтонского Ордена Зигфрида фон Фойхтвангена, давно отрастившего не зуб, а огромнейший клык против литвина, до родного брата Гедимина, который, как иногда казалось, алкал власти сверх всякой меры. Если это наемный убийца, то жизнь князя повисла на волоске.

Однако, к величайшему удивлению Витеня, странный гость, одолев в стремительной схватке всех дружинников, поклонился владыке Литвы в пояс. И попросил службы. Для себя и троих спутников – узкоглазых ордынцев, выглядевших как загнанные волки. Сказал, что премного наслышан о мудрости и доблести великого князя. Назвался русским именем – Федот, хотя татары обращались к нему по-своему – Кара-Кончар.

Здраво рассудив, что подсыл не стал бы навязываться в попутчики, а убрал князя немедленно, Витень согласился. И не пожалел. Его новый советник обладал недюжинными познаниями в воинском деле. Само собой, не в управлении сражением – тут, Федот и сам признавал, ему не хватало опыта, а в разведке, охране лагеря, поимке лазутчиков.

Князя не отпускало любопытство. Откуда такой боец к нему пожаловал? Чего ищет? Славы? Богатства? Может, отомстить кому хочет в Полоцке?

Дважды он спрашивал напрямую, но получал очень уклончивый ответ. Федот признался, что раньше служил и тверскому князю, Михайле Ярославичу, и Ялвач-нойону. Разочаровался и решил поменять князя.

Самолюбию Витеня польстило, что умелый и беспощадный боец выбрал именно его, а не, скажем, Юрия Московского или Александра Смоленского, не говоря уже о Гедимине, который наступал брату на пятки во всех славных делах.

– Ближе всего тут Динабург, – согласился князь. – А дальше мадьяры могли куда угодно отправиться. Скажем, через Кокенгаузен в Венден.

– Я осмотрел трупы, княже, – вдруг произнес Федот. Он бесстрастно смотрел вдаль, темная бородка обрисовывала суровое лицо, добавляя ему чеканности, как на монетах, где выбивают личины королей и императоров.

– Чьи?

– Всех мадьяр и нескольких немцев.

– И что? – удивился Витень. Ему самому и в голову бы не пришло разглядывать мертвецов. Ну не драгоценности же он на них искал, в конце концов…

– Раны маленькие, но глубокие. Как будто бронебойная стрела прошила.

– Ну и что? Может, и правда их стрелами положили?

– Откуда лучник должен стрелять, чтобы стрелу под мышку вогнать? Или как покойник перед смертью руки задирать должен был?

– Тогда что? Сулицей, снизу, без замаху…

– У сулицы наконечник не тот, плоский. А это узкий длинный клинок, между ребрами сбоку входит и до сердца достает. Я бы сказал – длинный кинжал.

– К чему ты клонишь, не пойму? – нахмурился литвин.

– Я знаю оружие, которое наносит такие раны.

– Ну и?.. – Князь дернул усом.

– Похоже оно на вилы, – все так же холодно, не отрывая взгляда от опушки дальнего леса за Двиной, проговорил Федот. – Если можешь себе представить, княже, вилы с короткой рукояткой, как у меча. И еще у них средний зуб длиннее боковых. Лезвие узкое, плоское и под конец сбегающее к острию, будто шило.

– Первый раз слышу о таком.

– Немудрено, княже. Таких клинков на Руси всего два. Они принадлежали моему учителю. Он в молодости отправился далеко на восход солнца с нукурами нойона Уриангадая. Они шли воевать в земле королевства Чинь. Или княжества, я не знаю наверняка.

– Я думал, это сказки. За тридевять морей, за тридесять земель…

– Как видишь, княже, не сказки. Морей по дороге, правда, меньше встречается, зато земель уж точно тридесять. Там живут люди, чем-то похожие на татар, но не кочевники. Они строят города, монастыри…

– А веры они какой?

– Не нашей, не православной.

– Язычники? – Витень скривился.

– Кто его знает? Бог у них один, но похожий на идола. А еще они любят выдумывать разное оружие. Хлебом не корми. Хотя хлеба они и так не едят.

– А что ж они едят?

– Зерно выращивают, каши варят. Репу, редьку, плоды всякие. У них там тепло – по два урожая в год собирают. Но я про оружие речь вел…

– Ну давай, рассказывай.

– Придумывают разное оружие. Одних мечей разных у них не сосчитать сколько. Вилами, граблями дерутся. Но не так, как наши смерды, а по-настоящему, по-воински. Всяких протазанов и алебард, клевцов и топоров у них тоже немерено-несчитано. Кинжалы опять же. Учитель эти кинжалы… Они называются – теча. Учитель привез их оттуда. Жил в лесу, никого не трогал. На службу поступать ни к какому князю не захотел, ибо устал от сражений. Иногда брал учеников. Но при себе силой не удерживал, а позволял в мир выбираться, если желание такое придет. Вот так и я от него ушел.

– Захотелось мир посмотреть?

– Захотелось. А к тому же захотелось попытать свои силы против разных противников. И пользу Руси приносить.

– Это потому ты к ордынцам на службу пошел? Пользу Руси приносить?

– К ордынцам я уж после того пошел, как обидел меня Михайла Тверской. Сильно обидел. А у Ялвач-нойона… Я ж не скрываю, княже, той службы. Мне стыдиться нечего. Если бы не я баскаков водил, то какой-нибудь кровопийца, которому человека зарезать православного все равно, что чашку архи опрокинуть. Но и от Ялвача я ушел. Слишком меня его сыновья невзлюбили.

– А то ты их испугался…

– Не испугался. Я, с мечом ли в руках, с голыми ли руками, мало кого боюсь. Если бы кто из сыновей Ялвача меня на поединок вызвал, я бы его, как кутенка, придушил. А что бы мне нойон после сказал?

Витень только хохотнул, представив себе месть разгневанного татарского князька.

– А среди сынов Ялвач-нойона, – продолжал Федот, – есть один, самый заядлый. Младшенький, любимый. Улан-мэргеном его зовут. Он особо на меня взъелся. Пришлось убегать. Десяток нукуров со мной ушли, поверив мне, а не нойону. Вот, только трое остались.

– Дальше говори. Не пойму, к чему ты ведешь.

– Сейчас поясню все. У моего учителя был еще один ученик. Из молодых, да ранних. Он тайком сговорился с Улан-мэргеном – не знаю уж, где они познакомились, как повстречались, – и они убили учителя. Ограбили его. Украли кинжалы-теча.

– Значит, они здесь, – кивнул Витень, соображавший быстро, если возникала необходимость.

– Верно, княже. Оба здесь. Когда наше войско в посад входило, я видел троих отроков, проскакавших вдоль Полоти, прямо по льду. Один на рыжем аргамаке, а двое – на простых лошадках. Тогда они просто показались мне знакомыми, а только теперь понял почему.

– Это они? Я больше на коня смотрел, – вздохнул литвин. – Знатный конь. Наверняка украли. Откуда у них такой? И кто третий?

– И не сомневайся, княже, украли. Один из них – Улан-мэрген. Второй – Никита – ученик-предатель. Кто третий, не знаю наверняка, но догадываюсь – беглая княжна из Смоленска, Василиса Александровна.

Витень хмыкнул.

– Убили, украли, после вновь коня украли. Здесь опять убивали, верно я догадался?

– Верно, княже.

– Девицу прельстили. Что еще эти отроки содеяли?

– А того, что ты, княже, перечислил, мало?

– Не мало. Но что мне за дело до этих головников?

– Эти головники по твоей земле сейчас едут. Они Правды не блюдут, что хотят, то силой берут или подлостью. Кто должен защитить твоих подданных?

– Значит, я должен подданных защитить, а тебе, как я понял, отомстить хочется. И за учителя, и за обиды в Орде, так ведь?

– Не отомстить, а справедливость восстановить! – Федот повернулся впервые за время разговора, сверкнув глазами так, что у князя холодок пробежал меж лопаток.

– Хорошо, – поразмыслив мгновение-другое, согласился Витень. – Будет тебе справедливость. Догонишь головников, делай с ними, что хочешь, но конь будет мой. Подмогу я тебе дам. Хотя… Зачем тебе подмога?

– Подмоги мне не нужно. А своего человека дай. Чтобы мне препятствий не чинили на твоих землях.

– Дам.

Великий князь задумчиво посмотрел на полудень, где в густом ельнике скрылся прекрасный золотисто-рыжий жеребец.

Если бы человеческому взору было доступно пронзать пространство, подобно солнечному лучу, он увидел бы, как в двух верстах от Полоцка навстречу всадникам вышли три человека – один высокий, седобородый в долгополой епанче, а двое помоложе, крепкие и плечистые под стать друг дружке. Они обменялись парой-тройкой слов и дальше пошли вместе, поддерживая, судя по нахмуренным бровям, серьезный разговор.

Еще южнее, неподалеку от Слуцка, тверской боярин Семен Акинфович вел маленький отряд замученных дружинников. Даже пухлощекий Ваньша, друг Всемила, осунулся и вроде бы как исхудал. Пантелеймон, ссутулившись в седле черным вороном, угрюмо глядел между ушами коня. Он не мог понять, куда же подевался Кара-Кончар, обещавший разыскать его? Новостей накопилось очень много, а рассказать их и некому.

А на западе, миновав стоявший на крутом берегу Припяти Пинск, двигалась по дороге вереница всадников – московские дружинники под началом молодого боярина Емельяна Олексича. Уж они-то не сворачивали с пути, стремясь во Вроцлав, до которого оставались еще долгие версты и десяток разных княжеств, чьи правители мирились и ссорились, заключали договоры и нарушали их, воевали и мирно пировали. Но зато в Силезии они встретят рыцарей-храмовников и выполнят наконец-то княжеское поручение.

Май 2009 – декабрь 2010

Персоналии

Аверроэс, или Абу ал-Валид Мухаммад ибн Ахмад ибн Рушд (1126–1198 гг.), – знаменитый арабский философ. Перевел с сирийского и прокомментировал ряд сочинений Аристотеля. Также написал книгу по медицине «Colliget» (арабское «куллийят» – «система»), которая была переведена на латинский язык и несколько раз перепечатывалась. Многие его произведения были переведены на иврит.

Авиценна, или Абу Али Хусейн ибн Абдаллах Ибн Сина (980 – 1037 гг.), – знаменитый персидский философ и врач, представитель восточного аристотелизма. Был придворным врачом саманидских и даилемитских султанов, некоторое время был визирем в Хамадане. Всего написал более 450 трудов в 29 областях науки, из которых до нас дошли только 274.

Акинф Гаврилович Шуба (?) – московский боярин. Оскорбленный почетом, оказанным приезжему боярину, ушел на службу к Михаилу Тверскому и увел с собой 1300 человек слуг. Участвовал в походе Михаила Ярославича на Москву в 1308 году.

Александр Глебович (г. р. неизв. – 1313 г.) – князь смоленский с 1297 по 1313 год. Сын Глеба Ростиславича.

Александр Ярославич Невский (1221–1263 гг.) – князь новгородский, киевский, владимирский. Был сыном переяславльского князя. В 1228 году поселился в Новгороде, а в 1230 году стал князем новгородских земель. В 1236 году после отъезда Ярослава стал самостоятельно защищать земли от шведов, ливонцев, литовцев. В 1239 году Александр женился на дочке Брячислава Полоцкого Александре. В июле 1240 года победил шведов в знаменитой Невской битве, а в 1242 году – ливонских рыцарей в Ледовом побоище на Чудском озере. Александр был канонизирован Русской церковью в 1547 году.

Альберт I (?) – император Священной Римской империи из рода Габсбургов, правивший в 1298–1308 годах. На престол взошел после битвы при Гелльгейме, где его войска одержали верх на армией Адольфа, графа Нассау. В годы правления воевал с немецкими курфюрстами и рейнскими архиепископами. Убит своим племянником Иоанном.

Альберт Великий (1193–1280 гг.) – Альберт фон Больштедт, или Альберт из Кельна. Философ, теолог, ученый. Видный представитель средневековой схоластики. Родился в Лауингене (Швабия), учился в Падуе, где вступил в доминиканский Орден в 1223 году. В 1260 году Альберт был назначен епископом Регенсбурга. За энциклопедичность познаний получил титул «Doctor Universalis».

Андрей III Венецианец (1265–1301 гг.) – последний правящий представитель династии Арпадов. Король Венгрии, король Хорватии (1290–1301 гг.). Вел борьбу со Священной Римской империей. Умер, не оставив наследников мужского пола.

Андрей Александрович Городецкий (1255–1304 гг.) – великий князь владимирский, князь городецкий, костромской и новгородский. Сын Александра Невского. Княжение Андрея Александровича проходило в постоянной борьбе за власть с братом Дмитрием Александровичем.

Арнольд из Виллановы (около 1235–1311 гг.) – испанский врач и алхимик, стоял у колыбели медицинской алхимии, автор «Салернского кодекса здоровья». Дал описание ядов, противоядий, лечебных свойств различных растений и способов их употребления.

Батый (Бату), или Саин-хан (1208–1255 гг.), – монгольский хан, сын Джучи, внук Чингисхана. После смерти отца (1227 г.) стал главой Джучи-улуса. Завоевав в 1236 году Дешт-и-Кипчак (Половецкая степь), возглавил поход в Восточную Европу (1237–1243 гг.), сопровождавшийся массовым истреблением населения и уничтожением городов. Смерть великого монгольского хана Угедея (декабрь 1241 г.) заставила Батыя возвратиться в улус Джучи для укрепления своего положения. В 1243 году в низовьях Волги Батый основал феодальное государство – Золотую Орду со столицей Сарай-Бату.

Бела IV (1206–1270 гг.) – венгерский король из династии Арпадов, правивший с 1235 года. Сын Андраша II. В 1241 году во время нашествия монголов во главе с Батыем, потерпев поражение при р. Шайо, он вынужден был искать убежища в Австрии. Когда в 1242 году монголы оставили Венгрию и повернули назад в Монголию, Бела IV вернулся в свою страну и приложил всевозможные усилия к ее восстановлению.

Вальдемар II Победоносный (1170–1241 гг.) – король Дании с 1202 года, укрепивший внутреннее и внешнее положение страны. Ему удалось присоединить некоторые северогерманские территории, что было письменно признано германским императором Фридрихом II. С благословения папы римского Вальдемар организовал крестовый поход в Эстляндию, в результате которого были захвачены значительные территории, где было основано герцогство и построено укрепление в местечке Таллин, позднее превратившееся в город Ревель.

Вацлав III Пржемыслович (1289–1306 гг.) – король Венгрии с 1301 по 1305 год (под именем Ласло V), король Чехии с 1305 года, князь Польши с 1305 года. Отказался от венгерской короны в пользу Оттона III, герцога Нижней Баварии. Убит при загадочных обстоятельствах в Олоомуце, во время подготовки к походу в Польшу.

Винсент из Бове (1190–1264 гг.) – доминиканский монах, богослов, энциклопедист. Около 1228 года вступил в Орден доминиканцев, около 1246 года стал субприором доминиканского монастыря в Бове. Позже принят ко двору французского короля Людовика IX в качестве библиотекаря и капеллана. Главным трудом Винсента является универсальная энциклопедия «Великое зерцало» (Speculum majus).

Витень (г. р. неизв. – 1316 г.) – великий князь литовский. Вел ожесточенную борьбу с Тевтонским Орденом. Разбил рыцарей Ливонского Ордена в Турайдской битве. Дружба с Ригой способствовала торговле и позволила Литовскому княжеству укрепиться в бассейне Даугавы, где еще в 1307 году литовцы аннексировали торговый город Полоцк.

Владимир II Всеволодович Мономах (1053–1125 гг.) – после смерти великого князя Святополка Изяславича (1113 г.) великий князь киевский в 1113–1125 годах, государственный деятель, военачальник, писатель. Принял меры к централизации Киевской Руси, дав сыновьям княжить в самых важных городах – Новгороде, Смоленске, Переяславле, Суздале. Именно им Мономах и адресовал свое «Поучение детям» со множеством назиданий и советов, приобретенных из собственного богатейшего жизненного опыта – отца, великого князя и полководца.

Владимир Полоцкий (г. р. неизв. – ок. 1215 г.) – князь Полоцкий с 1186 года после смерти князя Всеслава Васильковича. В начале правления разрешил немецким монахам проповедовать в землях ливов. После учреждения Ордена меченосцев боролся с крестоносцами за власть над ливонскими землями. Осаждал Ригу. Умер во время подготовки к войне с рижским епископом Альбрехтом фон Буксгевденом.

Владислав Локоток (1260–1333 гг.) – князь краковский, герцог Королевства Польского, король Польши с 1320 года (коронация в Кракове). Внук Конрада Мазовецкого, сын Казимира I Куявского. Прозвище Локоток (польск. Lokietek) получил из-за своего малого роста (по некоторым источникам 130 см). В 1314 году присоединил к Малой Польше Великую Польшу и вел борьбу за объединение всех польских земель.

Всеволод III Юрьевич Большое Гнездо (1154–1212 гг.) – великий князь владимирский с 1176 года, десятый сын Юрия Долгорукого, сводный брат Андрея Боголюбского, византиец по матери. Имел большое потомство – 12 детей (в том числе 8 сыновей), поэтому получил прозвище Большое Гнездо.

Гедимин (1275–1341 гг.) – великий князь литовский, основатель династии Гедиминовичей. Наследовал в 1316 году своему брату Витеню. Гедимин старался распространить свое влияние и на другие соседние русские земли, главным образом на Псков и Новгород. Он помогал псковичам в их борьбе с Ливонским Орденом. Убит при осаде одной из крепостей крестоносцев выстрелом из огнестрельного оружия, только входившего в употребление.

Генрих II Набожный (Благочестивый) (1192–1241 гг.) – князь Кракова, сын Генриха I Бородатого. Правил с 1238 по 1241 год. Возглавлял десятитысячную польскую армию в битве под Лигницей 9 апреля 1241 года. Поляки потерпели поражение, а сам он был убит монголами. Его голову насадили на копьё и принесли к воротам города.

Генрих (Индржих) Хорутанский (1265–1335 гг.) – граф Тироля (под именем Генрих II), герцог Каринтии и Крайны, король Чехии с 1307 по 1310 год. Генрих был младшим сыном Мейнхарда II, графа Тироля и герцога Каринтии, и Елизаветы Виттельсбах, дочери баварского герцога Оттона II. Коронован в 1307 году после смерти Рудольфа III Габсбурга, герцога Австрии. В 1310 году чешский сейм объявил о лишении Генриха престола. В Прагу вошли войска Яна Люксембургского. Генрих бежал в Каринтию. Несмотря на потерю чешского престола, до конца своей жизни Генрих продолжал именовать себя королём Чехии и Польши.

Готфрид фон Роге – с 1299 года Великий магистр Ливонского Ордена крестоносцев.

Даниил Александрович (1261–1303 гг.) – московский князь, родоначальник московских князей. Младший сын Александра Невского. Активная деятельность Даниила началась в 1283 году. В борьбе за великое княжение братьев Дмитрия и Андрея Даниил поддержал Андрея, ставшего великим князем. Меняя союзников, Даниил не упускал случая увеличить свой удел: победив рязанского князя, присоединил Коломну и ряд волостей, получил по завещанию Переяславль, став первым «собирателем» русских земель и увеличив Московское княжество более чем в два раза. Причислен Церковью к лику святых.

Даниил (Данило) Романович Галицкий (1201–1264 гг.) – князь волынский и галицкий, 1-й король Галицкий (1254–1264 гг.), великий князь киевский (1240 г.), политический деятель, дипломат и полководец, сын князя Романа Мстиславича, из галицкой ветви рода Рюриковичей. Вел борьбу с феодальной междоусобицей, объединил на какое-то время западноукраинские земли. Реформировал войско. Проводил активную западную политику.

Дмитрий Александрович Переяславский (около 1250–1294 гг.) – князь новгородский и переяславль-залесский, великий князь владимирский, сын Александра Невского. С 1257 года посажен Александром княжить в Новгороде. Был также и князем в Переяславле-Залесском. Участвовал в 1262 году в походе на Дерпт и в 1268 году в сражении при Раковоре. Его брат Андрей Городецкий вёл с ним непрерывную борьбу за власть. Оба при этом обращались за поддержкой к ордынским ханам, и всё заканчивалось разорением и опустошением Русской земли.

Дюдень (Тудан) (?) – брат хана Тохты, один из военачальников Золотой Орды. Возглавил опустошительное «нахождение» на Русь зимой 1292–1293 года. Разрушил 14 русских городов.

Жак де Моле (около 1244–1314 гг.) – последний Великий магистр Ордена тамплиеров. Родился около 1244 года в Раоне, получил своё имя по владению в окрестностях Безансона. В 1267 году стал тамплиером – был принят в Боне в братья-рыцари Эмбером де Перо, генеральным смотрителем Ордена, в присутствии Амори де Ла Роша, магистра Франции. Де Моле служил в Святой земле под началом Гийома де Боже. В 1294 году избран Великим магистром.

Иван Данилович Калита (1288–1340 гг.) – князь московский с 1325 г. и великий князь владимирский с 1328 г. Проводил осторожную политику на поддерживание мирных отношений с Золотой Ордой, что способствовало отсутствию серьезных татарских набегов в годы его правления; сумел наладить отношения с Церковью, в результате чего церковный центр переместился из Владимира в Москву; успешно боролся с Тверью и Новгородом Великим.

Иван Дмитриевич (?) – князь переяславльский и великий князь владимирский. Сын Дмитрия Александровича и внук Александра Невского. Умер молодым в 1302 году, завещав переяславльский престол своему дяде – Даниилу Александровичу.

Исидор Севильский (около 560–636 гг.) – архиепископ Севильи в вестготской Испании, последний латинский отец церкви и зачинатель средневекового энциклопедизма. В 1598 году был канонизирован Римско-католической церковью.

Карл Роберт (1288–1342 гг.) – король Венгрии в 1301 году и с 1307 года – второй раз. Происходил из неаполитанской линии Анжуйского дома. Получил правление только после продолжительной борьбы с двумя претендентами (Вацлавом III Чешским и Оттоном III Баварским), а также внутренней олигархией, возглавляемой Мате Чаком, Петром Петуни и Або Омодеем. Обуздал движение баронов, многократно вёл войны с Венецией, которой вынужден был уступить Далмацию, и с Сербией.

Константин Безрукий (г. р. неизв. – 1307 г.) – князь Полоцкий в 1264 году, с 1267 по 1307 год. Уступил Ливонскому ландмайстерству Латгалию. На склоне лет перешел в католичество.

Матуш Чак Тренчинский, Мате Чак, Матвей Тренчинский (около 1252–1321 гг.) – венгерский магнат и некоронованный «король» западной и центральной Словакии. Венгерский род Чак происходил из Остригомской жупы и обладал обширными владениями на территории современной Словакии. В 1278 году Матуш Чак помог Рудольфу I поразить Пржемысла II Оттокара у Дюрнрута. Поддерживал чешского короля Вацлава III и в его борьбе против венгерского короля Карла Роберта. В 1303 году перешёл на сторону Карла Роберта. С 1304 года стал вести полностью самостоятельную политику, перестав поддерживать и Карла Роберта.

Михаил Ярославич Тверской (1271–1318 гг.) – князь тверской (1282–1318 гг.), великий князь владимирский (1305–1318 гг.). Вел непрерывную борьбу с Новгородом и с московским князем Юрием Даниловичем. По приказанию хана Узбека был убит в Золотой Орде, после чего великое княжение перешло к московскому князю Юрию Даниловичу. Канонизирован Русской православной церковью в лике святого мученика.

Ольга (г. р. неизв. – 969 г.) – жена князя Игоря Рюриковича, киевская княгиня. Отомстила за гибель мужа жестокой расправой около 945 года над древлянами, убившими его. Правила Русью в годы несовершеннолетия своего сына Святослава Игоревича (до конца 50-х гг. X в.). Упорядочила сбор дани, организовала опорные пункты киевской власти (погосты). Приблизительно в 955 году приняла христианство, но не смогла сделать его государственной религией.

Ольгерд Гедиминович (около 1296–1377 гг.) – великий князь литовский (1345–1377 гг.). В союзе с братом Кейстутом вел упорную и успешную борьбу за расширение Великого княжества Литовского. Захватил ряд чернигово-северских земель (Киевскую, Подольскую, Волынскую), подчинил Литве Смоленское княжество. Воевал против Польши. В 1368–1372 годах поддержал Тверь против Москвы и совершил три неудачных похода на Москву.

Пржемысл Оттокар II (1233–1278 гг.) – король Богемии с 1253 года, герцог Австрии с 1250 года. В 1253 году после смерти отца взошёл на чешский престол. В 1254 году предпринял по предложению папы римского крестовый поход на язычников Пруссии. В своих владениях король проводил политику централизации, опираясь на церковь и города, которым он предоставлял широкие привилегии. Враждовал с Рудольфом I Габсбургом. Погиб в 1278 году в битве у Сухих Крут.

Раймунд Луллий (1235–1315 гг.) – испанский поэт, богослов, философ, автор труда «О превращении души металлов». После светской жизни занялся миссионерством среди мусульман; был одним из первых зачинателей научной ориенталистики. Около 300 сочинений, главным образом на каталонском и арабском языках.

Роберт Гроссетест, Роберт Линкольнский (1175–1253 гг.), – средневековый философ, представитель оксфордской школы. Францисканец, он был магистром, а затем и канцлером Оксфордского университета. В 1235 году стал также епископом Линкольна. Переводчик естественно-научных произведений Аристотеля, но более интересен как автор собственных естественно-научных трактатов, среди которых важнейший трактат «О свете или о начале форм».

Роджер Бэкон (1214–1294 гг.) – английский философ и естествоиспытатель. Английский ученый, известный своей проповедью экспериментального метода в науке. Получил образование в Оксфорде и Париже, преподавал в Оксфордском и Парижском университетах, занимался алхимией, астрологией и оптикой. Стал монахом около 1257 года, жил во францисканском монастыре в Париже. После смерти папы Климента IV в 1268 году Бэкон был обвинен в ереси и в 1278 году заключен в монастырскую тюрьму. Освобожден в 1292 году. Умер в Оксфорде.

Рудольф I Габсбург (1218–1291 гг.) – немецкий князь и император «Священной Римской империи», правивший в 1273–1291 годах. Первый представитель династии Габсбургов на престоле Священной Римской империи и основатель австрийской монархии Габсбургов. В 1291 году Рудольф I попытался при жизни обеспечить избрание королём Германии своего сына Альбрехта I, однако немецкие князья, опасаясь усиления Габсбургов, отказались это сделать.

Салах-ад-Дин, Салах ад-Дин Юсуф ибн Айюб, в европейских источниках Саладин (1138–1193 гг.) – полководец и правитель Египта, основатель династии Айюбидов. По происхождению курд. Родился в Тикрите (Ирак). Получил образование в Дамаске, одном из центров исламской науки. В мае 1169 года стал правителем Египта. В 1177–1180 годах без особого успеха воевал с крестоносцами, в 1180 году заключил мирный договор с сельджукским султаном Иконии, в 1183 году подчинил Халеб, а в 1186 году – Мосул, завершив покорение Сирии и северного Ирака. В 1187 году, воспользовавшись борьбой за власть в Иерусалимском королевстве и набегами магистра Ордена тамплиеров Рейнальда де Шатильона, Салах-ад-Дин расторг перемирие с крестоносцами и объявил им священную войну. Разгромил христиан под Хиттином, захватил Тиверию, Акру, Ашкелон, Иерусалим. Умер в Дамаске.

Сартак (г. р. неизв. – 1256 г.) – чингизид, третий правитель Улуса Джучи (1255–1256), старший сын Бату-хана. Согласно записям многих современников, Сартак исповедовал христианство. Существует мнение, что Сартак был побратимом Александра Невского. После смерти Батыя стал правителем Золотой Орды, но по дороге из Каракорума скончался (вероятно, был отравлен людьми хана Берке).

Святослав Глебович (г. р. неизв. – 1310 г.) – сын Глеба Ростиславича, князь можайский (1297–1303 гг.) и брянский (1309–1310 гг.). В годы его княжения удельное княжество Можайское отошло к Москве. Изгнал из Брянска своего племянника Василия Александровича, но после был разбит им и погиб в сражении.

Святослав Ярославич Тверской (г. р. неизв. – 1282 г.) – тверской князь с 1271 по 1282 годы. Старший сын Ярослава Ярославича Тверского. Предположительно погиб во время похода на Дмитров.

Стефан Александрийский (527–565 гг.) – философ-неоплатоник, представитель Александрийской школы неоплатонизма; грамматик. В правление Ираклия был приглашен из Александрии в Константинополь для преподавания в высшей школе. В правление Юстиниана I составил и посвятил императору этногеографический словарь «Ethnica» («Описание народов»), сделав извлечения из многочисленных греческих и латинских авторов, труды которых были впоследствии утрачены, и тем самым сохранив богатейшую информацию.

Субудай (1176–1248 гг.) – монгольский стратег и полководец Чингисхана. Участвовал в походах Батыя на Русь в 1237–1240 годах и Центральную Европу в 1241–1242 годах.

Тохта (1270–1312 гг.) – хан Золотой Орды в 1291–1312 годах. Сын Менгу-Тимура. После смерти хана Тула-Буги при поддержки беклярибека Ногая захватил власть в Золотой Орде. Тохта передал Ногаю под его непосредственное управление Крым. При нём проведена денежная унификационная реформа и упорядочена административная система. В 1299 году вступил в открытую борьбу с Ногаем, после ряда сражений нанёс ему поражение. Возобновил дипломатические отношения с мамлюкским Египтом. С его смертью фактически окончилась история монгольской державы Бату.

Узбек-хан, или Султан Мухаммед Узбек-хан, (г. р. неизв. – 1341 г.) – девятый хан Золотой Орды (1313–1341 гг.), сын Тогрул-оглана, внук Менгу-Тимур-хана. Ему удалось ликвидировать феодальные распри в Орде и добиться её подъёма. При хане Узбеке построен город Сарай-аль-Джадид. Упразднил баскачество, передав право взимать дань вассальным князьям. Совершил походы против Польши (1337–1338 гг.). Установил дипломатические отношения с Византией, Индией, странами Западной Европы и мамлюкским Египтом.

Федор Ростиславич Черный (около 1238–1299 гг.) – князь смоленский и ярославский, сын смоленского князя Ростислава Мстиславича. Родоначальник ярославских князей (старшей ветви). Князь можайский в 1260–1297 годах, князь ярославский в 1261–1299 годах, князь смоленский в 1280–1297 годах.

Филлип IV Красивый (1268–1314 гг.) – французский король с 1285 года из династии Капетингов. Благодаря своему браку в 1284 году с королевой Наварры стал королём Наварры, присоединил к королевскому домену Шампань и другие области. Воевал с английским королём за Гиень (была оккупирована французскими войсками в 1294 году). В 1300 году захватил Фландрию, но вынужден был отказаться от своих притязаний. В 1306 году изгнал из королевства евреев, конфисковав их имущество. Обложение налогами духовенства вызвало острый конфликт (1296–1303 гг.) с папой Бонифацием VIII, из которого победителем вышел Филипп IV; следствием явилась многолетняя зависимость папства от французского престола (Авиньонское пленение пап). Он ликвидировал Орден тамплиеров, конфисковав его огромные богатства, и добился упразднения Ордена папой (1312 г.).

Чингисхан (около 1155–1227 гг.) – монгольский хан, полководец, основатель и каган Монгольской империи. Имя при рождении – Тэмуджин или Темучин. Чингисхан родился в урочище неподалеку от верхнего течения реки Онон. Со временем Чингисхан стал набирать людей к себе в войска, совершая нападения на близлежащие земли. В 1206 году Чингисхан получил титул великого хана над всеми побежденными племенами. До 1211 года ему удалось захватить Среднюю Азию, Сибирь. Затем он напал на Китай, завоевал несколько его провинций, но в 1214 году оставил Китай, заключив мир с императором, а после снова начал войну. В 1223 году Чингисхан напал на Крым, завоевал город Сурож. Затем состоялся бой на реке Калка, в котором княжеские силы Руси были разгромлены. Умер в 1227 году по дороге домой.

Юрий Данилович (1281–1325 гг.) – московский князь с 1303 года и великий князь владимирский с 1317 года, старший сын московского князя Даниила Александровича. Присоединил к Московскому великому княжеству Можайск и другие территории. С 1304 года вел борьбу за великокняжеский стол с тверским князем Михаилом Ярославичем. Позднее он получил поддержку митрополита Петра, в 1314 году вступил в союз с Новгородом против Твери. После пребывания в Золотой Орде (около 2 лет) и женитьбы на сестре хана Узбека получил ярлык на великое княжение. В конце 1317 года был разбит князем Михаилом, бежал в Новгород, затем в Орду, где в конце 1318 года добился убийства своего соперника. В 1322 году возглавил поход новгородцев на Швецию, в 1323 году заключил Ореховский мир. Убит в Орде тверским князем Дмитрием Михайловичем.

Юрий (Георгий) Владимирович Долгорукий (90-е г. XI в. – 1157 г.) – князь суздальский и великий князь киевский, шестой сын Владимира Всеволодовича Мономаха. При жизни отца правил в Ростово-Суздальской земле. Стремясь к престижному киевскому княжению, вел активную политику на юге, за что после смерти был прозван летописцами Долгоруким. Умело сочетал политику переговоров с военными демонстрациями для сдерживания половецких ханов, пытался укрепить свою власть раздачей уделов своим сыновьям, но не пользовался поддержкой местного населения. В 1147 году, возвращаясь из похода на Новгород, послал своему родственнику и союзнику чернигово-северскому князю Святославу Ольговичу приглашение: «Прииде ко мне, брате, в Москов!» Это первое упоминание будущей столицы России в Ипатьевской летописи принято считать официальным возрастом Москвы (по первому письменному упоминанию условно считают начало многих городов мира).

Юрий (Георгий) I Львович (около 1252–1308 гг.) – князь белзкий (1269–1301 гг.), король галицкий с 1301 г., сын короля Льва Даниловича Галицкого и Констанции, дочери венгерского короля Белы Арпада. Создал отдельную Галицкую церковную митрополию. Заключил союз с мазовецким князем и немецкими крестоносцами для борьбы против Великого княжества Литовского.

Ярослав Васильевич (г. р. неизв. – 1320 г.) – последний удельный витебский князь (1297–1320 гг.). Внук Александра Ярославича Невского. Его дочь Мария была замужем за литовским князем Ольгердом Гедиминовичем. Таким образом после его смерти Витебское княжество, потеряв независимость, было включено в состав Великого княжества Литовского.

Ярослав Ярославич Тверской (1230–1271 гг.) – великий князь владимирский и тверской. Сын Ярослава Всеволодовича. В 1247 году стал первым самостоятельным тверским князем. Родоначальник линии тверских князей. В 1258 году ездил на поклон к хану в Сарай. После смерти великого князя Александра Невского в 1263 году хан отдал Ярославу владимирский стол, остававшийся за ним до кончины.

Примечания

1

Когг – одномачтовое палубное судно с высокими бортами и мощным корпусом, оснащённое прямым парусом и навесным рулем, в XIII–XV веках – основной торговый и боевой корабль Ганзейского союза.

2

То есть 1 декабря. Адвента – первый праздник римско-католического года – попадает на 3 декабря.

3

Комит – должность, аналогичная боцману.

4

Полное название Ордена Храма.

5

Моя вина (лат.).

6

То есть православных.

7

Договор между Ливонским ландмайстерством и Датским королевством, касающийся совместной обороны Датской Эстонии от язычников.

8

Брат-сержант – член духовно-рыцарского ордена рангом ниже, чем рыцарь.

9

Праздник Святого Николая отмечается 6 декабря.

10

Колдершток – рычаг для управления рулем на старинных судах.

11

Банка – мель.

12

Бригантин – защита корпуса, состоящая из пластин, нашитых или наклепанных изнутри на тканевую или кожаную основу.

13

Корд – колющее и рубящее оружие с широким коротким клинком.

14

Старорусские названия месяцев: январь – студень, февраль – снежень, март – зимобор, апрель – березозол, май – травень, июнь – кресень, июль – червень, август – серпень, сентябрь – вересень, октябрь – желтень, ноябрь – грудень, декабрь – хмурень.

15

Поруб – темница, тюрьма, погреб.

16

Денежные единицы в период безмонетного торгового обращения на Руси. Куньи и беличьи шкурки. 1 гривна равнялась 50 кунам или 100 векшам.

17

Брактеат – плоская тонкая серебряная монета с чеканкой на одной стороне, имевшая хождение в Европе в XII–XV веках.

18

Нукур – дружинник.

19

Теча – короткое клинковое оружие, используемое в Китае. Его наиболее известный нам «родственник» – окинавский сай. Теча употребляется в шаолиньском направлении ушу, в стиле «мейхуа».

20

Итиль – Волга.

21

Абескунское море – одно из названий Каспийского моря.

22

Стрый – в Древней Руси брат отца.

23

Перестав – сеть, которую ставят поперек реки.

24

«Слово о полку Игореве». Перевод Д. С. Лихачева.

25

Байгуш – сова, сыч.

26

Высказывания принадлежат Конфуцию.

27

Болок – зимняя повозка, крытые сани с будкой или кибитка.

28

Бахтерец – доспех, заменявший латы или кольчугу; он набирался из продолговатых плоских полуколец и блях, которые нашивались на суконное полукафтанье.

29

Фари – кони персидской породы, завозившиеся на Русь через Европу.

30

Без свады – без повода.

31

Накидуха – в славяно-горицкой борьбе удар согнутой рукой вперед-сверху.

32

Ослоп – русская грубая деревянная палица (дубина) большого размера и веса с утолщённым концом.

33

Оплёт – в славяно-горицкой борьбе боковой удар согнутой ногой, напоминающий пощечину.

34

Бык – в славяно-горицкой борьбе прямой удар ногой. Аналог мае-гири в карате-до.

35

Оскепище – древко копья или другого оружия.

36

Чембур – повод недоуздка для привязывания лошади.

37

Стой! Стой, Золотой! (Венг.).

38

Кибить – рабочая часть лука, предназначенная для натягивания тетивы.

39

Хурдун, хурдун хуба – быстрый конь.

40

Старое название Братиславы.

41

Такой молодой (венг.).

42

Девица (венг.).

43

Господин Андраш! Хозяин! Это вы, господин Андраш? (Венг.)

44

Это я, Дьердь! (Венг.)

45

Кара-Кончар – Черный Меч (тюрк.).

46

Канклес – литовский национальный инструмент, напоминающий русские гусли.

47

Литовская народная песня, в которой поется о девушке, ткущей полотно.

48

Ныне – Шауляй

49

Битва при Сауле состоялась 22 сентября 1236 года. Она окончилась полным поражением меченосцев.

50

Мочуга – дубина, изготавливаемая из молодых дубков. На коре живого деревца делаются разрезы, куда заталкивают осколки кремня. Когда они обрастают древесиной, дерево срубают и обтесывают рукоять.

51

Гридница – помещение в княжеском тереме, где собиралась дружина для пиров и совета.

52

Крыжак – крестоносец. От «крыж» – «крест».

53

Зубастый, как волк (лит.).

54

Каукас – литовское название домового.

55

Король Руси (лат.).

56

В 1238 году князь Данило Романович разгромил под Дорогочином немецких рыцарей, тем самым существенно укрепив позиции княжества и расширив свои владения.

57

Дядька в средневековой Руси – не родственник, а воспитатель из числа челяди, доверенный, надежный слуга.

58

«Kutya» – собака; «disznó» – свинья; «kos» – баран; «szamár» – осел (венг.).

59

Дурак слепой и глухой! Последний разум потерял! (Венг.)

60

Погост – в Древней Руси место для сбора дани.

61

Мать (венг.).

62

Дрянная гостиница… Дрянная конюшня… Наглый мужик… (Венг.)

63

Традиции благородного рыцарства (венг.).

64

Госпожа (венг.).

65

Хорошо (венг.).

66

Гуляш (венг.).

67

Рождественский пост называется Филипповым, поскольку начинается после 27 ноября – дня памяти апостола Филиппа.

68

Да! Яичница!!! (Венг.)

69

Воин (венг.).

70

Беда (венг.).

71

Куколь – капюшон, колпак.

72

Франконский Альб – горный массив в Германии на севере федеральной земли Бавария. Тянется с юго-западного в северо-восточном направлении от Майна до Дуная.

73

Каюсь перед Богом всемогущим блаженной Марией, вечной Девственницей, блаженным Михаилом-архангелом, блаженным Иоанном Крестителем, перед святыми апостолами Петром и Павлом, всеми святыми и перед вами, братья… (Лат.)

74

Кто прав и твердо к цели идет! (Лат.)

75

Все излишнее вредит (лат.).

76

Альберт Великий рекомендовал алхимикам для достижения успеха следовать следующим правилам: тритурация – растирание в порошок, сублимация – возгонка, фиксация – закрепление, кальцинация – прокаливание, дистилляция – перегонка и коагуляция – сгущение.

77

Декан – в средневековых католических монастырях должностное лицо из монахов, помогавшее аббату в управлении.

78

Трудом и старанием (лат.).

79

Ушел, скрылся, спасся, бежал (лат.).

80

То есть с 1 по 6 января.

81

С добрыми намерениями (лат.).

82

Мардук – в шумеро-аккадской мифологии верховное божество вавилонского пантеона, верховный бог Междуречья, в средневековой Европе часто безосновательно демонизировался.

83

Если я стараюсь быть кратким, я становлюсь непонятным (лат.).

84

Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли… (Лат.)

85

Лье – старинная французская единица измерения расстояния. Сухопутное лье равно 4445 метрам, морское – 5565 метрам.

86

Бергфрид – главная, наиболее укрепленная башня рыцарского замка в Германии.

87

Grauer Fels – Серая Скала (нем.).

88

Опасность в промедлении (лат.).

89

Не идти вперед – значит идти назад (лат.).

90

День святого Стефана приходится на 26 декабря.

91

Панацея – у алхимиков лекарство, якобы исцеляющее от всех болезней. Названо по имени древнегреческой богини Панакии (Panakeia – всеисцеляющая).

92

Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть им светит… (Лат.)

93

Хауберк – длинная кольчуга с длинными рукавами, в некоторых случаях с кольчужными рукавицами и капюшоном.

94

С востока свет! (Лат.)

95

Ладожское озеро.

96

Избыть – уничтожить, извести.

97

Корела – древнее прибалтийско-финское племя. Первоначально жило на Карельском перешейке, в северном Приладожье.

98

Набойные – то есть с наращенными бортами.

99

Ропата – немецкая (в общем случае – западноевропейская) церковь.

100

Почечуй – геморрой.

101

Чамбул – небольшой конный отряд кочевников, насчитывающий от десятка до двух сотен всадников.

102

Тумен – отряд татаро-монгольских всадников численностью в десять тысяч человек.

103

Гривна – мера веса на Руси. Около 200 г.

104

Видок – согласно Русской Правде, очевидец какого-либо события или преступления. В отличие от «послуха», свидетельствующего «по слуху».

105

Мэрген – меткий стрелок.

106

Небога – племянник.

107

Дикая вира – общая вира, уплачиваемая коллективно (от слов «дикий» или «дивий», в смысле «общий, никому не принадлежащий»). Платилась в случаях: а) когда убийца не найден или община не захотела его выдать; б) непреднамеренного убийства в драке, на пиру.

108

Мэсэ – прямой монгольский меч; аналог китайского меча цзянь.

109

Чопкут – плотный войлочный халат со стоячим воротником.

110

Арха – хмельной напиток из кобыльего молока у татаро-монголов.

111

Сюрпа (шурпа) – суп из предварительно обжаренного мяса и овощей у восточных народов.

112

Кюриен – стойбище из составленных в круг юрт.

113

Илчирбилиг куяк – кольчужный доспех у татаро-монголов.

114

Тургаут – телохранитель татаро-монгольских военачальников и знати.

115

Путлище – ремень, на который привешивается к седлу стремя.

116

Старинное название Черного моря.

117

Волк (тюрк.).

118

Друзья (лит.).

119

Пропажа (лит.).

120

Привяжу коня у забора, // там, где лилии и рута. // Качает конь головой… (Лит.)

121

Машкара – маска.

122

За гору солнышко садится. // Там молодая девица лен теребит… (Лит.)

123

Низкие Бескиды – горный массив в Восточной Словакии, часть Карпат.

124

Дедушка (тат.).

125

Внук (тат.).

126

Убыр – оборотень.

127

Старое название Карелии.

128

Похъёла (Сариела, Пиментола, Унтамола) – в финской и карельской мифологии северная страна, иной мир («тёмное царство», «страна людоедов», «злая страна»). Расположена там, где небосвод смыкается с землёй.

129

Свальбард – «Холодные берега», предположительно, арктические острова: Шпицберген или Земля Франца-Иосифа.

130

Дикие нравы (франц.).

131

Звезда моя (венг.).

132

Душа моя (венг.).

133

Баварский (Богемский) лес – лесистые горы, на границе между Баварией и Чехией.

134

Хундсгугель – «собачья морда», шлем с длинным коническим забралом.

135

Зерцало – доспех из двух скрепленных щитов, один из которых прикрывает грудь, а другой – спину.

136

Шапель – род шлема. Железный колпак с полями.

137

Стоять! Кто такие? (Нем.)

138

А кони неплохие. Только худые очень (нем.).

139

Колдун! (Нем.)

140

В атаку! Убивай всех!

141

Не нам, Господи! (Лат.)

142

Не нам, но имени твоему дай славу!!! (Лат.)

143

Кровь Христа, опьяни меня! (Лат.)

144

«Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…» Псалом 1. (Лат.)

145

Не так – нечестивые; но они – как прах, возметаемый ветром. Потому не устоят нечестивые на суде, и грешники – в собрании праведных. Там же. (Лат.)

146

Ибо знает Господь. Там же. (Лат.)

147

Иначе (лат.).

148

Вследствие необходимости (лат.).

149

Важное обстоятельство (лат.).

150

Жертвы и мольбы тебе, Господи, с хвалою мы приносим… (Лат.)

151

Ради общего блага (лат.).

152

Никейский символ веры (лат.).

153

Забороло – помост на крепостной стене с навесом и бойницами для лучников.

154

Молодечная – помещение, где жила господская дружина.

155

Стой! Куда идешь? (Нем.)

156

Приказ! (Нем.)

157

Чей приказ? (Нем.)

158

Командора! (Нем.)

159

Господин Фридрих! Это лазутчик! (Нем.)

160

Взять его! Быстро! (Нем.)

161

Живьем брать! (Нем.)

162

Немыслимо! Арбалетчики, к бою! (Нем.)

163

Пражский грош – серебряная монета, имевшая хождение в Священной Римской империи, в Богемии, в Польше и на Руси в XIII–XIV веках.

164

Изыди, Сатана! (Нем.)

165

Спасайтесь, братья!!! (Нем.)

166

Дистриер (дистриэ) – средневековая порода лошадей, выведенная из тяжеловозов. Предназначалась для тяжелой рыцарской кавалерии, отличалась большой силой и массой, но также повышенной утомляемостью и малой маневренностью.

167

Совня – древковое оружие, напоминающее меч с длинной рукоятью.

Content

Владислав Русанов
Отрок московский

Пролог

18 декабря 1307 года от Р. Х Мели Некмансгрундет, Балтийское море

Глава первая

Хмурень 6815 года от Сотворения мира Неподалеку от Витебска, Полоцкая земля, Русь

Глава вторая

Хмурень 6815 года от Сотворения мира Неподалеку от Витебска, Полоцкая земля, Русь

Глава третья

Хмурень 6815 года от Сотворения мира Неподалеку от Витебска, Полоцкая земля, Русь

Глава четвертая

Хмурень 6815 года от Сотворения мира Неподалеку от Друцка, Полоцкая земля, Русь

Глава пятая

Студень 6815 года от Сотворения мира Нижний замок, Витебск

Глава шестая

Студень 6815 года от Сотворения мира Нижний замок, Витебск

Студень 6815 года от Сотворения мира В лесу под Витебском, Русь

Глава седьмая

8 января 1308 года от Р. Х Замок Грауерфелс, герцогство Бавария

Глава восьмая

Студень 6815 года от Сотворения мира Ярославов двор, Великий Новгород

Глава девятая

Студень 6815 года от Сотворения мира Верхний замок, Витебск

Глава десятая

Студень 6815 года от Сотворения мира Верхний замок, Витебск

Глава одинадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира Берега Двины, Полоцкая земля, Русь

Снежень 6815 года от Сотворения мира Берега Двины, Полоцкая земля, Русь

Глава двенадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира Берега Двины, Полоцкая земля, Русь

Снежень 6815 года от Сотворения мира Берега Двины, Полоцкая земля, Русь

Глава тринадцатая

Студень 6815 года от Сотворения мира Нижний замок, Витебск

Студень 6815 года от Сотворения мира Верхний замок, Витебск

Глава четырнадцатая

Студень 6815 года от Сотворения мира Лесная дорога под Витебском Полоцкая земля, Русь

Глава пятнадцатая

Студень 6815 года от Сотворения мира Лесная дорога под Витебском, Полоцкая земля, Русь

Глава шестнадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира Берега Двины, Полоцкая земля, Русь

Снежень 6815 года от Сотворения мира Постоялый двор Ваньки Паленого, Полоцкая земля, Русь

Глава семнадцатая

3 февраля 1308 года от Р. Х Заброшенная дорога, Баварский лес

4 февраля 1308 года от Р. Х Франконский Альб, герцогство Бавария

Глава восемнадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира Полоцк, Русь

Снежень 6815 года от Сотворения мира Полоцк, Русь

Глава девятнадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира Полоцк, Русь

Глава двадцатая

Снежень 6815 года от Сотворения мира Полоцк, Русь

Эпилог

Персоналии

Примечания