Александр Прозоров

Воля небес

© Прозоров А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Отчет

Крепкий рождественский мороз щучьей пастью жадно кусал воеводу за нос и щеки, вонзая в них десятки крохотных, но острых зубов, норовил пробраться за ворот к поддоспешнику, расстелиться там по спине зябкой исподней рубахой – и это ему, как назло, успешно удавалось. Великовата стала в последние месяцы толстая войлочная куртка, растянулась, а потому коробилась под новеньким, жалованным князем Скопиным юшманом, пропускала холод к телу. Или это сам он похудел за последние полгода, проведенные в седле и сечах? Уже и забыл, как постель обычная выглядит, как жена улыбается, как дети смеются. Только крылья гусарские да пороховой дым постоянно перед глазами…

Боярин Щерба Котошикин оглянулся, привстав на стременах. Обоз, доверенный ему князем, аккурат появился из-за излучины примерно в полуверсте позади: смешанная с монахами полусотня стрельцов, вслед за которыми тянулись скрипучие сани с припасами, немногочисленным добром и малыми детьми.

Дети постарше скакали здесь, следом на ним, в передовом дозоре. Полтора десятка безусых юнцов с саблями на поясе, бердышами за спиной, все в одинаковых добротных налатниках из рысьего меха, в енотовых шапках, на лошадях в одинаковой упряжи. Да и вообще смотрелись одинаково, прямо как близнецы-братья. Откуда взялось разом столько похожих новиков[1] возле заброшенного в двинских лесах монастыря? И захочешь догадаться, но объяснения не придумаешь. Между тем вопросов лишних князь Михаил Васильевич велел не задавать.

Чем дальше, тем меньше нравилось боярину и воеводе Котошикину данное ему поручение.

Стрельцы за обозом пришли из Елабуги. А юг Руси, известное дело, царю Василию присягать не стал, не поверил в справедливость его воцарения. Посему выходит – боярин Щерба с холопом в одной рати с бунтовщиками оказался. Монахи – с саблями на поясе в путь отправились. Епископ так и вовсе бахтерца под рясой не скрывает. Броню, так выходит, заместо вериг носит. Да еще новиков с полсотни, одинаковых с лица, ровно слуги из сказки. А из ценностей в обозе – токмо детишек под сотню, по десятку на санях, припас в дорогу да рухляди несколько сундуков. И что в нем с таким тщанием сторожить?

Сомнения теснились в голове боярина – глаза же привычно стреляли по сторонам, определяя удобные для нападения места: берег пологий с густым ивняком, близко к руслу подступающий, или камышовые заросли, или невысокий склон, опушенный кустарником. В подозрительных местах бывалый воин присматривался к кронам – не осыпался ли иней? – оценивал нетронутость наста, принюхивался, выискивая посторонние запахи. Раз поручили – стало быть, дело свое исполнять надобно со всем тщанием, не ленясь и не сомневаясь. Да и то слово: раз сам князь храбрый, именитый, победами себя покрывший, не просто знает об обозе сем, но и печется о том особо – стало быть, есть в нем что-то ценное; ему, худородному, непонятное…

Ноздри защекотал еле уловимый аромат дымка. Коли не принюхиваться – так и не заметишь. Боярин Щерба скосил взгляд на кустарник слева от себя, отметил куда более темные, нежели в других местах, ветви. Наст между зарослями и накатанным по речному льду тракту был ровным и гладким, искрящимся, нетронутым. Коли не приглядываться – так тоже не заметишь, что не слежавшийся он, а рыхлый, словно только что после снегопада.

Воевода приглядываться не стал, даже головы не повернул. Спокойно проехал мимо опасного места, увел дозор за излучину и только тут, обернувшись к новикам, поднял к губам палец, скинул налатник, насадил на луку седла шапку, надев вместо нее шишак, перехватил щит с крупа коня, спешился и быстро направился к обрывистому берегу.

Место для засады было выбрано идеально. С одной стороны – берег пологий и заросший, позволяющий неожиданно выскочить, быстро сблизиться для схватки, а после победы – удобно утащить добычу с глаз случайных путников. С обратной стороны мыска берег был крутой, двухсаженной[2] высоты, и защищал нападающим спину.

Однако одно дело – быстрая жаркая сеча, и совсем другое – спокойный подъем. Дозор оторвался от основного обоза почти на полверсты, а значит, с четверть часа времени в запасе имелось.

Стараясь не ломать тонкой поросли – промороженные ветви хрустят так, словно из пищалей кто стреляет, – боярин стал карабкаться на склон, цепляясь за стволы осин внизу, а потом перехватывая длинные сосновые корни. Сзади старательно сопел Карасик, время от времени упираясь головой боярину в седалище и подталкивая вверх. Новики повели себя ловчее: сперва, встав по двое, подпихнули вверх одного из товарищей. А потом тот, зацепившись за корни или комли деревьев, опустил вниз бердыш, позволив товарищам ухватиться за ратовище и забраться к нему.

Впрочем, боярин Щерба все равно успел первым, пробрался чуть вперед и присел за деревом, осматривая опасное место с тыла.

Увиденное большой радости ему не доставило. Засаду на проезжих людей устроили здесь не несколько душегубов, ищущих добычу слабую и беззащитную, а бойцы опытные и хорошо снаряженные. Под прикрытием кустарника они построили целую крепость из снежных блоков – со стенами, в которых были пробиты бойницы, с лежаками, застеленными кошмами и шкурами, со смотровой площадкой, стоящий на которой мужик в тулупе хорошо видел реку поверх ивовых зарослей. Перед стенами имелись приготовленные для боя рогатины, щиты, у бойниц лежали пищали – к счастью, с незапаленными еще фитилями. Разбойников на кошмах лежало и сидело восемь воинов: плечистых бородачей в стеганых тегиляях и татарских ватных халатах, в теплых тулупах, под которыми вполне могли скрываться кольчуги.

Восемь явно бывалых воинов против полутора десятков безусых мальчишек!

Однако выбора у боярина Щербы не было – не отступать же, отдавая обоз душегубам на разорение? После залпа из пищалей, да нежданного нападения, да при опытности врага – шансов устоять даже у стрелецкой полусотни будет немного. Ныне же преимущество неожиданности у него…

Воевода отклонился назад, посмотрел вправо и влево, проверяя готовность маленького отряда. Все новики были уже наверху и тоже таились, пригибаясь к самому снегу. Свои бердыши все они сжимали в руках. Боярин Котошикин медленно, но красноречиво потянул саблю из ножен, давая сигнал к началу, так же медленно выпрямился во весь рост, подавая пример, перехватил удобнее щит и первым молча ринулся вперед.

Татей дозорные застали врасплох – в первый миг на лицах мужиков не читалось ничего, кроме немого изумления. Однако бежать с мыса до кустов было почти двадцать саженей, и разбойники успели спохватиться, разобрать оружие и повернуться лицом к нападающим.

Щербу встретили сразу два копья – боярин налетел на них щитом, усилив удар плечом, и тут же толкнул вверх. Толчок вырвал рукоять щита из рук, но зато воин смог поднырнуть под ратовища, рубануть саблей врагов по коленям и рвануть дальше, за их спины.

– А-а-а!!! – Прямо на него со смотровой площадки спрыгнул густобровый мужик явно татарской внешности, однако сбить с ног не смог. Щерба успел отпрянуть, втянуть живот, пропуская перед самым брюхом стремительный боевой топорик, рубанул врага по руке. Но удар получился слабым, скользящим. Тулуп – прорезал, до мяса – не достал.

Татарин снова резко выдохнул. Боярин Котошикин попытался парировать направленный в лицо удар, но топорик – не сабля, выбил клинок с легкостью, едва пальцы при этом вдобавок не переломав. Хорошо хоть, Щерба с линии удара отклонился – в грудь не попал, плашмя в плечо шлепнул.

Теперь взревел уже Котошикин, кидаясь вперед, врезаясь плечом татарину в подбородок. Тот устоял, перехватив врага левой рукой за горло, а правой вскидывая топорик. Боярин успел первым – выдернул из ножен косарь и сразу резанул им разбойника под подбородком. Рука на горле разжалась. Воевода отступил, покрутил головой в поисках сабли, добежал, подхватил…

– Береги-и-ись!!!

Щерба выпрямился – и увидел, что из глубины леса к месту схватки бегут еще два десятка разбойников. Причем иные – с пищалями. Вот двое встали, вскинули стволы.

– О господи! – только и успел выдохнуть воевода, как оглушительно грохнул залп, и все новики полегли, словно трава, да и сам он опрокинулся на спину от тяжелого, словно кувалдой, удара чуть ниже левого плеча, выбившего дух из груди и на несколько ужасных мгновений остановившего сердце.

«В обозе услышат! – мелькнула мысль облегчения. – Теперь стрельцов нежданно не застанут. Полусотней с татями справятся…»

Над мыском поползли облака дыма, из которого один за другим набегали разбойники с пиками и обнаженными саблями.

И тут вдруг убитые новики встали, в воздухе мелькнули их огромные бердыши, снося первых из врагов, рассекая их тулупы и зипуны, срубая головы и поднятые руки. Мальчишки быстро и уверенно пошли вперед, ловя клинки на поставленные поперек широкие длинные лезвия, чтобы потом резким рывком провести ответные удары, неизменно достающие до человеческих тел. Новики двигались широко, но в два ряда. Задний оберегал переднего, отбивая направленные в него пики, либо колол отвлеченного своим товарищем врага в живот или ребра, передний парировал сабельные удары, рубил и резал, держа бердыш ближним хватом. Все вместе это напоминало отнюдь не битву, а уверенную работу косарей, шагающих по утреннему лугу.

Сзади затрещали кусты, в снежную крепость ворвались стрельцы – но помогать было уже некому, новики успели положить всех врагов до единого. Возле Щербы опустился на колени епископ:

– Ты как, цел, боярин? А-а, крепко досталось! Придется тебе, сын мой, юшман свой латать. Три пластины порваны и плетение в клочья. Тебе проще, тебе сегодня повезло. Через час будешь в седле.

Воевода Котошикин горько усмехнулся – ему ли, опытному воину, не знать, что после таких ранений месяцами в постели валяться приходится? Однако…

Однако боль на диво быстро отпустила, и через час он и вправду покачивался в седле, двигаясь стремя в стремя со священником и недоверчиво трогая свое плечо:

– А я, грешным делом, с жизнью попрощался.

– Повезло тебе, сын мой, – ответил епископ. – Легкое рана не задела. Только мясо пуля порвала и дальше ушла. Посему и крови почти не потерял, и дышать можешь. Ну, и еще кое в чем повезло… Скажи лучше, как ты засаду учуять исхитрился?

– Именно что учуял. Откуда в зимнем лесу дымом может пахнуть? До деревни ближайшей еще полдня пути. Вот и присмотрелся повнимательнее… Тогда и ты скажи, святой отец, как новикам твоим удалось от пуль вовремя увернуться?

– По ним несколько лет из пищалей пареной репой и горохом время от времени палили. Поначалу в синяках все ходили, но вскорости ложиться в нужный миг научились, – ответил епископ. – В наше время без умения такого долго не проживешь. В битве большой от залпа, знамо, не спрячешься. Но в сечах мелких, как видишь, навык выручает.

– И то верно, – согласился боярин. – Надо бы и мне своего сына так потренировать. В жизни пригодится.

– Большой сын уже?

– Восемь лет, как родился.

– Один?

– Сын один да две девицы еще уродились. Но бог даст, и еще сына родим, – перекрестился боярин. – Чай, не старики.

– Это верно, воин ты молодой, – согласился священник. – Вроде как не в летах и роду не знатного, а у князя Скопина в чести, в воеводах больших ходишь. Как тебе удалось вознестись так высоко да быстро?

– Повезло, святой отец, – пожал плечами Щерба Котошикин. – Новиком еще возле Нарвы воеводой полка левой руки был поставлен. Сеча случилась жаркая, бояр знатных выбило, вот князь Хворостинин и вознес, царство ему небесное. Доверил последних из детей боярских на свеев в атаку поднять. Ну, а после того, как выжил я, так ниже, чем воеводой, ставить меня уже невместно. У Оки воеводой дрался, Коломну левой рукой штурмом брал, у Кром казаков остановил, когда рати к Орлу уходили. Куда знатных бояр не послать было, меня завсегда ставили. Ну, а коли жив оставался, да приказы исполнял в точности – так и награждали по заслугам. У Тулы, знамо, уже на правом полку воеводой оказался… Ты чего смеешься, святой отец?

– Забавно сказываешь, боярин, – мотнул головой епископ. – В том повезло, стало быть, что на смерть под Нарвой последним из уцелевших послали? Что пожертвовали тебя воеводы копытам казацким, дабы рати уходящие спасти? Что в Коломне на стены под пули первому пойти получилось? Честью и храбростью это называется, а не везением. Жертвенность ратная, когда живота ради друзей своих и державы отчей не жалеешь. Коли в чем тебе и повезло, так это в том, что честь свою с измальства показать смог, в пекле чаще иных бояр оказываясь. Честь же – она твоя, природная. И воеводство свое ты по заслугам получил, кровью и отвагою выслужил, а не по роду от предков унаследовал. Везением тут не обойтись.

– Ты про честь сказываешь, отче, – усмехнулся боярин Щерба, – я же все больше проклятия слышу. За зазнайство, за наглость, с каковой при худородстве своем поперед бояр знатных втиснуться норовлю. Так выходит, что у князей достойных место надлежащее отнимаю самым подлым образом.

– Это верно, сын мой, – со вздохом признал священник. – Отчего-то у нас на Руси так заведено, что больше всех проклятий тем достается, кто наибольшее благо отчине своей принес. Тем, кто ради державы русской и веры православной ни сил, ни живота своего не жалел. Государь Иоанн Васильевич, границы княжества Московского многократно раздвинув, народ свой обогатив, казну золотом наполнив, Русь во всем мире прославив, – даже он над могилой своей ничего, кроме проклятий, не слышал. Боярин Басарга Леонтьев, все Поморье от разорения защитивший и десятки людей спасший, тоже проклятиями осыпан. Царь Борис, шведов и татар навечно усмиривший, без проклятий никогда не упоминается. Князь Михаил Скопин-Шуйский, великий воитель, ниспосланный господом меч для спасения державы русской, – даже он свою долю проклятий уже собирает. И так выходит, что ни на славу, ни на величие, ни на память добрую настоящему слуге России надеяться не приходится. И все, что может заставить его поступать по правде и совести, так это только честь боярская да искра божия в душе. И только сам он себе судья и господин…

– Князя Михаила проклинают? – вскинулся Щерба Котошикин. – Кто смеет?! Почему?

– Языков черных много, – пожал плечами епископ. – Сказывают, при малолетстве своем обманом возвышения добивается, славы незаслуженной ищет, с чернью заигрывает, худородных возвышает, на стол царский метится…

– Как в битве можно обманом возвыситься?! – возмущенно сжал кулак боярин. – Сеча лютая, кроме крови и отваги, иных уловок не признает!

– Тебе ли удивляться, боярин? – покосился на него священник. – Завистникам и неудачникам до крови и отваги дела нет, не знают они такого пути к возвышению. Иного и от соперников не ждут. И потому людям чести ничего, кроме проклятий, сыскать в этом мире не удается. И, боюсь, князя Скопина его честь и преданность земле русской до добра не доведут.

– Кто может желать зла воеводе Михаилу Васильевичу? – не поверил епископу боярин. – Да за его здоровье каждый смертный на земле русской молится, от царя Василия до последнего смерда!

– Именно это и страшно… – Священник перекрестился и опустил глаза долу, явно молясь[3].

Боярин Щерба тоже перекрестился, мысленно пожелав храброму и умелому не по возрасту воеводе долгих лет во здравии. На большее его благочестия, увы, не хватило.

Некоторое время путники ехали молча, пока Котошикин, озвучивая свои думы, не произнес:

– Вестимо, настроение у тебя сегодня плохое, святой отец, коли всем честным слугам ничего, кроме вечного проклятия, не предрекаешь.

– Иные, сын мой, от рождения прокляты, – негромко ответил епископ. – Те, кто ни роду, ни племени своего не ведает, ни отца, ни матери никогда не видел и растет токмо на попечении людей доверенных, не ведая того, князь он али купец, боярский сын али царевич. Тяжкий крест сие – сиротство при живых родителях. Проклятие рожденных во грехе, за чужую слабость судьбой своей платящих. Кому любовь – а кому сиротство безымянное.

– Нечто и не вспоминают отец с матерью о чадах своих? – усомнился боярин. – От собственной крови отрекаются? Не посмотрят на них, не обнимут, не помогут?

– Ну, положим, не безумны уж вовсе-то те, что грех допускают, – покачал головой священник. – И приезжают, и обнимают. Токмо тайны внимания своего не раскрывают никогда. Не признается же княжна родовитая, что у нее сын али дочь внебрачные растут? На позор подобный никто не согласится! Да и боярам женатым подобная слава ни к чему. Посему никогда и не догадается чадо, что мать родная его навестила, расцеловала, слезу на щеку уронила, а не паломница случайная. Так и живут в безвестности. Учителя у них, может статься, лучшие из лучших: и наукам земным учат, и искусству ратному, и мастерству лекарскому. И оружие у них лучшее, и броня, и кормят хорошо, и одевают, ровно княжат. Ан все едино, главного сим не изменить. Сироты безродные растут, а не знать столбовая[4].

– А-а, так вот оно что! – наконец-то сообразил боярин Щерба, уже совсем иначе глянув на юношей, столь похоже одетых и снаряженных. – Вот, значит, отчего о них так заботятся…

Среди идущих в охране новиков или смеющихся на санях детей вполне мог оказаться и потомок князей Шуйских, и бояр Годуновых. А то и царевич, вынесенный не той бабой, каковой на столе великокняжеском достойно красоваться. Но при том, все едино – царская кровь. Немудрено, что сам Михаил Скопин внимание сему обозу уделил. И, выходит, не обида воеводе Котошикину сим поручением нанесена, а честь высокая доверена.

– Однако же дрались сироты умело на диво, – похвалил юных воинов боярин Щерба. – Бывалые душегубы супротив них кутятами никчемными казались. Коли и в остальных искусствах они столь же хороши, то в жизни не пропадут, пусть даже и за худородных считаться станут. Такому их «проклятию», святой отец, многие боярские дети токмо позавидовать могут. Те, которых делу ратному старый холоп увечный учит, а грамоте – попик деревенский через субботу, когда трезвый бывает.

– Ну, так ведь не токмо сироты безымянные при обители нашей воспитывались, боярин, – улыбнулся чему-то епископ. – Есть и те, кого отец с матерью нам на воспитание доверили. Али те, кто, хоть и сиротствует, однако же отца своего знает. Равно как то, когда и почему родитель голову свою сложил, честью не поступившись.

– Это как? – вскинул голову воевода Котошикин.

– По совести, – ответил священник. – Вот скажи, сын мой, коли тебе выбирать придется между честью и семьей своей, детьми – что ты выберешь? Живот отдать и сиротами их оставить – али отступить, голову поберечь, пусть даже и с уроном державным? Постой, не отвечай! Я и без того знаю, что честь для боярина важнее, хотя выбор будет ох каким тяжким. Теперь помысли, боярин, будто поклялся я тебе детей твоих принять и наравне с сиротами прочими воспитать, коли ты вдруг в служении державе русской голову свою сложишь. Не в неге, а в учебе. Не в богатстве, а в храбрости. Не в знатности, а в чести.

– Ты меня пугаешь, отче, – поежился боярин. – В сказках деревенских после таковых обещаний сладких душу обычно в уплату требуют.

– Я лишь хочу, сын мой, чтобы поступал ты в делах своих лишь по чести и совести. Не забрать душу твою стремлюсь, а от сомнений тяжких избавить, – степенно произнес священник. – Поступай, как должно. Но коли господь в пути твоем примет от тебя высшую жертву, то хоть о чадах своих сможешь не беспокоиться. В том, боярин, готов тебе поручиться твердо.

– Ты токмо мне обещание таковое даешь, али всем боярам храбрым? – после некоторой заминки спросил Щерба Котошикин.

– Боярин боярину рознь, сын мой, – слегка пожал плечами священник. – Иного токмо благополучие удела своего беспокоит. Таковому мои обещания ни к чему. В походы он лишь по обязанности и за добычей ратной выходит, больше о благополучии своем, а не общем благе помышляет. Такого служивого безопасность отпрысков храбрее ничуть не сделает. Есть иные, которые к славе великой рвутся и к власти над другими. Эти тоже не о державе, а о себе превыше всего пекутся и ради собственного возвышения отчину свою с легкостью предать готовы. Сие, коли помнишь, уже и князь Курбский, и епископ Пимен, и князь Старицкий сотворили, уговорившись земли Новгородские от Руси оторвать, дабы в них всевластными правителями оказаться. Таковых к братству нашему и близко подпускать нельзя, ибо и в нем они верховодить пожелают, а опосля для целей своих мерзких приспособить. Ты же, боярин Котошикин, худородный. Себя на службе, знаем, не жалеешь, однако же ради власти драться тебе смысла нет. Стало быть, не для себя, а для державы стараешься. Вот тебе на случай беды братство наше благополучие семьи пообещать и готово.

– Слова твои лестные, святой отец, – поправил рукавицу на ладони боярин Щерба. – Однако же любое обещание всегда плату имеет. Скажи уж сразу, к чему тянуть?

– Просьба наша будет для тебя привычной, сын мой. Сражаться, себя не жалея, живота не щадя. Токмо в этот раз не города или дороги обороняя, а место пустое, брошенное. Сундук пустой от сокровища увезенного. Но так яро оборонять, чтобы ворог самый хитрый до конца не почуял, что ушла от него добыча. Чтобы на тебя все силы и время потратил, а не на поиски того, что я по воле Господа нашего Иисуса Христа и просьбе побратимов своих ныне средь чащоб непролазных хороню.

– Сие не на службу, а на заговор тайный более похоже, – покачал головой боярин. – Как я могу быть уверен, что на благо Руси и веры православной сражаюсь, а не во вред своей же земле?

– У нас в братстве принято поступать по чести и по совести, сын мой, – спокойно ответил епископ. – Когда ты увидишь, кто придет за сокровищем, то сам поймешь, нужно ли с ними драться. А уж в храбрости твоей и готовности обнажить клинок никто ничуть не сомневается…

Ветер бросил в лицо боярина горсть снежной крупки. Он вздрогнул от неожиданности и…

Проснулся.

– Даже странно, – пробормотал Женя Леонтьев, открывая глаза. – Уже утро, а меня так и не убили.

– Чего говоришь? – зевнув, поинтересовалась с дивана Катя.

– Вставай, говорю, хватит дрыхнуть. – Аудитор поднялся первым, скатал постель и выдернул клапан надувного матраса. – Забыла, о чем мы договаривались? С тебя – списки и место тайника, с меня – еда и жилье. Если ответа не найдешь, послезавтра съезжаешь.

– А ты?

– А я останусь, – невозмутимо ответил Евгений, натягивая спортивные штаны.

– Чего, даже не поможешь? – сладко потянулась девушка.

– Я свое дело сделал, – убрал свернутую постель в шкаф молодой человек. – Списки спонсоров восстановления монастырей заказал, запрос о попечителях детским домам сделал. Все на столе, дальше уже ты разбирайся, раз такая умная. Тебя никто за язык не тянул. Сама пообещала все ответы найти.

– И все? – перекатилась на спину Катя, запустила пальцы в волосы, зевнула. – Слушай, Женя, а ты точно не гомосек? Рядом с тобой почти полмесяца такая симпатичная девушка чуть ли не в одной постели спит, а ты не то чтобы полапать – даже не подглядываешь, когда переодеваюсь!

– Забыла, как при мне голая купалась? – хмыкнул Женя. – И чего я у тебя не видел? Так что давай, гастарбайтерша, за работу берись. А я пока на тренировку. С утра у нас в клубе скидка семьдесят процентов. Грех не воспользоваться, пока я на больничном.

– Эксплуататор!

– Лимитчица, – легко парировал Леонтьев, закидывая на плечо небольшой рюкзачок. – Давай, вкалывай, раз подрядилась. А то выгоню.

– Да ладно, ладно, встаю, – опять зевнула Катерина. – Чего, сразу так и побежишь? Даже кофе не дождешься?

– Перед тренировкой не стоит. Воды по дороге попью. Все, пока…

Самбо Евгений Леонтьев занимался не по необходимости, а для души и потому с легкостью потратил часа три на тренажерах и в спаррингах утром, пока спортивный клуб был еще практически пустым, потом вместе с тренером провел занятия в двух подростковых группах и еще полностью использовал бесплатный час, отведенный ему в обмен на помощь в работе с начинающими. К двум часам дня он ушел в душ, весьма довольный собой, но голодный, как медведь после спячки. С таким настроением молодой человек и вернулся домой, к своей «наемнице», корпящей над собранными документами.

– Ну, как твои успехи? – поинтересовался он у Кати, не заходя в комнату, чтобы не снимать обуви.

– Если по спискам, то на удивление успешно, – ответила девушка, вскидывая над плечом один из листков, полностью заполненный именами, фамилиями и датами. Видимо, днями рождений. – Среди спонсоров восстановления монастырей есть несколько фамилий, совпадающих с меценатами по сиротству. И по забавному стечению обстоятельств, один из детских домов за Министерством образования не числится. Что скажешь?

– Скажу: я так голоден, что готов слопать слона. Может быть, давай в кафешку на углу сходим? Там и расскажешь.

Девушка спорить не стала, и уже через четверть часа они сидели у окна в полупустом зале, дожидаясь заказа за стаканами сливового сока.

– Ну, и чего ты там нарыла? – поинтересовался Евгений, пользуясь возникшей паузой.

– В общем-то, все оказалось довольно просто, – пожала плечами Катя. – После того как ты «засветил» опричника Басаргу, пошарить по местам, где он отметился, труда не составляло. До него, похоже, никакой «закрытой школы» не существовало, а после него интернат отметился сразу в нескольких местах. В Смутное время его перевезли на восток, а когда Екатерина пригрела иезуитский орден и тот начал охоту за инакомыслящими, твоему заведению пришлось побегать. Иезуиты отстреливали пригревшие школу монастыри, как перепелок на охоте. Зато по следам уничтоженных монастырей я проследила путь беглецов аж до самой Печенегской обители. Дальше уже ничего нет, только Северный Ледовитый океан. Печенегский монастырь иезуиты тоже прикрыли, но школа уцелела, уйдя на «гражданку». Это, опять же, с твоих слов. Это ты нашел документы, где она числилась в пределах уже закрытой на тот момент обители. Но зато – в бывшем уделе Басарги Леонтьева.

– Я помню, ты уже говорила, – кивнул молодой человек.

– Это был первый пункт, – согласно кивнула девушка. – Второй ты тоже знаешь: в наше время закрытые орденом иезуитов монастыри внезапно стали восстанавливаться и повторно освящаться. Из чего мы сделали вывод, что созданная Басаргой «закрытая школа» на сегодня опять набрала силу и возвращает утраченные святыни.

– Да, – сложил руки на столе Женя. – Я даже запросил тебе списки лиц, которые участвуют в этой работе.

– Теперь последний, третий пункт. – Катя, взяв со стола стакан с соком, приподняла его, словно намеревалась провозгласить тост. – После изгнания иезуитов из России в тысяча восемьсот двадцатом году, изо всех разгромленных ими монастырей были восстановлены только два. В восемьсот тридцать восьмом возрождена Перынь. Куда, я так думаю, перебрались из своей глуши и школа, и убрус. Но в центре Новгорода слишком людно, много посторонних глаз. А оба наших героя предпочитают уединение и тайну. Поэтому в восемьсот восемьдесят шестом году была восстановлена другая разоренная иезуитами обитель: Трифонов монастырь на Кольском полуострове. И именно там ты, драгоценный мой импотент, свой интернат и застал.

– Там не было церкви, – поморщился Евгений.

– Ну, для современной школы она, скорее всего, и необязательна. – Пожав плечами, отпила немного сока девушка. – А вот убрус должны были прятать именно в монастыре. Это ведь православная святыня, а не контурная карта. Ей по статусу всенепременно луковка с крестом сверху полагается. Причем географически, заметь, местоположение обители и интерната почти совпадает.

– Может, и так, – задумчиво согласился Евгений. – При советской власти обитель могли просто снести, а про убрус монахи наверняка предпочли не заикаться. Кто знает, что большевики учинили бы со святыней, узнай, какая вещь попала к ним в лапы?

– Именно! – обрадовалась подтверждению своих идей девушка. – Не удивлюсь, если он по сей день лежит где-то в развалинах, хорошенько спрятанный от святотатцев. И еще. Я тут поинтересовалась личностью архимандрита Фотия, восстановившего Перынь. Монах-аскет, постоянно носивший вериги. Благодаря веригам он пользовался большой популярностью у женщин, испытывающих любопытство ко всему необычному. Любимец высшего общества, многократно ссылавшийся за излишне рьяную и самобытную защиту основ православия, но неизменно возвращавшийся ко двору, хороший знакомый царя, ярый противник Библейского общества, главная опора графа Аракчеева. Человек столь сильной харизмы, что за свой образ жизни Фотий не просто не был осужден народом и обществом. Наоборот! Этот архимандрит после смерти был похоронен в одной могиле с графиней Анной Орловой-Чесменской, которая при жизни была ему весьма близким человеком. В общем, Перынь оживила личность столь яркая, энергичная и нестандартная, что если все остальные защитники школы похожи на него хотя бы немного… Я бы не советовала тебе с ними ссориться.

– Спасибо за совет, капитан Очевидность, – скривился Леонтьев, – но они моего мнения как-то не спрашивают. Просто пытаются пристрелить.

– Не все так плохо, приятель, – подмигнула ему девушка. – Ни тебя, ни меня уже почти две недели никто не пытал и не похищал. Может быть, про нас успели забыть?

И тут в карманах у обоих молодых людей одновременно завибрировали телефоны.

– Вот, черт! – невольно поморщился Евгений. – Хотел бы я знать, какого хрена средневековому опричнику вообще понадобился этот проклятый интернат!

* * *

– Ты ли будешь опричник царский Басарга Леонтьев, боярин важский? – Громкий вопрос заставил подьячего вздрогнуть, повернуть голову к хорошо одетому холопу: шапка горностаева, зипун синий, со шнурами шелковыми на швах, сапоги сафьяновые. Хозяин такого слуги серебро явно не монетами считал, а кошелями. Однако, будь он холоп хотя бы и царский, все едино рабом оставался, слугой безвольным, а потому разговаривать со знатным человеком обязан был с почтением, в глаза дерзко не смотреть, шапку скидывать.

– Кто таков?! – сурово спросил его Басарга, положив ладонь на рукоять сабли.

– Швея царская, княгиня Лукерия Салтыкова видеть тебя желает, – скинув шапку, поклонился слуга.

– На улице обожди, сейчас выйду, – отпустил оружие боярин. – Дела государевы во первую голову исполнять надобно.

– Слушаю, боярин. – Холоп поклонился еще ниже и отступил.

Впрочем, дела государевы были недолгими. В Приказной избе подьячий забрал у писарей расходную книгу вологодского кремля, оставив взамен расписку, получил три рубля «прогонных», после чего вышел к посланцу на просторный мощеный двор Московского Кремля, бодро подметаемый извилистыми белыми лентами поземки.

– Прошу за мной, боярин, – с готовностью поклонился холоп и первым побежал в сторону Успенского собора по звонким, насквозь промороженным дубовым плашкам. Подьячий его бодрости не разделил, и умчавшемуся вперед слуге пришлось вернуться, пойти медленнее перед степенно шагающим боярином.

Во дворец они вошли со стороны Боровицких ворот, через царицыну мастерскую.

Буйная черкешенка не интересовалась шитьем, но здесь все оставалось так, как было еще при Анастасии: станки с натянутой на них парчой, катушки с разноцветным катурлином, лотки с бисером, с просверленными жемчужинами, тончайшими серебряными и золотыми нитями. Многочисленные светильники с заправленными в них свечами, подушечки с иглами и крючками, шила на резных рукоятях. Мастерская в любой миг была готова принять царственную работницу. Но она сюда больше уже не приходила.

Княгиня Салтыкова оказалась женщиной молодой, статной и яркой. Ее широких бедер не мог спрятать даже просторный синий сарафан с несколькими юбками, а голубая бархатная душегрейка, подбитая песцовым мехом, не скрывала объемистой высокой груди. Большие глаза, черные и густые соболиные брови, румяные щеки, рубиновые губы. Сложенные на груди руки украшали перстни с драгоценными самоцветами.

Впрочем, царского подьячего пригласили явно не на свидание. Иначе зачем бы в мастерской находились еще двое холопов и пять служанок? Все они были заняты уборкой: вытирали пыль, отмывали темный налет над обогревающими воздуховодами, меняли занавески на окнах и пологи у дверей. Царская швея, стоя в центре самой большой палаты, холодно следила за работой свиты. Впрочем, по сторонам она не смотрела. Похоже, самого присутствия княгини было достаточно, чтобы никто не рискнул отлынивать от своих обязанностей даже на самую малость.

– Боярин Басарга, с нижней Ваги? – скорее утвердила, нежели спросила княгиня Салтыкова, увидев подьячего.

– Он самый, княгиня, – кивнул Басарга Леонтьев, остановившись в шаге от дверей.

– Моя подруга, княгиня Бельская, отъезжая в удел, просила найти тебя, когда ты снова появишься при дворе, – поведала царская швея, степенно приблизившись к нему. – Посему я повелела известить меня, когда ты явишься в приказ за своим жалованьем.

– Меня не представляли Бельским, – ответил подьячий.

– Это неважно, боярин, – покачала головой Лукерия Салтыкова. – До нее дошли известия о твоем чадолюбии. Посвятив себя служению государю, ты отказался от брака и, следуя обету, не имея детей своих, создал дом призрения, в котором растишь несчастных сирот и обучаешь их различным премудростям, что будут полезны им в земной жизни. В восхищении от твоего благородного деяния, княгиня пожелала внести свой вклад в воспитание сирот. Прими пятьдесят рублей от ее имени. Она уверена, ты сможешь использовать их наилучшим образом.

– Передай ей мою благодарность, княгиня. – Басарга с поклоном принял вышитый бисером кошель. Теперь он начал догадываться, кем была таинственная паломница, которая, будучи на сносях, приезжала летом вместе с Софонием к Важской обители. Домой паломница вернулась, конечно же, вполне здоровой и невинной. В то время как в сиротском приюте возле усадьбы Басарги появился еще один ребенок.

Знатная женщина, конечно же, никому не могла признаться в появлении незаконнорожденного малыша. Но и забыть ребенка мать тоже не забыла. Пятьдесят рублей могли обеспечить ему сытую и спокойную жизнь на долгие годы. Зная, где он растет, можно будет навещать свое чадо, не привлекая внимания. Что странного в том, что княгиня посетит сиротский приют, которому оказывает покровительство?

– Постой, боярин! – остановила собравшегося уйти подьячего княгиня Салтыкова. – Моя подруга так хвалила твой дом призрения, что мне тоже захотелось сотворить доброе дело. Помочь и твоим стараниям, и двум несчастным, что прибились к Новодевичьему монастырю. Полагаю, возле Важской обители им будет лучше. А чтобы не вводить тебя в лишние расходы, то к пожертвованию княгини Бельской я добавлю свое.

Лукерия Салтыкова достала из своей поясной сумки еще один кошель, на этот раз замшевый, и передала подьячему.

– Двое сирот не разорят моего дома, княгиня, – покачал головой Басарга, принимая, однако, подарок. – Мне кажется, для воспитанников важнее сытости желудка должна быть сытость разума. Я желаю, чтобы чада мои, покинув приют, умели сражаться лучше всех прочих, лучше всех прочих знали земли нашего мира, знали счет и чтение лучше прочих и во всех отношениях тоже могли превзойти любого. Если уж им выпало прийти в этот мир, не имея ни роду, ни племени, пусть хоть воспитанием своим они сравняются с лучшими из лучших.

– Да, боярин, я знаю, что твои мысли по воспитанию сирот зело отличны от мнения послушниц Новодевичьей обители и иных приютов, – сурово поджала губы Салтыкова. – И твои старания мне нравятся больше.

– Благодарю, княгиня, – поклонился Басарга, искренне довольный похвалой.

Однако царская швея не нуждалась в его благодарностях.

– Мой деверь отдал мне фряга, что обучил его сына таинству обращения с астролябией, – сообщила она. – Мой старший отпрыск, увы, ныне воспитывается в чертогах небесных. Младшему же знания сии зело не по возрасту. Посему мудрый фряг станет моим вторым пожертвованием твоему приюту. Холопы доставят его в твою усадьбу вместе с сиротами.

– Благодарю, княгиня, – низко склонил голову подьячий. – Теперь дозволь оставить тебя. У меня много поручений.

Открещиваться от столь нежданного подарка он, конечно же, не собирался. Для самого Басарги астролябия являлась непостижимой мудростью, чудом, равным таинству сотворения мира[5]. И если кто-то мог научить его детей обращаться с подобным хитрым инструментом – боярин, конечно же, был только рад. Однако уже больше полумесяца боярин Леонтьев не был не то что дома – в баню даже ни разу не заглянул, в постели нормальной не поспал. Да еще и натерпелся немало. Ныне ему было не до бесед. Даже со столь знатной княгиней.

– Ступай! – Царская швея отвернулась, осматривая мастерскую, чем вызвала в слугах прилив стараний, но когда Басарга попятился к двери, все же напомнила через плечо: – Так не забудь! Двое сирот с нянькой и ученым фрягом! Пусть встретят и определят к месту без удивления!

– Не беспокойся, княгиня! – Боярин поклонился и вышел на мороз, в мечтах пребывая уже на своем подворье.

Как это нередко бывало, дом встретил его теплом, ухоженностью, полными погребами и даже вином на столе. Подворье подьячего Леонтьева словно жило своими собственными заботами, нимало не интересуясь мнением хозяина. Что-то прибывало, что-то убывало, кто-то приходил и наводил порядок, кто-то просто заглядывал выспаться – и поутру растворялся среди улиц.

– Интересно, кто тут побывал на этот раз? – вслух подумал боярин, расстегивая пояс и скидывая кафтан. – Побратимы вроде как в поместьях своих должны быть, на Двине. Княжна Мирослава в Александровской слободе, с царицей. Нешто Софоний опять к кому-то из «паломниц» своих заглянул?

Басарга прошел по дому, но никаких подсказок или записок не нашел и громко окликнул холопа:

– Эй, Тришка-Платошка! Где тебя носит? Баню затопи, а то от меня разит, как от фряга заморского. Самому противно.

– Так теплая баня, боярин! Топил кто-то намедни. Там даже вода еще не остыла!

– Чего?! – изумился столь наглой отповеди подьячий. От неожиданности он даже не осерчал, только брови вскинул.

– Сей миг запалю, боярин! – спохватился слуга. – Я это… Сказываю, прям хоть сейчас можно идти, боярин! Коли побыстрее хочется. А там по-быстрому и разогреется!

И он вышмыгнул из дома, пока по хребтине за пререкания не огрели.

Однако слова Тришки-Платошки попали на благодатную почву. Настроения наслаждаться парилкой и пивом, жаром и ледяным сугробом у Басарги не было, хотелось просто смыть с себя дорожную грязь. И потому, после короткого колебания, боярин отправился вслед за холопом, решив обойтись теплой баней вместо жаркой.

Благодаря этому уже через полчаса, пусть не распаренный, но свежий, он сидел за столом, в задумчивости пил темно-красное вино вкуса красной рябины, но привезенное откуда-то из-за моря, то ли с англицких берегов, то ли вовсе из далекой Гышпании, на которой, как сказывала Матрена-книжница, заканчивается земная суша. Расторопный холоп, опасливо поглядывая на хозяина, принес из погреба моченых яблок и соленых грибов, квашеной капусты, тушку копченой белорыбицы. Но подьячий уже не помнил его проступка, и наказание лентяю больше не грозило.

Внезапно без стука распахнулась дверь, и в горницу ворвалась княжна Мирослава: раскрасневшаяся от мороза, тяжело дышащая, в распахнутом кафтане. Одета она была в непривычно облегающее платье из тонкого мягкого сукна: от плеч и до самых бедер темно-синяя ткань не скрывала, а наоборот – выделяла все изгибы женского тела, и лишь ниже юбка слегка расходилась в стороны, пряча в складках ноги; на голове сидел жесткий остроконечный клобук, по ребрам которого вилось золотое шитье, плечи переливались самоцветами, выпирающая грудь подчеркивалась поперечными серебряными линиями, которые ниже устремлялись вниз, сходясь в одну точку под самым животом.

От такого зрелища у Басарги отвисла челюсть, и он застыл, не донеся кубка с вином до рта.

– Ты признался царю в измене?! – кинулась к Леонтьеву кравчая. – Сам к нему головой явился?! Чего молчишь, отвечай!!!

– Какая ты… – сглотнул подьячий. – Нешто так и ходишь?

Княжна опустила глаза на платье, отступила, скинула кафтан на лавку, крутанулась, высоко вскинув подбородок:

– Нравится? Царица сказывает, у них в Кабарде все так одеваются. Ныне, на Марию Темрюковну глядючи, многие боярыни подобно госпоже наряжаться стали. Царица, правда, платья свои черкесские редко надевает. Сказывает, чтобы Иоанн Васильевич не привык. Облачается, токмо когда подразнить его желает… – Мирослава спохватилась и опять кинулась к подьячему, сев рядом. Спросила, но уже без прежней горячности: – Правду во дворце сказывают, что ты государю в измене прилюдно признался?

– Признался, – кивнул боярин и наконец-то осушил давно поднятый серебряный бокал.

– Но зачем?! Почему?!

– Филипп покаялся, прощения у меня попросил, – пожал плечами Басарга Леонтьев. – Посему зла на него у меня более нет. Коли митрополит во грехах своих покаялся, так и мне, вестимо, не помешает. Как полагаешь?

– Ты безумец, Басарга!!! – крикнула княжна. – Твоя дурная честность когда-нибудь сведет меня с ума! Разве не упреждала тебя, чтобы ничего ты царю не обещал и не сказывал, со мною пред тем не посоветовавшись?! И вообще ни с кем из людей знатных! – Она отобрала у боярина кубок, налила до краев вином, решительно опрокинула, осушив в несколько глотков, выдохнула: – Но зачем?! Что на тебя нашло?

– Митрополит Филипп сказал мне, что мы назначены друг другу Небесами, самим Богом, соединены волею Господа нашего Иисуса Христа и он раскаивается, что не увидел этого сразу.

Мирослава Шуйская вздрогнула, глаза ее распахнулись, рот изумленно приоткрылся. Басарга наклонился вперед и крепко, до боли, поцеловал ее в эти призывные коралловые губы. Женщина ответила, обняла, прильнув всем телом, но вскоре вдруг стала отталкивать, отодвинулась, упираясь ладонями в грудь:

– Подожди, а царь? Иоанн чего ответил?

– Сказал, что один раскаявшийся грешник дороже Господу, нежели тысяча праведников.

– Нешто вовсе никак не наказал?! – вскинула брови Мирослава.

– Сказал, что на первый раз он даже предателей, пойманных на измене, прощает. Я же не по сыску найден, а сам пришел. Посему и веры мне больше, чем прочим. Однако же расспросил о заговоре нашем в подробностях. Про синод и сыск, им учиненный, про отца и сына Басмановых, про архиепископа новгородского Пимена, про то, почему епископ Пафнутий отказался приговор по сыску подписывать… Про все.

– Что Иоанн?

– Про Басмановых особо интересовался. Отчего синод на митрополита ополчился, ему понятно: Филипп из худородных. Епископ Пимен Филиппа ненавидел, потому что тот на место сел, Пименом себе облюбованное. А вот что Басмановым до всего этого какая забота? Они же люди мирские. Бояре, опричники, царедворцы. Удел под Рязанью имеют, от Новгорода на другом конце света. Непонятно…

– Про меня не спрашивал?

– Нет.

– Странно, – потянулась к белорыбице женщина. – Он ведь знает, что за меня Пимен ручался. А коли епископ мой поручитель, то и я у него завсегда в союзниках останусь.

– Так ведь вовсе никого государь наказывать не захотел, – пожал плечами подьячий. – Пимен еще два месяца тому в Новгород отослан. На Басмановых Иоанн рукой махнул. Супротив него Андрей и Федор ведь ничего не помышляли, в чисто церковные дрязги встряли.

– Верно махнул? – недоверчиво склонила голову Мирослава Шуйская. – Может статься, он над карой всем вам еще лишь размышляет?

– Иоанн мне уже поручение новое дал. – Басарга не удержался и, вытянув руку, провел пальцами по выбившемуся княжне на щеку русому локону. – В Вологду отсылает… Столицу новую там порешил основать… И верфи морские… – Он скользнул рукой дальше, женщине на затылок, привлек ее ближе, снова крепко поцеловал.

– Стало быть, божья воля нас соединила? – шепнула княжна между поцелуями. – Тогда кто мы такие, чтобы спорить с Небесами?

– Да. Да… Да где же они?! – Ладони боярина, пробежав по телу гостьи, так и не нащупали ни крючков, ни пуговиц.

– А вот и не найдешь! – рассмеялась женщина.

– Все равно найду! – Басарга подхватил любимую на руки и закружил. Опустил на спину на скамью, стал целовать шею, нащупал щелочку на вороте, и уже вниз от него обнаружил спрятанные за отворот застежки, быстро с ними справился и… И обнаружил, что княжна осталась в красной исподней рубахе и небольших суконных шароварчиках.

– Нас, горянок, так просто не возьмешь! – Женщина расхохоталась, вывернулась, кинулась бежать. Однако уже через несколько мгновений оказалась настигнута и распластана на столе. Мирослава вздохнула и смиренно опустила назад голову: – Поймал, любый, поймал. Твоя. Навеки твоя…

Вологда

Берег речушки Вологды, чуть выше по течению от города, больше всего ныне напоминал муравейник. Тысячи и тысячи рабочих свозили сюда на волокушах толстые сосновые бревна, корили, а потом какие-то кололи на тес, какие-то вбивали вдоль берега как сваи, какие-то складывали в срубы, строя одновременно и дома, и амбары, и стены, и хлева. Ров вокруг прямоугольной крепости был выкопан еще летом, и теперь замерзшая вода стала удобной дорогой, позволяющей доставлять стройматериалы под самый вал, который пока еще представлял собой всего лишь линию свай и несколько кит – срубов, наполовину заполненных камнями.

– Нельзя ныне доверху досыпать, боярин, – торопливо объяснял низкорослый купчишка в выцветшем кафтане, труся рядом с обходящим работы Басаргой. – Глиной надобно заполнять да трамбовать крепко. А опосля снова камни, и снова глина. Так, слоями, до самого верха. Тогда стену сию ни ядром каленым, ни тараном дубовым будет не пробить.

– Да не блажи, знаю! – осадил Леонтьев подрядчика. – Не бойся, коли не покрал денег казенных, так ничего тебе не будет. А коли покрал, мзду можешь не совать. Все едино на дыбу отправлю!

– Не крал, боярин. Вот те крест, не крал!

Купчишка подьячему не нравился. Одет был как смерд нищий, пах плохо, кланялся поминутно, нисколько честь свою не блюдя. Хотя Басарга отлично знал, сколько золота отсыпала ему казна на строительство. За такие деньги в шубах и яхонтах подрядчик мог вышагивать, коврами свою каморку выстлать. Однако вологодский хитрец прибеднялся…

Хотя, с другой стороны, – никаких приписок подьячий за ним не нашел. Какие работы в расходных книгах указаны – все вот они, здесь, исполнены. Коли чего и прибрал в карман коротышка – то совсем немного, по совести.

– Ладно, все, верю, – резко остановился боярин Леонтьев и сунул ему тяжелый талмуд с записями. – Но имей в виду, все едино заходить сюда стану время от времени да за стараниями следить!

– Благодарствую, боярин, благодарствую, – раболепно принялся кланяться подрядчик, не забывая креститься.

– Скажи лучше, верфи где корабельные? – строго спросил купца Басарга. – В росписи они, видел, есть. А на реке нигде не вижу.

– Так на Вексе они, в старом городе, – махнул рукой вниз по течению купец. – У самой Сухоны срублены. Тут как бы не с руки корабли строить. Не пройдут по малой воде. Речушка-то, сам видишь, боярин.

– Вижу. Ступай… – прогнал подобострастного подрядчика Басарга. Ну, не нравились ему такие люди! Липкое какое-то ощущение вызывали, нехорошее.

Уже в одиночку подьячий еще раз прошел по крепости, осматривая ход строительства.

Иван Васильевич за строительство новой столицы взялся всерьез, изначально заложив крепость размерами вчетверо больше старого московского Кремля. На ней уже поднялся во весь рост белокаменный храм Святой Софии и архиерейский двор; стояли под охраной стрельцов арсеналы с сотнями пудов пороха и ядрами для пушек, ожидающих установки на стены и башни, имелись просторные хоромы для размещения приказов, библиотеки, казны и печатного двора. Здесь непрерывно трудилось десять тысяч семьсот пятьдесят шесть работников, нанятых ста двадцатью тремя подрядчиками, за которыми присматривал свой особый подьячий от Казенного приказа, розмысел[6] Петров.

Хотелось бы верить, что, зачиная все это строительство четыре года назад, царь прислушался именно к его, Басарги, мнению. Но, скорее всего, для переноса столицы к Славянскому волоку куда большее значение имело расположение Вологды в центре русских земель, на перекрестье главных путей обитаемого мира. Пока предки Иоанна собирали уделы под свою руку и гордо носили звание князей московских – Москва была их отчиной и опорой, третьим Римом христианства. Ныне же Иоанн был правителем уже не московским – он был царем Всея Руси. И для властителя всех русских земель править именно из Москвы было уже ни к чему. Богатая и многолюдная Вологда, замыкающая на себе торные пути из четырех морей всех концов света, подходила для сего куда больше.

– Быть здесь новому Риму, – тихо промолвил боярин Леонтьев, глядя на махину Святой Софии, которой для завершения не хватало только световых барабанов и куполов. – Великой державе – великая столица!

К верфям он поскакал только на следующий день. Как-никак, пятнадцать верст в один конец, второпях не наездишься. На рысях, и то два часа пути. Быстрее нельзя – лошадей загонишь. Два часа туда, два обратно – а зимние дни короткие…

С расходными книгами подьячий разобрался быстро: кормовые расходы, дровяные, прогонные. Лес строительный, тес крышевой, фундаменты из мореного дуба. Вроде как дорогие – но чурбаки не покупные, а из отходов, что после строительства архиерейского двора остались. Так что, выходит, не растратил казенное серебро подрядчик, а наоборот – сберег.

– Иди сюда, купец, – подозвал подрядчика Кудеяра Амосова боярин и ткнул пальцем в книгу: – Глянь, какую цену ты на тес вписал! Полтора рубля доска! Где это видано, за лес такие деньги просить? За полтора рубля целую делянку в лесу здешнем взять можно! Вон у тебя, на предыдущей странице, тот же тес, но в семь копеек учтен.

– Тот, да не тот, боярин, – не моргнув глазом, ответил бородатый пузан в цветастой рубахе, выпирающей из расстегнутого кафтана. – По семь копеек тес на крышу идет. Осина простая, дегтем промазанная. Здесь же тес корабельный, из лиственницы отборной колотый, да струганый, да без сучков. С сучками, знамо дело, на корпус дерево негодно, токмо на пояс отбойный али на лыжи идет. Посему и дорого.

– Показывай! – захлопнув книгу, поднялся со скамьи Басарга.

– В любой миг, боярин! – Кудеяр Амосов с готовностью распахнул дверь из небольшой избушки с очагом и дымовой трубой на крыше вместо печи, первым вышел на мороз.

Корабельные стапели тянулись далеко влево по низкому пологому берегу – справа в Сухону впадала Вологда. Будущие корабли сейчас больше всего походили на полусгнивших драконов с распоротыми животами: опрокинутые на спину, они недвижимо распластались на земле, белые ребра торчали высоко вверх, в брюхе мелкими жуками копошились людишки. Со всех сторон слышался стук топоров, шелест рубанков, надрывный скрип буров. Первый, второй, третий… Всего остовов должно было быть двадцать, и самый дальний уже скрывался за излучиной.

С умным видом подьячий свернул к третьему кораблю, поднялся на жердяной настил, посмотрел на работающих корабельщиков, которые бригадами по пятеро как раз нашивали борта: один крутил дырки, двое прижимали доски к «ребрам», четвертый протягивал через отверстия тонкий и белый сосновый корень, пятый его удерживал, чтобы не выскользнул, а затем натягивал железным зажимом, похожим на уточку для прядения.

– На жилу крепите? – удивился Басарга.

– А как иначе, боярин? – тоже удивился Амосов. – Борт, он ведь не намертво стоит. Его тут волна ударит, там льдиной прижмет. Коч-то, он ведь то ниже в воду осядет, то выше поднимется. В тепле чуток длиннее становится, на холоде короче. Там ветер на него дунет, тут солнце согреет. Посему гуляет всегда обшивка-то. Хоть немножечко, да гуляет. Корень такое движение скрепит да держит. А шипы заморские враз отлетают, ломаются. Хорошо да дешево, боярин, строить не получается. Тут или одно, или другое.

– Не поплывут верфи твои в половодье, купец?

– Знамо, поплывут, – согласился Кудеяр Амосов. – Да токмо дошьем до весны корпуса-то. Так что пусть плывут. Тут излучина, заторов не бывает. Лед к тому берегу прибивает, на этой стороне ничего не затрет. Токмо мусор большой водой смоет. Ну, так нам от того токмо проще, вывозить не придется.

– Точно успеешь? – прищурился на него подьячий.

– Борта нашить недолго, боярин. Долго будет печи класть да трюма раскреплять. Но то ведь все едино на плаву по месту делается. А тес – он наверху, под навесом. До него половодье не достанет. Пошли, мне скрывать нечего!

Навесы были низкими и широкими – чтобы ни дождь, ни снег не задувало. На высоту в полтора человеческих роста лежали слои белого теса, проложенные тонкими рейками.

– Этот прошлой зимой заложили, – постучал кулаком по промороженной древесине корабельщик. – В следующем году в дело пустим. Ныне же соседний навес разбираем. Сперва рубанком строгаем, опосля вареным маслом промазываем, несколько дней на пропитку даем, а уж после того вниз, в работу. Каждая доска отобранная да проверенная, в каждой труд вложен. Как же им по цене осины идти? Такой тес дорогого стоит. Зато и кочи из него два-три века ходить будут, и сноса им не дождешься.

– Хорошо, – согласился Басарга, проведя ладонью по доске. – Коли правду сказываешь, своей цены они стоят. Но коли мухлюешь, Кудеяр… Ладно, работай. Я через месяц еще загляну. Посмотрю, верны ли слова твои. И смотри… Коли хитришь, лучше прямо сейчас покайся!

– Вот те крест, боярин, – размашисто перекрестился корабельщик. – За такие деньги лучших кораблей государю не найти!

– Смотри, купец! Слово не воробей. Вылетело, не поймаешь, – предупредил его Басарга, оправил пояс и пошел к оставленным под присмотром холопа лошадям.

Поведение подрядчика Амосова ему нравилось. Решителен, уверен. Отвечает быстро, не заискивает. Мзды не обещает, выпить-закусить не зовет. Похоже, уверен, что греха за ним не имеется. Вот только люди разные бывают. Иные и честны, да трусоваты, другие наглы до беспамятства, красть прямо на глазах способны. Посему с равным тщанием проверять надобно всех!

Увы, в корабельном деле Басарга ничего не смыслил. С податями, тяглом, доходами и расходами его еще в Белозерской обители ключник тамошний натаскал. Со строительством он тоже разбирался, частью в обители уроки получив, частью сам в уделе намучившись. Но вот с шитьем кораблей подьячий пока еще не сталкивался. И поди разберись, дурит его подрядчик или правду сказывает? Надобен тес лиственный на борта али сосной обойтись можно? Из чего набор корпусной делается, в какую цену дерево? Прочий набор трюмный да палубный из чего делать нужно? И вправду ли корабельный лес столь дорог и такую подготовку для работы требует али загибает Амосов, лишнее серебро из казны вытягивая?

– Отчего грустишь, боярин? – подведя коня, придержал стремя Тришка-Платошка. – Нечто наворовал купец много?

– Я не грущу, я радуюсь, – взметнулся в седло Басарга Леонтьев. – В поместье завтра скачем. Как на постоялый двор вернемся, вещи собери. На рассвете сразу в путь!

* * *

Дорога в свой удел была для боярина Леонтьева привычной и нахоженной: три дня вниз по Сухоне, зимником через лес, потом еще четыре перехода вниз по Ваге. Путь обычный – но в этот раз оказавшийся неожиданно коротким. Что из Москвы, что из Александровской стороны до Леди быстрее трех недель добираться не получалось, как ни спеши. Ныне же до Важского уезда боярин промчался всего за неделю, да день уже от самой Ваги домой. Сиречь – после переноса столицы в Вологду служба обещала стать много легче. Обернуться до дома и обратно за пару недель куда как проще, нежели чем за полтора месяца.

Поместье встретило подьячего колокольным перезвоном. Однако это был вовсе не праздник, посвященный возвращению хозяина. Просто Важская обитель, покровителем которой боярин Леонтьев стал по царскому поручению, созывала прихожан к вечерне.

За минувшие полтора десятка лет монастырь разросся, похорошел и окреп. Ныне его окружала уже не жердяная изгородь, а трехсаженная стена с башнями на углах. В их бойницах темнели жерла пушек. Ворота венчались церковью, украшенной высокой голубой луковкой. За ней выросла звонница с двумя десятками колоколов разного размера, а дальше стоял новенький, полностью перебранный храм Иоанна Богослова.

– Езжай в поместье, – натянув поводья, приказал холопу Басарга. – Предупреди, чтобы баню топили и опочивальню готовили. Вскорости догоню.

Он свернул вправо, спешился у ворот, отпустил подпругу, намотал поводья на коновязь, скинул шапку, перекрестившись на надвратную икону, вошел на двор. Обогнул церковь, вошел в двери, остановился, не желая мешать молебну. Однако же его все равно заметили, по храму побежал шепоток. Прихожане – смерды и крестьянки, паломники, заехавшие поклониться святому Варфоломею жители близкого города, – все стали оглядываться и расступаться. Сам собой образовался проход почти до самого алтаря, и подьячему волей-неволей пришлось пройти вперед, остановившись чуть позади настоятеля.

– Жертвователь… Подвижник… Опекун… Благотворитель… – побежали за его спиной восхищенные шепотки. – Себя не жалеет… Все обители да сиротам… А сам так неприкаянным и живет.

От такого внимания Басарге Леонтьеву стало не по себе. Ведь он знал, что никогда не был никаким бескорыстным подвижником и жертвователем. Что монастырь создал из ничего лишь по царскому велению, дабы надежное прибежище тайной святыне обеспечить. Что «неприкаянным» кажется лишь потому, что невенчанным с любовницами тайно сожительствует и что из полусотни «сирот» ровно десять – его собственные дети, каковых признать он не может из-за того, что во грехе зачаты. Но разве вслух о таком скажешь? И потому он молча терпел восхищенный шепоток, замечая, как тайком крестят его бабы и склоняют головы мужики.

Все, на что решился Басарга, так это подойти после богослужения к настоятелю и смиренно склонить голову:

– Благослови меня, отче. Ибо я грешен.

– В чем грехи твои, сын мой?

– Много их, отче, – вздохнул опричник. – Все не перечислить. Но ведь Господу каждый ведом?

Игумена слова подьячего не удивили. Басарга в своих странных исповедях никогда не каялся в содеянном. Однако боярину, что с таким старанием опекал обитель, отказать в прощении грехов священник не мог:

– Именем Господа нашего Иисуса Христа, – перекрестил Басаргу настоятель. – Отпускаю грехи твои вольные и невольные.

Подьячий склонился к кресту в его руке.

– Кается благодетель наш, во смирении склоняется… – пробежал по храму восхищенный шепоток. – Уж ему-то, подвижнику, с чего?..

Басарга Леонтьев отступил от игумена, еще раз низко склонился перед иконостасом, несколько раз осенив себя знамением, шепотом прося у Господа прощения за дерзость свою и грехи. После чего резко развернулся и стремительным шагом вышел из церкви, не обращая внимания на общие поклоны прихожан.

Отдохнувший у перевязи скакун легко взял с места в галоп, помчался по утоптанной тропе, крепко впечатывая в наст шипастые подковы, нырнул под густо переплетенные лесные кроны. Свой удел Басарга знал хорошо, а потому торопил коня, несмотря на темноту. Не прошло и четверти часа, как деревья расступились, выпустив его на заснеженное поле. Боярин промчался меж сугробов, перемахнул реку, взметнулся на обнесенный частоколом холм и спешился во дворе, бросив поводья какому-то пареньку.

Вся дворня собралась здесь, толпясь в ожидании хозяина. Староста Тумрум, со времен их первой встречи успевший изрядно раздобреть, поседеть и лишиться бороды: она отчего-то стала вылезать и поредела так, что стала походить, скорее, на легкое облачко, нежели на мужскую гордость. Ключница – его жена Пелагея. Конюх Федька Тумрум, стряпуха Ляля Тумрум, скотник Степка Тумрум… Да, семья старосты неплохо устроилась при боярской усадьбе.

Впрочем, дворня состояла не только из Тумрумов. Обширным хозяйством занимались еще полдесятка девок и тридцать холопов… Взятых в закуп, разумеется, не для работы, а для ратной службы при боярине. Но так уж сложилось, что на службе царю хватало услуг одного подьячего – и потому нанявшихся воевать молодых людей староста приспособил к делам житейским. Басарга очень надеялся, что он не перебарщивал и у холопов имелось хотя бы два-три часа в день для тренировок в рукопашном бое.

Кроме того, среди толпы виднелось еще несколько незнакомых лиц и одно очень знакомое: в задних рядах стояла, потупив взор, Матрена, в пушистом пуховом платке и кафтане с лисьим воротником.

– Здрав будь, господин наш, Басарга Степанович, – вышла вперед пышная краснощекая Ляля Тумрум, держа в руках большущий каравай, увенчанный сверху солонкой, и низко поклонилась: – С прибытием!

– Откушай хлеб-соль с дороги, батюшка наш, испей вина заморского, – двумя руками протянула ему ковшик Пелагея.

– Благодарствую, – выпил Басарга и вправду с удовольствием.

– Баня уже топится, боярин, – торопливо отчитался Тумрум. – Однако же пять дней без дела стояла, насквозь промерзла. Ныне уже поздно. Боюсь, до полуночи согреться не успеет.

– И что? – вернул ключнице ковш подьячий.

– Так нельзя после полуночи мыться! Банщик с нежитью запарит.

– Разве монахи не говорили вам, что нежити не существует? – хмыкнул Басарга.

– Дык, нам они сказывали, – пожал плечами Тумрум. – Пусть банщикам попробуют рассказать!

– Рад, что так меня встречаете, люди, – кивнул дворне боярин Леонтьев. – Сегодня к ужину староста меда хмельного даст, дабы радость подольше продлилась. Надеюсь, застолья еще не было?

– Не было, не было! – загудела дворня.

– Значит, сегодня он будет праздничным! Можете отдыхать, – разрешил боярин, идя меж кланяющихся людей к крыльцу, кивнул старосте, зовя за собой: – Тумрум!

– Твоя опочивальня готова, покои протоплены, вино, чернила и бумага на месте, лично проверил… – семеня сзади, снова отчитался Тумрум.

– Что это было? – поинтересовался, поднимаясь по ступеням Басарга. – Раньше ты меня хлебом-солью и толпою не встречал.

– Дык, боярин, ты ныне первый раз о приезде своем упредил! Мы же готовы хоть…

– Ни к чему, – перебил его подьячий.

– Прости, боярин, однако же баня согреться не успеет, – еще раз попытался угадать желание хозяина староста. – Токмо поздней ночью. Не гневайся, но попариться лучше будет на рассвете.

– Пусть будет на рассвете, – отмахнулся Басарга. – Вели собрать мне стол в покоях и расскажи, как ныне дела в приюте. Какие у детей успехи, как там учителя? Как себя новый показал, какового я по весне прислал?

– Смилуйся, боярин! – взмолился староста. – Я хозяйством занимаюсь! Тягло считаю, подати собираю, тони проверяю. По твоему повелению еду на приют выделяю, серебро из податей на расходы… Но каково они там управляются, судить не по моему разуму. Да, кстати! – спохватился он. – Книжница монастырская сегодня как раз задержалась. Та, что чтению и счету учит. Ее поспрошать надобно, она ведает.

– Коли может, зови, – разрешил Басарга. – Ступай, я выйду к столу.

С тех времен, когда в хозяйских покоях пряталась от посторонних глаз беглая княжна, в доме сохранилась обстановка, непривычная для обычных усадеб: отдельная вместительная трапезная и несколько спален, помимо господской. Поэтому, пройдя мимо склонившейся в поклоне женщины и усевшись за стол, боярин распорядился:

– Темень на улице, Тумрум. Книжнице теперь уже поздно домой возвращаться. Вели одну из спален для нее застелить.

– Не беспокойся, боярин, – не распрямляясь, ответила женщина. – Я в людской где-нибудь прилягу.

– Нет! – решительно мотнул головой Басарга. – Ты письмо и счет ведаешь, воинов будущих учишь да за детей отвечаешь. Почитай, розмысел по службе. В людской общей тебе спать невместно. Тумрум, пусть в крайней опочивальне ляжет.

– Сейчас распоряжусь. – Староста понизил голос: – Может, девке, как стол накрывать закончит, задержаться велеть? Дабы не так холодно почивать…

– Ты, никак, обезумел, Тумрум? – вскинул брови подьячий. – Нешто я басурманин какой, девок позорить?!

– Прости, боярин, – склонил голову Тумрум, – но твое добровольное воздержание от мирских радостей…

– Ступай, – холодно ответил ему Басарга.

Староста замолчал, поклонился еще ниже и выскользнул из трапезной. Вскоре следом вышла и дворовая девка, принесшая снедь. Боярин налил вина, встал и вышел из-за стола:

– Тут только один кубок. Не побрезгуешь?

– А как же ты? – Женщина, приняв бокал, сделала несколько глотков. – Сладкое. Сам вкусить не желаешь?

– Я знаю способ лучше. – Боярин сдвинул платок с ее волос и крепко поцеловал в губы…

Проснулся Басарга один. Он даже не заметил, когда Матрена выскользнула из его постели. На губах еще ощущался терпкий вкус ее поцелуев, на подушке сохранился аромат ее волос, руки помнили тепло ее мягкого тела. Но сама книжница исчезла. Она умела исчезать, мало беспокоясь его мнением и намерениями. Когда-то книжница сказала, что знает: они никогда не будут вместе. Она – купеческая дочка, он – царский боярин. Она знает и смирилась…

Хотя порою подьячему Леонтьеву казалось, что им просто пользовались. Игрались, как дорогой игрушкой: бережно, но с большим удовольствием. Матрена любила его – и могла наслаждаться близостью. Она желала от него детей – и она их растила. Она хотела быть рядом – и была рядом всегда, покуда Басарга находился в усадьбе. И, похоже, книжница стремилась сохранить их тайну даже больше, нежели он сам, дабы не разрушить хрупкого равновесия.

Перекусив и выйдя на крыльцо, боярин Леонтьев буквально остолбенел от неожиданного зрелища. В двух сотнях саженей от усадьбы, между сиротским приютом и лесом, между макушками двух сосен были натянуты веревки, к земле от стволов шли ванты, в двух местах на деревьях крепились реи. И по всей этой веревочной паутине бодро и весело шныряли мальчишки, похоже, не просто не боясь, но еще и гоняясь наперегонки.

– Вот, черт! – только и выдохнул Басарга. – Это что еще за ткацкий станок?

– Дык, учитель, о коем ты намедни спрашивал, повелел соорудить, – с охотой сообщил староста. – На твой приказ сослался иноземец. Нешто ты сего делать не велел?

– Сейчас узнаю… – сбежал с крыльца подьячий и отправился к школе.

«Дом призрения» за десять лет тоже успел окрепнуть и разрастись. Часовня в нем стала церковью, дом с комнатой для занятий превратился в настоящие хоромы, в которых этих комнат было уже больше десятка. Перед частоколом вытянулся тир длиной в три сотни шагов, с мишенями из соломы с одной стороны и барьером с тесовым навесом с другой. Здесь имелась и площадка для занятий с оружием, где можно биться против чучел или сражаться отряд против отряда, и круг для выездки лошадей. Теперь вот – еще и сухопутный корабль вырос с живыми сосновыми мачтами.

– Не дрейфь, Егорка! – закинув руки за спину и задрав голову, мужчина громко подбадривал застывшего на верху лестницы мальчонку: – Веревка крепкая! Две руки у тебя да две ноги. Чем-нибудь да зацепишься! Давай, вперед пошел!

Зипун красный, борода на две косички заплетена, на голове – лисий треух, на руках – заячьи руковицы. Мужик как мужик. Правда, говорил воспитатель с акцентом.

– Не жмурься, я все вижу! Вниз, вниз, Егорка, посмотри! Страшно? Ну, а коли страшно, так пошел вперед! На то ты и мужик, чтобы через ужас свой со смехом переступать! А ну, пошел, не то к девкам в светелку переведу! Баба ты али мужик?! Ты воевать хочешь али рукодельничать? Плакать разрешаю, а вперед один черт иди!

Мальчик посмотрел на мужика, перехватился двумя руками за верхнюю веревку, переставил ноги на нижнюю, стал медленно перебираться с дерева на дерево.

– Вниз, вниз смотреть не забывай! – опять потребовал воспитатель. – Ты со страхом бороться должен, со страхом! Без страха и мартышка по веткам скакать умеет. Мужик же через страх переступать должен!

– Карст Роде? – теперь уже уверенно окликнул воспитателя Басарга. – Чего над детьми издеваешься?

– Ничего, ничего, – хмыкнул датчанин и вскинул руку, прикрывая глаза от солнца. – Сегодня поплачет, через неделю забегает. А лет через десять свечку за меня поставит, что на вантах и крышах без страха рубиться научил! Коли один раз умение жизнь спасет, уже уроки сии того стоить будут.

– Навигации ты их тоже на деревьях учишь али спуститься разрешаешь?

– Рано им еще навигацию учить, – наконец соизволил повернуться пират, удивленно вскрикнул и поклонился, скинув треух и помахав им, словно шляпой: – Мой господин?

– Так что с навигацией? – требовательно переспросил боярин Леонтьев.

– Старших сей премудрости учу, каковым больше десяти исполнилось. – Роде нахлобучил шапку обратно. – Они хоть понимают, зачем наука такая нужна, и прилежание имеют. Этим же пока токмо игры интересны да баловство. Пусть сперва счет и буквы выучат да к прилежанию привыкнут. Покамест хватит с них вантов да стрельбы из лука. Это то самое мастерство, что не в голову, а в руки закладывается. Дабы потом сами что нужно делали. И, знамо, на мечах деревянных тоже помаленьку дерутся.

– А старшие, как, прилежны?

– Так старших полдня то в седле гоняют, то с мечами и бердышами драться, то пищали тяжелые таскать. Да еще и я со своими веревками, – осклабился датчанин. – Им за стол сесть да перышками порисовать за счастье кажется! На Матрену и игумена с его псалтырем молиться готовы. Ну, и моя навигация тоже в радость, пока не ошибаются.

– А коли ошибаются?

– Я за каждую ошибку по два витка «через сосну» требую, – жизнерадостно ухмыльнулся Карст Роде. – За то время, пока лучина горит. Коли не успеет провинившийся, то второй раз бежать отсылаю.

– Сурово.

– Не… Сурово – это когда я с провинившимся на поле иду и на палках в полную силу дерусь. Они после того все в синяках в спальни возвертаются.

– И ты этим хвастаешься? – повысил голос Басарга.

– С чего бы и не похвастаться? – ничуть не смутился датчанин. – Монахи, вон, за плохую учебу пороть приноровились. Там не синяки, там и шрамы порою остаются. А после моего наказания у них прилежание если не к морскому делу, так хоть к рукопашному растет. Тимофей и Илья, вот, ныне уже так дерутся, что непонятно, кто из нас кого лупит! Впору супротив каждого двоих-троих бойцов выставлять!

Подьячий довольно ухмыльнулся: Тимофей с Ильей были старшими Матрениными мальчишками. Ее и его…

– Как рука?

– Бог милостив, – повел плечом датчанин, – заросло, как на собаке. Воздух русский вельми здоровью способствует. Оттого вы завсегда такие плечистые и румяные вырастаете. Воздух да баня!

– Борода у тебя тоже из-за воздуха выросла? – указал пальцем на острый подбородок моряка боярин.

– Да игумен замучил, который сирот закону Божьему учит, – отмахнулся датчанин. – Нельзя да нельзя образ свой портить, господом сотворенный. Как ни увидит, сразу гнусить начинает: без бороды в рай не пустят, босое лицо – бабье, голые щеки суть грех содомский… Ну, плюнул я да бриться и перестал. Мне же проще!

– А косички, они не грех? – двумя руками пощипал себя за бороду Басарга, намекая на две пятивершковые косички, да еще и со вплетенными в них синим и зеленым шнурками.

– Плюется, но молчит, – рассмеялся довольный своей выходкой Роде. – Разве плохо смотрятся, хозяин? Коли не нравятся, так воля твоя: состригу.

– Нравятся, – махнул рукой Басарга. – Носи.

– Ага… – Датчанин опять вскинул голову вверх и приободрил паренька, качающегося на веревках примерно на полпути: – Давай, Егорка! Чуток осталось! Одной ногой ты, считай, мореход! Теперь вторую ногу в мореходную крести!

– Как тебе мой приют, мореход? – негромко поинтересовался подьячий.

– Славное место! Жратва от пуза, никогда не скучно, науки толковые. Мальчишки вырастут всем на зависть. И в драке, и в знании любому фору дадут. Повезло. Родной родитель, знамо дело, – цыкнул зубом Роде, – родной дитятку свою на такую муку не отдаст. Полдня в седле, полдня с пером и бумагой, полдня со шпагой али на лестнице. И всей свободы – крепкий сон по ночам. Родные своих отпрысков в перины кутают да пирожными кормят. Наукой же с малой ложечки кормят. Потому из графьев и королей токмо тюфяки пузатые и растут.

– Ладно, хватит болтать! – сразу посуровел Басарга. – Я по твою душу прискакал. Собирайся, ты мне нужен.

– Да? – резко обернулся к нему датчанин. Несколько мгновений смотрел в глаза, потом глянул на ванты, на боярина, снова на ванты. Вскинул брови: – Не может быть!

– Рот закрой! – потребовал боярин.

– Воля твоя, господин, – заученно поклонился датчанин, ухмыльнулся и добавил: – Однако, мыслю, ленивых пузанов вскорости ждут большие трудности.

– Неправда это, – после короткого колебания ответил Басарга. – На Руси принято престолу и православию служить, а не за титулами гоняться. Царь токмо поместьями и серебром наградить может, но не родовитостью. Слуг храбрых и умелых вырастить для отчины хочу, а не графьев и королей новых.

– Воля твоя, боярин, – опять не стал спорить Роде. – Однако же, коли и у меня здесь потомство уродится, хотел бы его к твоим «сиротам» в компанию определить. Возьмешь?

– Ты хочешь остаться? – теперь удивился подьячий. – Завести здесь семью?

– А куда я денусь, господин? – развел руками датчанин. – Я твой пленник, выкупа мне платить нечем. Видно, судьба.

– Коли судьба, возьму, – пообещал боярин Леонтьев. – Однако же в дорогу все едино сбирайся. Завтра в Вологду поедем.

– Дня три мне дай, господин, – попросил датчанин. – Чтобы уроки на середине не рвать. Хоть в общих чертах объясню, как в открытом море определяться, раз уж в подробностях не получается. А то что же за учение выйдет, коли наполовину брошено? Это как шлюпка с одним веслом получится. Надобно хоть какую палку да во вторую уключину воткнуть.

– Три дня? – Басарга подумал, глядя, как счастливый Егорка шустро скользит по веревочной лестнице вниз.

Интересно, он чей? Мирославы, Матрены? Неведомой софонинской паломницы али просто кого-то из местных смердов?

– Боярин!

– Три дня? – очнулся от задумчивости подьячий. – Три дня не страшно. Заканчивай.

– Благодарю, господин.

– Матрену-книжницу не видел? Счету и письму учит.

– Вроде как в Корбалу отлучилась. Лавка там у нее, от монастыря недалеко.

– Я прошел, прошел! – бегом домчался до датчанина Егорка прыгнул на него и обнял на уровне пояса.

– Молодец! – похлопал мальчонку по спине Роде. – Теперь меч и усы носить имеешь полное право. Ибо – мужик! А еще раз сможешь?

– Смогу! – Егорка отпустил датчанина и снова помчался к вантам, расталкивая других мальчишек.

Басарга хотел было спросить, почему на вантах тренируется одна малышня, но передумал. Сказал же датчанин, что для подростков одни занятия, сложные, а для детей малых – другие. Может статься, на уроке слова Божьего они сейчас сидят или пищали разбирают, сабли точат – кто знает? Сам же хотел как можно большему «сирот» научить. Вот они и учатся.

Оставив Роде заниматься с детьми, подьячий вернулся в усадьбу. Велел позвать старосту. Боярин хотел приказать оседлать лошадь, чтобы обернуться в Корбалу – но Тумрум, выскочив на крыльцо, радостно крикнул:

– Протоплена баня, батюшка! Извольте париться! Вот, и квасок с ледника аккурат туда несу. Пенистый, с хреном и мятой!

– Ну наконец-то! – кивнул Басарга.

Как ни хотелось ему встретиться с Матреной еще раз, но помыться после долгого пути все-таки было нужно. И без того первую ночь грязным провел.

– Ты вот что, Тумрум… Коли Матрена-книжница появится, ко мне ее пришли. Забыл вчера несколько поручений ей дать.

Отчего староста принес в баню квас, а не мед или пиво, Басарга так и не понял. Может статься, день случился постным? На накрытом в предбаннике столе токмо копченая и соленая рыба, маринованные огурцы, моченые яблоки да курага с изюмом. Никакого мяса.

Впрочем, распарился подьячий всласть и без хмельного. Отогрелся, окатился, снова прогрелся до нутряного жара, выскочил наружу, с разбега нырнув в сугроб, побарахтался в нем, вернулся на верхний полок, парился, опять прогрелся, окатился теплой водой, вышел в предбанник отдохнуть…

– Привел я Матрену, боярин! – оказывается, здесь его поджидал староста. – На пути в приют холопы заприметили. Позвать?

– Зови, раз нашел, – сев за стол, подьячий накинул на чресла полотенце, придвинул ближе блюдо с копченым судаком.

– Давай, книжница, заходи! – приоткрыв дверь, кликнул женщину Тумрум.

– Звал, боярин? – бесшумно скользнув внутрь, низко поклонилась воспитательница, одетая во все тот же скромный кафтан и закутанная в пуховый платок.

– Звал, – кивнул ей Басарга, наливая себе квасу. – Видел я сегодня, чего датчанин мой на деревьях нагородил… Как он тебе? Учитель толковый или зря детей мучает? С прилежанием в приюте трудится али дурака валяет?

– Хваткий он, боярин. Старательный, – размеренно стала перечислять Матрена. – Коли морскому делу учить начал, так не словами обходится, а лестницы и веревки навязал, и первый же по ним бегает, правильное поведение указывая. Коли про звезды сказывает, так не в светелке днем, а ночью ясной на улицу детей выгоняет. И мечами с топорами мальчики теперь каждый день по часу машут. Раньше как было? Как приедут твои побратимы, так несколько дней все бегают, дерутся и стреляют. Уехали – и тишина. Токмо холопы время от времени сбираются да вместе с детьми «Готский кодекс» разучивают…

Староста закашлялся:

– Дык, работы в сезон много, боярин. А с палками поскакать и зимой можно.

– Тумрум лошадей каждую неделю дает, так в эти дни дети с утра до вечера в седле, – покосилась на старика женщина. – Летом, бывает, и в ночное ходят. Датчанин, сказывают, их до самой Двины водит, путает и заставляет по небу путь домой находить.

– Ишь, как за дело взялся, – покачал головой Басарга.

– Неугомонный, шило в заднице, – встрял в разговор Тумрум. – Вечно ему скучно, все не так, все переделать норовить… Дозволь уйти, боярин? Надобно дрова принять, мужики затоньские по оброку привезли.

– Ступай, – разрешил боярин.

Староста поклонился, хлопнул дверью.

– Значит, к месту Роде пришелся? – сделал вывод подьячий.

– Кто, кроме мужика настоящего, мужика воспитать сможет? – пожала плечами книжница. – Я умом, может статься, и понимаю, чего надобно. Да токмо мне ни на веревки детей не загнать, ни в поле с ними не подраться. Бабу слушать никто не станет.

– Ты зипун-то снимай, тут жарко.

– Прости, боярин, не могу, – покачала головой женщина. – На занятие с малышами опоздаю.

Как всегда, книжница была согласна на близость лишь по своему желанию.

– Значит, без датчанина в школе опять все завянет и поскучнеет? – не стал настаивать подьячий.

– Мужик во главу нужен. Да чтобы не по принуждению, а с интересом делом сим занимался.

– Понятно, – Басарга поднялся, обернулся полотенцем: – Может, кого посоветуешь?

– А нужно ли, боярин? – опустила глаза к полу женщина. – На что столько мудростей детям малым?

– Не скажи, – подойдя вплотную, прошептал ей подьячий. – Мир меняется, и люди мудрые в нем ужо куда выше храбрых ценятся. Разве стал бы я подьячим царским, кабы казначей белозерский меня хитростям учета податного не обучил? Ходил бы сейчас нищим десятником стрелецким, и мы бы даже и не встретились, верно.

– Все равно бы встретились! – вскинула голову Матрена, и губы их оказались совсем рядом. Басарга чуть наклонился, крепко ее поцеловал:

– Сокровище мое! Я бы тебя все равно нашел, не сомневайся. Да токмо все едино… Без знаний казначейских – не быть бы мне подьячим. А знай я поболее, так мог бы и в дьяки приказа какого выбиться. Кабы не твои «Готские кодексы», давно бы сразили меня в любой из стычек. И только благодаря учению этому я тебя сейчас обнимать могу. Только учение старательное наукам земным и боевым в наше время из низов выбиться позволяет. В наше время одной храбрости и знатности уже мало. Пуля и рогатина о родителях не спросит, она и худородного и князя равно разит. Посему ради блага детей наших воспитать их должно лучше княжеских.

– К чему детям купеческим с князьями тягаться? – пожала плечами книжница. – Все едино за один стол не позовут.

– Даже и не думай! – отрезал Басарга. – Как подрастут, я каждому по наделу в поместье отрежу и в Разрядную книгу запишу. Не быть им купцами. Детьми боярскими значиться станут!

– Бояре кровью державе служат, – шепотом ответила женщина. – Купцы же серебром простым. Не жалко тебе сыновей родных на алтарь царский приносить?

– Коли бояре кровью державу не укрепят, так и купцов никакое серебро не спасет, – уперся лбом в ее лоб Басарга. – А у нас еще и дочери растут. Кто их оборонять станет, коли сыновей от службы спрячем? Кровь и слава – удел боярский. Ради них сердца наши стучат. А тишина и уют – мечта бабья. Ими ты девок соблазняй.

– Вот потому мне в приюте верховодить и нельзя, – резко отпрянула женщина.

Басарга чертыхнулся, теряя равновесие, и только в последний миг поймал падающее полотенце.

– Матрена!

– Мне пора!

Дверь хлопнула, подьячий остался один. Он чертыхнулся еще раз, вернулся к столу, выпил квас, доел рыбу и стал одеваться.

– Мужик так мужик, – буркнул он себе под нос. – Будет вам в приют боярин с «интересом».

* * *

Распаренные лошади свернули в устье реки Шаньга незадолго до сумерек, промчались две версты вверх по течению и направились к причалу, отмеченному двумя продолговатыми сугробами – это лежали вытащенные на зимовку струги. Обогнув прорубь, в которой две девки в тулупах поверх исподних рубах полоскали белье, всадники по тропе выехали на берег, поднялись ко взгорку и въехали в распахнутые ворота. Спешились.

Кто-то из дворни под крыльцом испуганно вскрикнул, кинулся вверх по ступеням.

– Узнали, – удовлетворенно кивнул Басарга, бросая поводья Тришке-Платошке. Холоп принял коня и у Матрены, после чего повел скакунов со двора: уставших лошадей в первую очередь надобно выходить, а уж потом поить, кормить и чистить.

Выжидая время, опричник прошел по двору, осматриваясь.

Хоромы в усадьбе, понятно, были новенькими: недавно ошкуренные бревна еще не успели потемнеть, мох топорщился свежими стеблями, под свесами кровли янтарно блестели крупные капли смолы. Вместо камней в фундамент были положены толстые лиственницы, на которые опиралась высокая подклеть. Дом стоял углом к реке, по десяти сажен в каждой стороне, от торцов начинались навесы, заднюю стену которых заменял частокол. Стоя плотно друг к другу, они окольцовывали двор и сходились к воротам. Как понял подьячий, хозяин задумал срубить здесь амбары, птичники и хлев, но еще не успел…

– Басарга! Побратим! – Могучий Тимофей Заболоцкий, выскочив на крыльцо в одной рубахе и шароварах, с тафьей на бритой голове, с грохотом сбежал вниз и крепко, до хруста костей обнял друга. – Какими судьбами?! О боже, Матрена! И ты тоже?!

– Да вот, истребовал боярин зачем-то, чтобы я с ним отправилась, – развела руками книжница.

– И правильно истребовал! – обнял и ее Тимофей. – Да вы, поди, окоченели с дороги? Идем в дом скорее!

Он потащил гостей к крыльцу, на самом верху которого терпеливо дожидалась своей очереди щекастая женщина в округлой енотовой шапке и шубе с рысьим мехом.

– Это Плутана, супруга моя венчаная, – представил хозяйку боярин, и та поклонилась, протягивая ковш, полный чего-то красного, пахнущего малиной и лесом: – Здравствуйте, гости дорогие. Вот, испейте с дороги!

Подьячий принял корец, поднес угощение к губам. Напиток оказался ему незнакомым. Он напоминал немецкое вино, но был явно слабее, и вкус имел не виноградный, а ягодный. Видимо, что-то свое боярыня варила и настаивала. Допив, гость перевернул ковш, демонстрируя по обычаю, что внутри не осталось ни капли, и вернул женщине:

– Благодарствую, хозяюшка.

– Это, Плутана, побратим мой, Басарга, – снова обнял гостя за плечо Тимофей, – о коем я тебе столько сказывал. А сие есть удача его главная, Матрена-книжница. Она нам всем жизнь как-то спасла, за что поклон ей низкий…

Боярин и вправду поклонился, и поневоле сложенный надвое подьячий едва не соскользнул со ступеней.

– В дом прошу, гости дорогие, – повела рукой в сторону дверей Плутана Заболоцкая. – Отведайте, чем бог послал.

Изнутри хоромы боярские тоже были еще необжитыми. Голые бревенчатые стены, пол лишь местами прикрыт вязанными из тряпичных обрывков ковриками, нигде ни светильников, ни лавок, ни сундуков. Вдобавок внутри было довольно холодно. То ли с печами где-то строители ошиблись, то ли дров не хватало, чтобы дом натопить.

– Ничего, обживемся! – поймав взгляд побратима, сказал Тимофей. – Ныне токмо в опочивальне уют устроили, да с посудой на кухне в достатке, с собой много привезли. Зато палаты нынешние не чета старым. В отцовском наделе все локтями считали, здесь саженями. Был бы дом, а ковры и светильники накопятся.

Горница с двумя слепыми окнами, в которой был накрыт стол, тоже поражала аскетизмом. Однако же здесь имелся стол, сбитый из толстого теса, и несколько лавок из чурбаков – расколотых вдоль бревнышек. И словно для контраста – на этом столе стояли медные кубки, серебряный кувшин, оловянные тарелки. Вестимо – тоже от прежней жизни посуда осталась, из старого дома. Хотя большая часть мисок и подносов были, понятно, деревянные и глиняные. На них лежали пироги, квашеная капуста, заливная рыба. Какое-то мясо – но совсем немного. Хозяева явно не жировали…

– Зря я тебя не послушал, – признал Тимофей, наполняя кубки ягодным хмельным настоем. – Распахать несколько лугов попытался, огуречники теплые сделать. Токмо напрасно силы потрачены оказались… Огуречники осыпались, не держатся ямы в земле здешней. Хлеб усох, так в колос и не пойдя. Токмо капуста да репа и удались. Ну, репа, знамо дело, везде растет, куда ни кинешь. Хорошо хоть, с тонями по-твоему сделал и заколы на реках поставить велел. Посему хлеба у нас в амбарах нет, а рыбы полные погреба. И соленой, и копченой, и вяленой… Постная зима, так вышло, у нас в усадьбе выдалась. И с лесом удобно сложилось. Сколько стволов на месте свалили, из того и построили. Таскать, почитай, ничего и не понадобилось…

– Милый… – негромко произнесла Плутана.

– Ой, совсем заболтался, – спохватился боярин и поднял кубок: – За встречу долгожданую!

– За встречу, – эхом ответили гости и выпили. Потянулись за угощением.

– Что там боярин Зорин опять мудрит? – поинтересовался Басарга Леонтьев. – Мы мимо поместья его проскакали, там тихо все и сонно. Токмо избы деревенские топятся.

– Нечто ты Софония не знаешь? – усмехнулся Тимофей. – Оброк на смердов своих раскидал да в Москву умчался. У него там, вишь, хлопоты да доходы. Знаю я его доходы… После которых либо младенцы появляются, либо калеки, палками до полусмерти битые.

– Типун тебе на язык, – тихо и ласково пообещала хозяйка.

– Софонию не грозит! – снова разлил вино боярин Заболоцкий. – Он среди дочек боярских и жен княжеских сызмальства крутится. Его поймать – это как юркого карася среди болотной травы. А коли и поймать… Клинком крутить он не хуже любого из нас умеет. Ну, за братство наше давайте выпьем! За дружбу, за братчину!

– За дружбу! – опрокинул кубок Басарга, уже чувствуя, как начинает шуметь в голове. Похоже, Плутанина наливка была отнюдь не слаба. – Как там Илья?

– Тоже отстроился! Поболее моего хоромы будут. С тонями и огородами погреба заполнил, не голодает. Супруга его летом двойню родила, не слыхал?

– Да я все в разъездах, – развел руками подьячий.

– Тогда за Илью? – Они снова выпили, и Тимофей Заболоцкий мечтательно продолжил: – А места тут славные, людьми нетронутые. Охота-а… Ты с кольчугой? – Он резко наклонился вперед: – Ну, скажи, что броню с собою брал! Ты ведь без нее не ездишь.

– Брал, – признался Басарга.

– Ага! Значит, завтра на охоту! – встрепенулся боярин и снова наполнил бокалы: – За государя нашего! За Иоанна Васильевича, что уделами такими нас всех наградил!

– Я велю за трубой гостям постелить, – поднялась хозяйка. – А ты, милый, не налегай. Не то до утра пропируешь, день проспишь, и плакала твоя охота горючими слезами.

– Завтра проспимся, послезавтра в лес пойдем! – отмахнулся Тимофей.

– Послезавтра мы обратно скачем, – покачал головой Басарга. – В Вологду надобно возвертаться. Служба.

– Вот так он всегда, милая! – всплеснул руками боярин. – Как с ним ни встретимся, вечно спешит куда-то, поручения исполняет, книги смотрит, дни считает.

– Так ведь сразу видно, человек царский, – обернулась в дверях жена. – Всегда при деле.

– Ну, коли так, то за опричников выпьем! – поднял кубок Тимофей. – За слуг царских! За людей чести! За тех, кто покоя не знает, пока мы с тонями и охотами балуемся. Что скажешь, друже, на охоту идем?

– Идем! – решительно согласился Басарга и выпил вино.

«За трубой» означало именно за трубой – небольшая светелка, одна из стен которой посередине горбилась от кирпичной кладки. Труба была горячей – и комнатку тоже наполняло тепло. В этом заключалось ее единственное достоинство. Все остальное: голые стены, тесовый пол, широкий топчан у стены с травяным матрасом и кошмой вместо одеяла навевали мысли если не о скупости хозяев, то об их крайней нужде. Хорошо, хоть белье нашлось – постель была застелена.

– Я в людской могу поспать, – неуверенно проронила женщина.

– Ты это кому, Матрена? – усмехнулся Басарга, проходя вперед со свечой в руке. – Здесь же никого нет.

Поставить свечу было некуда. Разве только на подоконник. Боярин покрутился, повернулся к женщине. В свете приплясывающего языка пламени ее щеки заметно порозовели, в глазах появились бесовские огоньки.

– Может, сам отпустить пожелаешь? – ответила книжница.

Басарга не ответил, и на некоторое время в комнате стало тихо. Матрена не выдержала, спросила:

– Чего молчишь, боярин? Мне уйти?

– Ты ничуть не изменилась, – покачал он головой. – Точно такая же, какой тогда, на рождественском гулянье, мне встретилась. И улыбка та же, и глаза, и волосы. Пятнадцать лет, почитай, прошло. А как един день промелькнул.

– А сколько мне тогда было? Двадцать? То есть сейчас уже четвертый десяток скоро кончится?! – охнула женщина. – Боже, неужели я такая старая? Боярин, зачем ты мне это сказал?!

– Перестань глупости нести! Ты за годы сии токмо похорошела… – Он опять покрутил головой, но места для свечи так и не нашел, а потому просто задул ее, отбросил и привлек любимую к себе, стал жадно целовать, потянул к постели.

Брать Матрену на руки боярин не рискнул. За минувшие годы женщина заметно поправилась. Стыдно признаться, но Басарга боялся ее уронить…

Это был тот редкий случай, когда боярин и книжница могли быть вдвоем сколько захотят – не таясь, не торопясь, не оглядываясь на дверь, не прислушиваясь к шагам снаружи. Что за смысл скрываться от Тимофея, видевшего рождение их любви с самого начала, или от чужой дворни? Что им за дело, с кем провел ночь заезжий гость?

Боярин проснулся первым, тихо приподнялся на локте и в слабом утреннем свете, сочащемся через затянутое промасленным полотном окно, долго любовался самой дорогой для него женщиной на свете, рассыпавшей длинные волосы по соседней подушке, тихонько посапывающей маленьким курносым носиком.

Как говорят в народе? «Любовь зла…» И ведь надо было судьбе-злодейке так над ним поизгаляться, чтобы наградить любовью сразу к двум женщинам! Да еще столь непохожим. Одна стройна и стремительна, хитра и настойчива, жаждет красоваться во всеобщем внимании и повелевать. Другая – упитана и мягка, от споров уходит, никогда ничего не просит, хочет оставаться тихой и незаметной, от любого внимания ускользая… С одной открыто обручиться нельзя, ибо знатна слишком, другая, наоборот, простолюдинка.

И что ему со всем этим безумием делать?

Воистину – зла любовь, так над людьми подшучивая…

Хорошо хоть, дети обеих о сем конфузе ничего не ведают, вместе в одном приюте воспитываясь. Вот только не отец он для них, выходит, а доброхот случайный, что для успокоения душевного сироток Бога ради растит.

По спине опричника прополз неприятный холодок. Он поежился, осторожно выбрался из-под кошмы, потрогал трубу – все еще теплая – натянул порты, рубаху, остальную одежду просто сгреб и выскользнул в коридор. Отошел от двери на несколько шагов и уже тут, не боясь нашуметь, оделся.

– Басарга, ты? – окликнули его со стороны лестницы. – А я аккурат будить тебя собирался. Тришка-Платошка юшман твой уже разложил, лошади оседланы, рогатины у седел. Поехали!

Путь охотников был недолгим: непролазная чащоба начиналась, почитай, прямо от ворот усадьбы. Пару верст бояре ехали по узкой тропе, петляющей между могучими трехохватными соснами, и примерно через полчаса остановились возле завала из нескольких сцепившихся вершинами деревьев, перекрутившихся и рухнувших, выворотив корнями землю.

– Дальше пешком, – спрыгнул с седла Тимофей Заболоцкий, скинул тулуп, оставшись в одной лишь панцирной кольчуге, забрал у холопа рогатину. – Чего лошадей попусту пугать?

Подьячий последовал его примеру, оставив Тришке-Платошке зипун и саблю, положил копье на плечо и зашагал вслед за побратимом, проваливаясь в снежные завалы почти по пояс. Искрящиеся на солнце сугробы были проморожены насквозь и легки, как пыль. Но когда этой пыли так много, что ноги не поднять – пробиваться сквозь нее получается не так-то просто.

– Тут рядом! – оглянувшись, приободрил его могучий боярин, решительно вспарывая целину своей железной грудью.

Одолев всего две сотни саженей, Басарга вспотел уже так, словно целый день мешки таскал. Когда побратим остановился, то он, пользуясь передышкой, скинул на снег шапку и рукавицы, им же отер горящее лицо:

– Далеко еще?

– Да вот она, видишь? – Заболоцкий указал на темное пятно, из которого еле заметно сочился слабый парок.

– Берлога! Как же ты ее нашел, друже?

– Промысловики еще по осени приметили. – Тимофей тоже скинул шапку и метнул на лысину снежную пыль. – Никогда не знаешь, как правильно одеваться надобно. Пока скачешь, вроде как холодно. А пешком идешь, так уже через минуту упаришься.

– У тебя промысловики «на отходе»?

– Полдеревни отхожим промыслом живет. Барщиной их не отяготить – уйдут. А на оброк малый согласились. Им ведь тоже неохота избы обжитые бросать и в новом месте строиться… – Боярин Заболоцкий принялся утаптывать снег. – Опять же, и им спокойнее, когда за семьями пригляд. Они ведь полгода по лесам бродят. Кто детей и женок защитит, коли беда случится? Так и сговорились. Ну, и подарки иногда на свой манер делают. Берлогу, вот, показали. Я всю зиму сбирался, да руки никак не доходили. Так что ты зело ко времени меня навестил.

– Медведь молодой али матерый? – Подьячий стал помогать другу, расчищая и утаптывая площадку.

– А кто же его знает? Каковой выскочит, такого брать и станем. Главное, шкуру не попорть! Чтобы потом не промокала, коли на улице укрываться доведется. Токмо в глотку бей али в грудь. Ну, или в брюхо.

– Понял, – кивнул Басарга, перехватывая свою рогатину двумя руками.

Боярин Заболоцкий встал перед продыхом и вогнал в него копье почти на всю длину, пошуровал там, несколько раз широко двинул вперед-назад, снова пошуровал. Однако изнутри никакого ответа не последовало.

– Чего он там, спит, что ли?

– Да знамо, что спит! – рассмеялся подьячий. – Чего еще медведю зимой делать?

– Не раскапывать же его теперь… – Тимофей снова покачал копьем из стороны в сторону, потыкал в другом направлении. Оглянулся: – А как там Мирослава? Из усадьбы твоей, знаю, съехала. Нешто повздорили?

– Нет, не ссорились. – Басарга опустил рогатину подтоком на землю, оперся на ратовище. – Заскучала она в безвестности, ко двору опять захотела. Ныне кравчей у царицы служит. Хвалит кабардинку лихую. С нею, сказывает, не соскучишься. Охота, скачки, пирушки, прогулки. Сиднем Темрюковна не сидит, рукоделием не балуется.

– Снова, выходит, в кравчии выбилась?

– Выбилась.

– Опять при дворе живет?

– Опять.

– А как же вы…

Сбившийся в лазу снег внезапно разлетелся белым, словно пороховым, разрывом, наружу с ревом вырвалась огромная тесная туша, сбила Тимофея с ног, отшвырнув на несколько шагов, кинулась сверху.

– Друже! – Басарга кинулся следом, взмахнул рогатиной… Но в последний миг вспомнил наказ побратима о шкуре и колоть зверя в бок не стал, ударил под шею, пробросил толстое древко почти на половину длины и вздернул вверх, поднимая мохнатую морду. Челюсти громко щелкнули в воздухе, еще раз – но до человеческого горла медведь из-за ратовища не доставал. Он снова ударил свою жертву лапой по груди и плечу, резко сорвался с места, кидаясь уже на Басаргу.

Подьячий отпрыгнул, поддергивая рогатину ближе, но недостаточно быстро: зверь обеими лапами врезался ему в грудь – словно ядра пушечные ударили, – опрокинул, распахнул пасть. Боярин еле успел прикрыться, и челюсти сомкнулись на ратовище. Прямо на лицо с хрустом посыпалась щепа, закапала слюна. С несообразным месту спокойствием Басарга отметил, что пахло из пасти не зловонием, а распаренной сосновой хвоей.

– А-а-а! – Тимофей, вскочив и выдернув косарь, кинулся на помощь, принялся бить зверюгу ногой в бок, ближе к животу.

Медведь зло зарычал, покачал мордой, но справиться с толстым кленовым ратовищем не смог. Еще раз клацнув челюстями, он распрямился, раскинул лапы, с грозным ревом пошел на Заболоцкого. Тот облегченно вздохнул и позволил себя обнять, одной рукой под подбородок толкнув морду вверх, а другой – вогнав длинный нож жертве в грудь. Зверь зарычал, мотнул головой, освобождаясь, но Басарга уже поднялся и тоже кинулся на него, обнимая за шею и подпихивая плечо под пасть, не давая ее опустить и вцепиться другу в горло.

Некоторое время зверь еще брыкался, рвал врагов лапами, мотал головой, пока наконец не издал жалобный стон и не повалился набок.

Бояре отскочили, настороженно глядя на поверженного врага. Звери бывают разные. Иные и оживают. Причем аккурат в тот миг, когда опасности от них уже и не чуешь. Но у этого смертная пелена уже медленно застилала глаза.

– Как быстро они, однако, усыхают, – вздохнул Тимофей Заболоцкий.

– Кто? – не понял Басарга.

– Да звери добытые. Когда этот на меня кинулся, то, вот те крест, вдвое больше был! А теперь смотри: такой маленький, что и похвастаться нечем.

– Это верно, – рассмеялся подьячий. – Когда на меня прыгал, тоже во-от такенным показался!

– Ну что? Раз взяли, давай свежевать. Разделаем, завтра тебе в дорогу медвежатины дам, чтобы мясо крепкое на костях росло.

– Да, завтра… – Басарга пригладил бороду. – Хочу я тебя просить, побратим, со мною поехать.

– Коли надобно, я всегда готов! – посерьезнел боярин. – Что за беда? Холопов снаряжать?

– За приютом моим ближайший месяц присмотреть надобно. Или сколько получится.

– Так там твой полонянин ныне заправляет, просто на диво ловко! Жена уже согласилась отрока нашего на воспитание отправить. Самим так, увы, не получится. Что счету, что письму, что делу ратному.

– С собой я Карста Роде забираю, друже. Нужен. А без него приют оставить не на кого. После его стараний сразу видно, что от воспитательницы любящей али старосты назначенного толку никакого не будет. В бабах лихости нет… – Подьячий пнул ногой мертвого медведя. – Она потехи ради на медведя ходить не научит и по вантам через страх лазать не заставит. Такое токмо мужик от мальчишки истребовать может. Женщина – это утешить, приласкать, приголубить… А с ножом на медведя… Такого веселья они не понимают.

– А если другого такого же лихого дядьку поискать?

– Есть вещи, друже, каковые за плату мало кто сделать способен, – пожал плечами Басарга, звякнув пластинами юшмана, слегка вдавленными в месте удара медвежьих когтей. – Отцу надобно сына достойного и храброго воспитать, а воспитателю нанятому – серебра побольше заработать. Посему и мыслить они о делах будут по-разному. Ибо цели у каждого свои.

– Но ведь датчанин твой по совести все устроил!

– Датчанина мне Господь, вестимо, послал, дабы я увидел, как оно быть должно, – перекрестился Басарга. – И теперича обратно в сонное бубнение я приют опустить не хочу. А для того за детьми должен не монах с псалтырем приглядывать, а настоящий отец. И лени, отписок, пустобрехства не попускать!

– Хочешь сказать, сына мне тоже в дорогу надобно собирать? – отер косарь от крови боярин.

– Да, друг мой. На тебя да на Илью вся моя надежда. Чтобы под вашим приглядом дети такими росли, какими вы своих сыновей видеть хотите. Сам я, такая уж служба, делу сему токмо серебром помогать могу. А догляд приюту нужен постоянный.

– Что же… Для того мы, друже, братчину и пили, чтобы единым целым на этом свете быть, – с громким щелчком вернул косарь в ножны боярин Заболоцкий. – Езжай в свою Вологду. Прослежу я за твоим приютом. Коли не по разуму, так по совести.

Вологда

С казенным делом Басарга желал управиться побыстрее, а потому до самой Вологды даже не доехал, остановившись на постоялом дворе неподалеку от верфи, благо на речной развилке между торным путем к Славянскому волоку и дорогой на город летом всегда шумел богатый торг, и домов для путников здесь было срублено немало, на любой вкус – и для нищего смерда светелку можно найти, и для богатых купцов обширные покои, коврами выстеленные, сукном обитые, с перинами высокими, сундуками коваными…

Впрочем, царский подьячий обошелся горницей обычной, с опочивальней да светелкой отдельной, дабы днем было где книги посмотреть, а ночью, чтобы холоп и датчанин рядом спали, а не в общей людской. Тем паче, что и задерживаться дольше нескольких дней боярин тут не намеревался. Сразу по прибытии он отвел Карста Роде к верфям, отправившись первым делом к навесам, показал:

– Вот, смотри. Тес для строительства кораблей заготовлен. Как на твой взгляд, материал хороший? Цену купец не завышает? Такой он на борта надобен или мутят чего корабельщики?

– Ага… – Датчанин прошелся между стопок с досками, присел, заглянул в середину одной пачки, другой, принюхался просунул руку в глубину, погладил, понюхал, восхищенно покачал головой: – Золото, а не лес. Сколько твой купец за него просит?

– Сто семь рублев за такую пачку. Токмо еще со строганием и пропиткой маслом от гнилья.

– То ж лиственница, чего ее пропитывать? – удивился Роде. – Она и так не гниет.

– То есть привирает купец?

– У богатых свои причуды, боярин, – пожал плечами датчанин. – С пропиткой оно завсегда лучше, нежели без пропитки. Дольше проживет, меньше протечет. Коли взаправду маслом мажет, то без обмана. Хотя, мыслю, можно обойтись. Сто семь рублей – это гривна московских али две новгородских, полста в гульденах… Ну, коли в Любеке торговать, я бы втрое супротив здешнего продал. Причем безо всякого стругания, заметь, и пропитки.

– То есть с ценами корабельщики не мутят?

– Может статься, чего-то им от сего в мошну и капает, – выпрямился Роде. – Однако же дешевле ты, мыслю, леса такого не найдешь. Токмо сапоги понапрасну стопчешь.

– Ага, – удовлетворенно кивнул Басарга. – Ну, коли так, пошли на стапеля. Посмотрим, что ты там про строительство скажешь.

С помощником он не ошибся. Была в попавшемся подьячему пленнике какая-то нутряная шебута, что не позволяла ему исполнять данные поручения в половину сил. Послали учить – он и ванты навязал, и поединки наказательные ввел, и в походы конные ходил. Послали убивать – дрался до последней капли крови, себя не жалея. Попросили строительство проверить – тут же по корпусам полез, в каждую щель заглядывая, балки простукивая, под кили заныривая.

– Ну, что скажешь? – требовательно поинтересовался боярин Леонтьев, когда датчанин поковырялся в семи выбранных наугад кораблях. – Работа добрая?

– Так это как посмотреть, – усевшись на краю одного из помостов, пожал плечами Роде. – Смотря чего ты от них хочешь.

– Ты говори, как есть. А уж я там как-нибудь решу.

– Ну, – закинул датчанин голову, глядя через себя на ближайший борт, – шпангоутов и бимсов, на мой взгляд, можно вдвое меньше ставить. У нас на Эльбе такой плотный набор отродясь не делали. Тут тебе сразу и на материале, и на времени, и на работе треть экономии. Однако же, сам понимаешь, крепче от сего корпус, знамо, не станет. Коли гвоздями доски прибивать – это тоже раз в пять быстрее работа двинется. У нас уже давно все так делают. Но гвозди в воде гниют, как безумные. Корешки же сосновые еще нас с тобой переживут.

– Да что у вас там за лоханки такие, иноземец?! – не выдержав, рявкнул с палубы полусобранного коча один из плотников. – Вам на них плавать не страшно?!

– Страшно, но быстро! – крикнул в ответ Карст Роде. – Про каравеллы когда-нибудь слыхал? Сии корабли двумя отличиями всем морякам известны. Тем, что быстрее их во всем мире ничего не строят. А также тем, что не бывает такого перехода на каравелле, чтобы хоть чего-нибудь на них да не отвалилось! Полкоманды всегда на вантах, а половина ремонтом занимается.

– Не, мы так не умеем, – засмеялся сверху плотник. – Коли ты у меня работу примешь, так и внукам, и правнукам твоим ничего латать не придется.

– У внуков и правнуков пусть у самих голова о судне болит! – хмыкнул Роде. – Зато каравелл по цене твоей лоханки пять штук купить можно!

– Токмо моя лоханка твои ракоквелы в пять раз переживет все вместе взятые!

– А что мне твои «пять раз», коли товар не опосля, а прямо вчера возить надобно?

Неизвестно, как долго пререкались бы мореход и корабельщик, да только тяжелый топот, тревоживший Басаргу последние четверть часа, внезапно ворвался в проулок между постоялыми дворами, воплотившись в полсотни хорошо одетых всадников, скачущих на драгоценных туркестанских и персидских лошадях. Даже мчащаяся впереди охрана была в ярких зипунах и собольих шапках, уздечки и седла сверкали серебряными клепками, наборные пояса лучились солнечным янтарем и переливались самоцветами.

– Вот черт, царь! – ошеломленно выдохнул Басарга. – Как, откуда?!

Работники горохом посыпались с корпусов на землю, падая на колени и склоняя голову. Карст Роде задумчиво дернул себя за левую косичку, за правую, встал и, когда кавалькада приблизилась, сдернул шапку и низко поклонился, не забыв ею помахать. Подьячий тоже поклонился, приложив руку к груди.

– О-о! Боярин Леонтьев! – растолкав свиту, выехал вперед Иоанн, не в пример обычному одетый в расшитую золотом шубу, подбитую песцами, и в бобровой высокой шапке. Хотя, наверно, путешествовать в февральские холода в монашеской рясе было просто-напросто холодно. – На ловца и зверь бежит! Вот токмо вечор о тебе вспоминал, когда стройку смотрел.

– Готов отпись сегодня же составить, государь! – вскинул голову Басарга. – Еще месяц назад все книги и записи с делами сверил. Ныне же проверяю, как создание флота твоего идет. Отлучался за знатоком корабельным, каковой слова мастеров здешних подтвердить али опровергнуть должен.

– Датский мореход Карст Роде, – встрепенувшись, еще раз припрыгнул на месте тот и помахал шапкой: – К вашим услугам, ваше величество!

– Ты-то как опричнику моему в помощники попал, иноземец? – удивился Иоанн, подъехав немного ближе.

– Взят в плен на меч в честном поединке, ваше величество, – махнул шапкой по снегу Роде.

– По-русски, однако, молвишь резво! Откель так хорошо научился?

– О позапрошлой осени от корабля в Холмогорах отстал. Зиму там жил, а опосля еще год у боярина Басарги в поместье. Выучился!

– От корабля, сказываешь, отстал? – провел рукой по бороде царь. – Ну, коли мореход ты таковой умелый, сказывай, каков тебе мой флот новорожденный?! Как в Вологду свою любезную приезжаю, завсегда сюда скачу им полюбоваться. Хорош?!

– Так сразу и не ответить, ваше величество, – распрямился датчанин. – От того все зависит, для чего сей флот надобен?

– Для чего державе любой корабли потребны? – приподнявшись на стременах, окинул верфи гордым взглядом Иоанн. – Чтобы средь окиянов ворога осаживать, равно как в полях кованые рати отбивают. Ныне на море Варяжском свеи и ляхи зело шкодничают, корабли русские грабя, товар на запад не пропуская, города лифляндские без припасов оставляя. Осадить желаю наглецов, покой и порядок в водах тамошних навести.

– Коли так, ваше величество, то корабли все эти сжечь вели немедля, – кивнул через плечо датчанин, – да вместо них иные, военные строить начинай!

– Что-о?! – Иоанн поднял своего туркестанца на дыбы, но тут же успокоил, потрепав ладонью по шее. – Новый почти флот спалить? Это почему?

– Корабли больно крепкие! Набор частый, борт двойной, пояс ледовый по ватерлинии, печи каменные в трюме, – спокойно и уверенно ответил Карст Роде. – В морях ледовых такие кочи, может, и хороши, ибо удары льдин легко держат, обмерзания не боятся, отогреться в стужу любую позволяют. Да токмо при всех достоинствах сих тяжелы они больно выходят. В одном и том же ветре слабого врага не догонят, от сильного не уйдут. Любой торговец им козью рожу показывать будет. Опять же, воевать чем? Коли пушки по верхней палубе ставить, так остойчивость пропадет, от бокового порыва любого коч перевернется сразу. А нижних палуб тут и вовсе нет. Пояс ледовый на кочах в тех местах, где пушки ставить положено. Вот и что за прок тебе, царь русский, на сей флот тратиться, коли его все едино первым же летом перетопят? Легкие и быстрые корабли зело дешевле выйдут, а пользы от них куда более. И в бою они удачливее, и казну не так разоряют, коли в схватке погибнуть доведется.

– Они, может, и дешевле, – хмуро ответил Иоанн, – да токмо кто мне такие продаст? Ни одна из держав морских ни за какое золото кораблей ратных мне продавать не желает.

– Коли тебе для войны суда нужны, ваше величество, зачем на покупки тратиться? – хмыкнул датчанин. – Свейский флот – это как пехота у нурманов. Все про нее слышали, да никто никогда не видел. Ляхи же и вовсе трусы известные. На них гаркни погромче, сами разбегутся. Дай мне одну каракку, государь, и месяц времени – я тебе этих кораблей сразу десять приведу! Только принимай.

Туркестанец заплясал на месте, ощутив гнев хозяина, но, как он ни крутился, тяжелый взгляд царя неотрывно лежал на лице Карста Роде.

– То ли гонору в тебе сверх меры всякой, иноземец, то ли храбрости, – наконец произнес Иоанн. – Однако же подьячему моему я доверяю, и раз он за тебя ручается, то доверюсь и тебе. Ты получишь каракку!

– Благодарствую, ваше величество, – низко поклонился повелителю всея Руси датчанин.

– Басарга!!! Твой человек, с тебя и спрос! Завтра ко мне с отчетом!

– Слушаюсь, государь.

– Малюта, – крикнул через плечо Иоанн. – Корабли достроить и снарядить! Там посмотрим, на что годятся…

Царь развернул скакуна и дал туркестанцу шпоры, посылая с места в карьер. Свита, кроша подковами лед в белую крошку, сорвалась следом.

– Ах ты сукин сын! – Едва отвернулся царь, Басарга схватил датчанина за горло. – Ты чего, поганец, под плаху меня подводишь?! Кто тебя за язык тянул?! Ты чего наобещал?!

– Пусти… – прохрипел Роде, двумя руками вцепившись ему в пальцы. – Задушишь… Коли убьешь, кто тебе корабли добудет?

Этот довод заставил подьячего ослабить хватку, и датчанин торопливо пробормотал:

– Знаю я море сие, как свои панталоны! Сколько себя помню, столько и плавал. Нешто мы нескольких кораблей у свеев не отобьем? Царь ваш, как их узреет, гневаться перестанет, точно говорю. Даже если пять вместо десяти приведем, казнить не станет.

– Надо было тебя сразу зарезать, – отпустил его боярин. – Теперь, похоже, поздно. Перед Иоанном за тебя поневоле отвечаю.

– Да ништо, господин! – потирая горло, выдохнул Карст Роде. – Нам бы одну каракку, да подготовить на совесть, чтобы не бултыхалась по волнам, а птицей летела. В умелых руках и один корабль может мир перевернуть. А я, поверь мне, боярин, не дурак, опыт имею.

– А по-моему, дурак… – тяжко выдохнул Басарга, думая над тем, что за новый хомут датчанин повесил ему на шею.

– Не грусти, боярин, фортуна с нами! – подмигнул ему датчанин. – Каракки по морю Варяжскому с пустыми трюмами не ходят. Царю корпуса, нам товары. Через месяц свою усадьбу сможешь от подклети до конька шелками обернуть! Коли выиграем, враз озолотимся. А проиграем: так с мертвых и спросу никакого! Как ни кинь, все к добру повернется. Царь платит, мы богатеем!

– И откуда ты только взялся на мою голову?! – сплюнул Басарга. – Ладно, выпиши на листок, что тебе для затеи понадобится. Государь завтра наверняка спросит.

* * *

Царские хоромы в Вологде были такими же новенькими, как и усадьба боярина Тимофея Заболоцкого. Но, конечно же, тщательно отделанными: с резными наличниками, столбиками и балясинами, с коврами на полах и кошмами на стенах, с масляными светильниками в коридорах и свечами в светелках. И, само собой, целиком и полностью жарко протопленными. Иоанн Васильевич тепло любил: от холода и сырости, сказывал, кости ныть начинают.

Однако же при всем богатстве вологодских царских хором скамеек здесь, на диво, не имелось. Во всяком случае в горнице, куда провели рынды подьячего, не имелось ни трона, ни скамей, ни даже застеленных покрывалами сундуков, столь привычных в русских домах. Царь, стоя у заиндевевшего окна, беседовал о чем-то с незнакомым Басарге малорослым – ниже даже Ильи Булданина – рыжебородым боярином с мертвенно бледным лицом, одетым в простоватый охабень[7] с завязанными на спине рукавами. Увидев поклонившегося издалека подьячего, Иоанн поманил его к себе, спросил:

– Что принес?

– Отчет по тратам на строительстве ты составить повелел, государь.

– Не, читать не стану, – покосился на внушительный свиток Иоанн Васильевич. – На словах скажи, что заметил?

– Больших покраж не было. Мелких приписок и недостроя полтора десятка заметил, но подрядчики сие за свой счет поправили.

– Кто воровал? – встрепенулся малорослик.

– Список боярину Григорию передашь? – поинтересовался царь.

– Ни к чему сие, – покачал головой Басарга, догадываясь, зачем у него просят имена провинившихся. – Купцы все по уряду сделали, казне урона нет. Чего их зря трепать? Раз попались, к новому заказу знать будут, что царский глаз внимательный. Больше не забалуют.

– Так просто все и простил? – недоверчиво прищурился Иоанн. – Надеюсь, хоть какое наказание да назначил, дабы впредь неповадно было?

– Больше воровать не станут, – пообещал боярин Леонтьев, уходя от ответа.

– Что же, пусть будет по-твоему, мой верный слуга. Тебе верю, – царь кивнул на подьячего: – Запомни сего боярина, Малюта. Ему, чтобы преступников исчислить и невиновных спасти, никакие дыбы и кнуты не надобны. Одного взгляда в книги расходные хватает, и он уже все тонкости заговоров и краж ведает.

– Не о всяких заговорах в книгах пишут, – хмуро ответил коротышка. – Про иные и записки малой не сыскать.

– Коли хорошо поискать, хоть какой след, да обязательно сыщется, – пригладил бороду Басарга. – Задаром ныне никто ничего не делает. А где серебро пробежало, там завсегда и книга расходная прихоронена.

– Забудь про книги, боярин, – остановил его Иоанн. – Ныне у тебя другое поручение есть. Иноземец твой смету составил, что ему для начала войны морской надобно?

– Датчанин мой на удачу одну надеется, – честно предупредил подьячий. – Коли победит, наградишь. А коли побьют, так с мертвого спроса никакого.

– Коли он на удачу жизнь свою поставить готов, так отчего мне золотом малым не рискнуть? – пожал плечами царь. – Корабли ратные зело нужны. Да не опосля, а немедля. Коли хоть немного с разбойников свейских да польских спеси собьет, и то хорошо будет. Не истребит, так хоть напугает.

– Полтораста рублей на хороший корабль просит Роде и особо пищали твои, из приказа Пушкарского. Их ведь так просто не купить. А лучше казенных московских и не сыскать.

– Верно сказывал иноземец, кочи куда дороже обходятся, – хмыкнул Иоанн, поморщился, повел плечами. Пересек горницу и прижался спиной к желтой оштукатуренной стене. Вестимо – боковине стоящей в соседней комнате печи. Кивнул: – Быть по сему, пусть покупает. Казна расходы возвернет.

– Слушаю, государь, – поклонился Басарга.

– И еще одно, – опять поморщился царь. – Филипп на кафедру никак возвертаться не желает. Три письма уже ему посылал, не слушает. Молитвам, отвечает, себя посвятил. Тебя помянул однажды, дескать, глаза ты ему открыл. Съезди к нему, Басарга, уговори. Плохо мне без Филиппа. Иные иерархи все кто за родичей радеет, кто в заговорах повязан, кто стяжательством увлечен. Подсиживают друг друга, доносят, хитрят. Тьфу! Он един в Синоде чистым был. Заговорщиков обличал, за спиной не паскудничал, клеветников не привечал. Чем недоволен был, в лицо говорил. В делах державных завсегда рядом вставал, изменников проклинал. Без него я, словно калекой одноруким, на столе своем маюсь. Ну, не на колени же мне перед ним вставать?![8]

Иоанн болезненно скривился и махнул рукой:

– Ступай с Богом! И чтобы корабль ратный до паводка снарядил!

Едва Басарга оказался в коридоре, как его стремительно сгребли, толкнули в угол. Жаркий поцелуй замкнул уста – и женщина исчезла так же стремительно, как появилась, оставив в руке обрывок бумаги. Опричник развернул его, увидел простенький план двора, нарисованный угольком в уже знакомой манере, отмеченную крестиком светелку и улыбнулся:

– Мирослава!

Раньше ночи, покуда царица не ляжет, кравчая в свои покои вернуться не могла – а потому спешить было некуда. Басарга Леонтьев воротился на постоялый двор, у себя в светелке погрозил кулаком разлегшемуся в рубахе и портах на хозяйской постели датчанину:

– Попробуй токмо теперь пропасть! Из-под земли достану!

– Я человек слова, мой господин! – потянулся Карст Роде. – Коли признал себя твоим пленником, останусь таковым, пока не выкуплюсь. Что ответил русский властитель?

– Можешь искать корабль, баламут иноземный. Государь решил рискнуть. Но если подведешь…

– Да!!! – Датчанин рывком вскочил, прыгнул к сундуку и принялся натягивать сапоги.

– Ты куда?

– Искать! Искать, боярин, искать, мой господин. Мне про пути ваши в Холмогорах многое понасказали. У вас тут Славянский волок рядом и преизрядно кораблей у торного пути зимует. Кого по невезению морозы застают, кто с умыслом в самом сердце путей остается, но судов вдоль Сухоны и по берегам Кубенского озера должно быть много. Глядишь, с кем-нибудь и сторгуюсь!

– Вот, зараза нерусская! – вздохнул боярин Леонтьев. – Мало мне без тебя хлопот было, так теперь еще и море Варяжское воевать!

– Не грусти, хозяин, я тебе пригожусь! – весело ответил датчанин. – Лучше холопов своих из поместья призывай. Кому еще на море воевать? У меня здесь своих людей нет.

Басарга красноречиво сплюнул. Карст Роде весело рассмеялся и выскочил за дверь.

Мысли о холопах и кораблях, о митрополите и строительстве отпустили подьячего только далеко за полночь, когда он целовал глаза своей ненаглядной княжны. Ее объятия, ее губы, ласки, дыхание были тем лекарством, которое вымывало из его души все мысли и тревоги и уносило в мир счастья и сладости, в мир блаженства и безмятежности, отнимающим все силы и выпускающим обратно к жизни уже очищенным и счастливым…

– Любимая моя, единственная, – выдохнул Басарга, расслабленно вытягиваясь рядом с Мирославой на мягкой, словно облако, перине. – Какое чудо, что ты тоже оказалась здесь, в Вологде…

– Иоанн последние годы часто сюда ездит, – ответила из темноты княжна. – И царица нередко вместе с ним отправляется. Повезло…

– Митрополит Филипп в везение таковое более не верит, – ответил ей Басарга. – Мы предназначены друг другу Небесами, и Всевышний делает все, чтобы мы были вместе.

– Эк ты его полюбил ныне, – рассмеялась невидимая женщина. – Волю дай, так, поди, обратно на кафедру вернул бы?

– Попробую вернуть, – ответил подьячий. – И государь, вон, того желает. Просил уговорить.

– Вот как? – где-то возле ног зашелестела ткань. – Чего еще Иоанн от тебя просил?

– Флот на Варяжском море заиметь решил. Ему мой полонянин десять кораблей пообещал, теперь вот с первого начинать надобно…

– Ты еще и корабли строишь?

– Нет, – мотнул головой Басарга. – Первый просто купить хотим, остальные на меч взять. Датчанин ныне подходящее судно ищет, мне людей набрать надобно… Вот, черт побери, только-только успел забыть!

– Ты о чем?

– Не нравится мне сие поручение. Не хочу о нем думать. О тебе думать хочу. О глазах твоих бездонных, о груди высокой, о плечах покатых, о зубах жемчужных, губах яхонтовых… – Услышав шуршание, боярин перекатился на звук, попытался обнять любимую, но вместо нее неожиданно нащупал лишь ступни. Повернувшись, Басарга склонился над ними, стал целовать колени, ладонями скользнул по ногам, медленно сдвигая поцелуи все выше и выше, снова забывая про мирскую суету, вдыхая полынный запах княжны, ощущая бархатистость ее кожи, ловя каждое движение.

– Что ты делаешь? Перестань, полночи уже прошло. Давай лучше спать… Ненасытный… Господи, как я по тебе соскучилась… – Ее уговоры перешли в сладкий стон, а руки легли на спину, одновременно и лаская, и прижимая. – Счастье мое, любый мой…

Любовники заснули только перед рассветом, когда мир за окном уже начал потихоньку светлеть… И проснулись от громкого стука в дверь!

– Что же такое?! – громко возмутился кто-то. – А ну, открывай! Обед уже скоро, а кравчей моей до сих нигде нету!

– Ой, господи, проспала! – выскочив из постели, заметалась княжна, торопливо натягивая рубашки и юбки. – Не гневайся, царица! Сей миг готова буду!

– Открывай! – послышался стук засова, в светелку решительно ворвались несколько женщин.

Басарга тоже дернулся было из постели – но вспомнил, что спит обнаженным, замер. Однако лежать в присутствии царицы худородному боярину было и вовсе уж невместно – подьячий опять заворочался, ища выход из столь дурацкого положения, крутанулся, заматываясь в одеяло, вскочил, полуобнаженный, облегченно поклонился:

– К твоим услугам, царица!

Царица была красавицей: черноброва и черноока, с тонким точеным носиком и острым подбородком, шея лебединая, щеки румяные… Сразу ясно стало, чем государя проняла, как смогла место Анастасии в сердце его занять. Голову ее украшала небольшая шапочка, отороченная черным, в цвет бровей и ресниц, соболиным мехом, тело плотно обнимала черная же ферязь, в редких местах продернутая серебряными нитями. Из-под мужского верха расходилась небольшим колоколом юбка из мягкого сукна.

– Экая ты, оказывается, страстная, Мирослава! – округлились глаза Марии Темрюковны.

Поймав взгляд государыни, направленный на свою грудь, покрытую почти заросшими ссадинами и синяками, Басарга поспешил вступиться за Мирославу:

– Это не она, царица, это медведь!

– Так ты, витязь, пока Мирослава далече, с медведицами спишь, что ли? – улыбнулась Мария Темрюковна, и ее свита из пяти девок с готовностью расхохоталась.

– На охоте я был, царица, – покачал головой подьячий. – Вот медведь маленько и помял.

– Как же ты так охотишься? Дерешься с ними, что ли? На кулаках, кто кого?

– Не без этого, государыня, – пожал плечами Басарга. – Чтобы шкуру не портить, сбоку зверя колоть нельзя, спереди надо. Коли он вперед бросился, мять начал – приходится руками отбиваться. Ждать, чтобы устал и отошел, на задние лапы поднялся, рыкнул, как это они любят. Вот тогда в грудь али живот и коли!

– Так это вправду медведь? – восхищенно выдохнула Мария Темрюковна, протянула руку, касаясь шрамов на груди боярина. Но тут вдруг вперед метнулась Мирослава, встала между ней и Басаргой:

– Не тронь мою игрушку, царица! У тебя своя есть!

Мария Темрюковна сдвинулась в сторону, заглядывая на подьячего через ее плечо:

– Не страшно тебе так, руками, с медведями-то бороться?

– Так для сего баловства доспех надобно обязательно надевать, – пояснил Басарга. – Кольчуги али бахтерца ему когтями не порвать. Тут главное пасть отвернуть, не дать клыками вцепиться. Иные в нее шапку пихают, иные оружием закрываются, иные ладонью под нижнюю челюсть морду ему отворачивают. Ну, когда зверь в самое лицо дышит, в глаза в упор смотрит, слюной капает, тут быстро сообразишь, чем спасаться.

Мирослава сдвинулась влево, снова заслоняя собой Басаргу. Царица качнулась в другую сторону, опять заглядывая через плечо:

– А если не отвернешь?

– Горло порвет али лицо. Все едино охотник – не жилец.

Кравчая опять попыталась закрыть собой гостя, и в который раз Мария Темрюковна оказалась ловчее:

– А лапой коли достанет?

– Бездоспешному может бок целиком вырвать, вместе с ребрами. А коли в броне – так вот, – похлопал себя по груди подьячий. – Со всей силы меня зверь бил. Однако же токмо царапинами да синяками все и обошлось.

– И как там оно, когда в самый нос морда с клыками тычется? – жадно облизнула алые губы молодая кабардинка. Похоже, она представляла себе все это достаточно ярко, поскольку заметно раскраснелась лицом.

– Когда носом в щеку тычется, страшно до холода животного, – честно признал подьячий. – А как завалишь, так не то что весело, после того весь мир ярче кажется! И воздух слаще, и небо синее, и птицы звонче.

– Мужчина голый пред тобой, царица! – взмолилась Мирослава. – Не дай бог, прознает кто. Сраму не оберемся! Слухи пойдут, про свиту никто и не вспомнит. Скажут, наедине застали.

Царица поджала губы, продолжая засматриваться на ее гостя, глубоко втянула воздух:

– Ну, коли так… Сегодня отдыхай, дозволяю! – Мария Темрюковна развернулась и стремительно выскользнула из светелки. Свита, громко шурша юбками и душегрейками, стуча каблуками устремилась следом.

Басарга облегченно перевел дух:

– Кажись, обошлось… И что теперь?

– Теперь все, опозорил ты меня прилюдно, – развела руками кравчая. – Замуж никто уже не возьмет.

Правда, сказано это было скорее шутливым тоном, нежели всерьез. Прошли те времена, когда за честь Мирославы Шуйской князья без колебания шли на смерть, подсылали убийц и устраивали заговоры. Ныне ей шел четвертый десяток, и безупречного поведения от старой девы больше никто не требовал. Все едино замуж в таком возрасте никто уже не выходит. Теперь древний род князей Шуйских, отпрысков легендарного Рюрика, вполне устраивало, если Мирослава хотя бы не привлекает к себе особого внимания.

– И как мне искупить этот страшный грех, о прекрасная? – смиренно сложил ладони на груди подьячий. Одеяло несколько мгновений поколебалось… и соскользнуло вниз.

– Даже и не знаю, – с интересом склонила голову набок княжна. – Пожалуй, да…

Предложить замужество худородный боярин не рискнул даже в шутку. Есть грань, перешагивать которую нельзя никак и никогда. Можно сколь угодно ласкать друг друга за плотно закрытой дверью, можно нежиться в одной постели, можно даже рожать детей, без лишнего шума увозя их на воспитание подальше от посторонних глаз. Но даже просто выйти вместе из комнаты – это уже скандал. И потому весь день влюбленные просидели голодными, обходясь в своих желаниях друг другом. И только когда вечером вернулась отпущенная накануне служанка, ее наконец-то удалось отправить на ближайшую кухню за вином и угощением.

Теперь для безделья возле царского двора у подьячего Монастырского приказа Басарги Леонтьева имелось хорошее оправдание – он ждал, пока вернется отправленный по зимним стоянкам датчанин. Потому он особо и не таился. Для очистки совести днем объезжал стройку, приглядывая, как подрядчики выполняют работы, ближе к вечеру заглядывал на постоялый двор, грозил Тришке-Платошке пальцем:

– Как Роде появится, никуда его более не отпускай! Я же вскорости вернусь.

И до рассвета исчезал там, куда делам и тревогам вход был закрыт…

Но продержалась сия благость всего пять дней.

В один из вечеров в дверь комнаты тревожно застучали, мужской голос взмолился:

– Мирослава, пусти! Пусти, бога ради. Скорее!

Басарга с недоумением посмотрел на княжну. Та тут же мотнула головой:

– Неправда!

– Мирослава, смилуйся! Заметят! – продолжали взывать за дверью.

Боярин Леонтьев, многозначительно посмотрев на женщину, поднялся, натянул порты, взял в левую руку пояс с оружием, отодвинул засов.

– Басарга! Слава богу, ты здесь! – В комнату ворвался боярин с растрепанной бородкой, щетиной на голове и в обвисшем кафтане. – Мирослава, беда! Предали нас, спасаться надобно!

– Софоний? Нешто ты? – Только по тонким усикам подьячий и узнал в перепуганном госте своего исхудавшего побратима.

– Я, кто же еще? – Боярин Зорин поспешно затворил дверь, задвинул засов, приложил ухо к створке. Басарге показалось, что он слышит, как громко бухает сердце Софония.

– Что случилось?

– Предали нас! Кто-то списки выкрал. Спохватились намедни, а их нет! Когда взяли, неведомо. Ловить поздно.

– Да говори ты толком! – потребовала Мирослава, прикрываясь одеялом. – Ничего не пойму. Басарга, налей ему вина! Пусть горло промочит и успокоится.

Подьячий отошел к сундуку, на котором у них было разложено их скромное ночное угощение, наполнил сидром свой кубок, протянул побратиму. Тот в несколько глотков выпил, перевел дух, утер рукавом губы:

– Князь Владимир Старицкий вскорости на трон московский взойти полагал. Еще сим годом. Ефросинья[9] в том уверяла в точности. Чародейка у нее чухонская на костях гадает верно, в будущее глядеть умеет. Епископ Пимен, как его царь после снятия митрополита Филиппа из Москвы выслал, с ними стакнулся. Князю царство, ему кафедру. Басмановы с ними, Сигизмунд польский помощь обещал. Еще многие бояре новгородские подписались за Владимира Старицкого вступиться и словом своим, и силою, коли нужда такая выйдет. Из Литвы силы ратные потихоньку подтягиваются. По одному, по два служивые подъезжают да по дворам селятся. Живут покамест, знака ждут. На люд-то простой надежды нет, они за царя любого порвать готовы. А с Литвой, боярами да холопами придавим… То есть придавить полагали, – поправился Софоний. – Но листы целовальные, боярами подписанные, выкрал кто-то… Коли их Иоанну привезли, все на дыбе будем! Спасаться надо…

– Ты-то как в деле сем замешан оказался?! – перебил его Басарга.

Боярин помолчал. Налил себе вина, выпил. Спросил:

– Паломницу помнишь, что сироту к тебе в приют привозила? Ну, которая со мною была?

– Да я ее и не видел толком! Лицо все время прятала.

– Одоевская она. Жене Владимира Старицкого племянница… – Софоний медленно сжал правую руку в кулак, с силой постучал себя по лбу: – Княжна она, княжна, княжна!!! А я пес безродный, ни предков, ни племени. Ефросинья место конюшего обещала, при новом дворе царском. Конюший же, сам понимаешь, положение достойное. От такого даже князья не отвернутся. Тем паче, что мне Одоевские благоволят.

– Сюда зачем пришел, изменник? – сухо спросила его Мирослава.

– Вас упредить! – горячо ответил боярин. – Спасаться ведь надо! Вы тоже в заговоре, вы Пимену сторонники известные. Супротив митрополита старого за него подрядились, в свиту царскую по слову Пимена попали…

– Я, Софоний, царю в том еще до Рождества покаялся, – положил руку на плечо побратима Басарга. – Прощение свое получил и службу с чистой совестью продолжаю. И тебе советую так же поступить.

– Эка ты сравнил, – поежился боярин. – Ты токмо дела церковные помутил, с митрополитом повздорил. Я же супротив самого Иоанна, так выходит, помышлял.

– Иоанн мне сказал, что один раскаявшийся грешник дороже тысячи праведников. И что тому, кто без принуждения признался, верить можно, как вовсе невиновному. За первый проступок царь никого и никогда жестоко не карал. Поклонись ему, прощения попроси. Клятву дай более не злоумышлять. Иоанн Васильевич твое покаяние примет, я его знаю.

– Или покаяться, или в Литву бежать, – сказала Мирослава, приподнявшись в постели. – Ну, или в Крым.

– Если серебро в заначке есть, можно и побежать, – пожал плечами подьячий. – Иначе как жить? Побираться? На службу проситься? Так в Литве, мыслю, своих бояр в достатке, милость у короля есть кому просить. В Крыму же… Первым делом от веры христовой отречься потребуют. Нет, Мирослава, то для честного человека не выход. Государю нужно повинную нести. Иного пути нет.

– А коли не примет? – передернул плечами боярин Зорин.

– Лучше гнев царский, чем чужбина, – ответил ему Басарга. – Иоанн крови не любит, голову не снимет. Гнев уляжется, служба вернется. Друзья и побратимы пропасть не дадут.

Софоний задумался. Прошелся по светелке и уперся лбом в бревно внешней стены, вздохнул:

– Я не один. Она со мной бежала. Пока не заметно. Ныне княжна опять на сносях.

– Ну, так это дело обычное, – усмехнулась Мирослава. – Уж я-то знаю.

– Если Иоанн не простит… Ты ее примешь, друже?

– Эт-то как?! – вскинулась княжна.

– Я о приюте молвил, – торопливо успокоил ее боярин Зорин. – Найдется место для ребенка еще одного и княжны опальной?

– Опальная княжна гнев на дом призрения навести может, нам это ни к чему! – неожиданно твердо отрезала княжна Шуйская. – А дитятку чего не приютить? Пусть растет.

Ее можно было понять: четверо из «сирот» были ее детьми, и привлекать к приюту лишнее внимание Мирослава не желала. Охотясь за заговорщиками, царские опричники сгоряча могут все окрест разорить, чтобы враги государевы пристанища больше не получили.

– Но хоть за детей можешь быть спокоен, – пообещал боярин Леонтьев.

– И на том спасибо, – кивнул Софоний. – Ладно, пойду…

– Ку-уда?! – встрепенулась княжна. – Ты, боярин, смотрю, вовсе разум потерял! Куда ты пойдешь среди ночи по царским хоромам?! Тебя стража через пять шагов повяжет, и тогда уж точно ни в какое покаяние никто не поверит. Решат, что ты тать ночной и смертоубийство умышлял. Или еще чего. Сам сгинешь, и нас под монастырь подведешь. На сундуке, вон, ложись. У служанки моей, Горюшки, тюфяк должен быть. Днем, как все проснутся, в суете общей осторожно и ускользнешь.

Ночь Басарге и Мирославе Софоний, конечно же, испортил. Да еще и собираться на службу княжне пришлось тихо и осторожно, чтобы гостя не разбудить. Она ушла на рассвете, чтобы успеть к одеванию царицы. Бояре поднялись сильно позже, когда в коридоре то и дело слышались шаги хлопочущих по делам людей, тут и там хлопали двери.

– Ну что, идем к царю? – предложил подьячий, после того как оба оделись и подъели оставшиеся с вечера сласти.

– Куда я в таком виде? – красноречиво провел рукой по небритой голове[10] Софоний. – Одежда оборванная, сам немытый. Переодеться бы надо, в баню сходить. Агрипину предупредить, на что решился. Скажу, чтобы к тебе шла, коли не вернусь. Приютишь?

– Значит, княжну твою Агрипиной зовут?

– Ныне места себе, мыслю, не находит. Ушел ввечеру и пропал. Пойдем, покажешь, где остановился, и я к ней побегу.

На постоялом дворе боярина Леонтьева ждал неожиданный сюрприз: Карст Роде, в одной лишь малиновой рубахе поверх портов, жадно пожирающий из лотка бледно-желтую жареную капусту. Еще из лотка торчали куцые гусиные окорочка. Похоже, капуста запекалась вместе с ними.

– Тебя чего, до исподнего по дороге обобрали? – окинул его взглядом Басарга.

– В стирку все свое отдал, господин. – Датчанин старательно облизал руки. – Вчера вернулся, да сразу в баню отправился, как сие у нас на Руси заведено. А в чем одет был, кучей бабам отдал. Пусть вычистят. Тебя же дома не было, посему и не доложился.

Вести себя Роде так и не научился. Хозяином Басаргу признавал, но вставать при нем не вставал, подобострастно не кланялся, а коли что и изображал – так это ужимки дикарские с прыжками и помахиваниями, каковые смотрелись забавно, но никак не уважительно. Кабы холопом был простым, а не пленником – давно бы кнута схлопотал. Но военнопленных пороть, как простолюдинов, нигде не принято. Это ведь человек свой, служивый, боярского рода. Нехорошо. Опять же, выкуп пленник внесет, домой вернется – в очередной сече можно уже самому к нему же в полон попасть… И что тогда? Известное дело: как ты к людям – так и они к тебе.

– Корабль нашел?

– Прости, боярин, ничего подходящего нет, – развел руками датчанин. – По Сухоне и Кубенке до самой обители Белозерской доскакал. Пусто. Даже торговаться не за что. Нет хороших кораблей мореходных.

– Так-таки и ни одного? – не поверил Басарга. – Хочешь сказать, ладьи, ушкуи, кочи русские для моря непригодны? До земель франкских и англицких купцы на них с товаром доходят запросто, а для тебя не годятся?

– Чтобы на море драться, пушки нужны, хозяин. И не ручницы простые, а сильные, сиречь тяжелые. С этим ты спорить не станешь, мой господин?

Подьячий кивнул.

– Вот, смотри. Суда морские такими стоят, – черенком ложки датчанин нарисовал на столе треугольник, ткнул в нижнюю часть. – Сюда балласт кладут для остойчивости, сверху товар, выше палуба с людьми, мачты… И в путь! Внизу тяжело, сверху легко, корабль остойчив. Тяжесть ведь вниз стремится? Так вот, если наши тяжелые пушки поставить наверх, корабль сам перевернется запросто, с ним даже воевать не надобно. Посему пушки всегда ставят не наверх, а вниз, почти на уровне воды. У каракки посередь корпуса для сего низкая палуба сделана, с нее пушками и воюют. У ваших же ладей и ушкуев палуба ровная, и вся наверху. – Роде постучал черенком по верхней части треугольника. – Трюмы при сей конструкции вместительные, купцам это хорошо. Да токмо пушкам места нету, и потому для нас сии суда не годятся.

– А если посередь настил сделать и отверстия для пушек?

– Настил сделать легко, – согласился датчанин. – Да токмо на нем ты головой о палубу постоянно биться будешь и скрючившись ходить[11]. А палуба тоже не просто так сделана, она на бимсах лежит, которые шпангоуты поверху соединяют и прочность обеспечивают. Если их все срезать, корпус развалится, а если ниже поставить – то как раз каракка и получится. Да токмо чем такие переделки затевать, то что по деньгам, что по времени проще будет новый корабль построить. Государь же от нас, как я понял, его уже к весне иметь желает?

– И черт тебя за язык дернул! – скрипнул зубами Басарга.

– Будет тебе корабль, боярин. Вот те крест, будет! – широко, по-русски перекрестился датчанин. – Я как лучше хочу, и потому на первые попавшиеся лоханки не кидаюсь! Выберем достойный корпус, оснастим стволами лучшими… И быть тебе, хозяин, адмиралом!

– Батюшка-боярин! – В светелку, не постучавшись, заскочила запыхавшаяся Горюшка в суконном плаще поверх сарафана и протянула сложенную вчетверо бумагу: – Вот, письмо тебе княжна передать велела! Прощения просим!

Она поклонилась, метнулась к двери.

– Постой, баламутка! Что за спешка?

– Так уезжает двор-то царский! – оглянулась служанка. – Сказывают, об измене Иоанну донесли. Вот он в Москву и метнулся. Сам-то еще с рассветом ускакал, ныне двор следом отправляется. Побегу я, как бы не отстать!

Басарга развернул послание. Короткая записка почти дословно повторяла слова служанки.

– Да, в Москве, сказывают, торг богатый! – встрепенулся датчанин. – Туда и из Персии суда добираются, и от османов, и из Восточного моря[12]. Надобно там посмотреть, туда всякие корабли заплыть могут.

– Штаны сперва надень, умник, – посоветовал ему Басарга. – Тогда и поедем.

– Так это… – растерялся датчанин. – Мокрые они, господин! Сказываю же, постирана одежа вся. Ну, кроме зипуна, конечно. Его насухую, мыслю, чистят. Или выбивают…

– Ладно, тогда отдыхай, – похлопал его по плечу подьячий. – Поедем, когда высохнет.

– Коли у печи сушить, так к вечеру, мыслю, готов буду, – побежал Карст Роде.

– Значит, утром, – решил Басарга. – Мне тут делать больше нечего. Через Тверь и в Москву. Вот только с побратимом что теперь делать? – Он немного подумал и позвал холопа: – Эй, Платон деревенский! Бумагу и чернила достань и стол вычисти. Письмо писать стану.

Софоний появился только после полудня – чистый и благоухающий, в новом лисьем опашне и пушистой шапке из горностая, вычесанной крохотной бородкой клинышком и свежебритой головой.

– Ну что, идем, побратим? – стоя в дверях, оправил он свой наборный пояс из серебряных пластинок с эмалевыми вставками.

– Поздно, – ответил Басарга. – Царь про заговор уже знает. Теперь ты не раскаявшийся грешник, а попавшийся. Вот тебе грамота, езжай ко мне в поместье. Передашь старосте, пусть всех холопов в Москву на подворье мое отправляет. Там Тимофей сейчас в приюте всем заправляет. Можешь его отпустить. Или вместе за детьми смотрите, как воспитываются. От двойного пригляда хуже не будет. Как Агрипине твоей рожать время придет, уже и на месте будете. К себе в поместье не заглядывай. Коли искать станут, то туда во первую голову помчатся. А ко мне могут и не заглянуть, коли без усердия сыск поведут. Будут новости, отпишу. Все, друже, с Богом. Поезжай. Кто его знает? Может статься, списки заговорщиков уже для задержания раздают…

Благословение митрополита

Тверской Успенский Отроч монастырь встретил Басаргу и его спутников неожиданным для середины марта теплом. Вдоль выбеленных стен обители даже начали подтаивать сугробы и скопились лужицы. Молодые послушники приняли у путников лошадей, указали путь в покои игумена. Однако помощь настоятеля подьячему не понадобилась – он увидел Филиппа, не спеша бредущего по мощенной дубовыми плахами дорожке, протянувшейся от трапезной куда-то к дальней калитке. Низвергнутый митрополит, как показалось опричнику, посвежел и помолодел, и вроде даже посветлел лицом. Хотя, конечно, к весне загар у многих сходит, а простенькая черная ряса цвет скрадывает. Да еще борода темная, с редкой проседью, и солнце в лицо.

– Благослови меня, отче, – подойдя, склонил голову Басарга. – Прости грехи мои тяжкие.

– Ты ли это, сын мой? – мягко улыбнулся монах. – Рад видеть тебя в добром здравии. Да пребудет с тобою милость Господа нашего Иисуса Христа. Пусть дела твои исполняются по желаниям и планам твоим, и не оставит тебя покровительство Небес, – осенил его Филипп крестным знамением.

– Мне жаловаться грех, отче, – Басарга посторонился, пошел рядом со священником. – Посему о себе лучше сказывай. Как ты здесь ныне обитаешь, нет ли нужды какой, жалоб али пожеланий?

– Мне тоже жаловаться не на что. Заботами ныне не отягощен, для молитвы и чтения книг священных времени в достатке. Чего еще схимнику тихому желать? Пост и молитва, вот и все мои желания.

– Не узнаю я тебя, святой отец, – покачал головой Басарга. – Пятнадцать лет, почитай, от тебя не отходил. И сколько помню, всегда ты в заботах пребывал и деяниях. Искал, строил, придумывал, спешил… Нешто не тоскуешь по жизни былой здесь, в стенах четырех оказавшись?

– Неужто, полагаешь, меня здесь насильно держат? – вскинул брови Филипп. – Неверно сие. Уж не раз государь наш, Иоанн, да будут долгими его лета, звал меня обратно в Москву вернуться, кафедру митрополитскую снова принять. Уверял, что заговор супротив меня раскрыл полностью, клеветников покарал, злоумышленников переловил. Охрану, вон, ко мне приставил, дабы убийцы не подкрались. Боярина Стефана Кобылина с холопами прислал. Пишет, теперь во главе Церкви православной могу вставать без опаски, никакого позора мне больше не попустит…

– Так возвращайся, отче! – попросил Басарга.

– Знаешь, куда ведет эта калитка, сын мой? – указал в конец мощеной дорожки инок. – Сад там, яблоневый. Но мне о том ведомо лишь из рассказов братии здешней. Вижу я пред собой лишь черные ветки пустые. И не увижу я сада цветущего, покуда не растает окрестный снег, не потечет по ветвям сок живительный, не распустятся листья и цветы. Такова и душа моя, сын мой. Суха, мертва, снегами запорошена. О вере Христовой лишь из книг я ведал, о правилах ее знал. Но в душе ее не было. И не распустится она, покуда снега свои холодные растопить не сумею. А коли не цветут сады в душе моей, то какой из меня митрополит? Что прихожанам сказать могу, кроме перечисления догматов мертвых?

– Не наговаривай на себя, отче, – покачал головой Басарга. – Ты в душах людей многих любовь породил, храмы великие построил, мертвый остров, ничем, кроме камней и стужи, неизвестный, в райский сад превратил. Нешто это не вера? Разве простому смертному по силам сие, без Божьей помощи?

– Как ты верно про райский сад сказал, – остановился Филипп, положил руку боярину на плечо, потом на голову, потом перекрестил, что-то шепча. Вслух же напомнил: – И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло… И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама…

Басарга, услышав слова Библии, торопливо перекрестился.

– Господь изгнал нас, лишив покровительства своего, оставив жить, искать кусок хлеба, одежду, крышу над головой по своему разумению… Именно так всегда я понимал эти слова, сын мой, и следовал им, создавая для смертных блага мирские и отдавая Всевышнему лишь положенные требы, – признался Филипп. – Да, я всю жизнь искал пути, как легче и быстрее накормить людей. Как строить прочные дома, как принудить ветра, воды и солнце исполнять тяжкий труд, высвобождая от него смертных, как дать каждому теплую одежду, кров и книгу, дабы развивали мои прихожане это самое «разумение». Ты говоришь, я превратил остров в рай?

– Да, отче…

– Может быть, – снова двинулся в путь по дорожке бывший митрополит. – Но пятнадцать лет тому на мой остров приплыл человек, в котором Господь наш явил свое чудо. И я смотрел на него… На тебя смотрел, сын мой, – и не видел! Доверившись одному лишь разуму своему, оставив в мире своем для Иисуса нашего лишь догматы, я потерял самое главное: веру! Служение мое Богу напоминало работу с машиной: вовремя повернуть рычаг, в нужное время поднять заслонку, в положенный час переместить груз. Такими были мои молитвы: в урочный час, по таблицам и расписаниям. По правилу, а не из веры. Искренняя вера была у княжны Шуйской. В ответ на веру ее Господь явил чудо. И ты знаешь, подьячий Басарга Леонтьев… Оказывается, чуда в расписании нет.

Филипп остановился, твердой рукой повернул гостя к себе:

– Скажи мне, сын мой. Скажи, глядя в глаза: как могу учить я вере Христовой княжну Мирославу, если ее вера крепче моей?! Молчишь? А разве она такая одна? Какой же я им пастырь? – Монах перекрестился, склонил голову: – Вот потому я обратно на кафедру и не хочу. Недостоин.

– А кто достоин? Пимен, что заговоры с латинянами плетет? Пафнутий, что иноков к клятвопреступлению склоняет? – спросил в ответ Басарга. – В терзаниях своих душевных, отче, ты о делах мирских все же не забывай! Супротив государя измена новая открылась. Епископы иные души людей православных смущают немало, к воровству склоняют, к отступлению от отчины своей. За обман сей многим кровью заплатить придется… Сегодня слово твое пастырское тысячи душ спасти способно! Ты, отче, в желаниях своих рай для смертных построил, в ответ любовь от сих смертных получил. Тебе – верят. Тебя – слушают. Коли ты в час тяжкий с государем рядом встанешь, даже изменники многие меч обнажить не решатся. Призови заблудших покаяться – и любая смута стихнет, не успев начаться!

– Ты преувеличиваешь мои возможности, сын мой…

– Нет, отче, не преувеличиваю. Иоанн тебя за то из северной глухомани в митрополиты выдвинул, что душою ты чист, к дрязгам иерархов непричастен, стяжательством не страдаешь, о прихожанах заботишься, а не о славе личной и не о родичах своих. Но ведь то не только царю видно, то и люд христианский понимает. Твое слово – это слово честное, его не купишь. Оно одно сотни клятв всего Синода стоит. Вестимо, потому Синод тебя и изгнал…

Филипп задумался, глядя на вскинутые над забором черные ветви яблонь. Покачал головой:

– Спорил я уж с тобой ранее, боярин, да Господь всегда на твоей стороне оказывался. Молчит душа моя, не могу на веру свою положиться. Поверю разуму. Смута добром никогда не кончается, кроме крови и мук ничего не приносит. Бесовство это все, и никак иначе. Скажи Иоанну Васильевичу, коли будет угроза настоящая, покину отшельничество свое и рядом с ним встану, по мере сил словом Божьим заблудших усмиряя. Но на кафедру не вернусь. Достойным посоха митрополичьего себя не считаю.

– Господи, – вскинув руки, взмолился Басарга, – ну почему достойными власти себя всегда считают изменники и уроды?! Почему люди честные от нее отрекаются?! Ты покаялся в грехах своих, отче. Ты узрел чудо. Ты веришь!!! Так скажи об этом! Поднимись на кафедру, произнеси проповедь, открой прихожанам глаза! Почему ты думаешь, что у других смертных вера другая? Может статься, в прочих священниках ее еще меньше!

– Вот поэтому и не могу, – положил руку ему на плечо Филипп. – Нет во мне того огня, что сжигает душу твою, боярин. Ты умеешь гореть любовью. Умеешь гореть ненавистью. Даже сейчас в глазах твоих пламень. Я же холоден, ровно циркуль. Только теперь я начинаю понимать, что это не достоинство, а кара. Пусть всегда будет с тобой милость Господа нашего Иисуса Христа. Неси свой огонь далее. Меня же оставь там, где мне самое место. Положимся на волю Божью. Мир переменчив. Коли Господь меня простит, то мы сие узнаем.

* * *

Путь от Твери до столицы был долог и труден. Затяжная оттепель залила Русь дождями, размывая сугробы и дороги, превращая твердый накатанный тракт в жидкое месиво. Всяк разумный человек сидел бы в такую погоду у теплой печи, пил мед, играл в кости, смеялся бы над лубками, дожидаясь заморозков али тепла – лишь бы дорога встала. Однако же подьячий такой роскоши позволить себе не мог. Он помнил, что распутица в любой день может обернуться ранним ледоходом. К половодью же, кровь из носа, ему нужно похвастаться перед Иоанном настоящим, без обмана, морским ратным кораблем.

Целая неделя чавкающего пути внезапно завершилась тем, что уже перед самой Москвой землю прихватило морозцем, обещая подьячему отсрочку, а лошадям – хоть один день без мук.

Хорошо хоть, на московском подворье царил полный порядок: дом чист и протоплен, закрома полные, на дворе свежая груда сена – явно сегодня привезли, не промокло. Все это боярина не удивило. Раз царский двор в Кремле – стало быть, и Мирослава в Москве. А она дом подьячего Леонтьева уже давно считает своим.

Тришка-Платошка, затопив баню, занялся уборкой сена под навес; датчанин, пока день не кончился, отправился по причалам. Басарга же, поднявшись к себе, занялся привычным делом: составлением отчета для казенного приказа, расписками для получения прогонных, кормовых и жалованья…

Запах полыни заставил его резко обернуться.

– Ну вот, застукал, – рассмеялась Мирослава. – Напугать не удалось.

Она подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к щеке:

– Я как чувствовала, что ты уже здесь. Полагала Горюшку послать, дабы наняла кого сено прибрать. Но вдруг передумала, самой захотелось.

– Царица не спохватится?

– Ее сегодня вдруг на благочестие потянуло. Пост себе назначила, молится. А еще вчера, кто бы поверил, медведя требовала! Это все из-за тебя, окаянный! – толкнула княжна плечом подьячего. – Ты ее подзудил с медведем бороться. Она аж загорелась вся. Себе броню по размеру заказала, ждет, пока скуют. Зверя дикого от загонщиков хочет. И кто тебя за язык тянул?

– День такой случился, – попытался оправдаться Басарга. – Все лишнего наболтали.

– Ты токмо царю ее не выдай! – спохватилась кравчая. – Не то нам всем головы поснимают, что отговорить не смогли! А ее остановишь, как же… Дикарка!

– А что заговор?

– Иоанн, как известие пришло, Владимира Старицкого вызвал и в Нижний Новгород послал, войско для похода собирать. Но супротив кого, не сказал. Видать, еще не придумал. Государь хитер. Зачинщика выдернул, без него бояре новгородские бунт не начнут. И Старицкий без бояр и литовцев, как волк без клыков. А пока суд да дело, Гришка Бельский сыск ведет и ниточки все раскручивает.

– Это который Малюта? Он мне особо умным не показался.

– Зато старательный, – обняла Басаргу за шею княжна. – Я видела, у бани из трубы дым валит. Небось уже горячая. Тебе спинку потереть?

Две недели подьячий Леонтьев наслаждался покоем. Хотя, конечно, порою тревожился из-за царского поручения. Карст Роде, истоптав все ноги до крови, ни одного подходящего для морских схваток судна так и не нашел – ни вблизи от столицы, ни далеко, добравшись до Волги и до Оки. А отвечать за неудачу кому? Не пленнику, конечно же, а ему, слуге государеву.

Наконец, в один из вечеров датчанин, постоянно морщась и прихрамывая, сообщил:

– Подобрал я одну посудину в Коломне. Хвалить ее не за что, но ничего лучше вовсе нет.

Выбор морехода, как ни странно, пал на новгородский шитик: огромную плоскодонку в полсотни шагов в длину и двадцати в ширину, более всего напоминающую баржу с мачтами. Прозвище свое эти простенькие суда получили за то, что их на скорую руку сшивали из досок ремнями или прутьями, когда вдруг требовалось доставить куда-то много товара. Обходились они недорого, прочностью особой не отличались, больше одного сезона ходили редко. Зачастую, добравшись до места, купцы просто разбирали их на товар – доски ведь, известное дело, тоже денег стоят.

Этот шитик от прочих отличался разве что размерами и наличием палубы. Или точнее – настила, защищающего какой-то груз от непогоды. То ли купцу муку перевезти понадобилось, то ли порох, то ли еще что такое же капризное. Посему у плоскодонки и образовался трюм в рост человека глубиной. Для хозяина и команды были сколочены сарайчики на носу и на корме. Неказистые, но при солидных размерах шитика – три десятка людей в них втиснуться могло. То есть спрятаться от дождя и ветра и даже спать, вытянувшись во весь рост, хотя и толкаясь локтями.

– Ты чего, белены объелся, Роде? – только и развел руками подьячий. – Доски сосновые, сбито на гвоздях, пропитки нигде никакой… Да эта баржа через несколько лет сама прямо под ногами развалится. Просто сгниет, и все!

– Ну, боевому кораблю столько еще прожить надо, коли война намечается, – пожал плечами датчанин. – Без киля по волнам скакать будет, что лягушка, и курс держать замучаемся. Но размер у нее подходящий, как раз с каракку. Три мачты в наличии, я даже глазам в первый раз не поверил. Течь есть, но небольшая. Вахтенный вычерпывать успеет. В трюме откосы и подпорки для прочности можно за день добавить, леера заместо бортов и вовсе за час натянуть. Пара дней – второй настил на палубу сделать, опять же для прочности. Ванты, паруса… За неделю в порядок приведу, в тридцать рублей уложимся. Да полста за саму лоханку.

– Ты это серьезно? – Басарга прошелся по шитику, слегка приподнятому половодьем над берегом, на котором судно, видимо, и зимовало. – Это не корабль, это убожество какое-то!

– Может, и так, господин, да только у нее есть один большой плюс. При такой ширине и плоском дне сие убожество не перевернется, даже если десять больших бомбард на палубу поставить. И дать полный залп с одного борта. Ну, и скорость будет неплохой при малой волне. В большую она, понятно, зароется.

– Неделя, говоришь? – задумался подьячий. – Да, хуже некуда. Но на безрыбье… Покупай и делай. Только раскрась все потом поярче: синим, красным, желтым, и на Москву-реку к Кремлю отгони. Иоанн Васильевич наверняка посмотреть захочет, за что казна столько денег отвалила и чем мы море станем покорять. Понял?

– Дело знакомое, – засмеялся датчанин. – Сделаем красиво! Токмо тогда еще рублей десять сверху. Надстройки изнутри кошмой обить, рундуки и шкафы сделать да снаружи застругать и маслом вареным промазать, фальшборт надстроить. В трюмы короли, знамо дело, не лазят. Но в каюту могут зайти, с ней придется постараться.

Дело свое Карст Роде и вправду знал неплохо. В неделю, конечно, не уложился – но за девять дней превратил страшный видом шитик в нарядную игрушку, словно с лубочной картинки: синий корабль с желтыми фальшбортами, все двери, окна и углы надстроек прокрашены темно-малиновым цветом, палуба отливала янтарем из-за трех слоев вареного масла, каюты выстилали ковры и украшали шкафы с резными дверцами. На носу шитика восседала миловидная девушка. Кого она должна была изображать, следовало из названия корабля: «Веселая невеста».

Правда, корпус от этих дополнений течь не перестал – но вот второй настил свое дело сделал – палуба больше не прогибалась и даже не поскрипывала, а в местах для установки пушек Роде накатил даже третий, поперечный слой из толстого теса.

К концу апреля в Москву наконец-то добрались холопы из поместья, и с их помощью датчанин перегнал шитик к причалу у Боровицких ворот Кремля, где на него общими усилиями и стали устанавливать чугунные пушки со столь большими стволами, что в них запросто бы пролезла упитанная курица. Дело было невиданным, незнакомым, а потому двигалось медленно.

Интерес к чуду диковинному среди москвичей оказался столь велик, что Иоанн приказал выставить стрелецкую стражу, дабы отгоняла любопытных. Сам же государь до времени не приходил. А вот Мария Темрюковна не утерпела, прискакала со свитой из десятка таких же молодых девиц, среди которых княжна Шуйская казалась самой великовозрастной. С седла спускаться не стала, посмотрела издалека. Поймав взгляд подьячего, помахала ему рукой, сказала что-то Мирославе. Но что именно – княжна так и не передала.

Только к шестому мая – в день святого Георгия Победоносца, корабль был наконец-то готов к первому походу. Не полностью – трюмы пока еще оставались пустыми, ни пороха, ни ядер, ни съестных припасов в них не погрузили. Но пушки и пищали стояли на местах, ванты были натянуты, паруса подвязаны к реям, а холопы более-менее разобрались, как со всем этим хозяйством управляться.

Похоже, через кого-то из опричников Иоанн Васильевич за хлопотами своего подьячего присматривал, поскольку именно в этот день, где-то после полудня, государь вышел из Боровицких ворот в сопровождении небольшой свиты, из которой Басарга узнал только Михайлу Воротынского и Дмитрия Годунова.

Худородный Годунов, сумевший вернуть из Крыма на отчину царского брата, ныне был уже не тем запуганным помещиком, коего Басарга со товарищи допрашивал в пыточном подвале. Ныне он ходил с высоко поднятой головой и широко развернутыми плечами, в шитой золотом ферязи да шубе собольей, бороду носил длинную и окладистую, шелковистую, вычесанную с любовью и с краю в косичку заплетенную. Сразу видно – не простой смертный идет, постельничий царский вышагивает. Даже родовитый князь Воротынский таким гоголем не красовался. Иоанн же в очередной раз оделся игуменом, смотрясь этаким тихим черным вороном в окружении распушившихся токующих павлинов.

Как бы прогуливаясь, Иоанн Васильевич прошел по деревянной мостовой к причалу, спустился на него:

– Ой, а что это тут такое? – удивленно вскинул он брови.

Что за игру затеял повелитель, Басарга гадать не стал, склонился в низком поклоне:

– Доброго тебе здоровия, государь.

– К вашим услугам, ваше величество! – Датчанин, после первых оттепелей разжившийся широкополой шляпою с пером, запрыгал, выгибаясь, словно кот, и вздымая шляпой пыль.

Холопы же просто упали на колени.

По сходням повелитель всея Руси поднялся на шитик, молча осмотрел закрепленные на деревянных полозьях пушки, прошел на нос, где на вбитых в пол рогатинах были привязаны стрелецкие пищали, вернулся к пушкам, пнул ногой:

– Как же вы их в цель наводить станете, коли закреплены насмерть?

– В морском бою, ваше величество, – кинулся вперед Карст Роде, – стрельба ядром с дистанций более полусотни саженей толку не дает, ибо бортов не пробивает[13]. А с меньшего расстояния, боком повернув, всяко не промахнешься. Тут все токмо от пушкаря зависит, дабы на волнах нужный миг поймал в повороте и в возвышении. Картечью же стрелять точный прицел вовсе ни к чему, все едино веером свинец разлетится. Посему главным для нас было того добиться, чтобы при отдаче али качке пушки твои с места не сорвались и кораблю твоему глупого ущерба не принесли!

Иоанн, поморщившись и крякнув, присел, глянул вдоль ствола через окошко открытого пушечного порта:

– Низко, однако… Водой не зальет?

– От сего безобразия пробка имеется, ваше величество! В походе затыкать будем.

– Хорошо. – Царь поднялся, прошелся вдоль борта, заглянул в кормовую каюту, покачал головой: – Добрые покои. Просторные. В таких и князю жить не зазорно.

– Так жить и придется, ваше величество, – напомнил датчанин, крадущийся следом за государем.

– Любишь удобство, боярин? – покосился на Басаргу правитель.

– Так сие не токмо покои, но и людская, Иоанн Васильевич. На тридцать душ без малого.

– Разве вместятся столько?

– Так еще и на носу надстройка имеется!

– Хорошо… – Царь дошел до трюмного люка, заглянул в темноту, но спускаться, как датчанин и предвидел, не стал. – Что же, корабль славный. Вижу, потрудились на славу. По двугривенному каждому из работников жалую! – повысил голос Иоанн. – И два бочонка меда хмельного из моих погребов, дабы день славный отметили. Сегодня ратный флот у державы русской появился! Ради такого праздника день отдыха дозволяю!

– Благодарствуем, государь, благодарствуем! – встрепенулись холопы, поднимая головы. Но встать с колен так и не решились.

– Дмитрий Иванович, проследи, чтобы бочонки с угощением ныне же доставлены были! И к ним рыбы копченой и ветчины вели добавить! – обратился к боярину Годунову царь. – Ты же, Басарга, в роспись для Казенного приказа награду для слуг своих впиши. Также немедля сообщи туда имя верное иноземца своего и перечень припасов, для похода нужных. Сегодня перед вечерней в Посольскую палату оба явитесь.

– Исполню, Иоанн Васильевич, – поклонился подьячий.

Государь, оглядевшись еще раз, сошел на причал. Свита, толкаясь на узких сходнях, поспешила следом.

– Вот она, жизнь царедворца, – хмыкнул Карст Роде. – Все гуляют, мой господин, а ты работаешь!

– Напрасно радуешься, мореход, – ответил боярин Леонтьев. – Перечень припасов тебе составлять, я в сем ничего не понимаю. И побыстрее, дабы в приказ Казенный еще сегодня поспеть!

Составить роспись расходов и перечень припасов, сверить их и оценить, доставить грамоты в приказ, заставить сонного писаря вписать бумаги в учетную книгу и немедля отнести дьяку – дело-то государево, срочное. Потом добежать до подворья, ополоснуться и переодеться в чистое. Вернуться обратно в Кремль… За хлопотами в Грановитую палату боярин и его пленник едва не опоздали, поспели совсем уже перед началом вечерней службы.

Их ждали. Молодой боярин, еще не успевший отпустить бороду, но в добротной ферязи и собольей шапке, встретил обоих у дверей, провел их через дворцовое крыльцо, чередой парадных, но пустующих ныне палат, вывел в протянувшийся рядом с Посольской палатой коридор, освещенный десятками свечей.

– Здесь обождите… – Придворный скользнул в залу, надолго пропал, однако же вернулся и распахнул створки: – Входите!

– Подьячий царский боярин Басарга Леонтьев и мореход датский Карстен Роде! – громогласно прозвучало впереди, и мужчины шагнули в Посольскую палату.

Здесь было душно и тесно, пахло потом, воском и ладаном, стоял постоянный гул из-за десятков шепчущихся людей. Оказывается, в этот вечер Иоанн Васильевич и вправду принимал иноземных послов; датских, голландских и персидских. Кроме них, в Золотой палате собралось немало иноземцев, прибывших в Москву по иным, личным или торговым делам. И, конечно же, сюда пришли показаться все знатные князья и думные бояре, дьяки, воеводы…

Государь всея Руси, выпрямившись и вскинув подбородок, восседал на троне, в тяжелой дорогой шубе, с золотым оплечьем на шее, в украшенной самоцветами шапке, положив унизанные перстами руки на резные позолоченные подлокотники. Остановившись перед ним, Басарга и Роде поклонились – каждый на свой манер.

– Рад видеть тебя, мореход Карстен Роде! – слегка склонил голову Иоанн. – Рад видеть тебя, мой верный слуга Басарга Леонтьев! Дошло до меня, что митрополит русский Филипп через тебя прислал мне благословение. Верно ли сие?

– Так и есть, государь, – подтвердил подьячий. – Заверил он меня, Иоанн Васильевич, что по первому зову твоему готов вернуться, дабы в трудный для православной державы час словом своим и молитвою тебя поддержать!

Басаргу несколько смутило, что царь назвал Филиппа русским митрополитом. Ведь низложенный иерарх возвращаться к делам церковным не желал. Впрочем, боярин понимал и то, зачем это сделано. Государь громогласно сообщал собравшимся князьям, что Филипп от дел мирских вовсе не отрекся и в случае смуты возвысит свой голос на стороне законной власти. Между тем, идя на измену, человек через совесть свою переступает, землю отчую предает. Не так-то сие легко сделать. Слово Филиппа в народе весомо. Его увещевание остановит очень многих, сильно умалив силы смутьянов, а иных и вовсе супротив бунтовщиков обратит. Иоанн, не обращаясь ни к кому лично, упреждал сразу всех: «Не изменяйте! Все равно ничего не получится. Я сильнее, земля русская и сам Бог за мной!»

Однако же душа честного боярина не снесла кривотолка, и подьячий добавил:

– Ныне же инок Филипп помыслами к молитвам обратился и возвертаться не торопится.

– Что же… Будем надеяться, отшельничество его добровольное вскорости завершится, и он сможет с силами новыми вернуться на кафедру свою! – сурово, словно отчитывая, ответил Иоанн.

С этим Басарга спорить не стал.

– Ведомо мне, для возвышения славы державы моей, подьячий, построил ты корабль ратный, каковой пути морские охранять будет во славу веры православной и для покоя купцов русских. За то награждаю тебя, боярин, шубой со своего плеча и двумя сотнями рублей! Надеюсь, успехи ратные в делах морских будут у тебя столь же велики, как и в делах прочих!

– Благодарствую, государь, – склонил голову подьячий.

От трона к нему, тяжело дыша, подошел красный и потный князь Афанасий Вяземский, накинул на плечи боярина бобровую шубу красного сукна, шитую золотом и украшенную множеством самоцветов.

– Ведомо мне, мореход Карстен Роде, ты к сему строительству тоже руку свою приложил и силы свои желаешь отдать служению державе нашей! – продолжил государь. – Посему сей грамотой дарую тебе звание царского атамана и военачальника, отдаю под твою руку все корабли русские, дабы врагов моих силой брать, огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять!

Князь Вяземский, отдуваясь, принес датчанину грамоту. Карст Роде жадно сцапал ее, вскинул над головой, повернулся к гостям:

– Я командую всем русским флотом! Я адмирал![14]

– Будь достоин этого звания, Карстен Роде. О том, где надлежит тебе искать и истреблять врагов наших, тебе поведает окольничий мой, князь Афанасий…

Афанасий Вяземский жестом указал, что нужно отойти в сторону, однако вышел вовсе в коридор, скинул шапку и отер лоб:

– Уф-ф, жара! Скорей бы на молитву! Стало быть, так, боярин… Послы и купцы наши из Османской порты всю зиму доносят, что султан тамошний войну супротив Иоанна Васильевича зачинает, желает земли басурманские отобрать, а в православных басурманство насадить. Для сего собрал он армию огромную и флот немалый и послал супротив рубежей наших. Посему надлежит вам, припасы огненные получив, вниз по Волге отправляться и кораблем вашим флот османский громить, понеже сил ваших хватит.

– Подождите! – опешил датчанин. – А как же море Восточное? Сиречь Варяжское?

– В Ливонии у нас свара мелкая, порубежная, – отмахнулся князь Вяземский. – От нее урона немного. Империя же Османская войной грозит большой и кровавой, каковая самой судьбе державы нашей опасна. Посему супротив нее все силы и посылаем. Поспешайте, бояре. О выходе флота султанского известия еще месяц тому дошли. Ныне, мыслю, уже в устье Дона он добрался. Вы же все еще здесь.

– Мы что, должны драться одни супротив всего османского флота?! – еще раз переспросил мореход.

– Надобно драться, – подтвердил окольничий. – Иных ратных кораблей у государя нет. С богом, бояре.

Шумно выдохнув, князь Афанасий нахлобучил шапку обратно и вернулся в Посольскую палату.

– От оно как… – сглотнул Карст Роде. – Я думал умереть тихо, богатым и от старости. А получается громко, со славою, но молодым. Хорошо хоть, в битве с сарацинами. Смерть, достойная настоящего католика.

– Ты чего, боишься? – спросил его Басарга. – Домой захотелось?

– Я? Боюсь?! – оскалился датчанин. – Первый русский адмирал не может стать первым на флоте дезертиром! Вперед, мой господин! Покажем клятым османам, как драться умеют настоящие русские мореходы!

Три миллиона долларов

Вытянув из кармана телефон, Женя первым делом посмотрел на экран. Номер был незнакомым, абонент не из записной книжки. Пожав плечами, он нажал кнопку вызова, поднес трубку к уху:

– Я слушаю.

– Прошу прощения, Евгений, что отвлекаю, – прозвучал в трубке вкрадчивый мужской голос, – но у меня есть к вам очень серьезное предложение. Надеюсь, вы можете сейчас говорить? Вас никто не слышит, нам не помешают?

– А с кем я общаюсь?

– Меня зовут Василий, фамилия Березняк. Но вряд ли мое имя вам что-нибудь даст, посему сразу перейдем к делу. Я бы хотел предложить вам некую сумму денег за…

– Нет!

– Евгений, вы же даже не дослушали! – удивился собеседник.

– Я работаю в Счетной палате уже достаточно давно, – поднялся из-за стола Леонтьев и кивнул девушке, указывая пальцем на трубку, – и знаю к чему сводятся все подобные предложения.

Он вышел из кафе на улицу, не желая, чтобы Катя и другие посетители заведения стали невольными свидетелями его разговора.

– Вы ошибаетесь, мое предложение никак не связано с вашей работой. Но оно весьма серьезно. Что вы скажете о сумме в три миллиона?

– И это действительно никак не связано с моими служебными обязанностями? – усомнился аудитор.

– Нисколько, Евгений. Ведь ваши монастырские изыскания являются чисто любительским, лично вашим развлечением, правильно? Но за это невинное любопытство вы можете получить вполне реальные деньги, причем очень весомые. Предлагаю встретиться и обсудить детали сегодня в шестнадцать часов на Поклонной горе, возле стелы, под острием копья Георгия Победоносца. Там мы точно не разминемся.

– Вы не сказали, что хотите получить?

– Простите, Евгений, – крякнули на том конце линии, – мне почему-то казалось, что вы знаете. Понимаете, наши интересы совпадают и направление поиска тоже. Но вы уже нашли то, что мне нужно, и я не вижу смысла повторять этот долгий нудный путь. Лениво. Зачем мучиться, если можно купить готовый результат.

– Василий, вы опять не сказали, что именно желаете купить?

– Да? И в самом деле не сказал. Заболтался. Я хочу получить список детей, которые учатся в школе-интернате на Кольском полуострове. Только не говорите, что вы не понимаете, о чем идет речь. Вы разослали по профильным министерствам, архивам и отделам по связи с общественностью столько запросов, что о вашем интересе знает ныне каждая уборщица.

– Нет, – кратко отрезал Леонтьев.

– Подождите, не отключайтесь! – торопливо выдохнул собеседник. – Возможно, вы не совсем правильно меня поняли. Речь идет о сумме в три миллиона долларов. Чистыми, без налогов и страховых отчислений.

– А вы не боитесь, что я приду на встречу с полицейским патрулем?

– И что вы мне предъявите? – рассмеялся Березняк. – Интерес к открытой информации, доступной даже из газет и с сайтов, или ношение валюты в особо крупных размерах? Так ведь я чемодан с наличностью не принесу. Я принесу вам обычную пластиковую платежную карточку. Там рядом метро, в нем есть банкомат. Вы сможете легко проверить состояние счета, получить к нему доступ через интернет-банкинг, сменить пароли и коды доступа, а потом пользоваться средствами на свое усмотрение.

– Тогда просто: нет. Я информацией не торгую.

– Подумайте хорошенько, Евгений. Три миллиона долларов.

– Нет!

– До шестнадцати часов у вас еще есть время. Не делайте глупостей. Такой шанс выпадает человеку только раз в жизни.

– Можете не беспокоиться, Василий. Никаких списков я вам не продам… – Молодой человек отключил телефон и вернулся в кафе.

Официантка как раз расставляла на столе керамические миски с солянкой, но Катерины на месте не было. Женя, благо телефон еще оставался в руке, набрал ее номер – предупредить, что угощение остывает. Однако у девушки было занято.

– Ну, значит, не повезло, – пожал он плечами и взялся за ложку.

Однако к тому времени, когда он прикончил свою порцию, Катя так и не появилась, и Леонтьев с некоторым недоумением опять потянулся за трубкой. В этот раз девушка ответила:

– Жень, извини, мне тут понадобилось срочно уйти. Ты там за меня доешь, хорошо? Порции маленькие, а ты после тренировки голодный.

– Куда это ты так срочно сорвалась? – недоуменно спросил он… И тут же в голове щелкнуло: звонок! Ей тоже звонили. Молодой человек вскочил: – Не делай этого! Не отдавай им ничего! Не говори!

– Да чего такого? Ты знаешь, какие деньги они заплатят? Просто за список-то, ничего особенного!

– Это не список, это дети!!! – сорвался на крик Женя, спохватился, выскочил на улицу: – Ты понимаешь, что его не просто так ищут? Вспомни, откуда он взялся! Монастырская школа, убрус, война школ, пятьсот лет одних только архивов! Адмиралы и мичманы, опричники, твой чертов архимандрит Фотий, которым ты так восхищалась, – вот на этих людей гады охотятся! Неужели ты так и не поняла? Захватят детей, будут шантажировать ими родителей! Ты понимаешь, каково придется отцам и матерям? А малышам каково? Их ведь не пожалеют, их живьем резать будут и видео родителям посылать!

Катерина несколько мгновений молчала, потом трубка жалобно тренькнула: «вызов завершен». Он позвонил еще раз, но девушка сразу сбросила вызов.

– Три миллиона долларов… – вспомнил Женя. – Проклятье!

В бессильной ярости он с такой силой ударил кулаком по стеклу витрины, что оно загудело, а из кафе разом выскочили все официантки:

– Парень, ты чего, сдурел?! – Девушки встретили ненавидящий взгляд – и предпочли спрятаться обратно.

Женя Леонтьев наконец-то начал понимать, почему весной в него стреляли прямо в кабинете. Родители детишек из интерната узнали о сильном интересе постороннего человека к их чадам и испугались. Странно, что только кресло прострелили, а не башку. Лично Евгений предпочел бы перестраховаться…

Молодой человек вернулся в зал, через край выпил Катину солянку, оставил на столе деньги и поспешил на метро.

К мемориалу на Поклонной горе он примчался за полчаса до указанного времени, покрутился возле стелы, перед памятником, отошел дальше, выжидающе глядя по сторонам. Несколько раз пытался звонить Катерине – но она раз за разом упрямо сбрасывала номер. Оставалось только ходить широкими кругами, высматривая среди праздношатающихся москвичей и торопливых озабоченных туристов знакомую пигалицу. Женя был уверен, что сможет убедить девушку остановиться, не отдавать списков. В конце концов, не все в этом мире измеряется деньгами…

Тревога стала потихоньку отпускать, когда к четырем часам дня Катя так и не появилась. Отпустила – и разгорелась снова: а вдруг Березняк или кто-то из его помощников договорился встретиться с ней в другом месте?

Женя снова начал описывать широкие круги – пока вдруг не заметил перед музеем, у белой бетонной колоннады, щуплую фигурку. Катя стояла там, в своей синей куртяшке и джинсах, прижималась плечом к колонне и смотрела в сторону статуи Георгия Победоносца.

– Катерина! – кинулся к ней Евгений, но девушка неожиданно отскочила:

– Уйди! Не приближайся! Видеть тебя не хочу! Тварь, урод! Импотент сраный! Ненавижу-у!!! – Она развернулась и кинулась бежать.

Молодой человек, ничего не понимая, только развел руками, глядя в спину девушки.

Но одно все-таки было хорошо: раз Катя была здесь – значит, встречу ей назначали тоже на этом месте. И поскольку она убегает – сделка не состоится.

Домой Женя доехал только к шести, открыл дверь своим ключом, вошел внутрь, снял ботинки, ветровку, шагнул к себе в комнату…

Здесь было пусто. То есть – абсолютно пусто. Ни стола с компьютером, ни шкафа, ни дивана, ни даже книжных полок – совершенно ничего. Остались только пол и оклеенные выцветшими обоями стены с темными пятнами в местах, где когда-то находилась мебель.

– Мама? – Он заглянул в соседнюю комнату, но там все находилось на своих местах. Чертыхнувшись, Леонтьев схватился за телефон, набрал номер: – Мама, ты где?! С тобой все в порядке?

– Да-да, не беспокойся, – ответил спокойный голос. – Сеанс как раз кончился, я скоро приеду.

– Какой сеанс?

– Ты представляешь, сынок, мне из-за какой-то рекламной кампании бесплатный билет в кино дали! Сегодня, на четыре. С условием, что я расскажу еще десяти людям о достоинствах этого кинотеатра… Как там его? Сейчас посмотрю…

– Не надо, мам. Дома расскажешь… – Евгений отключился, вернулся к себе в комнату, покачал головой: – Молодцы! Маму, значит, в кино, меня с девицей на Поклонную гору… а сами тем временем вывезли все до последней щепки.

Он снова взялся за телефон, и поскольку вызовы Катя сбрасывала, отправил ей простенькое СМС: «Хочешь жить немедленно приезжай». Поскольку за это лето девушку пытались убить раз пять, к подобным обещаниям она должна была отнестись всерьез.

Молодой человек оказался прав – пигалица не просто приехала, но и примчалась первой, раньше его матери. Однако, ступив на порог, Катя тут же отрезала:

– Или ты зовешь меня замуж, или сотри мой номер телефона и забудь о моем существовании! Я забираю вещи и ухожу.

– Забирай, – посторонился Евгений.

Катерина шагнула в комнату, остановилась за порогом. Медленно подняв руку, почесала в затылке, сглотнула:

– Что же я, дура, на деньги не согласилась-то?

– Ты что, не поняла? Они бы тебя обманули. Они вообще не собирались платить. Им нужно было убрать нас из дома, чтобы спокойно ограбить…

– Это ты, дурень, не понял! – крутанувшись, рявкнула на него девушка. – Они бы меня просто кинули! Кинули! И все! А я отказалась! Сама! Сама! От трех миллионов долларов! Да я чуть не сдохла! Меня жаба до полусмерти задушила! У меня все нутро наизнанку из-за этого вывернулось! Все из-за тебя, импотент дебильный! – Катя с силой пихнула его двумя руками в грудь. – Некроз падучий, меня за это лето и били, и пытали, и жарили, и грабили! Я раз пять миллионершей становилась, а потом опять нищей дурой. Меня два раза грабили, один раз насиловали, и за все это время я ни разу по-настоящему не трахнулась! Ты меня достал, клоун московский! Видеть тебя больше не могу! Все, к чертям, к блядям, в жопу! Ненавижу!!!

Вскинув кулаки, она скрипнула зубами, ринулась к дверям, однако Женя поймал ее за руку, с силой сжав запястье.

– Пусти, больно!

– Что они забрали?

– Ты чего, тупой?! Все!!!

– Это не ответ. Нужны детали. Что у них теперь есть? Списки, убрус, монастыри, школы?

– Список был готовым, на распечатке, бери и пользуйся, – глядя исподлобья, угрюмо ответила она. – Монастыри забудь, это уже ретро. Убрус? Ну, намеков на тайник, где он лежит, в собранных документах хватает. Но точных координат даже я не знаю, нужно искать на месте, сверяться с архивными данными. Долго и муторно. Пока они в моей бумажной помойке разберутся и файлы пересмотрят, это еще неделя сверху.

– Один разберется за неделю. А семеро за день, – отпустил ее Леонтьев. – Однако фора есть, успеть можно.

– Будь ты проклят! – Катя потерла покрасневшее запястье.

– Говори, где его искать?

– Да поняла я, поняла! – огрызнулась девушка. – Ты тупой, сам хрен справишься… Убрус не виноват, что ты такой кретин, его-то нужно спасать. Поехали.

Новгородская измена

Ратный поход года одна тысяча пятьсот шестьдесят девятого от Рождества Христова стал для подьячего Басарги Леонтьева самым доблестным, самым победоносным – и самым бестолковым за всю его жизнь.

Следуя воле государя, шитик «Веселая невеста» с командой из трех десятков холопов, боярина и датского морехода с российским адмиральским патентом, спустился вниз по Волге до Царицына острова, на котором Иоанн Васильевич держал постоянный дозор в полста стрельцов[15]. Здесь, в месте наибольшей узости между Доном и Волгой, первый ратный корабль русского царства и встал на якорь, готовясь встретить своими пушками могучий османский флот.

Местные стрельцы то уходили в дозоры на западный берег, то возвращались. Команда корабля, не имея лошадей, принять в этом участия не могла, и обходилась лишь тревожными известиями о том, что ушедшие с волока работники частью поломали, частью сожгли все механизмы, восстановить которые, не имея дерева и хороших плотников, будет невозможно.

Потом дозорные рассказывали о том, как тысячи и тысячи османов, киша в степи, словно полчища муравьев, роют со стороны Дона канал к Волге. Спустя некоторое время басурмане рытье бросили и стали выволакивать свои корабли на берег, ставить их на огромные колеса, чтобы везти через степь. А вскорости дозоры пришли с известием о том, что ворог бросил свои неуклюжие старания и отступил, уведя корабли вниз по реке.

Вся доблесть маленького корабля, готового в одиночку биться против всего флота самой могучей державы мира – так и осталась невостребованной.

После таких известий «Веселая невеста» спустилась вниз по реке до Астрахани и постреляла из пушек по османскому войску, осаждающему город. Насколько большой урон удалось причинить ворогу мореходам, осталось тайной – поскольку в помощь осажденным как раз подошла рать князя Василия Оболенского-Серебряного в пятнадцать тысяч воинов и ударила в басурман с такой силой, что прочие стычки значения уже не имели. Османы бежали, и шитику, не способному преследовать врага через степи, оставалось только отправиться в обратный путь.

Возле устья Шексны Басарга сошел на берег, приказав Карсту Роде вести корабль на Вагу, в поместье на зимовку, сам же отправился в Александровскую слободу, дабы отчитаться перед государем. Однако двор оказался в Москве – и подьячий поскакал дальше. В Сергиевом Посаде, остановившись на ночлег на постоялом дворе, из случайно услышанного разговора двух купцов Басарга Леонтьев узнал о том, что в Черном море османский флот попал в шторм и погиб почти полностью вместе с остатками разгромленного войска.

По воле Господа – иначе не скажешь – в Астраханском походе Османской империи сгинуло полтораста кораблей и восемьдесят тысяч турецких воинов. Полная и безусловная победа, к которой приложил руку и он, Басарга.

Вот только хвалиться подобной победой подьячему было как-то совестно…

Однако на этом неожиданные новости не закончились. Уже в столице, въехав в свой московский двор, засыпанный от грязи соломой, подьячий нутром почуял неладное – уж очень все было опрятно, явно не наездами порядок наводился. Боярин бросил скакунов на холопа, забежал на крыльцо…

В доме пахло вареным маслом и чесноком, было тепло и душно. А за столом, в горнице первого этажа, сидела хмельная донельзя княжна Мирослава Шуйская в накинутой поверх шелковой исподней рубахи синей черкеске и задумчиво смотрела на высокий серебряный кубок.

Появление боярина ее ничуть не удивило. Женщина поднялась, слабо улыбаясь, потянулась вперед через стол:

– Басарга! Наконец-то!

– Милая! Да что это с тобой… – Подьячий кинулся вперед, подхватил любимую, которая с готовностью его обняла, положил ее голову себе на плечо, погладил шелковистые волосы: – Мирослава, драгоценная моя, желанная. Что это с тобой, милая?

– Царица преставилась! Похоронили намедни… – Княжна хмыкнула носом: – Что же это такое? Как меня в ключницы, так сразу и царицу в могилу!

– Мария Темрюковна? Умерла? – не поверил своим ушам Басарга. – Да она же молоденькая совсем! По весне веселая была, кровь с молоком! Силой так и брызгала!

– Простудилась в Вологде три месяца тому. В Москву уже в беспамятстве везли. А здесь душу Господу и отдала, дитятко наше невинное… Четверти века не прожила, сгинула. – Отпустив подьячего, княжна потянулась к кубку, выпила.

– Три месяца назад? Как можно простудиться насмерть в середине лета?! – не понял боярин.

– Судьба… – тяжко вздохнула Мирослава. – А все ты, окаянный! «Броню надень, в броне не достанет»! Ой… – Она испуганно зажала ладошкой рот.

– Да вы ума, видно, лишились! – охнул подьячий.

– Да разве с ней поспоришь?! Горяча была, что огонь! Царица! Насилу морду зверю замотать уговорили, дабы клыками не порвал. Так ведь и не порвал, и панцирь выдержал. Да токмо кости девичьи не таковые, видать, как твои, толстые… – Женщина вздохнула и снова взялась за вино. – Ты токмо Иоанну не сболтни. Он ведь ныне злой. Всю свиту медведям тем же скормит и вину прояснять не станет. Царица, как после схватки слегла, сама повелела на простуду ссылаться. Тоже гнева царского опасалась. Думала отлежаться, а ей все хуже и хуже… Опосля и вовсе в беспамятство впала.

Мирослава налила себе еще вина.

– Иоанн злой? – выхватил из ее слов самую главную оговорку Басарга.

– Прикипел он к жене-то. Токмо-токмо от тоски по Анастасии отходить начал. И тут на – молодуха в гроб слегла в одночасье! – Княжна опрокинула в рот очередной кубок. – Кто же тут не огневается? Брата свого, князя Владимира Старицкого, коего из Новгорода от заговорщиков сам же подальше вывел, во гневе пред очи велел доставить, да все, что о заговоре известно по сыску и доносам стало, ему в глаза и объявил. Тот спужался, да тем же вечером с супругою вместе и отравился. То-то Иоанну еще одна радость, вслед за женой брата оплакивать!

– Так ты ныне не при дворе? – с запозданием сообразил Басарга.

– Кому нужна царицына кравчая, коли сама царица в нетях? – горько выдохнула Мирослава. – Свободна я ныне от службы, любый мой… Вот, тебя жду. Поехали в поместье, Басарга? Давай поедем? Давай съездим, милый? Я деточек своих, кровиночек родных, уж год как не видела. Истосковалась…

Княжна устало опустилась за стол, уронила голову на сложенные руки и заплакала. Боярин подошел к ней, сел рядом, обнял за плечи:

– Конечно, поедем, любая моя. Вот токмо государю отчитаюсь о походе своем глупом, тогда и поедем.

Мирослава не ответила. Судя по ровному дыханию, она спала.

Пару дней Басарга провел дома, отдыхая после долгого пути и наслаждаясь ничем не ограниченной близостью со своей любимой, однако на третий день чувство долга взяло верх, и он отправился в Кремль.

В главной крепости Руси было непривычно много стрельцов. Караулы у ворот насчитывали не десяток ратников, а полсотни, еще несколько отрядов, поблескивая бердышами, скучали возле приказных изб, приглядывая за порядком. Если раньше службу несли чуть ли не одни бояре, то теперь их стало явно в меньшинстве.

Впрочем, самого царя по-прежнему охраняли опричники – тоже несшие службу в большем, нежели обычно, числе. Подьячего Леонтьева они знали, равно как и благоволение к нему государя, а потому без лишних задержек провели гостя в глубину дворца, где в хорошо натопленной светелке Иоанн, восседая на троне, совещался с доверенными боярами. Наметанный взгляд Басарги сразу заметил, что меж князем Воротынским и князем Вяземским, малорослым боярином Скуратовым, самодовольным боярином Годуновым и другими опричниками нет бояр Басмановых, ранее от царя почти неотлучных. Может статься, конечно, по делам отосланы. Но подьячий подумал, что и отец, и сын уже под подозрением, и к трону более не допущены…

– Дозволь поведать о службе своей на Волге, государь, – поклонился с порога боярин Леонтьев.

– Оставь, – легким взмахом руки ответил ему Иоанн. Несмотря на жару, правитель был в шубе, словно бы мерз, в то время как остальные стояли в легких ферязях, а Малюта и вовсе в зеленой атласной рубахе. – Ведомо мне все, князь Серебряный отписал. Дело вышло славным и победным. Султан османский ужо послов прислал. Сказывает, знак божий есть в том, что его армии завоевать Астрахань не получилось. Готов он, дабы небеса более не гневить, все Поволжье Нижнее за мною на веки вечные признать. И ты, мыслю, одним из сих знаков божиих оказался.

– Благодарю, государь, – опять поклонился подьячий. – Дозволь, государь, ныне на поместье свое отъехать, отдохнуть после похода.

– Нет, не дозволяю. – Иоанн приподнял руку, поманил его пальцем ближе. – Преданные люди ныне мне рядом, в Москве нужны.

Басарга подошел почти к самому трону, поклонился снова.

– Сокольничий князя Владимира Старицкого, князь Петр Волынский, с тревожными вестями к нам из Новгорода примчался. Там, сказывает, за минувший год преизрядно иноземцев скопилось. Литвины в большинстве своем. Иные лавки открывают, иные женятся, иные торг в окрестных местах затевают, иные так живут. Но мне сии гости не присягают, верными клятве Сигизмунду остаются. Новгородцев презирают, с боярами же тамошними якшаются близко. Знаешь ли ты о сем что-нибудь, мой верный слуга?

– Далек я от Новгорода, государь! – прямо в глаза царю посмотрел Басарга. – Побратим мой, боярин Зорин, там по делам ранее бывал, но уж год как носа туда более не кажет. Сказывал, недоброе там что-то творится, пакостное. Но о подробностях он не ведает и участие в сей мерзости принимать не желает. Съехал ныне от Москвы и Новгорода подальше, и все.

Иоанн многозначительно переглянулся с Малютой Скуратовым, откинул голову на высокую спинку кресла:

– Это верно, пакостное, – согласился он. – Замучили меня новгородцы жалобами. Пишут, не признают иноземцы заезжие веры нашей и обычаев. Оскорбляют их всячески, ссоры и драки затевают. Загнобить, как скот, обещают, когда к власти придут. И вроде бы обязаны безобразие сие местные бояре и посадники пресекать, но заместо защиты люду православному бояре сии иноземцев покрывают, покровительство оказывают. Князь же Волынский сказывает, бояре и вовсе Новгород отринуть от земель русских намерены, королю Сигизмунду клятву принесли и благословение архиепископа новгородского Пимена на то у них уже имеется.

– Коли уже клятву принесли, отчего бунта еще нет? – осторожно поинтересовался Басарга. – Почему за оружие не взялись и о выходе не заявляют?

– Дозволения нет, – криво усмехнулся царь. – Ныне великое посольство Польское и Литовское в Москву отправляется, о мире меня просить. Полагаю, не имея силы ратной, Сигизмунд Август намерен бунтом новгородским меня пугнуть, дабы условия мира удобные на сем выторговать. Пока посольство не приедет, смута не начнется. Сигизмунду в сей затее выгода прямая. Кровь будет литься токмо русская, ляхам же от сего никакого урона, веселье одно. России беда – им мир удобный.

– Тогда чего ждешь ты, государь? В зародыше надобно заговор порушить, пока не полыхнуло!

– Чтобы не полыхнуло, митрополит Филипп должен слово свое умиротворяющее сказать, от глупости сей людей православных предостеречь, Пимена-отступника осудить. А он, боярин, тебя одного средь прочих людей выделяет. Посему именно ты к нему с сей просьбой и поскачешь.

– Слушаю, государь! – с готовностью вскинулся подьячий.

– Не спеши! – остудил его Иоанн. – Прежде чем дело сие зачинать, надобно убедиться, что в спину никто не ударит, когда в Новгород поеду, и самых верных слуг вместе собрать. Самое мерзкое в изменах – так это то, что самый верный соратник, коему доверяешь, как себе, способен, ровно оборотень, в чужака перекинуться. В Москве сыск еще не закончился. Надобно людишек перебрать да проверить. Тебе верю, боярин. И друзья твои слугами верными завсегда себя показывали… Вестника им пошли. Пусть приезжают со всей поспешностью! Но зачем кличешь, не указывай. Здесь узнают.

Однако пошло все вовсе не так, как предполагали в Кремле, и не так, как задумывал король польский и литовский Сигизмунд Август…

* * *

В день святого Саввы, вскоре после полудня, в ворота Басаргина подворья громко забарабанили, а когда Тришка-Платошка отворил ворота, внутрь ворвались несколько опричников в тулупах и зипунах, побежали в дом, ринулись в нижнюю горницу, дыша холодом и роняя с воротников влажные капли.

– Подьячий, ты где?! – во весь голос заорал Григорий Скуратов, скидывая с головы треух. Бритая башка его, так же, как лицо, была бела, словно снег, отчего царский сыскарь походил на покойника.

– Здесь я, чего орешь? – поднялся боярин Леонтьев, как раз сидевший за столом с побратимами.

За минувший месяц Тимофей Заболоцкий и Илья Булданин успели и письмо его получить, и сами добраться, оставив княжну Шуйскую и боярина Зорина присматривать за детьми. «Смутьян» Софоний показаться в Москве не рискнул. Увидев ворвавшихся с оружием людей, служивые тут же обнажили сабли, но Малюта этого словно не заметил:

– Афоня Вяземский, паскуда, письмо Пимену отправил! – выдохнул он. – О планах наших свору литовскую упредил. В любой миг все начаться может! Собирайся, за митрополитом скачем. Государь опричнину скликает, завтра тронется. Мы же митрополита заберем и к походу примкнем.

– Князь Вяземский[16] предатель?! – изумился подьячий. – Он же государю ближний друг!

– Каждый час на счету, боярин! – поторопил его Скуратов. – Сбирайся, в дороге спросишь! – Но тут же добавил: – Боярский сын Федор Ловчиков его выдал. Как письмо в Новгород от хозяина получил, сразу ко мне примчался, заместо того, чтобы на север скакать. Но он, подозреваю, из гонцов сих не первый…

Слушая опричника, побратимы быстро собирались в дорогу, покрикивая на холопов, и уже через час кавалькада на рысях вылетела на улицу, оставляя остывать темный опустевший дом.

Как люди ни спешили, однако же лошади не могли скакать быстрее, нежели было дано им природой, и не могли идти без остановок. Да и дни зимние коротки, а погода, как назло, установилась снежная, едва наступал вечер – тьма падала, хоть глаз выколи! Но, несмотря на это, полтораста верст маленький отряд промчался всего за четыре для и двадцать третьего декабря спешился возле ворот Отроч Успенского монастыря. Заколотили в ворота:

– Открывай! Слуги царские!

Когда привратник распахнул калитку, Малюта тут же прижал его к стене:

– Покои митрополита Филиппа где? Сказывай!

Благообразный старик трясущейся рукой указал в сторону каменных палат, стоящих напротив Успенского собора. Опричники кинулись туда.

– Куда спешим-то так? – не выдержал боярин Заболоцкий. – Чуть лошадей не загнали. Куда Филипп за лишний час денется?

– В Филиппе половина силы царской, – кратко и тихо объяснил ему Басарга. – Коли заговорщики первыми успеют…

Опричники взметнулись по ступеням на крыльцо, закрутились в сенях, не зная, куда бежать дальше – то ли наверх, то ли в кельях первого этажа смотреть. Как назло, ни одного инока здесь не было. То ли на работы разошлись, то ли служба в церкви шла.

– Все подряд проверяйте! – махнул рукой вдоль коридора Малюта, сам же ринулся наверх. Басарга с побратимами побежали следом.

На втором этаже опричник толкнул первую дверь, вторую, третью – и тут лицом к лицу столкнулся с плечистым рыжебородым боярином в опашне и остроконечной лисьей шапке.

– Стефан Кобылин? – узнал его недорослик. – Где митрополит?

– Да вот, – замялся назначенный охранять Филиппа пристав. – Смотрю, лежит. Не иначе, от жары задохнулся? Перетопили…

– Что-о? – Скуратов кинулся вперед, отпихнув пристава, упал на колени перед постелью, на которой, рядом с распахнутым молитвословом, лежал бледный монах. Приложил ухо к губам, замер, прислушиваясь… Через некоторое время поднял голову и оглянулся.

По его глазам Басарга понял все и, развернувшись, что есть мочи ударил пристава кулаком в лицо:

– Ах ты, паскуда! Тварь! Душегуб! – Подьячий бил и бил Кобылина, пока побратимы наконец не оттащили его от потерявшего сознание предателя.

Малюта же, стоя перед мертвым Филиппом с обнаженной головой, крестился и раз за разом повторял:

– Что же я царю-то скажу, господи? Как царю-то о сем рассказать? Как Иоанну про беду сию поведать…

Опричные сотни подошли к монастырю только через три дня. Царя Иоанна Малюта, Басарга и остальные опричники встретили у ворот, стоя на коленях с повинно склоненными головами. Перед ними валялся связанный по рукам и ногам душегуб, но вернуть Филиппа к жизни это уже не могло. Задушенного митрополита к этому времени успели отпеть и похоронить за алтарем Успенского собора. Все, что оставалось Иоанну, – так это помолиться перед могилой новоявленного мученика[17].

– Значит, божьего слова, отеческого увещевания вы не захотели, – перекрестился царь всея Руси. – Что же, теперь у меня остался только меч…

* * *

Опричная армия много места на дороге не занимала[18], больших припасов не требовала, а потому летела быстро, налегке, и к Новгороду домчалась всего через неделю, к сочельнику, шестого января. В первый день по приезде царь всея Руси остановился на Городище, на укрепленном подворье, в котором жили когда-то призываемые править Новгородом удельные князья. Опричные сотни рассыпались, окружая город и перекрывая ведущие из него дороги. Воины личной охраны Иоанна Васильевича знали, что нужно делать, имели места в своих десятках и сотнях. Басарга же был подьячим Монастырского приказа, а потому ни он, ни его побратимы в общем строю не числились и оставались возле государя, в большой свите.

Приготовления заняли два дня. Восьмого января, вскоре после завтрака, Иоанн приказал седлать коней и двинулся в сторону Новгорода. Город встретил его колокольным звоном, на улицы высыпали толпы людей, провозглашающих здравицы, размахивающих руками, выкрикивающих какие-то просьбы и пожелания. Что именно – боярин Леонтьев не знал, поскольку по худородству оказался в самом хвосте колонны, в конце второй сотни опричников. Если бы не высокий скакун и хорошее седло, позволяющее заглядывать далеко вперед – так и вовсе бы ничего из происходящего не понимал.

Немного свободнее стало при подъезде к Волхову: улицы раздались, новгородцы стояли уже не вдоль стен, а разошлись между храмами, и потому отряд смог немного сомкнуться, подтянуть задние ряды вперед. Иоанн с ближней свитой тем временем выехал на мост. Навстречу ему с хоругвями, крестами и молитвами двигался крестный ход во главе с архиепископом Пименом в золотой ризе и в высоком белом клобуке. За ним толпилось еще десятка три священников в рясах разного цвета. Иные – в простеньких, серых, а иные – в расшитых так, что более на ферязь походили, нежели на облачение схимника.

Пимен остановился, что-то произнес, осенил Иоанна крестным знамением. Царь спешиваться не стал, ответил с седла, да так громко, что его, наверное, услышала половина Новгорода:

– Не нужно мне твоего благословения, окаянный Пимен!!! Иди в храм Святой Софии, грехи свои замаливай!

Среди участников крестного хода случилось некоторое смятение, ряды смешались. На некоторое время он превратился просто в толпу. Однако, когда архиепископ развернулся и пошел на людей, те стали расступаться, потом потянулись следом – и порядок восстановился.

На торжественной литургии в честь приезда государя собралась вся новгородская знать, а свободного места в храме имелось совсем немного. Худородные – вовсе не поместились. И потому примерно полторы сотни опричников, смешавшихся с горожанами, пытались услышать хоть что-нибудь во дворе новгородского кремля.

После литургии архиепископ Пимен пригласил царя отобедать в свои палаты, благо это было недалеко. И опять внутрь патриарших палат попали лишь немногие счастливчики. Басарга Леонтьев, притоптывая ногами возле своего коня, оглаживал скакуну морду и мечтал поскорее вернуться обратно на Городище. Больше всего он радовался тому, что догадался надеть валенки. Многие из опричников для гонору напялили сапоги – и теперь, вестимо, проклинали все на свете.

Внезапно из патриарших палат послышался громкий крик, потом еще.

– Никак государь гневается? – неуверенно произнес Тимофей Заболоцкий.

Словно в ответ на его слова на крыльцо вышел Иоанн, повел плечами, поправил саблю и громко провозгласил:

– Приказываю вам, верные слуги мои, выискивать во всем Новгороде иноземцев и прихвостней их, бить без жалости, а добро их предавать порушению и истреблению![19]

Ответом был всеобщий восторженный крик. Толпа заколыхалась, стала быстро рассасываться. Новгородцы, разумеется, кого можно бить, поняли – и ринулись в нужные дома. Но вот заезжие из Москвы опричники покамест что делать не знали. Их выручил Малюта Скуратов, который сбежал вниз по ступеням и стал отдавать четкие и ясные приказы:

– Боярин Мамышев, с сотней на Волховец мчитесь, там винокурни немецкие самовольные. Порушить все, дабы и следов от сей мерзости не осталось! Бутиков и Клешин, вы с князем Волынским отправляйтесь изменников брать. Бояре Колобов и Развозов со мной! Остальные тоже не стойте, помогайте новгородцам заразу истреблять! Сами не знаете, где иноземцы прячутся – так горожане укажут!

Опричники стали подниматься в седла, десяток за десятком вылетать за ворота. И только подьячий Басарга Леонтьев, уже успевший подзабыть, какова на вкус ратная добыча, никуда не рвался. Побратимы, глядя на него, в город тоже не торопились.

– Подьячий, бояре, сюда ступайте! – неожиданно окликнул их государь. – У меня тут слуги вора повязали, надо бы в Москву на суд доставить.

Бояре встрепенулись, получив ясный приказ. Басарга и Илья передали поводья замешкавшемуся Тимофею, побежали вперед, нырнули в непривычно низкие двери патриарших палат, прошли две горницы с высокими сводчатыми потолками. В третьей, возле богато накрытого стола, валялся на полу перевязанный ремнями и вожжами архиепископ Пимен. Как был в архиерейских одеяниях – так его и скрутили.

– Не довезем до Москвы, государь, – усомнился подьячий. – Далеко, холодно. Не доедет.

– Коли так, поперва в Городище доставьте, – скривился царь. – Опосля с обозом отправим.

Едва архиепископ увидел Басаргу, как тут же у него загорелись глаза, он торопливо зашептал:

– Помоги мне! За ворота токмо вывези, за заставы.

– На тебе кровь митрополита, – покачал головой Басарга. – Гореть тебе в аду.

– Да ты же сам супротив него выступал!

– Нет!

– Помоги, или я тебя выдам!

– О чем шепчетесь, Басарга? – громко спросил Иоанн.

– Епископ Пимен обещает выдать тебе мое соучастие в заговоре супротив митрополита! – громко ответил подьячий.

– А-а-а… Ну, пусть потом на дыбе Малюте расскажет, – посоветовал сразу повеселевший государь. – Тот запишет.

– Мирослава Шуйская не была монахиней! – громко крикнул Пимен. – Она беглая расстрига!

– Да, кстати, Басарга, – спохватился Иоанн. – Куда княжна Шуйская исчезла? Кравчая она образцовая, честная и преданная. Я желаю, чтобы и впредь она семье моей служила.

Архиепископ в бессильной злобе с силой ударил головой о каменный пол.

– Вот видишь, святой отец, – присел рядом с ним Басарга. – Ты ради власти хитрил, подкупал, убивал, обманывал. И лежишь теперь в веревках. А я честен был, о службе только думал и даже грехи открыто признавал. И теперь не боюсь ничего и ни на что не жалуюсь.

– Великие слова, подьячий, – обошел стол Иоанн и остановился рядом с пленником. – Запомни их, Пимен. Чтобы остаток жизни своей каждый день вспоминать. И понимать, за что на этом свете земную кару нести будешь, а на том свете терпеть муки адовы. Берите его за плечи и за ноги, бояре, и через седло. Только не прибейте по дороге! Хочу, чтобы весь путь митрополита, все муки Филипповы он в полной мере испытал!

На Городище пленника побратимы довезли без приключений и заперли в людской. Не ради пущего унижения епископа, а потому, что та была теплой. Пимен человек немолодой, в амбаре уличном, на холоде, мог и преставиться. Раз государь желал сохранить ему жизнь – пришлось озаботиться. А запиралась людская хорошо, в самом нутре дома располагалась. Однако пригляд за пленным все же требовался – а потому возвращаться в город побратимы не стали.

Спустя несколько часов возле Городища появилась толпа новгородцев, которые приволокли избитого до беспамятства окровавленного мужика в одной рубахе, даже без порток, постучали в ворота, закричали:

– Эй, люди царские! Мы тут изменника споймали, боярина Федюкова. Тоже с ляхами сношался. Чего делать с ним? Порешить али испрашивать будете?

Опричники и холопы, которые при виде воинственной толпы выскочили с оружием во двор, вопросительно посмотрели на Басаргу, поднявшегося с луком на угловую башню. Тот был подьячим и, выходит, старшим по месту среди маленького гарнизона.

– Мертвого опосля не вернуть, – после короткого колебания решил боярин Леонтьев, – а живого порешить никогда не поздно. Заносите!

Он пересек боевую площадку маленькой башенки, крикнул внутрь:

– Калитку откройте, пусть арестованного затащат. Наготове будьте! Коли ломанутся…

Но новгородцы рваться в крепость и не помышляли. Двое из них переволокли жертву за порог, бросили и тут же, не спросясь, выскочили обратно. Толпа покатилась к городу, помахивая дрекольем и топорами.

Где-то через час новгородцы приволокли еще одного изменника, а уже в сумерках, почти ночью – сразу троих[20].

Волей-неволей Басарга с побратимами и оставшийся в Городище небольшой караул оказались тюремщиками. Задержанных становилось все больше, и вскоре перевалило числом за сотню, их требовалось не только охранять, но и кормить, выводить по нужде – будучи постоянно готовыми к бунту. Маленькому гарнизону стало не до Новгорода, и о событиях в нем опричники узнавали лишь из редких слухов, приносимых творящими суд и справедливость горожанами.

Говорили, что Иоанн учинил скорый суд над пойманными изменниками прямо в патриарших палатах, приказав предать смерти то ли полтораста, то ли две сотни бояр, иных вместе с семьями. Говорили, что награбленного в домах предателей добра оказалось так много, что простую мебель опричники и горожане стали выбрасывать в Волхов как мусор, дабы весной река прочь унесла[21]. Говорили, что Иоанн лично объехал все окрестные монастыри в поисках бумаг с планами изменников. Все же архиепископ во главе заговора стоял, стало быть, в церквях все важное и хранилось. Сказывали, что крестоцеловальная грамота заговорщиков нашлась прямо в храме Святой Софии, то ли за иконостасом, то ли в алтаре[22].

Спустя неделю новгородцы выдохлись. Погром прекратился, новых изменников в Городище они более не тащили. Впрочем, в людской княжеских палат и без того набилось три сотни пленников, так что отдыха караульные не знали. Полтора десятка охраны – попробуй управься со свалившимися хлопотами! Сыск между тем продолжался, но уже одним лишь Малютой Скуратовым, допрашивающим пленных, выискивающим документы, вычисляющим последних, самых ловких и скрытных предателей. Однако, в конце концов, устал и он. В начале февраля опричная армия, теперь уже отягощенная длиннющим обозом с пленниками и добычей, двинулась в сторону Пскова.

Искоренение измены обошлось Новгороду в тысячу четыреста девяносто погибших – большинство из которых, впрочем, были инородцами[23], а также в разорение древнего Ярославова городища и торговых рядов со стороны Волхова. Иоанн повелел построить на этом месте новый царский дворец, в который намеревался переселиться из ненавистной Москвы, а вокруг разбить обширный фруктовый сад.

Во Пскове известие о прибытии царского двора вызвало немалый страх – вестимо, у многих горожан рыльце было в пушку, и после разгрома новгородской измены они предвидели для себя ту же самую участь. Многие бежали, иные молились, простые же псковичи в честь прибытия государя выставили вдоль дороги празднично накрытые столы, дабы опричники огромной царской свиты могли угоститься.

Нового разбирательства ждали и сами опричники – однако дозоров для окружения города Иоанн не посылал, никого не ругал, к наказанию чужеземцев не призывал. Благословение игумена Корнилия принял с благодарностью, после чего вместе с ним и малой свитой царь отправился к Троицкому собору, на литургию. Там он и остался на три дня в гостях у местного юродивого Николая Салоса, проводя время в беседах и молитвах.

Утром четвертого дня опричники, по приказу государя, снялись с лагеря и двинулись из слободы, в которой отдыхали все это время, в сторону Москвы. Царь, молчаливый, с понурой головой, нагнал обоз вскоре после полудня, обошел по обочине и занял место впереди.

В столицу опричный двор вернулся в начале марта. Здесь и завершилась окончательно история новгородской измены: узнав о ее разгроме, посольство Сигизмунда Августа признало поражение в войне и подписало перемирный договор, согласившись на присоединение к России Полоцка, Ситно, Езерища, Усвят и еще нескольких крепостей. Из трехсот отловленных новгородцами изменников Иоанн помиловал и отпустил почти две сотни[24]. Во искупление грехов, вынужденно совершенных в Новгороде при разгроме заговорщиков, Иоанн Васильевич повелел построить в Москве две церкви, в каковые надлежало поместить православные святыни – иконы, кресты, священные книги, изъятые у предателей, преступивших данную своему повелителю клятву.

Призванные из своих поместий бояре распускались по домам, и Басарга с побратимами наконец-то смог отправиться на ставшую уже совсем родной полноводную Вагу.

* * *

Стараниями государя побратимы за зиму нагулялись вдосталь, а потому домой ехали без спешки, каждые три перехода задерживаясь на пару дней в постоялых дворах отдохнуть да выпить. Однако же хорошо отдыхавшие кони шли ходко, и во время переходов по звенящим зимникам одолевали за день по полста верст, а то и более. Посему, несмотря на леность, до Ваги бояре добрались уже к началу апреля.

Усадьба подьячего издалека дала о себе знать частой стрельбой.

Впрочем, побратимов эти звуки ничуть не встревожили – догадывались они, кто порох жжет, не жалеючи. И, понятно, оказались правы: мальчики из сиротского приюта, подобно белкам, скачущие по вантам «Веселой невесты», палили с высоты из пистолетов и коротких пищалей по расставленным на удалении в две сотни саженей снежным бабам.

– А ну, кривоглазые, нешто кулебяки никто сегодня не хочет?! – Веселый голос датчанина Карста Роде было невозможно перепутать ни с одним другим. – Холопы лучше вас стреляют, дармоеды! Кто ни разу не попадет, одну репу сегодня на ужин жрать будет, попомните мое слово! Федька, не мухлюй, я все вижу! Тимоха, у тебя что, руки в длину разные? Третий раз на сажень влево садишь! Коли глаз кривой, так ты им тогда правее наводи! Рыжик, упражнение два делай, не то не зачту!

Мальчишка лет двенадцати, остановившись на вантах на высоте второй реи с тяжелой полупищалью в руках, пропустил ногу меж петель веревочной лестницы, вцепился в оружие двумя руками, неожиданно откинулся вниз головой – шапка свалилась с его головы, покатилась вниз по вантам, подпрыгивая со ступени на ступеньку. В солнечных лучах засветились рыжие кудряшки. Из такого неудобного положения паренек приладил полупищаль к плечу. Грохнул выстрел, одна из снежных баб вздрогнула и покосилась набок.

– Рыжик сегодня с кулебякой! – громогласно объявил Роде. – Можешь прыгать и на санки!

– Дозволь еще стрельнуть, адмирал! – извернувшись, вернулся в нормальное положение паренек.

– Ты на брюхо свое посмотри, Рыжик! Два пирога в него не влезут!

– А я про запас возьму! – весело парировал мальчишка.

– Коли так, слазь и заряжай!

– Интересно, моего он уже учит или еще рано? – задумчиво произнес Илья Булданин, натягивая поводья.

– А мне интересно, шею кто-нибудь уже свернул али еще нет? – мрачно вопросил боярин Заболоцкий.

Басарга не ответил. Его куда больше заинтересовали зрители сего безумного урока. Возле коновязи перед воротами усадьбы стояли несколько женщин. И среди них – Матрена и Мирослава, бок о бок, одна в просторном кафтане, другая в облегающей черкеске, но обе в цветастых платках.

Рыжик поднялся к макушке мачты, перебежал на соседнюю, за что-то уцепился, скользнул вниз, перехватил веревку, толкнулся, пронесся над камышами возле борта и спрыгнул на высокий берег.

Одна из баб возле коновязи торопливо перекрестилась.

А вместо мальчишки по веревочной лестнице стал карабкаться другой паренек.

– Ярослав, левая баба твоя! – крикнул датчанин.

От этих слов мальчишка неожиданно провалился меж ступеней, откинулся…

Матрена охнула и неожиданно вцепилась обеими руками Мирославе в локоть. Хотя, насколько помнил подьячий, Ярослав был сыном именно Шуйской. Может быть, поэтому княжна и не заметила вольности простолюдинки.

Паренек, покачавшись в столь неудобном положении, вскинул оружие, выстрелил. Левая снежная баба разлетелась посередине; ее голова, уронив морковку, покатилась по склону вниз. Стрелок радостно вскрикнул, поднялся, вскарабкался по вантам, перебежал меж мачтами, спустился, перехватился, перемахнул на берег. А по лесенке уже забирался следующий.

Матрена отпустила княжну, торопливо перекрестилась. Мирослава повернула голову, что-то сурово сказала. После чего обе, неожиданно для Басарги, рассмеялись.

Подьячий тоже с облегчением перекрестился и тронул коня, направляясь к усадьбе.

– Боярин вернулся! – наконец-то заметили их с того берега Леди.

Дворня забегала, все бабы, кроме Мирославы и Матрены, шустро шмыгнули в ворота. Мальчишки тоже отвлеклись было, но датчанин тут же привел их в чувство:

– Кто урок забыл, за убитого сочту! Сиречь без ужина! Тимофей, зарядил? Рысью наверх, с тебя упражнение три!

Бояре, подъехав, спешились. Обе женщины, оставшиеся у коновязи, направились к ним, заставив сердце Басарги ухнуть в пятки… Однако Матрена, остановившись в трех шагах, низко поклонилась:

– Здрав будь, боярин.

Мирослава, понятно, была куда смелее, коснулась щеки подьячего губами:

– Наконец-то ты вернулся, милый! – После чего тем же движением поцеловала Илью, а затем Тимофея, поприветствовав похожим тоном: – Давно не виделись, боярин! Давно не виделись!

Басарга, боясь, что Матрена все поймет, не отрывал взгляда от ее лица – но женщина все поняла по-своему, коротко стрельнула глазами, смущенно улыбнулась, потупила взор и попросилась:

– Дозволь удалиться, боярин. В лавке дел изрядно. У тебя же гостей, вижу, много… – Она опять многозначительно стрельнула глазами.

– Куда же так быстро? Пир я желаю в честь возвращения устроить, воспитателей из приюта также позвать. Похвалить, наградить, узнать, каковы без меня дела творятся?

– Так воспитателей, боярин, и без меня много, расскажут все в подробностях. Мне же, прости, с хозяйством управляться надо… – Она еще раз поклонилась и отправилась в сторону приюта.

– Умная какая баба, Басарга, – проводила ее взглядом княжна, – хоть и простолюдинка. В хитростях счета лучше меня разбирается, в письме и иных науках тоже хороша. Спокойна, настойчива и старательна на диво. Прямо не знаю, как наградить ее за старания? Детям нашим половина ума от нее достается, можешь не сомневаться.

– Я обещал ее сыновей боярскими детьми сделать, – ответил подьячий.

– Тогда понятно, – кивнула Шуйская.

Илья Булданин внезапно закашлялся, туго и надрывно, закрыв лицо рукой. Тимофей Заболоцкий со всей щедростью хлопнул его ладонью по спине:

– Друже, ты чего?!

– Дык… Мухи, похоже, отогрелись… Сглотнул.

– Чего-то Софония не видно… – поспешил перевести тему разговора Басарга.

– Опять он себе на уме, – отмахнулась Мирослава. – С чаровницей своей в поместье наградное за Двину отправился. Опасается, будто узнает ее тут кто… Верно, мыслит, лешие лесные всех княгинь наперечет в лица ведают и на весь мир о них трубят.

– То не страшно, на него сыска не будет, – покачал головой подьячий. – Намеки мне всяческие Гришка Скуратов делал, но я побожился, что Софоний еще год назад из Новгорода от заговорщиков бежал и более их не касался. Вроде как рукой на него сыскари махнули. Да и покончено ныне с заговором-то…

– Ох, милый, пугает меня, когда ты о разговорах дворцовых с такой легкостью поминаешь, – моментом насторожилась Мирослава. – Завсегда сии беседы оборотными супротив задуманных оказываются.

– Иоанн сказывал, ты, как царицына кравчая, ему более всех прочих по душе пришлась, и посему он тебя в свите постоянно видеть желает, – припомнил другой разговор подьячий. – Сии слова каким образом понимать следует?

– Правда?! – пунцово вспыхнула княжна, подскочила, обхватила за шею и прильнула, целуя в губы. На этот раз горячо, по-настоящему.

К счастью, скрывшаяся в воротах приюта Матрена сего поцелуя уже не увидела…

* * *

В этот раз баня в усадьбе оказалась не выстуженной, а потому была протоплена быстро, и все пошло по привычному, издавна заведенному обычаю: перекусить с дороги, хорошенько попариться, потом собраться за пиршественным столом, богатым и на еду, и на хмель. Здесь Басарга увидел и ученого фряга, скуластого и тощего, словно его не кормили никогда в жизни, и трех румяных упитанных нянек, что занимались в приюте с малышами, и седого дядьку из Суздаля, который учил детей с лошадьми и рогатиной управляться, и датчанина, что ради своего адмиральского звания перестал заплетать на бороде косички и носил теперь короткую, но ухоженную «лопатку».

До конца пирушки подьячий не досидел – после того как гости начали хмелеть, Мирослава прихватила его за колено, за руку и увела с собой. Посему ночь Басарга провел в горячих объятиях, а не уткнувшись головой в стол между подносом и оловянным кубком, и поутру больной головой нисколько не страдал.

Выпив с утра кубок хмельного меда и подкрепившись пирогом с вязигой и кислой капустой, боярин в отличном настроении вышел на воздух, спустился с крыльца, прогулялся по двору, вышел за ворота… Здесь его и перехватили трое парней, с деревянными мечами на поясах, в суконных штанах, заправленных в сапоги, и меховых душегрейках поверх полотняных рубах. Обступив подьячего, они разом поклонились, по-русски опустив руки почти до земли:

– Не гневайся, боярин, дозволь с просьбой обратиться!

– Сказывайте, что у вас? – обвел Басарга взглядом Илью, Ярослава и Тимофея. Сердце защипало: трое сыновей, трое старших. И не сказать, не открыться…

Прав был Софоний – вот оно, проклятье тайного рождения! Плоды греховной связи.

– Адмирал Карст Роде сказывает, – обратился за всех Ярослав, огладив ладонью бритую по-взрослому голову, – по весне воевать в море пойдет. На этом самом шитике, на котором и учит нас, а холопов через день гоняет паруса ставить да пушки заряжать. Дозволь с ним отправиться, боярин! Устали мы уже в приюте томиться. Хотим державе своей послужить, с ворогами русскими сразиться, силу свою показать!

– Куда вам? Вы же дети еще! – только и выдохнул от неожиданности подьячий.

– Не дети мы уже давно! – вступил Илья. – Четырнадцать нам! В сем возрасте новики завсегда в поход первый выступают. А Тимофею, вон, и вовсе пятнадцать. Спартанские воины в сем возрасте армиями командовали и по нескольку битв успевали пережить.

Басарга повел плечами, не зная, что сказать. Попросили бы себе угощение какое али снаряжение, одеяние – одарил бы с радостью. Но посылать на смерть… Раздавать такие подарки он был не готов.

– Поперва у датчанина спрошу, насколько вы обучены. Там подумаю, – нашелся подьячий.

– Готовы мы, боярин! – тут же оживились мальчишки. – В тренировках супротив любого холопа с легкостью держимся!

– Вот пусть он мне сие и скажет, – кивнул боярин Леонтьев.

– Благодарствуем! – Радостные воспитанники побежали в сторону приюта. Подьячий двинулся следом.

В доме призрения, похоже, как раз закончилась служба: воспитанники всех возрастов толпились около храма, здесь же были и няньки, и Матрена, что беседовала с пожилым монахом, через лицо которого тянулся длинный шрам. Увидев боярина, оба направились к нему, инок осенил Басаргу знамением, сказал:

– Странно у тебя обучение поставлено, сын мой. Пищальному бою сразу трое дядек обучают, а бердышам ни один. А что за польза без бердыша от пищали? С пищали раз стрельнул, а на второй времени обычно и не хватит.

– Спасибо за благословение, отче, – усмехнулся подьячий. – Да токмо для обучения желания мало. Нужен еще и учитель.

– Учитель хороший имеется. Да токмо иноземец все время на себя тянет!

– Мой господин!

– Помяни черта, он и появится, – сплюнув, перекрестился монах.

– Мой господин, – широким шагом приблизился Карст Роде, – мне от тебя приказ для старосты надобен…

– Я вечером в Важской обители к службе пойду, – негромко проговорила Матрена и захлопала в ладони: – Ну-ка, дети, в светелку бегите! Пора палочки пересчитывать и знаки арабские писать!

Монах тоже отвернулся и отправился к храму. Однако датчанина их показное отвращение ничуть не смутило:

– Отдай Тумруму приказ серебра мне на пять рублей отсыпать! Не годятся мне его веревки, мне надобны канаты, на станках плетенные!

– Что за веревки?

– Так всю зиму я холопов и воспитанников тренировал, благо настоящий корабль у нас на реке появился, – указал на мачты «Веселой невесты» Роде. – Ученикам хорошо, всласть набегались, да ванты при том за зиму все истрепались! Менять надобно, да срочно. Апрель на улице, скоро лед сойдет, а с ним и навигация. Каждый день на счету!

– Не шуми, иноземец, – попросил его Басарга. – Пошли в усадьбу, дам я тебе эти пять рублей.

– Ага! – обрадовался датчанин. – Тогда сегодня же я в город за веревками и обернусь.

– Мне тут трое мальчишек поклонились, – уходя вперед, сказал боярин. – В поход с тобой просятся. Что ты о сем скажешь?

– Сие тебе решать, мой господин, – пожал плечами Роде. – Однако дозволь спросить. Ты для чего воспитанников своих столь прилежно делу ратному и походному учишь? Верно, чтобы под юбкой мамкиной они до седых волос сидели?

– Молоды слишком…

– Ты господин, тебе решать, – повторил датчанин.

В усадьбе только-только начали просыпаться почивавшие за столом бояре. Дворня поменяла угощение, и побратимы смогли выпить немного меда, подкрепиться и разойтись по своим покоям, чтобы покемарить еще чуток. Мирослава, набрав полную корзину рулетиков из ягодной пастилы, отправилась к приюту – побаловать после обеда детей вкусностями. Выделить из всех только своих отпрысков она, понятно, не могла, вот и набирала столько, чтобы никто обделенным не оказался. Посему, когда Басарга повелел оседлать скакуна для поездки в Важскую обитель, с ним за компанию никто не попросился.

В монастыре опричник отстоял литургию, пообщался с игуменом, выслушал неизменные жалобы о нуждах обители и оставил вклад в десять рублей… Тем временем день склонился к вечеру, и Басарга, помня об оговорке книжницы, не спеша поехал в Корбалу.

В лавке горели три масляные лампы, едко воняющие жженым жиром. До сумерек было еще далеко, но через маленькие окошки, затянутые промасленным полотном, день в лавку почти не проникал.

– Привет, Ульяна, – узнал девочку у прилавка Басарга. – Запах покупателей не отпугивает?

– Здрав будь, боярин, – низко поклонилась девочка, одетая в плотный сарафан, расходящийся внизу из-за множества поддетых юбок, и душегрейку, поправила платок, пряча выбившиеся волосы. – А куда деваться? Темно. Бараний жир самый дешевый. Как потеплеет, легче будет. Дверь можно открытой держать.

– Что же ты в школу не ходишь, Ульяна? – Боярин остановился перед книжными рядами.

– Отчего не ходить? В смену с Голубой бегаю. День она, день я, – охотно ответила девочка. – Да токмо к чему нам это? Счету и чтению тут быстрее научишься, пока торг ведешь. Шитью и готовке тоже проще дома научиться. Лазать же по вантам и на палках драться нам ни к чему.

– Ну, – пожал плечами подьячий, – умение стрелять женщине тоже полезно. Мало ли что?

– Иноземец твой, боярин, который Карст Роде, так же сказывал. Посему из пистоля палить и на ножах резаться я умею, на сие он натаскивал, – довольно улыбнулась милая селянка. – Прочему оружию не учил. Говорит, мол, больно тяжелое для баб. Муки много, проку мало.

– Молодец датчанин, – даже удивился Басарга. – Надобно его наградить.

Он осмотрел книги. Здесь, разумеется, были и молитвенники, и псалтырь, и «Четьи минеи»[25]. А также «срамные картинки» в тетрадях желтой бумаги, проклинаемые священниками не за то, что пошлые – хотя бывали и такие, – а за отвлечение людей от душеспасительных мыслей. Сказания и повести о землях русских и далеких – из того же «срамного» разряда, но не столь осуждаемые, ибо до Дракул заморских Церкви дела особого не было. Отдельными тетрадями собраны былины и сказки древние, то ли языческие, то ли нет – ибо истории остались древними, а вот герои превратились в людей православных. Что, однако, не мешало им дружить с водяными, жениться на дочерях морского царя и разговаривать с волками – при том ни разу не исповедаясь, не молясь и даже в храмы никогда не заглядывая. Среди прочих затесались и книги для обучения счету, и об искусстве определения пути по звездам.

– Покупают? – поинтересовался боярин.

– А то! Лубки, вон, прихожане охотно берут да молитвенники малые. Горожане «Четьи минеи» чаще выбирают и повести иноземные. Купцы про звезды книги завсегда хватают. Вот токмо Карст Роде сказывал, самому по ним научиться ни в жисть не получится. Надобно, чтобы кто-то пальцем показал, какие картинки чему на небе и когда совпадают…

Приоткрылась внутренняя дверь, в лавку заглянула Матрена. Узнать, с кем дочь заболталась. Губы женщины растянулись в улыбке:

– Здрав будь, боярин.

– Хорошо, что ты здесь, книжница, – обрадовался Басарга. – О сыновьях твоих поговорить надобно.

– Коли надобно, боярин, проходи… – посторонилась купчиха. В комнате за лавкой останавливаться не стала, провела его дальше в дом, в полутемную комнату, повернулась, обняла, с силой прижавшись всем телом: – Наконец-то, любый мой!

Басарга наклонил голову, поцеловал ее в лоб и сказал:

– А я ведь и вправду про детей спросить хочу. Сыновья-то наши на войну просятся!

– Знаю я, сказывали, – отступила женщина. – Хорошо хоть, токмо старшие.

– Что мыслишь о сем?

– О том я помыслила, – после некоторой заминки вздохнула Матрена, – что невозможно человеку купцом стать, пока серебром своим не рискнет, в дело какое-то вложив. Так и боярином стать невозможно, пока кровь на службе царской не прольешь. Хочу сыновьям славы великой и мест больших. Страшно мне, любый. Да токмо лишь тот знатью быть может, кто ради державы жизни своей не жалеет. И ужас порой пробирает, до холода нутряного. А умом понимаю: нельзя им сего запрещать. Не быть им боярами, коли сердцу материнскому сдамся…

Теперь уже Басарга сделал шаг к женщине, обнял и стал целовать ее лицо…

В усадьбу он, понятно, вернулся уже глубоко ночью. Кабы хозяином не был – верно, сторожа ночные и не пустили бы, до утра ждать заставили. Есть он не стал, сразу прошел в опочивальню, забрался под одеяло.

– Где ты так долго ездил, желанный мой? – тут же положила голову ему на грудь княжна, скользнула рукой по животу.

– Утром узнаешь, – зевнув, пообещал подьячий.

Утром же вместе с ней прошел в приют, вызвал к себе старших из воспитанников.

– Значит, так… – оглядел боярин юных мужчин и ткнул пальцем в грудь Ярослава: – Тебе тринадцать токмо летом исполнится. А тебе, Илья, четырнадцать лишь к весне настанет, специально у матери вчера спросил. Что там спартанцы про сей возраст сказывают?

– Четырнадцать мне! – моментально взвился Ярослав. – Сирота я, про мои года окромя меня никто не ведает!

– Я тебя самолично новорожденным со ступеней Трехсвятительской церкви поднял, – ответил ему боярин Леонтьев. – Так что о годах своих ты с кем-нибудь другим спорь.

– Глупыш, – рассмеявшись, неожиданно обняла мальчишку Мирослава, поцеловала в щеку: – Куда торопишься? Подрасти сперва, никуда от тебя войны не денутся. На наш век хватит.

– А я? – спросил оставшийся без внимания Тимофей.

Басарга перевел взгляд на него, оттягивая для мальчишки последние мгновения отрочества. Потом молча снял с пояса саблю и, удерживая за середину ножен, молча протянул сыну.

Русский адмирал

Датчанин, неизменно брызжущий активностью, вернувшись из города с двумя санями веревок и канатов разной толщины, резво взялся за дело, обрубил старые ванты и с помощью холопов принялся опутывать шитик новыми, не забывая при том напоминать:

– От сих снастей жизнь ваша зависеть будет, мореходы! А посему старайтесь от души, коли она вам дорога!

Переоснащение корабля заняло две недели – и когда оно закончилось, снег уже почти сошел, на деревьях набухли почки, на прогалинах зазеленела первая нежная травка, больше похожая на тонкие волоски, лед на реке почернел и стал рыхлым, однако пока держался.

Басарга, вспомнив опыт холмогорцев, приказал обколоть корабль со стороны русла – и когда начался ледоход, «Веселая невеста», зимовавшая под излучиной, осталась на своем месте. Каша из льдин пополам с мусором проносилась мимо. Однако, понятно, это было ненадолго, и холопы стали грузить в трюмы припасы, снаряжение, одежду и оружие. Теперь часть команды, на всякий случай, ночевала на борту – но неожиданностей не случилось, все шло по плану. В мае река стала подниматься. Когда половодье раздвинуло берега Леди на добрую сотню саженей, подьячий съездил отстоять литургию в Важскую обитель, заодно попрощавшись с Матреной, а на рассвете нового дня, расцеловав на прощание княжну, последним поднялся на борт.

Илья и Ярослав скинули с сосен концы длинных причальных канатов – и боевой шитик, медленно поворачиваясь носом вниз по течению, покатился в сторону Ваги.

За неделю «Веселая невеста» пробежалась по Ваге и Северной Двине до Белого моря, там подняла паруса и по уже освободившейся ото льдов глади помчалась на север, стремительно поглощая версту за верстой. Уже через три дня корабль обогнул Мурманский берег – после чего удача кончилась, и из-за встречного ветра со стремительного бега шитик перешел на неторопливое продвижение с остановками на ночь в береговых бухтах – чтобы в темноте на левом галсе мель или скалу не словить.

С рассветом датчанин решительно уводил свой корабль далеко в море, пока берег не превращался в тонкую темную полоску, и там играл с ветром, отвоевывая у него вспененное волнами пространство. Его стараниями через три недели «Веселая невеста» все же прошла Датские проливы и, подняв красный, «чермный», флаг русских великих князей, в начале июня тысяча пятьсот семидесятого года осторожно заползла в Варяжское море, двигаясь вперед под одними только фоком и гротом[26].

– Отдыхаем, отъедаемся и отсыпаемся, – распорядился Карст Роде. – Однако же поперва оружие и кольчуги всем приготовить! Вскорости веселье начнется, и в любой миг к оному готовыми нужно быть.

Так, медленно и лениво, не охотясь, а отдыхая, шитик и двигался вдоль северного, Свейского берега, не замечая рыбачьих лодок и небольших баркасов, игнорируя одномачтовые шхуны…

Отдых закончился на третий день. Поутру датчанин, как обычно, прогуливался вдоль бортов с мелкой осиновой расческой, тщательно распушивая свою бородку, но вдруг остановился и вскинул руку:

– Я вижу флейт! Разорви меня селедка, одиночный флейт! Не иначе, припасы в Карлскруне пополнял… – И Роде, оставив расческу прямо в бороде, кинулся на корму, громко хлопая в ладоши: – Всем подъем! Быстро, быстро просыпаемся! Поднять все паруса! Шевели-ись, россияне!

Холопы забегали, а Карст Роде, легко взметнувшись на кормовую надстройку, замедлил шаг перед подьячим:

– Ты бы броню свою надел, боярин. А сверху – самый дорогой и удобный кафтан из всех, что имеешь. И саблю повесь, да одну токмо… Сие флейт впереди. Корабль военный, пушек двадцать, не меньше, и команды под сотню наберется. Причем нам он нужен целым. И выйдет ли оно, токмо от нас с тобой зависит.

Басарга, доверившись опыту датского морехода, спорить не стал, ушел в свою каюту, с помощью Тришки-Платошки влез в юшман, сверху застегнул нарядный сиреневый зипун с желтыми петлями-застежками, с нарядными кисточками у плеча и золотым пауком на парчовой вошве, опоясался саблей.

– Ты тоже для боя соберись, – приказал он холопу и вышел на палубу.

Шитик уже мчался, как пришпоренный, увешанный парусами так, что моря вокруг видно не было. Команда торопливо снаряжалась, причем старалась делать это скрытно. Поверх кольчуг натягивали рубахи и кафтаны. Пищали, подсыпав на полку порох, прятали у бортов и под бухтами канатов. Точно так же маскировали рогатины и сулицы, оставляя на виду лишь по одному косарю или мечу на человека – что в здешних опасных водах удивления вызвать не должно.

– Отлично, боярин! – похвалил внешность подьячего датчанин. – Я тоже оденусь пойду. Скоро нагоним!

Пока Роде ковырялся в своем сундуке, Басарга прошел вперед, на нос и оттуда смог хорошо рассмотреть свейский флейт, до которого оставалось всего лишь около версты. Размерами корабль вдвое превышал шитик и по длине, и по ширине, и по высоте, корпус имел бочкообразный, сзади надвое разрезанный огромным рулем. Мачт у него возвышалось две с половиной: задняя низкая, примерно такая же, как на «Веселой невесте», а две передние – почти вдвое выше, из-за чего парусов у него получалось нести куда как более. И на преследование противник, похоже, внимания не обращал.

Может, просто не верили свеи, что их атакуют? На крохотной речной плоскодонке, да еще возле их собственного берега?

– Ты здесь, боярин? – застегивая суконный кафтан, вышел на нос датчанин. – Стало быть, план такой. Подваливаем, бросаем им веревки. Ты кричишь и требуешь трап. По уму, должны бросить. Мы же в их водах, флаг незнакомый. Захотят понять, с кем дело имеют. Поднимаемся к ним, ты требуешь, чтобы они сдались, ибо король свейский с царем русским ныне в состоянии войны пребывают.

– Так они по-русски, небось, не понимают!

– На то и расчет. Понять не поймут, но любопытство появится. Нас мало, их много, посему и опаска быстро пропадет. Чем больше свеев округ нас столпится, тем меньше их на остальной палубе останется. Тем проще взять будет.

– Да поможет нам Бог, – широко перекрестился Басарга. – Кстати, у тебя расческа в бороде.

– Пусть будет. От тех, кто смешон, беды меньше ждут.

Шитик медленно, но упорно нагонял свейский флейт. Когда до противника осталось около ста сажен, Басарга закричал, размахивая руками:

– Стойте! Я приказываю вам остановиться! Именем государя московского Иоанна Васильевича!

На чужом корабле его услышали, к борту подошли несколько людей в кафтанах, похожих на одежду датчанина, что-то крикнули в ответ. Подьячий помахал руками, указал на паруса, скрестил руки. Свеи переглянулись. Они явно ничего не понимали.

«Веселая невеста» тем временем почти полностью настигла флейт. Идя примерно вровень с врагом, Карст Роде внезапно вильнул, едва не навалившись на свеев бортом, но в последний миг отошел, однако уже через несколько минут вильнул снова. На корабле заругались и погрозили кулаками, Басарга в ответ потребовал остановиться. Шитик же продолжал обгон и, поравнявшись с носом, стал теперь медленно и плавно на него надвигаться, угрожая столкновением. Свеи таранить не рискнули, тоже стали отворачивать, и вскоре на обоих кораблях заполоскали паруса. Команды полезли на мачты, чтобы их убрать, с «Веселой невесты» бросили на флейт концы.

Свеи их приняли, подтянули шитик ближе, стали зло кричать что-то сверху вниз.

– Трап давайте, скоморохи нерусские! – потребовал от них боярин. – Давайте трап, не то уши отрежу!

Поняли его, не поняли – неведомо. Однако скоро с гладкого, словно заполированного борта флейта вниз раскатился трап из узких досочек, стянутых веревкой.

– Ну наконец-то! – Подьячий вскарабкался наверх, перевалился на палубу: – Вы чего, не слышали, что я вам кричал?

Свеи громко и непонятно галдели, тыкая пальцами то в небо, то в берег, то в плоскодонку. Пятеро гололицых мужчин в коротких суконных одеждах и тряпочных шапках. Ни шлемов, ни брони. Из оружия – только короткие мечи на ремнях. Оно понятно – на Руси в походе тоже броню редко когда таскают. Только в опасности надевают.

– Именем государя Иоанна Васильевича объявляю этот корабль, – развел подьячий руками, – и вас самих моей военной добычей!

Свеи опять загалдели, то помахивая руками на боярина, то переговариваясь между собой. Крикнули что-то в сторону, и от кормы к ним подтянулись еще трое мореходов в простых рубахах, влажных и замызганных.

Через борт перевалился Карст Роде, тяжело перевел дух:

– Смотри, боярин, как я холопов за зиму натаскал. Они с парусами уже управились, а местные мореходы нет. Этим еще ковыряться и ковыряться.

Боярин Леонтьев поднял голову. По вантам флейта скакало не меньше полусотни человек, занятых веревками и полотнищами.

– Так выходит, половина команды не при деле окажется?

– Вот и я так думаю, – кивнул датчанин, вскинул обе руки: – Посмотрите сюда, несчастные дураки! Сейчас я покажу фокус!

Он опустил руки и медленно, двумя пальцами вытянул из ножен тесак. Поднял, все еще держа двумя пальцами правой руки за рукоять, а двумя пальцами левой за кончик клинка.

– Делай раз! – Он вдруг резко перехватил тесак за рукоять и рубанул им вправо, рассекая шею крайнему свею, тут же уколол вперед, пронзая второго, попытался резануть третьего, но тот отскочил, выхватывая свой меч.

Все разом обнажили клинки, и Басарга мгновенно потерял из зрения все окрест, видя только шестерых свеев перед собой. Трое самых быстрых дружно попытались уколоть его слева – но подьячий удачно отвел все три клинка широким движением сабли. В тот же миг сразу двое удачно ударили его в другой бок, справа под ребра и в живот. Кабы не юшман – быть боярину трупом.

Подьячий громко вскрикнул и вскинулся, словно раненый, тут же рванул саблю к себе, да с замахом, скользя клинком по лицам врагов, повернулся, пнул ногой самого правого, кончиком клинка щелкнул по плечу второго, отскочил, пропуская мимо длинный выпад, подсек кисть и тут же кинулся вперед.

Два свея, схватившись за окровавленные лица, мешались перед двумя другими, а потому Басарга крутанулся, принял на клинок тесак, поднимая выше, тут же присел в глубоком выпаде, прокалывая врагу грудь, подрубил ногу бедолаге, раненному в плечо, ощутил жесткий удар в спину, крутанулся, широко рубя наугад.

Здоровый свей отскочил, а вот одному из держащихся за лицо стремительный взмах глубоко перерезал лоб.

Врагов оставалось лишь двое, да еще раненый. Но с кормы к ним бежала подмога.

– Проклятье! – Басарга отвел выпад свея вправо, сделал два шага вперед. Враг по глупости отскочил, удерживая дистанцию – и раненый свей оказался между Басаргой и вторым противником. Несколько мгновений спокойствия в такой схватке – это целая жизнь. Подьячий выпрямился, вскидывая саблю рукоятью к груди, и совершил красивый, точно по «Готскому кодексу», выпад. Но не донося клинок до груди врага, быстро опустил его вниз, влево, снова вверх. Классический перенос – отреагировать на который свей не успел. Его тесак, парируя пустоту, ушел в сторону, а сабля точно и быстро пробила сердце.

Заглядывать в изумленные глаза еще живого мертвеца времени у Басарги не было – подьячий крутанулся, разрубил грудь раненого, который теперь не защищал его, а мешал, прыгнул вперед, что есть силы рубя врага из-за головы. Тот удар парировал – но вот толчка тяжелого тела не выдержал, попятился. Боярин рубанул колени, повернулся к корме, с которой набегали еще трое свеев, и довольно рассмеялся: враги не видели, как за их спинами, один за другим, на палубу флейта перескакивают холопы, обнажая клинки и спеша на подмогу.

Первого из набежавших мореходов подьячий встретил подкатом – отвел меч вверх, а сам присел, сближаясь, и разрубил ему живот, второго отмахнул, пропуская мимо, прыгнул дальше, ему за спину, отбил тесак третьего влево, обратным движением сабли рубанул горло, развернулся и успел поймать на саблю направленный в голову удар.

– Не балуй! – ругнулся на свея Басарга, ринулся вперед. Враг попятился: что за глупая повадка? Споткнулся о мертвеца – и тут же получил укол с проворотом в брюхо.

Холопы разбегались по кораблю, в стремительных редких схватках добивая одиночных свейских мореходов, встречая на клинки тех, кто спускался с вант, ныряя в открытые люки погребов и двери кают.

– Вот теперь живем, мой господин! – отирая клинок какой-то ветошью, подошел к подьячему Карст Роде. – Новенький флейт! Двадцать пушечных стволов, полный пороховой погреб, ни единой царапины! Теперь точно разгуляемся!

– А людей хватит? – После шитика захваченный корабль казался невероятной громадиной.

– До Борнхольма доковыляем, а там еще охотников до веселья наберем. До полного состава, да еще и с запасом. Меня, мыслю, в сем порту еще не забыли!

– Иоанн желал, чтобы мы в русских портах пополнялись… – неуверенно произнес Басарга.

Датчанин, разведя руками, ответил так, как боярин и ожидал:

– До Нарвы без людей не доберемся! Да и нет, уж прости, мой господин, за прямоту, нет в русских портах опытных мореходов. Отважных в достатке, а опытных нет.

– Борнхольм твой далеко?

– Отсель сотня верст, не более! Завтра будем там.

– Ладно, веди, – дозволил подьячий.

– Тимофей! – громко закричал датчанин, крутя головой. – Принимаю корабль сей под свою команду! А ты на «Веселой невесте» с этого часа капитаном будешь! Ты где, малышня?! Приказ мой слышал?!

– Слышу, адмирал! – отозвались с носа флейта.

– Не рано ему в капитаны? – схватил Роде за руку Басарга.

– А чего, седых волос, что ли, ждать? – не понял его беспокойства датчанин. – Так в старости капитанство уже не в радость. Всему, что я знаю, я сего мальчишку научил. Ходить, стрелять и драться может. Дальше ужо лишь от удали его зависит, сможет капитаном удержаться, али не по плечу ноша. Море проверит. – И Карст Роде снова в голос заорал: – Эй, капитан с «Невесты»! Половина холопов моя! Давай расцепляться да паруса поднимать! Курс вест-норд-вест!

– Да, адмирал!

– Я к нему перейду, – решил Басарга. – До порта дойдем, там решим, как дальше поступать.

Он перемахнул через борт и спустился по трапу вниз, на палубу плоскодонки.

Каким образом делилась команда, боярин не понял. Похоже, все пошло само собой: кто-то остался на флейте, кто-то вернулся на шитик. Корабли расцепились, подняли паруса и развернулись в открытое море, лавируя против ветра. И если во время погони флейт заметно уступал шитику в скорости, то теперь неожиданно резво вырвался вперед.

– Чего отстаем? – спросил Тимофея Басарга.

– Так у них киль! Боковой ветер с килем держать легко, – пожал плечами паренек, налегая на рулевое весло. – А у нас днище ровное, вот и сносит.

Подьячий выглянул за борт. И правда, кильватерная струя, что у заметно накренившегося флейта оставалась за кормой, от шитика шла где-то сбоку от кормы. Не зная, чем тут можно помочь, боярин Леонтьев задумчиво кивнул и пошел вперед, на нос, дабы не стоять над душой у сына.

За пару часов трофейный корабль вырвался вперед версты на три, если не более, постепенно превращаясь всего лишь в вытянутое в высоту белое пятно. Впрочем, были пятна и поменьше – одно появилось у самого горизонта и стало потихоньку расти, открываясь сверху вниз. Сперва маленькое пятнышко, потом побольше, потом еще крупнее, превратившись в треугольник. Самым последним под парусом нарисовался коричневый приземистый корпус. Флейт вильнул ему навстречу, два корабля сблизились, разошлись, причем вытянутый вверх овал флейта явно гнался за треугольником, улепетывающим в сторону свейского берега. Басарга оттолкнулся от борта, побежал на корму:

– Тимофей! Там датчанин в нашу сторону еще какую-то шхуну гонит!

– Подержи, боярин! – Паренек отдал подьячему кормовое весло, побежал вперед, вскоре вернулся, забрал руль обратно, потянул на себя, слегка поворачивая. Шитик поменял курс, скользя наперехват, стал заметно прямее по ветру, набрал скорость. Драпающая шхуна открылась по правому борту.

С четверть часа корабли сближались, потом на шхуне заподозрили неладное, переложили руль и попытались проскользнуть между идущими почти навстречу друг другу русскими кораблями. Тимофей тоже повернул и ругнулся. Беда с боковым ветром повторилась в точности: противник, даром что одномачтовый, зато с глубоким килем, уверенно пошел «под ветер», а «Веселая невеста» заплясала по волнам, соскальзывая в сторону.

Подьячий сжал кулаки, скрипнул зубами – он совершенно не представлял, что тут можно сделать. Однако его сын знал, а потому уверенно приказал:

– Слушай мою команду! Левые порты открыть, убрать затычки! Кали запальники!

На палубе забегали холопы, готовя пушки к бою. Единственное, что смутило подьячего, так это то, что суета происходила не на той стороне корабля – люки перед стволами поднялись на борту, обращенном в открытое море.

– Пушки готовы, капитан! – закричали на палубе. – Фитили горят, но жаровни холодные!

– Черт! – мотнул головой паренек и тут же уверенно крикнул: – Зачистить от воска запальные отверстия, досыпать пороха! Жаровни жечь!

Холопы торопливо выполнили команду, отчитались:

– Пушки готовы!

– Наводчики к стволам, огонь по готовности! – Тимофей потянул весло на себя, направляя «Веселую невесту» на новый курс, почти поперечный прежнему.

На несколько минут судно качнулось еще сильнее влево, чем ранее – но плоскодонка, понятно, держалась на воде ровнее других кораблей. Шитик быстро поворотился к бегущему противнику открытыми портами – Тимофей отпустил кормовое весло, ставя корабль на ровный курс, и борт дробно грохотнул пятью частыми выстрелами, завесив море белым густым облаком.

– Правые порты открыть, убрать затычки! Кали запальники!

– Готово, капитан!

«Веселая невеста» выскользнула из облака порохового дыма. Стало видно, что особого вреда залп шхуне не причинил, лишь на заднем парусе появился продольный разрыв. Хотя, конечно, может быть, что еще пара чугунных шариков сидели в корпусе корабля. Но явно никак ему не мешали.

– Наводчики к стволам, огонь по готовности!

Шитик продолжал заметно отставать, а потому тянуть с залпом Тимофей не стал. Руль вправо, корабль качнулся, меняя курс, выпрямился. Загрохотали пушки. Несколько мгновений неизвестности… Но когда «Веселая невеста» вышла из порохового облака на этот раз, стало видно, что передний парус шхуны обвис вдоль мачты, и она прямо на глазах теряет ход.

Холопы радостно закричали, вскидывая кулаки.

– Заряжай! – приказал мрачный паренек. Несмотря на успех пушкарей, шхуна все равно ползла быстрее плоскодонки.

Басарга подошел к сыну, положил ему руку на плечо:

– Молодчина, капитан! Мы его взяли. Без носового паруса от датчанина кораблю не уйти.

Действительно, мчащийся под всеми парусами флейт вскорости обрушился на несчастного торговца, с ходу выбросив на него абордажную команду. Через несколько минут задний парус тоже исчез, позволив шитику добраться наконец до врага, и Карст Роде весело крикнул вниз:

– У тебя талант, капитан! Сделал поляка ловко на диво! Так держать. Кстати, селедку любишь? Тут ее полные трюмы!

Тимофей вопросительно оглянулся на боярина. Тот пожал плечами. В Москву селедку, понятно, возили на торг постоянно. Но до Ваги она никогда не добиралась. Местным жителям своей рыбы хватало.

– Не нравится, ну и ладно, – пожал плечами датчанин. – Продадим в порту, и все дела. С тебя пять человек, капитан. На шхуну сию тоже команда нужна.

Потеряв еще четверть команды, адмирал Карст Роде теперь и вовсе не имел иной возможности, кроме как следовать в ближайший дружественный порт, чтобы обменять немудреную покамест добычу на пополнение в команды теперь уже трех кораблей. Причем шитик по вполне понятным причинам от захваченных кораблей заметно отстал и в бухту Борнхольма вошел только вечером нового дня.

Тимофей, прищурившись, сперва приказал зарифить нижние паруса, и лишь напротив мола свернул остальные. Однако инерции «Веселой невесты» хватило только на то, чтобы уйти с фарватера и бессильно остановиться. Впрочем, в торговом порту встречать корабли умели – к новому гостю тут же направились два шестивесельных ялика, забросили канаты на нос, поволокли «Веселую невесту» к уже знакомым кораблям, борт о борт принайтовленным к причалу в глубине порта, быстро и умело пристроили в третий ряд.

С флейта упал, разворачиваясь, трап, по нему с грохотом свалился датчанин:

– Я заплачу на постановку! – крикнул он, пересекая палубу. Карст Роде, достав увесистый кошель, отсчитал рулевым каждого из яликов по нескольку монет и весело предложил: – Давайте скидку, ребята, и я стану нанимать вас каждый день!

Крикнул по-русски, а потому его наверняка не поняли.

– Все лучше, чем я думал, мой господин! – повернулся к Басарге датчанин. – Пока мы зимовали, русский царь Иоанн, оказывается, подарил Дании всю завоеванную Ливонию[27], а потому с датским королем Московия ныне в верных союзниках! Патент мой адмиральский бургомистр признал с радостью и разрешение на пребывание в порту подтвердил, даже убеждать сильно не пришлось, – красноречиво потер пальцами Роде. – Ныне у нас есть полное право торговать, стоять и нанимать кого лишь пожелаем безо всяких ограничений! Мы тут и таверну добрую поблизости присмотрели. Пусть капитан Тимофей пару сторожей оставит, да пошли, горячего поедим. В море ведь одной солониной и грибами питались, осточертело!

Порт Ренне оказался городком небольшим, уютным, но вместе с тем шумным – на узких улочках, протиснутых меж высокими заштукатуренными домами с острыми черепичными крышами, постоянно гуляли, ссорились и дрались, а порою спали многие десятки мореходов, сошедших с тесных корабельных палуб и торопящихся как можно быстрее и веселее гульнуть, прежде чем снова на долгие недели оказаться запертыми в тесных низких трюмах, путь из которых вел только на ванты, в гудящую ветрами качающуюся высоту – и опять вниз, в гамаки, до нового вызова к парусам.

С бургомистром подьячий не познакомился – все же царская грамота на адмиральское звание была у датчанина, а не у него, в домах останавливаться не стал – его вполне устраивало ночевать на палубе шитика, завернувшись в кошму. Все, что запомнилось Басарге о Борнхольме, так это сосиски с капустой и пиво в кабаках, крики чаек в небе и такие ровные стены домов, словно их сложили из кирпича, тщательно заштукатурили, а потом еще и гладко обстругали. Хотя во многих местах из-под штукатурки торчала не кладка, а стебли соломы и камышей.

Карст Роде не врал – о нем среди датских моряков слышали многие, а потому русский адмирал, продав трофейную селедку, на все вырученные деньги успешно выгреб из местных таверн всех свободных мореходов и просто искателей легкой наживы. Через два дня флейт и шитик опять вышли в море – шхуну Роде оставил. Пока ее просто не на что было вооружить.

Маленькая эскадра двинулась не в открытое море на оживленные торговые пути, а обратно к свейскому берегу. Датчанин считал, что для начала успешной охоты у него все еще слишком мало боевых кораблей. И твердо намеревался взять их у врага русской короны.

По мнению Карста Роде, искать нужные русскому флоту суда следовало возле Стекольны, сразу за которой, на внутренних озерах, отстаивались, ремонтировались и строились королевские суда. Туда он и повел собранные силы. Однако уже на третий день, в проливе между Кальмаром и островом Эланд, флейт и шитик обнаружили идущие встречным курсом три парусника: две каракки с носовой и кормовой надстройками и один флейт, отличающийся высокими мачтами и ровным корпусом.

– Капитан! – кинувшись к борту, указал вперед Карст Роде. – Из-под ветра будем брать! За кормой в линию вставай!

– Понял, адмирал! – крикнул в ответ Тимофей и стал отдавать быстрые четкие приказы: – Порты правого борта к открытию! Калить запальники! Команде броню надеть, оружие к бою!

Три десятка холопов засуетились, готовясь к схватке. Русская команда вернулась на шитик полностью – нанятых в порту мореходов датчанин забрал к себе. То ли не доверял мастерству холопов, то ли опасался, что бывалые морские волки не станут слушаться безусого мальчишку. Скорее второе. Все же холопов к походу Роде самолично готовил. Так что был уверен в каждом.

Две эскадры стремительно, под всеми парусами, сближались, и подьячий невольно ощутил на спине холодок от предчувствия новой жаркой схватки. Впрочем, юшман, сабля и косарь утешали. Взамен растерзанного в прошлой схватке зипуна боярин в этот раз накинул легкий плащ из навощенной парусины.

Боковой ветер, дующий в проливе, бодрости плоскодонке не добавлял, «Веселая невеста» постепенно отставала от флагмана, хотя и шла, в отличие от него, под всеми парусами. Флейт почти поравнялся с головной караккой свеев, когда Басарга сообразил, почему датчанин пошел в атаку именно из-под ветра. Парусники врага кренились в их сторону, пушечные порты смотрели в воду. А порты русского флейта смотрели вверх!

Залп! По ушам ударил грохот, правый борт корабля окутал дым – ядра и картечь ударили по вантам, разрывая паруса, разрезая веревки и лестницы. Средняя мачта головной каракки затрещала, стала заваливаться набок.

Датчанин невозмутимо скользнул дальше, словно сотворил все это безобразие без интереса, мимоходом. Однако с его палубы открылась стрельба из пищалей и ручниц в сторону второго судна врагов, низкого флейта. Свеи не отвечали – и русский корабль покатился дальше, стремительно сближаясь с замыкающей караккой.

– Наводчики к стволам! – рявкнул Тимофей. – Пали по готовности!

Снова загрохотали пушки. Плоскодонка шла ровнее, а потому ее ядра и картечь влупили почти в упор прямо по палубе уже порядком покалеченного судна. На каракке затрещала и накренилась передняя мачта.

– Теперь точно в бою мешаться не будут, – холодно оценил результаты залпа Тимофей, перехватывая удобнее рулевое весло: – Крючья абордажные готовь! Заливай жаровни!

Промчавшись мимо потерявшей ход и управление каракки, шитик нацелился носом в нос идущего навстречу флейта. С мачт обоих кораблей загрохотали выстрелы, послышались крики – где разочарования, а где и радости. В воздух взметнулось несколько кошек, закрепленных на цепях вместо веревок – чтобы не перерубили. Холопы столкнули за борт тяжелые сетки с валунами – именно они, перехлестнутые веревкой за вбитые в палубу крюки, и натягивали цепи кошек. Не вручную же корабли стаскивать! Командам в бою не до того…

Цепи и веревки задрожали из-за нагрузки, затрещала обшивка столкнувшихся кораблей, еще раз бабахнули пистоли. Холопы, бросая их на палубу, схватились за веревки, гроздьями по четыре-пять человек перемахивая через борт к врагу. Трещали и скрипели мачты, полоскались паруса, закручивая сцепившиеся суда и раскачивая на волнах.

Обученные летать через пропасть холопы уже вовсю дрались на вражеской палубе, даже Тимофей успел перемахнуть на флейт, а подьячий мог только смотреть на высокий, словно крепостная стена, но притом куда более гладкий борт свейского корабля. По такому не полазишь, а скинуть боярину трап в этот раз никто не догадался.

– Вот, черт! Я что, белка?! – В бессильной ярости Басарга ударил рукоятью сабли в широкую трещину, выдающую существование в этом месте пушечного порта. – А ну, выходи!

К счастью, свеи оказались воинственны – внезапно сверху упали сходни, по ним побежали вниз чужие воины.

– Ну, слава Богу! – Подьячий кольнул снизу вверх, рассекая чью-то ногу, потом еще. Только после того как вниз кувыркнулся третий раненый, боярина заметили, сразу трое свеев ринулись в его сторону. – Теперь еще и плащ испортят…

Вытаскивая косарь, он отступил под сходни – чтобы напротив помещался только один противник, – принял первый выпад на косарь, уколол в ответ саблей в живот, поймал топорик скрещенными клинками, ударил ногой в пах, разрубил склонившуюся голову.

Свеи попятились, хотя теперь их стало заметно больше, да и по трапу бежали еще. Правда, большинство стремились не в бой, а в надстройки – вестимо, рассчитывая на добычу. Они не знали, что где-то там, как всегда, прятался Тришка-Платошка. Воин трусоватый – но умелый. Басарга именно с ним много лет тренировался, так что рубился холоп не хуже хозяина.

Перед боярином собралось пятеро врагов, но нападать не спешили. Перекинулись несколькими словами, двое побежали вокруг сходней, намереваясь обойти врага со спины, и подьячий быстро попятился, повернулся лицом к ним. Свеи шарахнулись назад, а вот под трап нырнул остролицый мореход с тонкими усиками. Поймал взгляд подьячего, попятился.

Почуяли, похоже, насколько враг опасен. Под вострый клинок соваться не рвались.

– И-э-эх! – Поняв, что придется начинать самому, Басарга кинулся на пару за трапом, рубанул, уколол. Никуда не попал, но сблизился. Левый свей ударил в живот – боярин повернулся боком, чтобы клинок скользнул по пластинам юшмана, резанул врага по плечу косарем, тут же резко присел, рубя назад. Кинувшийся к открытой спине остролицый налетел на саблю бедрами, рухнул вперед, сбивая с ног своего товарища. Подьячий отвел косарем клинок третьего храбреца, подсек руку – тело было слева, разить в грудь неудобно – метнулся к упавшему, походя проколол грудь, побежал дальше.

Один свей кинулся от него под сходни, второй ударил в грудь топориком – пришлось опять выворачиваться, превращая смертоносный удар в скользящий. В этот раз Басарга рубанул по голове, опять нырнул, спасаясь от пики со сходней, резанул по ногам, погнался за свеем, что прятался за трапом.

Тот добежал до кормы, оглянулся и прыгнул за борт. Поплыл к берегу.

– Черт! – разочарованно выдохнул боярин, подумал и двинулся в кормовую надстройку.

Двое свеев валялись там на полу в луже крови, еще трое наступали на Тришку-Платошку. Басарга крест-накрест рубанул их по спинам, уколол обернувшегося, побежал на нос.

– Хей! – окликнул его от сходней широкоплечий бледнокожий чужак, сидящий возле убитых мореходов, выпрямился, потянул из ножен длинную тонкую шпагу. Встал в позицию, жестом предложил наступать. Басарга усмехнулся, рубанул саблей воздух, направился к нему.

Свей вскрикнул, сглотнул и упал вперед – из спины торчало тонкое древко сулицы.

– Больно уверен был, боярин, – сказал сверху, от борта флейта, Тимофей. – К чему рисковать?

– Благодарствую за помощь, капитан! – вскинул саблю Басарга.

– Смотрю, было жарко, – осмотрел палубу шитика безусый воевода.

– Они, похоже, не драться лезли, а от вас убегали. – Подьячий присел, вытер клинки о рубаху одного из убитых. – Квелые уж больно. Как флейт?

– Хороший, крепкий. – Юный капитан широко улыбнулся. – Теперь он наш.

Карст Роде имел под рукой вдвое больше людей – а потому со своим соперником управился быстрее. Пока холопы добивали последних отбивающихся врагов, датчанин подвел свои корабли к первой, искалеченной каракке и двумя залпами вынудил ее команду запросить пощады. Спустив две шлюпки, свеи покинули обреченное судно, предоставив победителям право обшарить трюмы и каюты, перегрузить пушки и припасы, после чего адмирал приказал поджечь оставшийся без мачт и с проломанной в нескольких местах палубой корпус.

Удвоив свой состав, но опять ослабив экипажи, эскадра повернула к Борнхольму.

Отдых продлился всего два дня. Поставив добытые у свеев пушки на шхуну, адмирал Роде повел эскадру на юг, прочесывая море широкой облавой. В руки охотников попали четыре польских когга[28] со вполне приличным грузом из тканей, пеньки, канатов, сала, шпажных клинков, дегтя и прочего обыденного товара. Несчастные торговцы не сопротивлялись, а потому были милостиво отпущены в шлюпках целыми и невредимыми. Расстояния в Варяжском море невеликие, никто не сомневался, что до берега они доберутся, среди волн не сгинут.

Новая остановка случилась в Ревеле. Главной бедой для русского адмирала была нехватка людей, и он опять выгреб из портового города всех свободных мужчин, обещая им быстрое и легкое обогащение. Следующий переход принес в добычу всего одну рыбацкую шхуну с полупустыми трюмами и закончился в Нарве. Здесь Басарга оставил воеводе под расписку три корабля и шхуну «в доход царской казны, проистекший от деяний ратных флота русского под командой адмирала Карста Роде и подьячего Басарги Леонтьева».

Расставаясь с добычей, датчанин застонал и изменился в лице, но… Но у него банально не хватало людей, чтобы собрать полные команды для девяти крупных кораблей. Пришлось ограничить аппетиты шестью.

Первого июля эскадра снова вышла в море, двигаясь вдоль южного побережья на запад – и собрала улов из еще семи кораблей, которые через десять дней успешно привела в Копенгаген. После их продажи команды получили жалованье – по двенадцать гульденов на нос, включая холопов, по сто двадцать гульденов на капитана – в том числе и Тимофея, и по тысяче двести на адмирала – это уже считая Басаргу. Серебро всем подняло настроение, команды даже пить не хотели – рвались снова в море.

– Зря силы расходуем, – решил адмирал Роде, созвав капитанов на совещание. – Эскадре, вроде нашей, в море сем противника ныне нет! Вместе ходючи вроде как из пушки по воробью стреляем. Посему повелеваю капитану «Веселой невесты» Тимофею на юг вдоль побережья польского идти, ему два корабля придаю. «Зайцу» капитана Клауса и шхуне «Селедка» строго на восток следовать приказываю, море посередь разрезая, сам с остальными кораблями побережье свейское прочесывать стану. Так мы весь простор охватим и никого не упустим. И пусть морские черти не отступятся от вас, мои капитаны! Вперед!

Датчанин, как ни крути, но ученика своего пестовал, заботился. Получи Тимофей в команду морских волков в первый выход – наверняка бы не слушались. Ныне же «Веселая невеста» и ее командир себя показать успели, а слово адмирала после выплаты жалованья в десять раз весомее прежнего стало. Посему теперь капитаны опытные восприняли приказ встать под руку мальчишки молча, без недовольства. Раз этого хочет адмирал – значит, нужно исполнять.

В один отряд с «Веселой невестой» попали две каракки, свейская боевая и польская торговая. Вооружением они от шитика почти не отличались, по ходкости тоже. Правда, каракки заметно лучше ходили под углом к ветру – зато плоскодонка при том оставалась куда более устойчива.

Два дня эскадра шла почти точно на юг, на ночь ложась в дрейф. Мореходы ведь никуда не торопились, для них видимость была важнее скорости. На третий день у горизонта показались сразу пять парусов – целый караван! Эскадра тут же повернула за добычей, «подняв все до последней тряпки», но при том двигаясь почти боком к ветру.

Пару верст корабли шли все вместе, но когда до цели оставалось еще столько же, каракки неожиданно вывалились из строя и пошли приземистым пинкам[29] наперерез.

– Куда?! – закричал им Тимофей. – За мной идите, под ветер!

Он указал рукой правильный курс.

Датчане со своих мостиков тоже кричали и указывали в другую сторону.

– За корму идти нужно! – крикнул русский капитан. – Из-под ветра нападать!

Ему ответили непонятными словами. Датчане упрямились, но чего добивались – поди разбери? Русской речи никто из них не разумел.

– Черт бы их подрал, дундуки упертые! – сплюнул Тимофей. – Ну, и сами виноваты, коли ядер в борта нагребут.

– Из-за чего спор? – поинтересовался Басарга. Сына он старался не отвлекать, но все же было интересно.

– Из-под кормы купцов нужно атаковать, – хмуро ответил юный капитан. – Догнать с попутным ветром и остановить. Коли дует сзади, то маневрировать удобно. Хоть вправо поворачиваешь, хоть влево. И скорость у нас выше, мы легкие. А если сбоку напасть, то только прямо или влево идти возможно. Против ветра не повернуть, остановит. Коли бой случится, без маневра останемся.

– Тогда почему датчане пошли наперерез?

– Путь срезают. По прямой быстрее.

Каракки и шитик неумолимо расходились разными курсами, и когда «Веселая невеста» еще только повернула вслед тяжело груженным пинкам, датчане уже приближались к добыче.

Тимофей, заглядывая вперед из-под парусов, прикусил губу, представляя, как веселятся сейчас датчане, высмеивая его глупость.

И тут вдруг грянул залп! Еще, еще, еще!

Пятеро купцов и не подумали поднимать рук, надеясь на милость победителя. Их было больше, и им было чем отбиваться. От каракк полетела щепа, доказывая, что какие-то из ядер достигли цели.

Тимофей вытянул шею, внимательно всматриваясь:

– Мачты вроде стоят. Значит…

Его слова заглушили еще два слитных залпа – каракки ответили. Однако же все пять рангоутов даже не дрогнули – все пинки продолжали держать тот же курс и с той же скоростью.

Юный капитан поднял глаза к мачтам – но на них было поднято уже все, что возможно. Оставалось только ждать, уповая на то, что шитик со своими пустыми трюмами бежит быстрее тяжелых купцов.

Каракки тем временем пошли на сближение, намереваясь покончить с делом одним решительным абордажем. Пинки огрызнулись двумя залпами – и на одной из каракк завалилась носовая мачта. Торговцы нарушили строй, все дружно покатившись влево, снова загрохотали пушки. Три бортовых залпа обрушились на вторую каракку, разворотив ей нос и уронив в воду бушприт.

– Убрать затычки пушек! – громко приказал Тимофей. – Кали запальники!

Впереди опять послышался грохот, над морем поползли белые пороховые облака. Каракки, потеряв ход, все еще ухитрялись маневрировать, а пушки у них оставались в полном порядке. Наконец-то хоть один из пинков лишился мачты, ушел в сторону от своих. Купцы потеряли строй, ветер, а вместе с тем и скорость. Между тем «Веселая невеста» продолжала разбивать носом волны, стремительно приближаясь к месту схватки. Еще четверть часа – и она окажется рядом.

Каракка без бушприта попыталась подобраться к поврежденному торговцу, благо парусов на устоявших мачтах хватало – тот ковылял прочь. Команда торопливо рубила ванты, резала паруса и вскоре скинула перебитую мачту за борт, переложила руля, набирая ход. Жахнула в каракку всем бортом. Та повернулась, тоже окуталась дымом. Остальные пинки поддержали своего товарища огнем, основательно проредив датчанам рангоут, и стали выстраиваться в кильватерную линию. Вряд ли купцы не понимали, что шитик, сблизившийся уже на две сотни саженей, тоже вражеский. Но что они могли поделать? Против ветра не попрешь…

До заднего пинка осталось сто саженей, полста…

– Левые порты открыть! Наводчики к стволам! Целиться в первую мачту! – Тимофей, стиснув зубы, навалился на рулевое весло, и «Веселая невеста» вильнула вправо, выходя из-под вражеской кормы и поворачиваясь бортом. Пушки загрохотали – капитан рванул руль на себя, принуждая шитик резко поменять курс и покатиться влево. – Правые порты открыть! Наводчики к стволам! По первой мачте!

«Веселая невеста» выскочила на левую сторону, жахнула из пяти стволов, и первая мачта, путаясь в парусине и вантах, резко просела вниз, повиснув на рангоуте.

– Заряжай!

Шитик с демонстративным презрением прошел почти вплотную перед открытыми портами остановленного корабля. Басарга, глядя в закопченные стволы, поежился – хотя и понимал, что этот борт торговцы уже разрядили, добивая каракку.

Следующим пинком был тихоходный бедолага, уже лишившийся средней мачты. Удрать он даже не надеялся и переложил руля, поворачиваясь к «Веселой невесте» бортом. Но Тимофей криво усмехнулся, тоже подвернул, ныряя купцу за корму, уходя с линии огня.

– Капитан, левый борт заряжен!

– Принято!

Купец, все еще надеясь взять врага на прицел, продолжал описывать широкий круг – однако шитик, вернувшись на прежний курс, с попутным ветром успевал скользнуть за его корму быстрее, нежели пинк доворачивал. Еще немного – и паруса на мачте торговца заполоскали. Он потерял ветер, повернувшись к нему почти что носом. Беда, как всегда, пришла не одна – к потерявшему ход купцу тут же устремилась каракка. С одной лишь целой мачтой – но зато с попутным ветром, она не стала тратить время на пушечный огонь и торопилась сцепиться для абордажа.

Юный капитан коротко оглянулся и снова крепко взял рулевое весло под мышку, смотря вперед. Потерявшие ход корабли обречены, нужно было догнать остальные. Между тем до кормы очередного торговца оставалось всего полста саженей.

– Наводчики, к стволам левого борта! Первая мачта!

– А почему в первую, капитан? – спросил Басарга.

– Без носовых парусов управлять труднее… – Тимофей толкнул рулевое весло, и шитик выкатился вправо, хищно глядя вперед открытыми портами.

Часто загрохотали выстрелы, «Веселая невеста» тут же шмыгнула назад, в безопасность.

Впереди послышался треск, затряслись паруса. Похоже, какое-то из ядер достигло цели.

– Правый борт! Наводчики к стволам! Вторая мачта! – четко распорядился юный капитан, переложил руль, выводя корабль на боевую позицию.

Залп, облако дыма, новый треск – у торговца повалились в сторону сразу две мачты, а Тимофей опять вильнул, обгоняя врага по правому борту, на который и повалились мачты.

Пинк выстрелил практически в упор – ядро с шелестом скользнуло через палубу. Кто-то закричал, вверх взлетела щепа и ошметки канатов. Еще выстрел – но на этот раз заряд прошелестел по воздуху, оставив в бизани[30] две аккуратные дырочки.

Больше купцам стрелять было не из чего – остальные порты оказались закрыты парусами и завалены обломками рухнувших мачт.

«Веселая невеста» опять вырвалась в открытое море, быстро нагоняя очередного купца.

– Заряжай!

– Левый борт готов! Правый готов!

Шитик неуклонно выходил на огневую позицию. Но этот торговец оказался хитрее, и когда «Веселая невеста» вильнула вправо – пинк резко ушел влево, пряча свой борт и прикрывая рангоут высокой кормой. Да еще и дистанция для огня стремительно выросла – попробуй попади.

– Проклятье! – Юный капитан тут же вернулся на прежний курс, не давая жертве время оторваться. – Закрыть порты! Абордажная команда на нос! Авось сообразить не успеет.

– Я пойду! – Подьячий, обрадовавшись, побежал вперед. Наконец-то и для него дело нашлось!

В этот раз русской команде повезло – борта торгового пинка над бортами шитика почти не поднимались. Достаточно хорошо сблизиться – и можно просто перешагнуть. Ну, а рубиться с врагом – дело для боярина привычное, особой морской подготовки не требует.

Пробежавшись по палубе, на которой холопы перевязывали двоих раненых, Басарга махнул рукой:

– Сулицы подберите! И тихо, тихо крадитесь! Главное, не спугнуть.

Паруса, доходящие на носу почти до самой палубы, хорошо прикрывали собравшихся у носовой надстройки людей. «Веселая невеста» время от времени виляла, словно собираясь атаковать – и каждый раз пинк отвечал отворотом в другую сторону. Шитик возвращался в кильватер – но дистанция после каждого маневра неизменно уменьшалась. Казалось, еще немного – и своим бушпритом «Веселая невеста» врежется торговцу в корму. Рулевой и хозяин купца тоже этого опасались. Подьячий видел, что они то и дело оглядывались. Но… Но корма – это просто корма. А бушприт – это носовые паруса. Без них преследователи сразу отстанут. Посему пинк и не думал уворачиваться от возможного тарана.

– Чего-то мало их у руля… – в очередной раз выглянув из-за надстройки, удивился подьячий.

– Так у пушек команда, боярин! – ответил один из холопов.

«Веселая невеста» вильнула влево, в очередной раз пугая врага, – и Басарга тут же метнулся вперед, на самый нос, что есть силы метнул легкое копье в рулевого, потом еще одно, для подстраховки. Хозяин корабля обернулся – но подоспевшие холопы забросали сулицами и его. Пинк не отвернул, «Веселая невеста» прошла бушпритом мимо кормы, сблизилась бортами – подьячий прыгнул, перемахнув полусаженный разрыв, потерял равновесие, упал, сразу откатился, освобождая место холопам, вскочил на ноги, выхватил саблю, косарь, побежал вперед.

Нападающих уже заметили, у задней мачты боярина встретили двое иноземцев в кафтанах, попытались насадить на короткие пики. Леонтьев привычно подбил острия вверх, одновременно закатываясь под древки, снизу ударил косарем и саблей в животы сразу обоих врагов, прошел между ними, принял на косарь длинный выпад шпаги, отводя за плечо, рубанул руку саблей у локтя и тут же, обратным взмахом, завершил стычку ударом по горлу. Отступил, встречая сразу двоих защитников пинка, отбил тесак одного, второго, опять первого, попятился еще на шаг, не выдерживая натиска, резко метнулся вправо, чтобы хоть на миг оставить себе только одного врага и сбоку, благо изогнутый клинок позволял, кольнул его саблей. Мореход извернулся, парируя слабый укол – и боком напоролся на тяжелый удар косаря. Второго врага смахнули холопы, а потому Басарга стал пробиваться вдоль борта дальше, на палубу к пушкам. Простая и привычная ратная работа: отвести выпад, поднырнуть, уколоть. Сделать шаг вперед, парировать, ударить головой в лицо и, пользуясь заминкой, уколоть косарем, отклониться от шпаги, отбить летящее в лицо острие пики…

Внезапно что-то перед ним мелькнуло, в груди возникло море нестерпимо горячего кипятка, плеснуло в стороны – и он потерял сознание…

* * *

Очнулся Басарга с таким ощущением, словно у него на груди лежит огромный, тяжелый валун с торчащими во все стороны острыми гранями. Он открыл глаза, попытался было встать – но «валун» не дал, послав по телу волну такой боли, что боярин громко застонал и, откинув голову, снова опустил веки.

– Очнулся, батюшка?

От таких слов Басарга Леонтьев снова дернулся, посмотрел на звук… Но это был всего лишь Тришка-Платошка, держащий в руках деревянную миску.

– Что это было? – поморщился боярин, с трудом хватая ртом воздух.

– Сказывают, топор в тебя метнул кто-то. На юшмане две пластины рваные да поддоспешник разрезан. Но сама рана неглубокая, аккурат в кость грудинную удар пришелся. Но кости, вестимо, поломаны. И грудина сама, и ребра ближние. Лекаря у нас на шитике нет. Он бы вернее сказал. Мальчишка наш шустрый, Тимофей который, молвил, месяца полтора тебе теперь лечиться. Ходить, сказывал, через неделю сможешь, дышать через три. Через месяц здоров ужо будешь, но боли и слабость токмо через полтора месяца отпустят.

– Он не мальчишка. Он капитан! У него на то звание патент адмиралом царским выписан! – не без гордости поправил холопа Басарга. – Учат их в приюте на совесть. Коли сказал – так, верно, и будет. Чего там снаружи?

– Один парусник удрал, два взяли в целости, еще два без мачт, но на плаву, – подробно отчитался Тришка-Платошка. – Польские они, из Гданьска. Гружены рожью. Ныне Тимофей к Борнхольму всех ведет. Капитаны датские у нашего мальчишки прощения прилюдно просили. Каялись за ослушание, просили Карсту-иноземцу не сказывать. У них корабли тоже все поломаны, еле ковыляют.

– Они же языка не знают!

– Да вот вспомнили! – ухмыльнулся холоп.

Басарга тоже усмехнулся – и тут же застонал от боли.

– Это сколько же я валяюсь?

– Да второй день всего, боярин. Но до берега поднимешься. Тимоха… Капитан, то есть… Сказывает, что на культяпках, что заместо мачт у них остались, недели две до берега ползти придется. Да и то при хорошем ветре.

Юный капитан ошибся всего на два дня – в порт Ренне покалеченная эскадра добралась за двенадцать суток. И первое, что увидел Басарга, уже способный выходить на палубу, – так это три изувеченных флейта адмирала Роде, стоящие у причала. Впрочем, на них уже кипела работа: плотники заделывали проломы в бортах, готовили к установке новенькие мачты, ожидающие своего часа на берегу.

Датчанин примчался на шитик через час после того, как «Веселая невеста» пришвартовалась на отведенном ей месте.

– Ты, никак, ранен, мой господин?! – застучал по доскам палубы коваными каблуками Карст Роде, ныне одетый уже в кафтан с золотым шитьем да со шпагой на поясе. Эфес буквально сиял множеством самоцветов и золотых завитков, а борода морехода была так старательно вычесана, что пушилась, словно кошачий подшерсток.

– Не повезло, – кратко ответил Басарга. – А твои корабли кто так лихо пожевал?

– Ты не поверишь, хозяин, в капкан попал! – охотно ответил датчанин. – Возле Карлскруны когг заметил, хорошо груженный да без пушек. Мы все дружно к нему, а тут с наветренной стороны три флейта, да зараз от моря отрезать попытались!

Карст Роде самодовольно ухмыльнулся, постучал пальцами по эфесу:

– Сие есть шпага адмирала тамошнего. Взята абордажем вместе с самими флейтами. – Датчанин прошел из стороны в сторону: – Сеча, скажу тебе, выдалась славная. Половину людей своих я потерял да корабль один из эскадры. Тот, что ныне в ремонте, это свейский, сиречь трофей мой. Два других флейта мы так раздраконили, что подпалить пришлось за бесполезностью. Ну да ничего, мастера тут умелые, через неделю вся эскадра опять на ходу будет!

Через неделю эскадра русского адмирала Карста Роде действительно вышла в море и вскоре пригнала в Копенгаген на продажу аж семнадцать польских кораблей с рожью! Следующий выход в море доставил на торг датского города пять пинков, груженных тканями, железом, салом и пенькой…

Подьячий Леонтьев, увы, участия в этом веселье не принимал. Рана продолжала мучить его болями и кровавым кашлем. Местные лекаря пытались лечить боярина какими-то зельями, ртутными каплями и свинцовыми примочками – но становилось только хуже.

В конце августа корабли Роде снова вошли в порт Ренне, адмирал самолично навестил таверну, в комнате над которой терпеливо дожидался выздоровления Басарга, теперь уже больше лежа в постели, нежели гуляя, поставил кресло рядом с постелью, сел на него, положив руки на колени.

– Как чувствуешь себя, хозяин? – спросил Роде.

– А ты не видишь? – тихо ответил подьячий.

– Вижу, – согласился датчанин. – Не на пользу тебе земля чужая. Мыслю, домой тебя отправлять надобно. Там сами воздух и вода целебные, да и стены родные на пользу.

– Ты это к чему ведешь?

– Дошли до меня вести, что после успехов минувших короли свейский и польский эскадру совместную супротив меня собирают, – потер ладонью о ладонь Роде. – Быть, мыслю, битве большой и кровавой, и победитель битвы сей в море Восточном еще долго править будет и законы утверждать.

– Ты желаешь стать королем?!

– Я не так глуп, мой господин, – покачал головой датчанин. – И понимаю, что силой своей супротив двух полных флотов двух могучих королевств мне не устоять… Но, боярин, – резко наклонился вперед Роде и яро сверкнул глазами: – Нешто ты бы на моем месте не рискнул?! Я могу стать королем всего Восточного моря!

– Ты русский адмирал! – напомнил Басарга.

– Я не забыл, – выпрямился датчанин. – И в битве супротив двух злейших врагов царя Иоанна я готов с честью погибнуть во славу русского оружия!

– Ты это к чему, адмирал? Просишь, чтобы тебя в русской земле похоронили?

– Иная просьба у меня, хозяин, – опять понизил голос датчанин. – Так вышло, что в имении твоем, в деревне Стеховской у девицы Светлой дитятка о прошлой весне родилась. Мне тут в голову пришло, что приданое ей зело пригодится. С хорошим приданым ее замуж и с дитем охотно возьмут. Я велел в трюм «Веселой невесты» погрузить кое-что. Сундуков несколько с добром всяким. Отрезами, посудой, платьями. Ну, в общем, чего на глаза попалось. Передашь? – И он торопливо добавил: – Твоя доля добычи, мой господин, тоже там положена. И на корабль, и на холопов. Иное добро у вас втрое-впятеро супротив здешнего стоит. Так лучше кружева да бархат натурой довезти, нежели тут продавать, а там покупать обратно!

– Ты хочешь отправить шитик на Русь? – удивился подьячий.

– Ну, не на телегах же я тебя через моря в такую даль отправлю! – развел руками Роде. – Опять же, в битве грядущей капитан Тимофей, языка не зная, не столько помогать, сколько мешать станет. А так от его умения польза выйдет…

Датчанин поднялся и сухо добавил:

– Я уже распорядился отнести тебя на борт. Сегодня же и отплываете.

Через два часа низкобортная «Веселая невеста» вышла из порта Ренне в море и повернула на север, сопровождаемая полным бортовым салютом всей стоящей на рейде эскадры отчаянного морехода Карста Роде.

* * *

Погибнуть в великом морском сражении первому русскому адмиралу не довелось. Судьба ехидно посмеялась и над ним, и над его врагами. Польскую эскадру, пришедшую воевать против русского адмирала, датчане заманили в бухту Копенгагена и конфисковали, не позволив сделать по врагу ни единого выстрела. А в октябре тысяча пятьсот семидесятого года в том же Копенгагене был арестован и сам Роде – его взяли на берегу, в таверне, после чего и царский флот попал в датскую казну.

Итак, в июне семидесятого года русский адмирал Карст Роде вышел в Варяжское море на одном лишь протекающем шитике, к середине июля он уже полностью перекрыл это море для навигации враждебных держав, доведя в итоге свою эскадру до семнадцати вымпелов, а в октябре все того же семидесятого года оказался в тюрьме, ожидая виселицы. Во всяком случае, именно виселицы требовала ему собравшаяся в декабре в Померании конференция морских держав: Швеции, Франции, Польши, Дании, Саксонии, города Любека, Гданьска, Бремена и еще нескольких ганзейских городов…

Большая война

– Долгонько ждать тебя пришлось, подьячий Басарга Леонтьев, – укоризненно покачал головой государь Иоанн Васильевич, глядя на слугу с высоты своего трона. – Помнится, еще летом грамота тебе отослана была, а ныне уж Рождество на носу. Ты же токмо сейчас заявился. Чем оправдываться станешь?

Несмотря на то что двор царский ныне пребывал в Александровской слободе, Иоанн был одет в крытый шелком, стеганый халат с бархатным воротом и краем подола, а голову его прикрывала такая же бархатная с атласным краем тафья. Несколько молодых слуг, стоящих по сторонам от трона, тоже одеты были хорошо: цветные сапоги и шаровары, ферязи и кафтаны с вышивкой, пояса наборные. Сиречь – никаких ряс и скуфий, крестов и икон. Службу в здешнем соборе, как слышал Басарга, «игумен всея Руси» тоже уже давненько не вел. Похоже было, что остыл правитель к своему монастырю, наигрался.

Впрочем, после того как церковный собор буквально загрыз достойного, но худородного митрополита, а виновного в смерти святителя архиепископа царь самолично обвенчал с пегой кобылой, после чего сослал куда-то на окраину – остыть к схиме было совсем не удивительно. После всего пережитого Иоанн заметно осунулся и пополнел. Причем полнота была не веселая и притягательная, как в Матрене, а тяжелая, нездоровая.

– Чего молчишь?

– Прости, государь, – склонил голову боярин Леонтьев. – В схватке морской ранен был, болел тяжко. В поместье везли, почитай, месяц. Там о приказе твоем и узнал. Но пока исцелился, распутица настала. Токмо после нее в седло подняться и смог. Посему и припозднился.

– Ну да, как же, помню, – нахмурился Иоанн. – Брат мой король польский и литовский Сигизмунд Август письмо в августе прислал, в коем попрекал сильно, что войну не по правилам веду, урон большой честным купцам причиняю и по морю Варяжскому плавать вовсе невозможно стало. Стыдно мне за то быть должно, позорно, а корсаров своих я, мол, обязан отозвать.

– Но ведь ты сам сей приказ отдавал, государь! – вскинул голову Басарга. – Жечь, разить и захватывать!

– Да, я, – согласился Иоанн. – Так ведь я тебя не ругаю, а хвалю, нешто ты не понял? Коли король мне письма такие присылает, стало быть, припек ты его крепко. За то награду получишь особую… – Царь опять нахмурился.

– Государь? – встревожился Басарга.

– Кости мне чего-то ломит, мочи нет, – поднял голову царь. – Когда в бане попарюсь, так чуток отпускает. Но порою опять подступает… Поститься надобно чаще. В пост вроде как легче.

– Но, государь… Может статься, чудотворные мощи Варфоломея Важского? – осторожно намекнул подьячий. – Многих исцелили!

– Была у меня сия надежда, – неожиданно повысил голос Иоанн. – Да слуга самый верный пропал куда-то! Да так, что не сыскать!

– Виноват, государь, – опять склонил голову Басарга.

– Ладно, не гневаюсь, – скривился Иоанн. – За письмо Сигизмунда многое простить согласен.

– Прикажи, государь! Я мощи прямо к твоим ногам доставлю.

– Не к месту ныне! – вскинул руку царь. – Иная беда державе нашей грозит. Купцы и послы наши из Царьграда османского доносят, оправился султан после астраханского похода. Силу набрал новую, а ненавистью пылает прежней. И от обиды за поражение минувшее ненависть сия токмо сильнее в душе его горит. Поход новый басурмане готовят. Страшнее прежнего, да притом не на украины державы нашей направленные, а в самое сердце метится. Рати османские десятками тысяч исчисляются, пушки сотнями, янычары, сказывают, любых воинов в мире сильнее. Большая война грозит Руси православной, большая кровь на земле нашей прольется.

– Я понимаю, государь!

– Что делать, тебе ведомо. – При боярах, не посвященных в великую тайну, Иоанн даже полунамеком не выдал, о чем именно идет речь. – Доверенные люди доносят, армии басурманские уже созываются и по весне в поход выступят. Будешь в Москве – о планах ответных думы боярской узнаешь. Ступай… – Государь тоже поднялся. – А я попариться схожу… Может статься, полегчает.

Басарга ослушаться не посмел, тем же днем поднялся в седло, направляясь обратно в поместье, и вечером после ведьмина дня[31] спешился возле Важской обители, остановил Тришку, собравшегося расстегнуть подпруги:

– Не нужно. Скачи в усадьбу, Тумрума о моем приезде упреди. А то вечно он не готов. Скажи, я, может быть, еще и всенощную отстою.

– Коли так, боярин, скакуна твоего напоить надобно, сена задать…

– Оставь, я сам. – Басарга кинул поводья на коновязь.

Тришка-Платошка изумленно помолчал. Потом пожал плечами и поднялся в седло:

– Мое дело холопье… Приказали – исполню.

Слуга помчался по тропинке в сторону леса. Подьячий, скинув шапку, перекрестился на икону Успения Богоматери, висящую на стене надвратной церкви, помолился. Оглянулся на тропу – мало ли, вдруг слуга вернется? Вошел в ворота. Там, на ведущей к церкви дорожке стоял, опустив голову, одинокий монах.

– Да пребудет с тобою милость Господа, отче, – обратился к нему Басарга. – Дозволь пройти.

– Что, даже не обнимешь? – поднял голову монах.

– Софоний? – едва не сел в сугроб подьячий. – Что за черт? Стоит на пару месяцев отлучиться – каждый раз словно в иной мир возвращаюсь!

– Не богохульствуй, сын мой, – улыбнулся ему побратим. – Ты же в монастыре христовом!

– Тебя ищут за измену? Ты прячешься? Зачем переоделся? – с надеждой спросил Басарга.

– Переоделся, потому что постриг принял, друг мой, – покачал головой боярин Зорин. – Чему ты так удивляешься? С людьми сие случается. И очень часто.

Подьячий зачерпнул горсть снега, отер им лицо и выдохнул:

– Мне нужно выпить!

– Пошли в трапезную, раз уж так невмочно.

– Не-е… – покачал пальцем боярин Леонтьев. – Там ушей лишних много.

– Тогда к Матрене-книжнице? У нее для нас завсегда угощение найдется. Ибо не знаю, как там у нее с торгом, но за работу в приюте хозяин ей оклад, как царскому розмыслу, положил, – подмигнул подьячему схимник.

– Лошадь у тебя тут есть?

– Зачем? До Корбалы полчаса пешком.

Боярин Леонтьев, успев забыть, что собирался на службу, отвязал поводья и пошел рядом с побратимом, ведя скакуна в поводу:

– Давай, сказывай, чего ты там учудил?

– Странно, что спрашиваешь, – вздохнул Софоний. – Ты ведь про меня все знаешь. В грехе зачат, проклятым родился, отверженным жил…

– Не прибедняйся, – покачал головой подьячий. – Отца с матерью ты, может, и не ведаешь, да токмо позаботились они, чтобы и звание у тебя было боярское, и доход надежный, и в книгу Разрядную записали, и кормление выделили…

– Это верно, голода я никогда не ведывал, – согласился побратим. – Ни голода, ни имени, ни звания, ни семьи, ни надежды на оную…

– Сколько помню, на невнимание девичье ты никогда не жаловался.

– Иногда внимания мало, друже. Иногда хочется не красть любовь, не от чужого пирога откусывать, а целиком и полностью себе желанную забрать.

– Ну, Агриппина Оболенская, как я понял, и без венчания, и без родовитости тебе полностью отдалась, из дома с тобою сбежала.

Софоний не ответил, и довольно долго они шли по тропинке молча, с хрустом давя сапогами снежные комки.

– Ты свою Агриппину хотя бы покажешь, друже? – не выдержал Басарга. – Али так прятать и будешь?

– Разве ты не знаешь? Она еще летом родами померла…

– Вот проклятье! – Подьячий скинул шапку, широко перекрестился: – Упокой душу рабы твоей… Прости, друже. Не знал.

– Теперь у меня есть безродная дочка и есть безродный сын, – горько вздохнул Софоний. – А Агриппины нет.

– И как ты решил?

– А ты сам подумай. Родился безродным, жил проклятым, соблазнил многих, влюбился в одну. Ради нее, единственной, даже на измену пошел, от царя и земли отчей отрекшись… Да токмо измена моя, и та провалилась. Надежд никаких, измену в любой миг слуги царские вспомнить могут, а та, ради которой перевернуть проклятие свое пытался, уже в мире ином, сверху мукам моим сострадает. К чему мне такая жизнь, что в ней осталось? Слава богу, хотя бы Господу до рода моего и имени дела никакого нет. Господь всех равно милостью и любовью оделяет – и князей, и убогих. Вот к нему и пришел.

– А как же дети?

– Я их усыновил, доходы свои на них отписал, а уж после того и постригся, поместье двинское в качестве вклада в Важскую обитель принеся. И теперь я, друже, инок Антоний, а вовсе не боярин. Может статься, хоть в монашеской жизни судьба иначе сложится. Здесь у меня тоже, кроме имени, ничего нет. Однако здесь таковые все.

За разговором они дошли до лавки книжницы, и отец Антоний остановился:

– Ты знаешь, иди дальше без меня. Вы с книжницей месяца три не виделись, соскучали. Зачем я вам нужен? – Новоявленный инок осенил Басаргу знамением и добавил: – Поклон ей от меня передавай.

– Передам. А ты в поход собирайся, через неделю выступим.

– Какой поход? Я ведь ныне монах!

– Если ты оставил службу, побратим, это еще не значит, что служба оставила тебя, – покачал головой Басарга. – Помнишь, как мы в полоцкий поход монахов со святыней оберегали? Раз ты ныне монах, тебе, стало быть, со святыней и идти. Кистень и саблю не забудь, одним крестом не обойдешься.

– Подожди… – запутался Софоний. – Монах? Поход? С тобой?

– Угу, – кивнул Басарга. – Со мной и в поход. Али ты забыл, друже, что я подьячий именно Монастырского приказа? Как мыслишь, почему?

Боярин Леонтьев похлопал растерявшегося побратима по плечу и поднялся на крыльцо книжной лавки.

Возле прилавков никого не оказалось. Боярин на правах одновременно и хорошего знакомого, и землевладельца прошел через внутреннюю дверь в заднюю горницу с дополнительным товаром, коробами и прочими хозяйственными мелочами, потом дальше, уже в сам жилой дом и замер…

– Где это я?

Обитые кошмой стены, роскошные ковры на полу, расписной потолок, новый резной стол, слюдяные окна, множество канделябров со свечами.

– Что за чудеса ныне везде творятся, стоит мне отвернуться?

– Нешто ты забыл, любый, – встав из-за стола, одернула платье хозяйка, – что сын мой ныне царский капитан? У него даже патент на сие звание имеется, адмиралом подписанный! Каковы дети, так родителям и живется.

– Мне уже страшно ехать в усадьбу. Боюсь представить, какие сюрпризы ждут меня там!

– Ну, так и оставайся, – закинула ему руки за голову Матрена. – Ночи ныне звездные, ясные. Фряг ученый уже неделю каждый вечер воспитанников астролябии учит, как положение свое земное по небу найти, время по рисунку планет исчислить и в сторонах света не запутаться. Дети все там…

Однако ехать в усадьбу Басарге, конечно, все-таки пришлось. И, разумеется, поутру.

В приюте и поместье, к счастью, более ничего не изменилось. Разве только мальчишек на ванты гонял теперь не датчанин Карст Роде, а капитан Тимофей, иногда называемый дворней Книжник – по матери либо Варяг – по месту, где успел добиться славы. Побратимов, правда, здесь не оказалось – на поместья свои отъехали. Однако новоявленный капитан, хорошо помня, как его самого учили, держал дом призрения в узде и спуску воспитанникам не давал.

Басаргу Леонтьева сразу закрутили хлопоты: ему и отряд в поход снарядить требовалось (а тридцать холопов – это шестьдесят лошадей, каковых в наличии просто не имелось), и повозки собрать с припасами. Хорошо хоть, оружия после морского похода хватало с избытком. Еще требовалось расходные книги старосты проверить, отчеты по тратам на приют, монастырское хозяйство осмотреть – иноки тоже привыкли на его заботу полагаться. Побратимов исполчить, монахов крепких в дорогу выбрать…

Вместо недели, так вышло, целых три подьячий хлопотал, прежде чем его маленькая армия была собрана и должным образом снаряжена. Только двадцать четвертого февраля, на власьевские морозы, в присутствии игумена Важской обители и еще нескольких монахов в приютской часовне Николая-угодника был снят алтарь, из-под него торжественно извлечена рака со святыней, после чего перенесена на отдельный возок и помещена в окованный медными полосами сундук, накрепко прибитый к днищу повозки. Сундук монахи закрыли вышитым бархатным покрывалом, сверху – еще одним. Деревянный каркас задернули полотнищами толстой войлочной кошмы, каковую накрепко притянули к раме прочным шнуром из крученой коровьей кожи, из которой мастера-лучники делают тетиву.

Только после этого подьячий немного расслабился и махнул рукой:

– Трогай!

Гордый донельзя капитан Тимофей, поставленный во главу колонны, тронул пятками коня, спускаясь на лед. На поясе – сабля и топорик, зипун с лисьим воротником зеленый, штаны синие, сапоги алые, на голове – коричневый рысий треух. Красавец! Не новик уже, но боярин. Следом за ним скакали Ярослав и Илья. Настало и их время выйти в свой первый поход. Четырнадцать лет – пора доказать, что ты мужчина, а не дитя.

За ними скакал десяток холопов, далее в окружении пяти иноков ехал возок со святыней, приносящей победу русскому оружию, затем двигались бояре, тянулся обоз из пятнадцати телег и саней с броней, припасами и оружием, потом шли два десятка замыкающих колонну холопов с заводными лошадьми. Вроде бы крохотный отрядик, полусотни не набирается, а на четверть версты растянулся.

С санями и телегами больше двадцати верст в день путникам проходить не удавалось, а потому до Александровской слободы Басарга Леонтьев добрался лишь в начале апреля. Еще до того, как путники нашли место для постоя, Малюта повелел подьячему явиться на обедню, где Иоанн Васильевич, разглядев боярина в толпе, призвал к себе и прилюдно похвалил за храбрость, явленную на войне в Варяжском море. И в знак особого расположения повелел разместить храброго витязя прямо в своем дворце, рядом с собственными покоями.

Так ларец с чудотворной святыней оказался за стеной от царской опочивальни.

Сокровище денно и нощно охраняли монахи, старшим над которыми стал отец Антоний. Не потому, что Басарга благоволил своему побратиму, а в силу заметной, по сравнению с остальными иноками, молодости, крепости телесной и ратному мастерству.

Сам подьячий, понятно, далеко тоже старался не отлучаться. Даже пировал с друзьями здесь, между спрятанным под церковным покрывалом сундуком и просторной постелью – разделить которую, увы, было не с кем.

В первые дни мая примчались гонцы с известием о приближении османской армии.

Через день Иоанн приказал опричникам подниматься в поход. Архиепископ Корнелий, духовник царя, неожиданно рукоположил Антония в сан иеромонаха, сказав, что видит в нем высокую христианскую чистоту, и именем царя приказал полусотне Басарги двигаться рядом с собой. Получалось – прямо в царской свите. Князья тихо роптали, недовольные появлением в своих рядах худородного боярина, но против воли государя не попрешь. А Иоанн Васильевич, набравшийся сил настолько, что уже уверенно держался в седле, время от времени затевал с подьячим беседы, расспрашивая о морских схватках, горячо радовался успехам русских кораблей, словно сам принимал участие в битве, и даже приказал Дмитрию Годунову особо прознать, отчего вестей с Варяжского моря не поступает? Капитану Тимофею после тех бесед нежданно перепала шуба с царского плеча и место подьячего в Пушкарском приказе.

– Ну, вот и все, – на очередном привале сказал сыну Басарга. – Вот ты и боярин. К месту на службе по обычаю кормление полагается, дабы ты мог себя и труд свой обеспечить. Стало быть, новый род с тебя начинается. Как тебе в новом звании? Что чувствуешь?

– Не знаю, боярин, – пожал плечами Тимофей, глядя в огонь. – Ничего. Как-то мимоходом все получилось. Когда ты мне саблю прошлой весной подарил – помню, такой восторг испытал, что чуть до потолка не прыгал. А ныне… Сказали – и сказали. И все.

Боярин Леонтьев поднялся, обошел костер, крепко обнял паренька и прижал к себе:

– Это хорошо… Это хорошо, что тебе сабля моя первой запомнилась. Мне будет приятно знать, что судьба нового боярского рода началась именно с моей сабли.

Даже в этот миг Басарга так и не посмел сказать юному подьячему, что вот уже год тот носит на боку отцовский клинок.

На рассвете государь созвал к себе воевод и князей – причем посыльный прибежал и за Басаргой с сыном, и за иеромонахом Антонием.

Своих слуг царь всея Руси встретил в кресле, без лишних предисловий объявил, указав на стол с несколькими скрученными грамотами:

– Вестники из-под Тулы прискакали, от Коломны и из Каширы. Князь Бельский из Коломны тревожных вестей не прислал, князь Волынский опасности тоже не чует, и токмо князь Михаил Черкасский отписал, что его дозоры рати великие заметили. Исчислили их в шестьдесят тысяч, направлением на Каширу определили. Полагает Михаил Темрюкович, точно на него ворог двигается и через три дня уже к Оке выйдет. Что скажете?

– Полагаю, коли из Тулы известий нет, татары ее далеко стороной обходят, – первым ответил многоопытный князь Воротынский. – Либо и вправду на Каширу нацелились, либо к Коломне двигаются.

– На войне каждому воеводе кажется, что супротив него удар главный нацелен, – степенно кивнул князь Темник-Ростовский, опираясь на резной посох. – Странно, что тульские дозоры ничего не заметили. Такое может статься, токмо если на Коломну басурмане идут. До Каширы от Тулы всего два перехода, на таком удалении от глаз разъездов полевых не скрыться.

– На Коломну ворог идет, – согласился князь Трубецкой, утонувший в рыхлом горностаевом налатнике. Темная борода в цвет опушки терялась среди меха, и было непонятно, то ли налатник прирос к подбородку, то ли борода пришита к сиреневому индийскому сукну. – Неможно из Тулы столь близкого ворога не заметить, каковой на путях каширских движется. Хоть крайние полки, да на глаза бы попались. А коли дальше двух переходов – то уже тракт Каширский.

– А ты что скажешь, Дмитрий Иванович? – обратился к молодому воеводе Хворостинину царь.

– Странно, что из Коломны вести спокойные, – теребя бородку с проседью, ответил князь. – Коли рать прямо на нее идет, отчего Иван Дмитриевич ничего не заметил?

– Может, дозоры татарами побиты? – предположил князь Трубецкой. – Коли рать большая идет, перед нею уцелеть трудно. Дозоры Михаила Темрюковича край рати углядели, тульские воины вообще ничего не встретили, а коломенские дозоры не вернулись. Оттого вестей от них и нет!

– То возможно, – зашевелились князья.

– Что приговорим, воеводы? – сурово спросил Иоанн Васильевич.

– Басурмане силой в шестьдесят тысяч идут, – опять ответил первым Михайло Воротынский. – Наши же полки по пятнадцать тысяч в трех городах раскиданы. На какой ни обрушится армия османская, зело сильнее выйдет и стоптать может. Соединять полки надобно на пути вражеском.

– И где путь сей лежит? – спросил Иоанн.

– Коломна… Или Кашира, – неуверенно ответил воевода.

– Коли Тулу беда миновала, рати оттуда надобно к Кашире направлять, – предложил князь Темник-Ростовский. – Усилив Михаила Темрюковича вдвое, мы его на случай сечи укрепим заметно. Князя Бельского не тревожить, покуда точно о пути татарском не узнаем. Коли на Коломну басурмане нацелены, пусть день-два продержится, а там его полками князя Черкасского подкрепим. А Кашира удар примет – так полки из Коломны к ней в помощь быстро подойдут. С тридцатью тысячами Михаил Темрюкович первый удар сдюжит. Степняков малым числом нам не впервой бить! Главное, чтобы не сбежали.

– Князь Трубецкой? – вопросительно повернул голову Иоанн.

– Разумно, – кивнул тот.

– Князь Хворостинин?

– Разумно, – согласился Дмитрий Иванович.

– Князь Воротынский?

– Мерещится мне отчего-то, что на Каширу бусурмане катятся, – прокряхтел пожилой воевода. – В нее, несчастную, ударят. Но при сем лишние полки к Кашире подтянуть зело правильно выйдет. Я бы и князя Бельского упредил, дабы в подмогу готов был выступить.

– Быть по сему! – подвел итог думе государь. – Приговорили послать воеводе Волынскому приказ всеми силами своими на Каширу без промедления выступать, дабы там совместно с князем Черкасским на пути ворога накрепко встать.

– Приговорили, – согласились воеводы.

– Что же, ступайте тогда, сотни поднимайте. Мы тоже к Серпухову далее пойдем. А вам, боярин Леонтьев со товарищи, поручение у меня особое, – поманил подьячего ближе Иоанн.

– Слушаю, государь…

Иоанн Васильевич подождал, пока князья выйдут из палатки, после чего спросил:

– Все слышал, Басарга?

– Да, государь!

– Вестимо, вскорости покраснеет Ока от крови людской. Биться будут насмерть не сотни, а тысячи. И не за город какой или за крепость, а за всю землю русскую. Шестьдесят тысяч со стороны татарской, тридцать али сорок со стороны нашей. Страшным сие сражение станет, раненым и увечным невесть числа, сколько после него в поле останется…

– Я понимаю, государь. Святыня чудотворная возле поля брани находиться должна, дабы сохранить тех, кто из сечи живым выберется.

– Я не стану отдавать тебя иным воеводам в подчинение, ибо главный долг твой: святыню древнюю в целости сохранить. За нее во первую голову сражайся, – тихо произнес Иоанн. – Ныне в Каширу направляйтесь. Коли ошиблись мы и удар главный в Коломну упрется, туда на рысях поспешай, обоз свой бросив. К началу битвы ты обязан успеть!

– Будет исполнено, государь.

– Тогда отправляйтесь!

Каждый год на берега Оки выходило в дозор до пятидесяти тысяч воинов, а потому дороги были изрядно натоптанными – не заблудишься. Правда, путь, на который свернула полусотня Басарги, был не самым важным. Проселок, трактом назвать язык не поворачивался, но конница без труда шла по нему по три всадника в ряд, а возки ровно покачивались на пологих холмиках колеи, а не прыгали по часто выпирающим корням, как это случалось на лесных проездах возле Ваги. На глазок от Столбовой деревни до Каширы было дня три пути – однако подьячий помнил, что через три дня туда же могли подойти и татары, и спешил, чтобы не опоздать к началу битвы.

Впереди их ожидало сражение, равного которому не знала русская земля, а поля по сторонам от дороги изумляли своей полной безмятежностью. Большая их часть была уже распахана, а оставленные отдохнуть зеленели сочной молодой травой, красовались россыпями первых весенних цветов. На разбросанных тут и там дворах мычали коровы и блеяли овцы, в домах были открыты нараспашку окна и двери, чтобы избы проветрились после долгой зимы, просохли, пропитались весенним ароматом…

Ночь застигла путников на краю просторного ровного луга, явно не знавшего сохи уже несколько лет, – на земле не сохранилось ни борозды, ни комка. Вдоль кустарника успела подняться крапива, а дальше расстилался ковер молодого конского щавеля – куда холопы и пустили на выпас лошадей.

С рассветом обоз втянулся в плотный осинник, через час выбрался на очередное пастбище, прополз по краю, нырнул в очередной лесок, вынырнул на поле.

Басарга с побратимами скакал впереди – Илья Булданин бывал уже на Оке на службе и вот-вот обещался указать знакомые места. С боярами скакали несколько холопов – но большая часть держались возле отставшего обоза, так что сейчас бояре были, вроде бы передовым дозором для своих собственных слуг.

– Кто это там? – вскинул руку Тимофей Заболоцкий. Впереди, в полуверсте, скакали навстречу до полусотни темных всадников. – На татар как будто похожи. Халаты одни, да все черные, некрашенные.

– Может, касимовские? – предположил боярин Булданин. – Или казанские. Мало ли татар в полках наших служилых? Чужим тут взяться неоткуда…

От этих слов Басарга испытал неприятный холодок, оглянулся и перекинул щит с крупа коня на переднюю луку седла.

– Ты так полагаешь? – Тимофей Заболоцкий последовал его примеру.

– Да откуда тут? – мотнул головой малорослый Илья, но тоже потянулся за щитом.

Полусотня и дозор стремительно сближались.

Подьячий оценил мисюрки и шлемы на головах многих татар, кольчугу самого первого, копья в руках всех воинов… Кто же в тылу на переходе все это на себе таскает? Все тяжелое и неудобное позади на телегах али лошадях заводных везут!

– Вот, черт! – Басарга подхватил щит в руку и выдернул саблю, дав шпоры коню.

Крымчаки заулюлюкали и тоже стали разгонять коней, опуская пики.

– Ур-ра-а!!! – подбодрили себя громким кличем бояре и с ходу врезались в татарскую лаву.

Басурмане скакали не строем, рыхло, а потому никого из них в сшибке опрокинуть не удалось. Направленные в грудь пики подьячий поймал на щит – который хрустнул, разваливаясь, – толкнул вверх, рубанул левого крымчака поперек ребер, отбил вверх еще одну пику, однако ответить на этот раз не успел – слишком быстро пролетел мимо врага. Выхватывая косарь, увидел изумленные глаза какого-то безусого мальчишки. Тот, несясь чуть не в хвосте полусотни, явно не ожидал, что перед ним вдруг вырастет русский ратник. Взмах сабли снес бестолковую голову – Басарга тут же откинулся, пропуская над собой еще один сверкающий наконечник, подрубил у плеча держащую пику руку – и конь вынес его на открытое поле.

Боярин развернулся, осматриваясь. Мимолетная схватка проредила татарскую полусотню человек на десять, а русский отряд уменьшился вдвое. В седлах остались только он, могучий Тимофей Заболоцкий да двое его холопов. Татары тоже разворачивались, чтобы добить нескольких смельчаков.

– Кажется, пора и нам живот свой за державу отдать. – Басарга спрятал саблю, подхватил с земли татарскую пику, стряхнул с нее еще дрожащую руку в стеганом рукаве, пустил коня вскачь. Страха не было. Только ярость. И понимание – настал и его час.

– Ал-ла, ал-ла! – Летящий на него всадник почти целиком спрятался за щит, метясь копьем в живот. Боярину закрываться было нечем. Пришлось натянуть поводья и опустить свою пику вниз, чтобы поддернуть ее, когда вражеское оружие окажется сверху. Древки перехлестнулись, вырываясь из рук всадников, – и Басарга еще успел с разворота вогнать косарь татарину в спину.

Но теперь он потерял скорость, и басурмане навалились на подьячего сразу с нескольких сторон. Копье, шедшее в бок слева, успел отпихнуть подоспевший побратим, от правого боярин отмахнулся саблей сам – но что это меняло? Пика длиннее, и саблей до ее владельца не достать. Татарин замахнулся для нового, сильного и быстрого смертельного укола… И его голова разлетелась в брызги. Басурманин рухнул, рядом упал еще один, вылетел из седла тот, что нападал на Тимофея Заболоцкого.

Крымчаки все разом повернулись на звук залпа. Там из белого порохового дыма вышли трое мальчишек, вскинули пищали…

Залп!

Еще трое оказавшихся близко к Басарге басурман повалились из седел, а мальчишки опять вышли из нового дымного облака, вскинули оружие. Сзади холопы торопливо волокли каждый по две-три пищали.

Залп!

Уцелевшие крымчаки дали шпоры коням и помчались прочь. Один на ходу попытался рубануть подьячего – но тот отмахнулся и тут же ответил хлестким ударом острого клинка по бедру другого татарина. Первый, увы, успел проскакать дальше.

Залп!

Еще трое басурман вылетели из своих седел.

– Илья!!! – Боярин Заболоцкий спрыгнул на землю, упал на колени возле побратима. Тот хлопал глазами и клокотал идущей горлом кровью.

– Жив? – спешился рядом Басарга. – Слава богу! Раз жив, оклемается. Можешь быть уверен. Понесли его к телегам.

Холопы быстро прошли по полю, ловя бесхозных коней, добивая раненых врагов и забирая их оружие. Своих раненых и погибших они уложили на телеги и, погоняя лошадей, помчались в обратном направлении. Все отлично понимали, что полусотня – это всего лишь передовой татарский дозор. Сейчас уцелевшие обернутся до своих, расскажут о стычке – и на расправу с маленьким отрядом будут высланы вперед уже две, а то и три сотни. Верховые обоз всяко догонят, как ни спеши. На рысях всадник втрое быстрее самой шустрой повозки мчится.

– Но откуда они тут взялись?! – уже в который раз спросил вслух Басарга.

– Понятно, откуда, – мрачно ответил ему боярин Заболоцкий. – Перешли где-то Оку и сейчас вперед наступают.

– Вот, черт… – сглотнул подьячий. – Государь в Серпухове! Дорогу крымчаки перекроют – он в ловушке окажется!

– Ну, с тремя десятками холопов ты османскую армию все едино не остановишь. Все, что можно – так это вестника послать, как на дорогу выйдем. Это ведь токмо дозоры быстро бегают. Армия татарская тоже с обозами ползет. Пока до тракта серпуховского доберется, царь со двором ускакать успеет.

– Чего там впереди происходит? – привстал на стременах Басарга. – Почему встали?

Его маленький отряд, миновав поле, углубился в осинник и тут почему-то остановился.

– Спешиваемся! – ответили ему.

– Ничего не понимаю. – Подьячий спрыгнул с седла, пошел вперед. Там происходила какая-то возня, шум. Боярин крикнул громче: – Почему встали?!

– Коней вперед уводите! – Капитан Тимофей хлопнул по крупу ближайшего скакуна. – Копья и пищали сгрузили? Броню надевайте.

– Тимофей, в чем дело? – пробрался ближе подьячий.

– Не уйти нам с обозом от татар, боярин, – спокойно ответил паренек. – Задержать их надобно. Да так, чтобы на день точно застряли. А тут место удобное.

– В лесу?! – развел руками Басарга.

– Да, – невозмутимо кивнул капитан. – Езжай с обозом, боярин, не беспокойся. Возле тракта нагоним.

Боярин Леонтьев открыл было рот, чтобы отчитать самонадеянного воина, и тут же закрыл. Нешто для того он десять лет из мальчишек воинов и розмыслов воспитывал, чтобы теперь, когда они пытаются согласно воспитанию себя вести, по рукам бить? Этак любую охоту своей головой думать отвадить можно. И лихость ратную на корню задавить.

Как там адмирал Роде сказывал? Всему, чему надобно, обучены. Остальное лишь от лихости зависит. Сеча покажет.

– Нет, боярин, никуда я отсель не поеду, – покачал он головой. – С вами останусь. Что делать надобно? Броню надевать?

– Луков мало, Тимоха! – крикнул из лесного сумрака Ярослав. – Всего четыре!

– Все забирай! И стрелы! Авось хватит.

Вскорости последние телеги обоза налегке загрохотали вслед за остальными возками. Новики и холопы разошлись по сторонам, застучали топоры, поперек дороги одна за другой стали падать осины.

– Слишком тонкие валите! – покачал головой Басарга. – Разберут легко татары. Нужно самые толстые деревья рубить.

– Ништо, не разберут, – пообещал Илья. Тот, который сын… книжницы.

Боярин Леонтьев опять вспомнил Карста Роде, щелкнул зубами и вмешиваться не стал.

Вскоре завал был готов. Десяток холопов, новики и Басарга с Тимофеем расселись на стволах в ожидании врага.

В осиннике пахло болотом и грибами, деловито жужжали комары, особо, впрочем, не досаждая. Влажный лес был густой и темный, выезд на поле, еле различимый в полуверсте впереди, казался проколом из мрачного подземелья в небеса. И только оживленное птичье пение доказывало, что голубой простор все же имеется где-то здесь, намного ближе.

– Может, обойдется? – вдруг спросил Ярослав.

– Не, не нужно, – ответил Илья. – Не то пешими придется идти.

Новики непонятно чему рассмеялись.

– Странно, долго не идут, – вздохнул капитан Тимофей. – Вроде пора. Дозор должен на полперехода впереди двигаться. Если на рысях вернутся и погоня на рысях поскачет – за четыре часа легко обернуться. Где они застряли?

– Воеводе своему доложиться, ругань выслушать, выбрать сотни для погони, вперед выдвинуть, – вмешался в разговор боярин Заболоцкий. – Еще час смело накинуть можно.

– Часу много. Они же в походе. Значит, в седлах уже и при оружии.

– Вроде скачут… – прислушался один из холопов.

– Фитили поджигай! – встрепенулся юный капитан. – Две первые с пулями, третья и четвертая – картечь!

Вскоре Басарга тоже различил топот копыт. А затем прокол в конце темного лесного «подземелья» закрылся. По дороге стремительно неслась конница, со света еще не различающая впереди препятствия. Да оно и привыкшим к темноте взглядом сразу не увидишь: со всех сторон у дороги ветки и листья – и здесь ветки да листья.

Когда до татар оставалась всего сотня саженей, новики поднялись, вскидывая пищали, быстро выбрали цели и жахнули по ним дружным залпом. Бросили пищали, схватили у холопов заряженные, сразу выстрелили, подхватили свежие, замерли.

Над завалом плыли густые клубы дыма, различить что-либо казалось невозможно – но холопы на всякий случай выставили в сторону этих клубов рогатины.

Внезапно послышался треск – Ярослав повернулся, выстрелил на звук. Раздался топот – тут же прозвучал выстрел. Еще какой-то шорох – выстрел.

Как помнил Басарга, в третьих пищалях была заряжена картечь – на ствол по девять-десять свинцовых шариков толщиной в палец. Ими стрелять – и целиться толком не надо. Картечины разлетаются пучком, и хоть одна, да жертвы своей достигнет, коли в нужном направлении выпущена.

Тимофей, прислушиваясь, махнул рукой. Холопы скользнули в стороны от завала в лес, нырнули вперед.

Дым потихоньку рассеивался, впереди стали различимы конские туши, несколько распластанных тел. Уцелевшие степняки предпочли удрать. Верхом в густой лес не свернуть, а стоять на дороге под пулями и ждать смерти желающих не нашлось.

Холопы вернулись, принеся щиты, сабли, сумки, поясные наборы убитых. Похоже, слуги ходили добивать раненых – чтобы те понапрасну не шумели. Если новики полагали стрелять сквозь дым на звук – это было важно.

Прошло немного времени – на дороге появились всадники, попытались стрелять из лука. Защитники завала прикрылись щитами. Впрочем, через густые кроны стрелы до цели все равно не долетали. Новики тоже пару раз стрельнули в ответ. И, похоже, с тем же успехом. Однако османы рисковать не стали – снова отступили.

– Затихарились… – прислушался Ярослав. – Похоже, через лес пошли. Пора!

Новики и холопы поднялись, сгребли копья, щиты и пищали, побежали в чащобу. Боярам пришлось следовать их примеру. Где-то через полчаса, тяжело дыша, воины выбрались на край луга. Остановились, приходя в себя.

– Ложись! – вдруг скомандовал Илья, присел, указав рукой на другой край луга.

Там, под присмотром нескольких татар, щипали травку стреноженные, оседланные кони. Похоже, все остальные басурмане, спешившись, сейчас крались к завалу через лес – чтобы под пули на открытом месте не подставляться.

– Один лук мне! – приказал Басарга, наконец догадавшись, что задумали его дети.

Таясь вдоль самого леса, он с обоими Тимофеями и холопом пробрался вперед к сторожам. Когда до тех осталось сажен двести – лучники встали и засыпали татар стрелами, всадив в каждого коновода по четыре-пять штук. После этого, уже не таясь, холопы побежали вперед, стали разбирать лошадей, резать путы на ногах.

– Ну что, вдарим? – Выбрав себе гнедую кобылку, подьячий взметнулся в седло, привычно прицепил щит на луку седла, взвесил в руке рогатину.

– Подождем немного, боярин, – ставя ногу в стремя, ответил юный капитан. – Пусть поперва завал разберут. Не нам же с этим мучиться!

Отряд спокойным шагом двинулся с луга к дороге. Вперед выбрались бояре и пара самых крепких и опытных холопов. Остальные разобрали свободных лошадей – каждый вел в поводу по пять-шесть скакунов. В одной руке – увязанные поводья, в другой – обнаженная сабля на случай, если кто попытается остановить.

Всадники въехали в лес. Поначалу – не спеша, дабы не встревожить басурман раньше времени. Со спины османские рабы врага ждать не должны, да еще и работой заняты.

Сажен за триста Басарга пнул пятками кобылу, пустив ее разгоняться, и через несколько мгновений она натужно захрипела, летя в ровном стремительном галопе. Впереди тревожно закричали, но боярин, вместо того чтобы натягивать поводья, просто опустил копье.

Татары, бросая топоры и куски бревен, кинулись по сторонам, пытаясь скрыться за деревьями, но лес был густой, а народу слишком много. Рогатина с жирным чавканьем вонзилась в живую массу, пронизав сразу двух или трех чужаков и безнадежно застряла. Боярин разжал руку, схватился за саблю, одновременно опуская ниже щит, врезался окантовкой в чью-то голову, еще кого-то скакун сбил грудью и, застревая, рванулся вперед, выбираясь из толпы, будто из глубокого озера, подминая людей и затаптывая. С седла, расчищая путь, рубил подьячий направо и налево, и в несколько рывков гнедая все же вырвалась из тесноты на свободную дорогу, широким шагом побежала дальше.

Позади, точно так же рубя и втаптывая незваных гостей в русскую землю, пробивались Тимофей Заболоцкий и передовые холопы. Задние проскакали место схватки уже без задержки. Все случилось слишком быстро – организовать оборону татары просто не успели. Лишь несколько самых отчаянных кинулись из-за деревьев к лошадям – но и от тех мчащиеся холопы легко отмахнулись саблями.

Минуты не прошло, а маленький отряд уже ускакал за бывший завал дальше к Серпуховскому тракту. Бросившим топоры и кинувшимся к оружию татарам только и оставалось, что, вернувшись на дорогу, посмотреть им в спину.

Урона османским ордам случившаяся стычка, конечно же, не принесла. Полусотней больше, полусотней меньше – шестидесятитысячная армия больными и затоптанными больше за день теряла. Однако почти на сутки хотя бы в одном месте эти войска удалось оставить слепыми. Без лошадей передовой татарский дозор уже ни погони организовать не мог, ни главным силам донесение доставить. Пешим ведь много не набегаешь.

Эти сутки неожиданно оказались очень важны – опричная армия успела уйти из-под удара. Татары так и не узнали, что русский государь находился от них на удалении всего в половину перехода и с охраной всего из нескольких сотен бояр.

Предупреждать Иоанна об опасности не пришлось. На тракте обоз Басарги Леонтьева влился в уже отступающую царскую свиту. Нагнав Иоанна, едущего в позолоченном бахтерце и остроконечной ерихонке с чешуйчатой бармицей на затылке, подьячий поклонился:

– Не смог я добраться до Каширы, государь. С татарами столкнулся.

– Это хорошо… – устало кивнул Иоанн. – Хорошо хоть святыня уцелела. – Помолчав, добавил: – Серпухов крымчаки уже обложили. Попытался я город отбить, да куда там! Их больше вдесятеро. Насилу сами оторвались. Из Тулы вестей никаких, от Коломны тоже. Воеводы прочие к Москве помчались, полки собирать. Меня просили подалее от мест опасных отъехать, дабы их заботой излишней не тревожить. Коли татары Оку перешли и за спинами полков наших оказались, ныне они в любом месте всей ордой возникнуть способны.

– Как же случилось сие, государь? – задал горький в своей безответности вопрос Басарга.

– Перебежчики сказывают, в передовых полках рати османской князь Темрюк Айдаров Черкасский со многими родичами и сотоварищами идет. Отец Михаила Темрюковича Черкасского, какового я, безумец, во главе полков каширских поставил. Сговорившись с родичами своими, воевода армию басурманскую через броды возле Каширы пропустил и дозволил к Серпухову уйти. Рати его приказа супротив врага выступить так и не дождались…

– Тебя, что ли, со свитой желал татарам отдать? – сглотнул подьячий. – Он ведь знал, что ты в Серпухове встать полагаешь?

– О сем надеюсь вскорости выведать…

Вместе с опричным двором Басарга отступал до самой Александровской слободы, где задержался еще на несколько недель. От Москвы ко двору докатывались тревожные вести. О том, что войска князя Ивана Бельского, стоявшие у Коломны, после известий о предательстве, бежали до Москвы и сели в нее еще до подхода крымских полков Девлет-Гирея. Но оборонять почему-то не стали. О том, что в захлестнувшем столицу пожаре угорела едва ли не половина горожан и вся русская армия вкупе с самим князем Бельским. Что литейщики Пушкарского приказа пытались на ладьях вывезти из города для царских войск готовые пищали – но уйти от огня не смогли и утонули вместе с ними.

Татары в Москву не сунулись – подожгли предместья и ушли изгоном в окрестные земли, грабя деревни, ловя селян, вырезая стариков и детей, поджигая городские слободы. Воеводы Воротынский и Хворостинин, собравшие часть русских полков, разбредшихся при отступлении, пытались перехватывать и истреблять басурманские отряды; возле Твери угоняемый полон частью отбил князь Андрей Сакульский, частью внезапно воспылавший храбростью князь Михаил Черкашин.

Иоанн при каждом известии все больше мрачнел, сжимая кулаки и о чем-то думая, и в конце июня отослал Басаргу в имение:

– На Вагу езжай, хоть там ныне тихо и покойно, – молвил при встрече царь. – Береги убрус до того часа, как нужда в нем возникнет. Ныне, видишь, воевать Руси более нечем. Из руин державу вновь поднимать надобно, не до походов. Меча я лишился, попытаюсь хоть малую передышку унижением получить…

* * *

Самое лучшее время – это то, о котором совершенно нечего сказать. Возвращение на Вагу прошло без приключений, и в имении боярина не ждало никаких известий. Разве только заезжала некая паломница с письмом от царицыной кравчей поклониться мощам святого Варфоломея. Прожила с двумя няньками в одной из хозяйской спален три недели, несколько раз сходила с ними до монастыря да и отъехала, оставив три рубля вклада в обитель и тридцать – в сиротский приют, в который как раз подкинули еще одного младенца с ладанкой на шее и запиской с именем в ладони.

Басарга на сие и внимания не обратил – дело становилось обыденным. Его куда больше порадовало, что Матрена-книжница разродилась еще одним мальчиком. Восторгался им боярин, словно родным…

После установления санного пути Басарга с новиками поскакал в Москву – вносить имя подьячего капитана Тимофея в Разрядную книгу, после чего представил служивого в небольшой приказной избе князю Юрию Долгорукому[32]. И представил, и попенял, что кормления по службе боярину не положили – с чем и отбыл в Александровскую слободу.

Иоанн, как всегда, принял его почти сразу, повелев допустить после вечерни в горницу перед опочивальней.

Царь всея Руси встретил слуг и новиков, сидя на троне, но в одной лишь красной атласной рубахе с золотым шитьем. Оно и понятно. Натоплены покои были так, что от пересушки половицы и столешница потрескивали.

– Вишь, как выходит, витязь мой верный, – пожаловался подьячему Иоанн. – Как ты уехал, меня опять лихоманка схватила, кости грызет. Уж и молился, и каялся, и лекарей иноземных выписал, а ничем ее не пронять[33]. Токмо чуть отогрею кости-то, легче и становится.

– Так, может, статься… – Басарга замялся, подбирая слова. – Может, тогда поближе мне перебраться?

– О сем уж мы беседовали, боярин Леонтьев, – покачал головой правитель. – Ни к чему дразнить Небеса, излишне их благоволением пользуясь. Пусть в стороне от глаз людских покоится.

– Воля твоя, государь, – не стал возражать подьячий и вернулся к своим интересам: – Подьячий твой из Пушкарского приказа капитан Тимофей челом тебе бьет. Место по службе ему дали, а кормление не отвели.

– Не отвели от того, что искали подходящее. Поутру зайдите к боярину Бориске Годунову, племяшу постельничего. Малый памятливый и сообразительный. У него грамота жалованная составлена на земли от Ворона и до Сивца, что от Веси Егонской[34] недалече. – Иоанн перевел взгляд на юного боярина. – Так что быть тебе отныне Весьегонским. Сядешь туда, коли супостата летом одолеем, и как подьячий приказа Пушкарского литье стволов наладишь. Руды там в болотах в достатке, леса тоже. А то окрест Москвы ужо все березняки на уголь извели! На то тебе жалую доходы любые, что с рек, земли и торгов тамошних получить возможно.

– Я воин, а не литейщик! – вскинулся юный капитан.

– Нешто так? – усмехнулся государь. – Я же, сказок о тебе наслушавшись, спрос неким людям учинил и ведаю, что ты еще и книжник. Стало быть, в деле литейном не хуже розмыслов иных разберешься.

– Зато в ратном уже разбираюсь!

– Да слышал, слышал, – кивнул Иоанн. – Ты мне вот какую загадку расколи. Есть у меня литейщики знатные, что пищали льют славно, но как их стволы в ратном деле используют, лишь с чужих уст ведают. И есть воины умелые, каковые знают, что за пушки им в походах и битвах потребны, да токмо в деле литейном не разбираются. И как бы мне такого розмысла раздобыть, чтобы и отлить мог, чего надобно, и в деле испытать, и ошибки исправить?

– Прости, Иоанн Васильевич, – покраснев, склонился Тимофей. – Не подумавши ляпнул.

– Ништо, новик. Лучше терпеть ляпы от горячего знатока, чем лестью ленивого дурака тешиться. Управишься с поручением, тем дерзость и искупишь. Коли живы будем, через весну первых вестей о деяниях твоих услышать желаю.

– Ныне же отправлюсь!

– Ныне не надо, – покачал головой Иоанн. – Ныне твое ратное умение важнее будет. – Он перевел взгляд обратно на Басаргу Леонтьева и продолжил: – Как ни унижался я, как ни просил милостей, каких отступных ни обещал, но султан османский державу нашу под корень извести желает. Успех лета минувшего надежду в нем посеял, что сокрушить меня можно, стереть веру православную, басурманство свое поганое на земле святой насадить. Доносят послы наши из Стамбула, не в пример прежнему набегу поход новый готовится. Двадцать тысяч янычар в Крым послано, двести пушек осадных в наряд с ними отведено. Рабов своих из земель польских и венгерских султан созывает, крымскому хану приказано рать в сто тысяч сабель собрать. По донесениям всем так выходит, вдвое супротив прошлогодней рать османская будет. Сто двадцать тысяч султан выставить намерен. Мне же из-за бед минувших хорошо, если втрое меньшие силы супротив прошлогодних созвать выйдет. Двадцать тысяч против ста двадцати.

Иоанн опустил веки, помолчал, вздохнул:

– Даже в том, что Москва устоит, ни у кого из воевод уверенности более нет. Ныне я ужо приказал казну свою и детей с двором их в любезный моему сердцу Новгород отправить. Там, знаю, не украдут ничего, и от ворога, коли дойдет, оборонят отвагою своей да стенами крепкими. Хотя султан, отписывают, думает иначе и уже привилегии купцам выписал на торг и в Москве, и на Волге всей, и в Русе, и в Новгороде… Одно можно сказать, с пушками и янычарами армия османская куда медленнее ходит. Да еще и сберется в Крыму, доносят, токмо в мае. Посему раньше конца июня на порубежье не ждем. Сбор войск к сему времени в Кашире назначен. Каждый меч, каждый воин дорог. Посему и вас, новики, там жду. О главной твоей обязанности, боярин Леонтьев, напоминать не стану. Я же, знаю, для дел ратных ныне слишком слаб. В немощи своей лишь молитвой поддержать способен…

Завершая дела с кормлением Тимофея, Басарга задержался в Александровской слободе на полторы недели, каждую ночь слушая рассказы ненаглядной Мирославы о смотринах царских невест. Проводились они уже раз пять, а государыня в державе, увы, так и не появилась. Вестимо, отвернулась удача от Иоанна, ни в чем у него успеха в последний год не выходило.

Государыни на Руси не было – а вот добра за ней числилось немало. И рухляди, и посуды, и белья. Со всем этим и царскими детьми осьмнадцатого декабря, в день Святого Саввы, княжна Шуйская и отправилась гигантским обозом в полтысячи возков на Волхов, в нынешнюю северную столицу. Басарга же с новиками на следующее утро помчался в сторону Ваги, готовиться к летнему походу.

Имея в поместье собственного капитана и крепкий ратный корабль, глупо было этим не воспользоваться. По Руси ведь летом не особо посуху попутешествуешь. Рек, болот и озер повсюду несчитано, мостов, наоборот, – раз, два и обчелся. На оживленных трактах хотя бы самолеты плавают, с берега на берег путников переправляя, а вот на затерянных проселках редко где даже брод отмечен. Местные и так все лазы знают, а до чужих дела никому нет.

Зато вода всегда и везде – готовая дорога.

Опять же, корабль – это тебе и готовый дом, и крепость, и амбар с припасами. Кто же в здравом рассудке такое удобство на седло и кошму променяет?

Посему за долгие зимние дни «Веселую невесту» подлатали: проверили доски бортов и днища, некоторые отодрав и заменив, тщательно проконопатили все найденные щели, в два слоя промазали корпус горячей сосновой смолой, благо ее в поместье хватало с избытком, перетянули ванты. И в середине мая, когда половодье стало набирать силу, шитик сам снялся с козлов и уверенно отправился в путь.

Как ни просились в поход молодые воспитанники приюта – Басарга отказал всем. Так получилось, что четырнадцать лет вот-вот должно было исполниться сразу пятерым, но никому так еще и не исполнилось. Посему под рукой капитана Тимофея Весьегонского оставалось только двое новиков, Илья и Ярослав. Ну, и холопы, разумеется. Подьячий Леонтьев в дела корабельные не вмешивался, решив, что командовать станет на суше. Он с побратимами обосновался в носовой каюте, где бояре вспоминали былые дни и присматривали за хранимым здесь же, в кованом сундуке, ковчежцем с убрусом. Возле святыни постоянно держались четверо монахов, за время минувшего похода успевшие проникнуться своей важностью, да иеромонах Антоний…

По половодью шитик, идя под всеми парусами, за четыре дня успешно добрался до верховьев Сухоны – где вода стала быстро спадать, лишая парусник возможности маневрировать. Пришлось брать плоскодонку на бечеву и целую неделю тянуть вверх до Кубенского озера. Зато потом был Славянский волок, Шексна – и четыре дня «Веселая невеста» легко скользила вниз по течению, пока возле Нижнего Новгорода не свернула в устье Оки. И вновь – долгое и терпеливое движение против стремительного течения на длинной бурлацкой бечеве. На извилистой реке, полной мелких рыбацких и торговых суденышек, идти галсами не представлялось возможным, а отрезки с попутным ветром оказались столь коротки, что разворачивать богатое парусное оснащение не имело смысла.

Великую реку, текущую через всю южную Русь от края и до края, одолевать пришлось, почитай, целую вечность. Но все когда-нибудь заканчивается, и в конце июня шитик наконец-то уткнулся носом в пляж в одной версте выше города – ниже весь берег был застроен причалами. Басарга с боярами отправился к крепости, возле которой широко раскинулся военный лагерь, поклонился о прибытии князю Михаилу Воротынскому, был обнят, похвален и отпущен ждать – до сего дня о противнике было ведомо только то, что в поход он выступил, растворившись где-то в бескрайних степях Дикого поля.

Ратный лагерь оказался велик – но не настолько, как надеялся боярин Леонтьев. Где-то треть от армии, выступавшей к Полоцку. Получалось около двадцати тысяч воинов. Зато это были ратники, которые знали, на что идут. Знали, что полягут все до единого, встав на пути многократно сильнейшего ворога, но все равно пришли, чтобы не дрогнуть под татарскими пиками и саблями, под ядрами янычарских пушек. Ибо никто из них не желал жить, зная, что нога басурманина топчет русскую землю, что падают кресты православные на землю, освобождая место для магометанских полумесяцев, что русские дети будут кланяться диким инородцам.

Уж лучше прийти и лечь в землю, заставив ворога умыться кровью по самое горло. И, может быть, ослабить его настолько, что сильно напакостить окажется не по плечу. Не веселье – мрачная ярость витала над воинским лагерем. И знай османы, что ждет их на берегу Оки, взгляни они в эти глаза – повернули бы, верно, назад и зареклись навеки ходить в эту сторону, и детям своим наказали.

Томительное ожидание длилось полных три недели, пока князь Воротынский не созвал наконец воевод на думу, дабы вместе решить, как лучше всего выстроить оборону русских рубежей.

Басарга, как воевода отдельной полусотни, на совет тоже явился, прихватив с собой сыновей, поклонился князю:

– Здрав будь, Михайло Иванович! Дозволь новикам моим мудрых князей послушать. Глядишь, пригодится еще опыт такой в жизни. – И на всякий случай напомнил: – Один уже государем отмечен.

– Экий ты ныне стал, боярин! – взял его двумя руками за плечи воевода. – Даже не верится, что тебя когда-то мальцом безусым я из земли своей призывал. А ныне, вот, своих новиков уже приводишь. Ладно, пусть смотрят. Годы пройдут, когда-нибудь и ты за них, как я за тебя, гордиться будешь.

Правда, худородного боярина Леонтьева князья быстро оттерли в самый угол просторного воеводского шатра. Впрочем, оттуда все было слышно хорошо. А смотреть, собственно, и не на что.

– Пришли донесения первые от дозоров дальних, воеводы, – наконец начал думу князь Воротынский. – Подозрения наши, други, ими подкреплены. Идут басурмане числом великим. Конница всю степь заполонила, да янычар столько же, сколько нас будет, да наряд с пушками огромный, осадные тюфяки и бомбарды сотнями стволов тянут. Обоз тяжелый, посему, вестимо, еще неделю до Оки ползти будет. Прочие силы от него далеко не отойдут.

Воеводы зашевелились, переглянулись, но пока ничего не говорили, ждали продолжения.

– Сил у нас и без того мало слишком, чтобы на полки отдельные распылять, – продолжил Михайло Иванович. – Посему предлагаю в кулаке едином рать ныне держать, вдоль реки токмо дозоры разослав. Как ясно будет, куда удар главный рабы султанские нацелят, туда и выступим. Коли повезет, переправы перекрыть успеем. А там уж как бог даст…

– Дозволь спросить, главный воевода царский! – внезапно прозвучал над ухом Басарги звонкий голос. Боярин аж вздрогнул от неожиданности.

Все князья разом повернулись к нему, Михайло Воротынский милостиво кивнул, поглаживая окладистую бороду:

– Спрашивай, новик!

– Можно ли город без пушек взять, токмо копьем и саблей?

Князья снисходительно рассмеялись, и Ярославу ответил молодой и худородный средь прочих князей Дмитрий Хворостинин:

– Копье с саблей супротив стены городской, что филин против быка. Пугать может, а сдвинуть никак. Без пушек даже крепостицы малой татары разорить не в силах. Токмо на том передовые остроги наши в степях и держатся.

– Но ведь пушки не в передовых полках идут, их рати завсегда в обозах тянут!!! – громко, словно желая всех оглушить, прокричал новик. – Супротив всей армии басурманской нам выстоять ни в жисть не по силам. А вот по обозу вдарить да разорить его вчистую – разве не сможем?

В шатре повисла мертвая тишина. И в ней хорошо было слышно дополнение юного подьячего Тимофея:

– Пушку любую испортить один миг нужен. Клепку в запальник вбить, и в поле ее починить уже никому не по силам. На минуту бы лишь нам до них добраться.

– Без большого наряда татары токмо веси да церкви деревенские пограбить смогут, – вслух признал кто-то из князей. – Земли же здешние все едино прошлым летом разорены. Городов им не взять. Без большого наряда, как змея с вырванным жалом, окажутся.

Воеводы оживленно загудели. Перед ними, готовыми с честью сложить головы под татарскими копытами, дабы не видеть кончины своей отчины, внезапно открылась возможность полечь с пользой. Возможность не дать этой гибели случиться. Пропустить, ударить в спину, в заводные табуны и обозы, в слабых и престарелых воинов, которых уже не ставят на острие атаки, которых бесполезно бросать в тяжелые сечи, дойти до большого наряда, вырезать пушкарей, испортить стволы – а там будь что будет. Катастрофу в любом случае удастся предотвратить.

– Я так полагаю, бояре, поразмыслить всем еще надобно! – наконец объявил князь Михайло Воротынский. – Опосля еще раз сберемся и в подробностях план свой обсудим.

Воеводская дума стала расходиться.

Ближе к вечеру возле «Веселой невесты» остановился разъезд из двух десятков воинов. Спешились только двое: уже разменявший седьмой десяток, но все еще крепкий ратник князь Михайло Воротынский и совсем молодой рядом с ним Дмитрий Хворостинин, которому больше тридцати на вид было не дать. Оба поднялись по сходням, кивнули склонившимся холопам, прошли дальше к корме, на которой ужинали бояре и новики.

– Так ты на этом шитике, выходит, Варяжское море покорял? – спросил Басаргу его первый воевода.

– Не я, Михайло Иванович, он, – указал на Тимофея боярин.

– Где ты только таких новиков берешь? – с улыбкой покачал головой князь Воротынский. – Мал, да удал. Я тоже таких хочу… – И он внезапно повернулся к Ярославу: – Ну-ка, сказывай подробно, что надобно сделать, чтобы пушку насмерть испортить?

– Гвоздь да топорик нужны! – четко ответил тот. – Гвоздь в запальник вставить, сверху обухом что есть мочи вдарить – и все. Такую заклепку замучишься выковыривать. Но лучше на всю глубину вбить али заломать, коли не входит. Или сразу чок специальный брать, с гранями елочкой и без шляпки. Так надежнее.

– Таковую работу любой холоп исполнит, – сказал Дмитрий Хворостинин. – Пяток клепок на каждого. Кто прорвется, две-три пушки заклепает… Хоть сотня из всех до обоза дойдет – и не будет зубов у султана!

– Как тебя зовут, новик?

– Ярослав, Михайло Иванович!

– Из каковых будешь? Боярин али сын боярский?

– Боярина Басарги новик! – Свой род-происхождение воспитанник приюта назвать, понятно, не мог. Но князю хватило и этого:

– Я запомню тебя, боярин Ярослав, – положил руку на плечо мальчишки бывалый воин. – Утром к Дмитрию Ивановичу явишься, в Каширу поскачете. Объяснишь кузнецам тамошним, что за чоки им делать надобно. С утра до вечера работать станут, покуда басурмане не подойдут. Как мыслишь, успеем?

– Успеем, Михайло Иванович!

– Не поверишь, Ярослав, всю жизнь на службе береговой разъезды рассылал, дабы ворогу навстречу вовремя выйти, грудью перед ним встать. Ныне впервые за ворогом слежу, чтобы от него подальше вовремя сбежать… – Воевода хмыкнул. – И вроде как не трусость, вроде разумно выходит, боярин Ярослав! Имя у тебя славное. Легко в память ложится. Запомню.

Убегать с пути татарских тысяч русскому ополчению не пришлось. Хан Девлет-Гирей избрал путь мимо Каширы, ударив в промежуток меж ним и Серпуховом. На Сенькином броде двадцать тысяч татар головного полка Теребердей-мурзы столкнулись в жаркой схватке с двумя сотнями бояр князя Ивана Шуйского. Дрались несколько часов, но одолели, сели на переправе. На следующий день подобрались основные силы и стали переходить Оку, втягиваясь в древние русские земли…

Басурмане торопились, не останавливая переправу даже ночью. Вестимо, ханы и мурзы веселились над русской беспечностью, спеша воспользоваться отсутствием поблизости царских войск, как можно быстрее добраться до цели, наложить свою грязную лапу на православные земли.

За всем этим внимательно наблюдали из плавней дозорные, каждый час отправляя гонцов к князю Воротынскому, донося об успехах османской орды. Полки стрельцов и боярского ополчения тем временем спокойно, без спешки, сворачивали лагерь, надевали броню, в последний раз проверяли оружие и снаряжение. Ратники князей Хованского и Хворостинина, воевод головного полка, прятали в поясные сумки розданные им короткие граненые чоки, воины большого полка грузили на возки щиты гуляй-города.

Двадцать седьмого июля переправа была закончена, и темные реки бесчисленного татарского воинства, обтекая Серпухов и Тарусу, устремились по Серпуховскому тракту вперед – на Москву! Тратить время на взятие крепких пограничных крепостей хан Девлет-Гирей не стал. Когда падет столица, а османские мурзы сядут наместниками в главные русские города, поделят земли на улусы – малые города все равно никуда не денутся, сами на поклон на коленях приползут. Посередь чужой земли ни одно селение долго выжить не сможет. Сдастся.

Со стен горожане в бессилии наблюдали, как вслед на конницей загрохотали, вздымая пыль, телеги и арбы такого же гигантского, как сама армия, обоза с припасами, с запасным оружием, стрелами и копьями, с пушками и порохом, с ядрами и дробом. Все это охраняли нарядно одетые янычары – в разноцветных пухлых шароварах и крытых атласом кафтанах, опоясанных широкими кушаками вместо ремней и с высокими шапками на головах.

Вслед за лучшими пехотинцами мира снова покатилась конница – тридцать сотен ногайских воинов, прикрывающих обоз от возможного нападения. А когда хвост этой бесконечной колонны втянулся в леса у горизонта – по тракту промчались на рысях русские дозоры, вслед за ними – пять передовых сотен. Едва стала оседать пыль – как с каширской дороги, вытянутой почти вплотную к Оке, выскользнула кованая рать. Широкая лента, сверкая сталью начищенных доспехов, шлемов, наконечниками рогатин и совен, перетекла от реки к лесу. Русская армия напоминала дракона – не самого большого, но от того не менее опасного, – быстро прошелестевшего прочной чешуей вслед за ничего не подозревающей добычей.

Вскоре на дороге показался русский обоз. Он тоже был небольшим, а потому проехал быстро, оставив встревоженных горожан с надеждой дожидаться вестей. Ведь от того, что происходило там, в густых чащобах, зависела и их жизнь, их судьба…

Утро двадцать восьмого июля османская армия встретила на реке Пахре, что пересекала серпуховскую дорогу возле деревни Молоди. Быстро собравшись, с первыми лучами солнца завоеватели двинулись дальше.

В это самое время оживал и русский лагерь. Рати встали на ночлег уже глубокой ночью и теперь, в легкой утренней дымке, торопливо расставляли поперек склонов небольшого взгорка щиты гуляй-города. Собранные из бревнышек в голову толщиной, они не пробивались ни стрелой, ни пулей, а высота в полторы сажени не позволяла их перелезть. Вроде и немудреное укрепление, но прочное, многие вороги об него зубы обломали.

После завтрака к лагерю Басарги Леонтьева, расположившемуся вокруг ларца с чудодейственной святыней, чуть на отшибе от общего ратного стана, подошел князь Хворостинин, поманил рукой новика:

– Пойдем, Ярослав. Твоя мысль, тебе и за исполнением следить.

– Новик мой, я с ним поскачу! – тут же поднялся подьячий.

– Дело твое, – пожал плечами воевода.

– Тришка, коня! – приказал Басарга. – Остальным шатры разбивать и кошмы разворачивать, дабы было куда раненых класть. Не забывайте, сие есть наша забота!

Бояре головного полка как раз поднимались в седла. Отряд, ведомый князем Андреем Хволынским, уже втянулся в дорогу. Воины Дмитрия Хворостинина поскакали следом.

Накатанный тракт был широким, полтора десятка всадников бок о бок помещались с легкостью. Да еще и по сторонам путники лес изрядно подызвели – на сотню сажен по обе стороны можно было разойтись. Но нужды такой покамест не было. К чему в неудобье ноги лошадям ломать, коли и так места всем хватает?

Дорога нырнула вниз, вброд пересекла Пахру, снова потянулась вверх, пошла через вытоптанное до черноты поле. Вестимо, именно здесь османские рати и ночевали.

Неожиданно откуда-то впереди послышался грозный протяжный вой, быстро сменившийся звоном железа.

– Началось, – негромко произнес Дмитрий Хворостинин. – Князь Хованский с татарами столкнулся.

К удивлению Басарги, воевода, несмотря на тревожные слова, ускорять шага не стал, вел своих людей все той же мерной походной рысью, не сильно утомляющей лошадей.

Еще полверсты – и дорога исчезла. Вместо нее от деревьев и до деревьев расстелилось поле, бурое и жидкое от крови, заваленное телами людей и конскими тушами, полное стонов и жалобного ржания, криков с просьбой о помощи. Среди всего этого ужаса бродили бояре и холопы, иные увечные, другие видом вполне целые, но явно не в себе. Одни пытались поднять кого-то, найденного среди сраженных, другие ловили редких лошадей с пустыми седлами.

Татар среди уцелевших не было, а значит, князю Хованскому смять прикрытие обоза удалось.

Еще полверсты, и впереди показались стоящие на дороге всадники, несколько сотен. В забрызганных доспехах, без рогатин, частью без щитов, с порубленными плащами. Это были остатки отряда князя Хованского, изрядно потрепанные схваткой победители. Увидев подмогу, бояре разошлись, открывая густой строй копейщиков – рядов десять, перекрывающих дорогу от леса и до леса. Далее на тракте поспешно удирали растянувшиеся вдаль до самого горизонта бесконечные ряды дробин, возков, таратаек, телег, колымаг, шарабанов, кибиток и прочего обозного счастья.

Нарядные янычары выставили перед собой густой частокол длинных пик и отступать явно не собирались.

– Не посрамим звания русского! – оглянувшись, крикнул боярам князь Хворостинин и опустил личину шлема. Перехватил из петли в руку рогатину, подтянул поводья, крепче взялся за щит. – За мной! Ур-ра-а!!!

– Ярослав… – Басарга хотел сказать мальчишке держаться позади, но дружный боевой клич уже потряс воздух, и все, что оставалось боярину, так это попытаться скакать быстрее сына, чтобы прикрыть его собой. – Ур-ра-а!!!

Кованая рать дала шпоры коням и стала разгоняться, сотрясая саму землю ударами тысяч копыт. Две сотни сажен, сто, полсотни… Уже летя галопом, Басарга принял чуть правее, смещаясь в сторону Ярослава, опустил рогатину, приподнял щит.

Десяток копий, направленных прямо в подьячего, пронзили коня, ударили в щит, едва не вырывая из рук, резанули по плечу, срывая верхнюю пластину юшмана – но это уже не имело значения. Мчащийся во весь опор скакун даже мертвый продолжал лететь вперед, сминая и первый, и второй, и третий ряды копейщиков. Уже вылетая из седла, боярин что есть силы толкнул рогатину вперед, направляя ее в грудь янычара из пятого ряда, пронзая и его, и воина за ним, разжал руку, кувырнулся, спиной врезаясь в кого-то из врагов, ударил назад окантовкой щита в надежде покалечить еще кого-нибудь, провалился вниз, втянул голову в плечи и поджал ноги, прикрываясь щитом.

Крики, ржание, топот, тяжелые сминающие удары по щиту. Это всадники, что мчались сзади, проскакали по смятым Басаргой копейщикам и врезались в тех, что уцелели, разрывая в клочья уже разрыхленный первыми воинами строй, добивая уцелевших, рубя бегущих, продолжая стремительную скачку.

Чуток выждав, Басарга толкнул щит, приподнимая его насколько можно, выбрался на свет, выхватил саблю, пошел назад по своим следам. Многие из янычар были не убиты, а всего лишь отброшены, сбиты с ног, слегка потоптаны – их требовалось добить, пока они не опомнились и не взялись за оружие.

Два десятка уколов – и с грязной работой было покончено. Вытирая саблю, Басарга еще раз внимательно осмотрел место своей схватки, облегченно перекрестился: Ярослава из седла не выбили, в первой своей сече новик уцелел. Теперь можно и к делам ратным вернуться: и подьячий вслед за другими, такими же спешенными в первом ударе боярами, поспешил к обозу.

Главные силы передового полка продолжали уходить дальше по дороге, рубя не успевших удрать в заросли возничих, и теперь многие сотни, если не тысячи телег стояли брошенные и бесхозные. Победители, хватая лошадей под уздцы, стали заворачивать их в обратную сторону, к лагерю.

Боярин Леонтьев заглянул в один из шарабанов, увидел под пологом груду перехваченных пучками копий, одобрительно кивнул:

– То, что надо!

Сунулся в другой, заваленный какими-то тюками, в третий, груженный мешками с зерном – каким именно, на ощупь не понять. В остальные не стал и смотреть, разворачивая колымаги и привязывая вожжи лошадей к задку передних возков. Самую первую взял под уздцы, повел. Одна за другой мерины и кобылы тронулись – длинный караван, подобно еще многим таким же, покатился по дороге.

У места схватки воины остановились, собирая павших и раненых, загрузили в возки поверх тюков и мешков, проехали немного, задержались у места второй сечи, тоже подбирая своих, покатили дальше. Вскоре после полудня трофейный обоз добрался до лагеря русской армии, прикрытого гуляй-городом, уже поставленным на холме в несколько острых уступов.

Проехав по дороге мимо, бояре завернули к леску за лагерем, и Басарга громко распорядился:

– Раненых снимайте и к шатрам! Вон, видите, белые с синим? Специально для выхаживания увечных поставлены!

Холопы его полусотни, услышав знакомый голос, уже бежали на помощь.

На пару часов наступило затишье, после чего на дороге опять появились бесчисленные телеги татарского обоза. Правда, теперь вслед за ними катился шум битвы. Пушкари большого наряда кинулись к своим тюфякам и пищалям, высунувшим жерла в просветы между щитами гуляй-города, стрельцы же и вовсе вышли наружу, выстроившись у подножия холма.

Возки, нетерпеливо погоняемые холопами, быстро ныряли в лесок за лагерем, освобождая дорогу, за ними шли конные сотни, а позади на небольшом удалении скакали татары.

Послышался гортанный выкрик, степняки погнали лошадей, бояре своих развернули. Сотни столкнулись, засверкали сабли… Копий и стрел, похоже, не осталось ни у тех, ни у других – рубились только на мечах. На землю упали из седел несколько десятков воинов, и татары отпрянули, отдыхая и переводя дух. Кованые сотни тоже отвернули, на рысях помчались по дороге. Татары прилипчиво скакали в сотне саженей позади, готовясь к новому броску.

Но боярская конница уже проносилась аккурат мимо гуляй-города.

Басарга открыл рот, чтобы пробудить ратников от спячки – но тут как раз и грянул протяжный залп, под конец рассыпавшийся на частые отдельные выстрелы, и плотный свинцовый ливень буквально смыл степняков с дороги. Лишь редкие счастливчики, повернув коней, во весь опор уносились на безопасное удаление, да пара десятков татар, лишившись коней, драпали своими ногами.

Кованая рать въехала в гуляй-город. От общего строя отделился Ярослав, спешился возле шатров, запыхавшийся и разгоряченный, выдохнул:

– Попить дайте!

– Держи, боярин, – заботливо подал бурдючок Тришка-Платошка.

– Что пушки? – первым делом спросил подьячий.

– Не забрать было, – крякнул, утирая рот, новик. – Тяжелые больно… Там упряжки по двадцать лошадей цугом! Поди такую разверни. Но запальники заклепали всем, на совесть. Теперича токмо высверливать али переливать.

Снизу из-под холма опять загрохотали выстрелы – но это стрельцы отгоняли нескольких османов, проявивших излишнее любопытство к нежданно возникшему за спиной татарской рати укреплению.

По гуляй-городу прошло шевеление. Теперь в седла поднялся большой полк, степенно выехал на дорогу, обогнув щиты со стороны лагеря, и поскакал на север. Похоже, князь Воротынский решил наглядно доказать Девлет-Гирею, что так просто османскую армию не отпустит, будет бить и бить в спину, пока бояре живые останутся.

Теперь, когда главной своей цели ополчение добилось, с басурманами можно было и поиграть. Взять города или крепости они более не в силах. А разойдутся для грабежа – маленькие отряды будут вырезаться русскими полками. Крупными силами, способными отбиться, – опять же грабежом не займешься. Если полторы тысячи воинов на хутор нападут – что за прибыток на каждого достанется?

Теперь оставалось узнать, как крымский хан в таком положении поступит?

По уму – заслон малый оставить должен, чтобы русские больше не гнались, а сам к Москве дойти и для изгона главные силы рассыпать.

Однако прочно севший в гуляй-городе Михайло Воротынский явно что-то задумал. Недаром же он не просто щиты поставить велел, но и даже рвом их обкопать! К серьезному бою готовился, не к перестрелке обычной…

Большой полк вернулся незадолго до сумерек, преследуемый татарами. Пищальный залп выбил многих басурман из седел, вынудил отступить. Вид у въехавших в лагерь бояр был бодрый, не потрепанный. Стало быть, в серьезные схватки с ворогом не вступали, только тревожили.

Татарские сотни отступили недалеко, на место предыдущей стоянки – в небо оттуда вскоре поднялись дымы. Похоже, подошедшие тысячи и должны были стать тем заслоном, что помешает боярскому ополчению тревожить занятых грабежом татар и османов…

На рассвете князь Михайло Иванович поставил перед воеводами задачи: князю Сакульскому командовать огненным боем, князю Хворостинину собрать несколько полков боярской конницы и наносить татарам встречные удары, буде тяжело стрельцам за стенами придется, всем остальным – готовиться к битве долгой и тяжелой.

Отчаянное стремление новиков уйти к щитам гуляй-города Басарга решительно пресек – его полусотня обязана охранять чудотворную святыню и раненых, а также помогать увечным добраться до шатров, в заботливые руки монахов. У каждого в битве дело свое, и любое исполняться должно со всем тщанием. Однако же пищали, копья, щиты, луки велел приготовить, броню надеть. Мало ли как сеча сложится?

С рассветом татарские сотни вылетели на поле и, проносясь под холмом, принялись забрасывать укрепление стрелами. Большого урона не принесли – стрельцы прижались к самым стенам, куда стрелы не попадали; бояре, наоборот, отступили подальше, прикрылись щитами. Но с десяток холопов басурманам посечь все-таки удалось. Пушки молчали. Князь Сакульский опасался, что, как только он разрешит залп, враг тут же кинется в атаку под разряженные стволы. Редкие выстрелы стрельцов тоже цели не нашли – уж больно быстры и вертлявы были степняки.

Наконец все это пустое баловство татарским воеводам надоело – и на дороге внезапно появилось сотен десять крымчаков, несущихся в атаку с копьями наперевес. Пушки немедленно загрохотали, сметая басурман картечью, поле погрузилось в дымную пелену, в которую и продолжали бить, почти наугад, короткоствольные тюфяки. И все же татары прорвались – в бойницы щитов ударили копья, разя стрельцов, и… И все! Колоть всадники могли, а вот прорваться внутрь – нет. Между тем копья были и у защитников укрепления.

Еще несколько залпов – и басурмане схлынули, оставив на склонах сотни трупов и лошадиных туш.

Зашипели охлаждаемые стволы, пушкари спешили прочистить их, забить новые заряды. По ту сторону поля воины тоже готовились к новому удару. Полчаса отдыха – и сотни татарских воинов снова понеслись в атаку. Залпы следовали за залпами, целые полусотни вылетали из седел, теряли лошадей, разлетались кровавыми брызгами – но конница скакала быстро, и опять большая часть басурман одолела кровавое поле. Только теперь они уже не кололи бойницы, а вставали в седлах и пытались перемахнуть через щиты сверху. Однако холопы ловили врагов на выставленные пики, отбрасывали за спину. Лошади занимали слишком много места, и пока наверх забирался один османский раб, остальные подъехать ближе не могли. Ну, а когда враг лезет поодиночке – колоть его дело несложное.

Татары снова отхлынули, передохнули – и ударили по дороге, пытаясь обойти гуляй-город понизу холма.

Дмитрий Хворостинин поднял кованую рать в седла, ударил в лоб, завязав сечу на краю щитов, удерживая басурман на месте под прицелами пушек и пищалей. Степняки выдержали под расстрелом всего с четверть часа и отступили, выстлав Серпуховской тракт сотнями тел. Тут же атака началась в другом направлении – и опять храбрость боярской конницы и меткость пушкарей вынудили татар откатиться.

Число раненых под сине-белыми шатрами стремительно росло, перевалив за сотню. Влияние убруса было велико, но не беспредельно, многие из тяжелых оставались в беспамятстве, иные не могли подняться, стенали от боли. Однако были и те, кто, ощутив прилив сил, поднимались, хватали саблю или копье – и снова рвались в самую гущу схватки.

К сумеркам земли вокруг гуляй-города больше не было видно. Тела лежали где в три, а где и в четыре слоя, кровь ручьями стекала к подножию холма и дальше, к тракту, собиралась за ним в большие лужи. Однако русское укрепление продолжало стоять на своем месте, фитили стрелков и пушкарей дымились в ожидании врага.

Темнота развела рати по разные стороны ночи, утром же русских воинов поразило невиданное зрелище: на поле перед ними, под вой труб и дробь барабанов, вышли бесчисленные ряды яркого разноцветного воинства: шаровары, кушаки, чалмы, кривые ятаганы в руках. Огромные знамена османской империи заполоскались на ветру: красные, с желтой окантовкой и вышитым в середине золотым мечом. Барабаны ударили громче, особенно рьяно взвыли трубы, и янычарские полки мерной поступью двинулись вперед. Едва они освободили подступы к холму, как на дорогу с улюлюканьем вырвалась конница и устремилась в атаку понизу.

Грохнули пушки, сотрясая землю, поднялись в седло бояре, готовясь ко встречному удару. К небу поползли облака дыма, зазвенела сталь…

Полусотня Басарги привычно ожидала возле шатров, когда начнут подносить раненых – когда вдруг послышался крик:

– Татары-ы!!! – и в лагере со стороны дороги показались темные всадники.

– Черт! Щиты! Рогатины! – крикнул Басарга, кинувшись к приготовленному оружию. – Плечом к плечу вставайте!

Однако времени собраться в правильный строй басурмане не дали, резво поскакав прямо к шатрам – уж очень эти большие навесы напоминали воеводские. Басарга мигом кинулся навстречу, упал на колено перед первым из всадников, упирая ратовище рогатины концом в землю, а острие подняв кверху. Скакун напоролся на копье грудью – боярин метнулся в сторону, чтобы падающая туша не придавила, попал под другого крымчака, прикрылся от его сабли щитом, отпрянул назад и успел рубануть падающего из седла врага сзади по шее, прикрылся опять от второго – грохнувший выстрел выбил того из седла, оборвав схватку, и подьячий, выпрямившись, спокойно рубанул саблей морду коня третьего всадника, поднимая его на дыбы, а самому татарину, вцепившемуся в седло, раздробил окантовкой щита колено.

К счастью, татары прорвались в лагерь после сечи, пик более не имели, да и разогнаться для удара им было негде. Битва превратилась в свалку без строя и плана, в простое истребление людьми друг друга. Новый всадник, уже слева, многократно отработанным в поместье порядком Басарга ударил коня окантовкой щита в морду – самое болезненное место, всадника рубанул саблей по колену – тянуться до тела снизу далеко, а без ноги все едино драться не сможет, откачнулся в сторону, дабы не попасть под удар ножа, поднырнул под копье, вогнал саблю снизу в живот, тут же отскочил.

Учение датчанина въелось в память крепко: на месте не стой, выцелят!

Новики пока предпочитали пищали, стреляя в цель, отбрасывая и тут же хватая заряженную. Но крымчаков было слишком много, и они, несмотря на потери, буквально захлестывали защитников шатра. Вот Тимофей Весьегонский, выстрелив в очередной раз, стволом разряженной пищали ударил лошадь в нос, перехватил приклад и, словно дубиной, огрел стволом всадника, кинул в того, что напирал дальше, поднял бердыш, что-то крикнул. Ярослав с Ильей подтянулись ближе, становясь рядом спиной к спине, и сверкающие лезвия полумесяцев нарисовали возле мальчишек свободный от басурман круг.

Холопы, более привычные к бою строем, сомкнули щиты в линию, перекрывая подступ к святыне, иеромонах Антоний, не стесняясь, сменил посох на рогатину, удерживая в зубах обнаженный косарь, и пользовался им, если кто-то из татар подбирался слишком близко.

– Отходить надо! – крикнул Тимофей Заболоцкий. – Затопчут!

– Некуда! – мрачно ответил Басарга. – Ковчежец с собой не унести. Лучше здесь лягу, чем без него уйду.

– Здесь, так здесь! – азартно крикнул боярин Илья, бросил щит, выхватил нож и нырнул куда-то вниз. Куда – стало понятно, когда татарские лошади начали падать с распоротыми животами.

Боярин Заболоцкий метнулся вперед, торопясь добить остающихся без седла крымчаков, пока те не встали на ноги, и оказался позади круглолицего высокого усача.

– Нет!!! – только и успел выкрикнуть боярин Леонтьев, но сабля уже стремительно ударила богатыря по затылку.

Побратим охнул и исчез внизу.

Басарга метнул в татарина щит, а когда тот пригнулся, быстро уколол в живот. Тот заорал, но подьячий для надежности уколол еще раза два, забрал падающую саблю, тут же прикрылся ею, отмахнулся, подрезал очередную конскую шею, спешивая крымчака, отмахнул его саблю, рубанул поперек лица, тут же добил уколом в грудь.

– Откуда же вас тут столько?!

Навстречу вылетела еще одна лошадь – всадник, не дожидаясь падения, прыгнул на него с седла, рубанул. Шлем Басарги удар выдержал, а вот крымчак напоролся на саблю животом и, вывернув оружие из рук, провалился куда-то под ноги.

И тут, совершенно внезапно, все закончилось. Никто больше не нападал, не резал, не пытался убить. Татары исчезли.

Как выяснилось, в османской армии просто-напросто кончились янычары. Пушкари, расчистив картечью полк перед собой, перенесли огонь на татарские сотни, рвущиеся в гуляй-город мимо крайних щитов. Наступление захлебнулось, подкрепление к прорвавшимся степнякам подходить перестало, и вскоре они тоже – кончились.

Цена, которую заплатили крымчаки за свою почти победу, стала ясна только в сумерках. Разбирая горы тел, русские ратники нашли среди убитых врагов трех князей рода Ширинских, ногайского мурзу Теребердея, а царевича Ширинбака и главу османских ратей мурзу Дивея вытащили даже живыми.

Подвергнутые спросу, они наконец-то открыли воеводам тайну безумного татарского упрямства, с которым те лезли под картечь гуляй-города и на копья бояр. Оказывается, хан Девлет-Гирей перехватил царского гонца к воеводе Воротынскому. В руках у главы османской армии оказалось письмо, в котором Иоанн предупреждал воеводу, что главные силы армии вот-вот подойдут к месту битвы, и умолял продержаться до этого часа и не выпустить татар из окружения.

Выходит, османская армия не имела в сей битве иной цели, кроме как спастись, вырваться на свободу!

Откуда было знать крымскому хану, прочитавшему царское с печатями письмо[35], что иных войск, кроме малого заслона князя Михаила Ивановича, на Руси ныне просто не существовало?

Илью Булданина – задохнувшегося, заваленного тушами и залитого кровью – вытащили уже в полной темноте. Тимофей Заболоцкий с глубокой раной на затылке признаков жизни тоже не подавал. Однако, положенные возле самой святыни, они вскоре начали слабо дышать. Большего Басарге от Небес ныне и не требовалось.

Однако десяти холопов он, увы, лишился. Да еще столько же лежали тяжело раненными.

С рассветом крымчаки снова начали свои отчаянные кровавые атаки. Девлет-Гирей попытался повторить вчерашний успех, ссадив многих татар с коней и пустив их в пешие атаки, одновременно посылая конницу мимо крайних щитов гуляй-города. Однако пехотинцами татары оказались никудышными. Шли медленно и неровно, пугливо, а потому пушкари князя Сакульского успешно успевали и поле перед собой картечью прореживать, и по краям частые залпы делать. Полностью изничтожить конницу редкими выстрелами они, знамо, не могли – но кованая рать при такой поддержке с ворогом справлялась, не пропуская басурман вперед, осаживая попеременными стремительными ударами.

В сем хрупком установившемся равновесии князь Воротынский внезапно поднял в стремя большой полк, через лагерь скрытно вывел его в лес, обогнул поле битвы и, выйдя на дорогу, повел в атаку со стороны Москвы, приказав кричать вместо «Ура!» и «Москва!» – «Новгород!».

Услышав этот клич, навстречу сотоварищам ринулись сразу все уцелевшие защитники гуляй-города, нанося усталым степнякам удар в лоб.

Поняв, что к русским подошли главные силы, а сами они оказались в смертельной ловушке, татары, забыв о сопротивлении, бросились врассыпную, спеша спрятаться в близкой лесной чаще, уйти через нее по бездорожью от карающей русской рогатины, спастись, убежать, скрыться…

Трусам повезло. Почти всем им удалось уцелеть. Ведь из стадвадцатитысячной османской армии почти пяти тысячам татар удалось-таки добраться до Крыма…

Но желания идти к Москве снова ни у кого из них больше никогда не возникало. И уж тем более – у крымского хана Девлет-Гирея, потерявшего на Молодинском поле почти всех своих военачальников и многих близких родственников, в том числе зятя и двух сыновей.

Русский царь

Симеон Бекбулатович

Торжества по поводу победы в битве при Молодях миновали и Басаргу, и его быстро идущих на поправку побратимов, и новиков. «Веселая невеста», дождавшаяся свою команду возле Каширы, понесла их совсем другим путем, нежели возвращались в столицу рати Михайлы Воротынского: вниз по течению по бесконечной Оке, ставшей на этот раз дружелюбной и ласковой. Потом, увы, – против течения до Шексны. Зато от Славянского волока до самого поместья вода несла их сама, и к сентябрю победители высадились возле устья Леди.

Эта речушка, местами не превышающая шитик шириной, для плаванья на подобных монстрах была и вовсе непригодна. Однако, разгрузив трюмы и сведя пассажиров на берег, благодаря терпению и близости к усадьбе за три дня «Веселую невесту» удалось дотянуть до школы и даже вытянуть по специально сделанным слегам на козлы.

– Малышня должна учиться на настоящем корабле! – решительно объявил молодой подьячий, капитан и ныне боярин Тимофей Весьегонский, уверенный в весомости своих слов.

К моменту возвращения чудодейственная святыня смогла поставить на ноги всех раненых. Впрочем, сами они о причинах своего исцеления не догадывались, хотя и молились со всей искренностью, когда ковчежец с убрусом был помещен обратно под алтарь.

Потом был буйный пир, на котором даже холопам позволили пить и есть вдосталь и провозглашать здравицы в честь государя и всех его воевод.

Через три дня побратимы расстались. А когда зима установила санный путь, с несколькими холопами и всеми тремя новиками подьячий Леонтьев отправился принимать удел, дарованный подьячему Пушкарского приказа для службы и прокормления.

Удел оказался огромным, считай, княжеским, но почти безлюдным. От реки Ворон и до Сивца лежали, почитай, одни только болота, средь которых обосновался от силы десяток деревень, да и в тех по три-четыре двора. Правда, Ворон был судоходен и богат рыбой – вот и вся радость.

Однако новики отнеслись ко всему этому совсем иначе, именно в болотах увидев главную ценность. Они оживленно обсуждали, где руда доступнее, откуда проще к ней подобраться, где сподручнее ставить плавильные печи, где дороги лучше гатить, а где каналы пробивать. Басарга слушал их – и ничего не понимал… В науках, литье и прочих мудростях боярин был не силен, и всей пользы от него вышло, что рядом с Тимофеем он старостам показался, нового хозяина им объявил, с царской грамотой ознакомив, да тягло раскидал согласно заведенным обычаям. И еще посоветовал юному подьячему жизнь все-таки с дома начинать, с подворья. А то про печи дети вовсю спорили, а где жить – и не задумались.

Набросав первые планы, в Веси Ёгонской новики наняли строителей, и работа закипела. К весне на одной из излучин Ворона, чем-то приглянувшейся молодому подьячему, уже поднялась усадьба с несколькими просторными людскими и множеством маленьких светелок. А немного в стороне сразу были сделаны длинные тесовые навесы. Новики бегали, указывая, что и как нужно делать, Басарга же, ловя их на лишних тратах, терпеливо объяснял, как нужно учитывать и вписывать в расходные книги движение товаров и серебра.

Мальчишки схватывали быстро – сообразительные…

Здесь всех их и застал в первых числах июня монах, прибывший на струге с холопами Ильи Булданина:

– Ну, наконец-то нашлись! – с облегчением перекрестился он, сошел на берег и крепко обнял встретившего его Басаргу. – Здрав будь, побратим. Эк вы заныкались-то! Полгода вас все ищут. И царь, и князь Михайло Воротынский, и постельничий его, и митрополит. Матрена-книжница, кстати, по дитям соскучилась. Не поверишь, но даже Мирослава не ведает, где тебя искать! Уж не помню, чтобы такое случалось. Обычно к ней постучишь, а ты уже там…

– Скажешь тоже, – рассмеялся подьячий и еще раз крепко обнял друга. – С чего тебя по земле так из края в край мотает, иеромонах? Иноку ведь покойным быть положено. В келье сидеть да молиться тихо.

– Епископ, друг мой, – поправил его друг. – Епископ Антоний.

– Быстро ты по местам растешь, однако… – покачал головой Басарга. – Какого прихода епископ?

– Ты не поверишь, друг мой, но когда при рукоположении я о сем спросил, мне сказано было к тебе с сим вопросом обратиться! – усмехнулся схимник. – Вот я незнанием и маюсь… А тебя нет нигде, как сквозь землю провалился!

– Вот оно как, стало быть, выходит… – сразу посерьезнел подьячий.

– Выходит, – согласился епископ Антоний. – Но с ответом можешь не торопиться, ибо перво-наперво в слободу Александровскую вас доставить приказано! Илья и Тимофей после распутицы тоже туда добраться должны были. Там и постельничий будет, и Михаилу Ивановичу отпишем.

Добираться из усадьбы Тимофея Весьегонского к большим путям оказалось удобно на зависть. Всего два дня вниз по течению – и они в Шексне, по ней еще за два дня скатились до Волги, а там, из Рыбинской слободы – еще за три дня путники доскакали до «царского монастыря».

Однако Иоанн принял их только через три недели, в середине июля. Хотя, не в пример обычному, принял почетно, в посольской палате, в присутствии многих знатных князей, думных бояр и иноземных послов. Среди богато разодетых гостей Басарга заметил и княжну Мирославу Шуйскую, тихо стоящую в задних рядах… Но рядом с троном!

Представил бояр князь Михаил Иванович, невероятно пухлый и широкоплечий из-за богатой московской шубы, надетой торжества ради:

– Сказывал я тебе, государь Иоанн Васильевич, о храбрых витязях, особо отличившихся в сече с воинством басурманским, что о прошлом лете земли русские захлестнуло. Витязи сии в скромности своей после битвы за наградой не пришли, но ныне я их во дворе крепостном застал. Дозволь указать на бояр Леонтьева, Булданина и Заболоцкого, сражавшихся, сил не жалея!

– Я знаю воинов сих и храбрости не удивлен! – кивнул Иоанн. – Посему награждаю бояр Булданина и Заболоцкого серебром и шубами с моего плеча! Ты же, подьячий, мыслю, еще прежние шубы не износил. Посему тебя жалую книгами дорогими из библиотеки моей, ибо в тебе ценителя сего сокровища знаю!

Басарга вскинулся от неожиданности – и тут же, спохватившись, поклонился снова.

– Благодарю, государь.

– Самому выбрать не позволю! Знаю я тебя, с пустыми полками оставишь, – изволил пошутить Иоанн.

– Я буду рад твоему выбору, государь.

– Хитрец! Ты знаешь, что я выбираю самое лучшее. Нет, мы попросим стать судьей… – Иоанн задумался: – Кто этот невинный мальчик, Михаил Иванович?

– Это храбрый и находчивый воин, государь, именем Ярослав. Его старания и разум внесли в победу нашу немалый вклад. Зело немалый! Этот новик и придумал чоками пушки вражьи забивать.

– Деяние сие достойно опытного розмысла. А невинный мальчик, выходит, еще и храбр? Хватит ему тогда в новиках ходить! Приказываю внести боярина Ярослава Чокина в разрядную книгу и поместье ему на Железном поле отвести!

– Сей новик именем Илья также храбрость в сече выказал великую.

– Внести боярина Илью Молодецкого в разрядную книгу и отвести ему поместье на Железном поле!

Басарга вскинул брови. Его детей целенаправленно сажали на земли, где хлебом не прожить. На Железном поле люди ремеслом кузнечным промышляют, иного дела зачастую не зная. Похоже, одного ратного розмысла царю показалось мало.

– Боярин Тимофей Весьегонский тоже себя славно показал?

– Сражался, аки лев, государь!

– Получит земли по другому берегу Ворона. Ныне же всех на обед приглашаю. Ради случая такого – без мест![36] Хочу рядом с собой всех видеть.

Однако самое интересное началось не на царском приеме, а сразу после него, когда Мирослава Шуйская, дождавшись бояр в соседней горнице, кинулась к Ярославу, крепко его обняла, расцеловала:

– Как я рада за тебя, мой мальчик! Быть тебе думным боярином. – Спохватившись, она обняла и Илью, и Тимофея, тоже расцеловав и поздравив: – Рада за вас, мальчики! Первый шаг сделан, теперь быстро в рост пойдете. Как делами отметитесь, приказ Пушкарский расширять станем. Зело важное сие начинание.

– Дозволь с просьбой к тебе, княжна, обратиться, – подошел сверкающий золотом и пушистый от соболей боярин Дмитрий Годунов, оперся на посох. – Новикам сим хоромы царские неведомы, как бы после пира не заплутали. Не могла бы ты им показать, как палаты пиршественные отыскать и как из них выбраться?

– Конечно, покажу, – опять обняла за плечо Ярослава княжна. – Пойдемте, я знаю, что в первую очередь знать надобно.

– Вас же, бояре, – чуть поклонился Годунов, – нижайше прошу завтра в два пополудни всех быть в водосвятной часовне. Вас троих. Епископа Антония я так же упрежу.

– А зачем?

– Сия просьба не моя, бояре. – Постельничий кашлянул, зачем-то пристукнул посохом и отправился дальше по горнице.

– Пойдем? – неуверенно спросил Илья Булданин и растер кулаком усы.

– Так ведь пригласили… – резонно ответил Заболоцкий.

Скромную водосвятную часовню, срубленную над колодцем, что снабжал слободу водой, для церковных служб использовали редко, и, кроме как по необходимости – за водой, сюда никто не заглядывал. Посему брать ее с рассветом под охрану нужды, наверное, не было. Однако же два десятка стрельцов в полусотне саженей от небольшого храма все-таки обосновались. И сидели вроде под сиренью – однако же посматривали постоянно на входную дверь и бердыши далеко от себя не откладывали.

Побратимы пришли сюда первыми, все вместе. Остановились в дверях, перекрестились на иконы, прошли дальше. Илья, свернув к дубовой лохани, накрытой простыней, осторожно заглянул внутрь:

– Вроде как вода…

– А ты на вино надеялся? – хмыкнул Антоний. – Знамо, вода. Боярин Годунов обмолвился, крещение кто-то принять желает. Он, как ближний родственник, отцом посаженным будет.

– А мы?

– Вы, понятно, свидетелями.

Дверь скрипнула, в часовню вошли еще трое мужчин.

– Государь! – первым заметил Иоанна Тимофей, и все торопливо поклонились.

Вторым мужчиной был постельничий Дмитрий Годунов, а третьим – кто-то незнакомый, в халате стеганом, в вышитой бисером тафье и крытых атласом сапожках…

– Сюда проходи, уважаемый Саин-Булат… Здесь и стул приготовлен.

Басарга сглотнул. Епископ Антоний перекрестился и с тоской посмотрел на дверь. Боярин Софоний внезапно одержал в нем верх над смиренным иноком.

– Уверен ли ты в стремлении своем принять веру Христову, брат мой? – не обращая внимания на тревоги побратимов, спросил Саин-Булата государь.

– Со всей искренностью и пониманием, брат. Жизнь моя в земле православной убедила меня в истинности веры сей и побудила приобщиться к оной безо всякого понуждения.

– Что же, коли так… – Иоанн обнял крымчанина, троекратно расцеловал и отступил: – Приступай к обряду, святой отец.

– Я? – переспросил Антоний и сам же ответил: – Ну да, конечно, я. Что же, приступим к таинству. Полагаю, чадо, с основами веры Христовой ты знаком? Однако же обязан я их огласить, дабы ты уверен был, что в понимании оных не ошибаешься…

Обряд был долгим – с оглашением, с троекратным отречением от Сатаны крестного отца и самого обращаемого, с помазанием, наложением креста и, наконец, троекратным погружением в купель:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго духа… Нарекаю тебя именем Симеон!

Новообращенный истово перекрестился, выбрался из купели. Постельничий подал ему чистую одежду:

– Поздравляю с рождением во Христе, сын мой!

– Поздравляю с рождением во Христе, брат, – обнял Симеона Иоанн. Помедлил и неожиданно быстро вышел из часовни.

– Чего это он? – шепотом спросил Илья.

– Разве ты не заметил? – ответил епископ Антоний. – Старший брат нашего государя только что принял крещение. А раз он православный, то отныне у него больше прав, нежели у Иоанна Васильевича, быть царем всея Руси. Причем все шесть человек, которые об этом знают, находятся здесь. На месте государя я бы приказал немедля заколотить в этой часовне все окна и двери и поджечь ее со всех четырех сторон!

– Не искушай меня, святой отец!

– Прости… Государь… – подавился словами епископ.

– То не твоя вина. Я вышел, дабы остаться наедине с Господом и спросить его, как надлежит поступить мне ныне? И первым, что я услышал, стало то, что брат мой Симеон отныне более достоин царствия земного, нежели я. Я бы склонился перед тобой, брат. Но прости, болят кости. Не позволяют. Отныне ты должен стать правителем русских земель по праву старшинства.

– Нет-нет, брат! – кинулся к царю Симеон и взял его за плечи. – Не для того я принимал крещение, чтобы корысть в вере православной искать. Ты государь, и иной царству сему не потребен! Живу под покровительством твоим, и благ иных мне не нужно. Пред тобой склоняюсь, брат. Ты государь!

И новообращенный действительно опустился на колено.

– Да будет так, – согласился Иоанн. – Идем, брат. В новой жизни своей отстоишь рядом со мной первую свою литургию.

– Слава богу, – облегченно выдохнув, несколько раз торопливо перекрестился Антоний, едва за царственными родичами закрылась дверь. – А ведь стрельцы были уже здесь, рядом. Пальцами щелкнуть оставалось.

– Ты опять выдумываешь, Софоний! – покачал головой Басарга.

– Может, и выдумываю… Но я бы сейчас выпил.

– И я бы тоже, – неожиданно громко сглотнул боярин Годунов.

* * *

В свое поместье Басарга возвращался уже один. Новики дружной стайкой выпорхнули в самостоятельную жизнь – в мир какой-то новый, незнакомый. В мир, где говорят не об урожаях, а о кузнечных мельницах и литьевых формах, не о луках, а о казеннозарядных пищалях и длинноствольных пушках с отметками для точной прицельной стрельбы, не о тягле и барщине, а о единых шаблонах для стволов и ядер и о теплоте угля…

Одни воспитанники ушли – другие подрастали, еще большим числом, причем многие были из крестьянских семей. Надо сказать, зубрить таблицы астролябий, законы исчислений чисел и размеров, разбираться в искусстве управления парусом и воздействии лечебных зелий нравилось далеко не всем. Очень многие смерды забирали своих сыновей, едва только те узнавали начала счета и письма да получали простенькие навыки владения мечом и рогатиной. Чтобы землю пахать да рыбу ловить и того хватит. Иные, заскучав, уходили сами.

Однако примерно один из десяти упрямо познавал и псалтырь, и правила заряжания пищали, и место замков в арочной кладке, и тонкости резни на саблях. И если привозимые из большого мира «сироты» учились от безвыходности – куда им было из приюта деваться? – то эти занимались тем же самым, почитай, добровольно.

Но больше всего подьячего пугало то, что среди «зубрилок» оказалось и несколько девочек. Хотя им-то все это зачем – было и вовсе непонятно?

Начав дело, Басарга уже не мог его бросить, не доведя до конца, – не привык к такому безобразию. Но разве может окончиться воспитание детей? Старшие сыновья вышли в большой мир – но младшему сыну Матрены только-только третий год исполнился. Да и не один он подрастал – пару «сирот» каждый год столичные паломницы возле обители «находили»…

Приют затягивал. Подьячий в очередной раз его расширил, повелел срубить возле дома крыло для паломниц. И тех, кто мощам Варфоломея Важского приезжал поклониться, и тех, кто сирот, когда-то найденных, навещал и вклады делал. Причем иные из тех, кто детей навещал – мощам тоже кланялись. А те, кто кланялся мощам, – сирот искренне побаловать желали. Как тут одних от других отделить? И нужно ли?

Странноприютный дом привлекал новых паломников и новые вклады. И детей тоже стало больше. Одно тянуло другое.

Басаргу пугало то, что у него начали все чаще и чаще просить благословение, ровно у подвижника какого-то святого. Хуже того, когда они вместе прогуливались с епископом Антонием, то благословение чаще просили у него, а не у священника.

Страна наслаждалась мирной жизнью, и государь не тревожил слугу своими поручениями.

По весне навестившие поместье бояре Пушкарского приказа привезли Леонтьеву в подарок хитрую пищаль на станке, и не очень тяжелую, и столь удобную, что один человек легко мог управляться; и два десятка сабель, покрытых красивым узором. От имени всех Тимофей сказал, что не может быть витязю большей удачи, нежели получить свой первый клинок из рук Басарги. И посему – пусть у других появится такая же возможность.

Матрену мальчишки забрали с собой – поместьем перед матерью похвастаться. С ними и старшие воспитанники уплыли: своими глазами посмотреть и руками пощупать, как на деле пушки льются и бердыши отковываются. Словно по уговору – на той же неделе из Александровской слободы приехала соскучившаяся Мирослава. Привезла известия о том, что Симеон женился на княгине Анастасии Милославской и бродят слухи, что он брат царю, да еще и старший; что царевич Федор влюбился в племянницу постельничего Ирину, да так рьяно, что даже обвенчаться с нею тайно пытался, токмо не получилось, кто-то любовников отцу выдал.

И коли так и далее пойдет – то быть в приюте сироткам еще и из рода Годуновых.

Сказывала, что султан османский посадил в Польше наместником некоего Батория из земель своих валашских, что о пирате Карсте Роде известия дошли, будто тот в узилище у датского короля томится, и Иоанн даже грамоту грозную отписал, дабы союзник его, король Фредерик, ущерба воеводе царскому не чинил и отпустил восвояси. Что сам государь плох зело, на боли постоянные жалуется и по немощи своей о женитьбе больше не думает и даже сказывает порой, что от престола отречься желает. И еще много слухов принесла – важных и не очень.

Утешив общением с детьми свое материнское сердце, Мирослава уехала еще до осенней распутицы – и вскорости вернулась Матрена со старшими воспитанниками.

Поместье уходило в новую зиму, и опять на долгие месяцы столица с ее бурной жизнью оказалась отрезана от неспешного важского бытия. Встряхнуло его только летнее известие о скорой свадьбе царевича Федора. Да и то, не столько земли важские, сколько одного лишь боярина Басаргу Леонтьева, коего срочно вызывала в Москву княжна Мирослава.

* * *

Уже подзабытое московское подворье удивило своего хозяина еще до порога расписными воротами, на которых были нарисованы два огромных красных кота с поднятыми лапами, сидящие среди зеленых трав. Сам двор оказался застелен поверх лаг толстым тесом и теперь походил больше не на двор, а на пол в людской боярского дома средней руки. После этого Басарга уже особо не удивился, обнаружив внутри обшитые сукном стены, ковры на полах и роспись на потолке.

Вот во что может превратиться аскетичное жилище воина, попав в безжалостные женские руки! Похоже, службы у Мирославы ныне было так мало, что она смогла потратить изрядно времени и фантазии на обустройство дома, который считала своим.

– А лошадей-то заводить сюда можно? – неуверенно крикнул со двора Тришка-Платошка.

– Заводи! Не на улице же их оставлять?

– А куда?

– Под навес. Потом разберемся.

– Кто здесь? – сверху по лестнице спустилась Горюшка, всплеснула руками: – Ой, боярин! То-то матушка обрадуется! Проходите, проходите, гости дорогие, сейчас стол накрою!

– Ну, надо же, – удивился Басрага. – Я здесь, выходит, теперь еще и гость! Интересно, надолго ли хозяюшка пустит?

Мирослава вернулась под вечер и немедленно кинулась на шею:

– Наконец-то, родной! Как же я без тебя соскучилась, любый. Истосковалась до смерти!

После таких слов спрашивать, зачем княжна столь срочно вызвала его в Москву, было уже неудобно. Можно было только целовать – целовать глаза и губы, целовать шею и ушки, зарываться лицом в волосы, гладить плечи и бедра, натыкаясь пальцами на складки платья… Пока понимающая служанка не шмыгнула наверх – с глаз долой.

Поутру распаренного после бани, пахнущего еловым настоем подьячего, нарядив его в синие шаровары и просторную рубаху с вышивкой, в кафтан с нагрудными шелковыми петлями и бобровым воротником, Мирослава потянула в Кремль, во дворец, провела на царицыну половину, по лестнице сопроводила наверх, на третье жилье[37]. Вскоре они оказались в обитой бежевым сукном светелке с распахнутыми окнами, в которой три юные девицы, негромко напевая, перекладывали из сундука в сундук платья, сарафаны и юбки. Простое занятие, но необходимое: чтобы не слеживалась рухлядь, не прела, чтобы плесень не заводилась али червяки какие.

– Это он, Ира! – обойдя Басаргу, крепко обняла его сзади княжна.

– Верно ли? – Одна из девиц встала: высокая, бледная и худощавая, с серыми глазами и мягкими, словно чуть смазанными чертами лица. – Красив боярин. Нешто в юности еще краше был али ныне хорошеет?

– Даже и не знаю. Когда ни увижу, завсегда самым лучшим кажется.

– Такому судьбу отдать не жалко.

– Вы это о чем, боярыни? – не выдержал Басарга.

– Я Ирине про нас всю правду рассказала. – Мирослава положила подбородок ему на плечо. – О том, что любовь дороже царства. И что я самая счастливая на целом свете, пусть и княжна, дева старая доселе. Пред богом все равны, что боярин, что царевич.

– Ага… – сообразил подьячий, вспомнив, из какой гнилой дыры вытащил несколько лет назад худородного боярина Годунова. Понятно, что царю в родственники такая захудалая девица никак невместна. – Как же вы повстречались с царевичем-то?

– Так после смерти батюшки дядя наш, Дмитрий, меня и брата Бориса к себе на воспитание взял. Он же при государе постельничий, вот и я тоже рядом… При одном дворе с царевичем, получилось, росли, по одним коридорам бегали. Вот судьба и свела.

– Чем же сие у вас кончилось?

– Упали государю в ноги. Отпустить просили, дабы где-нибудь далече вдвоем тайно жить, имена скрывая.

– Прямо-таки тайно? С царевичем? – от нахлынувших воспоминаний Басарга крепче прижался щекой к щеке Мирославы.

– Иоанн Васильевич смилостивился и жениться дозволил, пусть и не по обычаю. Без смотрин невестиных и на простой боярке. Государь сказывал, Анастасию я ему напоминаю. Заходить просил почаще, за руку держать.

– Да, Анастасию он любил… У Рюриковичей на роду так предречено: в жен своих влюбляться. Отец Иоанна страстно в Соломонию влюблен был, сам Иоанн – в Анастасию. Федор вот… – Басарга запнулся на миг и закончил: – Повенчаетесь, и все у вас будет хорошо. Жить станете долго и счастливо, ни от кого не скрываясь и безо всяких тайн.

– А еще говорят, что любви не существует! – счастливо улыбнулась Ирина.

– Говорят, что любовь зла, – поправила одна из девок, и все рассмеялись.

– А как сам Иоанн? – поинтересовался подьячий.

– Болеет государь, – потупила взор Ирина. – Мучается. Коли желаешь, могу к нему провести…

– Да. Желаю, – немедленно согласился Басарга.

Иоанн, заметно располневший телом, но при том со впалыми щеками, сидел в посольской палате, что находилась возле его опочивальни, и, опершись на локоть и закрыв глаза, слушал писаря. Тот, разворачивая сложенные в изрядный короб грамоты, зачитывал их вслух, смотрел на государя, отдавал слуге, доставал и зачитывал следующую:

– Царю государю и великому князю Ивану Васильевичу всеа Русии бьет челом холоп твой Романец Олферьев. Велел еси государь мне, холопу своему, быть у своего государева дела на Казенном дворе со князь Васильем Мосальским в менших товарыщех. Покажи, государь, милость, не выдай холопа своего князю Василью Мосальскому, вели, государь, дать в моем отечестве с ним счет. А быть, государь, мне с ним невместно…

– Опять? – поморщился Иоанн. – Пусть дьяку Клобукову передаст родству своему и князя Василия из Мосальских роспись. Отметь, повелел я суд учинить. Нешто в Поместном приказе споров сих разрешить не способны? Чем они там тогда занимаются? – Царь тихонько пристукнул кулаком. – Давай дальше.

– Доброго тебе дня, батюшка, – смиренно поклонилась от дверей боярыня.

– Ирина? – сразу приободрился Иоанн. – Иди сюда, невестушка!

Девушка радостно подбежала к царю, взяла его за руку. Государь помолчал, улыбаясь. Медленно, словно боясь сломать, поднял руку, провел ладонью по ее голове и вдруг сказал:

– Теперь все оставьте меня наедине с боярином сим.

Писари с облегчением, Мирослава и Ирина с удивлением поклонились, удалились через дальнюю дверь.

– Страшно вспоминать мне про тебя, боярин, – наконец выдохнул Иоанн, – ибо велик искус и тяжко мне устоять пред тем чудом, что тебе доверил.

– Одно твое слово, государь, и я привезу убрус господа нашего Иисуса Христа к твоим ногам.

– Ты уже привозил его, боярин. И даровал мне два месяца покоя. Но отъехал ты, и вновь вернулись ко мне муки адовы. Чудится, вернулись сильнее прежних.

– Вестимо, болезнь тяжела, и двумя месяцами не обойтись.

– Но как? – опустил веки Иоанн. – Сам я учил тебя от глаз чужих святыню тщательно скрывать и лишь в годины тяжкие для веры православной тайно туда доставлять, где кровь льется и люди живота не жалеют. Там, где число страдальцев тысячами исчисляется и дар чудесный тысячи смертных исцелить сможет. Я же един. Можно ли рисковать сокровищем столь великим ради одного смертного, пусть и помазанника Божьего?

Басарга промолчал.

– Сколько раз падал духом я, боярин. Отречься желал, бежать к тебе в обитель Важскую и там без мук лишних часа своего смертного в молитвах дожидаться, – признался Иоанн. – Да токмо кому отдать ношу свою? Иван мой старший, чтец и музыкант юный, ребенок совсем душою. Песни ему петь да книжки читать. Федор, вон, от вида девицы смазливой растаял, ако масло на июньском солнце. Брат Симеон, добрый и послушный, в благодарности завсегда да в поклонах. Все милые да ласковые, ровно котята к ногам трутся. Один я, как пес цепной, зубы скалю. А как иначе? Коли за кусок свой, за косточку каждую насмерть не грызешься, так ведь крысы враз все по углам растащат, оглянуться не успеешь. Да и мышки свои серые тоже норовят каждая по ломтику откусить. Коли бояр в кулаке не держать, они тебя быстро сапоги себе лизать заставят. Коли меча на порубежье не покажешь, так и рубежи соседи быстро к ногам твоим пододвинут, токмо на одном носке и поместишься.

Иоанн откинул голову на спинку кресла:

– Почему ты молчишь? Ответь хоть что-нибудь, Басарга! Ты хранитель! Тебе Небеса убрус доверили.

– Как хранитель, я не могу привезти святыню к твоему двору в Москву или в Александровскую слободу, – сказал Басарга. – Ибо вскорости влияние ее станет слишком ясным и тайна местонахождения убруса раскроется. Его попытаются украсть или захватить. Как хранитель, я не могу допускать тебя к нему со всей свитой, ибо поездки сии будут слишком заметными. Но если ты сможешь хоть на время становиться невидимым и отъезжать ко мне един, без слуг, никому на глаза не попадаясь, я готов доставить его ближе к Москве, чтобы такие поездки не были слишком дальними.

– Ты смеешься надо мной, хранитель убруса! – скрипнул зубами Иоанн. – Меня из комнаты в комнату слуги под руки водят! Я ноги в повозку сам поднять не в силах! Как я смогу тайно пробираться в твое незаметное логово? Чтобы глаза чужие на меня не смотрели, я и от трона, и от добра всего, и от рода отречься должен, простым боярином стать, без слуг и холопов! Да и тогда, мыслю, не забудут…

– Прикажи, государь, и из хранителя я стану простым боярином и твоим холопом. И привезу доверенную мне тобой святыню прямо сюда.

– Как пред предками я за сие кощунство отвечу? – сжал кулаки Иоанн. – Что потомки обо мне скажут? Убрус Господа нашего потерять из-за телесной слабости своей?

– Воля твоя, государь. Тебе пред Богом ответ держать. Решай!

– Совета от тебя просил, подьячий! Ты же судьей Небесным над душою стоишь!

– Стань отшельником простым, государь. Свиту свою распусти, из дворца отъедь, в месте безлюдном поселись, в доме чужом и скромном. Но с Москвою рядом. Из убежища своего за делами приглядывать сможешь, в мелочи не вникая. Нужда возникнет – совет наместнику сможешь дать. А большая нужда – так и рукою твердой вмешаться. Ну, а коли управятся наследники, тогда со спокойной душой покой обрести сможешь, постриг принять, в обитель Варлаамову отъехать…

– Откуда рука твердая у отшельника простого?

Басарга улыбнулся:

– Разве званием одним сие определяется? Иной отшельник словом своим больше накоротит, нежели князь с дружиной.

– Что же, слова ты сказал разумные, – опустил веки Иоанн. – Но ответить сразу на такой вопрос не могу. Обдумать хорошенько надобно. Не отъезжай покамест никуда. На свадьбе царевича[38] средь гостей числишься. Боярин Годунов тебя чуть ли не родней считает, так что со стороны невесты сидеть будешь.

В этот раз Басарга Леонтьев и на венчании, и на царском пиру, на диво, оказался не в задних рядах, а близко к царственной особе. Но, скорее всего, не потому, что прочие родственники невесты родом не вышли, а потому, что был он вместе с княжной Шуйской, временами даже бравшей его за руку. А против Шуйских, известное дело, местничеством тягаться некому, они и самого царя при желании родовитостью пересудить способны. Похоже, прошли те времена, когда Мирославе следовало опасаться пересудов или упреков в неблаговидном поведении. Ну да, сопровождает подружку невесты, знатную влиятельную женщину, кравчую и близкую к трону придворную какой-то худородный боярин – и что из того? Раз сопровождает – значит, нужен. Княжне Мирославе Шуйской виднее!

Свадьбу играли по обычаю три дня, после чего гости еще три дня отдыхали и приходили в себя после богатого угощения, сытного и хмельного. На седьмой посыльные призвали Басаргу во дворец. Иоанн лежал в постели, весь бледный, накрытый одной лишь простыней, кисловато пахнущей яблоками.

– Нету больше моей мочи, Басарга, – еле шевеля губами, произнес правитель всея Руси. – Жизни от мук более не желаю, не то что царствия. Все, как скажешь, исполню. Только привези…

Утром Басарга на почтовых улетел в Рыбинскую слободу, переправился, доскакал до Вологды и нанял там лодку. Но как ни спешил, до усадьбы все равно добирался полную неделю. А обратно – против течения да еще и с епископом Антонием вдвое дольше. Однако в конце сентября все же домчался до столицы. Гонка изрядно вымотала боярина и его побратима – однако чудесным образом усталость отпустила их уже через полчаса после того, как оба въехали на подворье. Несмотря на поздний час, Басарга, наскоро утолив голод и жажду, поскакал на свежих лошадях в Кремль и приказал рындам известить царя о своем возвращении.

Иоанн лежал в постели, под тяжелым парчовым балдахином. Рядом сидела царевна Ирина, держа его за руку, а Федор, обходя опочивальню, собственноручно снимал нагар со свечей.

– Наконец-то ты! – вперил взгляд в подьячего Иоанн. – Так об избавлении мечтаю, что уж и на ангелов небесных согласен, душу Всевышнему предать.

Басарга посмотрел на девушку, на царевича, снова на государя.

– Все таково будет, как ты сказывал, – пообещал Иоанн. – Я обо всем позаботился. Скорее бы уже…

Через день слабый от болезни царь всея Руси, буквально внесенный в храм Василия Блаженного, объявил об отречении своем от престола в пользу старшего брата, князя Симеона Бекбулатовича. Вместе с тем сказал, что немедля покидает двор, дабы не мешать правлению нового государя.

«…и посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях…»

* * *

В первый день пребывания гостя в доме Басарги в его состоянии ничего не изменилось, однако уже на следующее утро от Иоанна почти перестало пахнуть яблоками. На третий день – запах исчез вовсе. А потом, постепенно, рассвет за рассветом, стала отпускать боль. Иоанн чувствовал себя лучше – однако тело все равно отказывалось ему подчиняться. Колени не сгибались и не разгибались, локти оставались в полусогнутом состоянии, голова не поворачивалась. Только через месяц перед воздействием убруса стали отступать и суставы.

К Рождеству Иоанн уже свободно ходил, играл мечом, вспоминая уроки молодости, и выкручивался всем телом при каждой возможности. Садиться верхом пока не рисковал, но на санях уже выезжал – правда, в Кремль не заворачивая. Однако очень скоро его душа не выдержала, и он стал заглядывать и в царский дворец, стараясь, правда, держаться на приемах в задних рядах, а на пирах занимая нижние места.

– Что же это ноне такое? – бормотал он, возвращаясь в дом подьячего. – Князья над повелителем своим за глаза смеются, приказам не внимают, о делах державных не помышляют, лишь о своем благополучии заботясь…

Помаявшись, он написал Симеону нижайшее прошение, предлагая перебрать людишек на достойных и недостойных – однако никакого результата не заметил.

– Ты очень спешишь, государь, – ответил на его жалобы Басарга. – Едва окреп, уже опять к делам рвешься. Сам же сказывал, о прошлом разе едва я отъехал, болезни к тебе сразу назад возвернулись. Ныне не спеши, подожди, пока полностью силы вернутся, дабы никаких чревоточин в теле не осталось. А уж потом обретенное здоровье и трать.

Иоанн Васильевич смирился и послушался, посвящая дни молитвам и чтению. Вот только выехать с побратимами в Вагу отказался – опасался, что на Русь беда может свалиться, с которой Симеон не справится.

Однако мир, от которого отказался царь, – не смог отказаться от царя. К лету к Иоанну, прямо к Басарге на подворье, стали наведываться дьяки Казначейского приказа, жалуясь на то, что деньги царские уходят, как в песок, не принося никакой пользы. Им же, о службе радеющим, видеть сие зело неприятно. В июне в ворота постучался посол персидского шаха, жалуясь, что государь Симеон никак вопросы о рыбных промыслах решить не может, ибо ханы астраханские зело много ловов себе требуют, норовя в чужие воды забраться, а таковые споры токмо силой решаются. Однако шах войны не желает и у державы русской желания такового не видит. Зачем ссоры там, где дружба меж державами народилась?

Иоанн о том обещал у царя нижайше похлопотать… И через день примчались послы польские с жалобами на нарушение мирного договора полоцкими порубежниками.

Пушкарский приказ жаловался, что казна ему на покупку стволов положенных денег не выделяет, Посольский спрашивал, что королям иноземным отвечать, Поместный не мог найти свободных земель, дабы роспись соблюсти, Разрядный не знал, исходя из какого ополчения наряд составлять и в какое направление силы главные ставить…

К августу после очередной жалобы Иоанн сломался – поднялся в седло, поскакал в Кремль, решительно вошел в Золотые палаты, но позади в этот раз не задержался, прошествовал вперед, остановившись возле трона. Поворотился к князьям:

– Жалиться приехали, тли поганые?! Тебе, тебе сказываю, князь Петр Щенятев, и тебе, князь Константин Курляев. Вас, паскуд этаких, для чего на Ногайский тракт поставили, лясы точить? Меж собой собачиться? Нашли место, где спор местнический затевать! Князь Микулинский, здесь ли ты? Обоих воеводами в остроги черемисские на два года! Пусть с сотниками стрелецкими дуркуют, кто вместен, кто невместен бывает! Пусть понюхают службы с теми, кто сим безумством отродясь не заражался! Князь Поливанов, ты у Рязани какой длины засеку поставить брался? Сколько серебра из казны на то дело взял? От тут у меня знаток есть книги расходные читать, ты ему свою-то покажи. А опосля на Болото сходим, покуда там плаха еще не сгнила. Коли меньше ста рублев пропало, так бороду тебе отсечем. А коли более, то сам догадайся.

– В Рязани книга, государь… – попятился в толпу воевода, схватившись за бороду. – Дозволь съездить… Ничего не пропало! Хочешь, государь, по весне приезжай, сам увидишь.

– Князь Трубецкой! Отчего в Гапсаль[39] большой наряд по сей день не отправлен?

– Так пищали со двора Пушкарского не дают…

– Мне серебро сыскать, что на снаряжение отпущено? Без Малюты, мыслишь, сим заняться некому?

– До распутицы уйдут… – понурился князь. – Своей казны не пожалею.

– Верно мыслишь. Не токмо царскую казну разорять надобно!

Симеон Бекбулатович поднялся с трона, спустился по трем ступеням и отодвинулся в сторону. Иоанн в два шага поднялся по ним, уверенно опустился на свое законное место и привычно водрузил руки на подлокотники.

– Здрав будь, государь, – склонил голову царь Симеон. – Долгие тебе лета!

Иоанн посмотрел на него, спустился, обнял за плечи:

– Прости, брат!

– Ты прости. Не по силам оказалась мне сия ноша. Верно сказывают, не в свои сани не садись. Сие есть твое место, брат. Отрекаюсь!

– За старания твои и в уважение, брат, жалую тебя званием Великого князя Тверского и дарую в удел земли тверские и торжковские. Ты добрый брат и честный князь. Тебе доверяю всеместно[40].

Басарга с облегчением попятился и стал осторожно протискиваться к выходу, выбрался на улицу. Мысли его были обращены вовсе не к возвращению Иоанна на престол, он думал только о святыне, которая слишком долго находилась на многолюдной окраине Москвы, нежданно избавившейся от хворей, выкидышей и детских смертей. Долго ли останется незамеченной людьми эта странность?

Главной защитой убруса, запечатлевшего лицо Господа, были ведь отнюдь не мечи Басарги и его холопов, не прочность стен церкви или дома. Силу всегда можно сломить силой, преданность и честь – хитростью, против любых стен и дверей можно найти таран и отмычку. Главной защитой убруса всегда была тайна его существования и тайна места его хранения. И посему сейчас подьячий торопился как можно быстрее увезти сокровище из людной Москвы, где его берегут всего несколько человек, обратно на Вагу. Туда, где чужак – редкость, где общее здоровье все объясняют заступничеством святого Варфоломея, где рядом есть крепость с пушками и холопами, где число защитников измеряется не мечами, а десятками пищалей и копий.

Быстро собравшись, епископ Антоний и Басарга с холопами уже на следующий день отъехали из Москвы, в этот раз просто верхом, не тратясь на почтовых. На перекладных, понятно, быстрее – но ведь и внимания при сем куда больше привлекаешь.

Впрочем, путь домой они выбрали прежний: через Рыбинскую слободу, Вологду и на наемном струге – по Сухоне и Двине. Сентябрь выдался теплый, а потому попасть в распутицу они не боялись и ехали без спешки. Хотя, конечно, на струге спеши не спеши – ветер все едино парус с одной силой наполняет и течение одинаково несет.

Правда, ниже Тотьми путники попали под дождь и два дня просидели в тесноте носового навеса, но после Великого Устюга снова выглянуло солнце и быстро подняло общее настроение. Еще через два дня струг свернул в устье Вожи, с нее на Ледь. Еще пара часов на веслах, и на лодке услышали, как впереди сдвоенный выстрел внезапно был продолжен ярой тирадой:

– Я чего, из баловства глупого вас вверх ногами стрелять заставляю, укуси меня селедка?! Ты, Третьяк, завсегда о порохе на полке помнить обязан и таково ствол держать, чтобы он при нажатии на курок не просыпался! Так, Загреба и Иняк сегодня ватрушки с медом лопают, а Третьяку токмо репа пареная полагается!

– Вот черт, – привстал Басарга. – Я, никак, ослышался?

– Должен сказать, друже, мне тоже странный голос почудился… – ответил со скамьи священник.

– К берегу! – указал на пляж подьячий, с ходу выпрыгнул на берег, забежал наверх: – Не может быть! Карст Роде! Ты откуда, датчанин?!

Боярин подбежал к первому русскому адмиралу во всем его мореходном обличье и, поддавшись порыву, обнял.

– Я человек слова, господин! – охотно сграбастал подьячего мореход. – Али забыл? Коли признал пленником, то пока выкуп не заплачу, никуда убегать не стану!

– Ты приплыл заплатить выкуп?

– Да нечто я обезумел?! – расхохотался датчанин. – Коли я заплачу выкуп, ты меня выгонишь! А мне здесь нравится.

– Чем же тебе земля наша так приглянулась, иноземец, – вслед за Басаргой поднялся наверх Антоний, – что ты, почитай, из дома, за тыщи верст сюда вернулся?

– Да ты округ оглянись, святой отец! – раскинул руки мореход. – Какой песок, какие деревья, какое небо! Что тебе причиною назвать? Во-первых, воздух тут – не надышишься. Во-вторых, птицы поют – не наслушаешься. В-третьих, если раньше меня присудили к виселице только в двух германских городах, то теперь еще и в Свенском королевстве, и в Литве, и в Польше, да еще и все города ганзейские заочно петлю мне назначили, коли в порты их попаду. В-четвертых, мне нравятся ваши пироги, ваш мед и ваши девки. Особенно одна, каковая, даже приданое обретя, замуж выходить не стала и меня с моря дождалась! Ну, а коли мы куда отъезжать станем, то и остальные бабы тоже по нраву.

Басарга рассмеялся, обнял его еще раз и отступил:

– Как ты выбрался? Известия были, в узилище тебя держат. Иоанн даже грамоту посылал в защиту.

– Низкий поклон русскому царю, – приложил ладонь к груди датчанин, – токмо его патент меня и спас. Вздернули бы на рее проклятые датчане, им душу честную загубить раз плюнуть. Да король Фредерик не захотел из-за такого пустяка, как моя шкура, отношения с союзником портить. Я же не мореход безродный получался, а офицер флота царского. А как письмо от Иоанна пришло, так меня и вовсе в съемную квартиру из тюрьмы выпустили. Потом в Копенгаген под надзор бургомистра тамошнего отправили. Вот токмо делать ему больше нечего, кроме как за мореходом, в город подселенным, следить! Да и куда мне деваться, коли на всех землях, кроме датской, меня смертный приговор дожидается?

– И ты?.. – переспросил подьячий.

– Купил зимой лодку рыбацкую, с каютой, килем глубоким и парусом. Походил, посмотрел. Никто не хватился. Я ее припасами забил чуть не под потолок. И опять никому до сего дела нет. Ну, я весной погоды хорошей дождался, из порта вышел, парус поднял… Только они меня и видели![41]

– Молодец!

– Нет, боярин, так дело не пойдет. Сии истории за кружкой пива положено рассказывать, а не на берегу на скоро слово. Но я согласен и на мед.

– Тогда пойдем в усадьбу, адмирал. Мне тоже с дороги горло промочить зело хочется. Потрясем Тумрума маленько. Он хомячок запасливый!

Убрус

Долг боярина – проливать кровь за державу и государя, не жалея живота своего. Ради того он живет, ради того его земля кормит, ради того его крестьяне тягло несут: оброк собирают, барщину отбывают. Чтобы был боярин сыт, крепок, чтобы лошади его дальние походы выносили, чтобы оружие он мог купить лучшее, а броню – самую крепкую. Однако же всю свою жизнь в походах боярин, знамо, не проводит. Коли ворог сильный нападает – исполчает государь, понятно, всех. А коли беды такой нет, то выходят помещики на службу вкруг, по очереди, в обычное порубежное сидение. Границы охранять, нападения врагов слабых отбивать, ополчения большого не требующих. Ну, и самим, коли настроение есть, тоже за добычей сходить невозбранно.

Однако в порубежную службу бояре выходят не сами, их Разрядный приказ исполчает и направляет в места нужные, согласно продуманной росписи. И если Разрядный приказ тебя не призвал – то идти самому некуда и незачем.

Про боярина Басаргу Леонтьева Разрядный приказ забыл начисто. Вроде бы это и понятно. Все-таки – подьячий Монастырского приказа, своя служба имеется и свои начальники. Опять же, многие годы на службе своей Басарга провел без продыха и теперь имеет полное право передохнуть. Однако храбрые, отлично обученные новики, что подрастали в доме призрения каждый год по три-пять мальчишек, службы ратной не ведали вовсе. Они ведь за боярином числились как его воины. Боярина на службу не зовут – значит, и их тоже.

Разумеется, не пропадали воспитанники, бездельем не маялись. Всех их неизменно – и многих девчонок тоже – утягивал к себе подьячий Тимофей Весьегонский. Помощников знающих ему постоянно не хватало, дело с каждым годом все шире разворачивалось. За пушки, пищали и клинки Пушкарский приказ звонким серебром расплачивался, а потому пахоты и барщины старшему мальчишке в усадьбе его и вправду не требовалось, болото кормило. Но считать веса и размеры, толщину и объемы крестьянина не посадишь, на такое «тягло» иные умы нужны.

Матрена всему этому радовалась. И слава, и сытость, и звание боярское – и опасностей никаких. Однако Басарга понимал – не дело это. Не бояре, розмыслы растут. Боярин, чтобы звание свое заслужить, должен хоть раз на копья татарские в атаку сходить или на кованые шеренги свеев, меч в тесной схватке обнажить да в глаза врагу посмотреть, что смерти его жаждет, самолично кровь татю пустить… Только после сего мужчина знать будет, какой ценой мирный покой для земли православной добывается и кто окрест обитает, чего для люда русского хочет. А иначе – никак.

Но войны большой не было, а порубежная служба обходилась и без подьячего Леонтьева с его новиками.

Княжна Мирослава Шуйская стала кравчей у царевны Ирины – чему Басарга ничуть не удивился. Теперь она опять не могла отлучаться из Москвы – но подьячий каждую зиму приезжал в столицу перед Рождеством и отъезжал после Крещения, навещая перед тем Иоанна с неизменным вопросом…

Через год после исцеления государь опять занедужил, спустя два года мучился болями пуще прежнего, на третий год совершенно перестал ходить, плохо двигал руками, и его даже по дворцу носили в кресле на специально сделанных для сего носилках. Когда Иоанн не двигался – боли тревожили его не так сильно, и царь теперь боялся шевелиться, зачастую напоминая изваяние Христа – каковыми были полны важские и двинские церкви. Однако искушение Басаргой властелин всея Руси выдерживал с честью, требуя от всех придворных оставить его наедине с подьячим и говоря одно и то же:

– Ты же знаешь, не спасет меня твоя святыня. Каждый раз лишь малую передышку дает, и каждый раз с прежней силой лихоманка возвертается, словно за измену мстя. Видно, каждому из нас срок свой отмерен, у каждого судьба своя на роду, и даже чудо Божие сего приговора изменить не в силах. Исполняй свой долг, хранитель. А мой крест оставь со мною. Коли дан, донесу до конца.

И каждый раз после этой беседы подьячего встречала за дверью царевна Ирина и с тревогой спрашивала:

– Ну, как он?

На что Басарга неизменно отвечал:

– Духом крепок. Коли воля есть, то и плоть не сдастся.

Тревога «невестушки» была понятна. Государь относился к юной жене младшего сына с показной милостью, легко выполняя ее малые просьбы. Ничего серьезного Ирина никогда не просила, обходясь невинными желаниями, вроде новых качелей во дворе, цветника или балкона у своей светелки. Милое невинное дитя, искренне любящее свекра и не желающее получить от его расположения никакой корысти…

Басарга и сам бы поверил в это – кабы не знал характера своей ненаглядной чаровницы.

Княжна Шуйская была для Ирины не только кравчей, но и ближайшей подругой. И уж кто-кто, а Мирослава умела добиваться своих целей. Неизвестно, чем – обмолвками, встречами случайными, заботой, но бескорыстная Ирина не позволяла Иоанну забыть о своем старательном, преданном и разумном брате. И худородный Борис Годунов, столь же молодой, как сестра, вскоре после ее свадьбы стал кравчим, потом думным боярином, потом царь заступился за него в нескольких местнических спорах, уравняв тем самым в знатности с древними княжьими родами. Все больше дел больной царь перекладывал на «ловкого Бориску», уже переставшего быть «племянником постельничего», а получившего личное место при дворе.

Надо отдать должное зацепившемуся в Москве провинциалу – паренек был хватким и решительным, поручения исполнял со всем тщанием, ни от какой работы не отказывался, тянул, как вол. И чем больше тянул – тем больше хлопот сбрасывал на него Иоанн и тем реже проверял, как все исполнено. Верил. Как можно не верить брату столь искренне любящей свекра «невестушки»?

Подьячий ничуть бы не удивился, если бы этот азартный и напористый паренек в один прекрасный день не оказался реальным властителем Руси возле сидящего на троне доброго и благодушного царя. Тем самым «цепным псом», которого так и не нашел вместо себя Иоанн несколько лет назад.

Мирославе Бориска Годунов тоже нравился. Ибо не без его стараний Пушкарский приказ с каждым годом получал все больше денег из казны, закупал все больше новых пищальных и пушечных стволов, клинков, бердышей, неуклонно расширялся. В нем появились новые места, на которые, по особой оговорке царского указа, не ставили бояр, несведущих в науках литья и огненного зелья… И все, конечно же – токмо ради пользы державной.

В году тысяча пятьсот семьдесят девятом от Рождества Христова османский наместник в Польше, собрав на турецкие деньги десятки тысяч наемников со всей Европы и получив от султана в помощь двадцать тысяч венгерских пехотинцев, выступил против Полоцка. Иоанна это известие поначалу сильно не обеспокоило – он не верил в то, что вечно пьяные, не знающие порядка и трусливые ляхи способны воевать. Однако Баторий поляков в этот поход не взял вовсе – и под ударами умелых немецких наемников и отчаянных османских пехотинцев город пал. Вслед за Полоцком Баторий смог взять крепость Сокол, в которой тоже вырезал все население от мала до велика и, насытившись человеческой кровью, отступил восвояси.

Перед лицом такой опасности Иоанн выехал зимой к Новгороду, куда призвал и Басаргу. Пока еще – одного. Здесь подьячий и остался. Куда послать хранителя с могучей святыней, государь не знал. Лазутчики, доброхоты, купцы и послы засыпали его самыми разными противоречивыми известиями о том, где начнется новая война следующим летом. Оказалось, что на Россию намерены одновременно напасть и свеи – в Карелии и на Белом море, и покорная султану Ногайская орда – откуда-то с юга, через Оку; другой османский вассал готовился воевать с запада, из Польши – и тоже невесть в каком месте.

Увы, но царь просто не знал, где чудотворный убрус окажется наиболее полезен…

Как ни печально, но правы оказались все доносчики. За один год свеи взяли и вырезали Корелу, а затем Нарву, войска Батория захватили и вырезали Великие Луки, а потом попытались прорваться к Смоленску – однако там были отброшены. На юге ногайцев ждал князь Дмитрий Хворостинин – к нему пришла орда в двадцать пять тысяч татар, каковую он сдержал с немалым трудом – но до зимы выстоял, по первому снегу распустил ополчение и приехал с отчетом к Иоанну. Через два месяца с собранными под Можайском несколькими полками поместной конницы и двумя тысячами казаков Дмитрий Иванович вторгся в польские земли и долго их разорял, взяв Оршу, Копысью и Шклов, добравшись до самого Могилева, собрав более двадцати тысяч пленников[42], огромную добычу и не понеся почти никаких потерь.

Войск в Польше просто не было – все они сидели под неприступными стенами Пскова. Османскому наместнику не было дела до Польши – султан приказал ему воевать Русь.

К осени тысяча пятьсот восемьдесят первого года Стефана Батория ждала катастрофа. Псков стоял все так же прочно, как в начале осады – а у короля уже кончилось золото. И османское, и казна, и польские налоги за два года вперед, и даже золото германского императора, данное под залог драгоценностей польской короны. В ноябре, опасаясь бунта наемников, османский наместник тайно удрал в Литву. Следом за ним потянулись войска, не желающие воевать задаром.

В декабре Стефан Баторий запросил у России мира, пообещав вернуть все, завоеванное за три года, в обмен на прекращение войны.

* * *

Они столкнулись на дворе у патриарших палат – уставший от безделья подьячий и веселый остробородый воевода, налатник которого еще пах походными кострами и горькими луговыми травами.

– Здрав будь, боярин Леонтьев! – улыбнулся князь. – Что невесел? Где шатры твои целительные, где новики ловкие? Как сражаются, чем прославились?

– Да нигде не сражаются, Дмитрий Иванович, – махнул рукой Басарга. – Не исполчают.

– Отчего так? – замедлил шаг воевода.

– Они при мне, я при государе, государь же мне поручений не находит.

– А ты не к нему, ты ко мне подойди, – подмигнул ему Хворостинин. – У меня ратным людям место завсегда найдется!

– Верно ли сказываешь, Дмитрий Иванович? Али шутишь? – на всякий случай переспросил подьячий.

– Нешто этим шутят, боярин? Приводи. У тебя новики славные. Как же их в скуке и безвестности держать? Пусть себя покажут. За храбрость излишнюю еще никого не карали!

– Я ведь приведу!

– До февраля приводи, пока зимники стоят. Дело найдем, – еще раз пообещал воевода и слегка поклонился: – Здрав будь, боярин!

Басарга не колебался ни дня. Сразу поднялся в седло и помчался на восток: через Валдай, Волочек, Бежецк к болотам Железного поля, благо прочные звонкие зимники открыли для пути все болота и ручейки.

Усадьба боярина Весьегонского напоминала сказочный терем: сверкающие под луной инеем хоромы на высоком крутом берегу, ярко светящиеся в сумраке желтые окна, белый дымок из пяти труб, пухлые сугробы на крышах домов и сараев. Все вокруг было чистым, нетронутым, сияющим – особенно ледяная горка, идущая почти от ворот по отвесному склону и на лед широкой реки.

Дети…

Литейное дело, затеянное поначалу прямо здесь, рядом с домом, потихоньку уползло далеко к болотам, на острова. Как сказывал Ярослав – больно много руды пережечь на фунт металла надобно, а она тяжелая, таскать муторно. Проще печь рядом с болотом илистым поставить да там железо и выплавлять. Уголь легкий, его возить проще. Криницы отправлялись на мельницу, срубленную на каком-то ручье в болотах, там же и горн литьевой стоял с механическими мехами. Ныне в усадьбе токмо амбары остались для товара готового да причал.

Поднявшись наверх, подьячий постучал в ворота. Вскорости щелкнула щеколда, распахнулась калитка, и тут же с радостным криком:

– Боярин приехал!!! – у него на шее повисло сразу несколько человек.

– Уроните, окаянные! – качнулся он, но душа стала наполняться сладким теплом. – Эх вы, милые мои!

– Качать боярина!

– Нет, нет! – В этот раз Басарга испугался всерьез. Но противников оказалось слишком много, да еще от крыльца бежало новое подкрепление. Подьячего опрокинули, подхватили, покачали из стороны в сторону, потом три раза подкинули, громко крича: – С приездом! – а потом понесли в дом, в трапезную.

– Кого вы там на этот раз сцапали?

– Боярин наш приехал! – торжествующе объявили молодые люди, ставя пленника возле печи.

– Ну наконец-то, – облегченно перевел дух подьячий. – Я думал, уронят на лестнице, не иначе.

– Боярин Басарга! – Как было и у всех встречающих, на лице подьячего Тимофея Весьегонского появилась широкая детская улыбка. – Приехал!

Выручила рыжеволосая румяная Пелагея, жена хозяина усадьбы. Она торопливо налила из самовара в ковш горячего, словно огонь, едко пахнущего пряного сбитня, подошла к Басарге, протянула с поклоном:

– Испей с дороги, гость дорогой!

Подьячий напился, перевернул ковш, протянул обратно широкобедрой Пелагее:

– Благодарствую, хозяюшка.

– Откушай, чем бог послал. А я велю ныне баню истопить…

– Не нужно, хозяюшка. Я ненадолго. Переночую, дальше на рассвете поскачу.

По трапезной прокатился разочарованный гул.

– Как же так, боярин? – за всех удивился Тимофей. – Только приехал!

– Ненадолго я и с вестью. – Басарга повернулся к столам. – Вы уже взрослые все, дети мои, и служба у вас своя. Неволить не могу. Однако же знаю я, что за розмыслов все вас посчитают и по месту сему к вам относятся. И для приказа вы розмыслы, и по разряду, и в мыслях, и планах государевых. Есть только один способ доказать, что не ремесленники вы, не люд черный. Что право на слово и мнение свое имеете. Что бояре вы русские и слушать вас должно, как бояр, а не слуг! Вы должны выйти в поле бранное и доказать, что вы воины. Ныне я с князем Хворостининым уговорился, что, коли в Новгород до конца января подъедем, место он нам в строю даст. Я завтра в поместье поскачу, новиков подросших кликну. Вы же сами решайте. В бояре силой не гонят. Такое уж это звание… За него кровью платить надобно.

Басарга обвел взглядом притихших пареньков и девушек, потянулся к пирогам, взял сразу несколько и обернулся к Пелагее:

– Покажи светелку мою, хозяюшка. Утомился я, а завтра в путь с рассветом. Пойду, лягу.

Он чувствовал, что сейчас должен оставить своих воспитанников одних.

Подьячий ускакал, так и не узнав их решения, и эта неизвестность почти три недели саднила его душу. Кого он воспитал – мужчин или трусов? Воинов или рабов? Защитников или жертв? Бояр или смердов?

Неделя стремительной, выматывающей скачки до поместья, где он забрал семерых старших воспитанников и десятерых холопов, а потом две недели такой же гонки обратно к Новгороду – иначе к концу января он мог не успеть.

Однако около Городища, выбранного государем для ратного лагеря, Басарга наконец-то смог перевести дух. К месту сбора войск пришли все! Его воспитанники выросли настоящими боярами. Теми, в ком честь сильнее страха.

Через полторы недели армия Дмитрия Ивановича выступила в поход. Наблюдательные купцы донесли новгородским мытарям, что свеи армию возле Нарвы собирают, а солдаты тамошние в кабаках сказывают, будто крепость Орешек завоевать намерены. О том же вести и от доброхотов из Стекольны доходили, что король Юхан намерен выход царству русскому в Варяжское море перекрыть.

Иоанн медлить не стал, послав на перехват чужого войска все наличные силы – пять тысяч бояр поместного ополчения, – и теперь они мерным шагом двигались по льду Луги. Князю Хворостинину достался головной полк в десять сотен числом, в который и влились сорок три воспитанника и десять холопов боярина Леонтьева.

– Однако много новиков у тебя, не ожидал, – сказал Дмитрий Иванович, покачиваясь в седле рядом с подьячим. – Полагал, опять тех же троих приведешь, дабы в поместье не чахли.

– У меня много новиков, – лаконично ответил Басарга. – Растут дети.

– Полусотня детей взрослых! – князь покачал головой. – Нешто ты басурманин с гаремом?

– Это сироты с приюта… – все же признался подьячий.

– А-а, были слухи… – кивнул воевода. – И правда, странные они у тебя.

Полусотня Басарги действительно заметно отличалась от прочих бояр. Если большинство помещиков были в панцирных кольчугах – новики предпочитали бахтерцы. Большинство ехало со щитами и рогатинами – новики несли за спинами бердыши, а из их чересседельных сумок торчали пищальные приклады. У всех заводные лошади были с тюками, в которых лежали кошмы, запасная одежда, припасы – у новиков за десятью из скакунов на длинных тонких оглоблях волоклись, неуклюже подпрыгивая на кочках, смешные тощие пушки на широко расставленных лыжах. Причем отправить эти забавные тюфяки, как заведено, в обоз новики отказались наотрез. Боялись, что ли, что украдут?

Впрочем, по обычаю, каждый боярин вооружался на свое разумение, а потому запретить странным воинам быть такими, как сами они хотят, никто не мог. Разве только поодаль все держались да смеялись в кулак над чудаками. Потому и в дозор вперед новики ныне пошли одни – прочие помещики в один отряд сходиться не пожелали.

– Правду сказывают, что дети твои розмыслы все до единого? – спросил князь.

– Они не только розмыслы, они еще и воины, – ответил Басарга.

– Те, что десять лет тому с тобой к Молодям пришли, и вправду добро себя показали. А сии… – Воевода пожал плечами. – Мыслю, узнаем вскорости.

Частый грохот впереди заставил бояр вздрогнуть. Хворостинин привстал на стременах, но, кроме дыма над прибрежным кустарником, ничего не увидел.

– Оружие готовьте! – приказал он головному полку, пустил скакуна в рысь.

Разворачиваясь по реке, перебрасывая в руки щиты и опуская рогатины, кованая рать помчалась вперед, однако вместо вражеских войск за излучиной увидели два десятка разбросанных тел, несколько воющих от боли раненых, с десяток лошадиных туш и новиков, деловито заряжающих свои короткоствольные пищали.

– Что здесь?! – придержал коня рядом с ними Дмитрий Иванович.

– Дозор свейский, княже, – ответил Тимофей Весьегонский. – Остальные ушли. Мы гнаться не стали, дабы в главные силы малым числом не угодить.

– Славно, – кивнул воевода. – Коли дозор здесь, стало быть, и сама армия недалече.

Он спешился возле одного из раненых, опустился на колено:

– Тебя железом жечь али так все скажешь?

Свей заругался, но лишних мук просить не стал. Вскоре воевода уже знал, что ворога к Орешку идет всего шесть тысяч пехотинцев и тысяча всадников под командой барона Делагарди, что еще вчера свеи пересекли Лугу возле крепости Ям и сегодня двинулись дальше.

– Коли повезет, обоз разорить сможем, – решил князь, поняв, что оказался у врага за спиной. – А без обоза много не навоюешь.

Дмитрий Хворостинин поднялся в седло, приподнялся на стременах:

– Заводных в хвост отпускайте, бояре! – крикнул он. – Кто без брони, надеть поспешайте! Мыслю, дело сегодня будет!

Уже через час торопящаяся широким походным маршем колонна головного полка добралась до натоптанного зимника, проходящего через реку с запада на восток, повернула вслед врагу. По хорошему пути двигаться было легко, и потому еще засветло князь Хворостинин надеялся настичь Делагарди и захватить или хотя бы разорить его походные припасы.

Еще час – и впереди показалась конница. Всего сотен пять кирасир – но конница никогда не была главной силой свейской земли.

– А вот и прикрытие! – громко объявил воевода. – К бою, бояре!

Головной полк, переходя на рысь, начал разворачиваться на всю ширину тракта, готовясь стоптать чужую конницу. Свеи поступили так же – на дороге среди лесов их сил с избытком хватало, чтобы перекрыть все свободное пространство, да еще и в несколько рядов. Громко крича, они тоже опустили копья и пришпорили коней.

Басарга со своей полусотней оказался на правом краю лавы, поднял щит, перехватил удобнее рогатину, привычно пригибаясь к конской шее.

Двести саженей, сто… Полста…

Загрохотала стрельба – и латники перед подьячим неожиданно стали вылетать из седел, ронять оружие. От лошадей полетели кровавые брызги – они закувыркались, а следом, налетая на неожиданное препятствие, и те, что мчались сзади. Свейский строй из плотного в считаные мгновения оказался рыхлым, и Басарге пришлось даже выбирать противника из нескольких уцелевших. Он предпочел правого, рослого усача в кирасе с наведенным золотом рисунком. Пика у того оказалась длиннее русского копья, и потому подьячий, сперва опустив свой наконечник на уровень седла, перед самой сшибкой дернул его кверху, одновременно и подбивая вражеское оружие выше, и направляя свое в грудь врага. В последний миг свей понял, что происходит, выпучил в ужасе глаза – но изменить ничего не успел. Наконечник пики мелькнул у Басарги над плечом, а острие русской рогатины, пробив железо кирасы, ушло в грудь почти на всю длину.

Вытащить копье боярин и не пытался – сразу отпустил, выхватил саблю, принял на щит копье следующего врага. Принял неудачно – острие засело, щит вырвался, улетел в сторону. Но увел с собой и наконечник, а пролетающего мимо свея подьячий с разворота уколол под основание шлема, благо вместо бармицы у того болтался толстый конский хвост.

Все! Дальше впереди были только копошащиеся между лошадьми неудачники. Раненые скакуны брыкались, поэтому встать зажатым тушами кирасирам было не так-то просто. Басарга заработал саблей – справа и слева засверкали широкие бердыши. Краем глаза боярин отметил, что парировать удар тяжелой длинной секиры кавалерийской сабелькой практически невозможно. Заслонялись свеи, не заслонялись – кромсали их полумесяцы с одинаковой легкостью. Однако знал Басарга и то, что чем тяжелее оружие, тем быстрее устаешь им работать. А потому радоваться находчивости новиков не спешил.

Середина и левый край русского полка сквозь свеев не прошли, завязли в рубке.

– За мной! – скомандовал подьячий, подзывая новиков и ближних бояр, повел их врагу в спину.

Кирасиры опасность заметили – но попробуй разверни коня в давке тесной сечи! Свеев спасали от русских сабель только выпирающие назад крупы скакунов, не дающие дотянуться до спин всадников клинками. Однако новики перехватили бердыши ближе к косицам и стали бить остриями лезвий, словно копьями, легко прободая тонкое железо на спинах врагов. Бежать свеям было некуда – бояре быстро прижали их к стене леса и перебили почти всех, кроме кучки счастливчиков, спешившихся и уползших между деревьев, утопая в высоких снежных наносах.

– Как вы, чем? Покажи? Откуда? – едва закончилась схватка, окружили новиков изумленные бояре. – Как так сразу? Где фитили?

– Поджиг колесиком, – охотно объясняли молодые воины. – Сверху кремень, снизу каленое колесо с насечками. Под ним пружина. После того, как заряжаете, заводите пружину. После спуска оно крутится по кремню, и искры на затравку пороховую летят. В любой миг стрельнуть можно, как враг появился. Огонь не нужен, фитиль не нужен. Нажал – стрельнул[43].

– Хватит болтать! – прикрикнул на бояр воевода. – Свеи впереди! По коням! Рогатины и щиты новые с заводных лошадей заберите!

Небольшая задержка – и головной полк снова двинулся вперед. Полверсты пути, лес разошелся в стороны, перед воинами открылись крыши небольшой деревеньки в пять дворов. Там, закрывая подступы к селению, вытянулся в десять рядов строй сверкающих кирасами копейщиков. Перед ним извивалась тонкая нить аркебузиров, положивших на сошки свое тяжелое оружие. Справа и слева пехотинцев прикрывали конные сотни.

Бояре придержали коней, останавливаясь на безопасном от аркебузиров удалении. Стало ясно, что надежды разорить обоз провалились. Пока головной полк рубился с прикрытием – основные силы армии барона Делагарди успели развернуться к бою и отвести обоз себе за спины.

– Ничего, завтра большой полк подтянется, – мрачно решил князь Дмитрий Иванович. – Еще посмотрим, у кого копья крепче!

Однако в это время, никого не спросясь, новики выехали вперед со своими смешными волокушами, развернулись, отцепили слеги от сумок, быстро, в три-четыре удара вбили железные клинья, пригвоздив санные полозья в мерзлую землю, пушки жахнули – и в полуверсте от них в ровном сверкающем строю упали несколько копейщиков. Новики ловко пробанили стволы, вбили новые заряды.

Залп! И опять вдалеке упало несколько воинов и один аркебузир.

Еще залп…

Отвечать свеи не могли – тяжелые пушечные ядра летели намного дальше, нежели аркебузные пули, а их собственные пушки, как заведено, лежали в санях обоза.

Залп!

Залп!

Потеряв полсотни копейщиков, барон Делагарди сделал единственное, что было возможно – отдал приказ атаковать. Ряды кованой пехоты, опустив копья, медленно двинулись вперед. Аркебузиры, закинув свое оружие на плечо, потрусили в атаку перед ними.

– Ярослав! Картечные готовь! – крикнул от пушек назад боярин Тимофей.

Еще залп, еще. Тяжелые чугунные шарики прорезали вражеский строй четкими прямыми линиями, выбивая каждым попаданием по пять-шесть человек, и чем ближе подходили кирасиры, тем глубже врезались ядра в их строй. Однако еще немного – и аркебузиры смогут дать ответный залп.

С места сорвалась полусотня новиков, во весь опор помчались вперед, сворачивая вдоль вражеского строя и выхватывая из кожаных сумок укороченные колесцовые пищали. Басарга ничуть не удивился, когда понял, что стреляют они именно по аркебузирам, шагающим перед центром строя. Три десятка всадников, по четыре ствола у каждого.

Свейские стрелки тоже поняли, на кого началась охота, и лихорадочно стали втыкать сошки, класть на них стволы, поводя черными дулами вслед коннице. Загрохотали выстрелы, стали кувыркаться лошади, вылетать на снег всадники. У Басарги остро екнуло в груди – но почти все сбитые пулями новики, поднявшись, поспешили к своим. Были, правда, те, кто приволакивал ногу, держался за бок или руку, оставлял кровавые след. Главное – живы остались. А раны можно и залечить.

Однако главного новики добились – стволы аркебуз опустели, а на их перезарядку требовалось время.

Залп, еще один!

Свеи упрямо смыкались, заполняя бреши, продолжали наступать.

– Ну что, бояре?! – громко спросил князь Хворостинин. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Затопчем немчуру поганую, дабы неповадно было в русские земли наведываться!

Басарга, как все, перехватил поудобнее щит, примерился к весу новой рогатины.

Со ста саженей пушки ударили картечью, пробивая во вражеском строю уже не ровные линии, а целые просеки.

– За Русь! За царя! Вперед!

Поместная конница двинулась в разгон. Когда она настигла пушкарей, те еще успели дать последний залп – конница, теснясь, обогнула дышащие жаром пушки, задевая стрелков стременами и боками, перешла на галоп.

– Ур-ра-а! – Краем глаза Басарга видел, что в центре свейского строя, перед ведущим сотни в атаку князем копейный строй прорежен настолько, что осталась всего лишь тонкая двойная ниточка воинов, но сам-то подьячий атаковал справа, а здесь свеев было столько же, сколько и в начале сечи.

Передние бояре, с треском вламываясь в ряды копейщиков, закувыркались по вражеским телам; приподнялся и просел второй ряд, открывая Басарге вражеских пехотинцев. Скакун, не в силах сдержать скорости, проскакал прямо по шевелящимся людям и лошадиным тушам, вознося всадника ввысь, сверху вниз подьячий уколол одного свея, другого, метясь чуть выше горла, чтобы попасть в тело над кирасой, принял на щит удар слева, а потом лошадь стала проседать. Подьячий еще уколол свея в трех саженях от него, благо тот смотрел в другую сторону, спрыгнул с коня, выхватил саблю. На него тут же кинулись сразу двое врагов, пытаясь зарубить широкими замахами, словно дрова кололи. Подьячий прикрылся щитом, подсек ноги, схлопотал невесть откуда болезненный хлопок по спине – и рука повисла, отказываясь подчиняться.

Подьячий попытался оттянуть неизбежный конец, пятясь и прикрываясь от мечей щитом – когда очередной направленный в грудь удар звякнул по стали. Ярослав, двумя руками держа бердыш на уровне груди, принимал удары на него, словно на щит, притом резкими тычками успевая колоть в стороны и острием, и подтоком, перекрывая пространство в полторы версты в длину. Сзади в полуприседе прятался Третьяк и своим бердышом колол понизу, под лезвием товарища.

Басарга успел увидеть, как в Ярослава почти ударило острие меча – но тот легким движением повернул бердыш, закрыв грудь широким стальным полумесяцем, и Третьяк сразу же заколол излишне ловкого врага снизу.

Тут подьячего потащили за ворот, он увидел над собой лицо Тимофея:

– Цел, боярин? Ну слава богу!

– Ур-ра-а-а!!! – прозвучал со стороны дороги грозный клич.

Боярин и его сын одновременно повернули головы и увидели, как на поле боя выхлестывают из леса все новые и новые свежие русские сотни…

«Божиею милостию и Пречистые Богородицы молением свейских людей у Лялицы побили и языки многие поимали. И было дело: наперед передовому полку – князю Дмитрию Ивановичу Хворостинину да думному дворенину Михаилу Ондреевичу Безнину, – и пособил им большой полк, а иные воеводы к бою не поспели…»[44]

* * *

Новикам эта короткая, но яростная битва стоила Рыжика и Первуши – крестьянских детей, умом и отвагою почти выбившихся из смердов в бояре. Еще семеро воспитанников были ранены, но не тяжело. Басарга был уверен, что до поместья доедут живыми – а там уже бог поможет.

Сани с пострадавшими были отправлены воеводами домой чуть не через день после битвы, однако сами рати князья распускать не спешили. Поперва государь пребывал в раздумье: брать Нарву или не брать? Потом началась распутица, а потом дошли вести, что свеи собрали новую рать и все-таки добрались до крепости Орешек, обложив ее плотной осадой и ломая укрепления мортирной стрельбой. Главной бедой стало то, что на болотистых землях, прилегающих к Неве, летних дорог отродясь не бывало, и послать туда войска было невозможно.

После тяжких раздумий воеводы распустили все полки… Кроме полусотни подьячего Леонтьева. Хотя теперь Басарга больше прикрывал детей своим именем, нежели ими командовал.

У него на глазах подьячий Тимофей Весьегонский, собрав возле Ладоги восемьдесят стругов, усилил корпуса двадцати из них дубовыми брусьями. На носы, поверх брусьев, поставил по одной трехфунтовой[45] пушке и тринадцатого октября принял на борта пять сотен стрельцов под рукой князя Андрея Шуйского. Флот отправился вниз по Волхову и четырнадцатого вошел в гавань острова, высадив там пополнение и выгрузив припасы.

В этот раз Басарга мог наблюдать за схваткой только со стороны.

Восемнадцатого октября мореходы барона Делагарди, составив шхуны борт о борт, набросали на них сходни и еще какие-то готовые щиты в качестве настила. По этому колышущемуся мосту в направлении разбитой ядрами Головкиной башни на остров побежали сотни свейских копейщиков, накапливаясь за развалинами со стороны протоки. Там, где их не достигал огонь защитников.

Тем временем из гавани вышли два десятка стругов и, обогнув остров с подветренной стороны, устремились в протоку, издалека открыв огонь ядрами. Но не по мосту – утопить шхуны ядрами почти невозможно, уж капитан Тимофей знал это отлично, а по собравшейся для переправы толпе на берегу.

Свеи стали разбегаться, переправа застопорилась, над протокой поползли густые клубы порохового дыма. Из этого дыма время от времени выскальзывал струг, звучал выстрел – и отдача заталкивала лодку обратно в клубы дыма.

Свеи попытались стрелять по стругам из аркебуз – но, не зная, где и в какой миг появится струг с пушкой, попасть в него на столь большом расстоянии было непросто. А уж из неуклюжих осадных орудий – и вовсе невозможно.

Самые храбрые из воинов Делагарди перебегали через мост со всех ног, надеясь на удачу, – и большинству это удавалось. Но заставить своих солдат идти колоннами барон уже не мог.

Струги поначалу стреляли ядрами по толпе врагов, потом по небольшим группкам, потом просто по свейскому лагерю, а когда пороховой туман дополз до моста на полсотни саженей – пушки неожиданно стали бить по самому мосту, причем картечью. Чугунная дробь стремительно разлохматила носы ближних кораблей, настил, борта, и вскоре мост начал тонуть, а потом – еще и разорвавшись – развернулся течением вдоль протоки.

Перебежавшие на остров свеи поняли, чем это окончится, и поторопились сдаться.

Через день, двадцатого октября, барон Делагарди погрузился на уцелевшие корабли и уплыл.

Через месяц Иоанн Васильевич получил от короля свейского Юхана письмо, в котором тот пообещал вернуть все завоеванные русские земли в обмен на мирный договор…

* * *

Призванного из поместья подьячего Басаргу Леонтьева государь принял в опочивальне, глубоко утонув в перинах и, несмотря на жарко натопленную комнату, под толстым ватным одеялом. Царевна Ирина, что сидела рядом, отпустила руку царя, наклонилась к нему, прошептала:

– Боярин твой важский здесь, приехал, – после чего встала и ушла, не дожидаясь на то указания. Все уже давно знали, что с подьячим Монастырского приказа Иоанн предпочитает беседовать наедине.

– Садись… – передвинул руку на край постели царь. И нежданно задал непостижимый в своей невероятности вопрос: – Скажи, Басарга, почему ты никогда мне не изменял?

– Но… Но как можно?! – только и выдавил боярин.

– Можно. Всем можно, все изменяют. Все, всем, всегда. Сколько себя помню, всегда изменяли мне слуги. Ребенком был – Шереметьевы, Шуйские, Бельские, ровно над выродком, изгалялись. Царем стал – присягнули все, крест целовали повиноваться, а все едино козни строили, обманывали, лгали. Подумал я, в знати и князьях вся беда, нужно иных людей подле себя собрать. Храбрых, честных, лучших. Собрал избранную тысячу, а она тотчас за места передралась. Опять я перебрал людишек, собрал окрест себя равных меж собою, крест на братство меж собой целовать заставил, волей Божией осенил, обителью братской нарек. Десяти лет не прошло – и вновь равные меж собой за места перегрызлись, супротив друг друга стали заговоры плести, мне изменять, с князьями земскими равняться… В церкви христовой благости искал – а они вовсе хуже псов грызутся, места делят, по головам друг друга вверх лезут. Дал им митрополита честного, душой чистого, мест не искавшего… За два года сожрали! Куда глаз ни брошу, одно и то же вижу: ложь, обман, измены, подлость, воровство. В миру, в церкви, в слугах. Один ты наособицу. Посему знать хочу: что в тебе не так? Почему ты мне не изменяешь?

– Зря ты на слуг своих наговариваешь, государь! Много округ тебя людей честных, ни делами, ни помыслами не оступившихся! Дмитрий Хворостинин, Михайло Воротынский, Малюта Скуратов, Дмитрий Годунов, Борис тоже…

– Ну, Скуратова и Воротынского спрашивать поздно, Годунов больно молод еще, судить рано, Хворостинин в походах по три раза на год… – перечислил Иоанн. – Можно, знамо, и спросить. Но от тебя, Басарга, твой ответ я все едино хочу услышать!

– Не столь я чист, как тебе кажусь, государь, – опустив голову, повинился подьячий. – Бывало, серебром от меня подрядчики откупались. На Филиппа наговаривал, с княжной всех обманывал, волю твою исполнять не спешил. Люди меня, вон, чуть не за подвижника святого считают, за старания обитель возродить, за приют сиротский, что содержу столь старательно, за милостивца бескорыстного. А в том приюте – дети мои незаконные растут!

– Помнишь ли ты слова Создателя нашего, боярин? «По делам их узнаете их…» По делам люди судят, не по помыслам. Что смертным за дело о твоих желаниях, коли видят они обитель возрожденную и приют, в коем сироты с таким тщанием растятся, что по всей Руси слухи о том сказочные ползут? Может, все же заслужил ты поклонения сего? Не мыслями, так делами. Человек слаб… Тебя искушали, и ты не всегда удерживался. Ты любил – и украл любимую. Был в обиде – и наговаривал на Филиппа. Никто не совершенен, и кабы я не прощал мелочи ради большого, с кем бы я остался? Но попуская слабину в малом, ты никогда не делал сего в урон державе моей или вере православной. Из казны копейки лишней не брал, с ворогами сражался, ради суда праведного от любой мзды отказывался, измены не прощал… Так что за хитрость в тебе такая, Басарга, скажи? Почему дело государево для тебя дороже радостей личных? Почему других не топил для своего возвышения, почему на посулы иноземные не поддавался?

– Нет в том моей заслуги, государь, – после некоторого раздумья пожал плечами Басарга Леонтьев. – Худороден я, и нет у меня ничего, кроме чести моей и службы. С юности знал, что не смогу никогда с князьями знатными сравняться. Знал, что, кроме честности и меча, нет у меня иных достоинств. Знал, что прочность державы отчей от каждого меча зависит. Вот им я и был, государь: «мечом каждым». Тем, кто по совести дело свое на месте своем делает. Коли знаешь, что не быть тебе ни дьяком, ни князем, не царедворцем, то и в измены подлые не лезешь, каковые пользы не принесут. Не в совести великой заслуга моя, а в том, что искусов не имею. Нам, худородным, честной службой жить легче. И держава твоя, государь, это мы и есть, суть ее и плоть. Она сильна – и мы сильны. Она умрет – и мы с нею.

– Вот она, стало быть, какая, честь худородных? – хрипло усмехнулся царь. – Скуратов худороден, Хворостинин худороден, Годунов худороден… Слуги честные. Не ищете, стало быть, возвышения, а просто тягло свое несете? Плоть и кровь земли русской…

– Ты смеешься надо мной, государь?

– Думу я думаю тяжкую, ибо и на мне свое тягло имеется. Кому доверить то, что токмо самый сильный и честный нести может? Федор мягок, средь князей одна измена, Собор церковный псарне подобен. Кому отдать, чтобы не для корысти своей чудо применил, не для славы и власти личной? Не потерял, не продал… Глупым баловством не опозорил. Гнетет меня сия тайна. Отдать должен, да некому…

– Прости, государь. Тут я тебе не советчик.

– А с кем еще советоваться, как не с хранителем, самим небом избранным?

Иоанн закрыл глаза, глубоко вздохнул:

– Слушай мою волю, боярин. Вам, худородным, плоть от плоти земли русской, убрус Господень доверяю. Храните его в руках своих, пока преемник достойный не найдется, чтобы святыню сию из рук ваших принять. Пусть в руках ваших он землю православную от бед хранит и силу вашу приумножает для защиты отчины нашей. Быть посему отныне. Аминь!

– Ты так говоришь, государь, словно духовную составил и причаститься готовишься!

– Война кончена, Басарга. Королевство Польское разорено и лет двадцать ближайших не поднимется, королевство Свейское силой нашей напугано и лет десять или двадцать беспокоить не решится. Империя Османская бита зело и на рубежи более не посягает. Казна державы моей полна, рати крепки. Разве не покойно все в царствии моем? Хочу и я на покой, Басарга. Устал…

* * *

Больше всего Женю Леонтьева беспокоило то, что их маленький престарелый «Гольф» просто-напросто развалится, не выдержав обрушившихся на старичка нагрузок. Две тысячи километров безо всякой подготовки, да на скорости под сто двадцать, да еще по извечным российским ямам, внезапно возникающим на пути буквально из ниоткуда. Квакнуть не успеваешь – а по колесу уже словно кувалдой ударили.

Обычно после серьезной выбоины Евгений настораживался, становился внимательнее, сбрасывал скорость. Но ровная и почти прямая трасса расслабляла, убаюкивала, нога невольно вдавливала педаль газа, и вдруг – опять удар!

К этому следовало добавить сто тридцать километров грунтовки, местами не самого лучшего качества – и потому Евгений ничуть бы не удивился, если бы у машины в один прекрасный миг не отвалились разом все четыре ее маленьких полуистертых колеса.

Однако чудо немецкого автопрома мужественно держалось и даже не заплакало от натуги ни маслом, ни антифризом, ни тормозухой.

Впрочем, себя Женя жалел: останавливался в гостиницах, отсыпался до упора, ел в кафе. Дорога в столь расслабленном режиме заняла четверо суток, но зато чувствовал себя молодой человек достаточно бодро. Ровно в одиннадцать утра, прокатившись вдоль длинного бетонного забора и миновав высокую водокачку, ржавую отчего-то только с одного бока, они въехали в поселок Лоустари.

«Через триста метров поверните налево!» – гнусным голосом предложил навигатор.

– Какие тут все дома… стандартные, – опустив голову, выглянула в окно Катя. – Кирпичные, словно казармы. А панельные, будто из Москвы на ссылку за старость из спальных районов высланы.

– Казармы, наверное, и есть, – кивнул Женя, выкручивая руль. – Военный городок. Тут, кроме военных, наверное, больше никого и нет. Так что лучше не задерживаться. Вояки посторонних не любят. Объясняйся потом с первым отделом…

«Вы прибыли в конечную точку маршрута!» – навигатор пискнул и повторил то же самое еще раз.

Молодой человек заглушил двигатель и вышел из машины.

Монастырь находился прямо перед ними, словно выросший из глубины веков: бревенчатые стены в полтора человеческих роста, двухъярусные бревенчатые шатровые башни, хоть сейчас готовые отразить нападение ногайской орды, рубленая надвратная церковь с шестигранным куполом и еще несколько таких же новеньких домов внутри, пара церквей, трехэтажный жилой дом. А может, и нежилой – поди издалека на глаз определи?

– Новодел… – негромко произнес Женя.

– Спасибо, капитан Очевидность! – похвалила его девчонка. – Никто бы не догадался!

– Интересно, на кой ляд в наше время такие огромные монастыри строят? Откуда в них монахов набрать? Неужели кто-то постригается?

– Просто твой секретный интернат, мне так кажется, дорвался до власти и купается в деньгах. Вот и позволяет себе подобное баловство.

– Лучше бы детскому дому отдали, – усмехнулся Леонтьев. – В смысле: еще одному.

– Хочешь знать, отчего тут все такое новенькое? В две тысячи седьмом-то году этот монастырь сгорел. Дотла, одни головешки остались.

– Что, и этот тоже?

– А ты думал? Места и люди меняются-то, методики остаются.

– Ты думаешь, после пожара и такой серьезной стройки там можно что-нибудь найти?

– Там? Нет. Но ты дурак, дуракам везет. Попробуй.

– Как ты думаешь, Катенька… – с душой спросил Женя. – Если после трехмесячного долготерпения я все-таки дам тебе в глаз, бог простит?

– Нет, чтобы просто спросить, в чем прикол? – обиделась девчонка.

– И в чем прикол?

– Провожу ликбез! – воодушевилась Катя. – Святой Трифон основал свою обитель на этом самом месте. Но вскоре поссорился с братией и ушел, куда глаза глядят. И как только он отвалил, оставшиеся иноки шустренько переволокли монастырь к устью Печенги. Там и рыбка лучше ловится, и торг побогаче, и клиентура пошире… В общем, там он опосля в первый раз и сгорел. В восемьсот шестьдесят первом году архангельский губернатор Баранов вдруг возжелал восстановить обитель, что бодро и осуществляет. И все бы хорошо, но эту инициативу внезапно поддерживает Святой Синод и пытается подключить к этому делу Соловецкий монастырь. Сюда едет архангельский губернатор, но теперь уже лично князь Голицин, и указывает, что выбранное место для монастыря неудобно, и возрождает его еще раз. Опять в устье Печенги. Там его сносят в революцию, там же восстанавливают в девяносто седьмом. Он тоже горит-то, поди же, какое совпадение! И тогда Мурманская администрация решает восстановить монастырь здесь, на самом первом, изначальном месте. А на втором оставить только церковь. Ты ничего не заметил?

– Монастырей было три. А сейчас два.

– Умница! – обрадовалась девочка. – Я разбудила твой мозг! Я гений и титан!

– И где третий?

– Там же, где был, – пожала плечами Катя. – Ты сам подумай: Смутное время, революция, жесточайшие гонения на православных, а у тебя на руках величайшая христианская ценность. Что делать?

– Да, – согласился молодой человек. – Перевозить рискованно. Первый же слишком любопытный патруль, и ага… Надежнее закопать в руинах.

– Надежнее организовать руины самому, чтобы вражье любопытство к церкви не привлекать. Развалить, заровнять и солью засыпать… Это я утрирую-то, если ты не понял.

– Короче. Где?

– Новый восстановленный сделали на десять верст ниже первого. Где-то на реке, – кивнула на воду девушка. – Между здесь и устьем. Нужно просто пройти и посмотреть.

– Пешком?

– Ну да. Тут до моря всего километров-то пятнадцать. Ноги не отвалятся.

– Уверена? – Молодой человек с сомнением посмотрел на низкие заросли ольхи и осины. Здешние леса больше всего напоминали кустарник на болоте.

– Ладно, если ты такой гламурный, я могу и одна… – стала спускаться от парковки вниз Катя.

– И как мы его найдем? – спросил сверху Женя.

– Должен быть широкий пологий взгорок у реки, на нем остатки строений, – ответила девушка. – Монастыри в ямах обычно не ставят. Школы, кстати, тоже.

Никаким болотом на берегах Печенги и не пахло. Берег состоял из каменной крошки, местами сменявшейся крупными камнями, а порою даже скалами. Но идти вдоль самой кромки воды не требовалось. Катя находила возвышенность, забиралась на нее, старательно осматривалась, потом выпрямлялась, вглядывалась дальше вдоль реки, говорила что-то вроде:

– Вон, смотри, на том берегу какое место удобное. Если до устья ничего не найдем, назад по той стороне вернемся. Он наверняка был там, – затем спускалась и шла к следующему холмику.

На четвертом взгорке девушка крутилась особенно долго, словно к чему-то принюхиваясь. Потом и вовсе встала на четвереньки.

– Ты чего, кустик ищешь лапку поднять? – не выдержал Женя.

– Сам идиот! Иди сюда… – Она ткнула пальцем в камни. На нескольких из них, стоящих рядом, были видны отверстия, словно высверленные дрелью, а потом старательно замазанные грязью. Рядом на камне хорошо различались потертости. Причем вытянутые в направлении соседнего взгорка. Потертость заканчивалась выбоинами, имеющими продолжение по другую сторону от неглубокой расселины.

– Такое ощущение, что балки лежали для пешеходного мостика.

– Ага, дошло? – продолжала крутиться девушка. – Если сруб ставили здесь, то под нижним венцом должны камни лежать. Ровной линией. Вместо фундамента.

– Может, на соседнем холме?

– Подожди! Вот валун, вот еще один. А здесь потертости и проплешина. Камень был, но куда-то делся… – Она пошла по кругу, делая руками странные жесты, перекрещивая их, наклоняя голову, примеряясь. – Если потертости обрываются там, где вход, то там был притвор. Дальше средний храм и иконостас. За ним алтарь… Алтарь всегда на востоке… Надо прикинуть длину храма!

– Как?

– На глазок. Если у него ширина десять шагов, то длина в пределах тридцати… Это, это… – Она остановилась возле груды камней, сваленной в расщелине среди скальных пологих выступов: – Помоги!

– Предупредить не могла? – недовольно буркнул Евгений. – Я бы ломик взял. Или слегу какую…

Впрочем, валуны были вполне подъемные – килограммов по двадцать-тридцать. Тяжелые, но вытащить можно. Как специально выбирали.

– Мама… – простонала Катя. Молодой человек глянул ей через плечо и заметил под нижними валунами плиту, очень похожую на могильную.

– Вот, черт! – Он заработал быстрее, распихивая камни, просунул руки сбоку от плиты, зацепился за ее нижний край, поднатужился… Плита качнулась, поддалась, с легким похрустыванием пошла вверх и застряла в полуприподнятом состоянии.

Девушка ринулась в открывшуюся яму, выволокла на свет трухлявый до черноты ящик, поставила на камни, зашарила по углам руками – потом вдруг схватила ближайший валун и с силой саданула по ящику. Доски посыпались, и среди трухи остался стоять слегка позеленевший медный сундучок, размером с системный блок компьютера.

– Нашли. Нашли… – Катя вдруг заплакала, размазывая кулаком слезы. – Женька, мы нашли убрус! Настоящий убрус… Господи, у нас в руках подлинное полотенце, которым утирался Бог!

– Сын Божий, – машинально поправил Леонтьев. – Посмотреть можно?

– Сейчас, – всхлипывая, девушка покрутила сундучок в руках. – Смотри, все щели воском залиты. Чтобы вода не попала. И скважина тоже… Женя, тут замок!

– Ключа я искать не буду! – мотнул головой молодой человек.

Катерина очень долго смотрела на находку, потом покачала головой:

– Нет, я ломать не стану. У меня рука не поднимется.

– В Москве откроем, – предложил Леонтьев. – Или просто срежем аккуратно. Пошли.

Идти назад было куда проще – они уже ничего не искали, а просто добрались по прямой до попутной тропинки, по ней попали к обители, сели в машину и выкатились из поселка. Грунтовка провела «Гольф» мимо уже знакомой водокачки, забора, расстелилась между низкими здешними зарослями. Повернув за знаком «Сараи» налево, Женя увидел уткнувшийся носом в обочину джип «Патрол» потрепанного вида, рядом скучающую девицу в камуфляже и отчаянно машущего руками коренастого мужика. Молодой человек притормозил, вышел из машины:

– Что-то случилось?

– Да. – Мужик чуть отвернулся и тут же вскинулся обратно, наставив в лицо ствол пистолета: – Давай его сюда! Быстро!

– Спокойно, приятель, давай без нервов! – Женя поднял руки, сдаваясь, и тут же резко их свел, левой ладонью нанося удар по кончику ствола, а правой – по рукояти. Пистолет, как ему и положено, кувыркнулся в сторону, а молодой человек, поскольку руки все равно уже скрещены, стремительно развел их, нанося удар ребрами ладоней бандиту по шее, по артериям.

Мужик хрюкнул, уронил челюсть и отвалился на спину.

– Не двигаться! – Девица остановилась на полпути к «Гольфу» и тоже выдернула ствол. – Пристрелю!

Леонтьев, скрипнув зубами, подчинился.

– Ах ты сука!!! – Из-за капота их машины выскочила Катя, вцепилась разбойнице в волосы и злобно принялась мотать жертву из стороны в сторону. Та взвизгнула, четко ударила Катерину кулаком в живот, замахнулась еще раз, но тут уже Женя успел перехватить удар, вывернул ей кисть и уложил лицом вниз на дорогу.

– Катя! Выкрути джипу ниппеля!

– Чем?

– Колпачком! Ты чего, колес никогда не качала?

Девушка кивнула, пошла вокруг машины. Вернувшись, пошарила по карманам мужика, достала бумажник, открыла…

– Едрит-мадрит! Женька, иезуиты! Они нас пасли! – Катя подскочила к девице и несколько раз пнула ногой в бок.

– Оставь, поехали… – Отпустив жертву, молодой человек быстро вернулся за руль, дал газу, огибая джип, и умчался дальше по дороге. – Без колес уже не догонят.

– Вот проклятье! Они все знают! Они все время дышали-то нам в затылок! Как мы этого не замечали, Жень?

– Значит, хорошо работали, – сделал логичный вывод Евгений. – Скажи лучше, откуда в тебе такая храбрость, на пистолет кидаться?

– Да он пластмассовый! – заорала Катя. – Я его подобрала, когда ты выбил, а он пластмассовый!

– Ну да, правильно, – хмыкнул Евгений. – С настоящим возле воинской части попасться… Там вроде еще и ракетчики. Тут на патруль нарваться – как два байта переслать.

– И что теперь делать? Может, они все еще следят? Со спутника там или по телефону?

– Без колес это не поможет. Им еще полдня ковыряться… – Он вырулил на трассу «Кола» и вдавил педаль газа.

Шоссе было практически пустым. А потому можно было гнать и гнать. Спустя два часа Евгений переехал через Туломский залив, заправил полный бак и двинулся дальше, теперь уже точно на юг, в Москву.

Когда «Гольф» обогнала стремительная «Инфинити», Леонтьев не обратил на это особого внимания. И даже не сильно обеспокоился, когда та сбросила скорость, держась в сотне метров впереди. Но когда сзади медленно, даже несколько натужно стал подбираться потрепанный «Патрол», молодой человек напрягся.

– Кажется, нас собрались взять в коробочку, – пробормотал он. – Ты пристегнута?

– Это как?

– Передний резко тормознет, задний нас в него впечатает. Пока приходим в себя, заберут все нужное и отвалят. Для посторонних это будет просто ДТП.

– Так надо что-то сделать?

– У нас движок слишком дохлый с «Инфинити» гоняться.

Катя оглянулась.

– А чего они ждут?

– Встречной машины. Хотят, чтобы нам некуда было отвернуть.

– Го-о-о-осподи… И зачем я с тобой связалась?

На встречной полосе показалась синяя «Газель». Женя прикусил губу, крепче вцепившись в руль, и когда до встречной машины оставалось метров сто, резко сдал влево, перелетая встречную полосу и выскакивая на обочину. «Инфинити» сверкнула стоп-сигналами, «Патрол» с визгом тормозов влетел ей в корму. Мимо, возмущенно дудя, мелькнула «Газель» – молодой человек так же резко, как только что уходил, вернулся на свою полосу, вдавил газ и попросил:

– Перестань визжать!

– И что теперь будет?

Женя посмотрел в зеркало заднего вида. Мужик из джипа пересаживался в «Инфинити». Девица, наверное, тоже – просто машины заслоняли.

– Кажется, у них «минус один». Радиатор, наверное, повредили. Иначе так быстро бы не бросили.

«Инфинити» сорвалась с места, стала быстро догонять своих жертв. У задней дверцы опустилось стекло, высунулся мужик с пистолетом, прицелился… Послышались два хлопка – в Катиной дверце рассыпалось стекло, на левом крыле появилась небольшая дырочка.

– Ты уверена, что пистолеты были игрушечные?

– Ой, мама… – Девушка сползла по креслу вниз.

– Спокойно. – Женя опять прикусил губу, нажал на газ сильнее, но двигатель выдавал уже все, что можно. К счастью, впереди наконец-то показались машины. Целые три фуры с одинаковыми эмблемами на бортах. С ходу пролетев мимо них, Леонтьев пристроился спереди и сбросил газ.

Тут же вперед выскочила «Инфинити», тоже слегка притормозила.

– Вот и все, – перевел дух Женя. – При свидетелях они нас грабить не станут. Да еще при дальнобойщиках. Это мужики серьезные, такого поведения не поймут.

Похоже, пассажиры «Инфинити» пришли к той же мысли, поскольку машина резко добавила скорости и ушла вперед.

– Что теперь? – спросила Катя.

– Не знаю. Могут засаду на повороте устроить, колесо прострелить или в движок пару пуль всадить. Аварию подстроить, на заправке или в гостинице подкараулить или еще чего. Ребята с фантазией, а деваться нам некуда. Мы же не в Европе, тут на всех одна дорога. Хочешь не хочешь, но придется ехать по ней.

Катерина, откинувшись, надолго замолчала. Потом тихо сказала:

– Впереди скоро поворот будет. Налево, в Имандру. Поверни туда.

– Зачем?

– Я знаю место, где можно взять лодку. Переправимся через озера, сядем на поезд и спокойно доедем до Москвы. И пусть иезуиты сторожат шоссе хоть до второго пришествия. А машину заберешь как-нибудь потом.

– Катенька, – покосился на спутницу Женя, – впервые в жизни мне хочется тебя расцеловать.

– В другой раз. Я сегодня не в настроении.

День уже погружался в сумерки, когда, следуя указаниям девушки, Евгений по узкому песчаному проселку добрался до поселка Нижний Нюд, стоящего на самом берегу огромного озера. Хотя поселок, наверное, слишком громко сказано. Пять огромных домов с пустыми черными окнами и только один, в котором окна светились. На шум мотора вышли двое пожилых людей обычного деревенского вида: бабулька в платке и платье да старикан в костюмных брюках и рубахе.

– Глуши… – Девушка вышла, и бабка тут же всплеснула руками:

– Ой, внученька!

Хозяева дома кинулись к Кате обниматься. Женя, погасив фары и поставив коробку на передачу, тоже выбрался из салона.

– Ой, а это кто? – встрепенулась бабулька.

– А, это так, – отмахнулась девица. – В бане ему постели.

– Турист, что ли? – прищурился старик.

– Турист. Деда, ты нас завтра на поезд отвезешь?

– Что же ты, не успела добраться, сразу и на поезд?

– Да я проездом! Деда, ба… Я зимой приеду. Обязательно!

– Ты бы хоть звонила! Телефон-то вон, на столбе висит.

– Я звоню! А вы не слышите! Зачем из дома аппарат убрали?

– А ну, заметит кто, что провод протянут?

– Ба-а, ну кто тут заметит?!

Постелили Жене Леонтьеву действительно в бане. В добротной деревенской бане, с «черной» печью, просторным предбанником и тремя полками в парной. На среднем полке бабушка ему травяной тюфяк и раскатала, застелив его сверху простыней, выдала тонкое шерстяное одеяло. Спросила:

– Чего-то злится она на тебя, парень?

– С делами не везет, – ответил Женя.

– Все-то с делами, с делами… Подушку-то вон забыла. Пойду, принесу-то.

Бабуля ушла и пропала. Подождав, молодой человек собрался укладываться без подушки, но тут скрипнула дверь.

– На, бери. – Катерина кинула Жене пухлый валик. Повернулась, но не вышла, крутанулась в дверях: – Видишь, правильно ты от меня отбрыкивался. Молодец. Деревенская я, глухомань непролазная! Тоже в Москве зацепиться хочу! Историком хотела стать, да, видно, рылом не вышла. И лесотехником не вышла. Парню в постель влезть попыталась, и тот нос-то воротит! Даже не полапал. Рыло, наверное, собачье… – Она подергала себя за нос. – На что надеялась? Дура!

– Так ты здесь выросла?

– А что, непонятно?

– Откуда ты тогда историю так хорошо знаешь? Тебе отсюда в школу…

– Пять ка-мэ, – закончила за него Катя. – Какая школа в деревне? Писать научили, и то слава богу.

– Тогда откуда?!

– Интернет, – пожала плечами девушка. – Ни одного ребенка в деревне и полно Интернета. Играть не с кем, делать нечего. Только сеть. Вот и выросло то, что выросло…

– Но-о…

– Откуда? Телефон в деревню по президентской программе поставили. Я еще маленькая была, когда компанейщину эту устроили по обеспечению всех сел связью. Первый ноут папа с вахты привез, он сварщиком в Рыбинске три месяца через один вкалывает. А дальше сама… А чего мне – крестиком, что ли, вышивать? Ладно, пойду. Понесу свое рыло в избушку на курьих ножках… – Голос девушки дрогнул.

– Постой… – Женя подошел ближе. – Как бы это сказать… Понимаешь, было у меня… Была… В общем, от каждого прикосновения в дрожь, ничего вокруг не слышал. Как песня, постоянно в душе, как рассветы и закаты… И вот представь себе, что любуешься ты закатом, красивым до безумия… Солнце садится, ветер, дорожка по воде, сердце бух-бух… И тут хлоп рука по плечу: «Стоимость заката двести пятьдесят рублей, касса за углом. Сохраняйте свой чек до конца сеанса». И как-то все… Больше это не закат. Перегорело. Так что все у тебя с рылом в порядке, есть можно. Просто ты наткнулась не на того парня. Извини.

– Значит, просто не судьба, – пожала плечами Катя. – Уже легче. Пока.

Матрас был комковатым, шуршащим, холодным, но зато пах шалфеем и полынью. Утонув в этих ароматах, молодой человек всю ночь бегал за единорогом через фруктовые сады, пока наконец не словил вместо него серого кролика – которого, разочаровавшись, отпустил…

– Жень…

– Что? – поднял голову молодой человек.

– Пойдем… – Девушка взяла его за руку, потянула через сумерки за ворота, вывела на берег, под огромную плакучую иву, кинула на песок какую-то подстилку. – Садись.

– Ну сел, и что?

– Смотри во-он туда, – вытянула она руку. – Сейчас… Сейчас…

Край неба за озером начал стремительно наливаться сперва бордовым, потом красным, потом желтым цветом.

– Это называется «рассвет», – шепнула ему на ухо девушка. – Ты знаешь – он твой. Только твой. Я тебе его дарю.

Он услышал, как под ее удаляющимися шагами зашуршала влажная от росы трава. А над водой потянулась слабая пелена тумана, разбегаясь с открытого места к теням, и от дальнего края озера к молодому человеку легла широкая сверкающая полоса, словно ведущая к самому солнцу. Поддавшись порыву, Женя разделся и пошел по этой дороге…

Увы, она не устояла, он оказался по колено в воде. Сделал несколько шагов и решительно нырнул прямо в солнце. А когда вынырнул – вокруг уже наступило обычное летнее утро.

Собираться пришлось быстро – поезд приходил в десять с небольшим. Спрятав медную шкатулку в заплечный мешок и накрыв ее сверху полотенцем, они с Катей забрались в деревянную длинную лодку, и та, взревев мотором, устремилась на восход. Через полтора часа старик высадил их прямо под платформой, расцеловав на прощание внучку. Билеты купила тоже девушка – кассирша оказалась ее знакомой. И вскоре оба уже поднялись в вагон остановившегося всего на две минуты поезда.

В их купе уже поселилась семейная пара: упитанные веселые люди, сразу предложившие курицу и «в дурачка». Молодые люди отказались и от того, и от другого. Но почти сразу Катя обмолвилась о своей любви к рыбалке – и разговор завязался, растянувшись на весь день.

Невыспавшийся Женя забрался на верхнюю полку первым где-то около десяти вечера. Позевал, закемарил в полудреме. Сквозь сон молодой человек слышал, как укладываются все остальные. А спустя некоторое время различил какое-то странное сипение. В воздухе отчетливо запахло карамелью.

Все это показалось Леонтьеву странным. Он приоткрыл глаза, наклонился вниз – и увидел торчащую в вентиляционной решетке двери трубочку, из которой быстро вырывался слабый белый дымок.

«Кажется, нас травят…» – с каким-то безразличием подумал он и отключился.

* * *

Скончавшийся в одна тысяча пятьсот восемьдесят четвертом от Рождества Христова году царь и великий князь всея Руси Иоанн Васильевич оставил после себя державу сильной, как никогда. Все враги ее были повержены, армия непобедима, казна полна до краев. Кроме того, в мирной и богатой стране обнаружилось великое множество молодых, хорошо образованных людей, и потому стали твориться дела дивные и великие, доселе неведомые…

В Москве сделана была машина чудесная, что сама собой воду в башню Водовзводную поднимала, и оттуда оная по трубам во всякие концы Кремля растекалась. На реке Неглинной, против Тверской улицы, мост был построен каменный. И не просто мост, а с плотиною, и в плотине – колесо мельничное. Посему и ходить люди здесь могли, и механизмы неведомые вода крутила. Столь практичен мост такой оказался, что после сего и в Новгороде на Волхове подобный был поставлен, и в других местах многих. Развитие мастерства лекарского побудило государя Федора Иоанновича приказ Аптекарский учредить, каковой зельями лечебными и самими целителями заведовал. Мастерство же литейное того достигло, что мастера в Кремле столь великий колокол отлили, каковой сами же на колокольню поднять не смогли, и потому внизу, возле Ивана Великого, на специально сооруженных козлах деревянных повесили. А ведь для пущей славы государевой перед тем сама колокольня была еще на пять саженей в высоту надстроена!

Полная казна и обилие мастеров умелых привели и к строительству обширному во всех уголках царства. Закладывались в разных пределах новые города и крепости: Воронеж, Ливны, Самара, Царицын, Саратов, Белгород, Елецк, Царёв-Борисов, Томск и другие многие. В Диком Поле, свободном от набегов басурманских, новая засечная черта рубилась, на пятьсот верст южнее прежней – через Сумы, Белгород, Воронеж и до Тамбова[46]. Не забыты были и старые города – новыми, могучими каменными стенами окружили строители Смоленск и Москву.

Но пуще всего искусством своим изумляли всех молодые мастера Пушкарского приказа. Отливаемые ими пушки поражали красотой, мощью, размерами. Пищали «Лев», «Змей летящий», «Скоропея», «Сокол» превосходили дальнобойностью все, до того известные орудия, «Аспид» имел для стрельбы сразу сто стволов, а «Три аспида» – утроенную длину ствола и дальнобойность, «Царь» изумлял невероятными размерами. Оружейники делали пушки заднезарядные и винтовальные[47], бронзовые, железные и чугунные, изумляя всех мастерством и многознанием, пугая невероятным могуществом. Начиная с восхождения на трон царя Федора, все стволы они начали отливать только с цапфами – для удобства крепления оных на подвижные станки.

К девяностому году государю стало понятно, что свеи не намерены выполнять условия Плюсского перемирия, затягивая мирные переговоры и не возвращая оккупированные земли. Показательный поход к Нарве и расстрел крепости новейшей мощной артиллерией сразу вразумили соседа – и земли свеи стали освобождать, хотя с мирным договором все же и тянули еще долгих пять лет.

Держава становилась все сильнее, а Басарга – все старше. Тявзинский мир был подписан, когда ему перевалило уже далеко за шестьдесят. Впрочем, подьячий оставался крепок. А вот Мирослава все чаще жаловалась на слабость, худела на глазах и порою даже не в силах была отправиться ко двору.

– Вот преставлюсь, кто о детях наших заботиться станет? – спрашивала она Басаргу, когда не могла подняться из постели. – Не будет более ни казны в Пушкарском приказе, ни разрядов для воспитанников твоих.

– Не беспокойся. Ныне они сами ужо в приказах многих, о товарищах младших позаботятся.

– Как же они позаботятся? Это ведь дети…

Видно, эта мысль накрепко засела в разуме княжны, поскольку в один прекрасный день она, взяв Басаргу за руки, спросила:

– Ты как землей своей распорядиться по духовной желаешь? Ее ведь у тебя немало накопилось. Женат ты не был, детей законных нет. Родичам дальним выморачивать оставишь?

– Не думал о сем, – пожал плечами подьячий.

– Знаю я, как поступить надобно… Воспитанников всех своих ты малыми наделами наградить можешь, к земле прикрепить. А потом государю в дар личный имение преподнести. С подарком сим воспитанники наши у самого царя детьми боярскими станут! Сиречь от рождения дворней при государе. Без родовитости в свите окажутся. Может, и не думными боярами. Однако же и не безродьем захудалым.

– Сами-то на что жить станем?

– А много ли нам ныне надобно? Достанет и иных доходов.

Затея княжны Шуйской показалась Басарге разумной, но появились известия о болезни Федора, и потому план сей любовники решили отложить.

В девяносто восьмом году на трон вступил царский шурин Борис Годунов. Прождав после сего некоторое время и убедившись в надежности его правления, княжна и подьячий составили дарственную, и в один из дней Басарга, тяжело ступая по дубовому паркету посольской палаты, самолично, с поклоном и почтением вручил ее властелину всея Руси.

Посмотрев свиток, Годунов нахмурился:

– Велик твой подарок, боярин. Почти все свое имущество мне бескорыстно отдаешь. Знаешь ты, с самого детства я при дворе, в хитростях дворцовых вырос. Меня пугают великие бескорыстные подарки. Просто так их не делает никто. Посему скажи прямо, боярин Леонтьев, чего взамен получить желаешь? Дабы в думах своих я напраслины какой на тебя не возвел.

– Приют сиротский у меня в поместье имеется. Воспитанники в нем боярами достойными растут, по роду же службы достойной получить не могут. Посему прошу тебя, государь, чтобы дети сии по возмужании в книгу разрядную вписывались и место по службе получали.

– Да, наслышан… – Борис свернул грамоту. – Ирина, сестра моя, даже вклад сему дому призрения по молодости делала. А может статься, и не один… Кто же воспитанием там заниматься без тебя станет? Может, в попечение обители какой их передать?

– Воспитанники мои многие уже мужи взрослые и мудрые, государь. Им виднее, какими бояре новые расти должны. Они при службе. Пусть и приют тоже при службе останется.

– Где это видано, боярин, чтобы при службах детей растили?

– Обители порой богатеют, а порой разоряются, государь. Рода вырождаются. В делах купеческих тоже удачи постоянной не бывает. И токмо Русь в веках прочно стоять будет. О сиротах будущих беспокоясь, хочу опору твердую им после себя оставить.

Царь надолго задумался, после чего передал грамоту стоящему рядом писарю:

– Быть по сему. Дом призрения сиротский, боярином Басаргой основанный, отныне за казенный счет содержать, самих детей по разумению людей служилых воспитывать, по возмужании разряд и место давать. Со дня сего и навеки…

* * *

Соседи по купе ничего не заметили – проснулись бодрыми и веселыми. И Катерина – тоже. Она спала крепко на удивление. Женя даже засомневался – может, ночной кошмар просто почудился?

– Кать, – сказал он, когда девушка, устав потягиваться и зевать, все-таки встала со своей нижней полки. – Мне сон такой странный приснился, будто нас всех газом каким-то усыпили и обокрали. Посмотри, как там с вещами в ящике?

А дальше у Кати была такая истерика, что Жене стало не до пропавшего убруса. Успокаивали девушку долго и трудно. Проводница даже вызвала начальника поезда, и их обоих чуть не высадили в Лодейном Поле. А когда в восемь утра мурманский поезд прибыл на платформу, молодых людей ждал там полицейский наряд.

– Это у вас, что ли, пропала музейная ценность? – поинтересовался сержант, оценив взглядом небритое лицо Жени, второпях не взявшего с собой в поездку ни станка, ни электробритвы. – Документы покажите, пожалуйста…

Полистав паспорта, полицейский спрятал их в нагрудный карман:

– Похоже, что у вас еще и фотографии не совпадают с документами. Девушка явно младше указанного возраста, а вы старше. Вам придется проехать с нами для выяснения личности. Повернитесь, пожалуйста, спиной и сведите руки вместе.

– Сержант, а ты не перебарщиваешь? – не выдержал Леонтьев.

– Как сообщил начальник поезда, – ответил полицейский, – у пассажирки случился нервный срыв из-за пропажи предмета, представляющего высокую культурную и художественную ценность. Причем происхождение похищенного предмета она объяснить затруднилась. Так что кто вас знает, кто вы такие и что у вас на уме? Может, вы бандиты, ограбившие Алмазный фонд, и представляете опасность для окружающих?

За спиной у Жени защелкнулись наручники.

Их обоих вывели из вокзала, посадили в полицейскую машину, в которой надели на голову бумажные пакеты.

– Это-то зачем?!

Молодому человеку никто не ответил.

Машина тронулась, долго кружила по городу, где-то остановилась, их вывели, через гулкий двор дотолкали ко входу, свели по ступеням вниз. По пути хлопнуло еще несколько дверей, стало сперва холодно, потом тепло, и наконец с Леонтьева сдернули пакет, а потом расстегнули наручники.

Он и девушка находились в большой комнате с дырчатым звукоизолирующим потолком, крашеными стенами и застеленным линолеумом полом. Стол в центре был привинчен к полу крупными болтами, четыре стула были пластиковыми – такими серьезной раны не нанести.

– Значит, так… – зевнула упитанная тетка в синей униформе, спрятала ключи и похлопала по двум картонным коробкам с каким-то тряпьем. – Вы задержаны по подозрению в краже и бла-бла-бла, следователь потом все объяснит. А мне сейчас сдайте все имущество. В смысле, вот здесь лежит ваша тюремная роба. Вы полностью раздеваетесь, всю свою одежду, включая нижнее белье, складываете в коробки, одеваетесь в чистое. Я через полчаса заберу.

Толстуха вышла.

– Вот, елки-то зеленые с палками точеными! – сплюнула девушка. – Не одно, так другое. Нас что, теперь еще и посадят за то, что мы убрус нашли?

– Не посадят, – пообещал Женя. – Нет состава преступления.

– Так, а это… Убрус же пропал!

– Состав преступления включает пострадавшего, умысел, нарушение закона, – заученно пересказал Леонтьев, начав переодеваться. – В нашем случае первым может быть государство… Но с умыслом и нарушением закона у следаков будут проблемы. Находить клады законом не запрещено. Умысел присвоить тоже недоказуем. Вещь же пропала? Значит, не присвоили.

– Отвернись, – немного успокоившись, стала переодеваться и Катя.

Вскоре опять зашла тетка, забрала коробки, и молодые люди остались в свободных, как балахоны, рубахах и штанах в красную поперечную полоску.

Еще несколько минут они провели в одиночестве, а затем в комнату вошли двое мужчин в костюмах. Один – пожилой, седовласый и приземистый, с серыми глазами и морщинистым лицом. А второй – отлично знакомый им крепыш, тут же вытянувший из кармана пистолет и ставший деловито прикручивать к нему глушитель. Словно без этой детали Женя и Катя не опознали бы давешнего киллера. Мужчина придвинул один из стульев к столу, сел, сложив руки перед собой. Киллер пристроился на другой стороне стола, сев на угол.

– Ну как, Евгений Иванович? Вы все еще не сожалеете, что не стали слушаться моих дружеских советов?

– Так это вы?! – вскинулся Женя, мгновенно узнав вкрадчивый баритон собеседника. – Вот черт! И к чему тогда этот маскарад?

– Да у вас на одежде столько жучков, что вы в радиодиапазоне, как целая галактика, наверное, светились! – рассмеялся крепыш. – Зачем нам чужие уши в нашем последнем разговоре?

– А почему последнем? – тихо переспросила девушка.

– Да вроде сделаны все дела, можно черту подводить, – похлопал крепыш стволом по раскрытой ладони. – Правда, начальник считает, что по законам жанра напоследок нужно просветить вас по поводу случившегося. Чтобы не померли в темноте и невежестве.

– Да мы не дураки и так все поняли, – пожала плечами девушка. – Раз вы за нами следили и даже на вокзале встретили, значит, все знали, и про находку, и про иезуитов. Но краже убруса мешать не стали. Выходит, это подделка. Правильно?

– В точку, умница! – подмигнул ей крепыш. – Этот чертов орден достает нас уже лет пятьсот, если не больше. И тут такой шанс! Подсунуть им муляж, да и отправить восвояси, пусть радуются. И им хорошо, и нам спокойно.

– Да, поначалу мы пытались вас остановить, Евгений Иванович, – согласно кивнул седовласый. – Но вы оказались столь настойчивы… И вдобавок попали в поле зрения ищеек ордена, которые понадеялись на сообразительность юной леди. Сами убрус не нашли – решили чужим умом выехать. И тогда в братстве возник план: не мешать, а использовать. Мы изготовили муляж. Дождались, когда леди скажет, где находится подлинник. А потом доставили копию по указанному адресу. Пришлось, конечно, повозиться. Но самолетом до Печенги всего два часа лета, причем там у министерства обороны есть своя взлетка.

– Вы сражались, ако львы! – одобрительно сжал кулак крепыш. – Я бы сам в подлинность поверил, кабы не знал. Ну, и истерика случилась по высшему разряду. Надеюсь, иезуиты вас вчера еще слушали.

– Так вот как эти гады нас находили! По жучкам!

– Ну да! Не пешком же за клиентом ходить, когда люди компьютеры размером с ноготь делать уже научились. В Ватикане, между прочим, своя Академия наук имеется. Вы в курсе?

– А список? Он-то им зачем?

– Это уже вторая история, Евгений Иванович, – кивнул седовласый. – Которую следует начать издалека. Представьте себе людей, имеющих великолепное образование, высочайшую боевую подготовку, преданных своей отчизне, готовых перевернуть весь мир, прорваться грудью через огонь и лед… И вместо этого им поручают следить за полоумными диссидентами и контролировать уехавших по турпутевке работяг, чтобы те не попытались остаться за границей. Каким, по-вашему, будет настроение у этих людей и как будут они относиться к такой власти? К тому же любому образованному человеку было хорошо понятно, к чему катится советский строй. Довести население до того, что оно ради палки колбасы стало готово предать собственную страну… Разве в этом вина населения, а не власти?

– Хотите сказать, это ваше братство всю эту бучу по распаду СССР организовало?

– СССР был мамонтом, падающим в пропасть, – вздохнул седовласый. – От нас его судьба не зависела никак. Но наше братство постаралось спасти максимум возможного, дабы гибель власти не стала катастрофой державы. Большинство активов до начала обвала и разграбления мы вывели за рубеж на подставных лиц. И после восстановления порядка постепенно возвращаем обратно. Проблема в том, что многие подставные владельцы активов очень желают стать владельцами полноправными. Братство им мешает, и товарищи хотели бы узнать конкретные имена и фамилии, чтобы устранить кураторов. Вы почти угадали, когда говорили об этом с юной леди. Им нужен был список детей из интерната, чтобы выяснить имена родителей. Благодаря вам, молодые люди, мы узнали, кто именно пытается получить списки, и теперь ко всем троим будут применены меры воспитательного характера.

– Они стырили у вас аппаратуру и барахло, нашпигованное жучками, как сдобная булочка маком, – ухмыльнулся крепыш. – Это просто праздник какой-то!

– Братство, братство, братство… – передернул плечами Леонтьев. – Вы хотите, чтобы я поверил, будто в России пятьсот лет действует тайная организация, о которой никто ничего не знает?

– Не пятьсот, а четыреста, Евгений Иванович, – поправил седовласый, – и не совсем тайная, поскольку сидит на бюджете и ее члены находятся на госслужбе. Но да… В Интернете рассказывали, что очень сильно братству помогла, как ни странно, Смута, случившаяся вскоре после его возникновения. К этому времени Годунов ушел в мир иной. Государство перестало существовать, народ не верил властям, власти исчислялись десятками правителей… Каждый был за себя, и именно тогда честным людям понадобилось братство, в котором они могли полагаться друг на друга, а не на милость судьбы. Всем требовалась уверенность в том, что в случае гибели родителей дети не останутся сиротами, что получат лучшее воспитание и место при службе. Школа для сирот тогда уже существовала, имела известность… Вокруг нее и сложилось все остальное. Честная служба державе в обмен на элитарное воспитание детей. Вы ведь были в нашем интернате?

– Не все считают, что рукопашный бой, квантовая физика и владение квадрациклом есть признак элитарности.

– Да, со многими у нас разные представления об элите, Евгений Иванович, – согласился седовласый. – Но большая часть братства выросла именно в нашей школе и желает видеть своих детей воспитанными точно так же, как были они сами. Хотя это вовсе не обязательно. Это право члена братства, а не его обязанность.

– А какие еще права у них имеются? – поинтересовалась Катя.

– Если отвечать кратко, милая леди, – повернулся к девушке седовласый, – то самый простой и быстрый способ сделать карьеру для офицера – это пойти на войну. Но далеко не все офицеры туда рвутся. Долг нашего братства – служить державе, не жалея ни сил, ни жизни. Образно говоря, мы помогаем тем, кто этого желает, найти свою войну. При этом, само собой, у храбрецов получается хорошая карьера… Хотя и рискованная. Но если погибнешь, твои дети получат лучшее воспитание, а жена – достойную пенсию.

– Мрачнуха…

– Не всем нравится терпеливо возделывать виноградник, Катя, – качнул пистолетом крепыш. – Есть те, кто превыше иных удовольствий любит прыгать с тарзанки или скатываться на лыжах в пропасть. Мы ничего не навязываем. Мы даем выбор. Вот вы сами… Вы же не остались в Москве расклеивать обои и искать принца по ночным кабакам? Вы поехали за тридевять земель искать сказочное сокровище?

– Вот нечистая сила понесла меня за этим убрусом!

– Именно! – ухмыльнулся киллер.

– Выходит, иезуиты повезли в Ватикан не настоящий убрус, а подделку… – облизнула губы Катя. – И об этом никто и никогда не должен проболтаться… А мы с Женей опять-то знаем слишком много…

– Вы очень умны, милая леди, – согласно кивнул седовласый.

– Вот, проклятье! – Девушка поежилась. – Можно последнее желание приговоренной?

– Я вас слушаю.

– Я бы хотела… – Она глубоко вдохнула и выдохнула: – Я хочу увидеть настоящий убрус! Раз уж он действительно существует…

– Тут есть одна проблема, милая леди. Дело в том, что, по нашим правилам, никто и никогда не имеет права видеть убрус, кроме самих членов братства.

– Ну так в чем дело? Давайте вступлю. Чего это теперь-то поменяет?

– Вы не понимаете, о чем просите, милая леди, – покачал головой седовласый. – Если вы изопьете с нами общую братчину, вам придется принять наши правила. Посвятить себя служению державе, на жалея сил и рискуя собой. Вылетать в глухие и зачастую неприятные места, чтобы разбираться с древними находками, хранить тайну о них, если не получите разрешения братства на огласку, копаться в архивах по нашему поручению, а кроме того – получить ученую степень по истории. Ибо иначе вас просто не будут пускать во многие интересные нам организации и на конференции. Взамен же мы можем обещать вам только одно: если вы погибнете, выполняя поручение братства или служа державе, ваши дети получат самое наилучшее воспитание и достойное место службы по возмужании.

Седовласый вздохнул, повернул голову к молодому человеку:

– А вам, Евгений Иванович, придется выезжать на самые ответственные инспекции, где вас будут подкупать, пугать, в вас будут стрелять, а машину вашу будут сжигать по два раза в год, если не чаще. Взамен же мы можем обещать вам только одно…

– Подождите! – подошел к столу Евгений. – Вы что, предлагаете нам вступить в свое братство?

– У вас обоих отличные рекомендации. Защищая интересы братства, вы отказались от трех миллионов долларов. Мало кто может похвастаться подобным испытанием. И почти никто – его прохождением. Посему можете не удивляться. – Седовласый поднялся. – Теперь у вас есть время подумать. До завтрашнего утра.

– Вступление в братство или смерть? – нервно рассмеялась девушка. – О чем тут думать?

– Вы же историк, милая леди. Вы должны знать, что такое ритуал. Я рассказал вам о братстве. Я рассказал вам о том, что вы можете получить, и о тяготах, которые ждут вас при согласии на испитие братчины. Теперь я должен дать вам время подумать.

Седовласый направился к двери. Крепыш, подмигнув, фыркнул, спрятал пистолет и соскочил со стола.

– Постойте! – спохватился Евгений. – Последний вопрос. Мне давно уже снится какой-то Щерба Котошикин. Дал несколько намеков о месте существования первой обители, помог кое-что найти. Это как-то с вами связано?

– Боярин Щерба Котошикин? Воевода на службе пяти царей? Да, конечно. Он был одним из первых хранителей убруса. Легенда нашего братства.

Седовласый кивнул и вышел из комнаты.

– Офигеть! – хлопнула в ладоши девушка. – Хранитель убруса! Слушай, Жень, а у тебя, кажись, неплохие перспективы. Я бы на твоем месте рискнула.

– Мне без разницы, жизнь как жизнь. Меня и так, едва в Счетную палату устроился, постоянно то подрывают, то поджигают, – сел на край стола Леонтьев. – Ничего не изменится. Вот тебе, похоже, повезло. Ты все-таки станешь историком. Будешь по архивам следы братства зачищать да капища языческие осквернять. Есть ради чего рискнуть.

– Здорово. Вот и договорились.

– Ага…

– Значит, все… – Катя села на стол рядом с ним. – Моя главная мечта осуществилась. Если мне разрешат копать капища, то и хрен с ней, с Москвой. Согласна жить прямо на них.

– Я понимаю.

– Да, странно все кончилось… Ты о чем сейчас думаешь?

– Я думаю о том, – поморщился он, – что завтра навсегда расстанусь с девушкой, которая не продает восходы… Совершенно не представлял, что она способна на такие подарки. Получается, я ее совсем не знаю? Она может быть понимающей и иметь живые чувства? Ты знаешь, наверное, мне будет ее не хватать. Мне даже хочется схватить и удержать ее. Но она такая невыносимая зараза!!!

– Она такая зараза раньше была, потому что у нее велосипеда не было. А с велосипедом она станет очень милая, добрая и ласковая, – подобравшись ближе, взяла его за руку стремительно покрасневшая Катя. – Ну давай, Женька, скажи мне это! Попробуй, рискни… Может, я еще и откажусь?

Сноски

1

Новик – молодой боярский сын, впервые выступивший в поход и еще не попавший в Разрядную книгу.

2

Сажень – мера длины, равная росту человека.

3

К 24 годам Михаил Скопин-Шуйский успел разгромить армию Болотникова и польско-литовскую армию – после чего и был отравлен. После его смерти выбитые из России поляки снова захватили Москву.

4

Столбовые бояре – представители древних родов, внесенных в «Столбцы»: старинные списки о предоставлении поместий на время службы.

5

Инструмент для наблюдения за небом в виде диска с поворотной линейкой для определения угла возвышения объектов. Позволяет определять астрономическое время, переводить эклиптические координаты звезд в горизонтальные, вести картографирование, а также проводить вычисления, решать задачи тригонометрии и многое другое (арабский ученый ас-Суфи написал в Х веке трактат из 386 глав, в которых он перечислил 1000 способов применения астролябии).

6

Розмысел – старинный синоним слову «инженер», а вовсе не личное имя боярина Петрова.

7

Охабень – теплый, зачастую меховой плащ с длинными рукавами, имеющими сбоку разрез. По слухам, руки чаще всего просовывали в разрезы, а рукава завязывали за спиной. При всех этих странностях – оставался в моде с XIV по XVII века, причем носила его не только знать, но и крестьяне. Видимо, что-то разумное в этом покрое все-таки имелось.

8

Среди массы слухов, намекающих на трения Иоанна Грозного и митрополита Филиппа, нет ни одного, который указывал бы на присутствие в окружении Филиппа недовольных царем людей, не говоря уж об участии митрополита в заговорах. Самое ужасное из озвученных в исторической литературе разногласий митрополита и царя – это «опричник не снял в церкви тафью».

9

Княгиня Ефросинья Старицкая, урожденная Хованская, мать князя Владимира Старицкого, двоюродного брата Ивана IV. В отличие от самого Владимира предпринимала активные действия для продвижения сына на трон, отметившись и во время болезни Грозного, и в более поздних заговорах.

10

На Руси бояре отпускали волосы только в знак траура. Обычно голова была бритой и прикрыта тафьей (тюбетейкой).

11

Разумеется, в XVI веке уже появились первые многопалубные корабли (галеоны). Однако это были океанские гиганты длиной от 40 метров и больше, которым в реках и озерах места не имелось. Русский флот (и русские кораблестроители) ориентировались на необходимость прохода по внутренним (речным) водным путям, а потому размеры строящихся судов не превышали в длину 30 метров и были однопалубными.

12

Восточное море (Østersøen) – датское наименование Варяжского моря.

13

Если верить сэру Дугласу Говарду (1776–1861), английскому адмиралу и автору труда «Теория и практика морской артиллерии», на удалении в 250–300 метров даже тяжелое ядро весом в пуд не пробивало борта толщиной больше 10 см (при обычной толщине бортов морских кораблей в полметра). Посему бой требовалось вести на дистанциях не более 100–150 метров.

14

В дальнейшем Карст Роде во всех документах неизменно именовал себя «русским адмиралом». Причем это звание признавалось за ним даже враждебными государствами.

15

Этот дозор неведомо когда превратился в острог, в 1586 году на его месте была построена крепость Царицын, которая быстро выросла в город, в 1925 году переименованный в Сталинград, а в 1961-м – в Волгоград.

16

В наказание за измену князь Афанасий Вяземский, предупредивший новгородских бояр о том, что заговор раскрыт, был отлучен от царя и сослан на Волгу в Городецкий посад.

17

История жизни и смерти святителя Филиппа в романе дана согласно исследованию митрополита Дмитрия Ростовского (1651–1709), автора общепризнанного монументального труда «Жития святых». Желающим ознакомиться с судьбой митр. Филиппа следует брать издания XIX века и ранее, поскольку в начале ХХ века, при очередном переиздании данных трудов, житие Филиппа, составленное святым Дмитрием Ростовским, было заменено в них на житие, написанное Стефаном Кобылиным, осужденным за убийство святителя Филиппа на пожизненное заключение в Соловецком монастыре.

18

Говоря про «опричную армию», следует помнить, что «царских людей» исчислялось всего 1500 бояр, из которых около тысячи были чисто царским двором. Таким образом «опричная армия» представляла собой примерно пять сотен телохранителей, а «вся опричнина» – от силы кавалерийский полк.

19

О таком приказе сообщает участник «новгородского погрома» Генрих Штаден.

20

Чтобы узнать о поведении новгородцев во время «погрома», следует вспомнить, что через два года после этих событий, в феврале 1572 года, перед лицом военной катастрофы, Иван Грозный перевез из Москвы в Новгород свою семью и всю царскую казну, оставив их под охраной горожан. Не в Вологду, в которой начал строить новую столицу, не в Белозерск, Суздаль, Галич или иной хорошо укрепленный город – а именно в Новгород. В январе 1570 года новгородцы смогли настолько ярко и однозначно доказать свою преданность Иоанну, что с этого времени именно они стали царскими любимчиками, а Новгород – новой столицей.

21

Об этом факте тоже упоминает Штаден, видевший все своими глазами. Каким образом порченая мебель превратилась в «плавающих женщин и привязанных к ним младенцев» – есть великая тайна исторической науки.

22

Установить сегодня, какое из известий достовернее: о целовальной грамоте заговорщиков, привезенной царю князем Волынским, или о найденной в храме Софии – не представляется возможным.

23

«…большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне», – писал Генрих Штаден.

24

Точнее – было помиловано 187 человек.

25

Освященные Церковью тексты, предназначенные не для богослужебных целей, а просто для чтения: жития святых, сказания о деяниях во имя веры, о подвигах самоотречения, о православных чудесах и так далее.

26

Нижние паруса первых двух мачт.

27

Не подарил, а передал в качестве приданого датскому принцу Магнусу за племянницей Марией, дочерью покончившего с собой князя Старицкого.

28

Когг – одномачтовое палубное судно с килем.

29

Пинк – плоскодонное двух-трехмачтовое судно. «Веселая невеста» – классический пинк.

30

Бизань – парус задней мачты.

31

31 декабря, по русским поверьям, знахари изгоняют ведьм из всех домов и деревень.

32

И хотелось бы дать менее звучное имя, а никак: «Начальником здесь, на место безбожного Петра Тихоновича, поставлен боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукой». (Адам Олеарий. «Описание путешествия в Московию»).

33

Судя по результатам вскрытия, Иоанн IV болел диабетом, который привел к развитию остеофитов (костных выростов на суставах) и полному параличу царя в последние 6 лет жизни. Диабет в XVI веке, понятно, лечить не умели. Да и сейчас не умеют.

34

Весь Ёгонская – со второй половины XIX века Весьегонск.

35

Данное послание также не является авторской выдумкой. Как пишет пискаревский летописец: «Князь велики в ту пору был в Новегороде в Великом со всем, а на Москве оставил князя Юрья Токмакова со товарищи…. и князь Юрья, умысля, послал гонца к воеводам з грамотами в обоз, чтобы сидели безстрашно: а идет рать наугородцкая многая, и царь (Девлет-Гирей) того гонца взял и пытал и казнил, а сам пошел тотчас назад».

36

Учитывая хронические проблемы с местничеством, царь иногда отдавал приказы проводить некие мероприятия «без мест». В таком случае создавшееся превосходство одних бояр над другими в дальнейшем в судах и спорах как прецедент не учитывалось.

37

Третье жилье – третий этаж.

38

Точная дата свадьбы царевича Федора и боярыни Ирины неизвестна и колеблется в пределах от «…не позднее 1575» и до 1580 года включительно.

39

Гапсаль, ныне – город в Эстонии. 12 февраля 1576 года освобожден от шведов русскими войсками.

40

Судьба Симеона оказалась трагичной. Всем царям Руси, кроме милостивого Грозного, законный наследник трона казался страшен, и потому при Федоре он был лишен титула, земель и ослеплен, при Годунове сослан (а каждый боярин в присяге клялся не желать на трон царя Симеона Бекбулатовича и его детей), при Лжедмитрии Симеон был пострижен в монахи, при Василии посажен в заключение на Соловках, и только смерть в 1616 году спасла его от новых кар в наказание за высокое происхождение.

41

Русский адмирал Карст Роде исчез из датских архивов начиная с 1576 года. Поскольку о его новом аресте, казни или смерти не сообщается, то, похоже, он просто переехал, не поставив никого в известность.

42

Как говорят летописи, крестьян пригнали на Русь вместе с панами, не делая разницы.

43

Колесцовый замок появился еще в начале XVI века, практически не давал осечек и благодаря надежности смог продержаться на вооружении аж до начала XIX века. Вместе с тем был дорог, сложен в уходе, а потому массово не применялся, оставаясь уделом аристократов и профессионалов.

44

Разрядная книга 1475–1605 гг.

45

Калибр 3 фунта – это примерно 76 мм.

46

Современный Тамбов основан в 1636 году. Местоположение изначальной крепости на реке Томбов точно неизвестно.

47

Винтовальные – нарезные. Нарезные, казеннозарядные, чугунные, удлиненные и прочие вышеупомянутые пушки образца конца XVI – начала XVII веков можно увидеть в Артиллерийском музее Санкт-Петербурга, «Царь-пушку» – в Москве, в Кремле.

Content

Александр Прозоров
Воля небес

Отчет

Вологда

Вологда

Благословение митрополита

Три миллиона долларов

Новгородская измена

Русский адмирал

Большая война

Русский царь Симеон Бекбулатович

Убрус

Сноски