Александр Прокопович

Очередной конец света (сборник)

© А. Прокопович, 2011

© ООО «Астрель-СПб», 2011

Специалист по глобальным кризисам

Земляки

У Константина туфли всегда блестели так, будто, если их поверхность потускнеет, у него начнутся проблемы с дыханием. Когда мы с ним познакомились, блестели только туфли. В сантиметре от них начинались замызганные джинсы, еще выше – все было только хуже. Сейчас он блестел от подошв до самого потолка своего немаленького офиса.

– Марк, как твои дела? Как Элли?

И зубы у него были тоже блестящие. И лысина блестела, отражая сотни сверкающих поверхностей его кабинета.

Будь я проклят, если Константин не знал, что дела мои на нуле, а о том, «как Элли», можно с тем же успехом поинтересоваться в городской справке. На самом деле она держалась достаточно долго. Для женщины, всерьез считающей, что лучше вообще не одеваться, чем надеть второй раз одно и то же, она протянула почти бесконечность. Три месяца бесконечности, в которой не было ни путешествий, ни вечеринок… Почти три месяца – и ни единого заказа для специалиста моего профиля… Увы, но для управдома я еще не созрел.

– Костя… Можно, я не буду делать вид, что у меня все прекрасно?

– То есть Элли тоже не выдержала… – Константин сощурил близорукие глазки, пользуясь извечной уловкой всех очкариков. Стоит им снять свои оптические устройства, как всему остальному человечеству кажется, что они трогательно беззащитны. – У меня есть для тебя клиент… Ничего особенного, с ним справился бы и специалист куда более низкой квалификации, но я подумал о тебе…

Все сказанное нужно было понимать так: есть заказ, который по зубам не каждому, платят мало, да еще и Костя планирует половину этого «мало» зажать… Единственная верная тактика – молчать. Иначе он решит, что я готов работать даром, лишь за скупую улыбку работодателя.

– Это компания моих земляков. Они приехали недавно, но уже здорово развернулись… Понимаешь, Марк, ты родился в большом городе, и для тебя нормально, что земляков – миллионы. Мой родной город и городом-то не назовешь, одна улица, даже перекрестков нет… Поэтому и к землякам отношение особенное. Они попросили меня помочь, и я вспомнил о тебе… Поможешь?

У Константина легкий, почти неуловимый акцент, и он ни разу не говорил – откуда он родом. Подозреваю, что это где-то между Каспийским и Черным морями, там, где с детства прививают любовь ко всему блестящему. Клан сороки – не иначе. На столе у Кости десяток вазочек с кактусами. По крайней мере больше всего эти растения фаллической формы похожи на кактусы странного серо-голубого цвета… Когда он начинает их гладить, а он делает это постоянно, возникает такое чувство… Вероятно, это из-за формы.

Вазочки, разумеется, сделаны из какого-то блестящего материала. Я бы даже сказал, что это золото, если бы не был уверен, что даже для Кости это слишком. Хотя… Константин носил восемь золотых перстней. Это требует определенного самопожертвования.

– Ты уверен, что я смогу вам помочь?

– Уверен. На все сто. Просто постарайся быть тактичным. Я их люблю, они мои земляки, но они не такие, как я. Еще не вписались в нашу жизнь. У них серьезная фирма, бизнес растет, все довольны… только проблемы с сотрудниками. Все время текучка. Один приходит, двое увольняются…

– Зарплаты?

– Зарплаты хорошие, социальный пакет… Я сам толком не понимаю, в чем загвоздка, и вот для этого нужен ты. Поработай у них, выясни, что там и как, – дай решение. Ты не кадровик, но если я правильно понимаю, что означает «специалист по глобальным кризисам», то это может быть вполне тебе по зубам…

– Время, оплата?

Константин смерил меня взглядом, оценивая мою готовность к страшному – оглашению гонорара. Судя по глазам, он все же побаивался, что сразу после объявления суммы я возьмусь за что-то достаточно тяжелое.

– Все просто. Они берут тебя на должность специалиста по PR, и ты работаешь. Платят они хорошо, в принципе, если ты решишь проблему – можешь работать у них дальше, если не решишь – они закроются, и тогда работу потеряют все…

– Это шутка такая?

Тяжелое в руки просилось, но по ходу дела я решил, что лучше, если оно будет еще и с острыми краями… Я знал, сколько зарабатывают пиарщики, – это не вдохновляло.

– И я надеюсь, ты меня не забудешь порадовать процентом от зарплаты…

– Каким процентом?

– Ну, пятьдесят было бы, наверно, справедливо, но с учетом твоего положения я соглашусь на тридцать…

– Пятнадцать. Какая зарплата?

– Согласен. Платят десятку.

Десятка – это хорошая сумма. Неожиданно хорошая. Достаточно хорошая, чтобы забыть о тяжелых предметах и вспомнить о неоплаченных счетах, которые можно погасить уже с первой получки. Отдавать полторы штуки из десяти было чудовищно жалко, но остаться без восьми с половиной тысяч было бы просто довольно оригинальным способом самоубийства с помощью собственного домашнего зверька – жабы зеленой, разбушевавшейся.

– Как компания называется?

– «Объединенные системы»…

Забавное название. Ни о чем. Называть компании «Рога и копыта» нынче не модно. Остается надеяться, что между специалистом по общественным связям и должностью зиц-председателя существует пара-тройка отличий…

* * *

В центре компании «Объединенные Системы» находится кадка. Сверкающая золотая кадка метров пять в диаметре. Растение в кадке – насквозь пронизывает три этажа здания. Серо-голубое, с ветками-щупальцами, иглами-антеннами. Не иначе уродец из коллекции Константина – вымахал на местных харчах.

– Память о родине?

– Вы догадливы… – Подавляющая часть мужского населения планеты тренировало бы свою догадливость годами, чтобы увидеть благосклонный взгляд Ханы, референта директора и по совместительству главной по кадрам. На самом деле – увидеть стоило не ее взгляд, а то немногое, оставшееся скрытым под несколькими мотками веревки, выполняющими функцию платья. Впрочем, стоило Хане пошевелиться, как мне представилась возможность обозреть практически все достопримечательности этого выдающегося тела. Но не одновременно. Там – открылось, здесь – закрылось…

– Хана, а как называется этот… кустик?

– Кустик?

Вероятно, слово «кустик» – страшно смешное, я хотел бы знать еще пару-тройку таких же забавных слов – смех в ее исполнении был отдельным шоу. Грудь, стараясь избавиться от ненадежных оков, рвалась на свободу, и путь к ней пролегал мимо меня.

– Марк, это дерево называется Бурхаи. – Смех кончился. Примерно таким тоном я бы объяснил несмышленому малышу, в чем разница между его бумажным корабликом и межпланетной станцией.

– Бурхаи как-то переводится?

– Дерево-мать. На самом деле это не совсем точный перевод. Директор считает, что точнее – «материнское дерево, дающее жизнь».

Жуткое дерево с жутким названием. Все-таки дуб или клен куда лучше. По крайней мере, пока не знаешь, что на самом деле значит слово «дуб»…

Хана сделала попытку наверстать упущенное в визуальной области в области тактильной – прислонилась ко мне в позиции «я тебя так люблю, что меня ноги не держат»… наверное, это было грубо, но надо же было что-то делать.

– Если я прямо здесь и сейчас попробую с тобой заняться продолжением рода, это будет именно то, чего ты добиваешься?

Наверное, мне показалось, но даже веревки на ее теле стали шире и длиннее. Нимфоманка-маньячка вдруг приказала долго жить, выпустив на сцену свою заместительницу – офисоправительницу. Перевоплощение было полным. Мешали две вещи: Хана не стала бы блондинкой, даже искупавшись в перекиси, – слишком южный тип… и отсутствие свастики на рукаве. Во всем остальном образ гестаповки не в состоянии был поколебать даже более чем легкомысленный наряд. Надо было что-то говорить, пока она не решила отправить меня в газовую камеру…

– Хана, вы хотели показать мне мой кабинет…

– Это и есть ваш кабинет.

Я не долго отковыривал от ковра нижнюю челюсть. Мне хватило десяти секунд, чтобы она оказалась уже достаточно близко к верхней, и я мог сделать вид, что просто зевнул. Хана сказала правду. В офисе «Объединенных Систем» нет внутренних стен. Три этажа – три зала. Мой стол был довольно крупным островом в архипелаге островков поменьше. Ближайший – в десяти метрах.

– Я уже завела вас в систему. В вашем доступе – история компании, задачи и представление о логистике, клиентская база. День в компании начинается с чтения письма директора. Не сомневайтесь, как бы рано вы ни пришли, оно уже будет вас ждать. Вы единственный сотрудник этого направления, значит, автоматически входите в руководство. У вас будет пропуск на третий этаж, его занимает команда – мозг компании. В любое время. Директор может вас и не принять, но кто-то обязательно поможет.

В любое время. Поможет. Есть у меня одна потребность. Ее пик может прийтись на сегодняшнюю ночь – я куда подвижнее на некотором расстоянии от офиса. Может, Хана мне поможет? Жаль, меня никогда не привлекало садомазо, Хана с плеткой – это было бы нечто.

* * *

Команда. Земляки Константина. Если все их проблемы – на уровне сексуальных домогательств… Думается, у них не должно быть недостатка в кадрах. Может, зря Костя волнуется?

С Ханой я как бы познакомился, точнее, наше знакомство остановилось, так и не дойдя до кульминации…

Директор. Георгий Васильевич. Высокий, худющий. Чем-то они с Костей похожи. Не внешне. Манерой как-то не совсем по-мужски относиться к одежде. Слишком внимательно. Рубахи – лиловые, пурпурные или радикально белоснежные, с непременными кружевными вставками. Всегда – шейный платок. Всегда запонки. Сияющие туфли – черные никогда.

Никогда не видел человека, который, почти не сгибая ног, перемещался бы с такой скоростью. Грива, за которой он ухаживал так же тщательно, как и за обувью, развевалась при ходьбе, будто флаг на корме корабля.

Директор стремительно появлялся, стремительно исчезал, стремительно говорил и стремительно замолкал. Понять его была в состоянии только Хана, которая в его присутствии становилась не сексуальнее престарелой монахини. При знакомстве он не пожал – обхватил мою руку своей, огромной, плоской, и что-то произнес. Я не знал, что к его словам надо готовиться – успеть услышать, попытаться понять. Судя по улыбке – что-то приятное сказал. Я тоже улыбнулся. Если он меня обозвал болваном – я подтвердил его подозрения.

Третий член команды – Осип Кофман. И пусть никого не обманывает тот факт, что его никто не зовет по отчеству. Осип – очень удобное имя, короткое и в то же время полное. Маленький, почти квадратный – если кто-то специально подбирал человека, противоположного директору, у него это получилось. Он не исчезал и не появлялся. Он сидел за своим столом. Думаю, у него была одна проблема с гардеробом – время от времени ставить заплатку на место, протираемое ягодицами. Единственное место в одежде, которое он мог износить.

Разговаривал он медленно и безупречно правильно. Невидимые и неслышимые шестеренки в его голове тщательно подбирали слова. Не знаю, какие тут могли быть конфликты… Директора почти никто не успевал ни увидеть, ни понять. Кофмана – просто понять. В первом случае нужна была нечеловеческая реакция, во втором – нечеловеческая выдержка. Кофман пожал мне руку с твердостью пуховой подушки. К тому моменту, как он умудрился закончить предложение, я благополучно забыл, с чего он его начал.

Последний член команды – Ренат. Человек-гора, по совместительству – сисадмин. Все, что касается технического обеспечения, на нем, и все это работает идеально. Впервые мой компьютер пашет с такой скоростью. Вероятно, каждый жалкий процессор в офисе понимает, что, если он даст сбой – попадет в лапы Рената. Этой информацией владеют и винчестеры, и видеокарты, и распоследний блок питания. Ни одного вируса. Никакого спама. Вероятно, все дело в росте Рената – два метра. Столько же в плечах. И повадки, которые скорее подошли бы вышибале. Я хорошо понимаю нашу технику. Ренат – угроза. Прямая угроза любому, кто окажется в пределах видимости. По крайней мере так это выглядит. Голова у Рената переходит в плечи где-то на сантиметр ниже ушей, и есть у меня подозрение, что это у него с самого рождения.

Кроме своих обязанностей сисадмина, Ренат ухаживает за нашим фикусом в девять метров высотой. Это тот случай, когда они смотрятся гармонично. Человек-чудовище рядом с деревом из кошмарного сна.

Присутствие кактуса-переростка чувствуется постоянно. Кажется, будто он непрерывно шевелится. Понимаю, что это не так, но шея уже привычно болит – все время пытаюсь незаметно обернуться и глянуть. Правда, где-то через неделю стало легче. То ли я привык, то ли Бурхаи оставил меня в покое. Хотя есть еще одна версия – устал я. К тому же замучили проблемы со временем. Не то чтобы его не хватало. Просто у времени были свои расклады, а у меня свои.

«Объединенные системы» работали здорово, и никакой сверхъестественной ротации кадров я не заметил. Была команда из четырех учредителей и весь остальной офис, включая меня. Все ключевые вопросы решала команда. Функции остальных сводились к подготовке полуфабрикатов: анализ, рекомендации, координация. Было одно отличие от тех компаний, где мне довелось работать раньше. Платили вовремя и столько, сколько положено. Первый раз, конечно, ощущаешь какую-то неловкость, но быстро привыкаешь.

* * *

Заявление об уходе появилось в понедельник. В шесть часов вечера. Я был удивлен. Не тем, что оно появилось, а тем, что вместе с ним не появилось уголовное дело. Понедельник начинался как обычно – трудно. Где-то через час после этого трудного начала Лена, помощница бухгалтера, преодолела входные двери и уже была в нескольких метрах от своего рабочего места на втором этаже. На ее беду, в это же время с третьего этажа, этажа команды, спускался директор – Георгий Васильевич. Он повернул голову слева направо, охватил взглядом весь офис и заметил опоздавшую. Что он сказал, как обычно осталось тайной, но Хана перевела:

– Лена, подойдите, – сказано было холодно и жестко. К тому моменту, когда Лена дошла до директора, ноги ее перестали сгибаться, а сердце колотилось прямо в голове, запросто добравшись туда из грудной клетки.

Вероятно, это что-то из обычаев тех мест, откуда прибыл директор. Лена еще ждала, что ей скажут, а Георгий Васильевич с Ханой уже взялись за дело.

В «Объединенных системах» – хорошая мебель. Стол, на котором директор с Ханой распяли Лену, ни разу не скрипнул. Лена не кричала – она странно громко охала, пока Георгий Васильевич совершал возвратно-поступательные движения со все нарастающей частотой. Охи кончились громогласным ахом. Директор что-то прокричал, Хана перевела:

– Никто не должен опаздывать. Никогда.

Лена подтвердила сказанное шумным вздохом и – через восемь часов – заявлением об уходе. Теперь она будет опаздывать по другому адресу.

В среду заявлений было три. Этого можно было ожидать. В конце концов, не каждый согласится работать в компании, в которой директором – насильник. Оказалось, люди хуже, чем принято считать. Акт на столе не прошел незамеченным, но, кажется, только добавил энтузиазма. Впервые на моей памяти, мало того что никто не опоздал – за десять минут до начала рабочего дня все были на местах. Страшно подумать, каких высот могла бы достичь пунктуальность в стране, если бы в каждой фирме боссы проявляли подобную сексуальную активность. Но больше всего меня напугало то, что я сам прибыл в офис на полчаса раньше. И проснулся без будильника.

В очередных трех увольнениях были виноваты плоды Бурхаи. Орешков, которые разбрасывает наше чудо-дерево, всегда особенно много на первом этаже – рядом с кадкой. Больше всего они похожи на сильно пожеванные горошины. С четырех до шести вечера колени пятерых сотрудников убеждались в том, что – несмотря на пожеванность – горошины тверды и способны сообщать болезненные ощущения нижним конечностям бесконечно долго.

Без пяти минут три эти пятеро сотрудников отдела продаж беспечно пинали эти же самые горошины. В три часа началась планерка. К ее окончанию уже было понятно, что дело пахнет керосином. Отдел продаж всерьез задумался о невероятном стечении обстоятельств, которое должно произойти, чтобы сотрудники получили квартальную премию… Слово взял Кофман. Кофман предложил выбор: либо премию – долой, либо два часа на горохе. Отдел выбрал горох. Кофман говорил, как обычно, медленно – но желания заснуть от его слов не было. Было желание проснуться, потому что пятеро взрослых мужиков, стоявших на коленках – такое возможно только во сне.

На следующий день трое из пятерых уволились. Что-то мне подсказывало: кого бы ни взяли на их место – отдел продаж будет работать с большим энтузиазмом и вовсе не из-за премий.

В пятницу в офисе стало неожиданно просторно. То есть еще просторнее. Так бывает, если помещение рассчитано человек на сто, а в нем остается – мало. Мало – это десять. Требования учредителей компании к корпоративному духу сотрудников оказались сильно завышенными. Я тоже не люблю воров. Но обычно рад, если вдруг удается просто вернуть утраченное. Ренат считает иначе. Считает громко и четко до ста семидесяти восьми. Ни разу не сбился.

Начальник отдела рекламы получил сто семьдесят восемь ударов сетевым кабелем в честь ста семидесяти восьми тысяч рублей, украденных у компании. Бил Ренат не сильно. Бил бы сильно – был бы труп. Одна сотрудница упала в обморок. Это случилось в четверг. В пятницу на работу вышло всего десять человек, в том числе начальник отдела рекламы и потерявшая сознание барышня. С ужасом я вспомнил о том, как в первый день своей работы в «Объединенных системах» унес домой ручку. На всякий случай оставил на столе свой «Паркер» – в качестве компенсации. Бог с ним, с золотым пером, целостность кожного покрова и нервной системы – дороже.

Я лихорадочно припоминал – не унес ли я из офиса случайно еще чего, когда раздался выстрел.

То, что из-за Ханы до сих пор никого не убили, можно было объяснить исключительно тем, что коллектив слишком часто обновлялся. Все-таки, прежде чем кого-то убить, нужно немного времени, чтобы решить, кого именно и каким образом. За что? Если бы Хана находилась в точке, равноудаленной от всех мужчин офиса, – было бы не за что. Увы, она передвигалась. То есть я поверил бы, если бы кого-то убили из-за Ханы. Но кто же мог догадаться, что в этот день она передвигалась не для того, чтобы увеличить средний по офису уровень тестостерона, а выбирая лучшее место для прицеливания?

У земляков Кости своеобразные взгляды на рукоприкладство. Удар шнуром по причинному месту – нормально, пощечина – смертельное оскорбление. Директор, что в принципе характерно для директоров, не только расстроился из-за некоторой нехватки сотрудников, он еще и нашел виноватого. Хане не пришлось вслушиваться в доводы, свою правоту босс утвердил размашистой пощечиной.

Сейчас Георгий Васильевич впервые на моей памяти сбавил скорость – падал он медленно и величаво, с грацией чайного клипера, гибнущего в шторм… Хана смыла оскорбление первой же пулей. Не стоило директору так остро реагировать на нерасторопность своего референта – кадровика.

Я не стал дожидаться развития событий. Вовремя уйти с линии огня – не трусость. Я – не детектив и не спецагент. Я, конечно, специалист по кризисам, но предпочитаю придумать решение, которое выполнять будут другие.

Когда по офису летают пули, возникает жесткая необходимость в касках, бронежилетах и запасном выходе. Теоретики – уходят, приходят суровые ребята в камуфляже.

* * *

С момента убийства директора прошло три дня. Уж не знаю, как это удалось «Объединенным Системам», но пресса молчала. На мой корпоративный адрес пришло предупреждение о возможности увольнения, если я не появлюсь в ближайшее время и не представлю уважительную причину моего отсутствия. Письмо было подписано Ханой. Следовательно, она, в силу каких-то неведомых мне обстоятельств, до сих пор не коротала дни в федеральной тюрьме.

Костя меня ждал. Судя по его виду, события в «Объединенных системах» не были для него тайной. Впервые нас многое объединяло. Эту ночь мы провели вдалеке друг от друга, но по схожему сценарию. Методика была отточена: виски плюс много виски плюс еще виски – выпить быстро.

Константин был сильно расстроен. Последний раз я его видел в таком состоянии на следующий день после смерти супруги, и дело было вовсе не в том, что она покинула этот мир не по расписанию. Проблема была в завещании. В том, что оно имелось. Недвижимость, более чем приличная сумма на банковском счете и коллекция автомобилей экзотических марок. Все ушло благотворительным фондам. Тогда Костя месяц пил и встречал каждую ночь с новой женщиной. Трудно сказать, что ему надоело раньше, но через месяц он завязал и с тем и с другим и постепенно начал отстраивать ту развалину, в которую превратился.

– Что тебе удалось узнать?

– Ничего, что не вписывалось бы в работу команды насильников, садистов и, как оказалось, убийц.

– Марк, насколько все это безнадежно?

Безнадежно? Это было немного не то слово. Дырка в голове – это нечто большее, нежели просто безнадежно. Хотя… Было одно обстоятельство, которое я не хотел замечать. Потому что, если это – правда, мне придется несколько изменить мнение о породе «человек цивилизованный».

После изнасилования дисциплина в компании стала великолепной, и кроме жертвы – ни один сотрудник и не думал увольняться. Что же касается девушки Лены – судя по тому, что люди с красными корочками до сих не постучали в нашу дверь, чтобы опросить ораву свидетелей, младший бухгалтер получила такую компенсацию, что та позволила ей надолго завязать с унылой повинностью ежедневного труда.

Эффективность, с которой заработал отдел продаж после эксперимента с горохом, думаю, окупила все минусы, включая тот факт, что сотрудников в отделе стало в два с половиной раза меньше…

Использование сетевого шнура в качестве инструмента по борьбе с воровством, вероятно, было перегибом. Скорее даже не потому, что телесные наказания вышли из моды. Думаю, соль в том, что воровать у компании – не кажется согражданам таким уж грехом. Вот если бы рекламщик вынул кошелек у одного из сотрудников, можно было бы проводить конкурс – кто ударит сильнее. Так или иначе – десять человек сознательно решили остаться в конторе, где практиковались методики, не описанные ни в одной умной, обычно американской, бизнес-книжке. И эти десять человек совершенно точно готовы были не опаздывать, не воровать и работать эффективно.

– Костя… есть одна проблема. Небольшой предмет цилиндрической формы вошел в череп Георгия Васильевича с одной стороны, а вышел с другой.

Константин внимательно посмотрел на меня, будто я только что сообщил ему о шарообразной форме Земли… и эта мысль оказалась для него новой.

– Если на секундочку предположить, что Хана не выстрелила в Гошу, – ты бы смог решить вопрос кадров?

Я могу на секундочку предположить, что динозавры до сих пор не вымерли. Мало ли отвратительных тварей встречается в жизни. Я даже мог представить, что Гоша – это директор Георгий Васильевич. На секундочку предположить я могу почти что все… Но то, что я сказал Косте, вырвалось само, то есть сорвавшееся с моего языка не имело никакой связи с работой моего же головного мозга:

– Конечно. Еще не знаю как, но смог бы.

* * *

От офиса Кости до «Объединенных систем» можно было доехать минут за пять. Мы добрались за три. Я бы предпочел ехать часов восемь, чтобы ночь сменилась уверенным днем, город наполнился людьми, милицией и возможностью поставить крест на затее Кости. С собой он взял меня и чемодан с инструментами. Думаю, свободы воли у чемодана было больше.

Офис встретил нас послушно распахнувшимися дверьми, стоило мне прижать свою карточку к валидатору[1]. К своему ужасу, я почувствовал приступ ностальгии. Я успел привязаться к этой конторе. Успел соскучиться по ней за те три дня, что меня здесь не было.

Двери третьего этажа уступили под натиском моей карточки так же безропотно. Свет был выключен, но в городе, да еще в здании, где нет внутренних стен, зато полным-полно окон, совершенно темно не бывает. Постепенно мои глаза привыкали и видели все лучше, зато соображал я по мере прояснения картинки все труднее и труднее. Мне очень хотелось верить, что я имею дело со стульями и вешалками с одеждой, пытающимися притвориться людьми… У меня не получалось. Это были люди, застывшие в позах, совершенно не приспособленных к застыванию.

Три члена команды расположились вокруг Бурхаи. Хана, казалось, медитировала, сидя в позе лотоса. Точнее, это была бы поза лотоса, если бы ее пятую точку и пол не разделяло по меньшей мере полметра и… никаких признаков фокусов с зеркалами.

Ренат прижался к дереву так плотно, что, казалось, врос в него. Прижимался он головой, то есть там, где она должна была располагаться, я ничего не находил. Вероятно, он засунул голову в дупло, и что-то его там сильно заинтересовало. Я старательно отгонял от себя мысль, что на самом деле у Рената уже нет головы.

Кофман стоял, как бы опираясь о дерево. Только между ним и Бурхаи было метра два. Как можно сохранять равновесие в такой позе, не будучи китайским гимнастом, – сие есть тайна великая.

Костя, минуту назад оставивший меня в одиночестве наблюдать за скульптурной группой, нашел, наконец, выключатель. Есть вещи, которые должны оставаться вдалеке от электричества.

Хана не висела в воздухе, и Кофман не был акробатом. В зале было только два человека – я и Костя. То, что я принял за членов команды, было отростками Бурхаи – отростками, отличавшимися от людей тем, что все трое произрастали, а не жили. Дерево-монстр, воспользовавшись случаем, проросло в плоть и теперь, не торопясь, переваривало жертв. Интересно, если отпилить кусок Ханы, у нее можно посчитать годовые кольца?

– Марк, не отвлекайся! У них так всегда после кризиса…

Вероятно, сейчас я закрою глаза, потом открою глаза и обнаружу, что мне все это привиделось. Так я и сделал. К пейзажу добавился Костя и его чемодан. Чемодан открылся, обнаружив свое содержимое. Я никогда не видел топоров, хранящихся в таких условиях. Костя натянул перчатки и только после этого решился вынуть инструмент из чехла. Топор был прекрасен. Если мне суждено погибнуть на плахе, пусть у палача в руках будет этот шедевр.

– Подержи!

Несколько дней назад я бы мог только мечтать об этой команде. Держать надо было Хану. На ощупь она была… Зачем Костя включил свет?!

У Кости, по-видимому, имелся большой опыт дровосека. На «отруб» Ханы у него ушло два точных движения. Кофман был отделен одним движением. Сложнее получилось с Ренатом. Перед тем как приступить непосредственно к отсекновению, пришлось повозиться с тем, чтобы голова Рената не осталась внутри Бурхаи. Ветка торчала прямо у него из макушки. Если бы не состояние полной апатии – быть бы моему ужину вдалеке от моего желудка.

Пока я оттаскивал бывшие отростки в жилую часть этажа, Костя продолжал орудовать топором. Не знаю, что он там выстругивал, я был занят. Я искал признаки того, что еще несколько минут назад мои подопечные были частью целого. Их не было.

– Марк! Сюда!

Вообще-то помощь была нужна мне. Если Ренат и перестал быть частью дерева, это не значит, что он весил меньше здоровенной колоды. Впрочем, Косте тоже было от чего устать. Дыра, которую он прорубил в Бурхаи, могла бы стать памятником деревянного зодчества, если не по изысканности формы, то уж из-за размеров – наверняка.

– Нужно вытащить одним движением, ты готов?

Я не был готов, но хотел покончить с этим делом поскорее. Внутри дерева в позе зародыша нас ждал Георгий Васильевич собственной персоной. Короткая стрижка его не портила. В отличие от остальных он был покрыт чем-то липким. Наверное, смолой… Его череп был цел. Практически как новый.

* * *

На этот раз Костя приехал ко мне в офис. Ко мне – это в «Объединенные системы». Фактически я уже закончил то, ради чего меня нанимали, и пусть платили здесь хорошо, и с учредителями я теперь был знаком более чем близко, но… хорошо то, что кончается. И дело не в том, что я не оценил перехода из состояния «Где взять деньги?» в состояние «Куда девать эти бабки?». Просто я впечатлительный, и иногда мне кажется, что если еще пару недель я посижу на этом стуле, за этим столом, на этом этаже… То в один прекрасный день обнаружу, что стал всего лишь отростком большого кактуса в золотой кадке. К тому же у меня было предчувствие…

Константин уже минут пять стоял, ожидая, когда я перестану делать вид, что не способен заметить этого мастера топора. Еще минут пять до этого он пытался меня найти. Когда вокруг несколько десятков человек что-то прикручивают, прилаживают, тянут бесконечные провода и время от времени роняют что-то дорогое и бьющееся… пять минут – это быстро.

– Марк?

Рано. Пусть еще потопчется.

– Не мешает?

– Что не мешает?

– Камень за пазухой не давит на внутренние органы?

– Давит.

Камень давил, и его давление не могла унять даже такая приятная мелочь, как неожиданный размер моего счета в банке. Это были не самые большие поступления в моей жизни и даже не средние. Но для нынешнего беззаказного времени это было действительно хорошо.

– Костя, мне казалось, что «не местный» – это несколько более приземленно…

Константин вздохнул. Вздох его, вероятно, обладал мощным распугивающим действием. Внезапно этаж опустел, словно каждый сотрудник почувствовал крайнюю необходимость именно сейчас покурить, отлить, срочно попасть на прием к начальству – что угодно, только чтобы оказаться не здесь.

– Ты все видел. Тебе все сказали. Просто иногда нужно понимать буквально. Не местные мы. Поезда туда не ходят, и на самолете не долететь. Материнское дерево – это и есть материнское дерево. Оно позаботится – о ранах, быть может, на первый взгляд смертельных, или о ранах душевных… Но это лишь дерево. А у каждого дерева должен быть садовник…

– А у садовника должен быть топор… Угадать, Костя, зачем ты сюда пришел?

– Угадывать – не надо. Останешься?

– Прости, Костя, – ухожу.

Нет ни одной настоящей причины, почему я уходил. Но у меня действительно было предчувствие.

Оборудование, заказанное мною: несколько сотен камер, микрофонов и тысяч соединений, – устанавливали почти неделю. Еще неделя ушла на всевозможные отладки. А еще через месяц проблема кадров в «Объединенных Системах» была решена. Не то чтобы мне удалось решить проблему текучки… Просто теперь текучка не казалась чем-то угрожающим. По количеству кандидатов на место мы проигрывали ВГИКу, но обгоняли МГУ.

Вероятно, из-за острого приступа жадности Костя выплатил мне еще одну премию – в обмен на отказ от авторских прав на проект. Проект, напрочь лишивший компанию кадровых проблем, я назвал простенько и со вкусом – «Командный дух». Не верю, что вы не видели: «Каждый день на канале СТВ – единственное реалити-шоу про жизнь офиса». Рейтинги зашкаливают. Этажи без стен для телевидения – лучше не придумаешь. Ставки на тех, кто следующий вылетит из компании. Интересно, от чего «Объединенные Системы» сейчас получает больший доход – от шоу или от основного вида деятельности?

Думаю, если Хана снова решит кого-то убить, она сможет объявить конкурс среди желающих стать жертвой звезды.

Этот кризис явно не тянул на глобальность, зато решение проблемы у меня получилось масштабным. Привычка.

* * *

Чувство счастья от того, что будильник не нужен, и все равно – суббота или понедельник… еще не успело притупиться, когда почтовый ящик начал наполняться предложениями от потенциальных клиентов. Борьба с угрозой нашествия денежных знаков шла с переменным успехом. Лень и жадность с трудом пытались выявить сильнейшего, а поле битвы утешало себя спиртным, когда мое предчувствие обрело плоть…

Молния, прорезавшая воздух моего двора, обошлась без грома. Зато теперь между соседскими автомобилями висела огромная маслянистая капля. В последний раз я ее видел, когда Элли бросила меня, в знак прощания сделав круг над домом.

Я не дождался звонка, стука в дверь или вежливого покашливания. Элли просто материализовалась у меня на коленях, как будто никуда не улетала.

– Соскучился?

Через несколько минут она снова улетит, но на этот раз в экипаже космической яхты найдется место для специалиста по кризисам. Я действительно соскучился.

Сегодня она не маскировалась, зачем? Несмотря на лиловый оттенок кожи, довольно сильно выпирающие клыки, остроконечные уши с кисточками а-ля рысь, она была мне милее любой женщины этой планеты. И дело даже не в том, что мы земляки.

Шанс для неудачника

На этот раз не повезло сержанту Питеру. Мало того что его смена пришлась на субботу. Так еще и началась эта суббота с того, что корабль лаков «Счастливый» пошел на посадку в главном космодроме Фэйта.

Это было страшно. Питер слышал, как дребезжат плиты обшивки «Счастливого». Раньше он ни за что бы не поверил, что в момент посадки корабля можно услышать что-то, кроме рева тормозных двигателей.

В эту субботу сержанту довелось услышать еще один редкий звук. Двигатели «Счастливого» выключились за мгновение до того, как посадочные опоры коснулись плит космодрома. Если бы это был любой другой корабль, Питер вызвал бы медиков и группу захвата. На этот раз он ограничился ремонтной бригадой. Лаки были слишком везучими, чтобы с ними случилось что-то действительно серьезное.

Трое лаков, прилетевших на Фэйт, от космодрома направились к старинному зданию в центре столицы. В Доме Правительства их никто не ждал, но по странному совпадению в эту субботу министр иностранных дел оказался на посту – в своем кабинете. Охрана, всегда внимательная, сегодня так увлеклась трансляцией футбольного матча, что отреагировала на лаков лишь в тот момент, когда они уже поднимались на второй этаж по роскошной министерской лестнице.

Ни один из лаков не обернулся – ни когда охрана пыталась что-то крикнуть вслед, ни когда пуля взорвала лепку над их головами. Потом пошли осечки. Стоило охраннику нацелить пистолет на одного из лаков, как оружие теряло способность стрелять. Ворвавшись в кабинет к министру, охрана была министром же остановлена. Лаки уже сделали то, зачем пришли. Перед главным дипломатом Фэйта лежал желтоватый свиток, запечатанный сургучом. Лаки не обращали внимания на охрану и протоколы, но свято чтили собственные традиции. На родной планете лаков – Дестини – так оформляли и так вручали один документ. Ультиматум. По традиции, которая существовала только на Дестини, даже если ультиматум принимался, положено было дать два ответа. В одинаковых запечатанных конвертах. В одном – капитуляция. В другом – договор о вечном мире. Лак наугад выбирал конверт, этого было достаточно. Лаки слишком верили в удачу, чтобы ставить её под сомнение.

Трое чудом долетевших на корабле-развалюхе, трое игнорировавших выстрелы и свято верящих в собственную неуязвимость дали Фэйту время и возможность выбора. Неделю на то, чтобы решить – воевать или сдаться. Вероятно, ситуация приобрела бы более достоверные черты, если бы правительство Фэйта не знало всё о военной мощи Дестини. Лаки были храбры, быть может, даже безумно храбры, но одного этого для планеты, чей военный флот насчитывал два корабля, один из которых сейчас находился в ремонтных доках Фэйта, было маловато. Флот Фэйта насчитывал более сотни судов, включая два крейсера имперского класса.

До окончания ультиматума оставалось два дня, когда правительство решило обратиться к моим услугам.

Так это обычно и происходит. Меня порекомендовали в тот момент, когда уже были испробованы гадалки, политологи и запрос в Лигу Миров. Только после всего этого вспомнили о том, что кто-то когда-то, кажется, упоминал кого-то такого, который, чем черт не шутит – терять-то все равно нечего, – почему бы не попробовать?

Это может показаться странным, но у меня плохая репутация. Зарабатываю я много, но редко. Проблема в том, что я единственный в населенной Вселенной специалист по глобальным кризисам. И дело не в том, что по-настоящему глобальных кризисов мало. Дело в том, что никто-никто не верит, что с ними может справиться специалист и что этот специалист существует. Моя девушка Элли считает, что мне нужна реклама. В моем случае это будет сильно смахивать на обещание Судного Дня.

Есть нюанс – я не занимаюсь цунами, схождением с орбит и взрывами сверхновых. Как правило.

Меня везли на Фэйт с таким тактом, что я стал всерьез думать о том, что сделан из чего-то очень тонкого, страшно бьющегося и легко воспламеняющегося. Наверное, они думали, что я согласился по ошибке.

Правительство Фэйта не стало оборудовать для меня кабинет. И в гостиницу меня не повезли тоже. Они просто выгнали немногочисленных посетителей из зала библиотеки, целиком посвященного лакам. Поверить в то, что все это кто-то в состоянии прочесть, было почти так же трудно, как поверить в то, что кто-то все это написал.

Если бы не сумма, переведенная на мой счет… До того как я приготовился говорить об авансе. Если бы не сумма – я бы отказался. Еще. Мне нравилось на Фэйте. Что совсем странно, мне понравился министр иностранных дел этой планеты.

Вероятно, чтобы я почувствовал себя совсем как дома, в библиотеку принесли кровать, стол и шкаф.

Фэйт не удивлял. Не блистал. Снег, дождь и град шли одновременно. Ветер, постоянно менявший направление, вероятно, был причиной местного характера. Среди местных жителей было немало упрямцев, но ни одного хитреца.

Космопорт был похож на огромный сарай, но в этом сарае было все, что нужно. Такими же были корабли Фэйта – если в них и была эстетика, то только потому, что этого требовали законы физики – совпало так.

Такой же было все на этой планете, от библиотеки, в которой, как предполагалось, я буду работать, до казино, где меня нашел министр. Я не игрок, просто до того, как министр нашел меня, я нашел в казино лаков.

На любой другой планете за мной послали бы сотрудников службы безопасности. Только не на Фэйте.

Министр притащил две огромные чаши с местным напитком – горячим, сладким и алкогольным, как раз настолько, чтобы оказаться лучшим напитком для местной погоды. Заговорил министр минут через пятнадцать. Вероятно, не хотел мне мешать наблюдать за лаками и наслаждаться напитком.

– Я вас представлял иначе. – И я представлял себе министров по-другому. Этот был невысоким, с окладистой бородой, широкими плечами и шеей борца. – Думал, к нам заявится целая команда с кучей техники и собственным поваром.

– Я тоже не знал, что министры ходят без охраны.

– Нигде не мог найти вашей фамилии, можно называть вас просто Марк?

– Легко, у моего народа нет фамилий.

– Забавно. У лаков тоже. У них вообще мало чего есть, тем они и опасны. Конечно, мы выиграем эту войну, но те, у кого почти ничего нет, ничего не теряют. А нам проще сдаться. Вы меня понимаете?

Министра не смутило, что я не ответил, ему было достаточно того, что я его услышал.

– Я навещу вас утром… – все-таки он был не один. Ведь не могли все эти люди уйти из казино одновременно просто так?

Лаки были очень везучими. Везучими настолько, что правительство Фэйта было склонно скорее принять ультиматум, чем рискнуть объявить войну. Соотношение сто к одному показалось им недостаточно убедительным, когда речь шла о противостоянии с Конфедерацией Дестини. Лаки были слишком везучими, чтобы хотя бы один человек на Фэйте верил в то, что они в состоянии выбрать конверт с условиями вечного мира. Как-то сразу захотелось предложить сделать два одинаковых конверта. Быстро расхотелось. Эпос планеты Дестини в основном был посвящен тому, как безжалостные лаки расправлялись с теми, кто пытался их обмануть.

Послы Дестини решили дождаться ответа в лучшем отеле Фэйта. На самом деле лучшим было казино, отель был всего лишь платным приложением, необходимом для тех, кто не хотел отрывать от игры время на приезд и отъезд. Стоит ли говорить о том, что казино вместе с отелем больше всего напоминало космопорт, то есть тоже сарай, но поменьше?

Лаки играли и ждали ответа. И ультиматум, и ответ на него можно было передать по дальней связи. Лаки считали иначе. Лаки чтили собственные традиции.

За пять дней, проведенных в казино, они ни разу не проиграли. Если так пойдет и дальше, им не понадобится воевать с Фэйтом, они его просто купят.

Везение лаков было оплачено тысячами поколений рождавшихся и погибавших на просторах Дестини. Человек, так назвавший планету, обладал своеобразным чувством юмора. Вероятно, имелась в виду та самая судьба, от которой не уйти. На Дестини мог выжить только невероятно везучий человек.

Спонтанные землетрясения и внезапно налетающие ураганы, магнитные бури, блуждающие реки, мгновенное изменение температуры от минус до плюс пятидесяти… Кусок железа, случайно заброшенный на эту планету, давно бы раскрошился. Лаки крепчали. За последние несколько поколений появилось несколько лаков, умерших своей смертью. Стоило ли удивляться, что правительство Фэйта собиралось через сорок восемь часов принять ультиматум?

Как можно победить в войне, если случайности превращаются в закономерности и каждая – против? Снайпер чихнет в момент выстрела, взводный перед атакой от спазма лишится голоса, часовой заснет? Ракеты взорвутся, не покинув спусковых шахт, флот, быть может, даже не сумеет вылететь из доков, наземная оборона из-за сбоя систем наведения потеряет цели…

Хотелось себя утешить мыслью, что везение лаков распространялось только на их планету, но история с доставкой ультиматума и столбики выигранных фишек говорили о другом. Я все ждал, непонятно чего, вероятно, тоже какого-то дикого везения, и оно не задержалось. На всякий случай я подошел поближе, чтобы как следует рассмотреть его – человека, который выиграл у лака. Везение получилось неполным – у лака выиграл другой лак. Фишка была в том, что впервые в этот вечер два лака сошлись у одного стола. У шарика на рулетке просто не осталось выбора.

Остаток дня я провел в библиотеке. Если я все правильно понял, ряд ученых пытались найти у лаков то, чего у них никогда не было, – государственное устройство. Небольшие кланы общались друг с другом в режиме – продать что-то ненужное, купить что-то важное.

Такая вещь, как ультиматум другой планете, была новинкой для Дестини. Обычно так выясняли отношения кланы лаков. Хроники пугали – ограничение свободной воли лаков, а принятие ультиматума – это всегда ограничение свободной воли, заканчивалось одинаково – вместе со свободой лаки теряли удачу. На Дестини это означает смерть.

Утром министр ждал меня в пяти метрах от моей постели. Все в той же библиотеке. Как обещал. Обычно я предпочитаю более значительные расстояния между собой – только что проснувшимся – и работодателем. Сегодня это было даже кстати. Мне нужно было получить от него ответ на один-единственный вопрос. Что может сделать лака счастливым? Точнее – что может сделать лака счастливым серьезнее, чем полная капитуляция Фэйта?

Ответ министра был быстрым, подробным и точным. И совершенно неоптимистичным.

Лаков интересовали деньги. Но дело даже не в том, что они при желании могли очистить любое казино. Просто, если Фэйт сдастся – все деньги Фэйта и так достанутся лакам. Лаки любили женщин, но разве эта не самая старинная из привилегий завоевателей? Лаки хотели славы, но и тут выполнение ультиматума автоматически сделает их героями школьных учебников.

Было еще кое-что по мелочам, типа бессмертия, хорошего образования для детей и вообще детей – желательно много и мальчиков.

Я оставил министра с его ожиданием. Мне нужно было подумать. Если я не знаю еще чего-то важного о лаках, я уже все равно не узнаю – так что осталось найти выход. Как неудачнику победить счастливчика, причем «терпение и труд» в нашем варианте не работали.

Машина, которая приехала за мной, была создана коренным жителем Фэйта. В ней не было ни одной кривой поверхности. Зато ехала она быстро, мягко и места хватило для всех. За мной приехали двое, не знаю, как по боевым качествам, но по весу каждый из них стоил пятерых.

На этот раз охрана Дома Правительства была внимательна, а может, им просто запретили смотреть футбол. К тому же, кажется, кто-то им намекнул, что, если меня хорошенько потереть, я начну выполнять желания. Отпустили меня неохотно, с явным желанием повторить процедуру обыска.

Потолок над лестницей, по которой мы поднимались, все еще хранил следы предупредительного выстрела, но я бы не сказал, что лепка от этого стала хуже.

В этом здании вообще трудно было что-то испортить. Зал, в который меня привели, больше всего напоминал столовую. То есть комнату, в которой собирается большая семья, чтобы помолиться и приступить к трапезе. Семеро плечистых мужиков внимательно рассматривали меня и были похожи на братьев. Не удивлюсь, если окажется, что Дом правительства строило это самое правительство. Эти бы – точно справились. Чувствовалось в них то, чего я искал, но так и не нашел в лаках, – эти были командой.

– Марк, вы нашли решение?

Минуту назад я бы вернул гонорар. Сейчас – я знал рецепт.

На Фэйте большие проблемы с бюрократией – в смысле её полного отсутствия, хотя, может, это на них так ультиматум повлиял… Правительство Фэйта уложилось в час. Печати поднимались и падали, суетились референты, хлопотали юристы. Все было сделано вовремя – до истечения ультиматума. Оставалось ждать, когда лаки придут за ответом.

Очень хотелось что-нибудь выпить, до состояния, когда уже не так важно все, кроме очередной порции выпитого. Не в этой компании. Правители Фэйта сосредоточенно изучали двери в зал. Двери как двери, большие и тяжелые, как будто на этой планете существует что-то легкое и маленькое.

Лаки появились за пять минут до истечения срока. Два конверта ждали их на столе. Я так и не смог спрогнозировать, кто из лаков будет выбирать конверт. Выглядело это странно, не сговариваясь, они одновременно взяли конверт, лежащий слева от них, причем ни один из них не удивился синхронности выбора. Лаки не удивляются. На Дестини удивляющиеся давно вымерли, удивление – роскошь для миров поспокойнее.

* * *

Сержанту Питеру не повезло еще раз. На этот раз в его смену лаки улетали. На всякий случай сержант не стал задерживаться на стартовой площадке – мало ли. Но после доков Фэйта корабль ушел в небо, как по линейке.

Через несколько часов вслед за кораблем лаков стартовали корабли Фэйта – персонал для расширяющегося посольства на Дестини. Вечный мир требует серьезного подхода.

Меня провожал министр. Я знал, что охрана где-то рядом, но мне было все равно. При желании, министр мог бы придушить меня и самостоятельно, перед посадкой он меня обнял. Бывало и хуже, но тогда меня пытались убить.

– Сынок, как ты это сделал?

– Все сделали вы.

– Я понимаю, но я не понимаю, как это сработало.

За час работы правительство Фэйта создало небольшой банк и подарило его тем трем лакам, которые привезли ультиматум. Тут же назначенный управляющий банком купил небольшой телеканал и несколько массажных салонов. Деньги, женщины и слава – все это было в распоряжении лаков. Было только одно условие – война между Дестини и Фэйтом аннулировала сделку. Никакая победоносная война не сделала бы богаче именно этих трех лаков, и пусть сами они об этом не знали, об этом знало их везение.

Им повезло. Лакам всегда везло. Но главное, что везло им каждому в отдельности.

Настоящая любовь

…Зато пива здесь было – немерено. На ночь точно хватит, а в утро верилось слабо. Мне ни разу не доводилось слышать, чтобы после атаки панцирников кто-то выжил. Если быть более точным, мне не доводилось слышать, чтобы выжил любой, кто увидел панцирника. Я был первым. Но это ненадолго. Где-то до утра.

Пятый бокал пива, а я все не чувствую вкуса. Если утро все же наступит, оно должно меня научить одному – верить клиентам нельзя. Даже если они оплатили аванс. Особенно когда они оплатили аванс, не торгуясь, огромный. Денег у меня было много. Непонятно только, на что их тут можно потратить. Пиво, кое-что крепче, нехитрая закуска, при желании можно купить весь этот кабак вместе с номерами на втором этаже и десятком женщин разного возраста, веса, роста, умения. Одна сидела напротив. Конечно, если она еще на сантиметр задерет юбку, я не выдержу и брошусь к ней в объятия. Сейчас.

Что во мне такого привлекательного? Обгоревшая одежда, одна штанина короче другой, и вовсе не потому, что симметрия вышла из моды. Просто этот кусок горел быстрее, чем все остальное.

Мой корабль упал в двух кварталах отсюда. Если бы не панцирники, я бы убил сотни людей и развалил пару домов. Панцирники проделали всё это неделю назад, поэтому единственным пострадавшим оказался я.

Спасти удалось немного – только то, что было на мне, если забыть о штанах.

В корабле осталась куча полезных вещей типа коммуникатора, оружия и нормальной одежды. Осталась – это несколько преувеличено. Ярко и хорошо горела – так вернее. Я не слышу одним ухом. И очень хочется умыться. Что она на меня так смотрит? Я и так знаю, что весь в пыли, крови, но эта чертова пивная – единственное, что светилось в округе, и у меня просто не было сил идти дальше. Я первый раз пью пиво на такой высоте. Я бывал в ресторанах, расположенных куда выше, но там как-то все больше напитки благородные и дорогие. Пивная на седьмом этаже – это довольно причудливо. Будь она на первом, я бы её скорее всего просто не заметил. В округе почти все дома двух-трехэтажные, и этот воспринимался почти что башней. Выше – только звезды. Проклятые звезды.

У них тут только пиво и пиво покрепче. Электричество идет от чудом уцелевшего кабеля, и холодильник полон. Место, в котором мне отчаянно хотелось бы осмотреться и попытаться привести себя в пристойный вид, отсутствует напрочь. Может, у них не принято? А кружки с виду чистые…

Народ приходил и уходил, изредка поднимался на этаж выше.

Наверное, они так жили всегда. Здесь все было так обыденно, что как-то не верилось в то, что неделя войны с панцирниками сделала их такими. Боже, она мне улыбалась… Какое счастье, что я не стал стоматологом! Я отвернулся и могу не смотреть, а они так на жизнь зарабатывают.

– Мне все равно что, лишь бы крепкое и холодное… Ты ведь угостишь меня?

Наверное, решила, что если я не ведусь на обнаженную плоть, то обязательно сработает улыбка. Может, местные настолько талантливы, что способны безошибочно определять наличие денег, или настолько тупы, что неспособны протянуть тонкую нить логики от того, как человек одет, к тому, что он в состоянии, а что нет? Я угощу её. Пусть хоть кто-то будет в эту ночь счастливым.

– Меня зовут Кэрэн, а как ты хочешь, чтобы я тебя называла?

Я внимательно осмотрелся. Нет. Это она мне. Отрыв взгляда от кружки, связанный с осмотром местных жителей, дал результат. Кажется, мы все тут только что выбрались из рухнувшего корабля. Я не видел вывески, но знаю, что там написано: «Отель „У погибшего звездолетчика“». На самом деле – какая разница, откуда именно ты выбрался, главное, что жив. Умрем мы точно скоро, и, похоже что одновременно.

Панцирники давно были бедой, но бедой далекой. Время от времени они с кем-то сталкивались, и это неизменно кончалось гибелью тех, кто с ними столкнулся. Собственно, вся информация о панцирниках сводилась к случайно перехваченным сигналам уже гибнувших кораблей. Известно было мало, но малого должно было хватить, чтобы не соваться на планету, которой не повезло оказаться на пути у флота этих чудовищ.

Панцирники – те, о которых мы знали, – передвигались большими соединениями, за дальними пределами обжитого космоса, были всегда вооружены и всегда первыми вступали в контакт. Что характерно – вступали отменно вежливо и на языке тех, кого встречали. Представьте себе – летите вы, никого не трогаете, и вдруг с вами заговаривает чудище, больше всего похожее на черепаху, из-под панциря которой свисает густая зеленая слизь, что само по себе неприятно, но у создания еще есть голова. Находится сверху на панцире и расположением сильно напоминает башню танка. Только очень уродливую башню. Глаза, большие и маленькие, беспорядочно разбросаны по голове этого существа и время от времени, чтобы наблюдатель не скучал, – открываются и закрываются. Я сказал, что у панцирника огромный двойной рот и внутри у этого четырехстворочного рта что-то постоянно шевелится? Уже просто для проформы все это зрелище сопровождается четырьмя парами ложноножек, непрестанно то переплетающихся, то расплетающихся…

У президента Феофании была своя теория. Он считал, что с панцирниками можно договориться. Для этого я ему и понадобился. Планировалось, что меня встретят, и я, проанализировав всю информацию, предложу что-нибудь президенту и правительству и мирно отбуду вместе с другими спешно покидавшими Феофанию путешественниками.

Кстати, умные местные жители уже давно пили пиво далеко от панцирников и от Феофании. Умные и богатые. Боюсь, любительница крепкого и холодного не накопит средств на билет отсюда, даже если отдастся всем мужчинам этого города.

Я знаю еще одну печальную вещь. В Империи были рады, что Феофания в нее не входит. Пришлось бы в дело вступить имперскому флоту, а Император совсем не хотел из-за какой-то там планеты остаться без флота.

До панцирников оставалось километров шестьсот. Они наступали с севера на юг, и скорость их наступления была не связана с сопротивлением местной армии. Сто километров в час. Именно на такой скорости они гарантированно уничтожали все живое. Методичные ребята. Феофанию было жаль, но зато теперь мы знали о панцирниках в сотни раз больше. В сотни раз больше для того, чтобы, завидя их, тут же бежать без оглядки.

Две недели назад армада панцирников вошла в местную солнечную систему. Зачем они это сделали – пополнить припасы, остановиться передохнуть или их привлекли местные красоты, – останется неизвестно. Флагман флота вышел на связь с правительством. По уже известной традиции они были вежливы и деликатны. Они даже предупредили, что разумный вид, населяющий систему, будет уничтожен. И принялись за дело.

Вероятно, когда президент Феофании приглашал меня, он не знал, что панцирники еще никогда никому не угрожали. Это же не угроза – сообщить, что собираешься делать? Что они всерьез. И если какой-то специалист летит к планете, которой занялись панцирники, они не извиняются – прости, брат, не лети сюда, туда лети.

А может, он в суматохе забыл, что кого-то там приглашал, и сейчас, покинув родную систему, вспомнил о неудачливом специалисте по глобальным кризисам, хлопнул в ладоши, вздохнул и, кто знает, даже воскликнул: «Вот не повезло парню-то, а!»

А ведь Империи известны планеты вполне даже пригодные для жизни, кроме того, что жизни этой там близко нет. Если я прав, можно составить маршрут следования панцирников. Был бы у меня коммуникатор, мог бы порадовать живых мудрой мыслью.

– Пора и мне тебя угостить? У меня наверху уютно и тихо… И можно умыться, – для убедительности Кэрэн попыталась затолкать край юбки куда-то уж совсем высоко… и я сдался. Кто бы мог подумать, что меня так легко заманить литром воды? Что-то в глубине моего уже приготовившегося умирать мозга шевельнулось и потянулось к чистоте. Я вдруг понял, что вместо трансляции народ слушает какой-то местный хит, который ни разу не сменился на что-то еще за тот час, что я посвятил пиву и Кэрэн.

Надо понимать, что местные журналисты уже тоже либо свалили, либо готовились умирать. Остались я, Кэрэн и все те, кто при рождении не сообразил ни серебряную ложку в рот запихнуть, ни рубашку накинуть…

По крайней мере я себя напоследок увижу – там, где есть вода, должно быть и зеркало.

Меня ждал сюрприз. Оказалось, что достаточно снять с уха корку засохшей крови, как слух ко мне вернулся во всей красе стерео. А всё горячая вода – бережно выливаемая на меня Кэрэн. Огромное махровое полотенце задумывалось как предмет коллективного пользования, но я справился сам. Мне было хорошо. Чистый, теплый и уверенный в своем будущем. Чего еще? Кэрэн знала чего еще – объем сосуда не оставлял сомнений в крепости напитка. Я не ошибся. Мне стало еще лучше, а потом Кэрэн совершила чудо. Я как раз закончил формулировать просьбу дать мне просто поспать, когда в комнату вошла ОНА. То есть я даже знал, как её зовут… Вероятно, Кэрэн тоже умылась. Или дело было в том крепком, чего я выпил много?

Ну ведь не в длине же ног? И на самом деле – никто не знает, в чем именно. Потому что есть ведь такие – никаких изысков и глаз косит, а ты уже дышишь через раз, и все неважно, дайте дверь заколочу гвоздями, чтобы не убежала никуда.

Кэрэн меня любила. Это неважно, любил ли я её. Любовь такая штука, что если её много у кого-то одного – этого хватает обоим. Она хотела меня и хотела моих денег. Она могла забрать всё, но по неведомому мне тарифу высчитала сумму и аккуратно спрятала остаток в почти целый карман моих штанов. Эти деньги сгорят вместе с нами еще до рассвета, но Кэрэн – все равно. Как я сразу не заметил у нее эту чудесную родинку сантиметров на пять ниже пупка?

В этой жизни Кэрэн умела делать только две вещи – считать деньги и любить.

Это хорошо, что меня скоро убьют. Любовь – худшая из зависимостей, я не вышел бы отсюда до тех пор, пока Кэрэн своими маленькими пальчиками не отсчитает последнюю купюру. Я вышел бы отсюда ненадолго, чтобы обчистить первого попавшегося лишь для того, чтоб вернуться.

У президента Феофании была теория. То есть теория была у спецов, но, как это часто бывает, после того как президент её услышал, теория поменяла хозяина. Она была простой и понятной. Настолько, чтобы в неё можно было поверить. Спецы предположили, что панцирники – очень сильные эмпаты.

Панцирники чувствовали чужие эмоции. И, что нормально для эмпатов, не отличались сдержанностью.

Можно вообще не моргать. Можно заморозить мимические мышцы. Но нельзя не ужаснуться при виде панцирника. И панцирники чувствовали этот ужас. И отвечали. Примерно так мог бы ответить опарыш, прочувствовав гамму чувств барышни, только что обнаружившей личинку у себя в супе. По счастью, у опарышей нет космического флота.

Теория хорошая. Жаль, на практике она буксовала.

Президент начал с местного общества любителей животных. Я видел фотографии местной фауны. Я понимал президента, такое нельзя защищать, если только по какой-то странной прихоти не полюбить.

Делегация встречала флот панцирников на дальних подступах системы. Недолго встречала, секунд пятнадцать. Вероятно, именно столько понадобилось, чтобы панцирники поздоровались и уничтожили делегацию. С корабля велась трансляция, так что мы точно знаем, что панцирники поздоровались.

Потом опыт поставили на поклонниках местного культа. С учетом того, что их верховное божество сильно смахивало на черепаху и местное писание велело его любить сильнее жизни, – можно было на что-то надеяться. Но не нужно было. Служители культа сплоховали. Вероятно, они больше боялись, чем любили… В религиях так бывает.

Делегацию политиков собирали долго, набралось два человека. В это время нормальные политики уже были довольно далеко от родной планеты. Не знаю, почему президент Феофании решил, что политик в состоянии кого-то полюбить. Разве что в ванной перед зеркалом. Политики продержались не дольше остальных.

У меня был свой план. Не такой красивый, как теория президента, но все же. Теперь уже неработающий, но был.

Когда на подлете к системе я обнаружил, что меня никто не встречает… То есть не встречают представители клиента – панцирники были уже тут как тут – я решил, что аванс все же получен, а значит, нужно хотя бы попытаться его отработать.

Я не верил в теории, но у меня был план. Мне казалось – простой и безопасный.

Обычно панцирники вступали в контакт в пределах поражения своим оружием. План был простой – вступить в контакт и тут же оторваться от преследования. Мне казалось, что если бы удалось чуть-чуть дольше пообщаться с панцирниками – могло бы что-то получиться. Мой корабль был действительно очень быстрым. Недолго.

Вероятно, предел поражения оружия панцирников был больше, чем расстояние, которое им нужно было для контакта. Я не успел ничего сказать.

Простые планы часто бывают не лучше хороших теорий. Мы с президентом ошиблись. Только он далеко и в безопасности, а я падал на его родную планету.

С другой стороны, я видел панцирника – он со мной поздоровался – и все еще жив. Нас таких мало. Скоро снова не останется ни одного.

Мешало время. Я чувствовал, что оно вытекает и уже не вернется обратно. Женщине, которая была со мной, – было неважно, сколько минут до рассвета, она любила меня так, что этого должно было хватить на двоих. У Кэрэн очень маленький лоб. Вероятно, чтобы любить, мозг не нужен.

Тьма за окном уже потеряла силу, когда панцирники напомнили о себе. Пока что это был только звук – рев двигателей штурмовиков. Скоро нам покажут картинку.

Я разбудил Кэрэн. Я заставил её собрать всех подруг. Это было нетрудно – у меня все еще было денег больше, чем я успею потратить. Мы поднялись на крышу. Нас было одиннадцать – девять женщин, я и махровое полотенце.

Мы смотрели в небо. Это редко, когда взрослые мужчины и женщины смотрят в небо. Это почти никогда, чтобы смотрели так.

На Феофании очень красивые облака, наверное, из-за того, что небо здесь низкое и темное, почти фиолетовое. Солнце еще не включилось на полную катушку, и можно было любоваться сразу и облаками, и звездами. Не худший вариант. Одна из звезд погасла, потом еще одна – небольшой катер панцирника летел к нам, темный на темном фоне.

Я отвернулся. Я решил смотреть в тот край неба, который еще не испорчен панцирниками. По моим расчетам ждать осталось недолго. Недолго все тянулось и тянулось. Небо светлело, звезды гасли, я все ждал, когда же вся жизнь пронесется перед глазами? Не проносилась.

Поворачивать голову было трудно, страшно – вот увижу чего там и…

Катер панцирника висел метрах в трех над нами. Мне не рассказывали, что они делают свои корабли прозрачными, – я мог рассмотреть врага во всех деталях. Просто некому было. До сих пор мне доводилось видеть панцирников только на экране. Вид снизу вверх – был не лучше. Ложноножки копошились, переплетаясь друг с другом, все это происходило в чем-то очень похожем на гной – жидкое, неприятное, вязкое, зеленое. Я уже никогда не полюблю цвет молодой травы.

Я не сразу понял, что не так. Мы были живы, и я больше не слышал рева. Девять женщин замерли на крыше. Девять женщин смотрели на панцирника… Любовь сочилась от крыши к панцирнику и дальше – до самых звезд…

Они были прекрасны. Чтобы заслужить такой взгляд, большинство нормальных мужчин готовы жертвовать литры крови, килограммы мяса. Девять обнаженных женщин на бетонной крыше – почти не касаясь ногами, вытянулись вперед и вверх – туда, где завис кораблик панцирника.

Его голос был мягким, бархатным, низким для женского и высоким для мужского. Так не говорят, так в унисон может петь хор… Панцирник заговорил:

– Приветствуем вас, объединяющие души!

Я ждал. Я все еще ждал, когда кораблик ушел за линию горизонта. Было странно – мне нравилось дышать. Никогда не думал, что это так приятно. Кэрен уже довольно долго тормошила меня за плечо. Кэрен что-то говорила. Где-то через вечность я наконец понял, что именно. Кэрен предлагала мне скидку, если я останусь с ней еще на одну ночь.

Панцирники бросили начатое дело и исчезли. Через неделю на планету вернулись президент и правительство. Через две они меня нашли. Вовремя. Одних лишь денег было недостаточно, чтобы выбраться отсюда, но хватило бы еще надолго, чтобы ни в чем не отказывать себе здесь, и я уже стал подумывать о том, чтобы прикупить небольшую развалину рядом с пивной. И это меня пугало.

Я получил из рук президента новый коммуникатор и даже какой-то орден. Что меня порадовало больше – это билет на шаттл, который должен был меня забрать с Феофании.

Президент торжествовал. Он с легкостью забыл свою старую теорию и придумал новую. Что это я? Кто-то из советников подарил ему новую. Теперь оказалось, что панцирники были не эмпатами, а убежденными нудистами. Когда они, наконец, увидели красоту обнаженных тел, они поняли, что среди жителей этой планеты все же попадаются приличные люди, и решили, что нас нужно оставить в покое.

Еще бы – единственное, что оставили после своего ухода панцирники в качестве объяснения, чего же это они решили пощадить Феофанию, – это небольшой эротический фильм, снятый на крыше одной местной восьмиэтажки. Моя роль была одной из главных, но для съемок я бы подготовил что-то другое. Теперь каждый житель планеты знает, что в критические моменты я отворачиваюсь и замираю. Кажется, примерно так поступают тараканы на планете Земля, хорошо хоть мне не пришло в голову упасть и притвориться мертвым.

Я знаю другое. Панцирники не исчезли с наших трасс и так же вежливо здороваются, чтобы затем… – нет-нет, просто улететь. Я видел панцирника так близко, как не видел никто из выживших, – ничего омерзительнее мне видеть не приходилось.

Я рассмотрел в прозрачном корабле то, что подтвердили через год экзобиологи. Тело панцирника нашли неподалеку от притона, где я провел больше недели. Каким-то чудом его корабль был сбит местными военными в самом начале кампании. Те, кого мы принимали за панцирников, ими не являлись. Каждый из них был парой существ, слившихся в бесконечном акте. Их щупальца, всегда ласкающие друг друга, их головы, сросшиеся в бесконечном поцелуе… Это должно было показаться отвратительно…

Президент был прав. Панцирники – эмпаты. Для них должно быть нормально, как и для любого другого существа, попытаться понять, кто встретился на их пути. Для панцирников должно быть нормально – ужаснуться нам. И дело не в том, что именно чувствовал каждый из тех, кто услышал приветствие панцирника, дело в том, что каждый из них не почувствовал.

Для панцирников, проводящих всю жизнь в бесконечном обожании друг друга, нормально считать, что существо не любящее – требуется уничтожить. Они не знают, что не любить – не значит ненавидеть. Теперь они знают – мы тоже способны любить, и, вероятно, чрезвычайно удивляются, почему у нас это встречается так редко. Теперь они знают – мы тоже люди – в их понимании. Неполноценные, но все-таки люди.

Просто президент Феофании выбрал не тех делегатов. И дело никогда не в деньгах – дело в способности. Я знаю, что девять женщин на крыше любили панцирника. Я ведь заплатил каждой за целый день. Любили по-настоящему, только настоящая любовь могла преодолеть мой страх и мою ненависть.

Я никогда не вернусь на Феофанию.

Планета Мертвого Бога

Элли – моя девушка, причем – моя очень выборочно. Примерно два раза в год, когда её яхта «Фея» заходит на посадку рядом с моим домом, и до момента взлета. Одним не самым жарким летом мы были вдвоем неделю. Об этом чудесном времени мне напоминает шрам на руке. Ничего такого – я разбил стекло в оконной раме. В этот момент мне нужно было кого-то ударить. Я ударил окно.

На этот раз Элли предложила прокатиться с ней к солнцу системы Джунго. Две недели с моей девушкой – это много. Но у меня не было шансов отказаться. Мы летели навстречу дракону. Фишка в том, что лететь к нему навстречу – не фокус. Фокус в том, что на этот раз у нас были шансы его увидеть.

Да, и надо будет заранее присмотреть что-нибудь легко бьющееся и одновременно не оставляющее шрамов.

Нет планеты, на которой не было бы мифа о драконе. Мифы есть, драконов нет. Встречаются большие и маленькие змеи, летающие ящерицы и плюющиеся огнем рыбы… Близко, но не то. Не хватает двух важных деталей. Дракон должен быть прекрасен и как бы это? Если во Вселенной существует магия, то драконы должны состоять именно из неё. Или магия – это и есть драконы. Тут легко запутаться.

В принципе, если мотаться по Галактике каждый раз, когда кому-то привидится дракон, – путешествие будет долгим, безрадостным и где-то с пятой попытки возникнет жгучее желание убивать каждого, кто просто осмелился вслух произнести слово, которое на «дра» начинается и на «кон» заканчивается. Элли была в самом начале этого пути, но ей уже повезло. На этот раз дракона видели не где-нибудь, а в системе Джунго, у планеты Остентум. Что еще важнее, видели именно коренные обитатели Остентума – народ не просто особенный – странный.

Остентум часто называют планетой Мертвого Бога. В свое время местные жители не просто нашли бога, но смогли его убить. В отличие от других планет, где чего только не делали жители с богами, но все же чаще – боги с ними, на Остентуме вся история хорошо запротоколирована и подтверждена многочисленными свидетельскими показаниями.

Останки бога – главная достопримечательность и один из основных источников доходов планеты. Туристы любят запечатлеть себя у останков. Скелет Бога производит впечатление – почти пять метров в высоту, и сияющие кости правой ступни. Остальные кости тоже сохранились, но не сияют. По преданию, правая ступня приносит удачу, поэтому каждый пытается прикоснуться именно к ней. Что-то мне подсказывает, что речь не идет о руках или черепе просто потому, что до них не дотянутся.

На свою беду, Бог появился на Остентуме в момент, когда местные разумные уже перешли от копий и стрел к примитивному огнестрельному оружию. Бог лечил, кормил, поил, причем совершенно бесплатно, что, вероятно, плохо сказалось на ценах. Было бы странно, если бы кто-то продолжал платить столько же, если буквально за углом можно получить примерно то же, но без денег.

У Бога было бы больше шансов, если бы он оставался там, где впервые его заметили, – в нескольких километрах от города. И для конкуренции не так критично, и убежать легче. В городе ему скрыться было трудно, а при его пяти метрах роста в него было просто невозможно не попасть. Если бы он вступил в бой, если бы он хотя бы сдвинулся с места, когда два десятка мушкетеров вышли на позиции… Увы, Бог принял три залпа, не пытаясь атаковать своих противников или хотя бы увернуться.

Он был все еще жив, когда его принесли на рыночную площадь и выставили в специально построенной для такого случая клети. Наверное, он мог вылечить себя и даже создать себе еду и питье. Вместо этого Бог три дня умирал.

Цены вернулись на прежнюю высоту и не остановились на достигнутом. Победители компенсировали убытки.

Но особенными жителей Остентума делала вовсе не их готовность убить кого угодно, если он угрожает их бизнесу. Эта черта, напротив, делает их близкими и понятными для подавляющего количества миров Галактики. Особенность была в другом – все незнакомое для жителя Остентума было вызовом. И ответ на этот вызов запрограммирован только один – уничтожить или покорить.

Вероятно, поэтому планета Мертвого Бога была славна костями. Местным легко давалась смерть.

И это на планете, где странным образом не прижилось массовое производство, а вместе с ним как-то не случилось даже осадных орудий, не говоря о таких радостях цивилизации, как танки, авианосцы и баллистические ракеты. Даже с бомбами – у местных не сложилось. Все потому, что туземцы никогда не воевали всерьез. Не было у них ни армий, ни стран, за честь, деньги и любовь к которым можно было бы умереть. Вероятно, для того, чтобы построить завод или создать армию, нужно иметь в наличии людей довольно покорных, таких, которые, если их заставят маршировать по плацу, убьют не сразу, а немного подумают о последствиях. Ярость жителей Остентума странным образом уберегла планету от массовых побоищ. В результате местные так и баловались понемногу – изничтожали преступников, опасных зверей и богов.

Нас встречали. Можно сколько угодно повторять самому себе, что все это чепуха, только официально Империя и Остентум в состоянии войны. Уже лет пятьдесят как. И пусть за последние сорок пять никто не был убит, все равно – бодрит.

Война между Империей и Остентумом носит такой специальный характер по одной веской причине. Единственный имперский крейсер мог бы начать и закончить войну примерно за два витка вокруг планеты. И дело вовсе не в особой гуманности. Дело в кермите. Очень полезный минерал. Дорогой и редкий. Дико радиоактивный, но, что характерно, – не для туземцев. Все города местных находились в окружении гор, фактически города-крепости. И горы эти состояли из кермита. Вот с таким сочетанием полезных ископаемых и рабочих ресурсов по их добыче воевать Империи совсем не хотелось.

Поэтому, когда в окрестностях Джунго появляется дракон, а у нас с Элли возникает желание на него посмотреть, нам практически шепотом, но настойчивым и строгим, рекомендуют, перед тем как осматривать дракона, приземлиться на Остентуме и взять с собой компанию местных драконофилов. Вдруг этот дружеский жест поможет как-то снять напряжение между Империей и ее потенциальными запасами кермита.

Я не ошибся. Кермит уже принадлежит Империи. Пусть жители Остентума об этом и не подозревают. Вопрос только в том, когда Империя приступит к его промышленной добыче и какими будут необходимые для этого инвестиции. Залпы с орбиты и жертвы среди местного населения, вылеты боевых шаттлов с имперским десантом на борту и скромные гранитные обелиски Александринского мемориала – все будет подсчитано и внесено в графу «расходы». Кермит перекроет все, Империя всегда остается в плюсе.

Мы согласились. Когда шепот доносится из имперской канцелярии – проще согласиться.

Почетная делегация по встрече нас состояла из четверых бойцов. Трое мужчин и девушка. Тот случай, когда было сразу понятно, что не дипломаты. И на умниц наши пассажиры не тянули. Есть такой особенный вид юмора, который не спрягается с интеллектом. Причем, о чем шутят, понятно, даже если не знаешь языка. Издалека.

Трое парней и девушка. И в то, что эти метко стреляют, – верилось сразу, а вот насчет исследований – как-то никак.

Наверное, дело в мундирах, но как-то даже не верилось, что у них имена есть, у каждого свое. И это несмотря на то, что пошив был, естественно, не фабричный. У бойца женского пола форменная ткань выглядела явно богаче, чем у спутников, и это не считая вставок из чего-то переливающегося на свету в рукавах и штанинах, к тому же этой ткани пошло на неё явно меньше, не потому что она такая вся миниатюрная, просто в её случае портной старался, чтобы все было выпукло. Иногда казалось, что вот-вот порвется.

У старшего – все было как-то просторно и явно не из последней коллекции, даже не из предпоследней. У еще двоих, вероятно, все сбережения ушли на сложное сооружение из проволоки вокруг воротника. Смотрелось это как очень модные ошейники, причем казалось, что они заканчиваются острыми гранями, и становилось как-то страшно – когда же польется кровь?

И все же это была именно форма, хватало общего тона, покроя, шевронов и петлиц.

Перед нами был такой четырехглавый – ну да – снова дракон.

Худенькая, высокая девчонка, и только немного широковатые плечи и большие ладони выдавали годы тренировок. Два крепких парня того частого типа, вспоминая о которых, можешь сказать только то, что серьезные были ребята, то есть их бицепсы впечатляют сильнее лиц, и все они кажутся родственниками не дальше двоюродных. И зовут их – похоже, даже если совершенно по-разному. Четвертый член команды – сухой, невысокий, той степени сухости, когда понимаешь – в этом теле осталось только нужное, только закаленное и обученное. Старший. Вероятно, в каком-то серьезном звании. Он выждал секунд пять, успев, вероятно, вычислить все наши тактико-технические характеристики, после чего поднялся, за ним – с четкостью спускового механизма – поднялись остальные. Они пытались имитировать непринужденность – встали, потому что того требует этикет. Получалось плохо. Получалось так, что они изо всех сил старались остаться на месте и не сделать шаг вперед, чтобы оказаться на расстоянии удара. То есть мозг брал верх над привычкой, но с большим трудом. Мы для них были вызовом. Нас требовалось или покорить, или уничтожить, мешал этикет и то, что мы были им нужны. Остентум хотел посмотреть на дракона вблизи, без корабля и его экипажа это было сделать трудно.

– Капитан Сивер, – и рукопожатие было сухим и точным – достаточно сильным и достаточно бережным. Чтобы вызвать максимальное доверие. У меня не вызвало. Я вообще как-то плохо реагирую на людей, которые пытаются у меня вызвать доверие. «Для чего бы это им нужно?» – задаю я себе вопрос и не нахожу ни одной причины, которой не стоило бы опасаться.

– Лейтенанты Феликс, Басса, Квинт.

У лейтенантов с рукопожатием было хуже, Басса – просто вкладывала ладошку и ждала, когда её пожмут, Феликс и Квинт жали со всей дури. Понадеялся, что только мне, но, судя по гримасе, – Элли тоже досталось. Надо все-таки как-то запомнить, кто из них Феликс, а кто Квинт. У Феликса форма с синим отливом, а у Квинта запонки. Все равно перепутаю – попросить носить таблички?

Было довольно трудно разобраться, нас конвоируют или оказывают знаки внимания. Если это были знаки, то они были предельно понятными – нас окружили и, просто начав идти, препроводили к местному транспорту. Капитан сел к рычагам.

Никогда не думал, что можно так украсить мини-вэн. Каждая деталь была произведением искусства; деревянный поручень, тянувшийся вдоль бортов… только убедившись, что местные бестрепетно за него держатся, я тоже решился взяться. Вовремя. Капитан решил, что в хорошо перемешанном и взболтанном виде мы будем лучше. Мини-вэн был снабжен единственным сиденьем – водительским, вероятно для лучшей вместимости. Поручень был просто необходим. У меня под рукой разворачивалась битва. Пятеро крошечных туземцев атаковали то ли крылатого кита, то ли зубатого, сильно располневшего орла с раздвоенным хвостом и зубатой пастью. Резчику хватило десяти сантиметров. Было удобно. Будто изображая всю эту сцену, художник умудрился еще и снять мерку с моей руки, и делал все так, чтобы мне сейчас было хорошо держаться. Лейтенанты не обращали внимания на рельеф поручня, все трое делали вид, что ничего интереснее каменистой пустоши за окном они никогда не видели. Насладившись поручнем, я изучал пол. Там был изображен другой сюжет. Сотни крыльев из перьев и кожи, переплетаясь, украшали поверхность, предназначенную для того, чтобы на ней стояли и по ней ходили. Я начал понимать, зачем им нужен дракон. Не удивлюсь, если на планете нет птиц, местные, кажется, просто ненавидели крылатых.

Лучше всех было Элли, она держалась за меня и не мучилась угрызениями совести по поводу возможного уничтожения местного шедевра. Ей было удобно, может, кто-то снимал мерку с ее ладошки, когда проектировал меня?

Не знаю, куда положено возить гостей. В моей практике все было довольно просто – поесть, отдохнуть и заняться делом. Нас привезли в столичный музей Остентума. Расширять кругозор на пустой желудок.

Сразу было трудно понять, что за музей. Так или иначе, каждый музей – он в честь чего-то. Этот, на первый взгляд, посвящен вымершим видам. Тем, которые покрупнее и опаснее, причем настолько, что, глядя на них, было понятно, как убивали они, но оставалось совершенно неясно, каким образом они прекратили свое существование. В голову приходило две версии. Первая – передавили друг друга. Вторая – съели всех вокруг и тихо умерли с голоду.

Но нет. Музей был о другом. Каждый экземпляр был не вымершим, а убитым. Причем убийца у всех был один и тот же – разумный и яростный обитатель Остентума.

Каждое убийство – шедевр. Ни облав, ни ловушек – туземцы уничтожали превосходящие силы, то умудряясь попасть стрелой в глаз, то копьем в ухо, и часто с какого-то дикого расстояния, иногда в прыжке.

Музей достижений убийств. Спецслужбы десятков планет мечтали о местных бойцах. Напрасно. Немногочисленные бойцы Остентума служили только своему королевскому дому. И в этой службе не было ничего от подчинения. По местным традициям, молодые люди, поступавшие на службу, не клялись выполнять приказы. Они брали корону под свою защиту. Не самое легкое дело управлять такими бойцами. Одна неверная команда – и твои бойцы могут решить, что ты бросил им вызов. А с вызовами они поступали с пугающим однообразием.

К тому же принципу сводились отношения Остентума с окружающим миром. Все, что непонятно, все, что может угрожать, должно быть поймано и убито.

Жемчужиной коллекции был, конечно же, скелет Мертвого Бога. Не для местных. Его убили обыденно и безыскусно. Им было нечем гордиться.

Империи контакт с Остентумом дался тяжело. Местные при всем желании не могли поймать и казнить Империю, чего нельзя сказать о её подданных. Будущая имперская миссия разрушалась три раза, несмотря на лучшие из возможных систем защиты. Они просто выходили из строя. На сотнях планет работали и отключались, только если кто-то выключал, только не на Остентуме. И как-то эти сбои совпадали с атаками местных.

В последний раз сотрудников убили не сразу, их морили голодом. Когда имперские генералы размышляли над методами заключения договора с Остентумом, они пришли к двум – разбомбить вообще все или только самые крупные города.

Туристы недоверчиво рассматривают хроники конфликта, пытаясь уловить, в чем подвох. Против туристов Остентум не возражает. Гиды радостно улыбаются и уверяют, что никакого подвоха нет, предлагают продолжить экскурсию на кладбище для имперских подданных. Недорого.

Кладбище довольно большое. Кроме погибших во время попытки основать базу на планете, здесь покоятся уже несколько поколений эмигрантов. В основном миссионеры и члены их семей – представители десятков религий высаживались на Планету Мертвого Бога. Обзавестись прихожанами из местных ни одному из них не удалось.

Если не быть миссионером, то догадаться о таком результате можно заранее. Трудно ожидать прихожан от народа, который не сумел изобрести ни одной религии за десятки тысяч лет существования местной цивилизации. Вероятно, сама мысль о том, что кто-то сильнее и могущественнее тебя, уничтожала веру в любых богов в зародыше. Единственный способ доказать им наличие чего-либо сверхъестественного – дать его пощупать. Вероятно, если бы им не удалось его убить, они бы тут же уверовали.

Миссионеры остались в гостях на планете поголовно неверующих. Общины росли за счет перебравшихся из не столь терпимых регионов Империи. Странным образом миссионеры местных не раздражали, вероятно, просто не принимались всерьез. Религиозные тексты со всех уголков Империи пользовались у местных непреходящим спросом. Верить они не верили, но восхищались и требовали продолжений.

У Элли был шанс. Даже если жители Остентума видели не дракона, они видели что-то очень похожее, потому как придумывать они не умели.

* * *

Это была точно не комета. И это была не орбита, а путь. Дракон летел мимо Остентума к солнцу системы по кратчайшему пути со скоростью, невозможной по определению. Ему понадобилась всего неделя, чтобы ворваться в систему и добраться до звезды. «Фея» летает быстрее. Любой межзвездный корабль летает быстрее, только не в обычном пространстве.

Это мог быть только дракон или массовый выход из строя всех устройств наблюдения.

На Остентуме нет космической промышленности, так же как и любой другой. Несколько консервных банок ручной работы, выведенных на орбиту с помощью миссионеров, а точнее кораблей миссии, ведь не в счет? Если бы нам повезло, экипаж с Планеты Мертвого Бога отправился на орбиту как раз на одном из таких. В конце концов, мы могли рассматривать дракона отдельно, а жители Остентума отдельно, но отец Элли был высокого мнения о своей дочери и, что должно мне льстить, обо мне, а Император был высокого мнения об отце Элли.

И чуть не забыл еще об одном. О жадности. Элли отправлялась в систему Джунго не просто посмотреть на дракона, моя девушка подписала контракт с маленьким юрким человечком, появившимся минут через пятнадцать после того, как нам прошептали, куда и зачем мы летим. У человечка было лицо, которое невозможно запомнить, и представлял он фирму с труднопроизносимым названием. Он не оставил визитку и забрал оба экземпляра контракта. Единственным напоминанием о его визите были две суммы, которые неведомым образом упали на наши счета. Никогда такого не видел – деньги появились, но, если верить банку, ниоткуда не приходили. У Империи свои правила. И одно из них мне нравится. Империя никогда ни перед кем не одалживается. Мы выполняем просьбу, но за нее заплатили столько, что, если бы сумма была озвучена до того, не пришлось бы просить.

Согласно контракту, мы взялись доставить экспедицию с Остентума как можно ближе к дракону. Не самое точное определение дистанции, но, немного зная нравы Остентума, я как-то сразу понял, что за расстояние имеется в виду. Расстояние выстрела.

Помня о прошлом нашем опыте длительного совместного проживания, я даже не особо расстроился, что мы будем не одни. Еще я позавидовал Элли. Вот как так научиться, чтобы делать то, что хочешь, и тебе за это еще и прилично платили? Наверное, это у неё от отца, насколько я знаю, тот тоже занимается именно тем, что ему нравится, при этом его капитал все увеличивается.

«Фея» – не самая маленькая яхта, на самом деле это скорее корвет, по крайней мере, вооружение у неё явно не типичное для прогулочного судна. Вероятно, именно поэтому в ней очень комфортно вдвоем. То есть по дороге на Остентум – все было здорово. И даже если бы на борту был кто-то третий, все равно было бы здорово. Четыре пассажира – это уже перебор. Несмотря ни на что, я надеялся на скромного, восторженного, желательно пожилого и некрасивого умника. Мечтать об умнице женского пола у меня рядом с Элли не получается.

Я был готов к тому, что этот умник будет воспринимать любой предмет исследований с точки зрения – найти самое уязвимое место, чтобы при следующей встрече с этим самым предметом пополнить им местный музей.

Это в традициях Остентума. Вместо ожидаемого – четверка уже знакомых нам бойцов. Я недооценил традиции.

И я был уж совсем озадачен их багажом. Есть у военного оборудования какое-то неуловимое свойство, как-то сразу знаешь, что это не просто чемоданы и совсем не просто контейнеры. Какие-то тусклые цвета и всегда неподъемный вес. Этот груз слишком тяжел, ручки всегда маленькие, словно сделаны для какой-то другой породы людей, существующей исключительно в воображении дизайнеров. Безжалостно впиваются в ладони, а может, они и сделаны именно для этого – чтобы впиваться? Правда, и тут все было согласно местным традициям. Никогда не видел кейса для боекомплекта с чеканкой.

Не знаю, как может пригодиться содержимое этих ящиков в космосе. Будут тренироваться в сборке-разборке?

В отличие от своих попутчиков, Элли не озадачивалась выбором оружия. Понадеялась на огневую мощь своей яхты и на меня. Я очень прилично метаю ножи. Как-то мне пришлось месяц провести в спасательной капсуле, и единственным развлечением были нож и все, что с ним можно сделать. Сначала я пытался украсить стены узором. То, что это была попытка дизайна, догадался только я. Спасатели были уверены, что исковерканная стена – следствие аварии. Я не стал их разубеждать. С метанием у меня получалось лучше. Тридцать дней – стоя, лежа, сидя – метнул, подобрал, снова метнул, снова подобрал…

Есть у меня знакомый – большой специалист по рукопашному бою, а также по бою с применением палок, ножей, цепей и многочисленных комбинаций перечисленного. Его заинтересовал мой способ перемещения ножей в пространстве. С точки зрения мастера, бросаю я плохо, потому как мне все равно, что бросать. Такие нюансы, как баланс, я не учитываю вовсе, зато мне удается довольно метко и сильно послать в цель любой достаточно тяжелый предмет. Главное, ухватить его поудобней.

Не знаю, будет ли этого достаточно для дракона, но если придется иметь дело с нашими спутниками – точно не хватит. Эти знают о метательном оружии все.

Элли любит свою кают-компанию. Иногда мне кажется, что сначала построили её, а потом уже вокруг собрали корабль. Сотни фей жили здесь своей странной кукольной жизнью, и нужно просто постараться им не мешать. Огромные металлические – о том, что это феи, а не роботы с крыльями, нужно было постараться догадаться, крошечные деревянные – смотри не сдуй случайно; фарфоровые с алыми губами и синими крылышками. Очаровательные с соблазнительными впуклостями и выпуклостями, и жуткие с острейшими, не вмещающимися в рот – какой рот! – в пасть зубами!

Где-то с десятого посещения я научился перемещаться по кают-компании и не наносить ущерб коллекции.

Так бывает – все знаешь, все понимаешь и все равно оказываешься не готов – Элли отдала коммандос кают-компанию. Не знаю, о чем она думала, может быть, она решила переименовать яхту? Потому что, когда мы с Элли вошли, чтобы плотнее познакомиться с нашими гостями, это уже был не музей фей. Музеи легко превращаются в казармы, обратный процесс труден и редко достижим.

Большая коробка в углу – вероятно, именно там закончили свой путь многочисленные экспонаты. Было чисто и пусто. Мешали две скульптуры, но теперь-то стало понятно, что это просто символы военной доблести. Им, конечно, не хватало меча или арбалета в руках. Но до конца полета наши попутчики наверняка что-нибудь придумают.

Я злился. Я пытался понять, зачем я изображал нечто невесомое и бестелесное, чтобы все экспонаты этого музея в целости и сохранности дожили до нашествия этих варваров. Чего еще ждать от Элли? Вдруг у неё крышу снесло – особо опасная форма гостефилии?

* * *

«Фея» на автопилоте шла к месту, где в последний раз было зафиксировано появление дракона. Совсем рядом с Джунго. Судя по маршруту, он летел к местному солнышку. Погреться?

В ста пятидесяти миллионах километров от Джунго траектория полета дракона пересеклась с орбитой одной из внутренних планет – и больше его не видели. Мне понравилось, как этот момент зафиксирован в протоколе службы наблюдения Остентума: «помеха исчезла». Хорошая такая помеха – по прикидкам той же службы – где-то в полкилометра в длину. Это если считать, что измерение от той его части, которая была направлена по движению, к противоположной его части – это длина. Еще были крылья. Огромные, больше похожие на два языка пламени, почти белые ближе к середине, уходящие в красное по краям…

Он был похож на цветок, летящий по ветру навстречу солнцу. Самый красивый цветок, который мне доводилось видеть.

* * *

На второй день полета я разлюбил еду. То есть желудок по-прежнему требует и слюна выделяется, с физиологической точки зрения – все в порядке. Но физиология каждый день сопротивлялась все слабее и скоро должна была пасть перед силой моей ненависти к походам в кают-компанию. «Фея» – не самая маленькая яхта, но и не самая большая. Кают-компания по совместительству еще и кухня, она же столовая. Каждый день мы дружно поглощали пищу в компании с нашими коллегами. Я способен на многое – но это было сильнее меня. Четверо самодовольных, совершенных особей, изо всех сил пытающихся доказать это самое совершенство.

Капитан и лейтенанты знали все, мало того, каждый из них мог отжаться на одной руке столько раз, сколько нужно для того, чтобы окружающие устали от наблюдения за этим процессом.

Я могу отжаться раз пятьдесят, но на двух. Это, безусловно, делает меня существом второго сорта. Что еще хуже, я не все знаю. И дело не в том, что спецназовцы получили в своей казарме блестящее образование. Их преимущество в другом – они не сомневались.

И сколько же счастья было в их твердых взглядах.

Уже ко второй совместной трапезе я выучил тот простой факт, что если что-то не укладывается в их картину мира – это просто помеха. Нужно было слышать, как они произносили это слово.

У Элли был свой взгляд на все. Её спецназовцы забавляли. Ей было трудно понять, что у этих ребят слово «помеха» совпадало со словом «мишень». А стреляли они просто здорово.

Ей нравилось их дразнить. Она спросила их про Мертвого Бога. Ей было интересно зачем. Её не поняли. Три раза кряду. Я, наверное, тоже с трудом бы сообразил, как объяснить, зачем я время от времени ем и регулярно дышу.

Миссию просвещения взял на себя капитан. Не как самый умный. Как самый терпеливый.

– Госпожа Элли, что в вашем мире делают с нарушителями закона?

– Отделяют от общества, – пирог, который попался под руку Элли, был выразительно поделен на две неравные части.

– Возможно, это правильный подход в вашем мире. У вас огромное население, развитые технологии и много денег. Мы себе не можем этого позволить. Мы действуем наверняка – отделяем с гарантией.

Капитан был небрезглив. Дотянувшись до отрезанного ломтика пирога, он его съел. Я слышал, как его верхняя челюсть встретилась с нижней. На месте Элли мне бы хватило этого звука.

– И какой закон нарушал Бог?

– Все. – Капитан обвел рассеянным взглядом стол. Мне захотелось убрать куда-нибудь свои руки, опрометчиво лежащие рядом с едой. Мало ли.

– Ничто не может возникать ниоткуда. Ничто не может доставаться даром. Ничто не должно угрожать естественному ходу вещей в нашем мире. Для этого и существуем мы – гвардейцы Остентума.

– Радует, что только в вашем. А чем вам дракон не угодил?

Элли не стала дожидаться ответа капитана. Я тоже. Только чуть медленнее и умнее – я собрал со стола то, что мне хотелось бы взять с собой и съесть вдали от гвардейцев.

Совместное поглощение пищи было прекращено, точнее, разделено на две неравные части – гвардейская четверка продолжала питаться в кают-компании, мы с Элли набивали организмы калориями у себя. Длилось это недолго, ровно до того момента, как «Фея» сообщила по громкой связи своим чарующим контральто: «Цель обнаружена».

* * *

Мы продолжали избегать кают-компании, но теперь уже дело было не в наших друзьях по контракту. Элли почти не уходила с мостика, автопилот «Феи» не справлялся – мы подошли слишком близко к Джунго, возмущения гравитации превращали прокладывание курса в лотерею с неизвестным исходом. Элли и не прокладывала, она вела яхту так, как это могли бы делать капитаны в далекие времена парусных предков «Феи». Когда Элли становилось совсем уж никак, я её подменял. Моего мастерства хватало только на то, чтобы не слишком удалиться от точки, достигнутой Элли.

Мы не догоняли дракона. Просто потому, что он от нас не убегал, дракон парил в хромосфере, то приближаясь, то немного отдаляясь от звезды, как безумная пятисотметровая бабочка, дорвавшаяся до лампочки ей по размеру.

Мы медленно, но неуклонно скрадывали расстояние между нами и целью. Так аквалангист, изо всех сил загребая, время от времени наглотавшись воды, пытается приблизиться к стайке резвящихся дельфинов. Надежда только на то, что они его дождутся. Дракон ждал нас, а пространство сходило с ума.

Наверное, все дело в гравитации. Генераторы искусственного тяготения пришлось отключить, чтобы они просто случаем не расплющили экипаж, пытаясь компенсировать капризы притяжения звезды. Хорошо привязанным и малоподвижным, нам стало на какое-то время легче, пока вирус безумия не поразил все, что было на корабле. Элли отключила двигатели после того, как её тело совершенно свободно воспарило, несмотря на ремни. Ремни просто вдруг стали способны пропускать сквозь себя все, в том числе Элли. Яхту трясло и выкручивало, надо бы возвращаться, только включать двигатели сейчас было полным безумием. Мы шли дальше.

«Фея» дрейфовала в сторону звезды Джунго и дракона, мы старательно держались подальше от стен. Оказаться снаружи не хотелось.

Убедившись, что Элли обосновалась в центре мостика, я решил проверить гвардейцев. Все ли целы?

Волновался я зря. Есть такая порода людей, которые и не тонут, и не горят, наши пассажиры были как раз из неё. Я зашел в кают-компанию лишь для того, чтобы присутствовать при боевом построении. Лейтенанты уже облачились в комбинезоны, которые, надо полагать, по понятиям Остентума должны имитировать скафандры. В упор не заметил ни одного баллона с кислородом. Наверное, они не только здорово стреляют, но и умеют дышать в вакууме. Видел я комплекты для безопасной езды на скутере, которые выглядели более убедительно.

– Собрались куда-то?

Вероятно, как раз в этот момент вся команда дружно зевнула, знаете ведь, когда человек зевает, он ничего не слышит. Ящики, которые я видел при погрузке, лежали тут же – выпотрошенные, безобидные, как сброшенная кожа змеи.

Когда думаешь об особо опасной пушке, как-то само собой в голову приходит размер. Такая большая-большая, но если не приложить обычную для сравнения, то издалека и не понять – пушка как пушка. На самом деле особо опасные, они смотрятся злее. В руках у лейтенанта Бассы было нечто большое и по виду – с трудом удерживаемое в руках. Тупоносое, мощное – ни большие ладони лейтенанта, ни её широкие, почти не женские плечи не должны выдерживать такой вес. У Феликса и Квинта было что-то похожее, только еще массивнее. Все время забываю, на Остентуме все индивидуально. Даже такие монстры делаются под заказ.

Если я правильно понял то, что проревел капитан, лейтенанты получили тридцать секунд на уничтожении помехи. Смешно. Капитан подождал, когда его бойцы добегут до шлюза, и тут начал меня и видеть, и слышать.

– Скоро домой, парень!

В его словах было столько отеческого тепла… Ему было бы достаточно одной фразы, и я бы тоже пошел за лейтенантами делать то самое – правое дело. Во что они там собирались стрелять? Убить дракона?

Я улыбнулся капитану в ответ, но не успел ничего сказать. Я человек любопытный, но никогда не хотел узнать, как себя чувствует пуля, попавшая в цель. В хорошо бронированную цель. Доводилось видеть пулю после этого – такая сплющенная, ни на что не годная. Теперь я знаю, как это. Испытано собственным черепом. И боюсь, ближайшие дни, хочется верить, что дни, буду такой же ни для чего не полезный.

Перед тем как потерять сознание, я успел удивиться. «Фея» шла ровно и спокойно, как по рельсам.

Космос был спокоен и чист, насколько это возможно вблизи от звезды. Сила притяжения вспомнила об учебниках физики и старательно соблюдала каждый параграф. Лейтенанты были живы, здоровы и на борту, капитан выглядел удовлетворенным, а я с Элли снова и снова просматривал запись того, что случилось до того, как яхту чуть не размазало по орбите.

Наверное, я просто чего-то недосмотрел в снаряжении лейтенантов. Невозможно находиться там, где они были – на внешней обшивке «Феи», – и не обгореть, не задохнуться, не заработать летальную порцию радиации. Лейтенанты не просто были невредимы – они двигались, и очень быстро. Когда-нибудь я тоже так смогу, лет десять тренировок, и я секунд десять буду двигаться с той же скоростью. Как раз в тот момент, когда троица передвигалась по обшивке, яхту крутило и бросало из стороны в сторону с разным ускорением, но лейтенантам все было нипочем.

Я неправильно оценил пушки гвардейцев. Это вообще были не пушки, это было три части одного большого орудия, на сбор которого лейтенанты потратили два вдоха. До дракона оставалось совсем немного, по астрономическим меркам, мы практически в него врезались – недолет стараниями Элли составлял всего десяток километров.

Какой бы огромной ни казалась только что смонтированная пушка, выстрел из рогатки должен был подействовать примерно так же. Я видел стадионы меньше этого дракона. С тем же успехом можно было бы просто подуть в его сторону. Просто подумать, махнуть рукой и представить, что это на что-то подействует…

Дракон расцвел лепестками пламени, кажется, заполнил собой все вокруг и исчез без следа. Только звезда и космос. Никаких драконов. Три лейтенанта, все таких же целых и невредимых, уже разобрав свою суперпушку, бежали к шлюзу. Если существуют соревнования на грациозность бега – они точно были бы в призерах.

Я просматривал запись снова и снова – кадр за кадром. Пока не увидел то, во что поверить уж и вовсе невозможно. Дракон взорвался до того, как гвардейцы выстрелили. Все-таки расстояние было приличным, и взорваться одновременно с выстрелом значило взорваться раньше. И это был не взрыв. Дракон почти мгновенно прилетел сюда, прямо к яхте. Если человека достаточно быстро опустить лицом в костер, ему тоже покажется, что произошел взрыв. А потом дракон исчез. Без следа. Яхта пролетела сквозь огненное тело дракона, пламя облизнуло «Фею» – судя по реакции приборов – корабль был способен на куда более грубый контакт. В то же мгновение меня расплющило о переборку, Элли – повезло больше, она была в капитанском кресле. С капитаном Сивером не случилось ничего. Три лейтенанта – Басса, Феликс и Квинт находились в момент атаки за бортом и просто обязаны были поджариться. Где-то до состояния хрустящей корочки.

Запись волновала только меня. Коммандос были счастливо уверены в мощи своего оружия (интересно, кто им вообще сказал, что оно сработает?). Даже капитан мало походил на себя, и лишь одно омрачало его счастье. Он ждал меня у капитанского мостика только для того, чтобы сказать мне:

– Ваш корабль. Нам нужны такие.

Я не должен был ничего отвечать. Парень поделился сокровенным, и от меня требовалось просто выдержать его взгляд и промолчать. Мне удалось. Я промахнулся в другом – меня покинула Элли.

В отличие от наших вооруженных друзей, Элли не гуляла в открытом космосе, она все еще была на яхте, но точно не со мной. Моя девушка сошла с ума. В небольшой каюте «Феи» она занималась тем, что перекладывала с места на место все, что было в этих двадцати кубических метрах. Делала паузу, замирая в позе эмбриона на кровати – ненадолго, минут на пятнадцать, потом вставала и снова начинала все сначала.

У меня получилось, кажется, с пятого раза. Просто добиться ответа. Элли девушка непростая, но такого с ней еще не случалось, поэтому я был упорен.

Элли выбирала, что именно из своих вещей она возьмет с собой на мрачную планету Покров. Мне довелось там бывать. Если совсем честно, довелось бывать в местном космопорте два часа по дороге в одну сторону и два часа по дороге обратно. Все дело в облаках. На этой планете они сбиваются в стаи. Иногда, примерно раз в пятилетку, солнце пробивается сквозь и горе той местности, на которую падают эти рассерженные лучи. Они сжигают все. В остальное время на планете Покров под облачным покровом холодно. До абсолютного нуля далеко, то есть кислород был жидким и даже не думал твердеть. Мне рассказывали, что есть фанаты, которые проводят годы в ожидании солнечных дней на Покрове, чтобы увидеть, как две жидкости – азот и кислород, которыми богат Покров, в одно мгновение превращаются в газ. Из космоса это выглядит очень красиво.

И даже не странно, что космопорт Покрова расположен не на планете, что это космическая станция на достаточно высокой орбите.

Кроме редких взрывов и частого холода, на Покрове есть еще одна достопримечательность. Самый большой в освоенной Галактике женский приют. Есть много объяснений, почему именно здесь, но главная проста – сюда может приехать только отчаявшийся.

Элли собралась туда. Элли не могла простить себе – она считала, что это из-за нее убили дракона.

Камеры отличаются от глаз многим, но одно отличие – главное. Камеры не моргают. Элли пришлось сделать то, что уже делал я: просмотреть запись кадр за кадром и увидеть. Пришлось постараться, чтобы заставить ее это сделать, но мне очень не хотелось навещать ее на Покрове.

* * *

Не помню, чтобы я просыпался просто так. Бывает, хочется есть, пить, что-нибудь еще, столь же естественное. На этот раз я проснулся от злости на себя. Большую часть своей сознательной жизни я пользовался головным мозгом. Все время этой экспедиции мозг спал, лишь иногда выполняя различные вторичные функции – удивлялся, оторопевал, пугался, но ни разу не сделал того, ради чего и помещен в черепную коробку. Ни разу не сделал своего хозяина сильнее.

Яхта возвращалась к планете Мертвого Бога, Элли все не могла отойти от мониторов. Надеялась снова увидеть дракона. Надеюсь, этого не произойдет, иначе наши попутчики снова захотят пальнуть в него из своей хлопушки и будут страшно разочарованы. Трудно представить себе, что они в таком случае выкинут: потребуют вести «Фею» на таран? Мне бы не хотелось пытаться оказывать этим ребятам сопротивление. Я видел, как они бегают по обшивке.

Очень не хотелось подвести Императора. Это не то что рискованно, это мало добавляет к самоуважению. Но ведь рано или поздно дракон появится снова. Для местных – это ситуация классического вызова, и скорее всего, винить во всем они будут не свое несовершенное оружие и не мощь дракона.

У меня была одна идея. И она могла сработать. Ее неосуществимость связана с тем, что любая Империя ведет себя довольно предсказуемо. А мне требовалось, чтобы Император решился на то, чего не было никогда. Я думаю, услышав мое предложение, он сразу выберет один из вариантов, предложенных военными. То есть желательно, чтобы он узнал о моей идее, когда мы уже выберемся за пределы системы Джунго. Чтобы не задело.

Я не выдержал, не дождался правильного момента. Некоторые мысли обладают свойством выключать такие нужные части сознания, как инстинкт самосохранения. Я обратился с просьбой о сеансе связи с Императором.

По законам Империи, любой подданный имеет право на общение с Императором. Если это не мешает важным государственным делам. Так как вся жизнь Императора из них и состоит, то подданные понимают, что шансов на общение почти нет, и прибегают к этому своему праву с разумной частотой. То есть почти никогда или если уж совсем невмочь.

Мысль, которая заставила просить меня о сеансе связи, как только запрос был отправлен, тут же юркнула куда-то в сторону гипоталамуса, оставив меня наедине с только что проснувшимся здравым смыслом. Смысл надеялся на то, что Император занят.

Круглые глаза Элли говорили об обратном. На центральном мониторе капитанского мостика светилась эмблема имперской канцелярии.

Разговор получился короткий. Он выдержал паузу секунд в десять и сказал одно слово: «Попробуй». И отключился. Еще через минуту по всем каналам связи прошло сообщение, что некий Марк назначен полномочным представителем Империи.

Это было совсем не то, о чем я думал. Я рассчитывал, что моя идея в худшем случае будет просто услышана, а в лучшем – какой-нибудь дипломат получит четкие инструкции и отправится выполнять почетную миссию, в полном соответствии с дипломатическим протоколом, поднятием и опусканием флагов, почетным караулом, нотами, персонами и что там еще. Полномочный представитель Империи? Если меня завтра назначат ангелом, у меня же крылья не отрастут?

Еще какой-нибудь час назад я мечтал о том, чтобы как можно быстрее приземлиться на Остентуме, чтобы еще быстрее оттуда улететь. Сейчас мне хотелось другого. Лететь долго, так, чтобы я наконец смог собраться с мыслями и сделать то, что должен.

* * *

Нас встречали иначе. Если называть вещи своими именами, то нас не встречали вовсе, а встречали гвардейцев – они были героями. Еще бы, кроме нас с Элли, пока никто не догадывался, что, выстрелив даже из самого большого ружья, можно разве что заинтересовать дракона.

Те, кто пришел на встречу с нами, четко обозначили тот факт, что один из нас теперь несколько в другом статусе. Элли все еще была туристкой, и ее просто не замечали. Вокруг меня застыл почетный караул, небольшой – в количестве двух местных, а зачем больше? Караул из таких особенных, когда ясно понимаешь, что охраняют не тебя, а от тебя.

Довольно скоро мы остались одни. Караул, я и Элли. Только после этого к космопорту подрулил до боли знакомый транспорт. Надо полагать – трофейный. Во времена моей службы мне доводилось достаточно часто передвигаться на армейских броневиках. Мы их называли телегами. Надежные машины, и броня хороша, и огневая мощь достойная, только если проехаться в ней на достаточно большое расстояние, то уже не понадобится никакой противник. Трясет в них нещадно, поэтому и «телега». Сняв форму, я как-то понадеялся, что уже никогда не буду передвигаться таким не самым щадящим способом. Я ошибался.

Появившиеся из телеги гвардейцы были настроены так же решительно. А как еще нужно относиться к официальному представителю врага? Чем я думал, когда хотел поговорить с Императором?

Элли осталась в порту, и надеюсь, уже на «Фее», и двигатели разогреты.

Ехать было недолго. Повезло. Правда, когда я снова ступил на землю Остентума, мне подумалось, что лучше бы я все еще ехал. Это было не похоже на королевский дворец. Это было что-то сильно укрепленное, причем на этой планете я знал только две причины строить что-то настолько защищенное. Либо это на случай боевых действий с участием имперских войск, либо это тюрьма. Многообещающе.

Я представлял себе все несколько иначе. Мне нравится исполнение имперского гимна в неофициальной версии, одно время я даже собирал коллекцию, на каждой планете местный оркестр, встречая полномочных представителей, играет его по-своему, эксклюзивно, – кажется, что-то родное и в то же время совершенно новое. И это несмотря на то, что к торжественным мероприятиям всегда был равнодушен, но одно дело посмотреть, и совсем другое – поучаствовать. Видно, не судьба.

Прихожая, небольшой коридор, и я на месте встречи. Не зал – комната, которая была бы совершенно обычной, если бы не одна из ее стен – абсолютно прозрачная. На секунду мне показалось, что я снова попал в музей. За стеклом был крылатый кит. Я уже такого видел – во второй раз на картинке рядом со скелетом, чтобы было понятно, каким был скелет при жизни, а в первый – на поручне мини-вэна, который нас отвозил в этот самый музей. Очень похож на настоящего.

Если я ничего не путаю, его сородича убили ударом копья в ухо. Только по картинке было не понять, что свои уязвимые места кит как бы совсем не выставлял на показ. Чучело за стеклом показывало чудище во всей красе – мощный воротник, образованный кожной складкой, прикрывал уши, огромные кожистые крылья и бахрома щупальцев. За стеклом, по-видимому, был сквозняк, и бахрома слегка шевелилась, что делало чучело еще более отталкивающим. Не хотелось бы оказаться с ним живым на одном материке. Убийце пришлось не просто попасть, а еще и выбрать момент, когда чудище повернуло голову и оказалось – по местным, и только по местным меркам – беззащитным.

– Как он вам?

У меня и двух моих стражей появилась компания – этому человеку не нужно было представляться. И его рога… дело в том, что все жители Остентума могли похвастаться костными наростами, но настолько небольшими, что если не знать, то вполне можно и не заметить. Только не в этом случае. Сантиметров пять, не меньше.

Он был стар и полон достоинства. На любой другой планете так выглядел бы слуга в аристократическом доме. Дворецкий, на чьих глазах и под чьей опекой вырастает несколько поколений знати. Вероятно, на Остентуме именно таким и должен быть король. Ему невозможно бросить вызов, к нему нельзя не прислушаться.

– Ваше величество?

– На Остентуме нет такого титула. Мои соплеменники называют меня хранителем, и мне это нравится.

В комнате не было трона, но в этом и не было нужды. Хранителю хватало стула, и если он сделан здесь, то это лучший стул в Галактике. Что ж, место и время сделать то, что мне поручил Император.

– Хранитель, тебе известно, что я только что вернулся. Мне довелось провести несколько дней вместе с вашими гвардейцами.

– Думаю, это были не самые легкие дни. – Мне показалось, или хранитель улыбнулся?

– Будет что вспомнить и… Хранитель, я видел их в деле, и потому я здесь. От имени Империи я прошу Остентум взять Империю под свою защиту.

Ну вот я сказал это. Хорошо хоть, никто, кроме хранителя, меня не слышал. Сейчас до него дойдет, что именно я сказал, и он с позором меня выгонит, после чего мы наконец-то сможем вернуться домой.

– Что готова Империя предложить взамен? – Странно. Со мной продолжают разговор. Хранитель решил, что я нормален, Зря, я сказал еще не все, что планировал.

– Дело в том, что на самом деле дракон ушел от выстрела.

– Конечно. Дракона невозможно уничтожить, но они всегда будут этого хотеть.

– И всегда будут хотеть летать за пределами планеты. Звездные корабли – вот что готова предложить Империя.

– Сколько?

Я знаю эту интонацию. Неважно, какое число я бы назвал. Хранитель отказал бы в любом случае. Но я готов был предложить больше, значительно больше.

– Мы подарим вам верфь. У вас будет столько кораблей, сколько вы захотите.

– Марк, вы же знаете, верфи, заводы – это не для нас.

– За защиту надо платить, работать будут наши специалисты.

– Щедро. Неожиданно щедро. Я знаю, что тут есть подвох, но, каким бы он ни был, это не приносит Остентуму вреда. Что еще?

– Только одно. Верфь должна находиться рядом с любым из ваших городов. Наши специалисты хотят жить в одном из городов Остентума.

Мне кажется, он все понял и просто играл со мной. Должен же он как-то развлекаться?

– Вы будете строить верфь в горах?

– Мы снесем горы до основания.

Еще бы не снести. Горы кермита имперские компании сметут, дай им только шанс. Надеюсь, хранитель не различил в моем голосе восторга.

– Имперский размах. Вы почти что добились своего. Но это Остентум. Предложение щедрое. Но вы должны доказать не только свое богатство, но нечто более важное. Вы просите защиты, но знаете ли вы, что самое важное для защитников?

Я не знал. Я мог предположить, но хранителю было достаточно моего молчания.

– Доверие. Вы должны доверять тому, кто вас защищает. Есть большая разница между тем, чтобы доверять и чтобы платить за защиту, теперь вы меня понимаете?

– Конечно.

Я ответил уверенно, но знал, что это еще не все. Просто не могло быть все, иначе Император не отправил бы меня. Скорее всего, он посчитал так: если этот ненормальный сможет реализовать свою идею – молодец, раз в год и ружье стреляет, если нет, пусть плохое случится с ним, пусть никто из настоящих специалистов не пострадает.

– Я видел, ты был впечатлен моим питомцем…

Питомец. Так ведь не называют чучела? Я внимательно посмотрел на кита, он мне сразу не понравился, а сейчас он не стал лучше. Его щупальца, они колебались не из-за ветра. Он был живым и смотрел прямо на меня.

– Чтобы закончить нашу сделку, я попрошу тебя об одном. Ты должен будешь войти в этот аквариум и бросить что-нибудь в сторону кита. Они довольно ленивы, но легко возбуждаются. Гвардейцы тебя защитят. В конце концов, в этом и есть смысл твоего визита.

Кажется, в древние века был такой аттракцион – человек входил в клетку с хищниками, что страшно забавляло публику. Вероятно, древние века никогда до конца не становятся древними. Сейчас я сделаю самую большую глупость в моей жизни. Не худший финал, по крайней мере это будет выдающаяся глупость.

Кит следил за моими перемещениями сначала одним, а потом и вторым глазом. ненавижу такое строение – глаза на стебельках. Я наклонился и взял в руки два камня. Один – так, гравий, а второй, чтобы можно было хорошенько ухватиться. Что ж, я сделал все что мог, и пусть гвардейцы Остентума окажутся так хороши, как мне это нужно.

Первый камушек поднял столбик пыли у самой морды кита, но и этого оказалось достаточно. Крылья с мягким шорохом разошлись, и он прыгнул. Эти создания не летали – прыгали. И никакой это не кит, а огромная лягушка-переросток. Он уже был совсем рядом, когда я бросил второй камень. Во время прыжка его кожаный воротник вытянулся, и ухо оказалось ничем не защищенной мишенью. Я умею бросать что угодно в цель, если есть за что ухватиться. Камень был как раз таким – он ушел точно по адресу.

Когда кит приземлился, он был в отключке, но все еще жив. Я находился примерно в таком же состоянии.

Понадобилось время, чтобы я увидел гвардейцев. Между мной и китом оставалось сантиметров тридцать, но они были еще ближе к нему. Вполне возможно, они успели бы меня спасти.

Хранитель был не то чтобы недоволен. Просто перед ним был замечательный промежуточный вариант. Я же выполнил то, что он просил, то есть доказал доверие. Но на сделанном не остановился, и это, конечно, недоверие.

Хранитель встал. Он был высок и широкоплеч. Думаю, не одна зверушка из музея встретила его не в лучший для себя день.

– Ты достойный представитель Империи. Остентум берет вас под свою защиту.

В честь отлета «Феи» был произведен салют из древних бронзовых пушек. Этот день войдет в историю Остентума. Его владения увеличились на сотни обитаемых систем, и его обитатели наконец-то будут летать. Правда, корабли, которые построит для них Империя, будут не совсем такими, как «Фея». Они будут большими и маленькими, но без звездных двигателей. Гвардейцы Остентума смогут летать, но не дальше своей родной системы.

Нас ждали на Прайме в Императорском Дворце. На этот раз все будет как положено.

Как положено не было.

Не было ни залов, ни дворцовой стражи. Нас встречал отец Элли, господин Шагат, и он ни к кому нас не провел. Мы сидели в тихом кафе, которое формально находилось в Императорском Дворце, но в той его части, которая всегда открыта для туристов и где можно встретить кого-то из имперской канцелярии, разве что предварительно притащив его из действующей части Дворца. Мы пили лучший кофе столицы Империи. Шагат говорил – мы слушали.

Мы еще были в пути, а имперские дипломаты взялись за дело. Хранитель подписал договор с Империей. Его было нетрудно составить, главное сводилось к тому, чтобы поменять местами стороны в стандартном договоре о вступлении под защиту Империи.

По мнению аналитиков, количество кермита, который будет добыт за счет подготовки места для будущей верфи, покроет запросы Империи на ближайшие лет десять, стоимостью верфи при таких объемах можно пренебречь.

Император был мною доволен. Так сказал господин Шагат. Забавно, но Император решил создать отдельную команду из гвардейцев Остентума. Для выполнения особых поручений. Была и плохая новость. Полномочный представитель Империи – пожизненное звание. В следующий раз моего умения бросать различные предметы может не хватить.

У меня есть своя теория о кермите и жителях Остентума. И пусть радиация местным была нипочем, тысячи лет под воздействием этого минерала не могли пройти даром, думаю, именно он и сделал их такими – способными на особую меткость, скорость и выживание в открытом космосе. На этой планете убили одного бога, но оставалось полно живых.

Если Империя будет поглощать кермит достаточно быстро, вполне возможно, таланты среди жителей Остентума постепенно сойдут на нет. Мне было почти жаль, что не пройдет и века, как на этой планете построят заводы и фабрики, и уже никто никогда не будет украшать поручни мини-вэнов сценами подвигов местных героев.

Прошло две недели. Мы снова летели к Джунго. На этот раз никаких посадок на Остентуме. Так захотела Элли, пусть шансов на удачу не было почти никаких.

Кают-компания снова приняла привычный вид, и я снова боялся задеть что-нибудь бьющееся. Мы подошли к Джунго куда ближе, чем в тот момент, когда гвардейцы совершали свою вылазку на обшивку, пришлось напялить на себя скафандры – термозащита «Феи» не выдерживала нагрузок. Даже в скафандрах становилось слишком жарко, и мы были уже готовы повернуть обратно, когда увидели его.

Прекрасный – в огне живущий, огнем дышащий, с алыми крыльями и ослепительно-белым телом – он летел, словно позируя перед камерами «Феи». Дракон, как ему и положено, был неуязвим и светел.

Полное уничтожение

Чахну. И одновременно пухну. Спорт не помогает, это что-то связанное с несовместимостью моего организма с отсутствием работы. И деньги здесь ни при чем. Деньги пока есть, но чахну. Поэтому сегодня я на приеме у психоаналитика. Элли решила, что мне это поможет. Не уверен, но нужно хотя бы иногда делать то, о чем тебя просит твоя девушка?

Мягкое кресло, столик – в теории клиенту должно быть комфортно. На практике очень хочется пересесть на что-то более жесткое и приспособленное для сидения, а не медленного погружения в сон.

– Чего вы боитесь, Марк?

– Прямо сейчас?

Марк – это я, боюсь я многого, но как-то не очень конкретно. Высоты боюсь, но только если высоко и держаться не за что, за родных боюсь, но как-то периодами, боюсь идиотов, они непредсказуемы – да всего боюсь, но как-то время от времени и в зависимости от дозы.

– В последние дни есть что-то, что вас пугает?

Если я отвечу доктору, что прямо сейчас меня пугает он, меня же не упрячут в психушку? Сидит – высокий, тощий, с огромными ногами, похожий на страуса. Клюнет – не успею увернуться, из моего кресла просто так и не выбраться.

– Есть. У меня, доктор, такая профессия… связана исключительно с работой мозга, если отупею – все. И как-то не надеюсь на пособие по безработице. Боюсь заболеть чем-нибудь опасным для головы.

– Например?

– Не знаю. Может, менингит или просто с ума сойду, подхвачу шизофрению, говорят, она вирусом переносится, да мало ли…

Доктор задумчиво рассматривал свои длинные ухоженные пальцы, пытаясь понять, издеваюсь я над ним или нет.

– Шизофрения не ухудшает работу мозга, она её изменяет. Существует теория, утверждающая, что разумность как таковая – это и есть частный случай шизофрении. Наши ближайшие родственники по эволюционной лестнице, с точки зрения работы мозга, отличаются тем, что они здоровы, а у нас одна из форм шизофрении, именно болезнь и делает разумного разумным. Понимаете?

– Кажется, шизофрении я больше не боюсь… Она ведь не передается воздушно-капельным путем?

– Никто не знает, как передается шизофрения и передается ли вообще…

Время сеанса закончилось, и я оказался за дверьми кабинета, где взрослые люди играют в доктора и больного, кажется, только из любви к процессу… Главное, не подсесть.

* * *

– Я хочу посмотреть на этих людей!

– Я знаю места, где полно фотографий…

– Марк…

Когда Элли так произносит мое имя, это означает сразу две вещи: во-первых, она от меня что-то сильно хочет, во-вторых, она это сделает с моим согласием или без него.

– Яхта – твоя…

Яхта ее. У Элли великолепный вкус на космические яхты, развитию которого весьма способствует состояние ее отца. Состояние и положение. С учетом того, что сейчас у меня как-то не очень здорово с работой, – почему бы не слетать на такую вдруг привлекательную планету со странно знакомым названием Виго.

– Она точно называется Виго?

– Абсолютно… – Судя по дрожанию кисточек на кончиках ушей и тому, что обычный лиловый цвет нежной Эллиной кожи темнел – стремительно приближаясь к иссиня-черному – лучше было обойтись без лишних вопросов.

– Милая, куда ты – туда и я. В конце концов, все равно заказов нет.

На этот раз милая решила навестить планету с сильно медицинским названием. Я не ошибся, когда оно показалось мне знакомым. Каждый первый из тех, кто побывал в любом межпланетном порту, безнадежно подхватывал вирус Виго, названный в честь родины этой милой инфекции. Впрочем, по сравнению с любой другой космической болячкой – этот вирус действительно душка. Все, что чувствует вновь заболевший, – это легкий насморк и повышенную эмоциональность. То смеешься, то плачешь, и при этом слезы сопровождаются, простите, соплями. Со временем смех и слезы проходят, насморк задерживается дольше, но тоже проходит. Вирус Виго тем и замечателен, что в активном состоянии находится не дольше, нежели это необходимо для того, чтобы наплодить потомство и воздушно-капельным путем переместиться к следующему носителю. Два дня – и вирус успокаивается, чтобы остаться с тобой уже навсегда. Не смогли найти от Виго лекарств.

Когда планету Виго только открыли, пока еще безымянный вирус вел себя куда более сурово. Трупы на улицах его родной планеты перестали украшать ландшафт городов только после вмешательства космической медицины.

Тогда на Виго вообще с трупами было все здорово – на суше и на море. Эта планета известна не только этим. Единственная планета, на которой два вида разумных проживают одновременно. Если бы имперский флот высадился чуть позже, скорее всего на планете не было бы ни одного. Гуманоидный наземный вид изо всех сил пытался уничтожить обитателей океанов – существ, состоящих из щупалец, того, куда эти щупальца складывали еду, и, что странно, огромного мозга. Симпатяшки оказались абсолютно не приспособленными к выживанию после атаки глубинными бомбами. Гуманоиды были близки к успеху, вирус тоже. Вирус косил и тех и других. Фактически вопрос был в том, кто вымрет раньше. Выжили оба вида, благодаря медикам и имперскому флоту. Удивительно, как некоторые виды вооружения способствуют нежеланию воевать.

Считалось, что вирус повержен раз и навсегда… до тех пор, пока какой-то умник не задался вопросом, откуда у пилотов сектора повсеместный насморк и слегка неадекватные реакции на команды диспетчеров. Ларчик открывался просто – вирус Виго вернулся. Он стал ласковым и почти безопасным, но от этого ничуть не менее заразным. Когда причину установили, было слишком поздно что-либо предпринимать – изолировать всех, кто успел заразиться новой версией Виго, означало бы закрыть космические перелеты. Кто-то сравнил Виго с морской болезнью, и со временем в обжитом космосе осталась одна планета, продолжавшая с ним бороться. Виго.

Вчера в новостях передали, что виговцы наконец победили свой вирус. На мою беду, Элли в курсе всех новостей. Вероятно, это семейное. Ее отец, прежде чем стать коммерсантом, занимался именно новостями. Причем теми, которые не торопятся поведать всему миру. И отец Элли тоже не тащил их в ближайший корпункт. На прежнем месте его работы, «в конторе», как он это ласково называет, отдают журналистам информацию только тщательно обработанную и не больше миллиграмма за раз. Стерилизованную. Во время официальных брифингов. Частями.

Кстати, благодаря бурному прошлому папы, и яхта у Элли не совсем обычная. За невинным названием «Фея» скрывается вооружение, которому мог бы позавидовать и какой-нибудь «колдун» класса «корвет». Вот на этой яхте мы и помчимся «увидеть этих людей», победивших вселенское зло – вирус имени их родной планеты!

* * *

Мне приходилось бывать на негостеприимных планетах. Разница в приеме там и на гостеприимной Виго – в количестве улыбок на человека. Может быть, что-то с мимикой? Может, они так брови хмурят – губами?

– Вам придется пробыть в карантине до двух недель, – и улыбка. Этот темно-зеленый карлик в униформе, сильно напоминающей банный халат, думает, что всю свою жизнь я мечтал о карантине. Двухнедельном. Конечно, разве смог бы я насладиться им в полной мере за каких-нибудь десять дней? Или, страшно подумать – за пять?!

– В одиночном карантине. – Еще одна улыбка, еще одна гадость. Конечно, держать нас вдвоем означает шанс на то, что нам может оказаться вполне сносно. Поэтому нас будут держать поодиночке. Я знаю, как они победили этот вирус, – они ему непрестанно улыбались, пока он не покончил с собой.

Нас выпустили через три дня. На одиннадцать дней раньше, чем собирались. У ребят появились причины отнестись к нам без соблюдения протокола. Первую причину звали Элли. В отличие от таможенников Виго, я в личное дело Элли не заглядывал, поэтому тоже немного удивился. Я подозревал, что у моей девушки хорошее университетское образование, но… Диплом микробиолога-вирусолога Императорского университета встречается значительно реже планет, подобных Виго. Как-то сразу стало понятно, почему ей так захотелось оказаться здесь и сейчас. Второй причиной было то, что вирусолог им был нужен. Очень.

Радость освобождения была неполной. Простая логика подсказывала, что, раз администрация планеты нуждается в залетном вирусологе, дело – дрянь.

Пока мы были в карантине, новый, до сих пор никому не известный вирус выкосил несколько десятков местных жителей и не собирался останавливаться на достигнутом. Каждый день количество зараженных увеличивалось. Слишком тяжело для победителей. Они были не готовы начинать все сначала с еще одним вирусом, у которого пока не было ни имени, ни лекарства. Еще и выкашивал новый вирус довольно выборочно – в основном как раз тех, кто занимался уничтожением предыдущего.

* * *

В карантине было не так плохо. Там не приходилось слушать о героическом достижении населения планеты – о победе над вирусом Виго. Говорили много, показывали фильм и дали послушать песню. Главное слово было – «навсегда». Иногда упоминалось «на века», но это исключительно для рифмы. Для победы над насморком – не много ли чести? Судя по тому, что Элли целыми днями пропадала в лаборатории вместе с наиболее шустро работающими мозгами Виго, – некоторые на этой планете занимались более важной вещью, нежели бесконечным чествованием самих себя.

Бледно-зеленая карлица, прикомандированная ко мне в качестве то ли гида, то ли надсмотрщика, каждый раз громко и отчетливо произносила свое имя. Ни запомнить, ни произнести. Я запомнил халат – малиновый, с целым хвостом ниток, волочащихся по земле. Выслушав очередную дозу восхвалений великого народа Виго, победившего ужасный вирус, терзавший всю Галактику, мне, наконец, удалось получить информацию о более конкретных размерах величия.

Как оказалось, оно носило сугубо местный характер, так как победа вируса на Виго – на Виго и останется. Зеленые карлики решили не заморачиваться традиционными методами создания антивируса… То есть они пробовали… но у них не получилось, с точки зрения любой другой планеты. На Виго решили – пойдет. У антивирусного препарата оказались кое-какие побочные действия. От вируса Виго избавлялись все, но не все при этом выживали. Как выразился мой зеленокожий гид – «буквально мизерный процент». В переводе на общечеловеческий – до десяти процентов.

Я начал понимать Элли. Вряд ли найдется еще один народ, который способен на этот десятипроцентный подвиг.

– А какой процент выживаемости у детей?

Подбородок карлицы устремился в неведомую точку над моей головой, а из улыбки словно вывернули несколько лампочек… Она не ответила.

* * *

Уже неделю все было просто – Элли заходила в номер и падала на кровать, чтобы замереть в позе бревна до рассвета. На рассвете, почти не меняя позы и не открывая глаз, она уезжала в лабораторию. Сегодня случилось чудо. Когда меня наконец-то отпустила моя провожатая – Элли уже была в номере и ждала меня. Она тихо сидела, не зажигая свет. Я приготовил местный кофе бентота и сел рядом. Этот напиток нельзя пить сразу. Он должен постоять, остывая и заполняя все вокруг специфическим ароматом. Некоторым хватает запаха.

Элли заговорила только после второй чашки бентоты:

– Знаешь, они так гордятся своей победой над этим вирусом, а ведь их планету знают только благодаря ему…

– Местная достопримечательность?

– Причем единственная…

– Может, новый вирус даст им еще один шанс для славы?

– Нет. Дело в том, что он не новый. Это тот же Виго… Тот же вирус, но его новое поколение, которое вакцина не берет, и если предыдущий вызывал насморк, то этот разрушает нервную систему и делает это очень быстро… Виго снова изменился.

– Нужно снова звать имперских медиков?

– Знаешь, быть может, на этот раз медикам нужно держаться подальше. Такое чувство, что мутация вируса мстит. Они почему так за меня вцепились – первыми заразились как раз те, кто занимался вакцинацией. Как тебе – месть вируса?

Я не впечатлился. После бентоты кажется, что все, что было, – было давно, все, что будет, – может и вовсе не произойти. Все не важно, есть только здесь и сейчас. Разговаривать не хотелось. Совсем.

Утром Элли снова уехала в лабораторию. И у меня не было никакого предчувствия. Потому что под утро мы, наконец, заснули. И я не слышал – ни будильника, ни захлопнувшейся двери. Меня разбудила моя карлица в малиновом халате со своей блуждающей улыбкой. Ей понадобилось не меньше получаса расспросов о моем здоровье, о погоде, о последних веяниях в политике императорского дома, чтобы сказать то, ради чего она пришла. Я не торопил. Я надеялся, что все это кончится еще одной улыбкой и предложением посмотреть какой-нибудь спектакль о великой победе.

– Мистер Марк… доктор Элли сегодня останется в лаборатории…

– Что-то случилось?

Карлица запахнула поплотнее халат и с какой-то глупой радостью сообщила:

– Ничего не случилось. Доктор Элли заразилась.

Нужно ли говорить, что я мог, не торопясь, пересчитать каждый зуб в пасти этого чудища? Оно – улыбалось. Может быть, за века совместной жизни с вирусом Виго жители тихо сошли с ума?

– Я могу ее навестить?

– Нет. Вы тогда тоже заболеете… Вам, наверное, пора домой?

Дверь открылась, и к малиновому халату присоединился еще пяток зеленых. Все они тоже были уверены, что мне пора. Уверенность выражалась в том, что мои вещи были упакованы и перенесены в машину. Меня не паковали, но все сомнения о свободе выбора решительно пресекла еще парочка карликов, вооруженных предметами цилиндрической формы. Это были первые жители Виго, не осчастливившие меня улыбкой.

Через полчаса я был на борту «Феи», а еще через минуту получил разрешение на взлет.

Зря. Я улетать отсюда не собирался. Я сделал то, что обязан был сделать, – послал срочное сообщение отцу Элли. Это не поможет ни ей, ни мне, но по крайней мере я буду знать, что сделал все что мог.

У «Феи» замечательные средства связи. Даже если на Виго вдруг вернутся к сигнальным кострам – на яхте найдется чем подсветить, чтобы туземцы обратили внимание. Прямо сейчас я забил весь эфир планеты простой и понятной просьбой повидаться со своей девушкой, а заодно поговорить с ее врачом. Чтобы просьба была услышана, я, на всякий случай, вышел на частоте всех местных телеканалов и радиостанций.

Вероятно, на Виго не принято отвечать на просьбы. Ненавижу, когда мне не отвечают. Начинаю творить бог знает что. На этот раз я решил к средствам связи добавить средства наведения. В принципе, жителям планеты, которая так обходится с гостями, космодром не очень и нужен. Для полной ясности в отдельном послании я перечислил некоторые из видов вооружения, которые собираюсь использовать. На самом деле, даже если мне удастся осуществить свою угрозу, орбитальные батареи Виго сотрут меня в порошок. Но это будет чуть позже, когда я выйду на орбиту. Прямо сейчас мне было все равно. А вот карликам – нет. Со мной вышли на связь.

Конечно же, и этот улыбался. Правда, он делал это сдержанно и даже солидно. То есть его улыбка начинала раздражать не сразу, а секунд через тридцать. Имя было таким же не приспособленным для запоминания, как и у остальных его земляков. Зато у него была правильная должность. Вероятно, глядя на оранжево-фиолетовые полосы его накидки, – я должен был догадаться сам. Руководитель лаборатории, безусловно, не мог быть одет иначе.

– Мистер Марк, вы взволнованы…

– Очень. – Впервые в жизни я не пытался убедить собеседника, что спокоен как танк. – Причем я волнуюсь все больше, больше…

– Но причины для волнения уже нет… – На всякий случай я включил панораму космодрома – Элли ко мне никто не вез. – Народ Виго принял вызов, и болезнь будет побеждена…

– Вы нашли лекарство?

– Мы нашли способ полностью уничтожить новый вирус.

– Какой на этот раз у вас процент выживающих?

– Мистер Марк, речь идет о полном уничтожении вируса, чего бы это ни стоило. Мы начнем на закате, и ваши угрозы нас не остановят. Даже если весь императорский флот выйдет на орбиту, мы сделаем то, что должны.

Связь прервалась так же неожиданно, как появилась. Руководитель лаборатории, вероятно, торопился на встречу с расстрельной командой. Пожив на Виго, как-то быстро привыкаешь к радикальному мышлению.

* * *

Железы выбрасывают в кровь ненужный допинг – древний инстинкт приказывает двигать мышцами. К сожалению – не поможет. До заката еще где-то три часа, значит, у меня есть час. Если бы за этот час мне нужно было поставить рекорд по бегу – я бы точно не справился. На заказ рекорды не ставятся, да и физическая форма у меня не та. По счастью, сейчас надо напрячь другой орган, который, хочется верить, у меня достаточно натренирован. У меня такая специальность… Редкая. Единственным из ныне живущих её представителей являюсь я, и не факт, что до меня был кто-то еще. Специалист по глобальным кризисам. Временно безработный, что со мною часто. Проблема не в том, что мало кто догадывается о том, что кризис, еще меньшее количество людей понимают размах проблем, и уже совсем мало кто способен представить, что существует специалист, способный со всем этим справиться.

Так вот. Обычно у меня на решение проблемы больше времени. Значительно больше.

В библиотеке «Феи» была масса материалов по Виго и почти ничего, что мог бы понять человек, не являющийся выпускником Императорского университета. Если у меня будет шанс, то я стану иначе относиться к спонтанным решениям Элли. Спонтанными они были только для окружающих. Чтобы собрать все эти материалы, недостаточно просто задать в поиске «вирус Виго» и скопировать в нужную папочку.

Оставалось всего ничего – отбросить то, что я понять не мог точно, и сосредоточиться на немногом, что было написано без помощи формул.

Что меня зацепило, так это три микроскопических факта, на которые обратили внимание, как это часто бывает, только в той части, в которой они были нужны.

Факт первый – вирус Виго был обнаружен у каждого в населенном космосе. И никто не удивился. Действительно, на то он и вирус, чтобы если уж заразить, так всех.

Факт второй. Кое-какие препараты способствовали уничтожению вируса. Не часто, но иногда чудо происходило, только бывшие больные теперь не в состоянии в полной мере радоваться своему излечению. По счастью – все выжили, препараты были проверенными – больные становились здоровыми, но глупыми. Интеллект сохранялся где-то на уровне трехлетнего ребенка, кажется, как раз такой у самых продвинутых животных.

Факт третий. Во время контакта негуманоиды тоже были заражены, только имперские медики им не помогали, а летальная форма тоже больше не наблюдалась. По независимым от докторов причинам.

Это было уже что-то, но я продолжал искать, в который раз возвращаясь к материалам экспедиции, которая открыла эту планету – зачем она это сделала? – а заодно и стала первым межпланетным разносчиком вируса.

Я настолько старательно не всматривался в формулы, что мог так и не заметить главного. Они ведь не просто открыли вирус, они открыли его в тот момент, когда вирус вызывал не насморк, а трупное окоченение, а лечили его совсем просто – пытаясь поднять иммунитет заболевших. И заболевшие послушно выздоравливали, а вирус гуманно сменил острую форму на хроническую.

Может, в отчете не все? Может, они смотались к местному шаману, устроили жертвоприношение… Разве так бывает? Добавили микроэлементов в диету – и вот вам результат. И никто не удивился. Обычно же так все и происходит, просто нужно правильно питаться, вести здоровый образ жизни и как результат – жить вечно и не болеть. И никто почему-то не обратил внимания на еще одну вещь – с какой такой радости незадолго до первого контакта вирус вдруг так активизировался? Кстати, как глубоководные разумные оклемались? Целебные свойства морской воды? То не было, а то взяли и появились?

Кажется, пришло время снова выйти на связь.

* * *

Лаборатория отозвалась почти сразу. Видимо, им все же хотелось, чтобы на планете осталось что-нибудь целое. Доктор был сама покладистость – он согласился меня выслушать.

– Виго вышли в освоенный космос около пятидесяти лет назад. Верно?

– Пятьдесят четыре года назад, мистер Марк, но думаю, что это не принципиально.

– Принципиально другое. Я ошибусь, если предположу, что вирус мутировал почти сразу после начала конфликта с вашими соседями…

– Теутиды, их вид называется теутиды.

– Ну да, – довольно просто забыть то, чего никогда не знал. – Причем, как обнаружилось позднее, эти самые теутиды тоже оказались заражены вирусом Виго.

– Это не секрет. Ваши медики тогда прибыли очень вовремя. Вирус мутировал, и очередное его поколение могло убить всех нас…

– Но все довольно быстро успокоилось, стоило вмешаться имперским медикам. И что странно, ваши соседи избавились от эпидемии вообще без всякой помощи?

– Вы не биолог, и вам простительно. Вполне вероятно, что у теутидов врожденный иммунитет, разные виды по-разному реагируют на вирусы.

– Зато одинаково реагируют на бомбы…

– Простите?

– Да так, вспомнил подробности того конфликта. Скажите, а заразившихся вы решили просто перестрелять?

У каждого народа свои мимические реакции. Может, когда местные широко открывают глаза, это их просто на сон тянет, такой зевок глазами… И почему мне кажется, что я не ошибся. На рассвете они победят свой вирус. И ведь снова будет у них минимальный процент жертв.

– Доктор, простите мое невежество, но выслушайте меня. Дважды уже была совершена попытка избавиться от вируса. И в одном случае, точно так же, как и сейчас, все были уверены, что вирус уничтожен. Причем были уверены не ваши врачи, а медики империи. Я не медик, но давайте на секунду предположим, что это не вирус, а нечто живущее на вашей планете и не лишенное разума…

– Мистер Марк!

– Не перебивайте меня! Я – не врач, не биолог. Но я специалист по кризисам. Если я вижу закономерность, мне все равно, чем она вызвана – разумным вирусом, зелеными человечками или космическим ветром… Важно, что я могу сделать прогноз. Мне за это платят, так что послушайте меня…

Насчет зеленых человечков, вероятно, не стоило, хотя, с другой стороны, оранжево-лиловая накидка все еще на связи и, кажется, даже заинтересовалась прогнозом..

– Простите, еще один вопрос: я не уверен, но, вероятно, вирус в первую очередь поражает нервную систему?

– Головной мозг и нервные окончания…

– Итак, допустим, некий разумный вирус оказался в ситуации, когда его носителем стал ваш вид. Ситуация была стабильна, но пятьдесят четыре года назад началась война, и ему это не понравилось…

Все-таки, когда человек злится, он становится искренним. В таком состоянии доктор мне почти нравился.

– Вы забываетесь. О каком разуме вы говорите? Мы вымирали. И планета досталась бы головоногим чудовищам, которые топили наши корабли сотни лет…

– Стоп. Давайте проще. Я не буду теоретизировать. Я задам сейчас один вопрос. И сразу сам на него отвечу. Если я окажусь прав, вы сделаете то, о чем я прошу. Договорились?

– Это какая-то игра? Или вы помешались из-за вашей подружки?

Мне хотелось сейчас оказаться рядом с доктором. Потому что я не просто помешался, я был на грани того, чтобы стать буйным, и было бы справедливо, если бы доктор это почувствовал на себе.

– Доктор, пациенты, которые прошли вакцинацию, что с ними? Не отвечайте, я скажу вам. Они постепенно впадают в слабоумие. Я прав?

Мне не нужен был ответ, чтобы понять: я прав на все сто.

– Вы сделаете то, что я скажу?

У «Феи» действительно хорошие средства связи и вооружения. Насчет этого я был спокоен. Меня волновало другое – насколько моя теория о разумном вирусе окажется близка к истине? Одно дело думать об этом, и другое – пытаться общаться. Прямо сейчас я собирался устроить для вируса целый спектакль.

Я не задумывался над тем, какие у вируса органы слуха и зрения. Вероятно, никаких. Но как-то же он понимал и реагировал. Скорее всего, большую часть своих возможностей он черпал у носителя. Такова природа любого вируса. Оставалось проверить скорость его реакции.

Что на Виго было хорошо, так это целеустремленность. Все они делали с размахом, только успевай останавливать. Вот и вакцины наготовили впрок, сотни термосов ждали своего часа. Десяток таких я и выпросил у доброго доктора.

Спектакль я готовил не только для вируса, пусть и местные смотрят, чтобы всяких глупых мыслей убавилось по поводу уязвимости «Феи».

Можно было просто испарить термосы вместе с содержимым, но мне требовалось шоу, поэтому сначала в дело вступило оружие архаичное, но неизменно эффектное. Я врубил огнемет. Чтобы разрушить вакцину, процедуру пришлось бы продолжать около суток, термоса были качественные, но для визуального эффекта – получилось то, что надо. Все горело и сверкало, и уже на этом фоне я врубил импульсно-лучевое орудие. Гореть стало нечему. Трансляцию я уже привычно дал на всех частотах – видящий да увидит, слышащий да услышит, глухие и незрячие – прочувствуйте!

Планета еще немного повернулась вокруг своей оси, граница между днем и ночью прошла космодром – и ничего не случилось. Может быть, доктору что-то помешало выполнить свое обещание, а может, никто и не думал его выполнять…

О том, что происходит в лаборатории, я мог только догадываться, а вот сканирование ближнего космоса принесло неутешительный, но ожидаемый результат – на стационарной орбите, практически прямо над космодромом, зависла эскадра местного флота. Наконец и на космодроме тоже началось движение. По прямой – от здания терминала к «Фее» – приближалась машина. Ничем не примечательная, кроме своей раскраски – в полоску, всех цветов радуги. Более интересные события происходили на дальнем плане. Что-то подобное я видел в музее императорского флота – кажется, это называется гаубицы. Не самая приятная вещь, особенно, пока яхта на земле. Правда, они несколько преувеличили свою способность к скрытой передислокации. Ну, да не будем до поры до времени разочаровывать местных вояк.

– «Фея», осуществить захват целей.

– Захват произведен.

«Фея», она у нас такая – на нее можно положиться… Посмотрим, что еще нам готовят господа с планеты Виго?

Полосатая машина плавно тормознула у шлюза «Феи». Из машины вышли двое – один из них сильно смахивал на доктора из лаборатории, второй вряд ли имел отношение к науке. Разве что выполнял функцию подопытного экземпляра. Такими руками невозможно что-то исследовать. Максимум – проводить практические занятия на тему методов сворачивания шеи вероятному противнику.

Доктор с телохранителем явно ждали, когда я выйду. Я ждал, когда они догадаются, что я не настолько туп. Наконец доктор что-то крикнул оставшимся в машине, и на взлетном поле появился еще один человек. Это была Элли. Живая и невредимая.

Ночь была достаточно долгой, чтобы я успел продумать возникшую ситуацию. Просто открывать шлюз было чревато. Как-то не вызывают у меня доверия ребята со склонностью уничтожать все, что им мешает.

За мгновение до того, как открыть шлюз, я приказал «Фее» выдвинуть орудия. Дешевый понт – для эффективного огня в этом нет никакой необходимости, но производит впечатление. На доктора произвело. И спутник его в некоторой задумчивости сделал несколько шагов назад. Ну да, это ему бы здорово помогло, как раз вышел из мертвой зоны. Сразу чувствуется – они тоже были зрителями моего шоу. А бог с ними – зато Элли впорхнула на борт без лишних сложностей.

Я не ждал разрешения на взлет, в конце концов, мне его уже один раз давали. Было, конечно, приятно понаблюдать, как доктор бежит к машине, кажется, теряя фрагменты одежды… но сначала дело – потом удовольствие. Хотя… К тому моменту, когда «Фея» плавно поднялась над космодромом, оставшиеся внизу все еще ждали залпа гаубиц. Пороховые заряды – ненадежная вещь. Достаточно небольшого излучения, чтобы сильно снизить эффективность выстрела. Думаю, метра два. Не больше составила дистанция, пройденная снарядами. Надеюсь, никто не пострадал. Жаль, на орбите нас ждет не еще одна доисторическая конструкция, а вполне боеспособная эскадра. Ничего сверхъестественного, но на «Фею» хватит.

Две ладони опустились мне на плечи, и мне подумалось, что пусть шансы малы, но все они наши… Додумать мне не дали. Включился экран дальней связи, чтобы я снова увидел улыбку зеленого карлика. Я не сразу узнал доктора. Он переоделся. Зеленый халат на нем смотрелся просто как вторая кожа, точнее, особый махровый мех.

– Мистер Марк, вы оказались правы. В течение пятнадцати минут после вашей демонстрации вирус снова мутировал. Пока мы не знаем, как именно, анализы ничего не дали – такое впечатление, что он просто исчез…

Я не замечал радости на лице у доктора, это была даже не обреченность. Разве человек, который собирается привселюдно по доброй воле усесться на кол – обречен? Он просто болен. Доктор вещал:

– Сейчас, когда вы в минутах от встречи с нашей орбитальной группировкой, я рад вам сообщить, что народ Виго всегда выполняет поставленные задачи. Любой ценой. Вирус будет уничтожен вместе с его носителями. Остались только ваша спутница и, быть может, вы. Но это ненадолго. Поверьте мне. Согласно нормам имперского права, вы разносчики смертельной болезни, ни один суд не сможет обвинить нас в нападении. Мы спасаем всю обитаемую Галактику.

Он, конечно, улыбнулся. Кровожадный сукин сын добился своего.

– Доктор, вы не понимаете!..

Никто никогда меня не дослушивает. Хотя… наверное, все равно бы не поверил.

– Элли, сколько зараженных?

– Несколько тысяч…

– Я бы застрелился.

– Не знаю, Марк. – Все-таки Элли досталось, она не говорила, шептала. – Вполне возможно, он прав. Разумный вирус? Ты просто сошел с ума, но, в любом случае, ты можешь предсказать, во что он превратится завтра? Для тебя Каврияниенум…

– Кто? Ты запомнила его имя?

Элли хмыкнула и улыбнулась, как всегда, когда оказывалось, что она может что-то недоступное другим. Например, так улыбаться жители Виго не смогут никогда…

– Так вот, Каврияниенум совершенно искренно считает, что он не только спасает больше миллиарда жизней. Он уверен, что спас планету от позора, который преследует ее вот уже пятьдесят четыре года… «Фея», какое расчетное время до встречи с эскадрой Виго?

– Три минуты сорок семь секунд.

– Марк, почему бы нам не откупорить ту бутылочку, которую ты хранишь для особого случая? Мне кажется, более особого в этой жизни уже может не быть…

Вино оказалось неплохим. Может быть, даже хорошим. В такие моменты – пьешь и не чувствуешь что. По оценке «Феи» к нам навстречу устремилось полтора десятка ракет. Это, вероятно, чтобы, когда мы попадем в зону досягаемости другого вооружения, стрелки могли отдохнуть. Мы тоже приготовились опустошить арсенал. Я не возлагал особых надежд на свое искусство пилота, в любом случае это сделает Фею чуть меньше похожей на бочку с порохом.

– Элли, сейчас будет больно…

Я врубил ускоритель и приготовился быть расплющенным до толщины папиросной бумаги, но, возможно, все же живым… Ничего не произошло. Молчал ускоритель, молчали маршевые двигатели. Ракеты Виго спокойно приближались к яхте, а мы продолжали идти в точку встречи, будучи не в состоянии ни ускориться, ни сманеврировать.

– До атаки минута ровно, – озвучила «Фея».

Странно, но, вероятно, одновременно с нашей гибелью должен был произойти конец света. Чем еще можно объяснить тот факт, что звезды начали гаснуть одна за другой… Я всегда догадывался о собственной исключительности, но настолько!

Процесс тушения звезд продолжался, и скоро над нами уже не было ни одной. Вместе со светилами пропали и создания малые – ракеты Виго. «Фея» вдруг качнулась и сменила курс. Мы пересекли терминатор, и местное светило резануло сквозь светофильтры. Нас ждала не встреча с богом. Крейсер императорского флота велик, велик настолько, что на нем запросто можно установить подавитель. Хотелось бы увидеть лицо командующего эскадры Виго, когда он обнаружил на орбите крейсер, причем процесс обнаружения совпал с выходом из строя всего вооружения и всех двигательных установок.

Отец Элли прибыл очень вовремя. Чуть позже – и он бы мог нас не застать.

* * *

Через двое суток с Виго пришел сигнал SOS. На планете бушевала эпидемия. Зря доктор Каврияниенум меня не послушал. Имперский крейсер не дал им уничтожать себе подобных, но всех его боевых возможностей было совершенно недостаточно, чтобы они перестали гибнуть от вируса. У местных не было ни одного шанса.

Вирус Виго перенял у людей доктрину полного уничтожения и был близок к успеху, хотя живучести разумным – не занимать.

Элли рвалась на Виго в составе медицинского корпуса, но на этот раз ей пришлось иметь дело с отцом. Вероятно, у него иммунитет на её улыбку. Мне Элли не улыбается. Обещает, что по возвращении найдет мне другого психолога, потому как общение с предыдущим на меня плохо действует. Я понимаю, это неприятно, когда дилетант оказывается прав, а профессионалы, да еще и дипломированные, не понимают, что происходит.

Сначала я думал, что все началось с войны. Одни разумные уничтожали других. Процесс не самый элегантный, но с точки зрения вируса все обстояло еще хуже. Одни носители уничтожали других, причем успешно. Носители вируса важны – это и корм, и кров, и надежда на будущее, а если вирус все же разумен, то будет их холить и лелеять, если только носитель не станет угрозой.

Что делать, если вот-вот одна популяция уничтожит другую? Единственным вариантом для вируса, просто чтобы сохранить максимальное количество носителей, было помешать войне. Как? Максимально ослабить противников. В конце концов численность жителей со временем восстановится, и вирус снова будет здравствовать на море и на суше, победа гуманоидов вирус не устраивала, слишком многих носителей он терял в глубинах местного океана.

Имперские медики, не найдя ничего более эффективного, ограничились всего-то общеукрепляющими методами, которые не могли уничтожить вирус, но этого оказалось достаточно. Эпидемия закончилась и в море, и на суше.

Дело было не в лекарствах. Императорский флот остановил войну, вирусу больше ничто не грозило, и он снова впал в спячку, до нового вызова.

Когда ученые Виго изобрели вакцину, вирусу снова пришлось ответить. А отвечать он умел только одним образом. Он просто начал убивать. В конечном счете, он скорее всего бы победил, при определенном уровне погибших, вопрос вакцинации был бы уже не так важен обескровленному обществу, тем более что начал он весьма целенаправленно – с врачей.

Стоило мне уничтожить часть вакцины, как вирус тут же отступил. В конечном счете убийство каждого носителя означает для него смерть для миллионов своих и нескончаемого ряда потомков.

Но меня мучила другая мысль. И по сравнению с ней все, что случилось на Виго, – всего лишь забавная история.

Вот как-то странно – все обследованные особи, попавшие в лапы имперских медиков, оказались инфицированными. Ну не мог этот вирус распространиться с такой скоростью. Если отбросить мысль о распространении вируса подпространственным путем, то остается только один вариант. К тому моменту, когда медики научились его находить, он уже был с нами, был задолго до открытия планеты Виго.

И насморк – всего лишь реакция на то, что в одном организме обосновывается еще одна колония. Но что случится, если кто-то все же изобретет настоящую вакцину, и вирус Виго будет уничтожен. Повсеместно. Без шанса для мутации.

Пятьдесят четыре года назад на Виго шла война между гигантскими головоногими моллюсками и гуманоидами. Пока я сидел на «Фее» и гадал, сработал мой план или нет, – у меня была гора времени, а, собирая материалы про Виго, Элли не обошла и материалы местных наблюдений за океаном. К моменту основания станции больше двухсот лет назад головоногие уже были необычными существами – объем мозга в разы больше, чем у гуманоида, великолепные конечности, которыми можно согнуть тавровую балку, а можно бережно нести детеныша… Но с ними было бы невозможно воевать. Можно было на них охотиться, истреблять, но не воевать.

За полтора столетия эти гиганты начали строить подводные города. Изобрели оружие и начали всерьез досаждать соседям. Это слишком быстро. Для кого угодно это слишком. Если только забыть о вирусе Виго. Вирусе, который предпочитает носителей с развитой нервной системой.

Вирусы могут безболезненно пересекать открытый космос. Ждать сотни тысяч лет, прежде чем попасть в приемлемые условия жизни. Кто знает? Быть может, все было именно так? Найдя подходящего носителя, вирус Виго вызывал у него шизофрению и делал разумным? Ведь разумные носители живут дольше, в конечном счете разлетаются по всей Вселенной и обзаводятся многочисленным потомством.

И поэтому, полностью излечившись от вируса, носитель становится… нет, не слабоумным. Здоровым, то есть нормальным, каким и был всякий будущий сапиенс до заражения.

Что будет, если кто-нибудь еще решит полностью уничтожить этого паразита? И все-таки найдет способ? Вот это и будет – полное уничтожение.

Если облететь Виго по орбите и знать, что искать, то обязательно наткнешься на следы падений метеоритов. Следы нужно поискать, потому как нынче они замаскированы озерами, лесами и городами.

Одно из таких мест считается прародиной всех гуманоидов Виго. Именно отсюда вышли местные разумные. Что-то подобное я читал и о других цивилизациях. Всегда есть место, откуда пошел род сапиенсов. Думаю, это почти наверняка место падения метеорита. Вирус Виго не проклятие – источник нашего разума.

Элли считает иначе. На всякий случай я передал свои соображения её отцу. Он мне не поверил, но материалы сохранил. Остается надеяться на его профессиональную осторожность. Элли злится и скоро улетит. Проблема в том, что мой метод сработал. Как только все запасы вакцины были уничтожены – вирус унялся. Удалось даже обратить слабоумие: оказалось достаточно вывезти больных за пределы планеты, где за них взялась другая популяция Виго. Умнеют на глазах.

Если я снова появлюсь на Виго, то меня на этот раз будет ждать не залп орбитальных батарей, а высшая награды планеты. Точнее, её надводной части. Кажется, в переводе это звучит: «За спасение от полного уничтожения». Забавно. Предложу слетать туда моему психологу.

Очередной конец света

Два корабля, два гиганта, но даже они – лишь две пылинки, две тени во мраке: были – и нет. Десятки лет они бежали от родной планеты, которая год за годом остывала, и, хотя солнце все еще грело, смерть мира уже была близка.

Два корабля – все, что удалось спасти. Два ковчега. Сотни человек экипажа, сотни тысяч пассажиров, застывших в анабиозе. Они могли лететь почти вечно, они должны были лететь почти вечно. Скорость кораблей была велика, но недостаточна.

Они обнаружили систему с двумя планетами.

Почти год маневров и торможения на влете в систему. Экипаж надеялся, что одна из планет станет их домом. Их даже не смутило то, что звезда вместе со всей системой вращалась вокруг черной дыры. За время своего исхода они видели много звездных систем, и эта была не самой странной.

Они пробыли в системе около года, пополняя запасы. Почти возненавидели местную расу. Для туземцев смертельное излучение местного солнца было ласковым и нежным.

Эта система была не самой обычной. Уже покидая её, один из кораблей прошел достаточно близко от черной дыры, чтобы его гигантские двигатели уже не могли справиться с её притяжением.

* * *

В последнее время заказы приходят вовремя. Это не странно, если учесть, что прошел почти год с тех пор, как деньги капнули на счет. И цена хорошая. Что-то всегда лучше долгов. Далеко, но в моей профессии близко клиентов не найдешь, правда, тут был явный рекорд. В имперских лоциях планета значилась под названием Край. По простой причине – на сегодняшний день это самая дальняя из известных обитаемых планет.

На планете Край не было пророков. Местные священные тексты поражали краткостью и конкретностью. В священном писании, которому верили все жители планеты, было изложено, что ожидает жителей Края на протяжении ста двадцати восьми местных лет от конца света до конца света. Откуда взяться пророкам на планете, где каждый житель готов к последнему дню и точно знает, что и как произойдет?

Край был частью не самой простой звездной системы с романтичным именем 5788НЕ. Сложность в том, что в ней сразу две обитаемые планеты, а звезда вместе с обитаемыми и необитаемыми небесными телами вращалась вокруг черной дыры. Не так давно астрофизики в такие системы не верили. После того как открыли одну, вторую, третью – начали верить, изучать, но до 5788HE руки не дошли. Астрофизики тоже люди, им хочется работать поближе к дому…

У жителей Края, по крайней мере у большей их части, регулярно возникало другое желание. Им хотелось умереть.

Дело в том, что у них был выбор. Встретить Конец Света или принять помощь соседей по системе. Космические паромы ждали желающих эвакуироваться на вторую обитаемую планету – Сантос. Лишь некоторые улетали, не дожидаясь Конца Света. После некоторые возвращались. Очень некоторые.

В этом месте я тормознул. Ну, просто одно дело – читать про то, что кто-то верит в Конец Света, и другое – что вот он кончился и жизнь пошла дальше. То есть, если он кончился, значит, он был. Интересно, как там с ангелами, демонами и что там еще обычно прилагается?

Люблю почитать, хотя именно краеведение – не моя страсть. Просто привык делать домашнее задание. Коль уж попросили избавить планету от Конца Света, надо хотя бы примерно понять, что они имеют в виду. Чем больше я читал, тем больше убеждался, что имею дело с довольно мягкой версией, но вполне себе натурального судного дня. В назначенный день и час жители планеты собирались на площадях и в церквях и спокойно принимали свою судьбу.

Если считать Конец Света обычным делом, то обычно после него никого не остается. Только не на Крае. Кроме тех, кто благополучно эвакуировался на Сантос, были еще избранные, которые не явились на церемонию, а спокойно отсиживались в специально для этого случая построенных убежищах. Эти довольно бодро описывали, как с неба спускались сияющие создания и слепящими белыми лучами выжигали всех, кого находили.

Для ангелов смерти довольно халтурное отношение к работе. Тем более что все-таки не каждый же день, раз в сто двадцать восемь лет можно было бы и постараться.

Число сто двадцать восемь ценилось местными, вероятно, поэтому, соорудив именно столько убежищ, они на том и успокоилось. Принцип комплектования спасаемых не указывался. Вероятно, он был настолько очевидным, что об этом и писать не стоило. В убежищах выживали мало. Процентов тридцать покидали Край на паромах Сантоса.

Что меня не удивило, так это почему эвакуировались не все. Это дело обычное. Это же трудно взять и куда-то переехать. Конец Света еще только будет, и без всяких усилий, а уезжать надо сейчас, причем придется напрячься, собрать вещи, вызвать такси… И кто сказал, что там, куда едешь, будет лучше, чем здесь, что бы в этом здесь ни произошло? И это если забыть о служителях культа.

Не знаю средней пропорции, но на Крае, судя по отчетам, примерно один процент населения состоял из духовенства. При таком мощном агитационном аппарате можно не сомневаться в том, что большинство будет с восторгом встречать Конец Света, даже не пытаясь вообразить, что этого события можно как-то избежать.

Трудно сказать, сколько веков продолжалась эта история. Корабли Сантоса забирали не пожелавших воспользоваться экспресс-доставкой в мир иной, чтобы немногие выжившие вновь поднимали цивилизацию Края. Поднимали, надо сказать, ненамного. А смысл? Все равно впереди примерно то же, что и позади, и вполне вероятно, что новая версия будет не лучше старой.

В отличие от Края, про Сантос мне слышать доводилось. И про черную дыру в системе тоже.

Сантос считался классическим примером секты, управляющей планетарной экономикой. Жители Сантоса строили Буксир. Именно так – с большой буквы. Сколько-то веков. Системе повезло на две обитаемые планеты, и каждая из них была сдвинута на богах.

В момент первого контакта Сантоса с Империей они уже строили Буксир, и конца-края этой стройке не видно до сих пор. Жители Сантоса верили в то, что в местную черную дыру падает какой-то их бог, и строили Буксир, чтобы вытянуть его обратно. Обычно, происходит наоборот – ждут, когда бог спасет верующих.

Достаточно увидеть хотя бы одного жителя Сантоса, чтобы догадаться – этих спасать – только портить. Высокие, с будто высеченными изо льда лицами, слово «вечность» они складывали еще в пеленках и не из замороженной воды, а из чего-нибудь экзотического, типа твердого гелия. Всю жизнь, в промежутках между постройкой своего Буксира и спасанием аборигенов Края, туземцы Сантоса соответствовали другому слову с большой буквы – «Совершенство».

Конкурсам красоты сильно повезло, что религия не позволяла этим спасателям бога участвовать в них. Никому не интересно смотреть конкурс, в котором побеждают представители одного и того же мира.

Довольно смешной вещью мне показалось то, что бог, которого собирались спасать жители Сантоса, действительно падал в черную дыру. Может, и не бог, но что-то там было, массивное тело правильной цилиндрической формы, вполне возможно, что корабль, тысячелетия назад захваченный в плен силой тяготения.

У Края и Сантоса были на редкость конкретные боги.

Главной гордостью Края были быстро беременеющие и уверенно рожающие женщины. Численность населения восстанавливалась чуть ли не со скоростью его предыдущего изничтожения, поэтому уже через пару поколений у Края снова было много священнослужителей и армия. Большая. Хорошо вооруженная.

Ангелы судного дня забирали исключительно живых, арсеналы не страдали. Вовсе. Очередное поколение твердо держало в руках оружие, которого было мало, чтобы кого-то завоевать, но достаточно, чтобы никому в голову не пришло сунуться на Край. В том числе какому-нибудь любопытному ученому.

Понятно, что, в соответствии с местным святым писанием, главным врагом Края был Сантос. И тот факт, что соседи регулярно спасали местных, а после катастрофы каждый раз поставляли гуманитарную помощь примерно весь тот период, пока местные не оказывались способны послать соседей далеко, постреливая при этом вслед, не играл никакой роли. Все дело в коварстве. Ну да, что-то такое я где-то уже читал.

Время от времени ученые Сантоса пытались разобраться с пунктуальными богами Края – что-нибудь раскопать, изучить, сообразить, но кто же даст врагам расковыривать святое?

Чем-то все это напоминало вечный двигатель. Но, видно, даже у таких конструкций бывают сбои. Судя по заказу, который шлепнулся мне на почту, правительство Края то ли сошло с ума, то ли, напротив, резко выздоровело. Они решили очередной Конец Света отложить. Задача как раз по плечу такому профи, как я. Марк, специалист по глобальным кризисам. Конец Света – слышали? Моя работа.

На Край приходилось добираться сложно. Элли со мной решила не лететь. Если бы правительство Края было немного богаче, хотя бы настолько, чтобы позволить себе не только мой гонорар, но еще и чартер или, на худой конец, первый класс, у нас появились бы шансы отправиться вдвоем.

Увы, эконом-класс. С пятью пересадками в отдаленных системах. Стоит ли упрекать девушку, которая привыкла передвигаться на личной яхте, в том, что она предпочла побыть немного одна? Для яхты Край был слишком далеко. Край все-таки.

К тому же Элли увлеклась археологией. Вообще она микробиолог, причем с дипломом Императорского университета, но ей мешает отец. Точнее, его деньги. Дело в том, что Элли может себе позволить увлечься археологией, положив диплом микробиолога так далеко, что, возможно, для его поисков понадобится её новая специальность.

Она пытается понять, почему гибнут цивилизации. Я не совсем уверен, что они существуют, вероятно, через микроскоп все смотрится несколько иначе.

Элли интересуют не все цивилизации, а только те, которые погибли без внешних причин. Пока она пришла к тому, что культура гибнет либо от недостатка свежей крови, либо от того, что свежей крови становится слишком много. Если это правда, то гибель цивилизаций неизбежна.

Чем эконом-класс отличается от первого? Все просто. На тебе экономят, чтобы первый класс мог потратиться. Ты проведешь неделю в коробке размером метр на метр, по какому-то недоразумению называющейся каютой. Будешь мечтать об одном – заснуть и проснуться в порту, а первый класс будет лениво перемещаться из спальни в гостиную, а оттуда на капитанский мостик, чтобы поболтать с вахтенным офицером и в сотый раз поинтересоваться, почему на корабле всего лишь пять ресторанов…

Столкнувшись с вами в порту, первый класс так и не поймет, почему вы похожи на фрак, только что вытащенный из стиральной машины, и брезгливо обойдет по широкой дуге.

Уверенность в том, что ехать на Край не стоило, росла во мне в каждом порту. К моменту посадки на Сантосе, естественно, на сам Край регулярных рейсов не было, я уже почти свыкся с мыслью о том, что вся жизнь состоит из ожидания рейса в порту и ожидания очередного порта в рейсе. При всех различиях, объединяло эти два состояния одно – это не стоило денег, прописанных в моем контракте.

Есть древняя легенда о мальчике, который воспитывался какой-то живностью, после чего вернулся к людям, причем не просто к людям, которые довольно часто хуже животных, но в семью аристократов. То есть мальчик плохо говорил и делал страшные усилия, чтобы не искать паразитов в волосяном покрове, своем и окружающих, а его пытались научить делать правильный выбор между вилками для салата и для рыбы.

Блох не искал, но по тому, как меня встречали в космопорте Сантоса, занимался я чем-то таким же неприличным.

Мужчины и женщины в униформе службы космодрома, униформе, которая запросто сошла бы за парадную одежку не самого хилого королевского двора, дамы и господа, уверенные во взглядах и движениях, с несколько скудной мимикой, вероятно, чтоб ни одна морщина не посягнула на совершенство лиц… Просто встречающие – в обычной одежде, но от этого не менее совершенные, наоборот, сразу понимаешь, самая роскошная униформа – всегда попытка сэкономить.

Я прилетел на Сантос – место для ускоренного получения комплекса неполноценности.

Меня встречали. Трое маленьких, трудноопределяемого возраста людей. Теоретически каждому должно быть меньше ста двадцати восьми лет. Я бы дал все двести. Как-то сразу становилось понятно, что эти – не местные.

Чтобы добиться такого состояния костюма, нужно не снимать его года два. Рубашки в прошлой жизни были белыми, нынешний цвет и сетка складок не были причудой ткани – просто их долго носили.

Их лица тоже были продуктом долгого ношения – морщины очень шли складкам на костюмах. Их глаза… Если бы не глаза, моих нанимателей хотелось бы пожалеть. Желание пропало как раз в тот момент, когда наши взгляды встретились. Так стая мелких хищников оценивает потенциальную жертву – еда или поищем чего-нибудь еще?

А я только сейчас сообразил, что забрался слишком далеко, чтобы звать на помощь. Надо быть или хотя бы достоверно казаться несъедобным и как можно быстрее выбираться отсюда.

– Господин Марк? Ваш рейс через полчаса.

Было бы странно, если бы они предложили мне принять душ, перевести дух и перекусить, поздоровались… Не до того. У них Конец Света на носу. Только почему рейс мой, а не наш?

– А вы со мной не летите?

– Это слишком дорого, билет на паром бесплатный только в одну сторону. До Конца Света – на Сантос, после – на Край.

Логично. Надо и спонсорам где-то копейку поднять, а то все на шару да на шару – так и разориться можно.

Разговаривал со мной только один из встречающих. Еще двое, надо понимать, изображали уважение. Могли бы помочь чемодан донести.

– Просто чтобы я был уверен – вы представители правительства Края?

– Не представители, мы и есть правительство. Господин Марк, еще восемьдесят часов. Если у вас ничего не получится.

Удостоверение, которое мне предложили оценить, было красивым. С тем же успехом министр мог ткнуть себя в родинку под глазом и заявить, что это и есть главный признак члена правительства.

Меня убедила копия моего контракта с моей подписью. Такого обращения с документами я еще не видел. Контракт был не просто сложен раз в сто. Иначе он просто не поместился бы в медальоне, которой висел у одного из встречающих на шее.

Нести чемодан точно не помогут. Министры носят только портфели. Я как-то по-новому оценил и взгляды, и заказ. Судя по всему, на мое приглашение ушла пара годовых бюджетов планеты. Я не стал себя чувствовать богаче, но готов был простить не самый лучший прием.

Наверное, на пароме ждали только меня. Не потому, что сразу отправились, просто ждать было больше некого. На пароме я, наконец, сделал то, о чем мечтал всю дорогу. Насладился пространством. Где-то вдалеке был экипаж, и однажды до меня добралась стюардесса, молча соорудив на столике у моего кресла горку из съедобного и выпиваемого.

Сотни мест пустовали в ожидании пассажиров, было довольно легко представить, что Конец Света уже наступил и я – то ли единственный выживший, то ли не выживший, а дух, который умиляется останками цивилизации.

Я так и не увидел Сантоса, но паром впечатлял. С запахом всего нового – от ковровой дорожки, струящейся между сиденьями, до обшивки стен салона. И логотип на каждой детали – от салфетки на подголовнике до крошечного – на иллюминаторе. Два крыла и молния. Не самый оригинальный символ, но при частом повторении запоминается.

Бывают холеные женщины, такими бывают и корабли. Паром был из них, а ведь он предназначался для срочной эвакуации. Мне захотелось на обратном пути задержаться на Сантосе. На пару дней, и бог с ним – с комплексом неполноценности, потерплю. Мне показалось, что там должно быть хорошо. Еще лучше было бы лететь не оттуда, а туда. К сожалению, такие миры, как Сантос, почти всегда сами справляются со своими проблемами.

Меня снова встречали. Военные. Как-то сразу понимаешь, что это они – такие ребята, которые не дадут своему оружию проржаветь даже в самом мирном из веков. Стюардесса, оценив встречу, вдруг посмотрела на меня не сверху вниз, а как-то почти горизонтально и на прощание предупредила:

– Наш рейс, последний, через двое суток. Не опоздайте, касса закрывается сегодня, но можно оплатить прямо на борту.

Я не успел спросить, почему надо платить за проезд на бесплатном транспорте. Мне ответили. И цену назвали.

Паромы действительно были бесплатными. Только в одном направлении. Ну да, и министр мне о том же сказал, просто были еще детали. Бесплатно на паром брали только один раз, и только местных, жителей Края. Я не подходил. И цена на билет меня порадовала – у моих клиентов было чувство юмора. Это всегда как-то облегчает понимание.

Мой гонорар, до копейки, – именно столько стоил билет с Края. Хотелось подержаться за шею клиента. Рядом были только накачанные подставки для голов, встречающих меня. На шею это место между головой и плечами было не похоже вообще. Я не совсем понимал, что произойдет, если кому-то из местных военных захочется посмотреть на звезды. Скорее всего, ничего. К таким шеям обычно в комплекте идут соответствующие мозги. Чтобы не хотелось. Чтобы все только естественное и при этом прописанное в уставе.

Я не успел броситься на колени перед стюардессой и молить забрать меня обратно прямо сейчас. Пятеро здоровенных вояк взяли меня в коробочку и мягко, но без шансов запихнули в штуку для полетов. Самый высокий из них как раз доставал своей макушкой мне до плеча, но я не строил иллюзий. Просто у них центр тяжести ниже, что удобно и нужно для бойца.

Штука для полетов была вертолетом. Просто обычно вертолет нужен не для того, чтобы просто летать, а ещё и для того, чтобы доставлять пассажиров из точки А в точку Б.

Не этот случай. На меня натянули шлем, усадили рядом с пилотом на что-то, что должно изображать кресло. Больше всего это было похоже на седло, сделанное из металла, притом уж не знаю для какой такой военной необходимости в нем насверлили дырок. Провалиться в них было бы проблематично, но чувство, что меня хотят пропустить сквозь дуршлаг, меня не оставляло. Где-то минуту. До взлета. Когда мой копчик в первый раз вошел в жесткий контакт с седлом. С этого момента я был поглощен одним – максимально смягчить каждое следующее соприкосновения меня и моего кресла для пыток.

Сопровождение, точнее – конвой, то ли имело привычные мозоли на этом самом месте, то ли привычка не замечать трудности была у них в крови, в смысле в ДНК.

Наконец произошло чудо – штуку перестало трясти сильно, и чудо это длилось, наверное, целую минуту. Эту минуту мне испортил самый большой из моих спутников. Глядя в такое лицо, понимаешь, что даже если этот тип собирается тебя казнить – просить пощады бесполезно, остается надеяться только на то, что смерть придет быстро и без особых мучений.

Большой изобразил резкое движение рукой в районе грудной клетки, и голосом, которым при желании можно было бы снимать стружку со стальных болванок, рапортовал:

– Господин Марк, я – капитан Гауп. Мы в вашем распоряжении. Вероятно, вы захотите осмотреться.

Чего бы мне на самом деле хотелось, так это отлежаться. Вероятно, самый простой путь к этому – быстро сделать что-то, чего от меня ждут, признаться, что помочь я им ничем не могу, и потратить аванс на билет. Путешествие сюда уже не казалось мне таким уж плохим. Здесь было сильно хуже.

– Капитан, у вашего Конца Света есть эпицентр?

Гауп, вероятно, удивился. Нет, брови не поползли вверх и глаза не стали больше обычного. Капитан как будто впал в состояние глубокой заморозки, секунд на пять. Вышел из неё и что-то недоступное для меня пророкотал в шлемофон. Вертолет заложил вираж, мое тело снова вошло в немилосердный контакт с насестом. Вернусь – продам все стулья, сидеть мне уже, кажется, никогда не понравится.

– Я не эксперт, но вы сможете поговорить с теми, кто знает о Конце Света все.

Есть прелесть в примитивном транспорте. Низко и медленно. Видно. На самом деле разные миры похожи своими столицами и промзонами, курортами и тихими селами. Различия между двумя столицами двух разных миров с высоты почти не просматриваются. Только окунувшись, пройдясь по улочкам, прожив рядом или доверившись первому запаху, которым встречает город, первому взгляду местного, повороту руля таксиста, – можно поймать тональность места и времени.

У меня на все – меньше сорока восьми часов. Для пожить – недостаточно, придется внимательнее смотреть сверху.

Кстати, у военных с одеждой все было в порядке – будто только из примерочной, а я уже готовился встретиться с планетой грязных воротничков.

Что-то мне все-таки удалось зацепить. Башни, циферблаты все же больше, чем где-либо. Все высоты местных городов, кажется, нужны только для того, чтобы вести Отсчет. Еще бы, надо же знать, сколько осталось. Наверное, особенно обидно, если часы врут. Опоздать на такое событие… И всюду логотип парома – все те же крылья и молния, реклама, что ли?

Между городами – песок и камень. Планета – пустыня, на которой и без всяких Концов Света жить не здорово.

Мы приземлились так мягко, что я все еще ждал касания, а меня уже выводили на крышу здания-исполина.

Разумные существа способны сооружать. Рано или поздно им становится мало строить, чтобы было где жить и где работать. Срабатывают два варианта, иногда оба вместе – они сооружают переговорные будки для общения со своими богами или пытаются поговорить со своими потомками путем чего-то большого, издалека видного.

Беспроигрышный вариант – гигантомания. Единственный риск – соседи построят на метр выше. С росписями, мозаиками – труднее, предсказать вкусы потомков, а уж тем более богов – трудно. Но тут есть свои рецепты: берешь самый дорогой материал, и побольше – тогда точно всем понравится. Ну, по крайней мере запомнится.

Большая проблема – завоеватели, террористы и прочие отбросы. Чем чудеснее созданное, тем сильнее и у большего числа свербит уничтожить, развеять по ветру, разобрать по кирпичику, в крайнем случае, хотя бы окна побить.

Зданию, на которое мы приземлились, террористы были не страшны, и завоеватели тоже. И не беда, что размерами домина могла соперничать с горным пиком средних размеров. Никто такое не разрушает. Почти идеальная пирамида, в которой ценного – только кирпич, из которого она сделана. Даже не сам кирпич, а его количество.

Проходят столетия, шедевры гениальных архитекторов разрушаются, и от них остаются только мифы, а монстры все так же стоят неуязвимые. Только это, в конце концов, и оказывается важным.

– Это происходит здесь. – На капитана пирамида впечатления не произвела. И страха высоты у него не было. Я бы тоже мог стоять на крае крыши, только сначала крепко-накрепко привязался бы к чему-то надежному, и чтобы парашют, и пусть меня еще держат двое.

– И еще в ста двадцати семи местах.

– Всего сто двадцать восемь, два в седьмой степени.

– Все верно, так и сказано в писании.

Ну да, что-то такое в текстах, которые мне передали вместе с контрактом, было. Там вообще много чего написано, только понять это все без привязки на местности довольно сложно.

– Капитан, если я вас попрошу мне рассказать своими словами, что именно должно произойти, – я обернулся, ну да, это не часы, так же, как и на любой мало-мальски достойной крыше, здесь установлен таймер. Чуть выше – логотип парома. Это ж надо так заботиться о бесплатных пассажирах.

Если я правильно разбираюсь в местных единицах времени, у меня на все про все еще семьдесят три часа. Негусто.

– Капитан?

– Господин Марк, времени у вас мало, но все же в этом здании вы сможете принять душ, поесть, после чего вы сможете задать свои вопросы человеку, который ответит на них куда лучше меня.

– Спасибо. Капитан…

– Я слушаю вас, господин Марк.

– Кто следит у вас за часами?

– И на этот вопрос вам ответят тоже.

* * *

Край – довольно отсталая планета. С очень большим количеством часов, то есть таймеров. Для того чтобы знать, сколько осталось до Конца Света, на этой планете достаточно просто открыть глаза. И все часы показывали одно и то же. Точно. Кто-то же должен за этим следить?

Даже в номере, который мне предоставили прямо в здании-монстре, тоже были таймеры – по штуке в спальне, прихожей, ванной, и, чтобы уж наверняка, из окна открывался великолепный вид на башню с цифрами. Секунд тридцать я совершенно серьезно анализировал версию о том, что созерцание всего этого количества таймеров само по себе доводит население до психического расстройства, которое кончается массовым кровопролитием, после чего немногие выжившие ненадолго приходят в себя. На сто двадцать восемь лет до следующей резни.

Душ был холодным, и я принялся перебирать другие варианты. Завтрак был хуже душа. Холодный душ – это все-таки душ, а вот холодные, слегка звенящие при постукивании об стол лепешки… в нормальных условиях их стоило бы использовать в качестве начинки для бронежилетов. Не знаю, размокает ли кевлар, лепешки держались стойко. Вероятно, местные гуманоиды произошли от бобров, или это не еда.

Зато в спальне была койка. Не кровать. А вещь, предназначенная для вынужденного отдыха валящегося с ног служащего. Ей было далеко до сиденья в вертолете, но я ведь не пробовал спать на ней во время полета. Вполне возможно, тогда у меня было бы отбито вообще все тело.

Что хорошо на этой планете, так это то, что здесь все кончается довольно быстро. Через семьдесят три часа. Оставалось шестьдесят семь и не так уж много минут, когда капитан вернулся.

И я как-то сразу почувствовал, что все-таки в этом номере было что-то хорошее, пока в неё не вошли мои суровые гиды в полевой форме. Без них он имел шансы не быть казармой.

Есть кое-что похуже эконом-класса. Не знаю, как это называется, когда в одной комнате с тобой находятся десять человек, на каждом из которых навешено оружие в таком количестве, что в принципе непонятно, как им удается со всем этим стоять. Очень тесно. И пахнет. Такая специфическая смесь пота и оружейного масла. Даже если вдруг представить себе, что я мастер боевых искусств, все, что понадобилось бы собравшимся в комнате, это сделать шаг в мою сторону. После этого я бы просто не смог двигаться.

Я не успел сообразить, для чего такие меры безопасности, буквально несколько часов назад все было куда проще, когда бойцы постарались распластаться по стенкам, чтобы пропустить в комнату еще двоих.

Их одежда больше всего была похожа на такую парадно-препарадную форму. На моей планете так одевают военных музыкантов. Получаются такие золотые солдатики – даже у рядового все, что можно, блестит, поставить строевого генерала в их строй – только обидеть.

Мужчина и мальчик во всем блестящем, с сотнями вышитых крыльев и стрел. Не актеры и не шуты, двое с тяжелыми взглядами людей, принимающих решения. И морщины. Было довольно жутко видеть морщины на детском лице. Хорошо, что мне не придется к этому привыкать.

Наверное, так двигаются только люди, которые давно вместе. Не синхронно, но в одной точной экономной манере мальчик и мужчина сели за стол. Положили руки перед собой – одинаково – ладони на ребро, параллельно одна другой.

Старший внимательно рассматривал меня. Ничего сверхъестественного, я по утрам сколько раз смотрелся в зеркало – ни разу не обнаружил ничего выдающегося. Вероятно, он смирился с увиденным и, наконец, заговорил:

– Господин Марк, вероятно, вы догадались, я член церкви Края.

– И как бы я мог об этом догадаться?

– По символам, которые нанесены на мою одежду.

– Вас спонсируют паромы Сантоса?

У меня тоже бывают неудачные дни. Иногда я даже думаю, что я не гений, и это довольно тягостная мысль.

– Марк, крылья и стрела – символы нашей церкви, им тысячи лет. Столько же, сколько и паромам. Церковь и паромы появились одновременно в День Творения, за сто двадцать восемь лет до первого конца Света.

– И логотип на таймерах тоже вашей церкви?

– Мы их производим. Капитан!

Гауп просто снял со стены моей комнаты таймер размером с чайное блюдце и вскрыл его своим ножом.

Есть такой термин – оконечное устройство. То есть вещь сама по себе не нужная и бесполезная. Полезная, только если есть еще что то. Как подкова без коня. Часы на Крае – не были классическими часами – у них не было механизма, у них вообще было мало чего, кроме антенны и электронного циферблата. Приемник точного времени. Удобная вещь – без движущихся деталей, экономная и долговечная штука.

– Понимаете, Марк, наша церковь отличается от многих. У нас есть не просто чудеса, а чудеса, в которые невозможно не верить. Каждые сто двадцать восемь лет происходит наше главное таинство, и усомниться в нем невозможно. Но есть еще два чуда. Это паромы и таймеры. Вы не сможете ни понять, ни даже вообразить, как они работают, они просто работают. Вы видите антенну, но вы не сможете поймать сигнал. Ученые Сантоса пробовали, прилетал еще кто-то. Не нашли ничего. Это чудо, Марк.

Человек в блестящей форме замолчал… Вероятно, это была улыбка, она всплыла на поверхность из глубин его морщинистого лица. Тихая и злая. Очень хотелось верить, что тот, кому он улыбается, – не я.

– Вы из тех, кто хочет понять, разложить по полочкам… Знаете, что происходит с человеком, когда он попадает в руки таких, как вы?

Я не успел ответить, мой ответ был никому не интересен.

– Он умирает, господин Марк. Сердце, мозг, желудок – отдельно – это все только куски плоти. Еще около шестидесяти часов я – тот человек, который может многое решить на этой планете. Я уже не помню, когда в последний раз меня называли моим настоящим именем, те, кто ко мне обращаются, уже больше тридцати лет называют меня Первым.

Если бы времени было немного больше, Марк, поверьте, мы бы с вами не разговаривали. Но в эти дни доводишь все дела до конца. Мы сейчас находимся в одном из убежищ, точнее над ним. В назначенный час здесь соберутся те, кто должны пережить катастрофу. Я, так же как и все мои предшественники Первые, приму катастрофу – там, в шаге от убежища. Он, – Первый кивнул на мальчика, – выйдет из убежища – Первым – уже после…

– Этим убежищам столько же лет…

– Именно так.

– И вы не строите новых?

– Марк, я не буду обсуждать с вами вопросы веры. Вам не повезло. Две недели назад погиб премьер-министр. По нашим законам его полномочия автоматически переходят вице-премьеру, который к этому времени уже был выслан на Сантос. Поверьте, настоящий премьер вас не позвал бы.

– И что вы предлагаете?

– Сейчас вы соберетесь и отправитесь в космопорт, дождетесь парома и отправитесь в долгое путешествие к себе на родину.

– А если я откажусь?

– Капитан Гауп вам поможет принять правильное решение. Вы спрашивали, как это происходит. Все очень просто. В назначенный час ангелы явят волю господа. И уцелеют только избранные. И жизнь, замершая по его воле, по его же воле возобновится. Для того чтобы узнать это, не надо было никуда лететь, наши тексты есть в ваших библиотеках.

* * *

То ли я привык, то ли это по случаю возвращения вертолет перестал так немилосердно трястись, но я как-то без болевых ощущений переносил полет. Я думал. Со мной такое случается. О паромах. Которые были на вид, на запах – как новые и никак не сочетались с Краем. И если уж эти самые паромы родом из одного мира, почему их обслуживает и деньги взимает Сантос?

Может быть, я поспешил лететь на Край?

– Спасибо, Марк.

Мне понадобилось время, чтобы сообразить, кто мог это сказать. По всему – капитан Гауп, только меня пришлось бы долго и вдумчиво пытать, чтобы я смог придумать, за что меня благодарят. На всякий случай я просто промолчал. Иногда это помогает.

– Благодаря вам, я еще раз увижусь с дочерью. Мы живем рядом с космодромом.

– А убежище? Там нет убежища? И вы еще можете успеть на паром…

Капитан Гауп разговаривал со мной, не поворачивая головы. Казалось, что в его жизни нет ничего интереснее пейзажа за окном. Я даже сам глянул. Пустыня – это такая вещь, которая довольно быстро приедается. Камень, камень и еще немного камня.

– Господин Марк, как вы думаете, что получается, если есть бесплатный паром, но всех желающих он вместить не может?

– Думаю, он перестает быть бесплатным.

– Не совсем так. Есть три списка. В первом – те, кто останутся в убежищах, во втором – те, кто получат места на пароме, в третьем – все остальные.

Мне захотелось, остро, до неприятного чувства в желудке, оказаться в космопорте уже. Уже купить билет и сидеть в пахнущем новой краской салоне. Я точно помнил, что меня не включали ни в какие списки.

– Не беспокойтесь, – капитан, вероятно, на досуге увлекался чтением мыслей, – места для инопланетников есть на каждом пароме. Даже если никого нет, они так и остаются свободными.

– А кто составляет списки?

– Вы только что общались с этим человеком.

У меня случались неудачи. Бывало, и с оплатой были проблемы, и с клиентом. Это странно, но решение я находил всегда. Один раз слишком поздно, но все же. На этот раз я мог только слушать капитана и пялиться на пустыню. Странную такую пустыню: камень, который то здесь, то там взрезали потоки воды, – и ни сантиметра зелени, ни тени от живности.

– Капитан, мы пролетаем над какой-то особой местностью?

– Нет. Если там и есть что-то особенное, то я об этом ничего не знаю.

– Просто под нами вода, а не растет ничего и не шевелится.

– Это Край. Вся открытая вода ядовита. Вполне возможно, что здесь пустыня не потому, что нет воды, а потому, что она есть.

– А как же дикие животные, им же надо что-то пить…

– На Крае нет диких животных. И растений тоже.

Нет ничего удивительного в том, что на планете нет диких животных. И в ядовитой воде тоже. А вот если сложить это с тем, что происходит с жителями Края, когда они улетают на Сантос, становится интересно. Дело в том, что маленькие морщинистые жители Края запросто, как бы это помягче, образуют семьи с местными. И дети в этих семьях рождаются абсолютно здоровые, и никто никогда не отличит чистокровного ребенка от метиса. А диких животных у них нет. Забавно.

Если отбросить несколько деталей, то все сходилось на том, что через несколько десятков часов тут можно будет повстречаться с ангелами. Если бы концы света случались чуток чаще, не избежать Краю туристов.

– Капитан, раз уж я все равно улетаю, хоть вы расскажите, как все происходит. Только без цитат из ваших книг.

– Бог все делает без спешки. Сначала люди начинают сходить с ума. Не везде. На юге еще все ждут Катастрофы, а на севере толпы людей рвут на части друг друга, и, глядя на них, понимаешь, что Конец Света запоздал. Постепенно безумие охватывает всю планету, и только потом появляются ангелы. И это не конец, это избавление.

В архивах есть записи – съемки делали ученые Сантоса несколько циклов назад. После этого в космосе была развернута наша группировка.

– Отстреливают, что ли?

– Нет. Отстреливать мы не умеем. Глушилки – генерируют помехи во всем диапазоне.

– Зачем?

– Если бы вы это видели, вы бы не спрашивали. Это страшно и это не стыдно – невыносимо. Есть вещи, которые не должен видеть никто. Вблизи Края мы нарушаем работу любой записывающей аппаратуры.

– И ангелов тоже удалось записать?

– Господин Марк, разве можно записать ангелов? Если вы приехали из-за них, то вы зря сюда приехали. Они появляются ниоткуда и исчезают в никуда. Даже ученые Сантоса не смогли их найти. Первый прав. Чудо нельзя изучить.

– И на что они похожи?

– Написано, что они прекрасны, но не дай вам бог их увидеть.

Все сходилось. И пустыня с ядовитой водой, и люди, сходящие с ума, и даже цифра сто двадцать восемь тоже просто обязана была найти свое место.

– Капитан, это же не секрет, что вы и жители Сантоса – один народ.

– Они потомки сбежавших. Они никогда не будут прощены.

Ну да. Кто ж простит спасшихся в мире, отчаянно пытающемся регулярно умирать. Хотя, за что не прощать, было. При своем развитии Сантос мог построить и еще парочку паромов. Или знали, что бесполезно?

* * *

Как и было обещано, билет я купил прямо на борту, и теперь у меня появилось дело. Я уже раз пять проверил билет, наверное, со стороны это выглядело довольно смешно. Он никуда не делся – лежал в нагрудном кармане, что с ним станется? Я снова вытащил его, снова увидел проклятую эмблему. Даже если я прав, мне уже не успеть. Мне ни за что не успеть сделать должное. Может быть, через сто двадцать восемь лет. Кто-нибудь из моих потомков.

Паром поменял запах. Притихшие, маленькие, сидели, стояли, тихо-тихо, каждый – взглядом в ближайшее стекло. Мой билет дал мне право смотреть на них из отсека для VIP. Здесь могло поместиться еще трое с таким же комфортом или десяток, если с плотностью основного отсека. Где-то там за стеклом капитан Гауп прощается с дочкой, убежища заполняются избранными, чтобы в который раз все пошло по кругу. Кругу длиной в сто двадцать восемь лет, который непременно нужно смазывать кровью.

А ведь никогда не держал себя за идиота, а тут такое…

Мне нужны были капитан Гауп и Первый. Быстро. И очень не хотелось ошибиться, потому что я только что сошел с последнего рейса.

* * *

Кто-то очень большой и сильный взялся за летающую машинку и попытался её переломить. Потом еще раз. Если бы не шлем – я сейчас не оглядывался бы, пытаясь понять, что произошло. Трудное это дело – оглядываться, если приложиться виском к острому и металлическому. На самом деле это мы так взлетели. Гауп что-то сказал пилоту, и тот пытался выжать из летающей штуки все, что она могла.

Вертолет тряхнуло еще раз, после чего пилот стремительно пошел на посадку, которая на этот раз была какой угодно, только не мягкой.

Жизнь на Крае шла по кругу. Каждые сто двадцать восемь лет повторялось одно и то же, и надо было старательно приучать мозг убивать любую здравую мысль, чтобы не сообразить. Кометы, астероиды я сразу отбросил. Не бывает такого, чтобы с такой точностью. Была бы погрешность, и никак нельзя забыть о таймерах, у которых были антенны, которые, если верить ученым Сантоса, ничего не ловили.

Нужна была прорва энергии. Нужна была технология, которой не было в империи, но теоретически это было возможно. Довольно легко забыть, что солнце тоже не стоит на месте. Местное вращалось вокруг черной дыры. Период – те самые сто двадцать восемь лет. Достаточно просто задать поиск.

Раз в сто двадцать восемь лет Край оказывался в прямой видимости от чего-то, что застряло в дыре. В видимости то ли бога, то ли корабля, невесть куда сгинувших пришельцев, которых соседи по системе уже которое тысячелетие пытаются вытянуть.

У меня был шанс, что монетка все же зависнет в воздухе. Край очень не любил чужаков, планета, которая не могла похвастаться ничем, кроме упорства, имела отличную систему глушилок. Целый флот.

Всего-то и надо – заглушить сигнал. Если я прав. Это странно, но к встрече с ангелом я все еще не был готов.

Ничего не происходило. Работали только таймеры, старательно домалывая последние часы перед катастрофой, и капитан, все еще кому-то звонивший, что-то доказывавший, на что-то надеявшийся.

Центр управления полетов находился рядом с одним из убежищ. Площадь перед точно таким же циклопическим зданием, в котором мне уже довелось побывать, постепенно наполнялась народом. Двери убежища уже несколько часов как были закрыты. Откроются, когда все будет кончено, чтобы выжившие снова покатили свою цивилизацию к очередному концу.

Народ веселился. Достаточно сильно, чтобы я порадовался тому, что центр управления находится за дверями не менее крепкими, чем в убежище.

Капитан сделал то, что должен был. Он вернулся не один. Три маленьких человека в серых мундирах заняли свои места за пультами, и центр управления вышел из автоматического режима.

Мониторы, на которые шли сигналы с площадей перед убежищами планеты, показывали одно и то же, с тем же успехом можно было просто выглянуть в окно. Пока таймеры не замерли на нуле.

Секунду-другую не происходило ничего, подогретые бесплатной едой и алкоголем люди бурно радовались остановке таймеров. И только на одном мониторе события пошли немного иначе. Это не стоило записывать. Любого борца за свободу информации можно было бы сделать поклонником цензуры, нужно было просто дать ему это увидеть.

На площади у одного из убежищ жители Края сосредоточенно убивали друг друга. Каждый в меру сил, сноровки и ума. Не делали они одного – никто из них не убегал, не пытался спрятаться, они были заняты важным делом.

Есть моменты, когда нужны военные. Капитан Гауп уделил монитору ровно столько времени, чтобы уловить, что у одного из убежищ что-то началось, и отдал команду. Я не мог оторваться от зрелища, которое еще долго будет мне сниться, и тогда я буду просыпаться от собственного крика, пугая Элли. Гауп делал свое дело. Где-то на орбите пришла в движение орбитальная группировка. Допотопные компьютеры центра управления проанализировали сигнал и дали команду.

Мы опоздали на секунды, и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать послание местного бога. И главным в моей жизни стало одно – очистить центр от отвратительных тварей, собравшихся здесь. Металлическое кресло, вдруг ставшее невесомым, должно было вот-вот описать уверенную дугу и врезаться в череп одного из человечков, который уже успел увидеть меня, но не испугался, а лишь оглядывался в поисках орудия. Я ликовал, он точно не успеет…

Было больно. Вероятно, теперь уже навсегда мой затылок останется плоским и чувствительным. Носу тоже досталось. Я как-то очень неудачно расположил лицо, опираясь им об пол. Пол был твердым, а нос нет, теперь к плоскому затылку у меня прибавится кривой нос.

Тут я вспомнил, что делал до того. Судя по тому, что в центре управления все еще были живы, у нас получилось. Интересно, чем меня вырубил капитан? Неужели просто кулаком?

Я встал, стараясь не смотреть на окружающих, и уставился на мониторы. Мне понравилось. Сто двадцать восемь огромных толстенных дверей открывались. Тем, кто выйдет из убежища, предстоит о многом подумать.

Я не смог прочесть радость на лице капитана. Даже тогда, когда по восстановленной телефонной связи он выяснил, что его дочь жива и здорова. Он смотрел на монитор, связанный с камерой на площади, которая одной из первых приняла на себя удар сигнала. На площади было достаточно трупов, но капитан смотрел не на них.

Огромная туша с фасеточными глазами парила над площадью. Если присмотреться, становилось понятно, что это не тень накрыла дома, это два огромных полупрозрачных крыла огромными покрывалами падали на город.

Я все-таки увидел ангела.

Капитан очнулся и, не поворачиваясь, неожиданным чистым тенором пропел-прочел:

– В назначенный час откроются стоокие глаза ангела, и расправит он свои крылья и взмоет над Краем, чтобы закончить старое и начать новое…

– Не в этот раз.

* * *

Вертолет летел в космопорт, где меня ждал корабль с Сантоса. По крайней мере мне не придется еще раз платить за билет. Сработать в ноль – куда ни шло, вывалиться в минус – это было бы слишком.

Остановились все таймеры на планете. Скоро населению предстоит осваивать новое ремесло – часовщик. Неуловимость сигнала объяснялась очень просто – его нужно было ловить раз в сто двадцать восемь лет. Тот же самый сигнал, который вызывал помутнение рассудка у местных, одновременно заряжал таймеры и давал им точную настройку. Не знаю, возможно ли это, но ангелы, вероятно, тоже создавались сигналом, чтобы после того, как сигнал исчезнет, вслед за ним исчезать без следа.

Жителям Края придется жить со знанием того, что неизвестно, что и когда произойдет. Придется выучить число сто двадцать девять и все следующие после него. Быть может, это означает конец для местной церкви. Быть может, это только повод, чтобы к старым священным текстам добавился еще один.

Я понял, что что-то не так, довольно поздно. Сам факт прибытия за мной корабля должен был бы заставить меня насторожиться, но так приятно чувствовать себя в роли спасителя.

Корабль был небольшой, но меня смутил не размер. Пассажиры, с которыми я никак не планировал больше видеться. Здесь были и Первый, и малыш Второй, и мои наниматели, которым, как я понимаю, пришлось совсем не сладко. Заказчиков я оскорбил дважды. Тем, что выполнил контракт, и тем, что им теперь придется с этим как-то жить.

Еще двое ожидавших меня могли не представляться. Так могли выглядеть только жители Сантоса, от них разило величием. Удивление, которое угадывалось за отсутствием работы мимических мышц, вероятно, вызывал тот факт, что никто до сих пор не сообразил бухнуться на колени.

В принципе я их понимаю. Правительство Сантоса было обеспокоено. Они привыкли к предсказуемым отсталым соседям. Пока беспокойство смешано с удивлением, им еще и просто интересно. Почти по-человечески. Мне тоже. Как они будут на меня смотреть, когда узнают все?

Иногда полезно делать то же, что и твои партнеры по игре. То, что сейчас шла игра, у меня не вызывало никаких сомнений. Стороны пытались услышать от меня объяснения, но им было трудно. Во-первых, не все они были моими заказчиками. А те, кто был, повели себя не очень здорово.

Что-то мне подсказывало, что применить ко мне пытки они не решатся. Все же, после того как очередной Конец Света не состоялся, и это уже поняли и жители Края, и жители Сантоса, я стал пользоваться не то чтобы уважением… Скорее, меня теперь трудно игнорировать, то есть население знает, что есть такой индивид.

Хотя, быть может, я просто слишком хорошо думал о людях.

Надо было о чем-то поговорить, надо было дать шанс моим спутникам ловко выйти из ситуации. Но я не спешил. Уже минут сорок все делали вид, что нашли что-то новое в традиционном для Края напитке. Жидком, холодном и совершенно безвкусном. Вероятно, очень полезном. Ярко-синего цвета.

Рубашки моих заказчиков остались те же, они поменялись только из-за того, что их так и не сняли. Как им удается так умеренно пахнуть – какие-то нюансы с потоотделением? Пока что на заказчиков они тянули слабо, максимум на спонсоров моего обратного билета на паром с Края на Сантос. Но я дам им шанс.

На фоне двоих с Сантоса даже Первый выглядел не так грозно. Интересно было бы посмотреть на его лицо, когда ему довелось увидеть ангела.

Я закашлялся. И первый раз без отвращения отхлебнул синего бесцветного. Помогло. И першить перестало, и гости готовы были слушать.

– Господа, у меня такое чувство, что у нас есть желания, которые совпадают. Вы хотите от меня услышать, что же на самом деле произошло и почему. Я хочу вам это рассказать. Но есть еще одно желание, которое даже сильнее первого. Я хочу получить достойную плату, а вы хотите мне заплатить. Давайте начнем со второго…

– Вы хотите денег. – Первый как будто даже удивился. Его взгляд пытался мне сказать: как же так, такой уважаемый человек, и вдруг о деньгах. На самом деле он просто торговался.

– Хочу. Причем мне даже все равно, кто мне их заплатит. Сантос, правительство Края или отцы церкви.

Никогда не проводил аукцион, вот подумалось: вдруг получится? Наверное, так нельзя. Я не оставил им выбора. Край не мог не заплатить, Сантос не мог не перебить цену. Ну как-то меня не вполне устроил тот факт, что мой отработанный гонорар растворился в билетной кассе. И мне было все равно, кто мне доплатит, достаточно, чтобы я мог вспоминать про этот заказ и не восхищаться собственной тупостью.

Но я недооценил моих клиентов в несвежих воротничках.

– Марк, я думаю, что мы выплатим вам консолидированную сумму.

– То есть?

– Мы не будем конкурировать. Мы совместно с нашими соседями выплатим вам сумму, адекватную еще двум вашим гонорарам. Но не больше. Мне кажется, что других покупателей у вас нет и не предвидится, вы согласны? Тем более, кто еще будет вас слушать так, как мы?

– Плюс оплаченный перелет первым классом.

Они согласились. Надо было слышать, как Первый выжал из себя простое слово – «Да». В зуде комара больше любви к жертве.

Если бы я не так срочно прилетел на Край. Если бы у меня было время рассмотреть, да хотя бы мельком увидеть – не фотографию, а живьем – главную достопримечательность Сантоса, стройку буксира. Точнее, Буксира. Его даже не надо было бы рассматривать вблизи, чтобы понять, для чего нужен регулярный Конец Света на соседней планете.

– Моя девушка Элли, вероятно, не первая открыла причины смерти цивилизаций. Либо избыток свежей крови, либо недостаток её же. Элли не знала, что у проблемы есть решение.

У Сантоса и Края много общего. Слишком много, только чтобы увидеть это, нужно об этом уже догадаться. Разве может быть что-то общее у планеты-сада и её жителями, прекрасными великанами, с соседями карликами, еле выживающими в пустыне величиной с планету?

Первое, что бросается в глаза, – это то, что у каждого из народов есть только одно значимое событие в истории. Первый Конец Света и начало строения Буксира.

Я был в шаге от понимания, когда узнал, что жители Края не способны пить воду родной планеты. Так уж устроено в обитаемой Вселенной – вода пригодна для местных. Конечно, возможны варианты, от естественных ядов до техногенного заражения, но на Крае нет источника, который был бы пригоден для местных жителей без обработки. Так, может, они не местные?

Когда тысячелетия назад экспедиция из дальнего космоса потеряла корабль, попавший в ловушку черной дыры, кто-то решил, что бросать вот так просто товарищей нельзя. Надо их вытащить, а для этого нужно построить Буксир.

Только дело это непростое, и построить его здесь и сейчас было никак невозможно, а вернуться с помощью у них, вероятно, тоже не получалось, но экспедиции повезло. В той же системе, что и черная дыра, была планета не просто обитаемая, но заселенная уже вполне разумной расой. Эту планету мы сейчас называем Сантос.

Мало того, в системе была еще одна планета, теперь мы знаем её под именем Край, и она тоже была пригодной для жизни, для жизни тяжелой, но членов экспедиции меньше всего волновал комфорт будущих обитателей. Для них планета, большую часть которой занимала пустыня, была решением. Может быть, нелучшим, но решением.

Часть населения Сантоса переселили на Край. Построили города, завезли животных и культурные растения. И оставили механизм, который каждые сто двадцать восемь лет пытался – нет, не уничтожить – изгнать часть населения на Сантос.

Вся цивилизация Сантоса нужна была только для того, чтобы построить Буксир. И ей требовалась свежая кровь, чтобы не угаснуть, как это должно было случиться рано или поздно. Но каждый новый цикл эмигранты с Края поддерживали, омолаживали и вдохновляли новую энергию в проект.

И в то же время эта свежая кровь не была чужой.

А еще экспедиция знала, что у них есть время. Почти бесконечное количество времени, потому что, с точки зрения внешнего наблюдателя, корабль падал в черную дыру практически вечно.

Каждые сто двадцать восемь лет корабль, захваченный притяжением черной дыры, оказывался ближе всего к Краю и посылал мощный сигнал, который, по мере вращения планеты, заставлял сходить с ума всех её обитателей, а заодно подпитывал таймеры. Просто мне подумалось, что, каким бы ни был сигнал, исказить, разрушить его всегда проще, чем создать, что нам с помощью капитана Гаупа и орбитальной группировки спутников глушителей и удалось. Теперь этот маневр необходимо будет повторять каждые сто двадцать восемь лет, если вы не придумаете за это время что-нибудь получше.

Не то чтобы я ждал аплодисментов, ну хотя бы удивленных лиц, чего-нибудь типа – «ух ты!».

Тишина. Первым заговорил Первый, и это были довольно ожидаемые слова:

– И за это мы должны заплатить? За то, что ты опозорил два мира?

Первый был прав и не прав. Обидно узнать, что бог не создавал тебя по образу и подобию, а просто использовал в качестве нужного инструмента. С другой стороны, мало кто так много знает о своем боге. И разве это худшая роль, по теории вероятности, есть варианты куда менее достойные, нежели поколениями пытаться кого-то спасти.

– Господа, вы должны заплатить за две вещи. Во-первых, вы теперь знаете, чего ждать от ваших богов, а во-вторых, у вас появилась возможность выбирать – встречаться с ними или нет. Мне кажется, это довольно много.

Я возвращался домой первым классом. Перед самым стартом со мной связался Первый. Вот уж чего не ждал. Первый задал мне вопрос, на который я не смог ответить, и, как мне показалось, он очень надеялся именно на это. Первый спросил про ангелов. Они были, и они исчезли без следа. Прошло достаточно времени, чтобы смотреть на записи спокойно и не находить там огромных существ. Тот, кто создал ангелов и кто заставил их исчезнуть, не нуждался ни в буксирах, ни в таймерах, ни в паромах.

Настроение было не очень. Огромный звездный корабль падает в глубины черной дыры, и уже никто никогда его не спасет. Для его экипажа время застыло, они переживут меня и мой вид, когда это солнце погаснет, они все еще будут продолжать свое падение. В каком-то смысле их персональный конец света не наступит никогда.

Я забыл спросить у Элли одну важную вещь. Не бывало ли такого, чтобы цивилизация умирала не от недостатка или переизбытка свежей крови, а от того, что у неё просто не было смысла жить?

Не без помощи Элли астрономы Императорского университета просканировали несколько квадратов дальнего космоса и нашли то, о чем, наверное, нужно сообщить на Сантос.

Я никак не мог понять, почему те, кто потратили столько сил, чтобы спасти товарищей, до сих пор сами не вернулись за ними.

Все дело в скорости. Они могли многое, что недоступно империи, но так и не дошли до звездных скоростей. Если бы не это, им просто не понадобилась остановка на Сантосе.

В системе 6122СA, почти рядом, летит огромный корабль. Некоторых богов можно не только спасти. Их можно догнать.

Рукописи не горят

Это длится не дольше минуты. Запах. Другой. Через шестьдесят секунд ты уже этого не замечаешь. Только помнишь: когда ты первый раз вдохнул воздух новой планеты, то понял – здесь все иначе.

Ни я, ни Элли – не принадлежим к чудакам, которые предпочитают летать по планетам, где дышать можно ограниченное количество раз и каждый из этих раз с помощью приборов. Последний мой визит на планету, мало подходящую для жизни, состоялся благодаря милой шутке моих друзей по колледжу, подменивших билет. Я тогда сильно удивлялся – для чего нужен скафандр человеку, собирающемуся вот-вот оказаться на золотых песках Априлци. Загар я получил. Специфический такой – не затронутыми солнцем остались губы, нос и глаза. Дыхательная маска и очки спасли меня от ожогов по всему лицу. Мне советовали не снимать шлем, но я должен был убедиться, что я на Тартаре. Секунд пять я вдыхал чудесный запах сероводорода, этого оказалось достаточно, чтобы потом еще неделю ухаживать за обожженной кожей. Труднее всего было убедить Элли, что по своей воле я просто не мог поменять Априлци, где меня ждала она, на Тартар, где меня ждали ожоги второй степени.

Сейчас я стоял на трапе «Феи», только что приземлившейся на космодроме Мессе, и вдыхал запах планеты, на которой не был никогда. Пытался почувствовать разницу. У меня было время – Элли как обычно не торопилась. Еще бы – если она неправильно подберет гардероб, местные жители всю оставшуюся жизнь будут питать себя иллюзиями, что они отстали от имперской моды всего на пятилетку, а не на пару веков.

Впрочем, вряд ли мы увидим местных жителей. Потому что были не совсем на Мессе, мы были на ярмарочном острове, посредине которого возвышался Павильон – место, где проводится каждая вторая ярмарка из тех, о которых говорят. Если вы случайно попали сюда и в этот момент не проводится одна из ярмарок – ничего страшного, просто переночуйте в местной гостинице. Утром вы узнаете, что сегодня день открытия одной из них.

По местным меркам, нам достался номер не хороший, а лучший из лучших, пятидесятый этаж, роскошный вид на Павильон. Есть номера еще роскошнее, но для частных лиц такие апартаменты недоступны. В следующий раз, когда кто-то из нас будет президентом чего-нибудь крупного или хотя бы министром, мы тоже сможем себе позволить что-то из двух комнат, а то и с ванной.

Зато наш номер был с балконом. Вдвоем на нем было не поместиться, но важно было не это – сам факт его наличия говорил о том, что администрация отеля не пошла, а практически побежала нам навстречу.

В номере было все, вплоть до какой-то штуковины с девятью кнопками, крепящейся на витом проводе, предназначение которой так и осталось для меня загадкой.

Главным в номере была шикарная двухспальная кровать, не вставая с которой можно дотянуться до всего, что понадобится в этой жизни. Между дверьми в номер и кроватью было сантиметров тридцать, и это было единственное место в номере, где можно постоять на полу. Фактически, если бы мне удалось скатиться с кровати, это означало бы, что либо я падаю с пятидесятого этажа, либо лежу в коридоре. Туалет, душевая кабина присутствовали в прикроватной нише, и попасть туда было легко – просто встав с кровати в нужную сторону.

Я знал обо всем этом заранее, но действительность всегда жестче. Теперь я уже был не так уверен в своей правоте, когда, посмотрев на расценки, отказался от того, чтобы забронировать два отдельных номера. Кроме цены, меня смутила высота потолка в одноместных застенках. Вероятно, если человек живет один, то ему и вставать не надо, я вот не умею принимать душ сидя, но если бы оказался в таком номере – пришлось бы научиться. Где-то метр пятьдесят. Я вырос слишком длинным для того, чтобы чувствовать себя комфортно, когда потолок постоянно напоминает тебе, что у тебя лишних двадцать пять сантиметров тела, причем большая часть из них приходится на голову. В номерах на двоих – потолок на целых десять сантиметров выше. И это чувствуется гораздо сильнее, чем, например, разница между тремя метрами и тремя с половиной.

Мы прилетели на Мессе из-за книг. Завтра здесь начиналась книжная ярмарка, на которой Элли решила себе прикупить томик-другой. Есть куда более простые и понятные способы потратить небольшое состояние, но – у богатых свои причуды, Элли собирает книги. Дома у неё настоящая библиотека, то есть не привычный файловый архив, а книги – из бумаги, кожи, пластика и текстиля. Томов сто. Это у них общее с отцом хобби, тот, правда, пытается собирать энциклопедии. Я одну видел – если есть книги, предназначенные для того, чтобы визуально показать, как тяжело быть умным, то это одна из них. Смотришь на толстенный том – один из тридцати двух – и поневоле закрадывается мощное желание прожить эту жизнь безграмотным и счастливым человеком.

Элли собирает сказки. Старается найти что-нибудь про фей, но не брезгует ведьмами, колдуньями и прочей нечистью женского пола. Обязательно с картинками. На этой выставке заявлено три экземпляра, которые по всем параметрам просто обязаны стать частью ее коллекции, и Элли уже предвкушает борьбу.

Дело в том, что моя девушка не одна такая – собирателей книг довольно много, и есть одна вещь, которая убеждает в том, что они не чудаки, а жесткие прагматики. За последние сто лет книги ни разу не падали в цене и каждый год становятся только дороже. Завтра на выставке особый день, не просто открытие – завтра аукцион десятилетия, на котором книги, очень дорогие, будут продаваться еще дороже. Зато на аукцион привозят все самое лучшее, чего на обычных ярмарках не найти.

Аукцион десятилетия – это не потому, что лучший, а потому, что единственный в своем роде. Раз в десять лет уже который век на Мессе проводится этот аукцион. Если ты собираешь книги и ни разу на нем не был – жизнь прожита зря.

Утро получилось ударным. В прямом смысле. Я попытался встать. Как оказалось, потолок был не согласен с этим моим скромным желанием. Уже снова лежа, я вспомнил, где мы и почему не нужно выпрямляться во весь рост.

От гостиницы до ярмарки идти недолго, и всю дорогу я наслаждался расстоянием до неба. Элли было проще. Её рост чуть меньше метра шестидесяти, и её неудобства носили чисто психологическое свойство. Ну, то есть хотела бы попрыгать в номере – а никак.

На Мессе всегда ветер, если повезет – только ветер. Огромный океан этой планеты редко где глубже полутора метров, и в переводе его длинное мелодичное название Дорогороим означало понятно откуда взявшееся – лужа. Снизу лужа, сверху небо, которое готово к дождю всегда. Надо было побыстрее проскочить эту зябкость, чтобы нырнуть в огромный Павильон.

Для тех, кто прилетел на Мессе, именно Павильон и был Мессе. Для коренных жителей планеты это было единственное место с приличным климатом и приличными деньгами. Некоторым даже удавалось заработать достаточно, чтобы помахать родной планете ручкой.

Павильон – это просто огромный шатер, который накрывает почти целиком ярмарочный остров. Даже космодром находится в нем. А вот гостиницы – нет. В Павильоне аренда дороже, поэтому от гостиницы до Павильона надо идти, надеясь, что ветер не снесет тебя в лужу. Можно ехать. Бесплатно. От каждой гостиницы ходит шаттл на ярмарку, но лучше пешком. Шаттлы у гостиниц общие, и поехать в Павильон означает для начала объехать все уголки ярмарочного острова, забирая всех желающих, и только после этого отправиться к цели. Мне как-то проще пешком. И Элли тоже. Мы совпадаем редко, но это как раз тот нечастый случай.

Еще один повод идти пешком – это досмотр. Долгий кропотливый обыск, без которого в Павильон не попасть. Мессе славится тем, что за всю историю проведения ярмарок здесь не было совершено ни одного серьезного преступления. Чтобы эта слава продолжалась, любой посетитель подвергается пыткам вдумчивого личного досмотра. Причем, так как большинство прибывает на шаттлах, то кроме пытки досмотром им еще предстоит пытка ожиданием досмотра, а вот те, кто приходят пешком, заходят отдельно, их мало, им хорошо, если только может быть хорошо человеку, которого изо всех сил пытаются вывернуть наизнанку.

Так я себя чувствовал давным-давно, когда у меня забрали все гражданское, выдали форменное и побрили наголо. Понимаешь, что ничего критического не случилось, но где-то внутри твердо уверен, что в ходе операции забрали что-то важное, какую-то часть тебя, без которой по-прежнему уже ничего не будет.

Из соседней досмотровой кабины вышла Элли, ей было весело. Вероятно, мы совпадаем еще меньше, чем я думал.

В главный зал мы попали вовремя, то есть опоздали, но прибыли раньше VIPов, а значит, поспели как раз к открытию.

У огромной сцены сгрудились журналисты, уже начали расталкивать толпу телохранители губернатора Мессе. Для сотрудников охраны первого лица ярмарка закончится минут через пятнадцать, когда захлопнется дверца губернаторского лимузина и рванут с места мигалки, возвращаясь в резиденцию.

Пока еще все в напряжении. Словно боятся спугнуть. Не каждая ярмарка удостаивается появления губернатора – особы некоронованной, но вряд ли кто ей об этом осмелится напомнить.

Наконец-то – шуршит платье от кутюр, прическа мягко покачивается, кажется живя отдельной от своей владелицы жизнью, туфли идут в жестком ритме, те, кто за ней, против воли идут строем, не хватает только команды: «Песню запевай!»

Элли могла выходить из яхты, не раздумывая о наряде, все равно ей было не дотянутся до высот госпожи губернатора Мессе. Элли занималась проблемой, чего бы сегодня натянуть на себя, в перерывах между всем остальным, глядя на госпожу губернатора, думалось, что она была губернатором в перерывах между подбором гардероба.

Рекордеры почтительно фиксировали перемещение губернатора в истории.

Директор выставки с капельками пота на лбу засеменил к важной веревочке – дернешь, взлетит вверх занавес, откроет… что они там приготовили?

Натянуты торжественные улыбки, руки вот-вот ударят друг о друга в имитации хлопка: слишком изнежены, слишком равнодушны, чтобы ударить всерьез. Чтобы извлечь звук.

Занавес не взлетел – мягко воспарил, открывая семерых мужчин, которые встречали губернатора. Они были не похожи друг на друга настолько, что казалось, кто-то специально их выбирал по принципу – смотрите, какие они бывают разные!

Я бы догадался сам, но Элли решила не напрягать мой мозг:

– Книжники.

Я мог добавить еще кое-что – очень богатые и очень влиятельные. Это чувствовалось и в том, как они стояли, все вместе и каждый по отдельности, и в самом их статусе. Чтобы заниматься книгами, надо сначала скопить изрядный капитал, а уж потом робко стучаться в этот клуб. Эта семерка владела не сотней и не тысячью книг, половина всех книг, покупающихся и продающихся на рынке, прошла через их руки. Антиквары высочайшей пробы, владельцы библиотек и целых книжных складов.

Императорская библиотека насчитывала больше пяти тысяч томов, для любого из них это был всего лишь лакомый кусок, который они могли бы купить, не задумываясь.

Вероятно, им пришлось здорово поработать над тем, чтобы сейчас выглядеть именно так – белые, пушистые, богатые и абсолютно ни в чем не замаранные перед законом. По слухам, в богатой биографии семерых заклятых друзей было все – и пиратство, и наркотики, и работорговля. Но все это в прошлом, все это до того, как моя девушка шепнула мне восторженно: «Книжники!»

Занавес облаком растаял где-то под куполом зала, навстречу ему спускался огромный фолиант размером с небольшой дом, он спускался куда-то за спины семерки. Обложку фолианта красной кожи украшал номер выставки и флаги планет участников.

Было немного страшновато. Когда такое большое спускается – как-то не по себе, лучше бы оно уже висело, а еще лучше вовсе не поднималось на высоту, лежало бы где-нибудь тихонько и лежало.

Все произошло слишком быстро.

Ладони уже встретились друг с другом, шорох прокатился по павильону, и улыбки все еще не покинули лиц. Фолиант плавно сошел с траектории и вошел в сцену со звуком, который на несколько секунд заставил присутствующих пожалеть о том, что они не родились глухими.

Высокий, абсолютно лысый мужчина в строгом деловом костюме, один из семерки, остался где-то там, в месте – источнике звука. Остальные шестеро так и стояли, все еще не понимая, что произошло.

Дорогие кожаные туфли остались стоять рядом. Носки немного в стороны. У высокого лысого книжника был хороший вкус.

Директор выставки закричал. Тоненько и почти неслышно.

Телохранители губернатора среагировала быстрее всех. Только смыкание толпы где-то справа у служебного выхода подсказывало – госпожа губернатор покинула ярмарку.

Через час, когда врачи уже увезли труп, меня потянуло к сцене. Хотелось проверить, не привиделось ли мне то, на что другие не обратили внимания. Когда все смотрели вверх, на фолиант, чуть в стороне, сверху вниз, кружась в воздухе, падал красный лист, почти незаметный на фоне громадины.

Маленький мужичок из полиции в очках подозрительно легко согласился пропустить на место происшествия. Лист оказался на месте – в паре метров от фолианта, глубоко зарывшегося в сцену. Всего-то – лист цветного пластика. Красный. На нем черным – цифра. Семерка.

– Это что-то значит?

Первый раз встречаю таких деликатных полицейских.

– Наверное. Подождем следующей цифры.

Ярмарку не закрыли. Все убрали, все увезли, и человек, только что пришедший на ярмарку, мог догадаться о случившемся разве что по журналистам, не расходившимся с пустого и чистого места трагедии.

Элли повезло. Небольшой рост имеет преимущество не только в местных гостиницах. Она видела только процесс падения реквизита и не видела результат. Вообще, женская психология – вещь не столько странная, сколько совершенно отличающаяся от того, что о ней принято думать. Редкая женщина способна упасть в обморок, мужчины падают чаще, но как-то незаметнее. Элли в безмятежном настроении окунулась в ярмарочную суету, а я остался коротать время с майором Маниным. Он оказался не настолько деликатным, как мне показалось.

В подозреваемые я зачислен не был. Майору очень хотелось, но происшествие, как ни крути, больше чем на несчастный случай не тянуло. Майору хотелось с кем-то общаться, и он выбрал меня. Кто-то же должен был стать свидетелем того, как имя Манин движется к вечности. Первый труп на выставках Мессе, не удивлюсь, если они теперь будут отмечать этот день ежегодно.

Я ему понравился, а номер на красном пластике раздражал. Меня тоже. Очень хотелось думать, что смерть книжника и кусок пластика не связаны.

На балконе, опоясывавшем весь Павильон, находился небольшой кабинет майора Манина, где, кроме самого майора, ничто не напоминало о полиции. Мягкие кресла, огромный старинный, совершенно не офисный стол, если бы не бронированная дверь и не реликтовый коммуникатор с гербом Мессы, можно было смело помечтать о том, что вот-вот в комнату зайдет старый друг и предложит распить что-нибудь достойное.

В руке майора был одноразовый стаканчик, в котором было, вероятно, что-то жидкое и точно невкусное. Мне он напитков не предлагал, возможно, это было проявлением гуманности.

– Вы знали жертву?

– А вы?

Наконец-то господин полицейский начал вызывать те чувства, которые должен. Раздражение накатило волной, и удобного кресла уже было мало, чтобы она отступила.

– Я прилетел сегодня, я впервые на книжной ярмарке и впервые видел не только погибшего, я всех на вашей планете вижу впервые. Тем более, насколько я понимаю, речь идет о несчастном случае. Вы в чем-то меня подозреваете?

– Нет. Просто вы странно реагируете…

– И в чем эта странность заключается?

– Спокойно… слишком спокойно.

Майор не успел договорить. Высокий женский вскрик, как спусковой крючок, потянул за собой целую лавину звуков. С балкона было не видно, что произошло, только головы, которые поворачивались, искали, пытались понять, откуда крик, пытались решить – бежать на крик или убегать от него.

– Пойдемте?

Отчего бы не пойти. Хотелось побежать, хотелось изо всех сил верить, что то, что сейчас увижу, не имеет никакого отношения к Элли.

На этот раз врачи появились еще быстрее. Обошлось без обрушения тяжелых предметов, один из книжников – невысокий вихрастый мужчина, лежал у стенда, прилег, будто так захотелось выспаться, что не выдержал и заснул прямо так – на мягком покрытии, подложив руку под голову.

Медики двигались с той неспешностью, которая появляется, когда от твоих действий уже ничего не зависит.

Мы сделали это одновременно. Не надо было искать, надо было просто знать, что этот предмет здесь. Красный прямоугольник лежал в полуметре от тела. Как-то очень потянуло на корабль. И не важно, какая цифра нарисована, важно то, что где-то лежит список, и две фамилии в нем вычеркнуты.

Оказывается, майор умел размножаться делением. Рядом с ним образовались двое человекообразных в форме. Еще один неприятно материализовался у меня за спиной, причем так близко, что это раздражало на физическом уровне. Все похожие друг на друга и немного похожие на людей. Их выдавали глаза. Наверное, при приеме на службу у них забрали собственные и выдали служебные, похожие на тусклые стальные пуговицы. Все эти подчиненные были для чего-то нужны, например, сделать своего начальника умнее, быстрее и круче. Ну разве что круче. Майор шагнул мимо тела, ему не хватило миллиметра, чтобы наступить.

Полицейского интересовал лист пластмассы. Естественно, он его держал так, что было не рассмотреть номер. Наконец майор наигрался и развернул лист. Вероятно, в школе будущий следователь усиленно посещал театральный кружок. Надо было видеть выражение лица, вероятно, примерно так смотрелся великий Дворкин, когда первый звездолет с его двигателем вернулся из полета в подпространство – «вы сомневались, а я знал!».

Жирная черная единица украшала лист.

– Единичка, – майор смотрел на меня, будто вместо с цифрой нашел мои собственноручные признания в убийстве книжников.

– Вам везет.

– В чем?

– Есть шанс, что будет только семь убийств, и два уже состоялись.

На этот раз о несчастном случае говорить было неловко.

Я долго выбирал профессию. То есть не то чтобы сидел задумчиво на завалинке и перебирал возможности. Просто довелось заниматься много чем, и как-то я старался выбрать тот вид деятельности, где можно не разговаривать с идиотами. И в последнее время это мне почти удавалось. Это, конечно, несколько ударяло по кошельку, зато делало жизнь значительно комфортнее. Вероятно, перерыв в общении с умственно отсталыми был довольно большим. Майор не столько злил, сколько забавлял. Если бы не две смерти и ожидание еще пяти.

Полиция Мессе переживала свой звездный час. Когда еще на ярмарке кого-то убьют? Майор принялся за книжников. Вызывая к себе по одному выживших, он пытался ошарашить их вопросом:

– Ну, вы же конкуренты?

И пристально смотрел в глаза. Такой странный взгляд настороженного хорька – убежать или укусить?

Я понемногу уже начал привыкать к роли предмета интерьера. У меня никто ни о чем не спрашивал и ничего не просил – сиди себе в кабинете и помалкивай. Только не уходи. Элли было веселее – она хаотично передвигалась по ярмарке в поисках книг, изредка связываясь со мной.

– Майор, знаете, сколько погибшие мне должны? На моем месте вы бы пылинки с них сдували. Я понятен? Одного расплющило, а что с еще одним?

– Судя по симптомам – отравление. Скорее всего, контактный яд…

Попавший под майора книжник был мужчиной в возрасте и, кажется, на полицейского реагировал не как на личность, а как на такое особенное, не самое удобное устройство по получению информации. Книжник задумался.

– Наверное, что-то в типографской краске. Или что-то нанесенное на бумагу.

– Почему вы так думаете?

– Ну, это же очевидно. Тот, кто решил нас мочить, пытается это делать, как бы это сказать, – книжник, внимательно рассматривал два красных листа, лежащих на столе у майора, – в рамках жанра. Три признака – убить книжника, убить его с помощью чего-то, что имеет отношение к книгам, и подбросить красный лист с номером. Поэтому если яд, то, скорее всего, он был нанесен на страницы книги.

Уверенность книжника раздражала.

– Простите, а вы Лафофор, тот самый?

– Тот самый.

– Тиснение «Л» на корешках и форзацах книг – в честь вашей фамилии?

– Все верно.

– И поэтому вы так уверены в себе? Яд мог быть нанесен куда угодно и когда угодно.

– Безусловно. Я не детектив и не специалист по ядам. Но, согласитесь, было бы странно, если бы на книжной ярмарке убивали как-то иначе. Это против правил.

– Правил?

– Правил. И теперь примерно восемьдесят процентов за то, что я не следующий. Один из пяти – это неплохо. Пойдемте в кафе, надеюсь, тут можно где-нибудь съесть чего-нибудь горячего?

Кафе отыскалось на широкой балюстраде, опоясывающей Павильон. Внизу копошились читатели, коллекционеры, те, кто думали, что они коллекционеры, множество любителей купить что угодно дешево, и все они вместе ждали аукциона. Так ждут поезда, так встречают пароходы.

Лафофор заказал суп. Майор как-то ловко умудрился за счет книжника получить первое, второе и третье, я удовлетворился чашкой кофе. За свой счет.

– Вы сможете нас защитить? – поинтересовался книжник.

– Попробуем.

Было довольно трудно понять, о чем говорит майор – о блюде, до которого он еще не дошел, или о пятерых оставшихся в живых. Казалось, я мог просто выпить кофе и уйти. Если не оборачиваться и не видеть двоих полицейских у дверей кафе.

– Майор, – Лафофор отставил суп в сторону, – «попробуем» – это не совсем тот ответ, который хочется услышать от стража порядка.

– Вы можете улететь.

– И надеяться на то, что на каждом из кораблей нас не ждет по куску красной пластмассы с номером?

– Это ваш выбор.

– Я пока с вами посижу. И потом, знаете, этот аукцион… Некоторые из моих коллег, кто помладше естественно, ради того, чтобы поучаствовать в этом аукционе, отдали бы многое. Все-таки – событие десятилетия.

Майор не успел доесть, он как раз потянулся за десертом, когда его коммуникатор требовательно запищал. Майор Манин старался изо всех сил – молча выслушал и как ни в чем не бывало вернулся к еде.

– Теперь мои шансы один к четырем, – прокомментировал Лофофор. – Майор, прекратите нас держать за идиотов, имейте уважение к почти что покойникам. Кстати, вас, молодой человек, я не знаю, вы ведь не из наших. Не из книжников? И, кажется, не из полицейских. Вы тут зачем?

Сам факт, что меня заподозрили в том, что я книжник, уже радовал. Зачем я тут?

– Майор, я пойду?

– К сожалению, нет, вы еще нужны.

Манин был напряжен, его коммуникатор не выключался, и на этот раз он точно слушал не доклад. С таким лицом выслушивают приказы.

– Господин Лафофор, вас проведут ко мне в офис, а нам с господином Марком нужно поговорить.

Лафофор сидел, не хотел никуда проводиться.

Майор сдался:

– Погиб еще один ваш коллега. Его удавили.

– Вероятно, переплетная нить.

– Именно так.

– И есть номер.

– Второй.

– Господин майор, я удалюсь в ваш офис, но одна просьба: скоро открытие аукциона. Распорядитесь о дополнительной охране, это может несколько удлинить среднюю продолжительность жизни книжников. Нас уже не так много осталось.

– Я распоряжусь.

Полицейский ждал, пока мы окажемся достаточно далеко от Лафофора. Не знаю, что такое важное можно было сказать, чтобы это ни в коем случае не доносилось до ушей книжников. Пока майор молчал, Элли мне позвонила и радостно сообщила, что аукцион вот-вот начнется, шансов никаких, поскольку на этот раз слишком много любителей, слишком мало коллекционеров, и, как это бывает часто, у любителей куда больше денег.

– Вы Марк и только что говорили с Элли. Элли, чей отец – господин Шагат.

– Да. Все так.

– По-видимому, господин Шагат занимает высокое положение при дворе, раз мне только что звонили из приемной наместника Императора на Мессе с распоряжением привлечь к расследованию вас. Вы знакомы с Императором?

– Нет. Точнее… Как-то говорили. Около минуты. Удаленно.

– Понятно. – Майор понимающе вздохнул, будто взаимоотношения подданных с Императором были его постоянной головной болью. – Наместник просил передать, что привлечение вас – это личное распоряжение Императора.

* * *

Я знал, что отец у Элли крут. Но одно дело сталкиваться с косвенным подтверждением его связей и положения. И совсем другое – получить личный приказ Императора. Я был не уверен, что мысль о том, что Император в принципе не забыл о моем существовании, не будет мешать мне спокойно спать. Полномочный представитель Императора – этот титул присваивается пожизненно, и, как только майор копнет мое личное дело, он увидит там фиолетовый маркер, означающий то, что между мною и имперской канцелярией существует связь. На самом деле все было просто, однажды мне в голову пришла мысль, и я набрался глупости и смелости поделиться ею с Императором. Тот решил, что я сам и должен опробовать эту мысль в деле. Чтобы все было официально, я получил титул. На этом история заканчивалась. Точнее, я думал, что заканчивается, и вот – личное распоряжение.

Секунду назад я был случайным свидетелем, сейчас я уже обязан раскрыть дело какого-то помешанного на книгах маньяка. Интересно, а что будет, если я не справлюсь. Майору – без разницы, максимум, что может с ним случиться, это перевод из Павильона в любое другое место планеты. Император… Больше меня напрягало наличие в схеме отца Элли. Меньше всего на свете мне хотелось бы подвести его.

В этой Вселенной не так уж много безнадежных вещей. Проблема в том, что они встречаются довольно часто. К примеру, пока еще никто не изобрел способа предотвратить заказное убийство. Вопрос упирается исключительно в деньги. Если их достаточно, киллер рано или поздно доберется до жертвы.

У меня задачка была еще хуже. Потому что в случае с наемником хотя бы можно вычислить, кому это выгодно. А кому может быть выгодно убивать по какому-то неведомому порядку всех крупнейших книжников?

Майор с ходу выдвинул версию, действительно, кто может быть заинтересован в убийстве главных игроков – тот, кто хочет занять их место.

Наверное, в этом есть логика. Только непонятно, почему это надо делать на глазах у публики, дополнительно рискуя, подкидывая номера, чтобы что? Чтобы собрать всю полицию Мессе и побыстрее попасться? И это не учитывая тот факт, что ярмарочный Павильон сам по себе является одним из самых охраняемых мест, и здесь любое убийство, по определению, превращается почти в искусство.

Мне нужен был Лафофор. И схема выставки. С последним проблем не возникло, а вот книжника мне уже не удалось достать, наступало время аукциона, и четверо все еще живых предпочли быть там.

Зал аукционов – сердце Павильона. Пять ярусов для ста девяносто четырех лож, каждая на десять человек, по размерам и удобствам – гораздо лучше нашего гостиничного номера. Императорская ложа – традиционно пустовала, в истории Мессе факт посещения сюзереном зафиксирован не был, но ложа была в свое время построена и ждала своего звездного часа. Галерея – на шестом ярусе. Оттуда можно только смотреть, но это нисколько не уменьшило количество энтузиастов, набившихся на самую верхотуру. Хочется надеяться, что в порыве энтузиазма никто не упадет в партер.

Партер в зале аукционов специфический. Это худшие места, и трудно понять, кому пришло в голову пускать тех, у кого нет денег даже для галерки, поближе к сцене. Партер тоже только смотрит. И болеет, отчаянно поддерживая приглянувшихся аукционеров.

Наши места были забронированы как раз на пятом ярусе. Оттуда все хорошо видно, почти так же хорошо, как и с галереи, только далеко. Как оказалось, поднимались мы на пятый ярус зря. Там нас уже ждали с приглашением в ложу, находящуюся несколько ниже и билеты в которую стоят несколько дороже. Если в ближайшие сто лет я не буду ничего есть, пить и тратить на жилье, но продолжу работать так же – как раз накоплю.

Лафофор приглашал нас к себе. Элли была в восторге.

Ложа книжника больше напоминала капитанский мостик корабля, то есть на мостике я себя чувствовал увереннее, вероятно, звездная навигация – дело куда более простое и понятное.

Лафофор удовлетворенно хмыкнул, глядя на одну из бесчисленных, непрестанно меняющихся диаграмм, и обернулся ко мне:

– Вы знаете, Марк, это прозвучит глупо, но я был готов, что не буду номером один. Но то, что я даже не номер два, – это как-то неправильно.

– Вы про номера убитых?

– Про них.

* * *

Вначале не было ничего интересного, кроме бесплатных напитков в дорогой посуде и закуски, которая посуды не требовала. Шел торг по мелочам. Лафофор и другие книжники в борьбу не вступали. Пока им было неинтересно. Элли умудрилась прикупить набор открыток какой-то отдаленной звездной системы. На каждой из открыток была изображена женская особь. Элли решила, что они ведьмы. Я поверил. Для нормальных женщин у них было слишком много трофеев, висящих на поясе. Трофеи представляли собой черепа мужских обитателей этой же системы. Не знаю, может, тамошние мужчины ходят с аналогичным количеством женских голов, главное, что Элли осталась довольна покупкой.

Чуть ли не в каждой ложе отсвечивали ребята со стальными пуговицами вместо глаз. Майор Манин старался.

Вторым лотом шла библиотека с одной довольно странной планеты Сантос. Как-то мне довелось там побывать. Фактически проездом. Борьбы за библиотеку не получилось. Аукционист разделил библиотеку на четыре лота, и каждый из них практически без борьбы ушел одному из книжников.

То есть борьба была, но исключительно где-то в глубине души жаждавших приобщиться к этим сокровищам. Стоило аукционисту назвать стартовую цену, как все стихало, лот уходил одному из книжников.

Аукционы на Мессе проходят по одним и тем же правилам, вне зависимости от того, чем торгуют. Тот, кто их придумывал, был человеком с большим чувством юмора. Больших денег было мало, чтобы выиграть аукцион. Каждый лот подразумевал только три попытки для каждого торгующегося, и, будь у тебя хоть вся казна Империи вместо кошелька, четвертой попытки тебе никто не даст. Это только кажется, что правило мало что меняет. Меняет. Надо только понимать простую зависимость – чем богаче человек, тем труднее он расстается с деньгами.

После продажи библиотеки аукционист взял паузу. Шла подготовка к главному лоту.

Я решил прогуляться. Мне все казалось, что я зритель, попавший на представление фокусника, чье искусство во многом заключается в том, чтобы смотрели именно туда, куда показывает он. Я, майор и даже господин Лафофор послушно крутили головами, пока убийца делал свое дело, оставаясь невидимым, выбирая время, место и способ.

Зал аукционов очень похож на театр. Только сцена маленькая – метров пять в ширину, метра три в глубину. Больше – просто не нужно. Никаких декораций, голограмма очередного лота висит под потолком, слегка вращаясь, чтобы каждый аукционер мог в деталях рассмотреть, на что ему предлагают потратить капиталы.

Конечно, это больше для зрителей. В бельэтаже и выше, в каждой ложе достаточно оборудования, чтобы узнать про лот все, что осталось неизвестно за месяцы, а то и годы подготовки к аукциону.

Найти майора было просто. Манин, вероятно, решил, что если он будет сидеть в первом ряду партера, то убийца испугается и срочно покинет Мессе. Мне хотелось найти место, где можно будет освободиться от чар фокусника, – место за сценой, где меня никто не увидит и где я смогу наблюдать.

Мой каприз вряд ли был самым значительным в истории аукционов. Место нашлось как раз на уровне бельэтажа, только с противоположной стороны. Я не видел почти ничего из того, что творилось на сцене, зато почти весь зрительный зал был как на ладони. Ничего особенного в помещении, куда меня проводил майор, не было. Раньше здесь находился оператор, управляющий голографикой. Сейчас все автоматизировали, и оператор оказался не нужен, а помещение осталось.

Пауза кончилась, и аукционист начал представление. Мне стало жаль Элли. Книга, которую только что выставили на аукцион, была и, увы, будет ее несбывшейся мечтой.

Около двух тысяч лет назад какой-то энтузиаст создал эту книгу, собрав мифы о ведьмах по всем уголкам известной Вселенной. Автор не поленился и снабдил каждый миф картинкой, так, чтобы даже безграмотный догадался, о чем его книга. Получилась огромная, толстенная книга, и это не было красиво. Если не знать, что это что-то безумно ценное… Я бы не то что прошел мимо, я бы изо всех сил еще и постарался не смотреть. То ли автору не везло с мифами, то ли мифам не везло с персонажами. Глядя на голограмму, которая показывала страницу за страницей, – становилось все неуютнее и неуютнее. Если хотя бы треть из этих тварей существуют в природе, мир гораздо хуже, чем я о нем думал.

Одна картинка меня насмешила. Эту ведьму я знал. Если быть точным, то, скорее, это была не ведьма, а дриада, а если уж совсем точным, то просто паразит, который живет в симбиозе с гигантскими деревьями на Кимберли. Сами деревья отпор дать никому не могут, но джунгли на Кимберли уцелели во многом благодаря этому паразиту, который набрасывается на каждого, кто слишком близко подойдет к его хозяину.

Первым в борьбу вступила высокая рыжеволосая дама. Она постоянно оглядывалась на седого полного джентльмена рядом с ней. Вероятно, тот служил кошельком. Дама была не в моем вкусе, но в ней чувствовался стиль. Рыжая озвучила первую ставку – миллион имперских кредитов.

Следующим в борьбу вступил малыш-книжник. Он был самым маленьким из большой семерки и весь какой-то тонкий – тонкие черты лица, тонкие руки, тонкие ноги и нервный тонкий хвост. Малыш не мелочился и поднял ставку вдвое.

Дама ответила – три.

Зрители притихли – происходило именно то, зачем они сюда и явились.

В игру вступил Лафофор. Ход был сильным. Вероятно, книжник торопился купить книгу, пока еще жив. Двадцать миллионов. Это было очень похоже на окончательную цену.

Аукционист был терпелив. Он дал пошушукаться рыжей даме со своим спутником. Спутник побагровел, но, видно, дал добро. Двадцать один миллион. И как-то было непонятно по голосу рыжей, она хочет выиграть или боится победить в аукционе.

Лафофор не дал разгореться надежде. Двадцать пять. Дама сделала все три ставки, дама вышла из борьбы. Кажется, ее спутник задышал с огромным облегчением. С двадцать одним миллионом дышится гораздо легче и увереннее, чем без них.

Лафофор уже встал, чтобы отправиться на сцену за книгой, когда малыш-книжник снова вступил в борьбу. Он издевался. Двадцать пять миллионов и сто тысяч.

У каждого из них теперь было сделано по две ставки. Только ставка малыша была выше. И было понятно, что спасет Лафофора только совершенно запредельная сумма, которая выведет малыша из игры.

Коллекционер победил бизнесмена, Лафофор сделал последний ход. Пятьдесят.

Зал выдохнул и не успел вдохнуть, прийти в себя от услышанной суммы, когда в игру вошел еще один игрок. Еще один из семерки. Огромный, с гривой волос – человеко-лев, он сидел в соседней ложе – справа от Лафофора.

– Пятьдесят один миллион за книгу.

Аукционист хорошо знал свое дело. Он видел все – улыбку малыша-книжника, гримасу Лафофора. Игра сделана, ставок больше не будет.

Книжник с львиной гривой не шел – катился к сцене. Его маленьким ножкам пришлось довольно серьезно потрудиться, чтобы доставить большое тело. Интересно, во сколько же оценивается эта книга, если покупка за пятьдесят один миллион – это победа?

Зрители и аукционеры приветствовали чемпиона. В той точке, из которой я наблюдал за залом, было легко представить, что все они аплодируют мне. Только в этой точке я смог увидеть, что несколько человек все еще чего-то ждали. Будто аукцион еще не закончен, и главная ставка все еще не сделана.

Книжник не был бы книжником, если бы он не сделал этого. Если бы не открыл книгу. На какое-то мгновение мне даже показалось, что она сама открылась ему навстречу. Я ошибся. Это сделала не книга – дриада, ведьма с Кимберли – паразит бросился навстречу книжнику.

Я читал о том, насколько они стремительны. Я видел записи об их нападениях. Небольшие, десять – пятнадцать сантиметров, абсолютно плоские, их можно различить на коре дерева, только если знать, что искать. Больше всего это похоже на женскую фигуру с огромным носом.

Когда паразит, оттолкнувшись от дерева, совершает прыжок, кажется, что коричневая молния бьет от дерева в жертву. Через несколько секунд дриада уже не была плоская. Она питалась быстро – у книжника не было ни одного шанса выжить. Что нужно, чтобы приживить паразита к одной из страниц в книге? Сделать ее из дерева-хозяина дриады?

Красный квадрат, куда же без него. Номер шесть служил закладкой огромной книги.

Из операторской мне было куда проще продолжать следить за зрителями и почти невозможно – за конвульсиями жертвы. И я увидел то, что искал. Те, кто все еще чего-то ждали, были удовлетворены. Человек пятнадцать – они любовались местом смерти. Такое лицо можно увидеть у преподавателя вокала, когда его ученик на отчетном концерте берет запредельную ноту и делает это абсолютно точно и чисто. Учитель осматривается по сторонам – все слышали? Все видели? Это я его научил!

Аукционист был прекрасен. Как-то не верилось, что до этого убийств на ярмарках не было. Может, просто о них не становилось известно? Едва медики забрали мертвого книжника, как аукционист передал книгу новому победителю. У аукциона и на этот случай были правила. Если победитель не может внести деньги, победителем назначается тот, кто сделал ставку, вторую по величине. Лафафор все же смог потратить свои деньги.

Где-то минуту мне пришлось потратить на то, чтобы перестать считать Лафофора заказчиком убийства. Слишком много, не думаю, что до следующего покушения у меня есть больше часа.

На этот раз я собрал выживших книжников и майора. Мне нужно было только одно, чтобы трое выживших нашли на схеме выставки стенд, хозяев которого книжники не знали. Мне почему-то казалось, что эти должны знать всех.

Лафофор первый нашел нужный квадратик. На периферии выставки. Сразу – даже внимания не обратить.

– Майор, если вы задержите людей на этом стенде, – я старался говорить как можно спокойнее, – то у вас есть шансы, что сегодня убийств больше не будет. Я очень на это надеюсь.

Майор не спрашивал, ждал продолжения. Объяснять слишком долго и бесполезно. А времени совсем чуть-чуть. Усилим давление:

– Сделайте это, а то ведь потом спросят и придется доложить.

Майору не хотелось, чтобы с него спрашивали.

* * *

Их оставалось трое, прошло два часа, а книжники все еще были живы. Пусть на каждого из них и заготовлен свой номер, выведенный на красном листе пластика. В офисе майора было комфортно, конечно, не так как в ложах аукционного зала, и напитки проще, и посуда одноразовая…

– Вы можете нам объяснить, что происходит? Два часа все спокойно, но хотелось бы понять…

Это хорошо, что майор маленького роста, он почти не мешал, нарезая круги по офису, было достаточно просто смотреть немного вверх. Я мог его понять, у него в изоляторе сидели семь туристов – обитатели подозрительного стенда, и, кроме того, что убийства прекратились, против них не было ничего.

– Я попробую. Господин Лафофор дал мне подсказку, и если бы я был чуть умнее, одной смерти можно было избежать. Номера. И я, и все мы почему-то посчитали, что это номера жертв. Но господин Лафофор полагает, и я думаю, справедливо, что сам он должен быть если уж не первым номером, то хотя бы вторым. То есть цифры – не имели смысла с точки зрения рейтинга целей, мы достаточно долго их анализировали, эти цифры в принципе не имеют никакого отношения к жертвам.

Дело в том, что мы все время забывали, где мы. Мессе – ярмарочный остров, Павильон – место, где люди встречаются, где проводят семинары, мастер-классы, конкурсы.

Эти убийства – они ведь, скажем так, не самые обычные. Каждое – напоказ.

Более того, если это слово здесь применимо – это тематические убийства. Один раздавлен огромным томом, второй отравлен контактным ядом, нанесенным на страницы книги, третий удавлен переплетной нитью, четвертого убил практически сказочный персонаж, которому эта книга и была посвящена. Все можно было бы сделать проще и эффективней.

Это конкурсные убийства. Совершенные на территории хорошо охраняемой, заведомо трудноисполнимые, убийства, которые ждут своей оценки, быть может, награды. Скорее всего, номера не имеют никакого отношения к жертвам, это номера выступлений участников конкурса киллеров.

Это красиво – провести выставку на выставке. Я надеюсь, организаторы были не в курсе. В одном павильоне в одни сроки проводятся две ярмарки – киллеров и книжников. И все хорошо, только совершенно не облегчает задачу – спасти намеченные цели. Любой турист, прилетевший на Мессе, может быть одним из участников конкурса киллеров.

Когда проходил аукцион, я сидел в комнате оператора голографики. Я смотрел не на сцену, а в зрительный зал. Я видел десятки людей, которые ждали не результата аукциона, а исхода конкурса киллеров. Я думаю, что люди, которые были зрителями на каждом из убийств, имеют нелучшее досье, и полиция Мессе должна ими заняться. Но этого мало.

Я понадеялся на то, что, если уж все так серьезно, у любого конкурса должны быть не только зрители, но и жюри, оргкомитет, причем со всеми степенями комфорта. На огромной ярмарке они просто не могли не иметь своего стенда.

Книжники – это каста. Здесь практически каждый знает каждого. На огромной выставке нашелся только один стенд, принадлежащий фирме, название которой не говорило ничего уцелевшим.

Сейчас, когда арестовано жюри, конкурс киллеров не имеет смысла. Вернее всего, убийцы не будут найдены. Очень вероятно, арестованных придется отпустить. Но конкурс сорван, у них просто нет мотива его продолжать.

– Наверное, и призовой фонд был, – подвел итог Лафофор.

– На счету фирмы, арендовавший стенд с задержанными, после всех выплат за участие в ярмарке должно остаться около миллиона имперских кредитов, – надо же, оказывается, майор все-таки на что-то способен.

– Недорого нас оценили. Даже не знаю, что более меня оскорбляет, то, что решили убить просто так, или то, что за такую мизерную цену. – Лафофор выразительно глянул на коллег, кажется, он прикидывал, сколько он дал бы за убийство других книжников – в отдельности за каждого и за всех оптом. – В мое время, – книжник все не успокоится, – убийцы обходились без конкурсов и без призов. Выжил, выполнил заказ, получил гонорар – вот и победил. До следующей работы.

Офис майора опустел. Аукцион прошел, и книжников больше ничто не держало на Мессе. Ушли не прощаясь. Хотелось верить, что за пределы ярмарки конкурсное задание киллеров не распространяется. Собственно, оставалось только надеяться и верить.

Обычно мне говорят спасибо. Чаще – деньгами. С учетом четверых погибших и того, что виновные счастливы и на свободе, гордиться нечем. Зато Элли купила набор открыток. Не зря смотались. Как бы сделать так, чтобы Император напрочь забыл о том, что в результате привлечения к расследованию одного специалиста расследование скоропостижно зашло в тупик.

На этот раз мы пошли к шаттлу. Погода испортилась вовсе, и двигать пешком в гостиницу не хотелось, тем более что на выходе никаких очередей не обнаружилось. Выносить из Павильона можно было что угодно и в любых количествах.

Недалеко от стоянки гостиничных шаттлов припарковался лимузин с фирменной буквой «Л» на дверце. Солидный аппарат, совсем чуть-чуть меньше шаттла, интересно, Лафофор его с собой вез?

Водитель уже открыл дверцу и терпеливо ждал, когда хозяин договорит с каким-то ярмарочным сумасшедшим, которые всегда появляются не вовремя и словно ниоткуда. На нормального собеседник книжника был похож мало – зеленая жилетка на голое тело, красные шорты, босой, но непогода его не волновала. Размахивая руками, он яростно что-то объяснял Лафофору. Один из охранников книжника попытался оттеснить босоногого собеседника. Бесполезно. Что же такое важное тот пытался донести? Остальные телохранители равнодушно стояли поодаль. Фиксировали внешние факторы. Если бы я не знал, что приличные люди роботами не пользуются, я бы решил, что это они. Слишком сосредоточенны. Один скользнул по мне взглядом. Теперь и я попал в его список потенциальных угроз. Роботы не роботы, а то, что все данные записываются, это точно.

Ветер. Порыв, налетевший с моря, – как удар влажным полотенцем. Дверца, итак приоткрытая, распахнулась, словно приготовившись проглотить книжника. На сиденье лежала стопка желтых листов, испещренных какими-то каракулями.

Что-то такое мне доводилось видеть, но, что именно, вспомнить не получалось. Слово всплыло в памяти, когда я уже сделал несколько шагов к лимузину, который, надо полагать, простоял на парковке весь день. «Рукопись». Если бы эта пачка была выставлена на аукционе, за нее спорили бы крупнейшие музеи мира, могли бы и убить. Как такое может быть – рукопись – вот так запросто на заднем сиденье мобиля?

Мне повезло, что Лафофор меня увидел и сделал знак охраннику, чтобы пропустили. Еще секунда, и мне бы так и пришлось всю жизнь ходить с рукой, выгнутой в неправильную сторону.

– Это не то, о чем вы подумали.

Книжник наконец отделался от сумасшедшего. В руках у него была какая-то брошюра, вероятно, в конечном счете разговор с босоногим контрагентом оказался не таким уж и бесполезным.

– Марк, вы зря беспокоитесь – да, это рукопись, но не древняя. Мое хобби. Настоящая бумага, сделанная по древним технологиям из настоящего дерева. Настоящие чернила. Пишу книгу. Быть может, когда-нибудь напечатаю. Книжники уже очень давно ничего не печатают, только продают и покупают…

Настоящая бумага… Я бы, наверное, совсем успокоился, если бы, слегка скосив глаза, не увидел компанию, которая как будто ждала шаттл. Ждали они другого. Вероятно, этот номер программы нам отменить не удалось.

– Там бомба.

– Что?

Сумасшедший бодро уходил в сторону шаттлов, Лафофор успел сесть рядом с водителем на переднее сиденье.

– Сейчас рванет, выходите, может быть, еще успеем…

Я изо всех сил изображал вежливую улыбку, смотрите – вот я общаюсь и так доволен, просто сил нет.

Лафафор, немаленький и довольно грузный, сделал то, чего уже давно не должен был уметь просто в силу возраста и положения. Взял меня за руку, прошептал:

– Дергай на себя и падай.

Я сделал как говорили. Ухватил книжника за шиворот второй рукой и изо всех сил дернул на себя. Это был самый быстрый способ. Падая, он умудрился захлопнуть дверцу. С другой стороны мобиля раздался такой же лязг – водитель тоже успел. Пассажиры шаттлов не успели понять ничего, когда глухой взрыв потряс лимузин.

Рукописи не горят, иногда они взрываются. Целлюлоза. Достаточно её обработать азотной кислотой и хорошо высушить.

Зря Лафофор так огорчался, что он не первый и даже не второй. Конечно же, он должен быть последним. Вишенка на торте.

– Давайте пройдемся?

С момента покушения прошло уже несколько часов. Моя рука уже снова могла разгибаться и сгибаться почти без боли. И снова было чем дышать. Лафофор весил как небольшая библиотека. Мог бы упасть и где-то рядом, хотя я его сам дергал, сам виноват. Нас было четверо – Лафофор с охранником и мы с Элли.

Люди майора все-таки сработали достаточно хорошо. Зрители, ожидавшие исполнения очередного номера программы, с места преступления не ушли. Майор Манин взял всех. Мне даже показалось, что взяли как-то уж слишком многих всех, но после краткого знакомства с досье арестованных у меня возникло другое чувство. Было в принципе странно, что люди с такими причудливыми биографиями так легко прошли в Павильон.

Мы прогуливались по внешней балюстраде космодрома Мессе. Люблю космодромы – у каждого времени свои границы. Когда-то давно новое начиналось сразу за дверью, за крепостной стеной, на берегу. Сейчас – здесь.

– Знаете, Марк, – Лафофора звездные корабли не вдохновляли, он высматривал что-то в стороне, где, если я ничего не путаю, находилось полицейское управление Павильона. – Вы не поверите, но рукопись, которую взорвали эти клоуны… она уникальна именно в том роде, в котором и были уникальны древние рукописи. Я не копировал и не записывал то, что написал. Уничтожить такое – довольно серьезное преступление. Быть может, худшее.

– А убийство не в счет?

– Не в счет.

Я не стал спорить. Лафофор удовлетворенно улыбнулся и кивнул своему охраннику. Словно в ответ на этот кивок, раздался негромкий хлопок, и над Павильоном расплылось облачко серого дыма. Ветер подхватил его, разорвал в клочья и унес на бескрайние просторы Дорогороима – лужи с амбициями океана.

Вероятно, кто-то выжил. Только не те, кто были задержаны майором и готовились вот-вот покинуть изолятор. И не те, кто ждал взрыва лимузина. И сумасшедший в жилетке на голое тело не выжил точно.

– Разрешите?

Я все никак не мог понять, зачем босоногий буквально впихнул книжнику брошюру, если бы не их затянувшийся торг, я бы не успел ничего заметить, и скоро на лимузине пришлось бы менять заглавную букву.

Даже странно, что Лафофор этого не заметил. Достаточно было просто потрусить брошюру, чтобы из нее выпал сложенный вчетверо лист. Тот самый – красного пластика с черным номером. Номер пять.

Киллер пытался заработать себе дополнительные баллы за артистизм?

– Мне кажется, этот сувенир стоит дороже многих книг.

– Я ваш должник, Марк.

«Фея» мягко оторвалась от космодрома Мессе. Мы летели домой, и Элли была счастлива. Каталог ведьм, который обошелся книжнику Лафофору в пятьдесят миллионов кредитов, томик, который стал причиной смерти человека, выложившего за книгу еще на миллион больше, – украсит ее библиотеку.

Так решил книжник Лафофор. Организаторы ярмарки киллеров ошиблись. Не стоило полагаться на жеребьевку. Целью номер один должен был стать он.

Где-то через час после того, как мы покинули систему Мессе, на связь вышел наместник Императора. Он был счастлив нам сообщить, что спецслужбы уничтожили преступное сообщество, виновное в инциденте во время книжной ярмарки. Надо же, как быстро телохранители Лафофора превратились в спецслужбы, а задержанные и подозреваемые – в виновных.

В качестве особой расположенности при следующем посещении Мессе нам был обещан президентский номер за счет правительства.

Там потолки еще на десять сантиметров выше.

Дипломатический этикет

Весь этот город был одной огромной песочницей. Весь этот материк. Вся эта планета была горой песка, по недоразумению вышедшей на орбиту. Песок был в воздухе, в воде, еде, в местных женщинах и уже даже во мне – полномочном представителе Императора на Эдеме. Довольно забавное название, если учесть, что для полной гармонии тут не хватало только чертей и котлов.

Местным здесь тоже не нравилось, но у них не было выбора. Максимум для местного – стены и крыша, чтобы кондиционер мог работать, и розетка, чтобы подключить все тот же кондиционер и холодильник с местным отвратительным как бы пивом. Единственное достоинство напитка – сразу из холодильника он холодный. Вода вкуснее, а кефир крепче. Дикари. И с этими людьми я должен был подписать договор. О дружбе и сотрудничестве. Император решил, что мы можем им что-то продать. Вероятно, у нас перепроизводство лопаток и ведерок.

Детей здесь не было. То есть, конечно же, были, но, скорее всего, их держали подальше от дипломатов, хотя, немного пообщавшись с местными, – вполне допускаю, что они рождаются сразу с плохим характером, отвратительными зубами и ненавистью к чужакам. Под два метра. Может быть, Император хочет из них набрать пару полков? Большие ребята и очень опасные. Неприятные. Смотрят оценивающе – как бы быстро и легко убить. Говорят, они каннибалы: с учетом того, что, кроме людей, здесь другой живности – днем с огнем, – вполне возможно. А может, это одна из дипломатических легенд? Пока не приехал сюда – думал, что легенда, а встречаешься взглядом с одним из них – начинаешь верить.

Сегодня у меня важный день. Или последний. Если все получится как надо, я подпишу договор, смогу улететь домой и проведу блаженный месяц где-нибудь, где трава, река и земля. Черная, вязкая, с запахом. Потом снова в дорогу. Иногда я перестаю понимать, где я: дома, в очередной командировке или мне снится долгий кошмар. Когда-нибудь я проснусь и окажется, что можно жить не в перерывах между «я приехал» и «пора в дорогу», а просто жить…

Для моего заклятого друга, представителя Алеманской Республики, день подписания договора стал днем казни. Что-то не так пошло в храмовом комплексе – выказал непочтительность к местной святыне.

Трудно представить, чтобы Феликс Гейман был непочтителен. Еще его прадед служил в департаменте внешних сношений, и все Гейманы по мужской линии с детства готовились к одному – быть почтительными и дипломатичными.

Представители местных властей отправили алеманцам ноту протеста, в которой говорилось, что господин Феликс Гейман оскорбил их религиозные чувства.

Республика добивалась этого контракта долгих пять лет и первой получила приглашение на подписание договора. Гейман стал первым инопланетником, которому позволили зайти в Храм. Оттуда вынесли его череп и таз. Эти два предмета лежали в традиционном местном сундуке – они его делают из хитина какого-то здешнего насекомого – вместе с нотой протеста. Вероятно, для доходчивости.

Республика Алемания свернула свое представительство, улетели представители Сантоса и Фэйт. Мы остались. Император обожает монополию, а тут как раз такой случай. Я его понимаю – при худшем раскладе он получит мои череп и таз. Может быть, это его позабавит.

Я – не дипломат. Я единственный специалист в своей профессии, для которой, боюсь, еще долго не придумают названия. Я – специалист по глобальным кризисам. Беда в том, что где-то неделю назад вместе сложились две неудачи. Император решил, что неподписание договора с Эдемом будет глобальным кризисом, и уж совсем некстати вспомнил, что я его полномочный представитель. Было дело – меня угораздило придумать решение одной проблемы. Император посчитал: кто придумал, тот пусть и применяет в деле. Технически пришлось присвоить мне титул полномочного представителя Императора. Дело осложнилось тем, что титул этот пожизненный.

В последний раз, когда Император вспомнил обо мне, было не здорово. Кризис был так себе, и я даже справился. Не сразу, и нельзя сказать, чтобы окончательно. Виновные были наказаны, но как-то все это мало походило на хорошую работу. Сейчас у меня появился шанс восстановить реноме или получить место на Александринском кладбище.

Я смотрел в зеркало и в какой-то момент понял, что на самом деле передо мной череп, обтянутый кожей и мясом. Привычка примерять на себя новые обстоятельства. Я уже готовил себя к тому, чтобы стать просто черепом – без мяса и без кожи.

Тончайшая ткань рубахи, костюм – почти невесомый, но все равно вспотел я почти мгновенно. Пять ступенек и два метра от нашей миссии до автомобиля, а уже остро нужно в душ. Зачем я туда еду?

Мой переводчик – Масун. Все время кажется, что я его отвлекаю от чего-то важного и нужного. Он всегда идет чуть быстрее, не потеет, не пьет и не устает. Если бы у меня был остро нелюбимый и при этом приемный племянник – я бы вел себя с ним примерно так, как этот тип со мной. Хуже всего, когда он, пытаясь мне понравиться, улыбается. Он думает, что это улыбка – когда губы растянуты, но рот практически закрыт, за счет чего становятся видны его клыки. У местных довольно развитые клыки. А ведь с мясом на этом бесконечном пляже – большие проблемы. Ни птиц, ни каких-нибудь местных антилоп. И зачем им клыки? Лучше об этом не думать.

Масун попробовал улыбнуться еще шире, отчего глаза у него стали еще более узкими, того и гляди надорвет какую-нибудь мимическую мышцу. Это он от радости, что приехали. Остановка первая – Дворец Воинов. Дворец – просто потому, что другого слова для обозначения не-хибары у них тут нет. Всё – дворец. Большая хибара – тоже дворец.

Для начала мне предложили полностью раздеться и надеть на себя доспехи воина. Доспехи были грубой темно-синей тканью с отвратительным запахом, и… кто-то сразу меня укусил. Какая-нибудь местная разновидность клопа. Вероятно, он же кусал и Феликса Геймана. На голове у меня было сооружено что-то, пытающееся упасть и по ощущениям напоминавшее клубок змей. Иногда оно шипело.

Следующая остановка – Дворец Жен. Тут все просто – ходи, любуйся и старайся не обращать внимание на шипение чуть выше моей прически и на красоты, открывающиеся перед глазами. Жены были большие и толстые, говорить комплименты становилось все труднее, но сказать что-то нужно каждой, и, как я понял, важно было не повторяться. Комплименты здесь были приняты в духе: «О королева луны, гибкая, как тростник, стройная, как бамбук…» Знать бы еще, что у них хорошо, а что плохо. Может, у них гибкость и стройность не приветствуются. Не факт, что жена должна быть умна или трудолюбива. Выкручивался от противного – перечислял, какой мужчина хотел бы иметь такую жену. Рассказал про всех известных мне выдающихся личностей – длинные ножи в руках охраны остались в ножнах – получилось?

Кажется, впервые в Эдеме я был рад оказаться под открытым небом. Все в этой жизни прекрасно в сравнении с обитательницами Дворца Жен и необходимостью их хвалить. Ну, кроме поездки в Храм.

– Масун!

Переводчик снова был мне рад, он смотрел на меня с ожиданием. Первый, кто обрадуется моей ошибке, будет он. Может, и ребра обгрызать будет первым – вон клыки какие. Нет, пожалуй, не буду давать шанса – очень хотелось перенести посещение Храма на другой день, но не этого ли он ждет?

– Масун, ты расскажешь мне про ваш Храм?

– Да, господин полномочный представитель. Но лучше это делать прямо в нем.

Попытка не удалась, но попробовать ведь стоило?

Космическая разведка выдала замечательные снимки барханов, как будто вида снизу и сбоку нам не хватало. Большие суммы, перекочевавшие в карманы местных жителей, в обмен тоже дали не особенно много – одно большое ничего.

Автомобиль остановился, дверь открылась – странно, в этом районе я еще не был, но до центра города отсюда рукой подать, вон башни Дворца Правителей. А передо мной вход во что-то квадратное и занесенное песком. Что-то очень знакомое.

Дверь в Храм больше всего напоминала вход в бомбоубежище – небольшая, из толстого металла, такую и гранатомет не возьмет, только зачем, если у местных ничего серьезнее копья не отыскать?

– Господин полномочный представитель, проходите, Храм нельзя заставлять ждать…

Упс, минус одно очко. Буду быстрее, вдруг Феликс просто задумался не к месту, Феликс был таким задумчивым…

– Не ударьтесь головой, господин полномочный представитель…

Поздно – кажется, до крови – хорошо хоть в последний момент умудрился удержать на голове эту шипящую дрянь. Кстати, на ощупь она скользкая и мерзкая.

– Пока вы привыкаете к свету, я расскажу вам историю нашего народа и приведу вас к алтарю. Вы готовы?

– Я готов. – Я всегда готов, мой Масун. Я буду слушать внимательно, обращая внимание на интонации, на придыхание, на паузы и междометия, так, будто это самое главное, что мне приходилось слышать в своей жизни. Просто потому, что так оно и есть.

Масун зажег факелы на стенах, сел на корточки и, раскачиваясь и немного подвывая, начал свой рассказ. Он смотрел на меня, не видя и не мигая. Я слушал, и слушали ни слова не понимающие на имперском двое здоровущих охранников с обнаженными клинками.

– Этот Храм помнит бога. Этот Храм не место поклонения или мечты. Сюда бог приходил, чтобы работать. Здесь он являл себя нашему народу, и тогда эта земля действительно была Эдемом. Тут он укреплялся, чтобы следовать далеко и близко, тут он принимал решение и отсюда его выполнял.

В других землях другие боги правили, карали и награждали, а здесь бог жил. Бог этой земли дал нам все, а потом ушел. И все, что осталось, – этот Храм и вера в то, что когда-нибудь бог вернется. Чужеземец, если ты готов стоять у алтаря бога, если ты готов разделить нашу надежду – останься, если нет – уходи, но уходи навсегда и останься тоже навсегда…

Масун замолчал. Прошла минута, другая. Я должен был уйти, навсегда. Не бывает в политике «навсегда», пусть попробует кто-то другой. В конце концов, никто никогда не узнает, что я просто испугался…

Я остался. Масун встал, взял меня за руку и повел вглубь Храма. Я не успел понять, что происходит, когда сильный толчок в плечи заставил меня упасть на колени. Шум сзади означал, что и моя стража не осталась стоять.

– Господин полномочный представитель, что вы видите перед собой?

Я смотрел в колеблющуюся в свете факелов тьму и видел то, чего здесь никак не могло быть, то, что, вероятно, погубило Феликса. И если я сейчас не пойму, как правильно отвечать, – погубит меня. Под алтарем были кости – много костей, хотелось бы думать, что мой костный набор не пополнит эту кучу.

– Говорите, господин полномочный представитель Императора!

– Масун! Я вижу крест. Я вижу четыре луча и кольцо, объединяющее их. Я не знаю, что это значит, но я стою перед этим прекрасным символом на коленях, потому что уважаю обычаи твоего народа, веру твоего народа и надежду твоего народа.

Ничего не произошло. Не раздался свист лезвия, не щелкнули челюсти. Масун выдержал небольшую паузу и сказал так, будто имперский был его родным:

– Пойдем?

Дорога от Храма до Дворца Правителей заняла несколько минут, а церемония во Дворце и того меньше. Договор ждал меня там уже подписанный, правитель не счел меня достойным аудиенции.

Завтра – домой, но я должен спросить. Договор в миссии, и, что бы я ни натворил, – это уже мое личное дело…

– Масун, почему вы убили Феликса?

С тех пор как мы покинули Храм, Масун перестал натянуто улыбаться и как-то уже не смахивал на нелюбимого дядюшку. Он рассказывал мне анекдоты и смеялся над моими, он предложил познакомить меня со своей семьей, которая вот-вот должна была прилететь в столицу… Я стал все реже думать об анатомии. Сейчас снова мелькнули клыки, но тут же исчезли…

– Ты можешь знать. Ты понял. А Гейман не понял. Он стоял на коленях перед алтарем и не видел его. Он смотрел на четыре луча, на круг, замыкавший их в единство добра и зла, внешнего и внутреннего, отчаяния и надежды, на колонну судьбы, которая пролегает через храм с запада на восток… Он долго стоял, ничего не говорил, а потом спросил, с какой стороны от вентиля наш алтарь. Воин не может поступить иначе, когда слышит такое оскорбление.

– С какой стороны от вентиля? – Нормальный вопрос, я чуть было не задал его, правда, в более грубой форме… Все-таки Феликс был дипломатом в четвертом поколении, а я вполне мог бы стать нефтяником. У нефтяников трудно с почтительностью. Мой дед часто выходил курить у теперь совершенно безопасной компрессорной станции. Когда он думал, что его никто не видит, он тихонько гладил уже навсегда пустую трубу и что-то шептал… Наверное, он тоже мечтал, чтобы от поворота вентиля что-то зависело…

– Масун, а вы едите мясо?

Снова показались клыки Масуна, а через миг на его лице появилась настоящая улыбка.

– Кроты. Я тебя обязательно угощу, поверь, ничего вкуснее ты не ел. В столице – стада самых жирных кротов в стране.

Ошибка идентификации

Козлы!

Этой зимой Иванову было особенно тяжело. Жизнь в этой стране в принципе давалась ему с трудом, но мысль об эмиграции не казалась спасительной. Он не умел жить здесь, он боялся не уметь жить в другом месте.

Этой зимой, так же как любой другой, на этой широте шел снег. Для козлов он снова стал неожиданностью. Странно не то, что козлы удивлялись зиме так же, как год до этого, удивительно, что, не умея предвидеть холода зимой и жару летом, они жили нормально и даже счастливо.

Иванов – единственный человек в стране козлов пытался быть таким же, как все, – но у него не получалось. Быть может, тому виной отсутствие шерсти, копыт и рогов, быть может, что еще. Его сосед козел Гоша точно так же должен страдать от тупости своего племени, но – ни дыра в крыше, пробитая острым копытом козла – чистильщика сосулек, ни тупость главного козла города, который только к концу зимы сообразил, что нужно сделать со снегом, – его не смущали. Козел Гоша лишь громче, чем обычно, что-то блеял долгими ночами и время от времени занимал денег на водку. Козлы любили водку больше, чем еду, и часто больше пили, чем ели. Человек Иванов так и не научился пить много и без особых последствий, и, возможно, в этом и крылась причина всех его несчастий в этой стране. Он слышал о восточных единоборствах, иногда ему грезилось, как, овладев ими, он побеждает в драке огромного козла с метровыми рогами. Побеждает, проведя блистательный удар пяткой в лоб.

Так было не всегда. Пока еще был жив отец, было легче. Тогда он еще помнил, что он не просто живет, что есть Путь – оставаться человеком, когда так легко стать другим. Отец не боялся, что его сын станет козлом. При всем желании Иванову-младшему это не удалось бы. Отец боялся, что Иванов станет пастухом.

Всю свою жизнь Иванов передвигался за пределами своей квартиры боком, его ноги навсегда покрылись мозолями от бесконечных копыт, впивавшихся в его тонкую обувь в забитом транспорте. Козлы любили передвигаться с повышенной кучностью. Им это нравилось. Иванов любил побыть один и даже вечером, пытаясь приготовить из растворимого кофе что-то похожее на кофе настоящий, – старался держаться ближе к стене, подальше от открытого пространства. Чтобы не затоптали.

Все поменялось в тот вечер, когда, открыв банку с кофе, Иванов обнаружил, что она пуста. Он мог выскочить в угловой магазинчик, мог просто не пить в этот вечер кофе. Но что-то дернулось в глубине маленькой безрогой головы Иванова, и он заорал так, что слышно было далеко и хорошо. Слышно было: «КОЗЛЫ!»

Если бы в его жизни были только козлы, Иванов бы так не расстраивался. Но в ней попадались и козы, которых он просто физически был не в состоянии – ни любить, ни как следует поиметь. Сегодня он как раз предпринял очередную попытку добиться от козы взаимности. После, получив то, что хотел, он посмотрел ей в глаза и увидел только то, что и мог увидеть. Коза не стала лучше после, как и не была хороша до.

Когда во дворе обозначился «газик» с четырьмя огромными козлами, Иванов уже проклял шевеление в своих мозгах, но крик этот вышиб из него все силы, и теперь он сидел прямо в прихожей, чтобы козлам не пришлось долго искать его. Иванов знал, что звонить в дверь они не будут. А с ходу снесут её одним ударом копыта.

Они уже стучали по лестнице, когда Иванов увидел странное. Черный тонкий предмет висел на гвоздике у вешалки. Иванов точно знал, что предмет висит тут столько, сколько он себя помнил. Он даже вспомнил, как отец строго-настрого запрещал даже думать об этой вещи…

Рука сомкнулась на твердой плетеной рукояти. Хлыст протянулся вниз, коснулся пола и свернулся кольцами в ожидании броска.

Иванов открыл дверь и сделал шаг вперед. Достаточно было шороха скользящего по грязному полу кончика хлыста, чтобы страшные, огромные, тупые козлы застыли, ожидая приказа. Иванову не понравилась их машина, но было лень искать другую. Он коротко приказал: «В Кремль!»

«Русские роботы». Ошибка идентификации

1. Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинён вред.

2. Робот должен повиноваться всем приказам, которые отдает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.

3. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит Первому и Второму Законам.

Айзек Азимов. Законы робототехники

Максу было хорошо. Монитор мигнул на прощание, ближайшие две недели ему предстоит только одно занятие – собирать своим огромным экраном пыль. Дверь – на ключ, на электронный ключ, и опечатать старинной восковой печатью. Для верности.

Макс решил не заезжать домой, сразу – в аэропорт, чтобы через пару часов спуститься на землю в аэропорту Дюссельдорфа, сесть в такси – обязательный белый «мерседес», проехать каких-нибудь девять-десять километров и оказаться в маленьком немецком городке Хильден. Потом сидеть в плетеном кресле на веранде и пить белое охлажденное вино, пока хозяин семейной гостиницы готовит его номер. Две недели безмятежности.

Макс долго выбирал место. Нелучший сервис и никаких достопримечательностей. Все перевешивало другое – в Хильдене не было ни одного робота. Местный муниципалитет так решил. Макс должен оказаться там срочно.

Настройка на безмятежность оказалась настолько сильной, что Макс не сразу взял трубку. Как-то он уже решил для себя, что две недели пройдут без этого. С уже совершенно отчаянного надцатого гудка Макс все-таки ответил. Уже нажимая на прием, понимал – зря.

– Макс, пообщаешься с Олегом? – Нежный щебет Виктории в переводе на общечеловеческий означал – товарищ следователь, ваш отпуск накрылся.

– Пообщаюсь, – безнадежно согласился Макс – можно подумать, он мог отказаться от этого разговора. Если понадобится, Олег, а точнее – Олег Николаевич, с равным успехом достанет его и на самом необитаемом из всех необитаемых островов, и в самом обитаемом из всех городов.

– Макс, тебе не надоели пробки? – Начальство пыталось шутить. Плохо. Значит, что-то действительно серьезное.

– Открылась вакансия в дорожной полиции?

– Нет. Просто хотел предложить тебе прокатиться на вертолете. Заскочишь к нашему клиенту, и в отпуск. Даже не придется билеты сдавать.

– Все так плохо?

Олег Николаевич молчал, шуршал бумагами, сейчас сформулирует:

– Клиент – Управление скоростного транспорта. ЧП на строительстве новой ветки метро. Проблема с роботами серии Н2.

– Это которые с повышенной радиоактивной защитой? Что они вообще там делают?

– Макс, мне неинтересно, что делает клиент с роботами, так же как ему неинтересно, что я делаю с деньгами, которые он мне платит. Я доступен? Либо там случилось что-то действительно серьезное – или у господина Павлова паранойя. В любом случае нужно проверить. Если все не так серьезно, как я думаю, передашь кому-нибудь из отдела, но сначала доложишь мне. Все ясно?

Ясно было одно: если начальство требовало личного доклада, то все еще хуже, чем кажется с первого взгляда.

– Если так получится, что я не успею на свой самолет… Мне бы еще пару дней к отпуску…

– Получишь неделю.

Неделю? Так легко? Макс совсем расстроился. Последний раз, когда начальство обещало ему что-то с такой же легкостью, дело кончилось двумя пулевыми ранениями и месяцем госпиталя.

Начальство уже повесило трубку, Макс задрал голову. Где-то там наверху, на вертолетной площадке самой высокой башни города – штаб-квартиры корпорации «Русские роботы», – его уже ждет пилот и новое дело. И никаких пробок.

Вертолет – это правильно. Чтобы пройти в Управление скоростного транспорта снизу вверх, то есть с уровня пешеходов и машин на уровень правления, – нужен час. Проверка паспорта, отпечатки пальцев, сканирование сетчатки глаза, обыск… после этого можно смело сесть в очередь ждущих, пока бюро пропусков примет решение, стоит ли допускать гостя дальше. Сверху вниз – проверка состояла в том, что Максу достался сопровождающий в мундире стального цвета. Управление скоростного транспорта все раскрашено в этот серый с металлическим отливом. Вероятно, в честь цвета отполированных рельс.

Не найдя у посетителя пропуска, робот-страж принял боевую стойку, Макс мог бы перевести охранника в режим лояльности, просто показав свою карточку сотрудника корпорации «Русские роботы». Уровень допуска следователя позволял ему в случае необходимости становиться абсолютным хозяином любого робота, выпущенного корпорацией… Но Макс подождал, пока робота деактивирует сопровождающий. Не стоит светить все козыри.

Улыбка секретаря, быстрая, чтобы не заставлять шефа – господина Павлова – ждать, две двери в одном проеме, чтобы не дай бог в приемной не услышали, что происходит внутри. Хозяин кабинета заговорил, только когда обе снова закрылись.

Гоподину Павлову было тяжело. Его безупречный костюм, его перстень с бриллиантом, его лицо без единой морщины – все кричало: проблемы могут быть у кого угодно, только не у него. Кто-то обманул господина Павлова – проблемы приходят без спроса и по команде не исчезают.

– Вы Макс Полонский?

Вероятно, в этом кабинете не принято здороваться и предлагать сесть. Ну так что же он за следователь, если стул найти не сможет? Макс выбрал стул так, чтобы устроиться лицом к Павлову и боком к дверям.

– Он самый. Спасибо, что вы решили лично меня принять, но в этом нет необходимости. Мне нужен старший по участку, все материалы по сбою и все люди, которые были в контакте с роботами. Еще – отдельное помещение, где я буду их допрашивать, а еще лучше – и роботов, и людей, и материалы доставить к нам. Уверяю, у себя мы разберемся со всем очень быстро.

– Это невозможно.

– Что?

Макс переспросил, еще не сообразив, что именно услышал.

– Невозможно, чтобы расследование проводилось у вас. Это вопрос секретности. А то, что я вас встретил… Я привык, чтобы всё работало так, как тому положено. Тем более, если за эту работу заплачено много, а за ваших роботов я заплатил достаточно, – Павлову стало еще тяжелее, казалось, еще чуть-чуть – и он расплачется.

В этих стенах с бесшумным кондиционером, антикварной мебелью и бесконечным иконостасом из грамот и дипломов – говорить не хотелось, только слушать и решать проблему выбора – все-таки коньяк или отличный, но все же абсолютно безалкогольный кофе.

Павлов беспомощно посмотрел в сторону коммуникатора, без секретаря он чувствовал себя неуютно. С секретарем пришлось бы молчать. Никогда не знаешь, кто еще платит твоему сотруднику.

Неловко встал, продвинулся в сторону безразмерного шкафа, кряхтя, согнулся, чтобы найти правильные бокалы. Угрюмо посмотрел на пыль, победившую на полке, вспомнил о лимоне… и потянулся к коммуникатору. Придется немного помолчать.

Макс занимался роботами уже пять лет. С того самого момента, когда «Русские роботы» выкупили его контракт у полицейского управления Санкт-Петербурга. Роботы сбегали, роботы сходили с ума, нарушали Три Закона робототехники по отдельности и все скопом… делали всё то, что никак не должны были делать, и каждый раз, когда специалисты дружно отказывались что-либо понимать, приезжал следователь управления собственной безопасности корпорации «Русские роботы» Макс Полонский.

Макс сильно отличался от остальных пятнадцати миллиардов ныне живущих. Он единственный чаще встречал робота неисправного, нежели робота обычного, выходящего из строя в среднем лет через пятьдесят после изготовления, и чаще всего по глупости хозяев.

Сегодняшний день мало отличался от предыдущих. Разве что на этот раз никого не убили.

Коньяк положено принимать внутрь со сладким. В других странах. Секретарь была местной, но быстрой и аккуратной – лимон нарезан, посыпан сахаром и выборочно наколот на пластмассовые шпажки – пейте, гости дорогие. Двери снова закрылись. Обе. Павлов заговорил:

– Вы получите всё, что возможно, но само расследование проведете здесь. То есть до конца расследования вы не сможете покинуть отведенное вам помещение и воспользоваться связью…

– А после расследования вы меня в цемент закатаете?

Павлов юмора не понял. Глядя в его влажные удивленные глаза, Макс гадал – он удивлен тем, что я раскусил его план, или тем, что такая здравая мысль не пришла в его голову самостоятельно?

– Господин управляющий, – Макс пытался смягчить, – я знаю, для чего заказывают роботов серии Н2. Я так понимаю, копали туннель, наткнулись на радиоактивные отходы… Так рано или поздно все равно об этом узнают, и ездить на метро от этого не перестанут. К чему эта секретность?

Макс не любил электронику. И роботов не любил особенно. То есть дома, конечно, имелся экземпляр, корпорация сотрудникам предоставила, и было бы глупо отказаться. На этом личная роботизация следователя корпорации «Русские Роботы» заканчивалась.

Макс писал в блокноте карандашом. Привык к поднятым бровям и к незаданному вопросу. Ему так было удобно. Так же как удобно в старом плаще, в джинсах и клетчатой рубахе. Темные круглые очки завершали его особые приметы. Если однажды утром Макс оденется иначе, ему придется доказывать, что он – это он.

Пока в блокнот было записывать нечего. Очень хотелось попрощаться с господином Павловым, который, кажется, сросся с бокалом. Уже пустым.

– Все-таки, что стряслось с серией H2?

– Скажем так… – Павлову все же удалось отделить стекло от губ, – выборочный отказ выполнять приказы оператора.

– Вы хотите сказать, что они не выполняют Второй Закон?

– Выполняют. Просто… не всегда. В конце концов, они работают в экстремальных условиях. И не только эти ваши новые. Там у нас работают еще из серии Н1, просто у них сбои значительно реже, может, команда оператора была нечеткой…

Инструкции корпорации «Русские роботы» в случае установления факта нарушения любого из Трех Законов была проста. Роботы должны быть немедленно деактивированы. Позитронный мозг изъят и передан в лабораторию корпорации для установления причин сбоя. В случае невозможности изъятия – мозг должен быть уничтожен.

Все было просто за исключением того, что этот самый факт нарушения должен установить человек компетентный, а не сотрудник господина Павлова.

– Что-то мне подсказывает, если бы все дело было в отдельных сбоях, меня бы здесь не было. Угадал?

– Все должно работать так, как тому положено быть…

– Что дали результаты плановых проверок?

Павлов не удержался, коньяк неумолимо требовал сигар. Как же трудно работать, когда всегда под рукой – ящик сигар и бутылка коньяка.

– Все тесты пройдены со стопроцентным коэффициентом надежности.

– Тестирование проходило в Управлении?

– Естественно, тут. У нас созданы все условия, наши робототехники ежегодно проходят переподготовку в вашей компании…

– А никому не пришло в голову, что тестировать нужно на месте сбоя? В тех же условиях? Это, наверное, слишком трудно для ваших спецов?

Ничто так не раздражало Макса, как глупость. Три четверти случаев, с которыми ему приходилось иметь дело, существовали только потому, что представления о человеческом интеллекте – старательно культивируемый миф. Вероятно, чтобы собакам не пришло в голову объявить себя венцом творения. Чем дольше жил следователь Макс Полонский, тем сильнее он убеждался в простой и печальной истине: большая часть человечества глупа, причем глупа внезапно. Этим люди отличались от роботов. У этих IQ стабилен от схода с конвейера до кончины под плитой пресса.

– Простите меня за настойчивость. Что случилось на самом деле?

Павлов не торопился отвечать. Павлов разочаровался. Ему хотелось, чтобы этот человек как можно быстрее исчез из его кабинета. Без вопросов, без требований. Павлов вообще не понимал, почему к нему приехал детектив, он ждал ремонтника. Вероятно, он что-то не то сказал Олегу. Все от нервов, а теперь выкручиваться.

– Макс, вы не против, если я вас буду называть просто Макс?

– Меня все так называют.

– Замечательно. Вы правы, есть еще существенная деталь…

Павлов вышел из-за стола, плавно, по широкой дуге обошел стол, с грацией и неспешностью океанского лайнера, меняющего курс. Павлов наклонился к Максу и тяжело задышал в ухо:

– Вы понимаете, прежде чем роботы попали на тестирование, их пришлось довольно долго проводить через дезактивацию. Вы меня понимаете?

– Стандартная процедура?

– Нет. Полный комплекс. Как на рудниках. В тех условиях, в которых они работают, их тестировать невозможно. Слишком сильное облучение. Но дело не в этом. Как вы помните, у нас две партии роботов. Новые работают в активной зоне, а старые – в зоне с радиационным фоном значительно более низким. Все началось где-то через неделю после последнего тестирования. Сначала сбои. Но то, что произошло потом… Мы были вынуждены отключить все изделия. Старая партия не просто перестала выполнять приказы, роботы полностью прекратили работу и набросились на роботов новой партии. Я думал, что такое возможно только в фильмах.

– Драка между роботами?

– Скорее избиение. Новые почти не отвечали.

– Как долго это продолжалось?

– Несколько минут. Я приказал отключить всех, и теперь мы простаиваем, поверьте, это обходится Управлению очень дорого – включить их я не могу, а чтобы спуститься туда, нужна группа добровольцев-смертников из федеральной тюрьмы.

– Костюмы не спасают?

– Спасают, только в них еще и работать надо. Никогда не пробовали работать со стокилограммовым грузом на плечах, при температуре внутри костюма около сорока градусов и почти ничего не видя сквозь запотевшее стекло?

Павлов закончил свой маневр и снова угнездился в кресле. Мрачно посмотрел на бутылку. Наполовину опорожненная бутылка не вдохновляла начальника Управления, потянувшись, он достал еще одну такую же. Увиденное – понравилось ему куда больше.

– Макс, вы должны провести расследование на основании тех материалов, которые предоставлю вам я, вы должны это сделать, не выходя из того кабинета, в который вас отведут. Либо вы решите проблему и дадите нам рекомендации, либо не решите, и мне придется просто потребовать от вашей компании две вещи – замену ваших изделий и эвакуацию толпы железных придурков из зоны жесткой радиации. И я не знаю, что вам обойдется дороже.

Как выражается ваш шеф – я доступен?

Павлов был доступен. При всем размахе поставок «Русских роботов» отказ от партии новейших машин довольно серьезно ударил бы по карману корпорации. Но это еще можно пережить, а вот история о драке между роботами может просто смести «Русских роботов» с рынка. Если Макс не поймет, в чем тут дело, надо будет смело просить не отпуск, а выходное пособие, пока у компании есть хоть какие-то деньги.

– Последний вопрос. Вот та штука у вас в углу – это то, что я подумал?

– И что вы подумали?

– Такие выпускали больше десяти лет назад. ПДК – пульт дистанционного контроля, сейчас такими уже не пользуются…

– Все верно. Купил по случаю. У меня большая коллекция антикварной техники, еще не успел перевезти к остальным экспонатам. У меня есть даже экземпляр РР-1. Абсолютно исправен.

– Трудно даже представить, сколько он стоит.

– Он бесценен. Справьтесь с заданием, и я вам устрою экскурсию.

Макс слышал о коллекции Павлова, только ПДК был чем угодно, но не экспонатом. Директор Управления скоростного транспорта пультом пользовался. Вероятно, все из тех же побуждений – чтобы сделать хорошо то, на что не способны подчиненные. Это было не то, что нормально, это было часто. Мало кто в принципе понимал, что надо быть профессионалом для того, чтобы управлять роботами. Это проще, чем управлять людьми, но свои нюансы имеются. Макса смущало другое. Он примерно знал, сколько стоят H2. Дешевле было обойти зараженный радиацией участок, чем покупать и содержать такие дорогие устройства. Н2 окупали себя на Луне. Там они добывали баббл. Смешное такое слово, означает элемент с атомным числом четыреста. Тяжеленький такой минерал. Десяти граммов баббла достаточно, чтобы такой город, как Петербург, ближайшую пятилетку не задумывался об энергии. На все хватит, еще и торговать можно.

Все, что было связано с бабблом, – государственная монополия. Добыча, транспорт, продажа, использование, причем это как раз тот случай, когда государство ведет себя предельно жестко к тем, кто пытается эту самую монополию нарушить.

Около года назад банда Резчика, человека, разыскиваемого десятком стран больше двадцати лет, попыталась ограбить северо-западный склад с бабблом. Это было последнее дело Резчика. Полиция даже не пыталась вступить в переговоры. Когда база банды была вычислена, её просто взорвали. Может, кто и выжил, только пока не выбрался из заброшенного бомбоубежища, заваленного тоннами породы.

Но это все – баббл. Зачем Н2 нужны здесь? Урановая Голконда под десятимиллионным городом?

* * *

Кабинет, в который отвели Макса, не внушал оптимизма. Довольно странно, что такой кабинет в принципе существовал. Стул, стол, компьютер и двадцать метров голого пространства. Без окон. Дверь с электронным замком и робот-страж в коридоре. Видел Макс камеры, которые были куда больше похожи на кабинет. Оптимизм должна была поддерживать кнопка внутренней связи.

То, что Павлову не нужно никакое расследование, – можно даже не гадать. Павлову нужны новые роботы или снова работающие старые. Быстро. Любое расследование медленнее простой замены.

Заводская гарантия в силе, и, если Макс не сможет доказать, что отказ оборудования произошел по вине людей Павлова, «Русским роботам» придется удовлетворить требования.

Формально следователь Полонский сможет сослаться на то, что ему не дали провести расследование, указать с десяток причин и напоследок ударить себя пяткой в грудь.

По факту, Павлов просто шантажировал корпорацию возможным скандалом. При любом исходе руководству «Русских роботов» захочется чьей-то крови. Что-то подсказывало Максу, что кровь будет его – четвертой группы с положительным резусом. Обидно.

Материалы Максу дал странный человечек ростом под метр пятьдесят, какой-то весь кривенький, отчаянно шепелявящий и припадающий при ходьбе на правую ногу. Павлов его не то что представил, походя окликнул – Игорек. Без должности, без отчества. Было Игорьку прилично за сорок, а может, и за пятьдесят, его то ли плащ, то ли халат, похоже, был ровесником хозяина. В одном из карманов этой древней вещи утонул телефон Макса. Все ради режима секретности.

Это был плохой вопрос, и Макс не задал его вслух: как Павлов будет обеспечивать секретность, когда Макс выйдет из Управления? Очень не хотелось услышать ответ, потому что Полонский знал несколько вариантов, и ни один его не радовал.

Работы на новой ветке метро начались два года назад, и все шло хорошо, пока метростроевцы не дошли до Пискаревки. Вот уже полгода рабочие не могли продвинуться ни на метр дальше. Пять месяцев назад Управление скоростного транспорта закупило партию уцененных, в силу своего возраста, роботов серии Н1 и, как следовало из отчетов, признало их работу удовлетворительной. Вероятно, именно в силу этого отчета еще через месяц были куплены роботы серии Н2.

Несколько снимков и схем скорее удивляли, чем информировали, – участок работ мало напоминал строительство туннеля. Макс не считал себя специалистом по прокладыванию подземных коммуникаций, но ему представлялось, что прокладка новой ветки должна выглядеть иначе – какие-нибудь большие машины, в крайнем случае, много маленьких, много грязи – в общем, все то, что должно быть, если кто-то копает огромную яму. Все тяжелое оборудование с участка убрали, и работали там дюжина роботов Н2 и десяток Н1. Как ни присматривался Макс, он не увидел ни одной лопаты. То, что делали роботы, они делали вручную. Н2 работали в пределах будущей станции, рассредоточившись по всей её площади. Роботы старой серии чем-то занимались в туннеле, подходящем к станции. Других роботов на участке не было.

Довольно странная методика для прокладки подземных трасс. Может, Павлову нужны не роботы, а правильные капли и рубаха с такими особенными длинными рукавами, которые при использовании по назначению делают любого самого большого начальника всего лишь тихим пациентом.

Что можно вытащить из этой информации, кроме того, что две группы роботов, созданных для работы в условиях повышенной радиации, что-то делали, практически не пересекаясь друг с другом, пока одна группа не решила напасть на другую? Только то, что на ветке есть источник радиации, и то, что Управление скоростного транспорта что-то с ним делает.

Макс не успел додумать. Он дошел до записи инцидента. Если верить Павлову, получалась почти непротиворечивая картинка – роботы, начавшие с систематического нарушения Второго Закона, перешли к боевым действиям. Макс несколько раз пересмотрел картинку боя. Впечатляло. Было бы лучше, если бы Н2 сопротивлялись. Было бы нормально, если бы кто-то дал команду. Записи говорили об обратном. Команда поступила от одного из роботов Н2. Само по себе довольно странно – роботы не общаются друг с другом. В любом случае, что такого мог сообщить Н2, чтобы Н1 набросились? Если бы речь шла о людях, можно было хотя бы что-то предположить… Один робот обозвал другого старой жестянкой?

Будь Макс робопсихологом, он бы начал с другого. С роботов. Макс привык начинать с людей. Чтобы с роботами было что-то не так, с ними надо что-то не то делать. Чтобы робот нарушил Второй Закон, нужно очень сильно постараться, и при этом надо быть либо дико везучим человеком, либо профессионалом высшей пробы, которых на страну найдется человек пять, и каждый из них работает в той же конторе, что и Макс.

На всякий случай Макс проверил и это. Специалистов по роботам в Управлении скоростного транспорта не было. Операторы не в счет.

Проверил отчеты по другим роботам той же партии. Ничего не то что похожего, вообще – ноль. Вряд ли на лунных рудниках более щадящие условия. Роботы линии Н по определению были сверхнадежными. Хотя на Луне нет людей. Вот и сбоев нет.

Макс занялся тем, чего, вероятно, не ожидали ни Павлов, ни начальство Макса. Следователь решил порыться в досье на шефа Управления скоростного строительства.

Компьютер, который находился в его распоряжении, был, естественно, не подключен к Сети и вполне мог конкурировать за звание самого бесполезного. Недолго. Ровно до тех пор, пока Макс не обнаружил логотип «РР» на корпусе. Дальше было просто – связь с Сетью отключена не с помощью рубильника, а всего лишь посредством пароля. У следователя корпорации «Русские роботы» на этот случай были свои методы, по счастью, Игорек не отобрал его карту допуска. Компьютер перегрузился, и вдруг оказалось, что не такой уж он и бесполезный.

Сначала – отчет Олегу Николаевичу.

Теперь – покопаем, что у нас там есть на Павлова?

Павлов Герман Игоревич. Вся свежая информация в Сети готовилась в одном месте – в его пресс-службе. Так было не всегда. Кто-то старательно почистил контент, и сделал он это приблизительно в тот период, когда Павлов купил первую партию роботов с защитой от радиации.

Макс знал только одну контору, которая может довести Сеть до стерильного состояния. И его поисковые запросы сейчас тоже должны там фиксироваться. Срочно уходим из Сети и сосредотачиваемся на записи инцидента.

У всего в этом мире существует причинно-следственная связь. А если её нет, значит, её просто не нашли. Предоставленная запись начиналась ровно с того момента, как завязалась драка, и заканчивалась в ту секунду, когда роботов вырубило. Доступ у Макса был высокий, но никакой доступ не поможет найти то, чего просто нет. Вероятно, неотредактированный вариант записи Павлов хранил у себя в столе, где-нибудь между сигарами и коньяком.

Макс восстановил слепоглухонемость компа. По большому счету, он остался в том же месте, в каком оказался, как только вошел в кабинет. В конце концов – почему бы не попросить помощи у тех, кто должен её оказывать?

Игореша в сопровождении двух роботов-стражей явился со скоростью, которая могла быть ему доступна, только если он стоял за дверью и ждал, когда же Макс его позовет.

Услышав, что Максу нужна не часть записи, а запись целиком, исчез с той же скоростью. Посоветоваться. Теперь придется ждать решения мудрого Павлова. Осторожного Павлова. Павлова, который держит у себя в кабинете пульт дистанционного контроля.

Через час Макс окончательно уверился, что если ответ и будет, то прозвучит он примерно так: «Расшифровать запись невозможно». Или вариант проще и короче – «это секретно». При других обстоятельствах Макс бы привлек кого-то еще из своей службы. На этот раз все придется делать самому. Макс снова нажал на кнопку вызова.

На этот раз Игореша появился так, будто стоял не у самых дверей, а метрах в пяти от них. Вероятно, ему пришлось себя заставлять войти. Не хотел слышать вопрос, на который у него нет ответа. Макс решил не мучить маленького человека – это был не вопрос, это был точный удар ребром ладони в шею чуть ниже уха. Бить было неудобно, противники, на которых Макс тренировался, были выше и потому удобнее. Кроме того, бить надо было так, чтобы стоящие за совсем не широкой спиной роботы не успели защитить своего босса.

Следователь придержал Игорешу и почти бережно уложил на пол, не забыв вытащить свой коммуникатор. Роботы-стражи дернулись, но тут же затихли. Напасть сами они не могли – Первый Закон не разрешал, а помешать Максу они уже не успели. Скорее всего, тот, кто их программировал, ввел нехитрый алгоритм, согласно которому Максу опасно находиться где-либо, кроме этого кабинета. Придется алгоритм подправить, карта доступа «РР» превратила роботов в памятники самим себе. Еще несколько минут Макс потратил на то, чтобы удалить запись нападения на Игорешу.

* * *

Наступает день, и каждая крупная компания начинает любить себя все больше и больше. Нанятые музыканты сочиняют гимн, художники рисуют герб, появляется форма с аксельбантами, шевронами и фуражки с разноцветными околышами, появляются бесконечные льготы для себя. Если конкуренты вовремя не заставят компанию вспомнить о бизнесе, она медленно, но верно превратится в собственную сферу услуг. Управление скоростного транспорта было монополистом. С рождения. Внутри него делалось куда больше, чем снаружи. Поэтому сейчас Макс ехал на строящийся участок, так и не выйдя за пределы Управления. Маленький вагончик подземки с мягкими откидывающимися сиденьями нес его по одному из скрытых радиусов внутреннего метро. Наконец-то до Макса дошел смысл слов о быстром и удобном виде транспорта. Ни очередей, ни пробок – идеально. Долгие годы он просто ездил не на том метро. Вероятно, и летал не на тех самолетах. Перебирая в голове все, что он еще делал неправильно, Макс дошел до оптимистичной мысли, что стрелял он из правильного оружия, встречался с правильными женщинами и пил правильные сорокаградусные напитки.

От станции до участка надо было все же пройти. К своему удивлению, Макс обнаружил не цепь роботов-стражей, а людей обычных, слегка подпорченных ношением оружия и выполнением приказов, то есть очень похожих на него.

Здесь его карта допуска не поможет. Вообще. И как-то пробиваться сквозь этот кордон с голыми руками – тоже не хотелось. Если бы рядом оказались партнеры из полицейского управления – все было бы проще. Сейчас накачанные сотрудники службы охраны смирно лежали бы на гранитном полу и молча надеялись, что это все, что нужно сделать, чтобы не разозлить полицейских.

Макс отступил к ближайшему роботу. Мало кто помнит, что робот – это все-таки в первую очередь обычный компьютер, а потом уже все остальное. Карта доступа с легкостью превратила робота в его далекого предка, что Максу и требовалось, сейчас он нужен только для того, чтобы войти в Сеть.

После того как Макс закончил свои нехитрые манипуляции, осталось просто подождать и стараться не бросаться в глаза. Подсобка, где хранились чистящие средства и запчасти от техники того же профиля, пришлась очень кстати. Было бы совсем хорошо, если бы кто-то не пытался взобраться по штанине. Макс терпел. Обычно между сигналом о повышении радиоактивного фона и объявлением тревоги проходит не больше двух-трех минут.

Он, выждав все десять, осторожно выскользнул из подсобки, с ненавистью стряхнул с ноги манипулятор робота-уборщика, давным-давно снятого с производства. Между Максом и станцией оставался лишь одинокий робот-страж, проблем с которым не предвиделось.

* * *

Радиационная тревога хороша тем, что всем хочется быть далеко и никому близко. Никакого героизма. Проблемы у Макса могут начаться только при возвращении. Зону радиоактивного заражения в центре большого города оцепят быстро и надежно, чтобы без шансов.

До станции Макс добрался быстро, неработающие эскалаторы – не помогают, но и не мешают, несколько роботов-стражей вели себя ровно настолько агрессивно, насколько и можно было ожидать, эта линия обороны предназначена не столько для защиты, сколько для спасения тех, кто по неведению попал в это место. Там, где работали роботы серии «H», появляться стоило только любителям особо экстремальных методов самоубийства и некоторым полоумным по долгу службы.

Даже у последних инстинкт самосохранения до конца не выключается, Макс знал: где-то здесь должен быть спецбункер на случай как раз таких историй. В бункере – запас еды, воды и костюмы радиационной защиты. Если только Павлов окончательно не сошел с ума. Макс не успел обдумать вариант отсутствия бункера – бункер был. Правда, практически пустой, но два костюма защиты в нем имелись. У него появилось большое желание надеть оба, но эта возможность была не предусмотрена конструкцией.

От бункера ему пришлось пройти всего двадцать метров до огромной переборки, за которой начиналась зона работы роботов серии «Н». Еще можно было остановиться. И Максу хотелось. Очень. Совсем без волос он себе не нравился. А ведь в случае чего, это будет явно не худшее.

Дверь шлюза бесшумно откатилась в сторону, если бы у Полонского был хвост, его бы прищемили, так как в своё исходное положение дверь вернулась со скоростью ножа гильотины. Вторая дверь вела себя менее агрессивно, зато ожил индикатор радиации, вмонтированный в рукав костюма. У Макса было пять минут до того момента, когда костюм врубит автоматический вызов бригады медиков. А ведь он еще и шагу не ступил.

Никакие радиоактивные отходы не могли дать такой фон. Даже если бы здесь залегали урановые руды – такой радиации не было бы. Что бы Макс ни обнаружил, это что-то сильнее любых претензий Павлова. Теперь кабинет и компьютер без выхода в Сеть не казались странными. Странно, что Павлов вообще кого-то вызывал.

Кажется, Макс уже догадывался, что он увидит. Такие небольшие конусы, боеголовки называются, вероятно, много, вероятно, с ними все плохо, иначе откуда радиация. И что со всем этим делает Павлов? Готовится снести с лица земли Санкт-Петербург, а заодно и большую часть Северо-Запада России? Если Макс ничего не путал в досье господина Павлова, тот приехал в Питер из Риги, неужто так тут не понравилось?

Идти было недалеко, идти было трудно. И дело не в костюме – тяжелом и неудобном, проблема была в другом. Воздух. Даже если бы в туннеле не было радиации – здесь бы все равно не захотелось дышать. Желтая взвесь, кажется, мешала не только видеть, куда идешь, но и реально тормозила движения. Когда Макс наконец-то добрался до роботов, уже было не странно, что они замерли, изображая скульптурную композицию. Кстати, смотрелось ничего – существуют произведения искусства куда омерзительнее.

Индикатор поменял цвет от зеленого к оранжевому и запищал – по его подсчетам Полонскому оставалось безопасно существовать здесь не больше минуты, впрочем, главное он увидел. И не только увидел. Простое и естественное движение – поднять с пола и спрятать в карман – в скафандре далось трудно. Но Макс с ним справился. Осталось всего ничего – выбраться отсюда.

* * *

Он никогда не думал, что будет радоваться своему шефу и его кабинету. Пожалуй, даже аэропорт Дюссельдорфа сейчас был не так мил. В аэропорту Макса могли убить так же легко и свободно, как и почти в любом другом месте. В Кремль так запросто не попадешь, штаб-квартира ФСБ дня открытых дверей не планировала, а вот в кабинет Олега Николаевича его милостиво пустила Виктория. Можно еще пройтись по старым знакомым в полиции, только те, кому он доверял, не занимали постов, которые могли бы защитить. По крайней мере надолго.

Макс наслаждался кофе и микроскопическим печеньем, которым снабжала шефа Виктория. Печенье по форме больше всего напоминало кусочки тростникового сахара, а по вкусу было похоже на что-то, что съедается быстрее, чем распробуешь. У Макса была своя теория, откуда Виктория берет эти печенюшки. Если бы их можно было купить, если бы кто-то их производил фабричными методами… то у этого кого-то были бы все шансы сильно потеснить с рынка наркодилеров. Так как этого не происходило, Макс считал, что, скорее всего, Виктория пекла их сама. Баловала Олега Николаевича, а заодно и его гостей.

Хороший кофе, вкусное печенье. А шеф все не идет. Макс бы дорого дал, чтобы быть уверенным в том, что Олег Николаевич сейчас не получает инструкции о том, что именно сделать со следователем внутренней безопасности Максимом Леонидовичем Полонским.

Павлов не мог действовать один, то, что обнаружил Макс, требовало не просто партнеров, а кого-нибудь на самом высоком уровне возможностей. Кого-нибудь, кто мог бы с легкостью преодолевать границы и таможни. Максу очень не хотелось перебирать кандидатов, но глава корпорации «Русские роботы» стоял в этом списке очень близко к началу. А если понадобится произвести некую деликатную операцию, то поручат её Олегу Николаевичу. Тому и ходить никуда не понадобится, просто убраться в кабинете, и дело с концом.

– Еще кофе, мальчики? – Шеф вошел в кабинет, а вслед за ним и Виктория. Мальчики промолчали, и свое место на столе занял поднос, на котором ожидали своей участи лед, лимон и виски. Макс решил, что виски – это хороший знак. Ему захотелось, чтобы это был хороший знак, тем более что и виски оказалось пятнадцатилетним.

– А можно и мне виски…

– Не побрезгуешь, значит, выпить с начальством. Спасибо. Что с Павловым у тебя?

Виктория решила остаться, вероятно, ей тоже было интересно, каким именно образом облажался Макс. Вот это уже на хороший знак не тянуло. Олег недовольно басил:

– Полгорода на ушах, радиационная тревога, сам господин Павлов срочно вылетел в Москву, и я уже устал пытаться придумать ответ на его вопрос – почему Максим Полонский сбежал из Управления скоростного транспорта… Виски хорош?

– Да.

– Знаешь, на какую сумму они выставили нам счет?

– Это как-то связано с виски?

Ответила Виктория. Макс не заметил, когда у неё в тонких пальцах оказался бокал недешевого напитка.

– Макс, если мы заплатим им столько, сколько они хотят, то перейдем от напитков с выдержкой на проточную воду. Знаешь, такая, открываешь кран – оттуда бежит, хлоркой пахнет…

Неожиданно Максу полегчало. Деньги его не пугали никогда. Ни те, которые должны ему, ни те, которые должен он сам… Мало того, он как-то разом успокоился.

– Олег, Виктория, у меня есть ответ на все вопросы, но только в том случае, если вы уверены, что, даже если кто-то решит нам хорошенько врезать – мы отобьемся.

– Врезать?

Шеф потянулся за пачкой сигарет, покосился на дверь, обернулся к Виктории, что-то такое читалось в его взгляде, как будто уже был случай, когда им хотели врезать, и случай этот хорошо кончился не для тех, кто нападал. Иначе отчего так улыбается Виктория?

– Отобьемся. Мало не покажется. Ты рассказывай, Макс…

– Я покажу…

Металлический кубик, ребро – пять сантиметров. Если бы Макс был чуть глупее, он бы попробовал его продать. Если бы Макс был тем, кто он есть, и чуть больше любил деньги, он все равно попытался бы его продать. Полонскому повезло, он попал в ситуацию, когда быть не жадным – выгодно.

– Если это то, что я думаю…

– Да.

Олегу Николаевичу приходилось видеть такие контейнеры. Внутри за стенками из обедненного урана находилась крупинка баббла. Появление такого контейнера в центре Петербурга, в его кабинете было событием чуть менее вероятным, нежели визит Деда Мороза с просьбой о поставке комплекта роботов-оленей.

– Не фонит?

– Пока нет.

– Может, все-таки расскажешь?

– Легко.

– В кабинете у Павлова стоит ПДК – пульт дистанционного контроля. Универсальная модель, покупал не у нас, но само по себе это не преступление. Тут надо понимать, что Павлов – человек, который любит все делать сам. Поэтому, если пульт у него есть, он им пользуется точно. То, что роботы взбесились из-за него, стало понятно сразу, другой вопрос, как бы Павлов ни любил все делать сам, почему именно эти роботы, именно этот участок? И откуда радиация в центре Питера? И потом, очень трудно заставить одних роботов напасть на других, не приказав им.

Чтобы разобраться, надо было просто попасть на место, где все произошло. Павлов жаловался, что роботы начали драку… Я сам, пересматривая запись, никак не мог понять, в чем проблема, пока не оказался на месте конфликта. То, что казалось дракой, на самом деле было совершенно другим. Никто ни на кого не нападал.

Уже потом оказалось, что надо просто посмотреть внимательно на запись, но не в движении, а по кадрам, тогда видно, что модели Н1 не нападают, а пытаются оттащить модели H2.

Так ведут себя роботы, получившие приказ о спасении персонала. Только приказа не было. И персонала не было. Что же произошло?

Все решилось бы проще, если бы Павлов отдал всю запись. Но он дал только фрагмент, и это тоже непонятно. Почему? Что такое могло происходить в зоне, чего Павлов не хотел показывать.

Ларчик открывался просто. Банда Резчика.

Те самые ребята, которые решили, что они могут ограбить северо-западные склады баббла. Банду уничтожили в заброшенном бункере, их просто взорвали. Не уцелел никто, да никто и не мог уцелеть при подрыве такого количества взрывчатки в замкнутом пространстве, членов банды просто по стенкам размазало. Баббл обнаружили бы уже тогда, но взрыв был уж очень силен, бункер засыпало породой, да еще так хорошо, что радиация не добралась до поверхности. Никому в голову не пришло, что банда Резчика совершила не попытку ограбления, а ограбление. Они все-таки добрались до баббла.

Я сказал, что никому в голову не пришло. Пришло, и этот кто-то предложил Павлову сделку. Почему бы не проложить ветку метро так, чтобы достать бункер. Вот откуда радиация. Вот почему собственно никаких работ по прокладке ветки там не проводилось. Павлов сделал то, о чем его просили, и скорее всего очень скоро стал бы либо очень богатым, либо очень мертвым человеком, если бы правильно обращался с роботами.

Контейнеры с бабблом из-за взрыва разгерметизировались, и пришлось покупать два десятка роботов высшей защиты, чтобы снова собрать и запаковать баббл.

H2 работали в эпицентре – собирали баббл, очищали, паковали и передавали в зону работы Н1, которые уже занимались окончательной обработкой – укладкой в контейнеры и транспортировкой.

– Транспортировкой?

– А как я оттуда выбрался? Павлов умудрился соорудить небольшую ветку до Мурино, а там – железнодорожный узел, вези куда хочешь, что хочешь…

– Ну да, у него ведь Управление скоростного транспорта…

Интонация Виктории Максу не нравилась. Ей было весело. Такое особенное веселье, когда намечается драка, и ты точно знаешь, что бока намнут не тебе.

– Я боюсь, у него не только Управление. Я пытался поковыряться в досье Павлова, вся информация дозирована, да и за пределами Управления кто-то должен здорово ему помогать.

– Всегда кто-то должен помогать. Макс, просто это не проблема, это возможность, я доступен?

Кажется, впервые сказанное Олегом было действительно труднодоступно. Максу оставалось только надеяться, что начальство так спокойно неспроста. Виктория вышла из кабинета, чтобы вернуться с еще одной порцией печенья, вероятно, это была награда Максу, примерно так себя чувствуют лошади в цирке, только что выполнившие трюк, – сахарок получен, но почему улыбается дрессировщик – непонятно.

– А что с роботами, товарищ следователь? – Виктория подвинула блюдце поближе к Полонскому.

– Дело в том, что там не видно ничего.

– То есть?

– Ошибка идентификации. Роботы вообще похожи на людей. А в некоторых случаях они становятся похожи очень сильно. Например, когда не видно ничего. Я там был. Если бы я не знал, кто передо мной, я бы не отличил человека в защитном комбинезоне от робота. Но главное не это. Дело в том, что Павлов – не оператор, то есть, как управлять роботами, знает, но только в теории, в какой-то момент он начал вести себя с роботами так же, как и с подчиненными. Он начальник, причем хороший, поэтому он не просто приказывал, он начал делегировать полномочия. В результате H2 отдавали приказы роботам серии «Н1». Для Павлова это нормально, раз более новые роботы дороже, значит, они главнее. А вот для роботов – это нештатная ситуация.

Так все и случилось. Неграмотное управление, оптические помехи – все сошлось. Сначала были сбои – просто потому, что Павлов вмешивался в процесс, и роботы элементарно не могли выстроить приоритет команд, а потом добавился оптический фактор. В результате работ в туннеле образовалась взвесь, которая и так мешала роботам идентифицировать друг друга. Когда пришла очередная команда от робота к роботу, более старое поколение сделало неверный вывод. Ошибка идентификации – тот, кто приказывает, – человек. А человек не может находиться в любом защитном костюме в этом месте больше четырех-пяти минут. И они попытались их спасти. Там не было драки. Одни роботы пытались вытащить других из радиоактивной зоны. Вот и все.

Печенье кончилось. Как всегда, незаметно. Говорить было больше не о чем, дальше должны были начать работу большие парни.

– Максим Полонский, это плохой конец истории.

Вероятно, настроение шефа тесно связано с наличием сладкого на столе, печенье кончилось – настроение тоже.

– Что теперь с этим всем делать, Макс? Позвонить в ФСБ? Нас потом не один месяц будут трясти, а продажи наши упадут, потому что доказать покупателю, что робот, который принял другого робота за человека, – безопасен и надежен – невозможно.

– Не звонить?

– Звонить. Только делать это надо правильно. Макс, наступает великий момент. Это должен сделать глава компании. Ты сделал почти невозможное, ты нашел проблему, с которой может справиться только она.

Кажется, теперь Макс понял, почему Виктория веселилась. Ей давно хотелось кому-то намять бока, и вот теперь представился случай.

* * *

В Хильдене хорошо. Десять километров от Дюссельдорфа, десять тысяч населения и ни одного робота. Три недели отпуска – Олег не обманул. Главная новость, которую обсуждают местные, – события в Петербурге. По всем каналам показывают роботов модели «Н2», благодаря которым удалось найти клад – schatz – так это пишется на немецком. Почти сто граммов баббла, упакованного в контейнеры из обедненного урана. Интервью давали два человека. Господин Павлов и Виктория – председатель правления компании «Русские роботы». Как и обещал Олег, она решила проблему.

Казна получила баббл, «Русские роботы» – рекламу и клиента, который никуда не денется, а господин Павлов – выстиранную репутацию. На свое счастье, он не успел передать партнерам ни одного контейнера. Роботы очень вовремя «сошли с ума».

В Сети Макс нашел еще кое-что прошедшее почти незаметно. Десять высших офицеров ФСБ, подавших в отставку. Вероятно, если бы одновременно столько непростых людей пустили себе пулю в висок, это было бы плохо принято широкой общественностью, а так… Правда, что-то подсказывало Максу, пенсия этих офицеров будет проходить в хорошо охраняемом месте, с короткими прогулками по одному и тому же дворику с высокими стенами и колючей проволокой.

Только одна вещь омрачала отпуск. Жители Хильдена оказались слишком впечатлительными. Роботы, нашедшие клад, – это стоит того, чтобы немного подправить местные законы. Теперь и эта земля открыта для железных недочеловеков. Первые экземпляры должны появиться в Хильдене где-то через месяц. От корпорации «Русские роботы». Виктория будет довольна.

Цыпки

Ей было двенадцать, было лето и пляж у Петропавловки, когда её кожа впервые покрылась уродливыми красными пятнами. В этот день весь пляж любовался небывалым – что-то огромное заплыло в реку из залива – то ли кит, то ли дельфин. Огромный плоский хвост раз за разом вспарывал сталь Невы, и отдыхающие пугали себя до восторга предположениями о том, что за зверь заблудился в городских водах. Мама уже раз в пятый пыталась вытащить её из воды, пугала синими губами, скорым прорастанием жабр и грозила позвать папу. Маргарита привычно делала вид, что не слышала, пока не увидела свои руки.

Было стыдно, было страшно, было странно. Пятна размерами с монетку вели наступление, они высаживались на плечи и спускались по локтям до самых кистей, закрепились на стопе, поднялись по ногам, забрались на живот и остановились лишь на самых подступах к стратегически важному объекту – лицу. Мама промокала Риту огромным махровым полотенцем, боясь вытирать. Младший брат Алешка серьезно осмотрел сыпь и важно произнес – «цыпки».

Через два дня пятна почти исчезли, чтобы появиться снова после ванны. Еще через полгода, десяток наступлений и отступлений «цыпок», Маргарита получила диагноз – аллергия на воду. Аллергии не было у её брата, не было у родителей и вообще в роду. Не было в роду больше и таких огромных странных глаз, в таких глазах не нужно отражаться морю, море там уже живет.

К своим двадцати годам Маргарита не просто окончила школу и благополучно преодолела три курса филфака, она стала большим, просто-таки огромным специалистом по влажным салфеткам и очищающим жидкостям – всему, что было не водой и могло её заменять.

И её страшно тянуло на берег, на границу суши.

После пар в университете, всегда пешком по набережной, гладя гранит, мечтая о том, чтобы прикоснуться к темной влаге, спуститься по ступеням, шаг за шагом все меньше принадлежа воздуху и отдаваясь воде… Нева тяжело перекатывала свои волны, оставаясь недоступной и желанной.

На южных берегах все было иначе – там светлые волны не затягивали, шумели не страшно, и тоски непременно быть с ними – не было. Немного тянуло, не всерьез.

Так же не всерьез она познакомилась с Пашей. К нему тянуло, но тоже совсем немного. Маргарита влюбилась в него позже, случайно. На лекции как-то особенно упал свет, и она увидела светлый хохолок, совсем такой же, как у её младшего братика, отчаянные глаза. И поверила, поверила этим глазам, заметив усталость в уголках, – все видел, все знаю, попробуй – удиви. Наверное, просто засмотрелась. Наверное, есть критическая масса секунд, смотришь слишком долго, влюбляешься – насовсем.

Это была не первая влюбленность насовсем. Маргарита не знала так ли это у всех, или это еще одна её болезнь – фильмам она верила мало, книги говорили не обо всем – она никого не забывала. Она продолжала любить, пусть отношения скукожились до: он – «с 8 Марта!», она – «с 23-им» – так брат остается братом, даже если уезжает в экспедицию на Северный полюс, да так там и остается жить. Для Маргариты любовь отличалась географией. Паша был рядом, другие – далеко.

Паша стал первым, кто увидел её цыпки. При всем её мастерстве, оттачиваемом годами, совсем без воды она не могла. Этот вечер был безнадежно испорчен душем. Паша не зло посмеялся и его хохолок впервые не напомнил ей вихры брата. Он тоже сказал «цыпки». Только совсем по-другому.

На следующий день Маргарита вооружилась длинным рукавами, высоким воротником и классическими джинсами – от талии до пола. На обозрении – только пальцы и лицо. Не впервой. Цыпки в последнее время исчезали все труднее, не за день, не за два. Маргарите было важно уложиться в неделю. К Пашиному дню рождения.

Паша по знаку был Козерогом. Если бы не прогресс, рожденные под этим знаком в Петербурге выживали бы с большим трудом и долго не жили. Слишком холодно и сыро, слишком беспросветно, уже так давно зима, но до весны все еще тянуть и тянуть.

У Козерога Паши были деньги, поэтому день рождения решили праздновать в аквапарке. Пластмассовый пляж, море – трущееся о стыки кафельных плиток, бесцветное, мертвое. Из застекленного лета можно через огромное окно выглянуть на залив, застывший белым, можно было прикоснуться к стеклу, чувствуя спиной тепло, и смотреть на холод.

От этого смешения зимы и лета Маргарите стало страшно. Чтобы не бояться – шампанское, чтобы просто уже до отчаяния забыть о зиме – купальник, скрывающий лишь секрет того, как он до сих пор держится, чтобы смотреть на все хотя бы немного сверху вниз – каблуки. Пятки, оторвавшись от земли, выгнули все тело на нужный градус уверенности и красоты.

Паша вдруг стал королем. Только что сидел обычный парень, с хорошо накачанными бицепсами и, как это чаще всего бывает, плохо накачанным прессом и вдруг стал королем. Его королевство было обозначено тем, что Маргарита – выйдя из раздевалки, подошла к нему. Подружки и друзья стали всего лишь свитой, свитой стал бы любой – сегодня Маргарита была не просто хороша – царственно великолепна, как только может быть женщина, которая влюблена, красива, мало того, остается красивой даже тогда, когда ничто её не скрывает.

Паша как раз заканчивал признаваться в любви к своим одноклассникам, одногруппникам – всем, кому повезло оказываться с ним в одном месте в одно время… Он всё еще сюсюкал, когда Маргарита оказалась рядом. Впереди микрофон – сзади бассейн. Паше было легко сделать то, что он хотел. Невозможно удержаться на каблуках, когда ты стоишь в сантиметре от воды на скользкой плитке, а дружеская рука тебя вдруг толкает в бассейн. Маргарита окунулась с головой впервые за восемь лет. Рука Паши, облегчавшая подъем по хлипкой лесенке – не значила ничего. Значило его в микрофон брошенное: «А сейчас мы посмотрим на специальный аттракцион для моих друзей – Цыпки Маргариты».

Аттракцион пользовался успехом. Аттракцион никак не мог скрыться, просто потому, что дверь раздевалки оказалась закрытой. Уже ничего не понимающая Маргарита смогла лишь разрыдаться, броситься с кулаками на Пашу и отскочить от него, как мячик от стенки, просто в силу того, что он был раза в три тяжелее. Ей повезло – нет, не спрятаться – затаиться в подсобке рядом с кухней.

Когда слезы высохли, аквапарк уже опустел. Двери в раздевалку были открыты, а искусственное тепло давно отключено. Лед за окном треснул, будто скорлупа, выпустившая птенца.

Пластмассовые стулья не годились. Маргарита притащила из кухни огромную железную сковородку. Она постаралась насладиться моментом – не так часто удается разбить что-то огромное. Окно метра три в высоту и два в ширину – должно манить любого.

Ей пришлось бросать сковороду три раза, прежде чем по стеклу побежали трещины. Зато на четвертый раз окно капитулировало, усеяв осколками пол.

Маргарита сняла туфли. Ей было их жаль – классика – тонкий каблук, острый носок. Взобралась на раму и прыгнула. Если бы не трещина во льду, она бы не решилась, но эта новорожденная тьма была так соблазнительна. Маргарита боялась одного – задеть лед.

Никто не видел, никто не сможет рассказать, как она прыгнула, как вошла в воду без всплеска, как её обожгло январской водой Финского залива. Маргарита чувствовала, как покрывается цыпками, чувствовала, хотя уже горели легкие без воздуха, и уже хотелось вынырнуть, только не понять, где дно, а где лед. Что-то огромное поднялось со дна и подхватило Маргариту, понесло от берега – туда, где льда не бывает в любую зиму, где глубина способна скрыть что угодно.

В честь красного диплома Паша улетел на Бали. Он хотел стать серфером. Желание кончилось после первого заплыва. Паша испугался, но на берегу было достаточно хорошо, чтобы не жалеть о волне. Он все-таки сумел сделать правильную фотографию, которую потом можно будет показать каждому, кто спросит.

Он оказался в море еще раз, на этот раз на яхте. Когда океан изменил сам себе, Паша остался один на мостике, хотя вся компания спустилась в салон. На какую-то секунду Паше показалось, что он идет по Балтике – вода потемнела, от неё шел холод, поменялся даже запах, все моря пахнут по-разному, океан вдруг дыхнул на него корюшкой… Тогда он и увидел. Паша уже хотел поворачивать, когда огромный плоский хвост взбил волну прямо по курсу. Паша подумал, что фотография кита – это даже круче, чем серфинг.

Они довольно быстро дошли до места, где видели кита. Камера прыгала в руке, а кит все не всплывал. Наконец он услышал всплеск. Ему пришлось бежать на корму, палец уже нажал на кнопку «rec», но камеру он так и не поднял. Он видел её глаза. Он видел её – девушку, которая пропала больше двух лет назад. Маргарита плыла за яхтой. Цыпки за два года превратились в тонкую серебристую чешую, теперь они не казались уродливыми, эти глаза требовали этого серебра.

Маргарита слегка наклонила палубу, ненамного, ровно на столько, чтобы Паша не удержался и плюхнулся в воду. Маргарита не просто изменилась, теперь она весила около четырех тонн и выросла до семи метров. Она могла бы утопить яхту, но ей нужен был только он.

Маргарита медленно опускалась вместе с Пашей на глубину. Теперь она знала, любить навсегда могут только русалки. Она по-прежнему его любила, и только здесь, на дне, он останется с ней навсегда. Со временем к нему присоединятся другие. Те, кого она до сих пор любит. Рано или поздно каждый погружается в воду.

Гений места

Всего-то – набрать телефон и сказать стандартное… Почему-то Кириллу всегда казалось важным поздравить без слов уже обтрепанных, ставших почти незаметными и точно неважными. Обычно спасало чувство юмора и то, что он затягивал процесс – звонил последним, иногда на следующий день.

Так было бы и в этот раз, если бы не его кроссовки. Кирилл мог себе позволить хорошую обувь, но ходил в одной и той же паре, пока она не разваливалась в каком-нибудь не самом подходящем для этого месте. В последний раз это была лента эскалатора в аэропорту Бангкока. Кирилл с эскалатора сошел, а подошва одной из кроссовок осталась.

На этот раз до отрыва подметок дело не дошло, но шнурки уже давали сбой. Правый порвался, и Кирилл остановился в микроскопическом коридоре в метре от дверей собственного кабинета. Господин директор пытался сделать выбор – так и ходить или все же попробовать как-то увязать два обрывка. Так ничего не придумав, Кирилл сделал шаг. И почувствовал. Что-то поменялось. На шаг назад ему было иначе. Лучше, сильнее, правильнее. Кирилл вернулся в место… он никак не мог подобрать название для него. Наконец, нашел – «место силы», не иначе.

Уже пять лет он ходил по этому коридору, и ему даже в голову не могло прийти, что на нем есть место, чем-то отличающееся от других. Такой же вытертый ковролин, каждую ночь попадающий под пылесос и каждый день снова собирающий грязь. Вероятно, в этом месте он все же был не совсем таким же, иначе с какой стати Кирилл именно здесь решился набрать номер именинника. Он не стал ничего выдумывать, он сказал именно то, что говорили все и что он сам говорить никак не мог решиться: «Счастья, здоровья и удачи, она ведь не помешает?» Наверное, ему просто показалось. Этого ведь не может быть, но Кирилл почувствовал, как Семену Аркадьевичу, отмечавшему свои шестьдесят три года на больничной койке, стало лучше. Как-то особенно подобрел голос, будто и впрямь вот-вот должно было стать счастья больше обычного.

Кирилл еще минут пять все не решался сдвинуться с места. Стоял, не обращая внимания на проходящих сотрудников, любовавшихся спиной застывшего в не самой удобной позе начальника. Наконец сделал шаг вперед. Стало хуже, серее. Просто никак.

Весь день Кирилл тихо гордился своей тайной. Обходил место, будто подозревал, что где-то под ковролином притаился ров с крокодилами. Вечером, засыпая под телевизор в холостяцкой квартире, удивился собственной гордости. В сущности, это действительно было странно. Спал крепко, не проснулся даже в три часа ночи, когда, как и много ночей до того, мимо дома проехал ревущий спорткар.

Утро началось с телефонного звонка. Звонил Семен Аркадьевич, и у него был для этого повод. Вчера, во время вечернего обхода, дежурный врач с удивлением обнаружил своего пациента полным сил и на всякий случай заставил того дыхнуть. Сердце, в последние годы только мешавшее пациенту жить, вдруг, словно помолодев, активно принялось гонять кровь по жилам, без сбоев и перерывов. До выписки, по словам врача, было еще далеко, но Семен Аркадьевич сбежал из больницы, о чем и сообщил Кириллу. Кирилл приказал больному отсиживаться дома, чтобы тот не вздумал выходить на работу раньше следующей недели. Во всем этом не было ничего странного. Такое случается каждый день. Удивительно было только то, что Семен Аркадьевич позвонил Кириллу первым.

На работе настала очередь удивляться сотрудникам. Директор сошел с ума. Кирилл пытался найти «место силы». Безуспешно. То ли уборщица слишком яростно прошлась пылесосом, то ли просто сегодня было не вчера. Это не было разочарование. Так Кирилл себя чувствовал когда-то давно, на втором курсе института, когда во сне стал космонавтом и остро радовался выходу на орбиту, а проснувшись, не менее остро открывал для себя тот простой факт, что сон это сон и к реальной жизни не имеет никакого отношения. Он жалел только о том, что вчера так старательно обходил эти квадратные сантиметры. Он мог сделать что-то еще. Откуда в нем взялась эта осторожность? Скорее всего, он догадывался, что больше ничего не почувствует, просто не хотел узнать об этом вчера.

Добравшись все-таки до кабинета, Кирилл просидел за своим огромным столом, не отвечая на звонки, так и не включив компьютер, до конца рабочего дня. Идти домой не хотелось, не хотелось вообще ничего, но ноги затекли, и нужно было встать. К тому же Кирилл понадеялся, что «место силы» вдруг снова отзовется. Он вышел из кабинета и попытался повторить все, как это было в первый и единственный раз. Даже наступил на шнурок. Ничего. Только противно кольнуло в груди. Потянуло, тоненько и противно. Вероятно, так ведет себя какой-нибудь локатор на большом противолодочном корабле. Крутится по сторонам, находит цель и застывает неподвижно, вцепившись в сигнал объекта, подозреваемого в том, что он цель.

Другое место и как-то совершенно иначе. Вчера он чувствовал некую правильность своего места и своего желания. Как гимнаст, идеально выполнивший подход к снаряду, выгнувший тело на точный градус, задержавшийся в воздухе и вросший после прыжка в землю – не шелохнется, не вздрогнет. Любой судья даст первое место – не сможет не дать. Здесь было другое. Его тянуло к настольной лампе в углу менеджерского зала. Красная уродливая членистая укрепилась на столешнице, ждала прикосновения. Он уже почти коснулся, уже почувствовал холод металла, но все же отдернул руку. Просто опыт. Кирилл знал, к чему так тянет. Нужно просто не торопиться, быть медленным и неповоротливым, как океанский лайнер. Только так можно сделать правильный выбор. Очень захотелось послушать пластинку «Али-Баба и сорок разбойников». Наверное, из-за лампы. Кириллу показалось, что там, в любимой сказке, есть какой-то рецепт, надо просто внимательно послушать.

Стоило ему отказаться от лампы, от места-ловушки, места-приманки, как он почувствовал, угадал целую россыпь других мест силы. Одни тянули к себе, другие светили, ничего не обещая, просто обозначая путь. Его путь.

Он оставил машину и пошел из офиса пешком. Шел по Невскому, потом свернул, миновал большую клумбу, которая числилась по питерским меркам небольшим парком, потом еще квартал, остановился на перекрестке. За три квартала до главной улицы города было пусто и тихо. Вымершие офисы, замершие в ожидании покупателей ночные магазины с мутными стеклами. Одинокий троллейбус пройдет по парным непересекающимся линиям, замрет на остановке и, так никого не впустив и не выпустив, укатится прочь.

Здесь. На перекрестке улицы и переулка, не знающего светофора. Кирилл остановился на краю асфальтовой заплатки, потянулся, расставил ноги, будто ожидая удара. Это было не просто место силы – место СИЛИЩИ! Кирилл не гадал, не придумывал, всё уже сделано до него. Оставалось пожелать как следует, чтоб сбылось.

Этот звук отражался от домов ржавой пилой по стеклу, приближался, постанывал, кашлял, замирал на миг и снова бил… На этот раз водитель спорткара решил не дожидаться трех часов ночи. Кирилл был уверен, что это тот самый спорткар.

Одинокая фигура на перекрестке, кажется, стала тоньше и выше, Кирилл все тянулся, все загадывал – для всех, даром, и чтобы никто не ушел обиженный…

Переулок в три дома, выпрыгнувшая из-за угла низкая широкая машина не успела затормозить. Чтобы совершить чудо, Кириллу не хватило мгновения. Он успел удивиться – это был первый «Лотус», который он видел в Питере. Он умер в момент удара.

Спорткар остановился метрах в десяти, черные полосы тянулись по асфальту двумя траурными полосами. Водитель, парень лет двадцати пяти, невысокий, сухой, в приталенном кургузом пиджачке, наклонился над Кириллом. Они были даже чем-то похожи – мертвый и живой, даже кроссовки одного бренда. Водитель случайно шагнул на то самое место. Он почувствовал, он все понял, хотя, скажи ему кто-то о магии места, он бы даже не рассмеялся. Водитель спрятал мобильный телефон и сосредоточился. До того, как через перекресток проедет троллейбус, оставалось еще минут пять. Он успеет.

Тридцать пять градусов по Цельсию

Слишком жарко. С точки зрения проекта, это была даже не ошибка – погрешность. Температура в жилом блоке держалась на железобетонных тридцати пяти. Не смертельно. Половина человечества живет примерно так же, но у них есть ночь. У некоторых особенно везучих – сезон дождей. У везучих и богатых – кондиционеры. Тридцать пять. Условным днем и условной ночью, без шансов на хотя бы тридцать четыре с половиной.

Ляля все сделала первой. Её не остановили десятки камер и датчиков, она не думала о спецах, которые будут изучать эти записи годами. Ей было жарко уже два месяца. Она решила, что это слишком.

Когда она вышла из санблока лысая и голая, Кирилл не почувствовал ничего, кроме зависти. Через двадцать минут он был таким же безволосым и обнаженным. Так было легче. Зависть осталась. Так двигаться он не будет никогда, и никто не будет смотреть на него таким взглядом. А иначе на Лялю, идеально сложенную еще не так давно брюнетку, было смотреть невозможно.

У них был холодильник. И очередь. Сегодня был её день налить очередную порцию воды и ровно через шесть минут высыпать кубики льда в раскаленные стаканы. Шел третий месяц полета, два голых человека не чувствовали ничего, кроме жары, в которой, кажется, сварилось и умерло само время.

В начале полета казалось, что эти два с лишним года – счастливый лотерейный билет. Свадебный круиз, так и не состоявшийся за три года их супружества.

Круиз, в котором Кирилл полюбил считать. Каждый день добавлял к их счету сумму, ради которой можно было бы вытерпеть и кое-что похуже тридцати пяти градусов.

Гамма Змея – чуть больше тридцати шести световых лет. Двигатель Ковальского и две подопытные зверушки Кирилл и Ляля. Они не должны были делать ничего. Просто жить год туда, полгода там и год обратно. Остальное было за автоматами, за которыми не нужно было присматривать, они присматривали за парой разнополых представителей вида человека разумного.

Раз в неделю они должны были заниматься сексом. Это было прописано в контракте. Тридцать пять градусов. С точки зрения обнаружения обитаемой планеты в системе Гаммы Змеи градусы не имели никакого значения. Было каждый раз все труднее получать бонус за элементарные возвратно-поступательные движения.

Ляля не умела двигаться иначе, она шла к холодильнику так, как могли только мечтать профессиональные покорительницы сердец на всех многокилометровых путешествиях с подиумом и без.

Может быть, ему это казалось, несмотря на плюс тридцать пять, несмотря на график обязательной близости, Кирилл все еще был влюблен…

Ляля как раз протянула руку, чтобы открыть дверцу холодильника, когда стенка жилого отсека вспучилась жадным ртом. Автоматика среагировала мгновенно. Переборки опустились, отсекая поврежденный сегмент.

Кто-то талантливый решил, что переборки должны быть прозрачными, и Кирилл видел. Перепад давления в одну атмосферу – это немного. Падение температуры в вакууме происходит очень долго. Если бы не переборки, она бы спаслась. Через пятнадцать секунд она умерла. От удушья. В вакууме легкие очищаются быстро. Чуткие приборы зафиксировали каждое мгновение.

Оставшиеся два с лишним года Кирилл провел один. На следующий день после метеоритной атаки он залатал дыру размером с теннисный мяч. Остальное сделала вездесущая автоматика. Холодильник уцелел. Единственной потерей стал подопытный женского пола по имени Ляля. Останки Кирилл переложил в скафандр и поместил в негерметичный отсек. Иногда ему казалось, что все еще поправимо. Надо будет только медленно разморозить тело любимой. Иногда он проклинал ученых, которые изобрели двигатель Ковальского и не смогли сделать стенки корабля достаточно прочными.

У Кирилла выработалась особая походка и чутье. Теперь единственным его спутником остался кот, и выхода не было, оба приспособились. Кирилл ходил особенно – почти не отрывая ног от пола, чтобы не наступить в темноте, но при свете переставлял ноги все так же. Кот мурчал в разных тональностях, чтобы Кирилл точно знал, когда он хочет есть, а когда ему просто одиноко.

Тот факт, что корабль достиг Гаммы Змея, прошел мимо Кирилла и мимо кота. Искусственная гравитация справилась с ускорением и торможением, зонды сделали свое дело, и корабль отправился в обратный путь. Кот все так же ел и пил. Кирилл все так же угадывал его простые желания.

Кирилл никогда не называл кота своим. Кот был явно сам по себе, и тот факт, что без человека он бы просто умер от голода, почему-то не значило ничего. Кот был единственным объектом корабля, которого обслуживал человек. На корабле даже не было корма для четвероногого члена команды. Кирилл несколько раз отправлял рапорты на Землю, но, так и не дождавшись вразумительного ответа, продолжал кормить его мясом из собственного рациона, еды на корабле было более чем достаточно для двух людей и с лихвой для одного человека и кота.

Ежедневный ритуал: покормить, напоить, убрать. Иногда кот целый день мог просидеть на верхней полке этажерки – под самым потолком отсека. Кирилл специально убрал оттуда всякую ненужную мелочовку, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда кот свалит оттуда что-нибудь бьющееся.

Иногда, всегда непредсказуемо, кот приходил, просто чтобы пообщаться. Это могло быть днем, могло быть ночью, Кирилл не отказывал ему никогда. Только сегодня кот пришел к нему не из-за этого. Он рычал, но как-то совершенно безобидно, не в лад.

В эту ночь Кирилл так и не заснул. Кота трясло в лихорадке, он с трудом рвал, с таким звуком, будто вот-вот выплюнет собственные кишки. Под утро он уснул.

Дежурный в ЦУПе в котах не разбирался совершенно и, вместо того чтобы привести кого-то знающего, живо интересовался самочувствием Кирилла. Чувствовал Кирилл себя плохо и впервые прервал сеанс связи до срока. Кот лежал, подрагивая лапами отдельно, животом отдельно, с совершенно неподвижной головой, и Кириллу стало страшно, что сделать он не может совершенно ничего. Еще хуже было от того, что единственной причиной болезни, которая приходила ему в голову, было отравление. И отравить кота мог только он сам.

Кирилл пролежал рядом с котом всю ночь и утром даже немного удивился, что тот все еще жив. Уже даже не пытаясь придумать чего-то особенного кошачьего, приготовил бульон и по капле влил в больного. Три дня кот принимал только бульон и практически не двигался, если не считать движением судороги. Еще кот плакал. И было невозможно поверить, что это просто физиологический процесс. Коту было плохо.

На четвертый день кот встал на ноги и проковылял к тарелке, где, по его мнению, должна была находиться еда. Кирилл проковылял следом, и еда появилась.

В их отношениях не изменилось ничего. Кирилл так и не узнал, что свалило кота, но это было и неважно. Он снова кормил, поил, убирал и вычесывал существо, которое относилось к нему ровно настолько хорошо, сколько того стоит послушный и надежный прибор по уходу.

Кирилл снова начал считать дни и деньги и даже прикидывать, на что их можно потратить, уже на подлете к Солнечной системе. Он мечтал о домике где-то в Норвегии, где прохладно всегда, и ветер, и море. Он привык быть один и нервничал, когда ЦУП выходил на связь. Кирилл хотел стоять на берегу Баренцева моря, на острове Серейа, и смотреть на замерзшие льды. Кирилл знал, что кот не пропустит такого зрелища и непременно будет рядом.

ЦУП вышел на связь ночью, и, вместо уже давно привычного диспетчера, в центре связи было полно незнакомых людей. Впервые за все время полета Кириллу стало неловко, что он не одет и не застегнут на все пуговицы.

Человек в синей фуражке, весь пропитанный синим и металлическим – и глаза, и китель, и даже оттенок рук, – тоскливо рассматривал тело Кирилла, и тело это его не радовало. Спрашивал он, казалось, тоже не Кирилла, а его руки, ноги и туловище и сильно удивился, когда ответ пришел из головы.

– На борту есть оружие?

– Нет.

Еще раз осмотрев Кирилла, вынес вердикт:

– Может, оно и к лучшему.

Кириллу соболезновали. Но неубедительно и вскользь. Им было важно другое. Чтобы он повел себя правильно. Чтобы смерть его, а смерть его, как оказалось, была неизбежна, была максимально полезной.

Пока Земля ждала возвращения корабля с Гаммы Змея, к ним самим пожаловали гости. Тысячи огромных кораблей зависли на орбите. Кирилл посмотрел на запись камеры со спутника, и ему они не понравились. Коту тоже. Он смотрел на запись, и его челюсти будто бы сами по себе сжимались и разжимались, получалось почти по-собачьи – ав-ав…

Пришельцы не вступали в переговоры. Они просто сообщили, что через трое суток все вооруженные силы должны быть уничтожены. Вежливо предупредили, что если какой объект подлетит к их группировке раньше, то он будет уничтожен вне зависимости от назначения данного объекта.

У военных выбор был, а у Кирилла – нет. Его корабль уже не мог развернуться, просто не был на это рассчитан. Через несколько часов так или иначе ему придется пролететь слишком близко от флота пришельцев.

Страшно не было. Просто вдруг Кирилл почувствовал время. Кожей, дыханием. Почистил зубы, принял душ, оделся. Страшно переживал, что потеет, и все время смотрел на часы.

Через час начал обшаривать отсеки в поисках оружия. Остановился на инструментах для шпаклевки пробоин. По крайней мере он знал, как этим пользоваться. Уже только потом вспомнил про скафандр, долго и тщательно застегивал на себе многочисленные кнопки и крючки.

Он был готов. И казалось, только этого и ждали. Не было выстрелов из лучевых пушек, не было залпов космических торпед.

Пришельцы пробрались на борт, вошли в жилой отсек с деликатностью квартирного вора, поджидающего от хозяина любой подлости – от ружья до сигнализации. Мягкими тенями расползлись по отсеку. Было странно смотреть, как чудища за два метра ростом крадутся вдоль стен. Кирилл пытался рассмотреть их, получалось плохо. Слишком чужие, сознание отказывалось верить глазам, упорно не фиксируя форму.

Единственное, на чем удалось остановиться взгляду, – это хвосты. Отвратительные розовые хвосты, живущие будто бы отдельной жизнью, пульсирующие, липнущие то к стене, то к полу…

В небольшом отсеке собралось уже точно больше десятка тварей, точно Кирилл бы не определил, пришельцы темной волной растекались вдоль стен, прижимаясь, карабкаясь друг на друга, казалось, они ждут, когда просто своей массой смогут удавить Кирилла.

Кирилл подумал, что непременно должен быть отвратительный запах, и как здорово, что он в скафандре.

Камеры снимали все: пришельцы сверху, снизу, в анфас и в профиль, – в центре управления полетом должны были быть довольны. Камеры зафиксировали и тот момент, когда один из чужаков вылетел и по касательной пролетел мимо Кирилла, стараясь цепануть того за ногу. Каким-то чудом Кирилл увернулся, отшатнувшись от челюстей, полных каких-то крюков, шипов, наростов… Кирилл решил, что это были челюсти. Прежде чем пришельцы сделали что-то еще, раздалось уже знакомое Кириллу «ав-ав», и сверху со своего любимого места с полки из-под потолка прямо в центр отсека спрыгнул кот.

Он месяцами только ел, пил и требовал, чтобы его гладили. Все это было нужно только для этого мига, когда воин увидел свою добычу.

Все произошло слишком быстро, надежда была только на камеры, те должны были успеть. Кирилл понял только одно: вот только что чужаки были, а вот их уже нет. Он слишком долго ждал, что вот-вот что-то случится, он должен был сделать хоть что-то. Он нажал тумблер аварийной герметизации. Как бы чужаки не попали на борт, сейчас корабль снова был абсолютно непроницаем.

Кирилла встречали как героя.

Пришельцы убрались не только с его корабля, они убрались вообще. Весь флот исчез.

Его допрашивали лучшие специалисты, которым, вероятно, забыли сказать, что Кирилл герой. Камеры отключились как раз в тот момент, когда чужаки окружили Кирилла. Включились, когда Кирилл остался на корабле один. Специалисты точно знали, что с момента гибели Ляли Кирилл был единственным живым существом на борту. Десятки камер, годы записей подтверждали: у единственного члена экипажа на нервной почве появился вымышленный кот.

Кирилл даже не сразу понял, что он под стражей и что его допрашивают. Он привык находиться в тесных помещениях. Мучило только то, что было около двадцати по Цельсию, ему было все время холодно, из-за насморка он перестал чувствовать запахи, и куда-то делся кот.

Через двадцать дней, ничего не добившись, его отпустили. Даже если бы Кирилл захотел, он не смог бы одновременно вывести из строя, а потом снова запустить все камеры и датчики корабля. Что-то напугало пришельцев, и, судя по всему, это был не Кирилл. Судя по всему, пугать было больше некого.

Кириллу сказали, что это был карантин. И вправду, последние несколько дней с ним общались только врачи. Эти смотрели на него с жалостью и пониманием. Один, два с лишним года, при постоянных тридцати пяти градусах жары, без шансов на самый маленький сквозняк, да еще и смерть жены… Это хорошо, что Кирилл сошел с ума так тихо и безопасно для окружающих. Всего лишь кот.

Кирилл купил домик в Норвегии и много теплой одежды. Самой дорогой. Теперь он мог себе позволить – не мерзнуть даже при солидном минусе. Он любил гулять по берегу Баренцева моря, любуясь границей между льдами и открытым морем. Часто вместе с ним был кот. Кирилл не называл его своим, хотя никогда не забывал подсыпать ему корма. В последние дни Кирилл все чаще вспоминал Лялю. Почему-то он понял, что здесь, на острове Серейа, – они снова встретятся. Она придет оттуда – от самой кромки студеных вод.

В пятистах метрах под землей, в лаборатории, где двадцать дней продержали Кирилла, хранится самый ценный артефакт, который когда-либо попадал в руки земным ученым. Фрагмент хвоста пришельца. При аварийной герметизации один из чужаков оказался недостаточно быстрым. Ученые исследовали его вдоль и поперек. Двухсантиметровый кусочек хвоста породил десятки институтов и сотни докторов наук. В семи странах было зафиксировано появление адептов секты утраченного хвоста. Понадобился всего лишь год, чтобы ученые смогли узнать о частице чужака почти все.

Они так и не узнали, чего испугались пришельцы. И откуда на тщательно охраняемом чужепланетном артефакте рана и частицы ДНК, которые могло оставить только одно оружие во Вселенной. Коготь передней лапы felis domesticus – кота домашнего.

Найти вампира

Шампанское недопили и как-то сразу перешли к водке, причем как-то девочки даже быстрее мальчиков… и растеклось между столами и стульями пьяное счастье. Кристина в одиночестве приканчивала неожиданно дорогое, как для офисных посиделок, итальянское шампанское. Не отрываясь от бокала, привычно технично ушла от привычно лишь техничных ухаживаний директора. Вот-вот должен приехать муж, и праздничный вечер в офисе закончится так же, как и любой другой, – метро, маршрутка и, наконец, дом. Тридцать восемь квадратных метров – бетон, линолеум, кафель, паркет. Диван– книжка, все больше для сна, все меньше для любви. Запах сигарет, запах кофе, запах пыли.

Когда-нибудь появится машина в рассрочку и ритуал изменится, но все равно останется ритуалом. Исчезнет метро, добавится парковка, заправка и ненависть к милиции, уже не из солидарности, а личная, добытая в штрафах и взятках.

Андрей приехал синхронно с окончанием выставленного на стол и начавшимися поисками – чтобы еще съесть, выпить – в холодильнике, под столами… рано или поздно поиски приведут в ближайший магазин, и веселье еще на какое-то время обретет уже другую, почти что выстраданную ожиданием жизнь.

По случаю очередной неудачи во флирте шеф, старательно не замечая Андрея, выделил копейку на такси. Кристина устроилась рядом с водителем, оставив мужа дремать на заднем сиденье. Черный город бежал навстречу и, кажется, что-то обещал – еще немного, и втянет в себя, сделает другой, чтобы лететь над его мостами и никогда не ездить по одному и тому же маршруту. Ей уже было тридцать и было вновь, от многоразового употребления дни рождения стирались и вот-вот должны были и вовсе стать почти незаметными поводами для неизменного шампанского и торта. Кристина с завистью посмотрела на мужа – у него все иначе. Седина превращает вечного студента в философа, а хронического бездельника в жертву режима. Что ни год, то прогресс без всяких усилий.

Квартира на первом этаже, и мужу даже не пришлось просыпаться, чтобы храпеть уже на диване. Если не считать звукового сопровождения, Кристина осталась одна. Когда-то они себя чувствовали вдвоем даже на расстоянии.

Загудел комп, мигнул модем, и Кристина утонула в Сети. Сегодня она решила попытаться найти. Устала тайком от самой себя мечтать о том, что вот так вот сядет и сделает что-то руками. Руки не подводили – умело, привычно выбирали правильные цепочки букв, комбинировали, уверенно жали на Enter…

Ничего. Книги, фильмы, форумы, порно, из того, что нужно, – ничего. У Кристины был дар, она умела различать настоящее. Талант, почти бесполезный в обычной жизни. Настоящее Кристина различала только в записанном – тексте, видео. Если бы её пытались обмануть в письмах, у жулика не было бы ни единого шанса. Увы, её успешно обманывали, пользуясь исключительно устной речью. Уже потом, вспоминая, Кристина понимала – обманули, легко, без борьбы, а она смотрела в глаза, гадала о характере, мечтала о других, серо-голубых, не захотела видеть расчетливый прищур.

Сейчас её бесполезный дар потихоньку убивал глупую надежду. Сайты лгали, и не было ни слова, ни намека.

Итальянское шампанское – сладкое, коварное. Нужно было или как все – сразу к водке, чтобы в койку. Или не пить вообще. Если бы не игристое вино за зеленым толстым стеклом, не полезла бы в Интернет, не посмела бы сама себе признаться – хочу быть вампиром.

Взрослой женщиной, умной, в два часа ночи не искала бы – где найти тварь с клыками. Мечтала бы про себя. Мышка цокает, открывает ссылку за ссылкой, где-то же есть заветный сайт, прочтешь и будешь знать, что сделать, чтобы летать, чтобы жить вечно и гордиться тем, что еще один год прошел… Кристина вздрогнула – муж всхрапнул и перевернулся с бока на бок, почти сбросив одеяло на пол. Вздрогнула – вдруг подсмотрит, вдруг увидит, увидит что? Переписку с любовником? Нет ни переписки, ни любовника.

Спит. А хоть бы и целый форум с любовниками, будет все так же спать.

На почти умершем сайте увидела коммент, и сразу – будто наглоталась песка. Шершавое горло, шершавое дыхание, осторожное – не спугнуть. Форум обсуждал методы убийства вампиров. Сторонники облучения ультрафиолетом яростно спорили с приверженцами опрыскивания святой водой. Коммент появился уже после того, как дискуссия выдохлась. Незарегистрировавшийся пользователь сухо отписался: солнца не боятся, чеснок, кресты, святая вода – не действуют. И не холодные, живые.

Пробили последние слова. Так мог написать только тот, кто знал на ощупь. И этот кто-то не пережидал день в склепе и вряд ли работал на станции переливания крови. Диджей в ночном клубе? Образ жизни подходящий, но нет. Кристина видела этих мальчиков. В них нет ничего особенного. Когда она всерьез задумалась о тех, кто должен быть другим. Попыталась представить себе. На ум приходили – великие.

Искать вампиров среди них? Пробиться сквозь телохранителей, поклонников и, прикрываясь букетом, попросить…

Интернет послушно выбрасывал фотографии великих, Кристина напряженно вглядывалась в лица – искала признаки не холодных, живых, не боящихся солнца и все же… вечных, летающих в ночи и сосущих кровь. Кристина искала хищника в смокинге, спрятанные клыки за голливудской улыбкой. Находила, сомневалась, искала снова. Финансист, дизайнер, аналитик… В каждом особый – нет, не лоск, дух. Так старый антикварный стол отличается от только что наструганного, купленного в ИКЕА. Другая порода, и дело не в цене. И неизменная печаль, и обязательно профиль, у каждого из них был выразительный профиль, чтобы легко обозначить одним движением пера.

Эти в кадр попадали редко, но совсем скрыться не могли, все же оставаться в тени – это особый талант. Их не спасали заборы вокруг вилл и панический страх ковровых дорожек всех цветов и размеров. Внезапно захотелось увидеть их в движении. Кристина с головой ушла в поиск видео. Ничего. Кто-то старательно вычистил любые треки с нужными ей людьми. Людьми ли?

Вернулась к фото. Решила, что сходит с ума, только что действующие ссылки умирали, отключались, будто кто-то шел по пятам её поиска и подчищал только что найденное. Кристина бросилась лихорадочно сохранять на жесткий диск фотографии. Глупость какая, билось в голове, зачем уничтожать фотографии публичных персон? Не сегодня завтра кто-то снова выложит. Или нет?

Сеть начала пугать. Кто-то знал, что она ищет, кто-то реагировал, следил за тем, что она делает на своем компьютере. Страшно даже просто выключить комп: останется ли записанное на жестком диске? Включила телевизор, пробежалась по кнопкам. В телевизор если уж что попало – не вытащишь, вдруг повезет? Видимо, те, кто был ей нужен, старались не попасть в фокус камеры хотя бы сегодня.

Кристина заснула, так и не выпустив пульт. Проснулась с чувством важного. Ей больше не надо мечтать, нужно делать. То, что напугало ночью, утром дало уверенность и цель. Если кто-то мешает, значит, он существует. Ехала на работу, прикидывала – сколько раз еще придется так же проехать, прежде чем добьется своего. Кристина не сомневалась, что добьется, всегда добивалась.

Прошла к себе, даже не здороваясь. Дежурная улыбка потерялась, больше не нужно. Пока загружался комп, приготовила две чашки кофе, чтобы выпить одну за другой, и все равно, что остынет. Зашла на заброшенный сайт с задевшим ее комментарием. Зарегистрировалась, не таясь, настоящим именем, ждала подтверждения, по сто раз обновляя почту.

Сайт наконец отозвался, сухо поздравив с регистрацией. Замерла. Не зная что писать. То, что увидят, – не сомневалась. Надо было так, чтобы поверили. Так, как поверила она.

В конце концов, Кристина была экспертом. Её не самая маленькая зарплата платилась за то, что она находила решения. Кристина занималась логистикой, и обычно ей нужно было считать, но сначала понять, как работает система, составить алгоритм и уже потом подставить в нужную графу правильную цифру. Вот и сейчас Кристина пыталась понять, как работает система. Надо понять, нужные буквы придут сами.

Кристина ввела три фамилии. Те, в которых была уверена на все сто. И вышла из форума. Телефон зазвонил, будто почтительно выжидал, когда Кристина закончит с главным. Брать трубку не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Кристина посмотрела на рабочий стол и не нашла ничего, что стоило бы забрать с собой. Сумочку на плечо и так же, как пришла не здороваясь, ушла не прощаясь.

Худшее, что могло с ней случиться, – это вернуться. Так она думала. Так ей хотелось думать. Кристина уже предчувствовала, как придет тот момент, когда она протрезвеет, блажь уйдет, и впереди будет только один путь – ритуал. Дом – метро – офис – метро – дом.

Улица подворачивалась, изгибалась, лишь бы попасть в неровный ритм её туфелек. Ветер дул, быть может, только для звука, быть может, только для того, чтобы деревья пригнулись и снова выпрямились, почти не касаясь её…

Кафе, мимо которого ходила сотни раз и ни разу не зашла, потому что не так и дорого, но все же дорого… Искрящаяся витрина мягко приблизилась, ткнулась открытыми дверями, как ласковый дворовый щенок. Кристина не удержалась. Нырнула в тепло, пропитанное запахом кофе и сигарет. Пристроилась у маленького столика, даже не для двоих – место только для чашки, пепельницы и руки, меню развернуть только на коленях, с опаской, чтобы ничего не задеть…

– Я не помешаю.

Он не спрашивал. В почти пустом кафе он выбрал место у её столика. Тонкие пальцы, маникюр, тонкие губы, волосы уложены мастером, глаза прикрыты веками, взгляд только вскользь. Тонкий темно-синий свитер под горло, джинсы, кроссовки и тяжелые часы – олигарх в отпуске – оторвался от охраны, пытается слиться с народом, решил познакомиться с девушкой.

– Уже мешаете.

Подсознательно повернула руку – кольцом на безымянном пальце вперед, внимательно, без спешки рассмотрела незнакомца – результат впечатлил.

– Вы меня с кем-то перепутали?

– Что вы! Вы назначили встречу, и я пришел.

– Я не назначала…

– Назначали. Вы просто не написали место и время, но встреча была назначена.

Ноги противно дрожали, Кристина боялась, что дрожь эта передается через пол, и мужчина с тонкими губами её слышит, о ней знает. Сердце отвердело и только изредка разламывало корку, чтобы пропустить через себя очередной сгусток крови.

– Кристина, вы угадали одну фамилию из трех. Чего вы хотите?

– Всего одну?

– Это больше, чем мне бы хотелось.

– Вам, это кому?

– Зовите меня Мишей.

– Это имя вам не подходит.

– Можно Майкл.

– Так лучше. Но кто вы?

– Я тот, кто готов вас выслушать, вам же этого хотелось? Вы приложили усилия, вам повезло, пользуйтесь.

Майкл был высок, крепок, светлокож, и пользоваться им можно было по-разному. Только все было слишком быстро. И не так. Всего лишь кофе. Всего лишь кафе. Официант пройдет мимо в такт музыке из маленьких серебристых колонок, подвешенных по углам кафе.

– Что правда?

– Почти всё.

– Бессмертие?

– Да.

– Кровь?

– Это просто традиция.

– Полет, летучие мыши, туман?

– Если избранный хочет именно этого, то да.

– Избранные, вы так себя называете… – Кристина прищурилась, захотелось выплеснуть кофе, чтобы появилось в нем что-то, что не даст поверить в то, что он действительно избранный. – Чеснок, солнце, осина, крест, святая вода?

– Нет. Ну разве что чеснок… Не люблю, слишком развиты вкусовые рецепторы, для нас это слишком остро, но если быстро запить чем-нибудь кисломолочным, то ничего страшного. Некоторые не любят солнца, слишком нежная кожа. Спрашивайте, – Майкл сидел чуть дальше от столика, чем обычно, просто потому, что сидеть ближе не позволяли его длинные ноги, сидел, откинувшись на мягкую, широкую спинку кресла, – расслабленный мачо, так это должно было выглядеть. Только Кристина видела другое – усталость и печаль.

– Гробы?

– Склепы. Раньше это было довольно практично. Вы не задаете свой главный вопрос, смелее.

– Я так предсказуема?

– Все так предсказуемы. Даже мы. Непредсказуем только Он. Удивите меня, вдруг я неправ…

– Что я должна сделать? Вы меня укусите?

– Что? Я не сказал, а вы не спросили. Нет никаких клыков, это фольклор. Никто никого не кусает, есть некоторая разница между избранным и бешеным псом.

– Вы сделаете меня одной из вас? Мне все равно как.

– Зачем?

– Это странно. Зачем не быть такой – вот что вы должны были спросить, как можно быть не такими? Из-за души? Из-за веры?

– Нет. Из-за аксолотля.

– Из-за ящерицы?

– Из-за неё.

Майкл поднялся, запахнул полы плаща, которого мгновение назад на нем не было, поклонился, так, что не в насмешку, с высоты своего роста не наклонился, изогнулся-дотянулся до Кристины, чтобы прошептать:

– Через неделю, если не передумаете, будьте здесь. Почитайте про аксолотля. Вы должны понять.

Кристина вернулась домой через час. Добиралась в тяжело нагруженном вагоне вещью, доставляемой в пункт назначения. Только немного помочь ногами, чтобы вынесло побыстрее – вверх и вперед. Добралась до подъезда, кажется, впервые долго рассматривала дом. Дом не изменился, не подал знак. Таким он будет и когда она уйдет.

Через пятнадцать минут Кристина снова была у подъезда. Сумка на колесиках, собрала за пять минут. Сумка на плече, бросила паспорт, карточки – все, какие были, в кармашке заначка, наконец пригодится. Прошлась по квартире мимо что-то говорящего Андрея, обошла по кривой, знала, не побежит догонять. Уже на улице вспомнила о зарядке для мобильного. Решила не возвращаться, проще купить новую.

В каждом большом городе есть такое место. Рядом с центром, а если смотреть на карту, то может показаться, что это он и есть. Только до центра настоящего идти долго и доехать не на чем. Такая городская подмышка, рядом с сердцем, но только рядом, больше ничего.

Она с детства боялась заблудиться в этих улочках, которые, казалось бы, неизбежно должны привести к шумным площадям и проспектам, но бесконечно вьющихся, перетекающих друг в друга, обходящих людные места, загораживаясь от них углами. Сейчас потянуло сюда. Потеряться во дворах-колодцах, вложенных друг в друга квадратными матрешками, спрятаться, не отвечать на телефонные звонки, так и не выключить телефон, потому что вдруг… Кто мог ей позвонить, чтобы она все же решилась взять трубку?

Мини-гостиница, вход во дворе. Евроремонт для тех, кто только слышал о евроремонте. Зато Интернет входит в стоимость, а из окна виден перекресток и мост через канал.

Телефон жил собственной жизнью, повизгивал, пытался броситься с тумбочки и разбиться об пол, но постепенно затихал, уже на третий день, оживая лишь двумя сериями – утренней и вечерней. Смс-ки кончились уже на второй.

Кристина купила ноут в соседней компьютерной лавке, впервые покупая дорогую вещь из-за цвета. Ей всегда хотелось красный. Теперь, однажды нажав круглую пуговицу включения, она почти не выныривала из Сети. Аксолотли преследовали её во сне, вздрагивали своими ветвистыми жабрами, теряли и вновь отращивали хвосты. Розовые, молочно-белые, полосатые. Личинки, которые так и не станут взрослыми. Неотения, способность к размножению существа еще до конца не развившегося… Только при чем здесь вампиры? Майкл считал, что она поймет.

Весь четвертый день Кристина провела на балконе, наблюдая за людьми. Она перестала себя чувствовать одной из них. Они были странными. Неожиданно Кристина вспомнила, о чем не спросила еще. Почему-то её вдруг остро заинтересовал вопрос, как у вампиров с половой функцией. Вероятно, это из-за аксолотлей. Слишком много информации.

На пятый день Кристина выключила компьютер, потому что больше не смогла придумать, для чего он может ей понадобиться. Целый день она лежала в гостиничной постели и неожиданно поняла, что это лучшая кровать в её жизни.

Шестой день был посвящен часам. Кристина ждала, когда кончатся эти сутки. Аксолотли перестали быть загадкой, и разгадка мало чем отличалась от того, что сотни раз говорили в книгах и фильмах. В каком-то смысле смерть – это переход на следующий уровень. Вампиры обходятся без этого. Так и остаются переразвитыми людьми. Как-нибудь и Кристина обойдется без этого перехода.

Кристине остро хотелось летать. У гостиницы был выход на крышу, последние часы перед наступлением седьмого дня она просидела рядом с дымоходом.

До открытия кафе оставался еще час, но у неё не было сил оставаться в номере. Взяла паспорт и деньги. Настроение аэропорта. Вот-вот начнется регистрация на её рейс. Двери в кафе открылись за тридцать секунд до срока – Кристина знала точно, последние двое суток она не доверяла часам в мобилке и звонила в службу точного времени.

Снова кофе. Когда насыпала сахар, поняла – никто не придет. Прикинула, сколько потрачено денег и что надо будет сказать Андрею. Успела придумать историю для офиса, подняла глаза и увидела Майкла. Судя по виду, сразу после встречи его аккуратно поставили в шкаф, где он так и простоял, не изменившись ни складкой на одежде, ни морщинкой на лице.

– Вы здесь.

– Мы оба здесь.

– Вы все еще хотите этого…

– Ничего не изменилось за неделю.

– Что-то изменилось, что-то всегда меняется.

Официантка замерла, так и не донеся меню. Майкл что-то сделал с ней, с каждым, кто был в кафе. Наверное, с улицы и не понять – оказывается, нет ничего более неестественного, чем эти естественные позы, замороженные вампиром.

– Кристина, вы можете остаться среди них, забыть о нашей встрече, и через секунду вы сделаете глоток кофе и отправитесь утешать вашего мужа. Вы будете помнить только свой гостиничный номер и красный ноутбук. Кризис среднего возраста – так вы будете оправдывать себя. Через несколько лет вы почти забудете об этих днях, а ваш муж станет о них вспоминать каждый раз, когда вы будете опаздывать на встречу, и это сделает его бережнее, а вас – счастливее…

– Моего Андрея, правда, нужно утешать?

– Не нужно. Но он бы притворился. Вы понимаете, от чего отказываетесь?

– Понимаю.

– Нет. Вы думаете, что понимаете. Штука в том, что для вас это что-то из сказок и легенд. А мы знаем точно. Каждый из нас отдал бы все, лишь бы оказаться на вашем месте и остаться обычным…

– Или это просто дежурная байка, чтобы проверить новичка. Вампиры ведь не размножаются, и новички нужны.

Кафе ожило, Майкл не щелкал пальцами, просто отпустил, не пролилось ни капли, ни одного разбитого блюдца – так плеер снимается с паузы.

– Мы вечные. Зачем нам новички?

– Не знаю. Охотники на вампиров? Оборотни? Кто-то должен вас убивать.

– Только если избранный сам этого захочет. Потому что самому себя убить очень трудно, а главное, нет никакой гарантии, что получится.

– Вампиры – самоубийцы?

– Вампиры – единственные, кто точно знают, что их после смерти уже ничего не ждет. И все равно рано или поздно каждый выбирает смерть.

– Почему? Усталость от жизни – это такой же миф, как надоевшее богатство или тяжкое бремя популярности…

– Устаешь не от жизни, устаешь от одиночества и от того, что все лучшее, что могло быть с тобой, уже позади. Ждать нечего, и рано или поздно у тебя остается только один выбор.

– Лучше выбирать, чем ждать. Вы сделаете то, что я хочу? Если я вам нужна – не медлите. Кстати, вы всегда ждете добровольцев? Так ведь можно и не дождаться…

– Вы снова о выборе. Вы его сделали, мне жаль…

Кристина не уловила то мгновение, когда Майкл исчез. Официантка заметила лишь то, что меню нести некому. Не удивилась.

Кристина не успела удивиться, даже когда мир дрогнул и поехал в сторону. Когда мир успокоился, Кристине было больно. Обнаженная, лицом вниз, с вывернутыми руками и ногами, она висела в полутора метрах от пола, когда-то давно выложенного керамической плиткой, образовывавшей рисунок – концентрические круги. Веревки, закрепленные на руках и ногах, уходили высоко вверх под купол заброшенной церкви и удерживали ее как раз в центре круга.

– Если ты помнишь, я говорил тебе, что кровь – это только традиция. Мы чтим традиции.

Чтобы увидеть Майкла, Кристине приходилось мучительно выгибать шею. Майкл стоял в двух шагах от неё, поигрывая чем-то блестящим, металлическим, Кристина не сразу поняла, что это скальпель.

– Обычно человек умирает, потеряв два литра крови. Ты потеряешь всю. Капля за каплей. Ты не умрешь от жажды, от потери крови, у кого-то другого могло бы не выдержать сердце. Но не у тебя. Ты будешь жить. И тебе будет больно, куда сильнее, чем сейчас.

Движения Майкла были совершенны. Десятки тончайших разрезов появились на теле Кристины. Он не задел ни одной артерии, ни одной крупной вены. Истертые плитки начали понемногу окрашиваться в новый цвет.

Из этой ловушки не было выхода. Не перегрызть веревки, даже не дотянуться, силы кончились, не дернуться, висеть грузом, который становится все легче, на каплю, еще на одну. Полтора метра – достаточно, чтобы упавшая капля превратилась в кляксу. Кристина сама превратилась в пятиконечную кляксу, боль, рожденная в кистях и лодыжках, к которым были привязаны веревки, выросла, растеклась по всему телу и заполнила голову. Иногда боль отступала, становилась меньше на миллиметр, и Кристине казалось, что вот сейчас все кончится, вот уже и не так больно. Ненадолго. Боль возвращалась, росла и снова уходила, лишь когда Кристина уже готова была потерять сознание. Этого она тоже не могла.

Наверное, где-то начинался и заканчивался день. Для кого-то пришло время пить кофе, а кто-то заваривал чай. Кристина попыталась считать секунды, продвинуться дальше одиннадцатой не получалось, так и считала на месте, не зная, сколько прошло – одиннадцать или тысяча одиннадцать. В какой-то момент особенно мучительной стала не сама боль, а мысль о том, что это навсегда. Потом Кристина начала мерзнуть, и от этого стало легче. Перед тем как все же отключиться, Кристина подумала, что больше не хочет летать.

Она очнулась в небольшой комнате. Кровать, тумбочка, стол, телевизор. Встала, удивленная своей уверенности и силе. Прислушалась. Боль не ушла, она даже не стала слабее, просто почему-то Кристина была сильнее боли. Зеркала в ванной не было. Были зеркальные стены. Кристина не увидела ничего. Ей не нашлось места в отражении.

Боль прорвалась сквозь новую силу, и руки сами выгнулись вверх… Кристина кричала. Её тело было одними рассвирепевшими легкими, гнавшими воздух через связки, чтобы тот, отражаясь от нёба, вибрируя в черепной кости, вырвался на свободу.

Стены в ванной больше не были зеркальными. Когда Кристина вышла из неё, пройдя по дорожке из битого стекла, на ней не было ни одной царапины. Она подняла осколок и попыталась порезать ладонь. Стекло не выдержало, треснуло, так и не поранив.

На столике у телевизора – газета. Попыталась вспомнить последнее число, чтобы сравнить с газетным. Не смогла. Попыталась прочесть название – этого языка она не знала, зато узнала человека с фотографии на первой полосе. Кристина знала точно, что это некролог. Один из трех, чью фамилию она написала на форуме.

В комнате обнаружились окна и двери. За окнами была ночь, а за одной из дверей – балкон. Огни внизу, огни со всех сторон. Это не её город. Скорее всего, это не её страна. Может быть, Бангкок, может, Куала-Лумпур. Кристина никогда не была на таком этаже. На двери её номера, теперь она уже не сомневалась, что находится в гостинице, написаны цифры 7534. Кристина решила, что первые две – номер этажа.

Она снова начала мерзнуть, ей хотелось заглянуть в шкаф, но лишь выключила свет и, уверенно развернув плечи, вернулась на балкон. Неожиданно легко забралась на перила. Не шагнула, упала вперед, ступни оторвались от перил, когда она уже не падала – висела параллельно земле. Страха не было, не было и восторга. Просто если не сделать этого, зачем эта боль?

Она не летела – плыла, легко касаясь окон, ныряя к нитям проводов, поднимаясь выше и выше, как серфингист, оседлавший девятый вал. Только холод. А еще ей не хотелось вниз, не хотелось увидеть живущих внизу, прилепленных к домам и земле. Кристина забиралась все выше и выше, когда боль пропала, и кто-то огромный, невидимый взял её в ладони. На мгновение она потеряла все: слух, зрение – она не чувствовала ничего, она просто выключилась, как послушная выключателю лампочка, и включилась снова.

Её талант различать настоящее по-прежнему был с ней. Она не знала, где она, но знала, что она в настоящем, можно до кости стереть руки об эти висящие в воздухе врата, разбить голову об эти скалы, так похожие на облака. И, не сделав ни шагу, Кристина знала, что никогда не сможет перешагнуть этот порог. Никогда не оставит следов на тропинке и не узнает, что за поворотом.

Она все-таки заставила себя подойти к порогу, приложить ладонь к прозрачной границе, попыталась сделать шаг. Так и осталась стоя лежать, всем телом опираясь на невидимую стену между здесь и там. Ночь, которая оставалась где-то в другом мире, пришла и сюда, Кристина не видела солнца, свет ушел, не дожидаясь заката, и было лишь мгновение, когда свет и тьма встретились. Хватило и его. Кристина не увидела – почувствовала этот взгляд всей кожей, каждым занывшим суставом, напрягшейся мышцей. Только печаль. Только прощание.

Боль вернулась. Кристина влетела-вплыла в номер. Опустилась на кровать с уверенностью сотого раза. Не удивилась темному силуэту.

– Теперь ты знаешь.

Не нужно было отвечать. Кристина взяла Майкла за руку и, не отпуская его и не включая свет, оделась. Было важно чувствовать его. Так и не отпустив друг друга, они вышли из номера и спустились в лобби[2] отеля. Снизу город казался еще больше, блестели витрины, окна в такси и лбы швейцаров в ожидании чаевых. Казалось, весь город превратился в фабрику по производству зеркал. Боль снова начала выбираться наружу, Кристина крепче сжала руку Майкла и оторвалась от земли.

Ей не надо было спрашивать, почему Майкл согласился сделать с ней это. Перед ними был весь мир, любые желания и ни одной мечты, две боли, по одной на каждого, и взгляд, который не забыть. В сущности, ритуал.

Она постарается продержаться как можно дольше. На месте Майкла она бы тоже согласилась. Так мучительно знать о пороге, который не переступишь никогда, невозможно забыть тот взгляд, то чувство и ту печаль.

Жить с этим больно, остаться одному было бы действительно невыносимо.

Имя

Тургенев, Бунин и Пушкин писали зря. Его не радовали деревья, трава и свежий воздух. Тянуло в город, в асфальт. Хотелось, чтобы вокруг кирпич, хотелось смотреть из окна, не хотелось, чтобы кто-то смотрел из окна на него.

Стоило ему оказаться за городской чертой, как он превращался в мишень. Сельские мухи чувствовали чужака и пытались отомстить за ненависть. Огибая по крутой дуге липучку, заходили на посадку. Руки, шея, плечи, колени – им нравилось все. Он мечтал о свитере с воротником под горло. О брюках, волочащихся по полу, чтобы ни щелки. И что-то на лицо.

Парное молоко – теплое, пахнувшее коровой и тем, что она выделяла в промежутках между доением, – родители верили, это должно привести его в восторг. Солнце, местная река и велосипед с облезлой рамой должны были выбить из его сутулого городского тела бледность и обвисшую кожу. Загар и мышцы вот-вот должны появиться. Пока были только мухи и запахи. Бледная зелень юга Украины не радовала и не манила. Тянуло к заброшенным железнодорожным путям, где-то за горизонтом они должны вливаться в отполированные проходящими поездами бесконечные пересекающиеся параллельные. Где-то там был город, место, где ему дышалось правильно.

Сегодня в плане деревенских забав значилась тарзанка. Дико весело. Ухватиться, раскачаться, прыгнуть и долго, мучительно выбираться из воды, старательно делая вид, что все местные точно так же падают в речку мешком. Вероятно, в деревенской школе был предмет «тарзанка». У всех высший бал.

Он уже даже не смотрел, как прыгают другие, терпеливо ждал, когда придет его очередь получить новую порцию стыда. В тот бесконечно малый миг, когда руки уже отпустили деревяшку, а падение еще не случилось, он летал. Как во сне. Как мечтал. Если бы не выгоревшие, тренированные местные. Входившие-влетавшие коричневыми дельфинами в реку. Худые, с выпирающим плавником позвоночника, с круглыми коленями и локтями, с руками, не боящимися ничего, – дернет-выдернет что угодно. Кости сильнее любой мышцы. Наращивать бесполезно. У него все равно не будет таких сухожилий, натянутых на раму такого скелета. Из-за мамы. Из-за папы.

Он даже не поднял голову, дернулся, просто чтобы что-то неизвестное с крыльями и жужжаниями улетело. Этого хватило, чтобы совпасть. Тонкая линия оторвалась от тарзанки и, казалось, бесконечно летела между синим и синим, и, даже когда линия вошла в воду, она все еще летела.

У линии были глаза, руки, ноги. Имя. Ему показалось, что он его знал всегда. И он бы убил любого, кто посмел предположить, что в этом имени есть хоть что-то обычное. Татьяна. Безусловно, она была единственной.

Город взорвался, и ветер унес пепел. Не осталось ничего, кроме знания – завтра снова быть рядом. Поздороваться, попрощаться. Он больше не прыгал. Он боялся пропустить её полет, её превращение из линии в небе в линию под водой, и не сразу, шаг за шагом, в человека.

Каникулы кончились. В последний из вечеров за час до автобуса он надел джинсы и рубаху с длинным рукавом. Стал выше и старше. Татьяна пришла его проводить и, прощаясь, долго держала свою ладошку в его ладони. Он был стар и опытен, ему было четырнадцать. Она была чудом, ей было двенадцать. Трясясь на заднем сиденье автобуса, он чувствовал себя мудрее Шекспира и знал каждый его сонет насквозь, навылет, в кровь.

Его позвоночник так и не стал плавником. Армия выпустила его, так и не сделав ему пересадку лишней челюсти и мозолей на костяшках кулаков. Мозоли появились потом, когда он решил отжиматься непременно на кулаках. Одновременно отрастил мозоли на подушечках пальцев, шесть струн по очереди врезались в мякоть, пока мякоть не стала твердью.

Зал был маленьким, песня – удачной, и тихий тонкий голос ладно подпевал. Он знал, как зовут девушку, до того, как увидел. У неё единственное в своем роде имя. Татьяна. Безусловно, она была единственной. Ему было двадцать один, ей было девятнадцать, она никогда не прыгала с тарзанки. Она вообще не умела плавать. Ему было плевать, он знал, что не мог ошибиться.

Проводив её до двери квартиры, он бесконечно долго держал в руках её ладонь. Он боялся не найти этот дом, боялся потерять её номер телефона. Было нормально просидеть всю ночь в её парадном. Так было спокойно и легко. Он задремал под утро счастливым. На его удачу, никто из соседей не вызвал милицию. На его судьбу, проснувшись, он не смог её найти. Её номер не отвечал. Её имя… Единственное в своем роде, никто никогда не слышал такого. Он перестал искать её в тот же день. Он знал «Ромео и Джульетту» до последней капли яда.

Ему было тридцать, и он успел потерять больше, чем нашел. В его жизни были десятки городов, около сотни стихов и полсотни песен. Иногда ему удавалось идти по асфальту, попадая в такт. Он почти понял Пушкина, но все еще побаивался Бунина. Он чувствовал, что нить его жизни становится все тоньше. Тянул все сильнее.

Она стояла на углу Крещатика и Прорезной, она ждала его так давно, что успела замерзнуть в этой теплой киевской осени. Он угадал её имя за два квартала. Не прибавил шаг. Не остановился, дойдя до угла. Протянул руку, украл ладонь, запер ладонь в ладонь.

Она была младше. Она была разной. Он снова находил и снова терял. Нить становилась тоньше тонкого, но он вспоминал имя. Он ловил ладонь и протягивался в следующий день.

В один из дней она лежала в его постели почти прозрачная, а он не мог заставить себя подойти к ней. Просто не мог, в последнее время он вообще мало что мог из-за позвоночника. Окна их дома выходили на восток, и рассвет заставил его забыть о городе. Он знал, что видит этот рассвет один, но горя не было. Его кривая судьба выправилась и чудом дошла до конечного пункта.

Он успел открыть окно и вдохнуть ветер. Он успел понять кое-что из прочитанного.

В комнате было холодно, когда шепот ветра нарушил шорох. Так рвется цветная бумага – развернуться, выбросить скрытое в мир. Прозрачная кожа тела старой женщины, лежавшей в постели, дала трещину. Трещина становилась все шире и глубже, пока на свет не показалась девочка, вылупившаяся из странного яйца. Ей было лет двенадцать. Выгоревшие волосы, фигурка, складывающаяся в линию. У неё было единственное в своем роде имя.

Охотник

Он почти проехал мимо. Снег, какой бывает только в Питере, – белые, пушистые комки воды. Ночь – и поэтому снег белый только в свете фонарей, черный за границей света. Дворники расшибают снежинки-переростки вдребезги – водопад влево, водопад вправо. Естественно, вывеску залепило снегом – темная веранда и еле заметный огонек за входной дверью. Гостиница «Охотник». Ресторан «Охотник». То, что требовалось.

Иван остановил свой «шевроле тахо» по наитию. Сдал назад, свернул на почти незаметный въезд. Мотор замолчал, казалось, снег набросился на крышу с яростью обезумевшей болонки. Водитель – мужчина лет тридцати – вышагнул из машины в необъятное белое и мокрое, в небо, которое почти смешалось с землей.

Иван устал. Устал до невозможности разогнуться всем своим почти двухметровым телом. Надо бы пробежаться до спасительного крыльца, но сил почти нет – уже которая ночь за рулем – Иван идет неторопливо, но добирается до крыльца в две секунды…Сначала навес – спасение от снежной бомбежки. Швейцар не проспал, услужливо распахнул двери.

Иван притормозил, это правило он соблюдал всегда.

– Приглашаете?

– Заходите, любезный. – Швейцар насилу улыбнулся – ветер добрался и до него.

Иван по привычке пригнулся, проем был достаточно высоким, но слишком много шишек он набил, чтобы не пригибаться каждый раз, встречая вход или выход. Дверь закрылась, кажется, слишком плотно. Иван попробовал приоткрыть ее – то ли нужно сильнее толкнуть, то ли дверь с секретом.

Он сбросил черное длинное пальто прямо в руки швейцара и, не оборачиваясь, прошел мимо лобби в ресторан, мимо столиков – в кресло у камина. Свободное лишь потому, что этой ночью здесь свободны все места.

Тридцать лет назад здесь тоже был камин. Был хороший коньяк, правда, только армянский, превосходные шашлыки, охотничья солянка и обязательные головы кабанов и оленей, ружья, развешанные по стенам. Не было гостиницы.

Сейчас все иначе – головы зверья в ресторане заменили многочисленные запчасти для скелетов. Черепа, ребра, позвонки. Мода на смерть уже давнюю и очищенную от плоти. Так не страшно, так забавно.

Регистрация, старомодный ключ с огромным деревянным брелком от номера на втором этаже уже в кармане, совсем немного коньяка, совсем немного у огня, и мужчина почувствовал, что силы еще есть. Теперь надо только постараться – не растратить силы на ожидание счета, ожидание лифта, любое ожидание. Сегодня он никак не мог себе этого позволить. По счастью – второй этаж, значит, можно и пешком, по счастью, счет впишут в общий, поэтому можно не ждать, пока бармен возьмется за калькулятор.

Барышня-регистратор отслеживала каждое его движение с цепкостью пенсионера КГБ. Ей новый постоялец не нравился. Точно не турист и почти наверняка не командированный. Слишком маленькая для туриста сумка, а одежда… глядя на его потертые джинсы и пальто, ей виделся камуфляж. Она старалась что-то найти в его паспорте, какой-то намек – ничего. Базы данных тоже ничего не дали, на большее у нее просто не хватило времени. Единственный Иван Комов, которого она нашла, оказался скульптором. Лет сто как умершим.

Со стороны казалось, что она просто страшно занята. Если забыть о том, что не сезон, что на всю гостиницу – три постояльца и заниматься ей совершенно нечем.

Она боялась и вцепилась в собственный страх, как в спасение и подсказку. То, что происходило в их гостинице, должно в первую очередь заинтересовать страховщиков. Слишком много денег им приходилось выплачивать посетителям, занимавшим номера на втором этаже. В службах безопасности больших компаний работали вот такие – большие, молчаливые, идущие по своим делам. То, что дела эти могут оказаться твоими, узнаешь слишком поздно, когда уже не уйти. Позвала старшего. Тот ее слушал очень внимательно. Стоял рядом, слегка наклонив голову в сторону девушки.

Не сказал ни слова. В некоторые вещи не хочется верить до последнего. Он решил лично поговорить с постояльцем.

– Простите…

– Прощаю, – худшее, что могло случиться с Иваном сейчас, – это назойливый собеседник, и это худшее начинало происходить.

– Все же выслушайте меня…

Иван пытался понять, кто перед ним. Что радовало – не случайный незнакомый, заскучавший в маленьком отеле. От таких избавиться труднее всего. Менеджер, быть может, директор отеля. Вероятно, не хозяин. Высокооплачиваемый слуга на работе – служебная улыбка, служебный наклон головы, глаза… Ну да – в них нет и капли от слуги, хотя это и понятно, скорее, взгляд хищника. У директора было все, чтобы не спугнуть дичь. Очки. Борода. Лысина. Объемный живот. Небольшой рост. Пять главных признаков мужской беззащитности. Если бы не глаза… И слишком дорогой, хорошо сидящий костюм. Руку директор положил на спинку кресла, и, хотя от руки до головы Ивана, несмотря на его рост, оставалось еще сантиметров тридцать, было неприятно.

– Вы директор?

– Да. Артем Юрьевич, с вашего позволения…

– Иван Комов. Вы всех приезжающих встречаете?

– Что вы! Но я узнал, что вы собираетесь поселиться на втором этаже. Я просто обязан вас предупредить…

– Что-то не так?

– Сейчас не сезон. Раз вы так упорны, вы должны знать, что это не просто отель и не просто второй этаж. Поверьте, это действительно опасно.

– Ну да. Всю ночь скрипят половицы, а из коридора слышен звон цепей…

– Я тоже читал этот блог. Иван, вы же не один из этих мальчиков, которые чаще открывают свой ноутбук, чем двери собственной квартиры. Пишут те, кто остались, так сказать, целыми и невредимыми. И в сезон таких немало, но сейчас совсем другое время.

Иван, почти не слушая и даже смотря в другую сторону, заметил кое-что еще. Степень ухоженности. Руки. Директору маленького отеля придется тратить всю зарплату для того, чтобы иметь такие руки. Дело не в маникюре. Годы ухода. Или кое-что худшее. Иван наконец-то повернулся к директору:

– Давайте сделаем вид, что я просто хочу выспаться, а вы поверите на слово, что я очень вспыльчивый человек, особенно когда хочу отдохнуть, и кто-то мне изо всех сил мешает.

– Конечно. – Директор убрал руку и даже сделал полшага назад, словно извиняясь за назойливость. – Простите меня. В конце концов, вы можете просто не открывать, ведь «Враг не войдет в дом, если хозяин не откроет дверь».

– Забавно. Чей-то афоризм?

– Я думаю, вы знаете, что это скорее правило. И оно всегда работает. Так или иначе.

– Всегда-всегда?

– Иначе я бы не назвал это правилом.

– Я подумаю над вашими словами. Что-нибудь еще?

– Вы не передумали?

– Артем Юрьевич, вы-то мне дверь открываете? Или гоните прочь?

– Открываю, это гостиница, она для этого предназначена.

– Все, что мне нужно, – это отдохнуть и набраться сил… Вы провожаете тоже каждого?

– Если удается.

– Тогда до встречи, господин директор.

Барышня из регистратуры ждала вердикта директора.

– Проверяющий?

– Даже если так.

* * *

Иван встал, чтобы дойти до лестницы, ему понадобилось три шага. Чтобы стать невидимым для директора, преодолев первый марш ступенек, – еще три. Для своего роста он двигался на редкость собранно. Издалека он не выглядел высоким, казалось – строители гостиницы напутали с масштабом.

Когда у тебя такой рост – нужна большая машина. «Шевроле тахо» хорош как раз тем, что огромен, но Иван слишком много времени за последние месяцы провел за рулем. Проспал на откинутом сиденье. Кости ныли, и казалось, если ноги согнуты, то уже не разогнуть – сустав застопорится и не пустит. Он боялся, что уже не выпрямится. И надо бы просто лечь на эту огромную, как раз для гостя, кровать, в линию – натянуться, чтобы привыкнуть к несогнутости… Чуть позже.

Зайдя в номер, Иван аккуратно прикрыл дверь, так, чтобы не открылась нараспашку, и в то же время было совершенно ясно – не заперто. Наконец-то снял с плеча ремень от портфеля. Без привычной тяжести плечо слегка заныло. Такому портфелю может быть сто лет, не портфель – сумка на ремне из кожи, которая теряет со временем лоск, но остается сама собой, и её возраст уже не прочесть. Иван с ней не расставался. Он вообще привязывался к вещам. Покупал себе джинсы одного размера, одной марки в одном и том же магазине уже много лет. Иногда магазины закрывались, и тогда он искал замену. В последний раз на всякий случай купил себе сразу десяток брюк. Теперь на пару лет он спокоен. С вещами все проще и надежнее. Друзья легко терялись, стремительно превращаясь в кого-то другого. Иван трудно терпел людей, зная о будущем предательстве каждого. Вещи Ивану были верны.

Со временем придется сменить машину, но новая будет не меньше и с тем же характером. Своему портфелю он верен уже хорошие два десятка лет. Сегодня, конечно, особый случай, но и на этот раз содержимое портфеля его не подведет.

Иван разделся, аккуратно сложив одежду, принял душ. Снял покрывало и, прежде чем лечь, выложил из портфеля предметы. Скальпель. Пластырь. Бинты. Все должно быть правильно.

Уже лежа, сделал себе надрез, второй… Вдоль, а не поперек, чтобы наверняка. Для того чтобы все было идеально, он не сделал одного – не выключил весь свет, оставил зажженным бра. Так ему было привычнее. Он приготовился ждать, ждать не пришлось. Директор был прав – не сезон.

Будто кто-то ухватил лампочку у самого цоколя – то ли скрип, то ли шелест – и лампочка в бра, потеряв на мгновение контакт, мигнула. Нехорошо, ненадежно, будто можно задуть её нить… Тень сгустилась между спинкой кровати и стеной и по капле сочилась к постояльцу.

По капле сочилась кровь из ран, капля крови – капля тени, почти равномерно. Покрывало под руками начало менять цвет – вскрытые вены красят на свой лад. Тень подалась вперед, разом выросла под потолок и упала, чтобы накрыть гостя с головой.

Вдох. Выдох. Вены высохли – будто два ручья разом потеряли всю свою влагу. Две огромные руки двухметрового человека поднялись и обняли тень. Человек еще раз вдохнул и выдохнул. Сильнее прижать к груди. Тень высыхала, тень пыталась просочиться сквозь решето его рук – но не уйти, через несколько секунд она уже не пыталась вырваться, умирала, тая на огромной груди Ивана Комова.

Лампочка треснула и погасла. В номере стало темно. Просто темно. Тени в номере уже не было. Её просто не стало.

Иван был сыт. Он обманывал себя и такого предупредительного директора. Он устал, но важно другое. Он был голоден. Еще немного – и он бы просто лег и не встал с этой огромной кровати, не смог бы поднять руки навстречу тени. Утолив голод, было бы действительно хорошо просто полежать. Отлежится он позже, когда закончит остальное.

Пластырь. Сверху бинты. Он управлял движением крови, но предпочитал закрыть раны. Ему казалось – так надежнее, и в этом тоже была доля обмана. Бинты отвлекали внимание, маскировали – если есть бинт, значит, есть рана. Ивану нравилось, когда соперник считал его слабым. Ивану хотелось быть похожим на человека.

Скальпель занял своё место, взамен был извлечен предмет, еле вмещавшийся в портфель. Обернутый в зеленый шелк кожаный чехол. Содержимое чехла и было той причиной, по которой Иван почти не снимал портфель с плеча. Развернуть невесомый шелк. Открыть чехол. Осторожно достать лезвия и рукоять. Собрать. Лезвие к лезвию, звено к звену. Сомкнулись в единое – не разбить, не разомкнуть. Иван улыбнулся. Он всегда улыбался, когда будил свой клинок. И, кажется, клинок улыбался ему – в номере по-прежнему было темно, но по клинку пробежал блик – он тоже готов.

И снова ему не пришлось ждать. Дерево дверного полотна прошипело по ковру – клинок ударил коротко – не выпад, тычок – вышел из тела и вернулся по широкой дуге, чтобы перерубить шею, уже не боясь ответного удара. Туловище упало вправо, голова влево. Удара в сердце должно было быть достаточно, но Иван старался не рисковать.

До лестницы он встретился еще с двумя телами. Пока ему везло – так, как может везти жертве, обернувшейся хищником.

Его этаж был чист. Иван на мгновение застыл, пытаясь понять, почувствовать – вверх или вниз. Это было ошибкой.

Когда-то они были прислугой – горничными, охранниками, носильщиками. Когда-то они были постояльцами – командированными, путешествующими, решившими уединиться парочками… Им казалось забавным остановиться в отеле с по-настоящему нехорошей репутацией. Еще были самоубийцы. По слухам, это даже проще, чем ударная доза снотворного, – просто занять номер на втором этаже. К каждому из них в номер пришла тень.

Сейчас все они – тела. Вместилища. В их глазах не было злобы. Мясо – оно и есть мясо, его надо есть, тщательно пережевывая.

Он мог бы уйти. В конечном счете выспаться можно в любом другом месте, но клинок все еще улыбался. Иван медлил, и теперь уже не пройти вниз, к машине, – поздно. Несколько тел закрывали путь сверху – со стороны лестницы. Тела были готовы к атаке внизу. Наверное, даже сейчас он мог бы прорубить себе дорогу до порога гостиницы. Но в номере остался портфель. Ивану не хотелось его бросать.

– Это честь для моего дома, ты ведь Охотник, я не ошибся. Я могу тебя так называть?

– Можешь.

Директор прошел между телами, те отступали, будто не в силах находиться рядом. Куда-то подевалась служебная улыбка. Пожалуй, таким он Ивану нравился больше…

– Никогда не мог понять таких, наверное, думаешь, что ты один такой, Иван. – Директор менялся. Таких широкоплечих людей не бывает – он стал широк и массивен, как танк, как ожившая бетонная плита – не проломить, не пробиться – расплющит, размажет… – Ты либо останешься здесь, либо просто исчезнешь. Так уже бывало.

– Так еще не бывало. – Иван был спокоен. Он давно уже научился оставаться спокойным – потом, если это потом будет, он заново переживет ту ненужную паузу на лестничной площадке, и этот разговор, и этот бой. Ему понадобятся коньяк и ласковая девочка, чтобы отпустило. Сейчас – он спокоен, два метра ледяной готовности.

Директор ударил. Ему не нужен был меч или пика, демон – сам и оружие, и мастер оружия. Достаточно одного прикосновения – и противник начинает терять себя, становится просто телом, чаще всего умирает… Иван не двигался. Удар пришелся бы точно в сердце, если бы не клинок.

Сейчас Иван не старался ударить в ответ, он сосредоточился на том, чтобы не пропустить выпад. Каждая атака на доли сантиметра сокращала дистанцию между ними, каждый удар был болезненным. Иван терпел. Демон свирепел.

Еще немного, и директор понял бы: этот бой – всего лишь игра, и в атаку пошли бы тела. Со всеми вместе он бы не справился. Оставалось одно. Иван раскрылся – демон ударил.

Этого было бы достаточно для любого. Иван лишь покачнулся и опустил катану. У демона все еще оставался шанс, стоило ему лишь понять, что что-то идет не так. Не должен противник вот так стоять и ждать следующего удара. Ни один человек не мог выдержать его удара.

Первая, простая реакция – не получилось сразу, попробуй еще. И демон ударил второй раз, прежде чем успел сообразить, что именно пошло не так во время первого удара. Меч в руках Охотника оказался обманкой. Бояться следовало не меча. Нужно было не дать Охотнику приблизиться, нужно было выждать, пока тела сделают свою работу. Быть может, просто бежать.

Иван сделал шаг вперед и прижал к себе демона. Так уходит вода в песок, так теряется песок в волне, так умирают в глубине – без надежды.

Демон таял, без сил закричать, без сил просить помощи. Клинок выпал из рук Ивана, но тела не двигались – ждали приказа.

Когда Охотник подобрал клинок, ему было все равно, сколько тел ему противостоит. Демон, поглощенный им в номере, был таким же, как и многие до него, – сам слабый, готовый напасть лишь на обессиленного. Таких нужно приманивать, нужно самому было стать жертвой… Директор был полон мощи. Его сила была сминающей, его сила стала его слабостью, зато теперь – теперь Иван чувствовал в себе эту мощь.

Иван чертил узор, осваивая новый стиль. Не быть искуснее и умнее, быть быстрее и сильнее. Не важно, что может противник, важно, что можешь ты. Тела уже не пытались его убить, пытались сбежать. Ему оставалось только поставить клинок на пути струсивших, даже не вкладывать силу, просто понять их замедленное движение. До порога не добрался никто.

Теперь лобби стало совершенным. Здесь были кости, очищенные от плоти, и плоть, очищенная от костей. Здесь были искалеченные тела – кости и плоть, все еще вместе. Барышня-регистратор боялась не зря. Иван не запомнил, как именно он ее убил. Знал, что понадобилось не больше одного удара. Знал и то, что она была человеком, обычной женщиной, которую пугали службы безопасности, а прибавка к зарплате помогала не переживать из-за смертей.

Иван запер двери и вернулся в номер. Он принял душ, исчерпав дистрофичный кусок гостиничного мыла. Он собирался этой ночью выспаться на кровати, соответствующей его росту. Правильней было бы уехать. Правильней было бы бояться. Иван просто не мог себя заставить почувствовать страх.

Утром он спустился в бар и сделал себе кофе. Он двигался осторожно, чтобы не запачкаться… Охотник был небрезглив, но бережен к вещам. Бар оказался полон. Иван спрятал в сумку бутылку коньяка, остальным – щедро полил место боя.

Он не курил, но эта зажигалка занимала в его сумке свое место, рядом с клинком. Иван поджег стопку рекламных буклетов и разбросал их по лобби. Хорошие напитки – хорошо горят. Лобби стало жарким и живым, огонь набросился на ковер и шторы, готовясь заняться деревом, вспузырить, испарить пластик и покорежить металл. Пламя из камина, осмелев, получив долгожданную свободу, двинулось навстречу к собратьям, карабкающимся вверх и вширь…

Охотник переступил порог. Правила есть правила, он спросил разрешения, прежде чем войти в гостиницу.

Наступивший день поменял только цвет. Всё тот же снег. Всё те же около нуля. Белая гадость от горизонта до горизонта. Иван решил, что теперь он поедет в сторону тепла. Может быть, если двигаться точно на юг, он потеряет это чувство. Ему не придется искать гостиницу, отдельно стоящий дом, может быть, целый хутор… Иван знал, что это не так, – чувство голода будет возвращаться снова и снова, пока он остается тем, кто он есть. Он не был охотником на демонов. Он сам был демоном, может быть, худшим из них, пожирающим себе подобных. Когда-нибудь он вернется в Москву, чтобы умереть или снова стать собой, а пока – он медленно ехал по улице, которая через пару кварталов вольется в проспект, тот разрешится шоссе, и дальше – прочь из города, на юг.

Большая машина, сумка на плече, меч, зажигалка и единственное правило: «Враг не войдет в дом, если хозяин не откроет дверь». Правило работает всегда. Иначе он не назвал бы это правилом.

Несущий свет

СВ фирменного поезда. В билет включены – минералка, розетка в стенке, фильмы на плоском экране, ненужный ранний завтрак, холеная проводница, не берущая на чай меньше полтинника.

Двое мужчин были знакомы уже минут пять. С того момента, когда первый уже понадеялся, что будет ехать в купе один. Ровно в этот момент в дверь протиснулся огромный, в пуховике судорожно лимонного цвета мужик и отточенным движением баскетболиста из Dream Team закинул свой рюкзак такого же сводящего скулы цвета на багажную полку.

Хозяин рюкзака и пуховика действительно когда-то играл в баскетбол, было это хороших двадцать лет назад, и от него этот факт совершенно не зависел. Просто тогда он тоже был большим. Еще худым, даже щуплым, но достаточно большим, чтобы ни у кого не возникал вопрос о том, кто именно должен быть центровым в сборной института.

Андрей Леонидович ехал в поход, в Питере его уже заждались друзья, которые с тех же институтских времен звали его не иначе как Большой. Если быть совершенно точным, он должен был ехать в поход, и, если все сложится так, как хотелось бы – все получится. Просто надо сделать еще одно дело. Одно из тех, по которым он – Андрей Леонидович, был специалистом незаменимым, пусть и стоили его услуги недешево.

Соседом по купе оказался маленький чернявый командированный. Из тех, что, стоит поезду оторваться от перрона, уже укладываются спать, тщательно развесив костюм и сменив туфли (сколько бы градусов ни было за бортом – непременно туфли) на тапочки, безуспешно пытаются найти им место, так чтобы точно не наступить. Чернявый выдержал паузу, позволив Большому раздеться, но не дав опуститься на полку.

– Вам не повезло.

– Что?

– Вам лучше попросить проводника найти вам другое купе.

Андрей Леонидович с сомнением посмотрел на попутчика. Маленький, щуплый, даже если храпит, то тихо и высоко. На всякий случай спросил:

– Вы храпите?

– Нет. То есть не знаю, я не об этом…

– Остальное не страшно. Тем более что я купил последний билет, так что другого купе мне не найти.

Чернявый задумался, но ненадолго. Решительно встал, протянул руку:

– Юрий.

Большой ответил:

– Андрей.

Проводница застала их на горячем рукопожатии. Оборвала традиционным:

– Чай будете? Есть водка, коньяк.

Остановились на традиционном в подстаканниках чае и, несмотря на фирменность состава, коньяке из одноразовых стаканчиков.

Выпили за Москву и за Питер, за знакомство, долго думали над следующим поводом, чтобы все-таки добить бутылку и спросить следующую, – не придумали. Андрей задумчиво вылил остатки по стаканам и уже с несколько нарушенной дикцией выдавил:

– Так почему мне надо было искать другое купе?

Юрий как-то совершенно по-женски взмахнул рукой, то ли требуя еще налить, то ли пытаясь показать, что ему хватит…

– Андрей, я на «ты», ладно?

– Хоть на «они», не гордый.

– Что не гордый, может, и зря. Не суть. Ты знаешь, что такое нефть?

Не самый ожидаемый вопрос. Андрей ожидал чего-нибудь более традиционного из разряда – сотрудники – козлы, начальство – козлы в кубе, жена – та еще коза… Вопрос в схему не вписывался, по счастью, ответ Юрию был точно не нужен – нужно, чтобы слушали и молчали.

– Никто не знает. Знают, сколько стоит на нью-йоркской бирже сегодня и сколько стоила вчера, думают, что знают, сколько осталось и где. Но никто не понимает, что это такое…

– Смесь углеводородов, ведь так?

– Так. Только почему-то мы можем их только добывать. Сами смешать не можем, даже имея все составляющие. Можем создать уголь, можем алмаз, а нефть не умеем.

– Есть же технологии, я что-то слышал…

– Ты либо слышал не то, либо не то понял.

Маленький, щуплый Юрий сидел на мягкой полке, упершись плечом в стену купе. Андрей уже видел такой взгляд, и этот поворот головы он тоже видел. Выступление Нильса Бора в Датской академии наук. Тот, правда, был гигантом, но этот взгляд – уравнивал. Андрей помнил еще несколько таких же поворотов головы, таких же глаз, но это было слишком давно…

– Юрий, расскажите мне, чтобы я понял.

– Вы помните катастрофу в Мексиканском заливе?

– Конечно. Кажется, все кончилось хорошо.

– Ничего не кончалось. Нам рассказывали о том, как чудо-специалисты устранили прорыв, установив огромную заглушку. Вероятно, те самые специалисты, которые проектировали эту буровую платформу. Вы вообще можете себе представить, просто на уровне здравого смысла, – напор нефти был таков, что существующая конструкция не выдержала. О какой заглушке может идти речь? Помните знаменитого мальчика, который пальцем пытался заткнуть течь в плотине? В Мексиканском заливе случилась история в разы интереснее – плотина рухнула, подошел мальчик и заткнул морской прилив мизинцем.

– Я не специалист, но технически есть решения. В конце концов, плотины возводятся в русле довольно больших рек. Самых больших рек.

– Андрей, если я попрошу вас раскошелиться еще на бутылочку коньяка, я слегка поиздержался в последнее время?

Большой легко выпрямился и одним шагом вынес себя в коридор. Уже стоя на ковровой дорожке, посмотрел на Юрия. Тот уткнулся в стекло. Взгляд Нильса Бора погас, Юрий не издержался – износился. Что-то с ним случилось. Так стайер на финишной прямой уже мало похож на себя в начале дистанции, мышцы, кажется, вот-вот вынырнут из-под кожи, рот – только для проталкивания воздуха в легкие, лицо становится другим, пытаясь стать максимально обтекаемым… Месяц назад это был совершенно другой человек. Скорее всего, тот Юрий не пил вовсе, и уж точно не коньяк стаканами.

Андрей притащил не только коньяк, но и чашки – керамика всяко лучше пластика. Юрий чашек не оценил. Глотнул, слегка скривился, словно ожидал чего-то слаще и мягче.

– Я, Андрей, не буду грузить вас терминами. Просто представьте себе, что где-то там, в Мексиканском заливе, было что-то, что приняли за, как вы говорите, смесь углеводородов. Этому чему-то захотелось вырваться в океан. Представьте себе, что это вещество или существо было достаточно большим и протяженным, и ему понадобилось время, чтобы выйти. И когда этот процесс закончился, заглушка без проблем стала на свое место. Потому что волна уже прошла.

Зимние окна превращаются в тусклые зеркала еще до начала движения поезда. Можно смотреть, почти невозможно увидеть, сейчас их поезд мог приближаться к Твери, а мог лететь по бесконечному туннелю куда-то в сторону ядра планеты. Не разглядеть – только надеяться на то, что утром на Московский вокзал медленно подойдет состав, и будут встречающие, и таксисты, подбирающие недавних пассажиров с явным намерением завезти их куда-то в Аргентину, по крайней мере, судя по цене, их путь лежит явно в другое полушарие. Будет холодно на перроне и холодно внутри вокзала, и даже рядом с бюстом Петра Первого, где всегда кто-то кого-то ждет, будет стыло. Маленькому чернявому человечку так хотелось бы обменять свой страх, свое стыдное пьянство на холод. Пусть хоть за минус сорок на ветру. Пробежать до ближайшей двери, потерпеть…

– Вы хотите сказать, что кто-то вырвался из-под земли? – В голосе Андрея не было насмешки. Он пытался себе представить, и у него получался то ли морской змей, то ли огромная акула.

– Кто-то вырвался. И не впервые. Помните, я спрашивал вас, что такое нефть? Я отвечу. Нефть – это фекалии. Никакие древние папоротники не могли быть внезапно спрессованы в таком количестве на различной глубине, чтобы образовать нефть. Нефть – это продукция жизнедеятельности организмов, неизвестных людям, на один из которых наткнулись в Мексиканском заливе.

– И тому не понравилось.

– Вы начинаете понимать. Почти за каждой аварией, связанной с сырой нефтью, стоит такое существо. Но это не все…

– Подождите. Вот оно вырвалось, я так понимаю, откуда-то из глубины, и что?

– Найдет себе новое местечко и начнет жрать и выделять, и через несколько десятков лет какой-нибудь транснациональный монстр откроет новое месторождение.

– А жрать оно что будет? – Андрей заерзал на своей полке, стараясь устроить подушку на подушку так, чтобы голова оказалась как можно выше.

– Любую органику.

– И до нас доберется.

– Само – вряд ли. Это существо, привыкшее к жизни в условиях высокого давления. Вы же не захотите внезапно перебраться в Гималаи.

– Ну, с хорошей компанией…

– А жить?

– Ну хорошо. Вы меня успокоили. А как оно выглядит? Как змея? Или огромный червяк? А то вас послушать, так это не минерал, а сам дьявол…

– Как выглядит нефть? Молекулы углеводородов могут быть как угодно сложны. Я думаю, отличить существо от нефти почти невозможно. Помните – живая вода и мертвая. Я готов допустить, что это не просто сказка. Есть нефть живая и мертвая. Вся наша цивилизация стоит на мертвой нефти, даже не подозревая о существовании живой. Не смотрите на меня как на сумасшедшего. Представьте себе дикарей, которые всю жизнь питались ананасами и кокосом. И вот происходит кораблекрушение. Огромный рефрижератор с тоннами свинины выбрасывает на остров. Они никогда не видели свиней. Им в голову не приходит, что это не просто съедобное, а то, что когда-то было живым. Трупные черви тоже не догадываются, что труп когда-то был телом. И туземцы, и черви просто едят то, что им подарила судьба. Так и мы. И быть может, это неплохо. Ведь иначе нефти могло бы стать слишком много.

Юрий оглядел стол, обнаружил бутылку, в которой еще оставалось не меньше половины, зачем-то понюхал, услышанное ему не понравилось. Андрей аккуратно вынул бутылку из его рук и отставил подальше.

– То есть все хорошо. А вы меня из купе хотели выгнать…

– Ты не гордый, но упорный. Я понял. Ты же в курсе, что нефть бывает разная. Наша – самая плохая, в том смысле, что самая грязная. Понимаешь почему? Все еще нет? Чем старше организм, тем он хуже функционирует. Во всем. Тем больше в нем грязи, которую нужно вывести.

– Допустим. То есть наша живая нефть старше арабской или штатовской, и что?

– То, что не существует никакой нашей или арабской живой нефти. Особи мигрируют. Сибирь – это кладбище. Это характерно для многих организмов – от черепах до угрей. Они приходят к нам умереть и дать жизнь новым существам, которые еще малы, голодны и так быстры, что поймать их нет никакой возможности.

– Цикл замкнулся.

– В том-то и дело, что теперь – нет. В шестьдесят третьем году в СССР уже существовал целый институт по исследованию живой нефти. И доктор наук Сергеев задал один очень правильный вопрос – что будет, если существо умрет, не оставив потомства?

– Мне кажется, что ответ заключен в вопросе – не оставит потомства.

– Если бы речь шла о людях – то да. Существа – огромны. Мощь их непредставима. Фактически они – энергия в чистом виде. Когда погибает огромное существо, высвобождается остаток его энергии и рождаются сотни новых. Но правильно сказать – не рождаются, а вылупляются. Потому что к моменту гибели – зародыши уже существуют. Смерть материнского организма дает лишь пищу для развития. Но если смерть наступит чуть раньше, когда зародыш еще не готов воспринять эту пищу?

– Все впустую?

– Тогда зародыш останется зародышем. Андрей, это странно, но они весят от двух до пяти миллиграммов. И достаточно одного, чтобы остановить процессы старения и поднять иммунитет до уровня просто фантастического на три-четыре года.

– Стоп. – Андрей с подозрением посмотрел на портфель Юрия. – Если вы сейчас собираетесь мне втюхивать какой-то новый вариант гербалайфа, поверьте, я не посмотрю на то, что ваши крики разбудят полпоезда…

– Какие крики?

– Когда я вам буду скармливать ваши акульи хрящи, вы попытаетесь кричать и вырываться, только не получится. Будете есть…

– Какие акульи хрящи?

– Неважно. Просто не пытайтесь мне ничего продать, договорились?

– Я, собственно, и не собирался.

Поезд притормозил у какой-то станции. Стало тихо настолько, что говорить не хотелось, было неловко порвать тугое молчание, и, только когда поезд тронулся, понемногу возвращаясь к привычному ритму, Юрий снова заговорил:

– Около ста человек в мире регулярно получают капсулу с зародышем. У нее нет стоимости. Ее нельзя ни купить, ни продать. Вас никогда не удивляло, когда с какими-то странами у нас вдруг налаживались отношения. Какой-нибудь политик неожиданно становился лучшим другом первого лица?

– Я думал, это просто вопросы этикета.

– Это вопросы жизни.

– Вы украли зародыш и вас ищут?

– Еще хуже.

– Не понимаю.

– Они думают, что я украл зародыш. Думаю, любое прохождение паспортного контроля станет для меня последним поступком, сделанным на свободе.

– А что хорошего в Питере?

– У меня есть план. Если у меня все получится, паспорт мне не понадобится. Понимаете ли, я украл не зародыш. Было бы соблазнительно, но у меня не было доступа. При всем желании я бы не смог этого сделать. Мне удалось закапсулировать частицу живой нефти. Вы понимаете, главное, чем занимается наша страна, – это не добыча газа и не прокачка нефти. Убийство живой нефти и добыча зародышей. Научились не так давно, водородная бомба выжигала все, а вот вакуумная – подошла. Проблема заключается в том, что количество существ – так или иначе – конечно. Рано или поздно мы бы перебили всех. Снижать добычу тоже не хотелось, точнее, нам бы просто не дали ее снизить: представьте себе, каково это – отказать людям из первой сотни, причем реальной первой сотни, а не гламурной. Перед моей группой была поставлена задача окультуривания живой нефти. Для начала нужно либо поймать только что вылупившийся зародыш, либо попытаться отделить часть в надежде на то, что часть будет жить и без целого.

– И вам удалось.

– У меня получилось. – Юрий нагнулся за своим чемоданом и вытащил из него термос.

– Чтобы не остыла?

Юрий молча открутил крышку и вытащил из колбы цилиндр сантиметров пятнадцать в длину и три сантиметра в диаметре.

– Ловушка из обедненного урана. Это сразу и способ получения, и хранилище. Ее утопили в нефти за пять минут до взрыва. В момент взрыва – она сработала, захлопнулась. Нефть, которая оказалась внутри, выжила.

– Все-таки я не понимаю, почему вакуумный взрыв? Какая разница, там все должно сгореть до золы.

– При термоядерном или ядерном взрыве так и происходит. Вакуумный убивает все, кроме зародышей. Они находятся в защитной оболочке, которая справляется даже с объемным взрывом.

– А не проще было просто жечь?

– Проще. Для вашего спокойствия вам лучше не знать, что происходило, когда ее пытались просто зажарить.

– Можно? – Андрей взял ловушку, смотрелась она в его руках странным металлическим карандашом. – И вот из-за этой штуки в наше купе вот-вот ворвутся суровые ребята в масках с автоматами, и коль я уже знаю, в чем дело, то повяжут вместе с вами?

– Примерно так.

– А хотите, я угадаю, почему вы не могли просто сжечь нефть?

– Попытайтесь.

– Слишком медленно. Для существа древнего, огромного было бы естественно реагировать. Вероятно, поджигатели прожили недолго. Угадал?

– Да. Только добавьте, что она не просто реагировала. Она кричала и действовала так, будто обладает разумом. Когда начинаешь об этом задумываться…

– Ну да, уж лучше ребята в масках. Они хотя бы люди.

Ложились спать в тишине. Юрий, не раздеваясь, лег на спину и напряженно вслушивался, ждал страшного и неотвратимого. Недолго. Заснул как выключился и проснулся, уже только когда за окном медленно полз перрон Московского вокзала.

– Пойдемте.

Андрей – уже в своем пуховике и с рюкзаком на плечах – нависал над Юрием, и на его лице не было ничего, что могло бы намекнуть на совместно выпитое и проговоренное.

– Очень мало времени, сосед.

Юрий кинул взгляд в сторону чемодана.

– Ловушка у меня, поверьте, так будет лучше. Торопитесь.

– Вы один из них, – к своему удивлению, Юрий не чувствовал ни страха, ни даже обиды на этого большого человека. Вероятно, он уже настолько свыкся с тем, что убежать ему не удастся, что сейчас его даже как-то попустило.

Они вышли из поезда, прошли мимо проводников, застывших рядом с вагонами совершенно не почетным караулом, не доходя до здания вокзала, свернули направо, во дворы, запруженные машинами. Несколько минут прогулки по дворам, и Юрий понял, что совершенно не понимает, где находится, краем глаза усмотрел крепостную стену из красного кирпича и на какое-то мгновение решил, что таки сошел с ума и каким-то образом очутился на задворках Московского Кремля.

– А нас разве не должны были встречать?

– Не в этот раз, – Андрей резко остановился возле ничем не примечательной двери с проржавевшим кодовым замком. Кажется, лишь погладил, и дверь бесшумно распахнулась. В подъезде было тихо и светло, собственно, никакой это и не подъезд. Сразу за парадной дверью оказался тамбур, а за ним маленькая комната, больше всего похожая на номер какой-нибудь бюджетной европейской гостиницы, все чистенько, но скромно. Кровать, стул, стол и еще одна дверь. В санузел.

– Удобно, когда не надо далеко идти. – Андрей слегка надавил Юрию на плечи, заставив того сесть на стул. Снял перчатки, вернулся к своему пленнику и около минуты пристально рассматривал его. – Я сейчас сделаю одну вещь и уйду. Вы тоже, но чуть позже. Собственно, выбора у вас особо не будет – дверь откроется только тогда, когда можно будет уйти.

– Вы меня не убьете?

– Сегодня – нет. Но вам придется рассказать, какой у вас все-таки был план.

– И не арестуете?

– Задержу, но ненадолго. Потом просто уйдете отсюда, – Андрей выразительно глянул на часы, – если не будете меня задерживать. Итак, ваш план?

Что-то было в голосе Большого, что Юрий подобрался и стал не рассказывать, а отвечать, как отличник на экзамене.

– В Питере, буквально месяц назад, открылся филиал Института нефти и газа. Спонсоры – норвежцы, там лаборатория, оборудованная так, как у нас в центре и не мечтали. Там я мог бы закончить исследования, а получив результат…

– Я так понимаю, вы собирались научиться разводить живую нефть?

– Именно. И, научившись, уже я мог бы диктовать свои условия.

Андрей подошел к занавешенному окну, одним движением распахнул штору – за ней оказалось не окно, а зеркало во всю стену.

– Я-то грешным делом подумал, вы к журналистам будете прорываться, открывать то, что скрыто. Смысл был бежать? – говоря, Андрей развернул стул вместе с Юрием к зеркалу.

– Так у меня был бы шанс.

– Вы все думаете не о том. Даже странно, насколько вы не видите того, чем занимаетесь.

– Что вы имеете в виду?

– Закройте глаза, Юрий.

Андрей опустил огромные руки на голову пленника. Нажал где-то правее макушки, ткнул в шею чуть ниже черепа. Юрий боялся пошевелиться. То, что сейчас происходило с ним, было ненормально даже на фоне этой сумасшедшей поездки. Он попытался поднять руки, потом встать, но тело не слушалось его. Он чувствовал себя головой профессора Доуэля, ощущая лишь руки Андрея и боясь думать о том, что именно с ним происходит.

– Можете открыть глаза.

За спиной у него стоял Андрей и уже натягивал на руки перчатки. А из зеркала на Юрия смотрел незнакомец. Похож на Юрия как брат близнец, только с другим выражением лица, какого у самого специалиста по нефти не было никогда. В зеркале он выглядел абсолютно спокойным – буддист за миг до погружения в нирвану.

– Кто вы? Спецагент?

Ответа Юрий не услышал. Он все еще не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, а вот моргал по-прежнему. На этот раз не вовремя. В комнате уже никого не было.

* * *

Большой ехал на север по Приморскому проспекту. Водитель все еще ждал его на вокзале, стоило Андрею забраться на заднее сиденье, как машина мягко тронулась с тем негромким урчанием, которое отличает солидную марку от надсадного повизгивания малолитражек.

Они ехали в противоход – ни пробок, ни суеты. Было холодно смотреть в окно – плоская как стол прибрежная равнина не давала шансов ни на уют, ни на тепло.

Андрей вышел у причала, не отличимого сейчас от льда, сковавшего залив. Просто еще одна прямоугольная глыба. Здесь его ждали друзья. Так уж получилось, что они были знакомы так давно, что отношения заказчик – исполнитель к ним уже никак не прикладывались.

Они действительно собирались в поход. Рядом на вертолетной площадке уже стоял Ми-6, VIP-вариант. Им предстояло лететь еще дальше на север, где в шале наверняка было все готово к их приезду.

Андрея не обманывало то, что вокруг не видно ни охраны, ни хотя бы поста полиции. Были и снайперы, и группа быстрого реагирования – все как положено. Как положено – незаметно. Его ждали три человека, и, если бы кто-то узнал, что они здесь, вся набережная заполнилась бы охраной, журналистами и зеваками.

ЛПР – лица, принимающие решения, – умели становиться невидимками. В свое время их всех этому учили, хотя они заканчивали разные институты.

– Чем порадуешь?

У них было не принято ни жать руки, ни обниматься. Слишком истаскались эти жесты. Они не здоровались и не прощались. Так сложилось.

Андрей молча вытащил из рюкзака ловушку.

– Что с умником?

– О нем можно больше не беспокоиться.

– Ты, как всегда, все сделал идеально. Деньги к тебе на счет перевели еще вчера, так что теперь можно забыть о делах.

Невысокий худощавый мужчина закончил говорить и пошел к вертолету. Двое его товарищей двинулись следом, один из них распахнул перед Андреем металлический кейс, подождал, пока тот туда аккуратно положит ловушку. Через минуту все они были в воздухе.

Сверху не видно, что за страна – то ли Финляндия, то ли Россия. Этот вертолет, скорее всего, мог бы легко нарушить пару-тройку государственных границ, и любое ПВО просто сопровождало бы полет.

– Это был мой последний заказ.

Андрей только начал говорить фразу, а уже увидел, как у его почти что друга в глазах мелькнуло привычное решение. Слова уже ничего не значат.

– Решил уйти на пенсию?

– Не совсем. Скорее, я решил, что этот период моей жизни должен остаться в прошлом. Хотел тебя спросить. Вы так озабочены побегом ученого, в прошлый раз это был агент, проникший в лабораторию, сейчас голова болит из-за меня… Почему никого из вас не беспокоит то, что вы копаете слишком глубоко. Там ведь может оказаться не только нефть. Мертвая или живая. Знаете, почему живая нефть, которая способна пожрать все, что содержит углерод, не выходит из-под земли?

– Андрей, ты слишком много времени проводишь вместе с учеными.

– Может быть. Я сейчас расскажу вам то, что ученые, скорее всего, не узнают никогда. Есть воля. И ей покорны огромные подземные существа, чьи зародыши так ценны.

– Разумная воля?

– Более чем.

Ни один из троих ЛПР не заметил, в какой момент на коленях у Андрея оказался кейс. Огромные ладони открыли его, вытащили ловушку. Большой поставил ловушку на столик и щелкнул по ней ногтем. Стенки из обедненного урана послушно распались. На белый пластик вытекла струйка темно-красной жидкости.

– Это не зародыш.

– Конечно. Это нефть. Живая и очень голодная.

Высокий человек в пуховике лимонного цвета вышагивал по хвойному лесу. За его спиной догорал вертолет Ми-6. Вокруг вертолета растекалась лужа с характерным запахом, которая по всем законам физики обязана была бы взорваться, но каждый раз, стоило пламени приблизиться, как жидкость, во всем похожая на нефть, просто отступала. Когда спасатели прибудут на место, они, скорее всего, не обратят внимания на то, что в вертолете не осталось ничего, кроме сплавленного металла. Ни грамма органики.

Андрей обернулся. Прикинул, сколько отсюда до трассы. Лет через сто здесь будет мощное месторождение нефти. Те, кто придумал это слово, вероятно, что-то знали.

* * *

Юрий смог двигаться где-то через час после ухода Андрея. Выйти из номера смог через день, все это время он смотрел новости. Судя по всему, если он сможет выйти, то будет точно не до него. Он сотни раз успел проверить, не открылась ли дверь, прежде чем она поддалась. В тот же день он вернулся в Москву. Идея с норвежской лабораторией уже не казалась ему привлекательной, даже если бы ловушка с фрагментом живой нефти оставалась с ним.

Большой что-то с ним сделал. Новая работа давала ему много свободного времени, которое он проводил в библиотеке. В скане одной средневековой рукописи он наконец-то нашел то, что искал. Изображение человека, которого он не забудет уже никогда. Подпись под рисунком гласила: Люцифер – несущий свет. Юрий знал, что еще тот откликается на имя Андрей Леонидович.

Хранитель

Артем выбирал свою любовь, раскладывая пасьянс. Думал о пиковой даме, выпала бубновая. Артем не расстроился, просто немного странно, он всегда был уверен в будущей брюнетке.

В стене что-то стучало, скрипело. Мама думала, что это домовой, и ставила ему блюдечко с молоком. Стук не прекращался. Молоко с непредсказуемой периодичностью исчезало.

За стеной родители. У них школа закончилась институтом, институт – работой, диссертацией, темой для разговоров и удовлетворенным взглядом от того, что все именно так. Где-то в начале института у родителей родился он, у которого все иначе.

У Артема случилась любовь. Не подразумевая свадьбы, роддома, стремительного знакомства и молниеносной ненависти родственников каждой из сторон.

Любовь случилась и дальше не текла. Уже все было сказано, доказано руками, губами и, наконец, всем телом… где-то в процессе наступил сбой – то ли тело сделало что-то не то, то ли просто очередь Артема прошла, и вот-вот должна была прийти очередь другого.

Артем снова разложил пасьянс и выбрал новую масть, и снова протянулся ритуал, который иногда, и вправду, любовь. На этот раз все-таки пика.

Наверное, было в нем что-то неправильное, что-то в крови, что-то в том, как мышцы тянулись на сухожилиях, потому что все снова оказалось не так, только на этот раз хуже в два раза. Две недолюбви, два одиночества в одном теле.

Правильно было раскладывать пасьянс за пасьянсом, выбирать новую масть, время от времени возвращаться другом, приятелем, с цветком и бутылкой (улыбкой) и брать то, на что право уже завоевано. Ему было мало права приехать и взять, и колода лежала, забытая в ящике стола. Артем ждал невозможного – права её – избранной – невозможности без него. Хотел стать незаменимой аминокислотой, единственным глотком, вдохом, выдохом, стучащим комком мяса, без которого никак.

Два звонка в две масти. Чтобы на том конце провода опрокинули его одиночество, чтобы оно разбилось, чтобы ни секунды не ждать…

Его одиночество из титана, из металлокерамики с алмазным напылением – не разрезать, не разбить. Вежливое «привет», вежливое «пока». Телефонный провод – тоненький, чтобы без случайностей – лезвием поперек. Теперь – долгое молчание. Потому что никто не удивляется, когда нет звонков. Время мобильных, не отрезаемых ножницами соединений еще не наступило, все как на ниточках, на проводах разной длины.

Шестеренки задвигались, зацепился выступ за выемку, не остановить. Артем оделся, долго вязал шнурки, вдруг остановят – не дождался, ушел. Взял с собой только нож, потому что нужно было еще одну вещь поперек.

Вышел из дома, напоследок потянулся взглядом до родного этажа, родители за стеной так и остались на какой-то своей ежевечерней ноте, с удовлетворенным взглядом. Выпал из двора. Рядом – мост через канал, под мостом только тень, свет фонарей – не достанет, заполз в тень, стал её частью. Швейцарский перочинный нож надежным холодом в ладони. Уже не остановить.

Нельзя позвонить, нельзя перерезать провод, нельзя уйти и ничего не сделать. Нельзя разбить одиночество, не пройдя путь до конца..

Резал на ощупь, трогал: течет – не течет? Так и не понимая, удалось или нет, то ли потерял сознание, то ли заснул.

Дама пик и дама бубен приехали с разрывом в лифт. Брюнетка уже поднималась, блондинка жала на кнопку внизу. Артем на всякий случай перерезал и провод звонка дверного. Так бы и простояли, если бы герой не забыл закрыть дверь.

Не обошлись без милиции. Друзья и знакомые были стянуты на местности со скоростью, доступной лишь в лучших спецчастях и только на учениях. Милиция наслаждалась действиями гражданских и разговаривала по рации.

Район был поделен на квадраты и прочесывался сначала вдоль, потом поперек. Блондинка застыла в коме на кухне и пила воду из-под крана из немытой чашки, забыв о том, что уже давно помещает внутрь себя только экологически чистое. Брюнетка пошла прямо к мосту, держа в руках два фонарика и напоминая самой себе машину со светящимися фарами.

Брюнетка увидела именно то, чего боялась. На руках у Артема, там, где вены. Тогда мало кто знал, что вены нужно резать не поперек, а вдоль, но ему почти удалось. Под конец от усердия он просто раскромсал себе руки. Ей казалось, что нужно как следует вымыть запястья, ей казалось, что это просто грязь.

Скорую вызвали, и было трудно, но удалось избежать психушки. Одиночество отбило атаку и теперь перешло в контрнаступление. По капле в реанимации. Дома, в комнате, лежало толстым слоем на подоконнике и столе, скапливалось на подушке, пылью плавало в воздухе. Не пугалось друзей, страха родителей и телефонных звонков. Бесстрашное, набирало силы неделями.

Через месяц Артем натянул рукава свитера до костяшек пальцев. Свитер выбрал толстый, не глядя на градусник, чтобы не просвечивалась белизна бинтов. Осень все еще не расправила крылья – только хрустящие листья, только рой школьников, наводнивших город. Артем нашел свою даму пик и свою даму бубен в кафе, где они бывали почти каждый вечер, где сидели и сейчас. Он не знал, что сказать, и не знал, что услышит, но не увидеться с ними было слишком трудно.

Брюнетка была вдвоем с каким-то высоким, бледным, молчаливым, а блондинка вот-вот должна была перестать быть одна, Артем знал этот её взгляд на часы. Кто-то опаздывал.

Одиночество, летящее за ним через весь город, опустившееся вместе с ним в метро и поднявшееся по ступенькам в кафе, вдруг задрожало и отступило в сумрак гардероба. Артем перестал слышать. Видел, как брюнетка отворачивает рукав свитера и смотрит на бинты, как её рот открывается, как вздрагивают тоненькие волоски на верхней губе, видел взгляд блондинки мимо, тот, кто опаздывал, – пришел.

Артем всегда знал, что любовь идет от него к ним, он чувствовал это направление. Сейчас ему вдруг стало этого достаточно, вдруг стало все равно, что у его дам есть кто-то еще. Он любил этих женщин, и в этой любви от них не зависело ничего.

Одиночество бросилось в последнюю атаку на Артема, перелетело через стойку, ударило в спину – он устоял. Прозрачными снежинками, обессиленное, таяло за его спиной.

Артем встал, чтобы его место за столиком досталось другому. Брюнетка все еще смотрела на него, но он знал, через секунду она начнет его забывать.

Забудут все. Родители, друзья, женщины. Его фотографию не найдут в школьном альбоме, прореха затянется другими.

Бинты соскользнули с запястий, Артем снял и выбросил свитер, расстегнул рубаху и развернул крылья.

Только одно направление движения, направление его любви. Забытый, он никогда не оставит их, навсегда останется в одном взмахе крыла. Теперь все будет правильно. Он дотянется до каждого, кто дорог. И не потребует ничего в ответ. Ангелу-хранителю достаточно одного направления.

Иногда, когда никого нет в родительской квартире, он прилетает, чтобы поговорить с домовым. Иногда Артем берет его с собой – полетать. После – доливает в мисочку домового еще молока.

Красная Армия

Есть… могучий секрет у крепкой Красной Армии.

И когда бы вы ни напали, не будет вам победы.

Аркадий Гайдар

Все, что ему нужно было, – остановиться. Перестать что-то слышать, куда-то идти, что-то отвечать. Ему нужны были тетрадь и карандаш и чтобы никто не трогал. Инженер Сомов мечтал. Максим Иванович Сомов уже два года как перестал быть инженером. Тягловый скот, пушечное мясо, караульный и вестовой – кто угодно, но не инженер. А ведь он мог бы изменить все, если бы только ему дали хотя бы один день. Хотя бы час.

Иногда ему казалось, что они отступают не год и не два, а всю его жизнь, копают окопы, укрепляют огневые точки, чтобы снова отступать, снова копать. У него гнили ноги. Сомов надеялся, что, как только он сможет опять носить нормальную обувь и станет ходить по нормальным дорогам, а не по колено в холодной грязи – все пройдет. Он разматывал портянки, и ему становилось страшно. Это были не его ноги. Кого-то чужого, грязного и больного. Его огрубевшие руки теперь быстро уставали, когда он все-таки находил время для карандаша и тетради.

Сегодня может все решиться. Если он сможет попасть к генералу, он его убедит.

* * *

Костику повезло. Он заметил этот блик, уже собираясь повернуть назад. Сейчас он стоял в полуметре от сказочного богатства, боясь поверить собственным глазам. Стеллажи, забитые жестяными банками, тянулись вглубь подземелья настолько, насколько хватало света фонаря. А главное, здесь было холодно, Костик продрог и впервые в жизни был рад этому. Неважно, что именно было на полках – гречневая каша, пшенка или, если уж совсем повезло – тушенка. Все это в таком холоде не должно было испортиться, пусть даже лежат эти припасы здесь уже больше ста лет. Не зря он спускался в бетонный колодец, не зря чуть не сорвался, когда пусть и ржавые, но с виду такие надежные ступени провалились метров за десять до конца лаза. Теперь еды хватит на долгие годы. Надо только все сделать правильно.

Он аккуратно завернул в пластиковый мешок десяток банок с разных стеллажей. Банки были покрыты какой-то смазкой, но счищать ее он не стал. Дед решит, может, и смазка пойдет в дело. Тщательно оттер руки – чтобы не скользили – выбираться будет трудно.

В самом конце дальнего стеллажа Костик обнаружил еще одну полезную вещь – ножи в странных пластиковых футлярах. Один бросил в рюкзак, второй приладил на пояс. Нож был тяжелым, баланс плохой, метать такой Костик бы не рискнул. Но в руке лежал ладно. С учетом телосложения парня смотрелся нож как маленький меч.

Теперь пора было уходить. Конечно, из склада должен был быть другой выход. С подъемниками и огромными воротами, через которые могли въезжать целые колонны грузовиков. Скорее всего, он обрушился в первую ночь Нашествия. Иначе здесь было бы так же пусто, как в десятках других мест. Вся его жизнь, казалось, состояла из поиска мест, которые по какому-то чудесному случаю должны были оказаться не пустыми. Такое случалось настолько редко, что даже сейчас он до конца не верил, что чудо случилось.

Банки, несмотря на то что Костик их завернул, постукивали друг о друга – особым сытым звуком тары, заполненной едой. Наверное, поэтому он услышал моллюска слишком поздно.

В последнее время таких становилось все больше – одиноких пришельцев, забирающихся все дальше от колоний на своих раковинах, несущих их в нескольких метрах над землей.

Им было нечего бояться.

В первые часы нашествия моллюски вывели из строя всю электронику. Замерли истребители и штурмовики, сбились с курса подводные лодки и авианосцы. Спутники орбитальных группировок в одно мгновение превратились в одну большую свалку, подвешенную за сотни километров от покоренной планеты.

Ни связи, ни компьютеров – боевая техника работала плохо. К тому же у пришельцев было защитное поле. Хватило бы только его. Тысячи ракет, миллионы пуль оказались таким же хламом, как и вышедшая из строя электроника. Каждый пришелец был неуязвим. Уже на следующий день после первого удара моллюски могли спокойно работать, не обращая внимания на умирающую цивилизацию.

С оставшейся техникой землян пришельцы разбирались не торопясь. Основательно. Не уцелел ни один завод, ни одна электростанция, было сожжено все. Разумные жители Земли моллюсков интересовали своеобразно, в качестве носителей белков, жиров и углеводов. Контакт с внеземной цивилизацией, наконец, состоялся. Было несколько неожиданно, что пришельцы, кажется, этого контакта почти не заметили. Через неделю после первого дня Нашествия они даже прекратили воевать. Они прибыли собрать урожай. Когда они закончат, планета превратится в пустыню – где-то песчаную, где-то каменную, а где-то водную.

Костику было пятнадцать, и после смерти отца он оставался единственным еще на что-то способным в семье. Если с ним что-то случится, остальные просто умрут. Они все равно умрут – с ним или без него. Вокруг пустыня. Грибы просто не успевали расти достаточно быстро, а всю живность в округе, судя по всему, он уже распугал. Его находка – это просто сдвинутые стрелки будильника. Костику и его семье удача подарила еще один месяц жизни.

Костик застыл у самой крышки люка. Щелчки, которые не спутать ни с чем, – звук работающей раковины. То ближе, то дальше. Высунешься – и одно из щупалец пришельца развернется, вопьется в кожу, и даже не крикнешь. Костик видел, как это бывает. Человек, разом обмякнув, валится на землю, а ловчие щупальца подтаскивают тело к раковине. Так погиб его отец. Дед расстрелял магазин – бесполезно. Пули вязли в защитном поле, осыпаясь бесполезным свинцовым горохом.

Моллюски пренебрегли дедом. Вероятно, это были разведчики, которым нужны были лишь образцы.

В ту же ночь семья собрала свой скарб и ушла еще дальше в пустыню. За разведчиками придут и сборщики.

Костик уже два раза чуть было не отпустил поручни. Переступать ногами он не решался – металл характерно трещал и выдал бы его сразу. Моллюски слышали очень хорошо, как для Костика – слишком. Так он и висел – то ли в засаде, то ли в ловушке. Если он в ближайшие пару минут не выберется из лаза, он просто свалится вниз и ему будет уже все равно, услышит его моллюск или нет.

Щелчки становились все громче. Пришелец уже не кружил, он двигался прямо к лазу, не убежать. Вариантов особо не было. Подождать, пока моллюск не вскроет лаз и не доберется до него, или выбраться наружу самому. Костик выбрал последнее. Уперся в крышку люка и бросил все свое тщедушное тело вверх и вперед.

Ему снова повезло. Он все сделал вовремя. Люк не просто открылся, тяжелая крышка сбросила моллюска с раковины. Тот подлетел слишком близко к источнику звука, который он все никак не мог идентифицировать. Костик выпал на онемевших ногах и оказался практически на туше моллюска.

У него не было времени испугаться, не было времени вспомнить о том, как застревали пули в защитном поле пришельца. В руках Кости был нож, и он сделал то, для чего этот нож и был создан, – нанес, один за другим, целую серию колющих ударов, моллюск ответил – щупальца впились в его кожу, и Костик потерял сознание еще до того, как упал.

Когда парень пришел в себя, то обнаружил, что лежит на чем-то мягком и мокром. Все тело ныло, но он был цел, а его враг был убит. Убит обычным ножом. То, что не могли сделать ракеты и пули, бомбы и гранаты, сделал обычный кусок нержавеющей стали – штык-нож АКМ/АК74. Производства Ижевского оружейного завода, СССР.

Если бы землян не оставалось так мало, если бы они не были так слабы… То, что сейчас сделал и понял Костик, имело бы значение. Слишком поздно. Он вспомнил, как пришельцы сбили звено КА-25. Он был совсем маленьким, но запомнил на всю жизнь, как два серо-зеленых чудища наполнили своим стрекотом, кажется, весь мир, как заговорили пулеметы и каждый выпустил по две ракеты. Все зря. Они атаковали такого же одинокого моллюска. Тот спокойно дождался, когда они подлетят поближе, после чего сделал всего два выстрела из своего энергетического ружья.

Потом тайком от родителей они мотались глянуть на погибшего моллюска. Его не смогли достать ни ракеты, ни пули. Винт от вертолета аккуратно разрезал его пополам. Почему тогда никто не обратил на это внимания?

Первые несколько метров в сторону дома он прополз. Все ждал щелчков раковин. Надоело ждать, надоело бояться. Встал, вернулся к моллюску. Так близко он пришельцев не видел никогда. Того, убитого вертолетным винтом, толком рассмотреть не удалось – ночью много не увидишь.

Больше всего враг был похож на огромную сырую куриную печень. Блюдо это было нечастое, потому Костик его запомнил хорошо, только вместо крови в местах порезов сочилась какая-то белесая жидкость. Маслянистое туловище вытекло из раковины, все еще цепляясь за нее одним из щупалец. Раковина вибрировала в метре от земли, Костик легко забрался в аппарат, зато, чтобы отцепить щупальце, пришлось постараться. Освободившись, раковина тут же поднялась в воздух еще на два метра и застыла, будто приклеилась к невидимой стенке. Внутри не оказалось ничего похожего на пульт управления. То ли моллюски управляли раковинами как-то уж совсем по-своему, либо Костик чего-то не заметил. Но было в транспорте пришельца кое-что важнее. Моллюски предпочитали атаковать щупальцами – как бы врукопашную, но, если отпор был велик, пускали в дело ружья. По крайней мере больше всего эти два вложенных друг в друга цилиндра с шершавыми стенками были похожи на ствол ружья. Костик прицелился в тушу моллюска и осторожно вложил палец в углубление, опоясывающее внешний цилиндр. Казалось, моллюск ожил – выстрел заставил щупальца пришельца дернуться, чтобы через несколько секунд снова затихнуть. Белая жидкость понемногу растекалась вокруг туши пришельца. Костику пришлось прыгнуть, чтобы не попасть в нее.

Вооруженный, с полным вещмешком, Костик двинулся к дому. Ему хотелось верить, что худшее в этой жизни с ним уже случилось.

Все молчали, пока дед вскрывал банки. В одной оказалась гречневая каша с мясом. В другой – что-то напоминающее паштет. В третьей – тушенка.

Все молчали, все ждали, когда дед скажет Слово. Костик, как и каждый в небольшой семье, знал его на память, не все понимал, но верил. Казалось, вот замолчит дед и все сбудется, не хватало какой-то малости, может, говорить надо было чуть раньше или чуть позже, может, дольше помолчать, а может, все дело в том, что младшенькая заерзала не ко времени.

«…Три дня не пил, три ночи не спал, три коня загнал. Узнала Красная Армия про нашу беду. Затрубили трубачи во все сигнальные трубы, забили барабанщики во все громкие барабаны. Развернули знаменосцы боевые знамена. Мчится и скачет на помощь вся Красная Армия. Только бы нам до завтрашней ночи продержаться…»

В любой другой день Костик уже бы спал в своем углу землянки. Иногда ему снилась Красная Армия – бесстрашные всадники на огромных конях – летят стальной лавиной, и ничто не может их остановить.

Не сегодня.

Дед как обычно устроился у входа в землянку, ночью быстро холодало, но ему все было нипочем.

– Говори, что надумал. – Дед не обернулся. Костик устроился рядом, также взял в рот соломинку, начал не сразу:

– Почему они не приходят?

– Значит, мы что-то неправильно делаем.

– Разве у нас есть выбор?

– Может быть, он был, и мы ошиблись.

– И Красная Армия никогда не придет?

Костик положил на колени вещмешок, вытянул ружье, положил перед дедом.

– У нас есть запас еды и оружие, такого шанса больше может не быть.

Дед рассматривал трофей, не касаясь.

– Работает?

– Все как папа говорил. Направить на цель и нажать.

– Ну да, все просто. Особенно если цель в этот момент ждет, когда ты будешь направлять и нажимать. Только ты ведь уже все решил?

– Сегодня ночью я сделаю три ходки, и у вас будет еда. Следующей ночью мы уйдем отсюда, потому что моллюски будут искать убийцу. Еще через ночь я отправлюсь в место, где стоит дом из красного кирпича, и башни, и звезды на каждой из них. И позову Красную Армию. И она придет.

– А если не придет?

– Значит, я сделал все, что мог. Даже отец не мог бы требовать от меня большего.

Дед мог его остановить. Хватило бы молчания. Но он ответил:

– Пусть все будет так. Только уйдем мы сегодня. Сейчас. На зимнюю стоянку.

* * *

Сомов уже не надеялся, что его рапорт кто-нибудь когда-нибудь рассмотрит. Поэтому сейчас он делал то, чему его так настойчиво учили эти два года, то, в чем он был теперь настоящим специалистом. Он полз по-пластунски. Он уже давно привык не думать о том, во что превратится его одежда, Сомов прижал голову к земле и двигался к палатке генерала сантиметр за сантиметром. Только когда его рука уткнулась в полог, он сообразил, что на месте. Осталось сделать задуманное. Максим Иванович встал, одернул гимнастерку и попытался шагнуть ко входу в палатку. В следующую секунду он снова был на земле, только на этот раз его руки были выкручены, но даже эту боль он чувствовал недолго, удар прикладом разом оборвал его мучения.

* * *

Когда отец еще был жив, Костик в первый и последний раз видел чужих. Двое мужчин и женщина заночевали с ними. За час до рассвета Костик проснулся от звуков яростного шепота. На улице спорили отец и один из чужаков.

Никогда он не видел отца таким, руки глубоко в карманах, но сжаты в кулаки. На месте чужаков он бы сейчас быстро попрощался и ушел. Законы гостеприимства иногда заканчиваются в самый неожиданный момент.

Костик уже хотел вернуться на свое место, когда, наконец, разобрал, о чем речь.

– И где же твоя Красная Армия?

Шепот не сделал интонацию гостя менее ехидной.

– Она придет.

– Как бы не было поздно.

Отец внезапно успокоился. Заговорил, уже не таясь:

– Три дня и три ночи. Столько должно было пройти. Самое большее. Что-то пошло не так. Вероятно, дело в первом ударе пришельцев, который вырубил всю электронику. Система не сработала. Если бы могли добраться до Кремля… Все можно исправить. И услышат пришельцы, «как шагает по тайным ходам их неминучая гибель»…

– Ты уверен, что у этих тварей есть уши?

Больше Костик ничего не услышал. Отец с чужаком снова перешли на шепот, уже не яростный. Утром гостей не было. Спустя годы, уже после гибели отца, Костик понял, почему тот перестал шептать. Отец не спорил с чужаками, он говорил с сыном.

Прежде чем семья собралась, Костик успел сделать три ходки. Этого должно было хватить до его возвращения. Труп моллюска так и оставался лежать у лаза. Значит, у них еще было время, и была надежда.

Они вместе дошли до развалин ТЭЦ. Когда две его старшие сестры с детьми отошли достаточно далеко, дед передал ему много раз сложенный лист глянцевой бумаги, вложенный в пластиковый карман. Даже если бы Костик умел читать, он наверняка с трудом разобрал бы надпись – «Атлас и карта автомобильных дорог Москвы». Зато он хорошо разбирался в схемах. Все было просто – ему нужно было попасть в самый центр огромной паутины больших и малых дорог.

Костик много раз представлял себе это место, иногда ему казалось, что он даже бывал там сотни раз – на площади, из которой росли вверх и вширь огромное прекрасное здание из красного кирпича, высокие башни, и на каждой – Красная Звезда. Этого не было в Слове. Но так когда-то рассказывал отец. Это казалось правильным – там, где Красные Звезды, там должен быть и секрет Красной Армии. Что-то, что пошло не так, что-то, что можно исправить. Ведь достаточно просто позвать.

Было не трудно идти, было трудно считывать карту – за десятки лет, прошедшие с ее создания, дороги где-то исчезли, а где-то лишь угадывались под слоем песка. К тому же Костик никогда не забывал о моллюсках. Рано или поздно они должны были появиться, и он всегда передвигался от убежища к убежищу. Один раз ему даже пришлось буквально закопаться в песок, когда раковины вылетели из-за дюн, а до присмотренного дома оставалось слишком много пространства.

По счастью, пришельцы были не слишком хорошими ищейками. Они были мастерами уничтожения.

На исходе третьего дня Костик добрался до холма, с которого было очень удобно наблюдать. Если он ничего не напутал, то сейчас он должен был смотреть на конечный пункт своего маршрута. Пункт выглядел не особо – никакого намека на здание из красного кирпича. Ни кирпича, ни башен, ни звезд.

* * *

Очнулся Сомов в подвале. В эти дни они окапывались у какой-то деревушки, и дом старосты использовался в качестве комендатуры, а подземная его часть в качестве тюрьмы. Максим Иванович прислушался к себе и с удивлением понял, что наконец-то он получил то, что хотел. Здесь он сможет сосредоточиться. Сомов стянул сапоги и вытащил из-за пазухи тетрадь и карандаш. Расстреливали обычно на рассвете, судя по свету в окне, у него есть почти весь день и вся ночь, он обязательно успеет.

* * *

Костик не был бы собой, если бы не проверил все. Потом еще раз и еще раз. Это было то место. Вероятно, впервые в жизни он был на грани того, чтобы перестать верить в Слово, в то, что наступит день и по тайным туннелям придет Красная Армия.

Моллюски могли вообще ничего не делать. Рано или поздно он перестанет находить запасы, дожди в последние месяцы шли все реже, и скоро проблемой будет уже не еда, а вода. Еще год или два, пусть даже десять – они умрут, и не останется никого. Даже пришельцев. Они закончат сбор своего урожая и уйдут. Останется только соленая вода, камень и песок.

– Загораешь, парень?

Костик действовал автоматически, несмотря на то что шансов уйти от атаки не было никаких. Костик перекатился вправо, одновременно спустился вниз по склону. Когда он оказался снова на ногах, то был в трех метрах от того места, где находился, и с ножом в руке.

– Мне повезло, что ты испугался. Мог и сразу убить.

На склоне холма стоял старик. Мужчина был точно не младше деда, но этот – пропитание добывал себе сам. Было в нем какое-то спокойствие. Костик совершенно точно знал, когда незнакомец с ним заговорил, он стоял точно так же. Просто спокойно подождал, пока парень проделает свои кувырки.

– Я не слышал, как вы подошли.

– Ну да, я же не моллюск, чтобы щелкать.

– Щелкают их раковины.

– Так может говорить лишь человек, который умудрился услышать моллюска отдельно от корзины. И такой человек не должен бояться старика.

– Я не боюсь. Просто я вас не знаю.

– Ты, мальчик, вообще мало кого знаешь. И тебе нечего делать тут, но ты здесь, и у тебя в руке штык-нож. Зачем ты здесь?

Крекеры, чай, джем. Было вкусно. Вход в убежище старика был в нескольких метрах от вершины холма, на котором они встретились. Внутри оказалась маленькая круглая комната, стены из кирпича, посредине – то ли люк, то ли заплатка из куска металла с зеленоватым отливом.

Незнакомец все подливал, подкладывал и молчал. И как-то странно, то ли от сладкого горячего чая, то ли от джема – никогда не пробованного – заговорил Костик. Про Красную Армию и про Дом, в котором есть башни и звезды. Про отца и про единственный разряд, которого может хватить, чтобы все исправить. Наверное, никогда в жизни Костик столько не говорил и в какой-то момент на половине фразы заснул. Утром его ждала гречневая каша и странный горький напиток почти черного цвета…

Заговорил незнакомец, лишь когда они снова оказались на вершине холма.

– Если бы у тебя было много времени и хорошая лопата, то где-то в трех метрах под нами ты бы наткнулся на огромную красную звезду. Мы с тобой сейчас сидим над Никольской башней. Одной из башен Кремля. Теперь здесь только тонны песка. Карта не подвела, еще лет пятнадцать назад здесь можно было увидеть и красный кирпич, и башни, и звезды.

– И ваш дом…

– Да, мой дом – это одна из комнат башни. Мне повезло, во время одного из ураганов ветер обнажил ее, и я получил кров.

– Тот кусок металла?

– Прикрывает лестницу на нижние этажи. Ты можешь попасть в Кремль, но ты не увидишь ни одной звезды. Я туда спускался один раз, потом закрыл вход. Не люблю крыс, а их достаточно в кремлевских подвалах. Но ты вооружен и ничего не боишься, ведь так?

* * *

Максим Иванович все сделал, в конечном счете ему нужно было просто записать то, что давно уже сидело в голове. Сейчас он просто лежал на соломе, подвал не становится тюрьмой только из-за того, что в нем кого-то закрыли. Сомову было хорошо и покойно. За последние два года это были лучшие минуты его жизни.

До рассвета еще оставалось несколько часов, когда на лестнице раздался звук шагов. Для конвоя людей было слишком много. Когда глаза инженера привыкли к свету, он понял, что к нему пожаловал сам генерал. Адъютант уже успел вытащить у ничего не понимающего Сомова тетрадку. Максим Иванович попытался вытянуться по стойке смирно – босиком, без ремня… у кадрового военного он мог вызвать только отвращение.

Генерал просматривал записи недолго.

– Вы тут описываете некую машинерию, которая якобы может открыть нам способ переместиться в любое место.

– Ваше превосходительство, не совсем так…

– Плевать. Говорите без сослагательного наклонения. Иначе к чему был этот ваш рейд к моей палатке? Это может сработать?

– Так точно.

– Если у вас получится, это может изменить все. Адъютант! – Молодой человек, с усиками настолько правильной формы, что они казались нарисованными, светился от готовности выполнить приказ. – Пусть инженер получит все, что ему требуется. – Генерал уже был на лестнице, но вернулся. И Сомов только сейчас увидел, насколько тот устал. Степень изношенности, при которой не странно, если генерал упадет и уже не встанет. – Максим Иванович, сделайте вашу машину, перебросьте нас в Москву…

– Генерал, я могу гарантировать либо время, либо место.

– Максим Иванович, нам нужна Москва, сделайте это для меня.

* * *

Крыс не было. Было еле слышное – эхо песчаного моря – тысячи песчинок падали-падали, катились, просачивались в щели. Пройдет еще несколько лет, и сюда уже будет не попасть.

Костик пробирался по подземному ярусу, ориентировался просто – на каждом из перекрестков выбирал тот коридор, который был шире. В конце концов он дошел до места, где до сих пор работали лампы. За все эти годы не кончилось топливо в древнем дизель– генераторе, не заклинила, не отказала ни одна деталь.

Несколько раз он попадал в тупики и поворачивал обратно, пока, наконец, не попал в зал, из которого идти дальше было некуда.

В зале сходилось четыре коридора, на простенке, который был ближе к нему, висел огромный герб – на красном полотнище – золотые серп и молот, а над ними пятиконечная звезда. Рядом в стеклянном коробе стояло красное знамя. Он пришел.

Может быть, его отец нашел бы способ. Может быть, если бы не этот тусклый свет, он бы сам все понял. Все это время ему казалось, что достаточно просто позвать…

Костик вытянулся у красного флага. Здесь, в сердце Кремля, посредине разрушенной страны, он был последним бойцом Красной Армии.

Песчинки усеяли пол зала, они копились тут десятилетиями, но сейчас их становилось все больше, они струились из щелей в потолке. Что-то происходило наверху, и это что-то не могло закончиться ничем хорошим.

Костик все так же стоял у знамени, когда трещины в перекрытиях становились все шире, когда бетонные глыбы одна за другой падали в зал, а за ними обрушивались волны песка.

Песчинки все прибывали, заполняли зал, но постепенно прилив утихал. Когда песочное море дошло Костику чуть выше колен, в глаза ему ударило солнце. И было невозможно не услышать характерные щелчки. Моллюски все-таки его достали. Они вскрыли подземный ярус, как сам он открывал консервные банки с тушенкой.

Моллюски редко так упорно преследовали людей. Вероятно, смерть пришельца была особым случаем. Быть может, дело было в похищенном им ружье. Возможно, именно оно и привело моллюсков точно к цели.

Щелчки раковин слились в непрерывный гул, их было несколько десятков – много, и они были рядом. Костик этого не знал, но весь контингент пришельцев на Земле насчитывал чуть больше сотни особей.

В одной руке Костик держал нож, в другой – энергетическое ружье. Раньше так близко он видел только мертвого пришельца. У них не было лиц, но ему казалось, что они смотрят на него с чувством непреодолимого превосходства. Что мог маленький человек с краденым ружьем, чего не смогли все армии этого мира?

Костик выстрелил не глядя. Промахнуться было невозможно.

* * *

Со стороны это казалось безумием – в сотне метров от укреплений, на которые только что обрушился ураганный огонь, в секундах от атаки противника строились безупречными квадратами сотни солдат и офицеров. Кавалерия, гордость генерала, пехотинцы, каждый в полном обмундировании, винтовки с примкнутыми штыками.

Сомов снова в сапогах, но по-прежнему без ремня. Ему было можно. Он был главным по чуду, которое одно могло спасти всю армию. Рядом с ним возвышалась конструкция, напоминавшая макет египетской пирамиды, построенной из сотен досточек, трубочек. Сомов пытался рассказывать своим помощникам что-то о топологии. Они не понимали, пожалуй, понять его смог бы лишь учитель – Николай Иванович Лобачевский.

Для работы прибора Сомова было достаточно энергии обычного парового котла, по взмаху его руки кочегар вбросил порцию угля в топку, несколько минут ничего не происходило, по строю пошел глухой рокот, но тут же затих, когда перед первыми рядами строя начала наливаться огнями копия маленькой пирамиды, – около двадцати метров у основания и метров пятнадцать в высоту. Никаких досок, никаких железок – пирамида, казалось, состояла из синего мерцающего пламени.

Они бы предпочли пойти в атаку, но за своим генералом они готовы были отправиться даже в эту горящую пирамиду. Первым был генерал, за ним его любимцы – кавалеристы.

* * *

Перед пришельцами стоял маленький туземец, который даже не смог воспользоваться ружьем. Костик нажимал на впадину на стволе, но ничего не происходило. Ничего и не могло произойти. Моллюски заблокировали оружие в ту же секунду, когда запеленговали его местонахождение. С тем же успехом у парня в руках могла быть обычная дубинка.

Нож был не предназначен для метания. И у Костика получился не бросок, просто клинок вырвался из руки и отправился по нелепой траектории совершенно не приспособленного к полету предмета. Попытайся он еще хоть сто раз, так не выйдет. Нож вошел в основание черепа моллюска, как гвоздь, по самую шляпку, и защитное поле не смогло его остановить. Ловчее щупальце метнулось к парню, его жизнь не стоила ничего, когда зал встряхнуло еще раз. Стеклянный короб треснул, красное знамя покачнулось, но осталось стоять, застряв в песке. За спиной Костика разгорались огни.

Моллюски замерли: туземец подождет – они пытались понять, что происходит в месте, где уже не может и не должно ничего происходить. Костик принял самое важное в своей жизни решение, он шагнул в сторону. Это спасло его жизнь.

Сплошной железный поток вырвался из пирамиды. Из тайного туннеля появилась сила, когда ее уже не ждали.

Сотни всадников, с шашками наголо, на огромных лошадях, выплеснулись в зал. Они снесли пришельцев, даже не замедлив ход. Защита моллюсков легко отражала пули стрекотавших «Максимов», но ничего не могла сделать с шашками всадников. Поверженных добивала штыками пехота.

Бойцы все прибывали и прибывали, долина, образовавшаяся на месте Красной площади, еле вмещала прибывшую армию.

Генерал спешился и подошел к парню, который застыл у красного флага.

– Где мы? И что это за твари?

– Кремль, Москва. А вы – командир Красной Армии?

Генерал-лейтенант барон Петр Николаевич Врангель смотрел на парня у знамени Рабоче-крестьянской армии. Командующий привел в Москву почти сто тысяч рядовых и офицеров Русской армии. Сотни флагов и вымпелов, ни одного красного – лишь белое поле, перечеркнутое синим Андреевским крестом, в центре кокарда ордена Святого Николая.

Они пришли. Давно прошли три дня и три ночи, другие флаги трепетали на ветру. Красная Армия – непобедимая, все сметающая на своем пути – пришла по тайным ходам, откуда не ждали.

Примечания

1

Валидатор – устройство для проверки документов на электронных носителях.

2

Лобби – вестибюль, приёмная, фойе.

Content

Александр Прокопович
Очередной конец света (сборник)

Специалист по глобальным кризисам

Земляки

Шанс для неудачника

Настоящая любовь

Планета Мертвого Бога

Полное уничтожение

Очередной конец света

Рукописи не горят

Дипломатический этикет

Ошибка идентификации

Козлы!

«Русские роботы». Ошибка идентификации

Цыпки

Гений места

Тридцать пять градусов по Цельсию

Найти вампира

Имя

Охотник

Несущий свет

Хранитель

Красная Армия

Примечания