А. И. Михайловский-Данилевский

Описание Отечественной войны 1812 года

ПО ВЫСОЧАЙШЕМУ ПОВЕЛЕНИЮ

сочиненное

Генерал-Лейтенантом Михайловским-Данилевским

Санкт-Петербург

Печатано в Военной Типографии 1839

ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ

НИКОЛАЮ ПАВЛОВИЧУ,

САМОДЕРЖЦУ ВСЕЯ РОССИИ

ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЙ ГОСУДАРЬ!

ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО едва выходили из отроческих лет, когда Запад Европы, ведомый не побежденным дотоле завоевателем, нахлынул на страну, ныне врученную ВАМ Богом. Невзирая на юность возраста, ВЫ рвались разделить с доблестным воинством труды и славу, многократно, убедительно просили Державного Брата и Родительницу ВАШУ о соизволении Их лететь на бранное поле. Но нежная о ВАШЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ попечительность Императора Александра и материнская заботливость Императрицы Марии Федоровны допустили совершение пламенных желаний ВАШИХ не прежде, как в то время, когда Русские знамена развевались на Рейне. Покорствуя воле Монарха и воле незабвенной ВАШЕЙ Родительницы, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО были лишены возможности действовать лично в Отечественной войне, где Император Александр отстаивал Свое Царство и независимость других Государств; но ВЫ участвовали в ней и сердцем и мольбами. ВЫ скорбели о напастях, которыми, при начале нашествия, Провидение постигло Россию. Потом, когда Бог благословил победой оружие Александра, ВЫ возносились душой, в радостном восторге к Всевышнему. В ВАШЕЙ душе, ГОСУДАРЬ, живы, свежи, неизгладимы воспоминания Отечественной войны. Они дороги ВАМ, как Русскому, как Царю России, как Державному Брату Спасителя России и Европы. ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ угодно, чтобы великие сказания о 1812 годе собраны и сохранены были для грядущего потомства. Воздвигая на полях Русской славы вековые памятники в прославление Отечественной войны, ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО соблаговолили повелеть – составить описание сей достопамятной эпохи в духе правды и беспристрастия, описание, основанное на подлинных актах, на непреложных свидетельствах. Счастливый жребий быть исполнителем Высочайшей ВАШЕЙ воли пал на меня. С благоговением дерзаю повергнуть труд мой священным стопам ВАШИМ,

ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЙ ГОСУДАРЬ!

ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

Верноподданный Генерал-Лейтенант Михайловский-Данилевский

Предисловие

Призванный волей Монарха на труд, представляемый ныне моим соотечественникам, долг мой был выполнить, по мере сил, в возможной полноте, Августейшее повеление, которым был осчастливлен. Описывая только Отечественную войну, я полагал излишним повесть о том, как возникло среди волнений Европы исполинское могущество, мечтавшее о всемирном преобладании, но счел необходимым изложить, как образовались на Западе бури, разразившиеся над Россией в 1812 году. Обстоятельства, предшествовавшие войне, доныне не были никем представлены в их настоящем виде. Неведение существа дела укоренило ложное мнение, что с Тильзитского мира политика России состояла только в угодливости Наполеону. Оттого пала на сей период нашей Истории какая-то мрачная тень. Ложное мнение надобно было опровергнуть и тень стереть, объясняя истинные причины Тильзитского мира, последовавшим за оным союза с Наполеоном и спорные статьи между ним и Россией.

Статьи сии послужили Наполеону предлогом к нашествию, личиной, под которой таились его замыслы о всесветном обладании; для Императора Александра они были случаями являть достоинство Русского Монарха в то время, когда все Державы твердой земли поникли главой перед завоевателем. И потому еще надобно было представить обзор происшествий от Тильзитского мира до 1812 года, что они составляют необходимое, естественное вступление в Отечественную войну. Без них не будет полна и сама картина войны, ибо в продолжение ее неоднократно являются случаи, где должно обращаться к сношениям России с чужестранными Дворами.

Вскоре после вторжения неприятелей в наши пределы театр войны разделился: главные армии потянулись в глубь России; боковые остались на Волыни, в Литве, у Полоцка и Риги. Но война не ограничивалась местами, где находились войска: столбовой дорогой из Ковно до Москвы, берегами Двины, путем из Луцка до Бреста, от Буга до Березины. Отечественная война была борьбой, где участвовала вся Россия. Когда 500 000 наших воинов бились с толпами Запада, пятьдесят миллионов Русских не были праздными зрителями, сложа руки в ожидании, чем решится роковой спор: кому быть, кому не быть? Все ополчались или готовы были ополчиться, положить живот за Веру и Царя и не пережить плена, не потерпеть порабощения! Потому невозможно отделять военных действий от того, что совершалось внутри Империи. Внутренняя Жизнь России в 1812 году представляет великолепное зрелище. Пройти молчанием общее воспламенение душ, повсеместные усилия против грозившего нам иноплеменного ига значило бы отнять от войны 1812 года коренное ее достояние, а у Русского народа одно из первых прав на благоговение потомства. Таким образом, составленное мной Описание Отечественной войны должно состоять из трех, неразрывно между собой связанных частей: дипломатической, военной, внутренней. Но сии части получали направление и душу из одного источника, от одного Верховного Двигателя – Императора Александра. Вся Отечественная война есть бессмертный памятник Благословенному, гимн во славу Его, и нам ли, близким Его потомкам, взрощенным под Его знаменами, устранять какую-либо подробность о том, в каком величии являлся Он в отношениях Своих к иностранным Дворам, как в 1812 году Он был светилом, все согревавшим, все одушевлявшим, с одной целью – говоря Его словами: Отомстить за оскорбленную честь Отечества!

Таков был план, исполнить который тщился я усердно и ревностно. Имевши, по Высочайшей воле, доступ во все без исключения архивы, я не оставил ни одного, которого не изучил бы, и, кроме того, входил в переписку с начальствами от Архангельска до Крыма, от Гродно до Иркутска; спрашивал духовных и мирян, тех, кто был прикосновен к делам, близок к Императору Александру или призван к Наполеону. Словом, я старался не упустить ни одного источника, откуда можно было почерпать сведения, поверяя и сличая взаимно их достоверность. Некоторые частности мне самому были коротко знакомы: находясь при Генерал-Фельдмаршале Князе Михаиле Илларионовиче Кутузове-Смоленском, я удостаивался иногда его доверенностью.

Действия каждой из армий и каждого из отдельных корпусов описаны с одинаковой подробностью, как с нашей, так и с неприятельской стороны. Главные сражения, частные дела и вообще все движения войск пояснены 96 картами и планами. В сочинении, предпринятом по священному велению Монарха, единственным руководством долженствовала быть истина, без всяких прикрас. Да и прилично ли, по прошествии более четверти века, говорить обиняками, намеками, клеветать на побежденных, когда годы и могилы отмежевали нас от них, и после победы скрывать наши неудачи, неизбежные в каждом походе? Там, где решался вопрос: оставаться ли России в ее величии или снизойти на стезю второстепенных Держав, в деле, близком сердцу каждого Русского, нет случая, который дозволено бы было переиначить, нет личностей, у которых чувство в истине не должно б было победить.

Критическая военная история не была моей целью. Оставим ее военным схоластикам, преподавателям стратегии и тактики. Другая цель была у меня: представить по возможности правдивое изображение события, которым кончились происшествия предшествовавших 20 лет, после коего даровал Император Александр новое политическое бытие Государствам и начался новый период могущества России. Стараясь составить Описание, основанное на неопровержимой истине, я везде подкреплял рассказ мой ссылками на документы, везде приводил, без малейшей перемены, собственные слова действовавших лиц, их суждения, их взгляды на дела, их виды в будущем, почему они поступали так, а не иначе. Пусть исторические лица сами за себя говорят, пусть они сами повествуют о нашем славном 1812 годе, пусть оживают они перед потомством самобытной, подлинной своей жизнью.

Издаваемое ныне в свете Описание Отечественной войны составляет одно неразрывное целое. Если рассматривать главы его порознь, не в связи одни с другими (особенно в первой части), иное может показаться темным, другое лишним, но все объясняется и сливается постепенно, по мере того как многосложный ряд событий принимал разные виды и изменения, война совершалась и происшествия созревали. Все сочинение есть не что иное, как развитие великой мысли Александра, часто Им повторенной: «Война 1812 года была последней борьбой за независимость – Государству надлежало погибнуть или победить!»

От начала войны императора Александра с Наполеоном до 1811 года

Первая война в 1805-м. – Вторая война в 1806-м и 1807-м. – Сношения с Австрией. – Сношения с Англией. – Причины Тильзитского мира. – Разрыв России с Англией и Швецией. – Свидание в Эрфурте. – Война 1809-го. – Охлаждение союза России с Францией. – Отказ Наполеона ратифицировать конвенцию о Польше. – Начало замыслов Наполеона о всемирном преобладании. – Насильственное присвоение им земель. – Присоединение Ольденбурга к Франции. – Споры по Ольденбургу. – Протест России. – Разномыслие Императора Александра с Наполеоном насчет торговли. – Торговое постановление России в 1811-м. – Споры за торговое постановление. – Начало вооружений России и Франции. – Причины к нашествию на Россию.

Война 1812 года навсегда останется незабвенной, как повесть событий, беспримерных в летописях военных, как память великого подвига Императора Александра и любви к Нему и отечеству Русского народа. Но не тем только будет бессмертна наша Война Отечественная: она довершила собой ряд происшествий, дотоле неслыханных, и начала новую эпоху в истории Государств. Для полного уразумения Отечественной войны необходимо обозреть происшествия, коими была она приуготовлена, события, вследствие коих двинулись ополчения Запада в недра Русской земли и совершились судьбы Бога в 1812 году, столь дивные, что самый Победитель знаменовал их словами: «Не нам, не нам, а имени Твоему!» Изображаем их здесь, предварительно, в кратком очерке.

Едва прошло четыре года со вступления Императора Александра на престол, как война между Англией и Францией, ненадолго прекращенная мирными договорами в Амьене и Люневиле, снова возгорелась. В ней приняли участие и другие Государства. Гром гремел еще далеко и, казалось, не угрожал России; да и нельзя было предполагать опасности для нашего отечества, потому что везде господствовало мнение, основанное на опыте веков, о невозможности вести с успехом наступательную войну внутри России. Но страсть к завоеваниям, которая начинала обнаруживаться в том, кто присвоил себе тогда верховную власть во Франции, внушала опасение насчет будущей участи Европейских Держав и равновесия сил между ними. Император Александр хотел согласить воюющие стороны и склонить их к миру. Старания Его не имели желаемого успеха, и Он двинул, в 1805 году, армию на помощь Австрии. Так началась первая кровавая встреча Александра с Наполеоном.

Еще до прибытия Русских войск Австрийцы были разбиты под Ульмом. При всех усилиях со стороны Русских нельзя было изменить тогдашнего положения дел. Император Франц подписал в Пресбурге предложенный ему неприятелем мир, в котором Александр не принял никакого участия, ибо имел намерение помогать Австрии только до тех пор, пока она будет продолжать войну. Русские войска возвратились в пределы Империи. В течение сего кратковременного похода Государь всячески склонял Пруссию к совокупному действию с обоими Императорскими Дворами. Пруссия не вняла Его увещеваниям и предпочла остаться нейтральной.

Одна из статей Пресбургского мира определяла срок, в который французские войска должны были очистить Германию и возвратиться за Рейн; но Наполеон, намереваясь утвердить свое влияние в Немецкой земле, не выводил из нее войска под разными предлогами. Самый главный состоял в том, что Русские занимали Каттаро дольше срока, определенного Пресбургским миром. Австрия не могла подлежать за то никакой ответственности и не была обязана понуждать Русских к оставлению Каттаро; но, опираясь единственно на сей предлог, Наполеон удерживал за собой Австрийскую крепость Браунау, а между тем занимался учреждением Рейнского Союза и, желая вовлечь Пруссию в раздор с Англией, склонил ее на уступку Аншпаха, взамен коего отдал ей принадлежавший Англии Ганновер. Англия и союзник ее Шведский Король объявили Пруссии войну.

Император Александр, озабоченный таким положением Пруссии, которую, после поражений Австрии, почитал единственным оплотом против Франции, вознамерился еще раз попытаться о сохранении мира на твердой земле. Для переговоров послан был в Париж чиновник, с повелением, однако, не заключать никакого соглашения без участия находившихся тогда в Париже Английских полномочных, потому что Государь условился с Королем Георгом действовать заодно. Хотя посланному даны были точные и определенные наставления, но, несмотря на то, он подписал, 8 Июня 1806 года, договор без ведома Английских уполномоченных. И этого было уже достаточно для непризнания договора, в котором, сверх того, нашлись статьи, по мнению Императора, несовместимые с достоинством Его Державы. Государь отвергнул договор, и взаимные отношения России и Франции остались в прежнем сомнительном положении. Между тем Наполеон воспользовался затруднительным состоянием Пруссии, до которого довело сие Государство. Его требования беспрестанно возрастали, и Король Прусский, увидев наконец, что одна часть его владений окружена Французскими войсками, а другой угрожало их вторжение, не хотел долее потворствовать Наполеону и объявил решительное намерение защищать свои права и независимость, не требуя никаких возмездий, и начать военные действия, если в определенный срок не получит удовлетворения. Когда война Пруссии с Наполеоном казалась неизбежной, Государь послал ей на помощь большую часть Своей армии; но, узнав о последствиях Йенского сражения, велел войскам остановиться на правом берегу Вислы.

Не находя на пути своем препятствий, Наполеон быстро подвигался вперед и в Декабре 1806 года встретился с Русскими. Семь месяцев продолжалась с ним война, в продолжение коей Государь обращался к Дворам Венскому и Лондонскому, приглашая Австрию к участию, от которого могла она ожидать вознаграждение за свои потери, и вызывал Англию деятельно помогать России.

Вся важность тогдашних обстоятельств была изображена Государем Австрии: ей ясно указано было, с одной стороны, на неминуемую опасность, с другой – на славу и верные выгоды. Невзирая на самые очевидные доказательства, она не трогалась, оправдывая свое бездействие недостатком времени для устройства армии и приведения в порядок финансов. Венский Двор оказывал, однако же, готовность соединиться с Россией и почти положительно уверил Государя, что объявит войну Франции в половине Мая. Приблизился срок, и Австрия снова извещена была об опасности, какой она подвергнется, если Россия заключит мир с Францией, но Венский Двор ограничился одним предложением своего посредничества воюющим Державам. Оно было принято, но не имело успеха. Между тем Государь заключил с Королем Прусским, в Бартенштейне, условие, с точностью определяя цель войны и средства довести ее до желаемого конца. Бартенштейнский договор, долженствовавший внушить Австрии полную доверенность, был ей немедленно сообщен, и при сем случае Государь возобновил самые убедительные настояния о содействии России. Все было тщетно. Венский Двор объявил, что Австрийские войска прежде трех лет, то есть ранее 1809 года, не могут быть поставлены на военную ногу. Такой ответ лишил Государя надежды на участие Австрии, на которую до тех пор имел Он причины с уверенностью полагаться.

Старания Императора Александра расположить к войне Англию также не имели успеха, несмотря на то что со стороны Великобритании, находившейся в разрыве с Францией, помощь Державам твердой земли была весьма вероятна: Английское Правительство не изъявило готовности соответствовать домогательствам России и даже принимало равнодушно ее предложения. При начале войны Государь объявил, что не возьмет от Англии вспомогательных денег, а только желает при посредничестве ее сделать в Лондоне заем в 6 миллионов фунтов стерлингов; но и тут Английское Министерство отказало в содействии, и заем не состоялся. Государь несколько раз ходатайствовал, чтобы Лондонский Двор оказал денежное пособие Пруссии, находившейся в самом затруднительном положении. Долго не давали Англичане удовлетворительного ответа, и, когда согласились сделать ссуду для прикрытия чрезвычайных издержек России, Пруссии, даже Австрии, если бы она объявила войну, ссуда оказалась столь маловажной, что не могла быть достаточной даже для одной Пруссии. Наконец Англия обещала сделать высадку на твердую землю, в намерении разделить превосходные числом силы неприятеля, обращенные против наших армий. Высадкой медлили под разными предлогами, пока Шведский Король не стал угрожать заключением мира с Наполеоном, если не явятся вскоре Английские войска. Тогда только Лондонский Двор отправил в Померанию от 5000 до 6000 человек, но и этот отряд, недостаточный для предназначенной цели, пришел поздно.

Вот верное изложение предшествовавших Тильзитскому миру происшествий: «во время которых, – говорит ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР, – руководствовался Я постоянно неизменными правилами справедливости, бескорыстия, непреложной заботливостью о Моих Союзниках. Я не пренебрег ничем для поддержания и защиты их. Независимо от дипломатических сношений, веденных по Моему повелению, Я два раза был в борьбе с Наполеоном, и, конечно, не будут Меня упрекать в каких-либо личных видах. Усматривая постепенное разрушение начал, на которых несколько веков основывалось спокойствие и благоденствие Европы, Я чувствовал, что обязанность и сан Российского Императора предписывали Мне не оставаться праздным зрителем сего разрушения. Я сделал все, что было в силах человеческих. Но в том положении, до которого по неосмотрительности других доведены были дела, когда Мне одному пришлось сражаться с Францией, подкрепленной огромными силами Германии, Италии, Голландии и даже Испании, когда Я был совершенно оставлен Союзниками, на коих полагался; наконец, когда увидел, что границы Моего Государства подвергались опасности от сцепления ошибок и обстоятельств, которых Мне нельзя было тотчас отвратить, Я рассудил, что имею полное право воспользоваться предложениями, несколько раз сделанными Мне в течение войны Наполеоном. Тогда и Я в Свою очередь решился предложить ему перемирие, после чего вскоре последовал мир, подписанный в Тильзите 25 Июня 1807 года»[1].

Одна из главных статей Тильзитского мира состояла в том, что Россия объявит войну Англии, если она в течение пяти месяцев, то есть к 1 Декабря, не согласится заключить мир с Францией, признать совершенной независимости и равенства флагов всех Держав и возвратить владения, завоеванные ей у Франции и ее союзников с 1805 года. Не дождавшись срока 1 Декабря, Россия 19 Ноября объявила войну Англии, когда сия Держава, на предложенное Петербургским Двором посредничество, отвечала нападением на Копенгаген. Другой статьей Тильзитского договора определено было, что Дворы Копенгагенские, Лиссабонские и Стокгольмские приглашены будут отозвать своих Посланников из Лондона и объявят Англии войну. Швеция не согласилась, и Русские войска вступили в Финляндию. Таким образом, еще весной 1808 года все статьи Тильзитского договора были выполнены Россией. Наполеон не сдержал возражений против такого способа выполнения и тем доказал, что не приписывал другого смысла обязательствам России. Большие силы, содержимые ею на приморских берегах, издержки для укрепления гаваней, потеря Флота ее в Лиссабоне и нескольких военных судов на других водах достаточно свидетельствовали, что Россия соблюдала Тильзитский договор во всей его силе. Что касалось до торговли с Англией, то в этом отношении правила Императора Александра были строже, нежели самого Наполеона. Нельзя было точнее России соблюдать континентальной системы. Оставалось разве запереть наши порты без различий для всех нейтральных судов, чего Государь не обещал в Тильзите и на что Он никогда не соглашался.

Между тем, как вследствие Тильзитского мира произошел разрыв России с Англией и Швецией, не прекращалась война России с Портой, а Наполеон отправлял войска в Испанию, с намерением возвести на престол ее одного из своих братьев. Таким образом, оба мощных союзника заняты были в разных концах Европы: Александр на берегах Ботнического залива и Дуная, Наполеон на Пиренейском полуострове. Самым дружеским образом переписывались они между собой, посылали друг другу подарки: связь их носила все признаки неразрывности. Происходили только прения за то, что Наполеон, вопреки Тильзитскому договору, не выводил войск из Пруссии. Уступая наконец настояниям Государя, заключил он с Пруссией, в Апреле 1808 года, конвенцию, которой определялось количество долга ее Франции, а до совершенной уплаты его оставались во власти Наполеона Штеттин, Кюстрин и Глогау. Так и эта, единственная, спорная статья приведена была в ясность.

Бессмертные подвиги Испанского народа, твердо решившего пасть с оружием в руках, но не изменить законному Монарху, расстроили надежду Наполеона на легкое покорение Испании и принудили его отправлять туда войска более, нежели он сначала думал. Однако же он не хотел ослабить сил своих в Германии и обнажить Рейна, не удостоверившись предварительно в расположениях к нему Российского Императора и не обеспечив себя от нападения Австрии, которая начинала усиливать свои военные средства. Он предложил Государю личное свидание. Осенью 1808 года прибыли оба Императора в Эрфурт, где, 3 °Cентября, заключили договор, имевший целью еще больше укрепить союз их и принять новые меры против Англии, общей их неприятельницы. Вследствие сего договора предложили Английскому Королю мир, который не состоялся потому, что Лондонский Двор требовал допущения к переговорам уполномоченных от Кортесов, управлявших Испанией именем Фердинанда VII. Такое условие, как совершенно противное Эрфуртскому договору, было отвергнуто; дела с Англией остались в прежнем положении, и оба Императора продолжали начатые ими войны – Александр со Шведами и Турками, Наполеон с Испанией. Впрочем, все было спокойно, когда внезапно, в средоточии Европы, вспыхнула война и подала Наполеону повод к новым победам, которые в душе его породили новые замыслы.

Австрия, тревожимая возраставшим могуществом Наполеона, изыскивала случаи уменьшить его силы и для нападения решилась воспользоваться отбытием его в Испанию, где находилась большая часть Французской армии. Государь употребил все старания для воспрепятствования или, по крайней мере, для отдаления, как можно более, разрыва Австрии с Францией. Он даже предлагал Венскому Двору ручательство в неприкосновенности его владений, только бы Австрия не объявляла войны. Наполеон, со своей стороны, делал самые усиленные представления, отклоняя Венский Двор от неприязненных намерений. Еще в Тильзите Государь и Наполеон полагали, что для избежания между ними столкновения, которое могло бы охладить их связи, должна посреди них находиться Австрийская Монархия и вместе с Россией и Францией поддерживать равновесие Европы. «Гибель Австрии, – говорил Государь, – будет существенным бедствием: она отразится и на нас. Надобно употребить все, дабы сохранить спокойствие и между тремя великими Империями установить равновесие, которое одно в состоянии упрочить мир»[2]. Австрия не вняла никаким убеждениям и в Апреле 1809 года объявила Франции войну. Успехи Наполеона были так же быстры, как и в прежних его походах. Русские войска, в исполнение Эрфуртского союза, вступили в Галицию, но не с той поспешностью, какой желал Наполеон. Замедление произошло от того, что большая их часть находилась на Дунае и в Финляндии. Через три месяца после открытия похода Наполеон принудил Австрию подписать мир в Шенбруне. Тогда началась перемена его образа мыслей насчет союза с Россией. И первым поводом обнаружить свое охлаждение к связям, восприявшим начало в Тильзите и подтвержденным в Эрфурте, послужило ему следующее обстоятельство.

Одной из статей Шенбрунского договора часть Галиции была присоединена к Варшавскому Герцогству, отчего поляки стали замышлять козни против областей, возвращенных Россией от Польши. Государь известил о сем Наполеона, который предложил заключить условие, что он, будучи весьма удален от намерения восстановить Польшу, не только не хочет подавать повод к помышлению о том, «но готов вместе с Государем принять все меры для уничтожения между жителями прежней Польши всякого о ней воспоминания и для истребления самого имени Польши и Поляков из всех публичных актов, даже из истории»[3]. Сии уверения были вполне удовлетворительны. Оставалось подтвердить их письменным договором, и Французский Посол в Петербурге, Коленкур, получил полномочие, на основании предложений Наполеона, заключить конвенцию, которая и была подписана в Декабре 1809 года. Для ратификации отправили ее в Париж. Дело казалось конченным, как вдруг, через несколько недель, пришел ответ, что Наполеон не утверждает конвенцию. В ней сказано было, что Наполеон положительно обязывается никогда не восстанавливать Польского Королевства. Вместо того предложил он написать, что обязывается никогда не способствовать никакому предприятию, клонящемуся, прямо или косвенно, к восстановлению Польши, и не помогать возмущению областей, которые некогда составляли сие Королевство.

Четыре месяца длились переговоры безуспешно, и конвенция, подписанная Коленкуром, не была ратифицирована. Истинные причины отказа в ратификации и особенного расположения, оказываемого в то время Наполеоном к Варшавскому Герцогству вообще и к частным лицам оного в особенности, заключались в родственных связях с Австрийским Двором, в которые вступил Наполеон. С той эпохи и начинают развиваться его замыслы о Всемирной монархии. Но сооружение сего чудовищного здания было невозможно, доколе Россия находилась в полной силе: следственно, необходимым условием всемирного преобладания было – сломить могущество Императора Александра и включить Его в число данников Франции. Исполинский замысел нашествия на Россию требовал несметных приготовлений, и потому Наполеон, в письмах к Государю, не переставал расточать уверений в дружбе, в желании сохранить мир; но действиями своими, со времени женитьбы на Австрийской Эрцгерцогине, он обнаруживал противное. Заключив родственные связи с Австрией, он полагал, что Россия, оставшись одна, не будет в состоянии ему противоборствовать. К честолюбивым мечтам завоевателя присоединилось также самолюбие, оскорбленное тем, что не сбылась его надежда сочетаться браком с одной из Великих Княжон Российских. Не получая на предложение свое о том никакого ответа от Государя, Наполеон обратился к Австрии, и она тотчас согласилась на родственный с ним союз. Желание отомстить Императору Александру, возникшее в душе Наполеона вследствие неудачного сватовства, было причиной ускорения войны 1812 года, долженствовавшей основать единодержавие Французского Императора в Европе, отдалить Россию за Днепр или еще далее, воздвигнуть между ней и Германией новые подвластные Наполеону области и потом, предав его власти Константинополь, с помощью покоренных народов, проложить ему путь в Индию.

Бракосочетание Наполеона совершилось в Марте 1810 года и возродило сперва общую уверенность, что настал конец войнам, длившимся 15 лет. Думали, что, утомленный самыми успехами своих предприятий, он озаботится утверждением власти, которую желал передать своему потомству, не подвергая ее новым случайностям переменчивого счастья. Позволительно было полагать, что Наполеон, пресыщенный победами и славой, наконец останется в покое и не будет вновь окровавлять Европу. Но еще не кончились празднества бракосочетания, как разрушились общие упования на мир и последовало первое ослабление союза с Россией – отказ Наполеона ратифицировать конвенцию о Варшавском Герцогстве. Вслед за этим присоединены к Франции часть Тироля, Валезская область, Голландия, половина Вестфальского Королевства, страна между Северным и Балтийским морями и вольные города Бремен, Любек и Гамбург.

Такие насильственные действия совершались без малейшего права, с пренебрежением всех приличий, без предварительного извещения или сношения с каким-либо Двором, под произвольным предлогом, что война с Англией повелевала принять сию меру, что того требовала великая политика. Сим названием облекал Наполеон свои посягательства на права, признанные веками. Для поступков нового рода надобно было выдумать и новое название. Без дальнего оправдания или объяснения ниспровергались границы Государств. Ни Князья Рейнского Союза, ни венчанные страдальцы – братья Наполеона, ни одна великая или малая область не были пощажены при исполнении хищного присвоения. Границы, начертанные произволом, безо всяких правил, без плана, без уважения к древним или новым отношениям, простирались чрез земли, горы и реки, лишали средние и южные Германские Государства сообщения с Северным морем и, протянувшись за Эльбу, коснулись Балтики и стремились к черте Прусских крепостей, занятых на Одере Французскими войсками. Беззаконное завладение, нарушавшее все права, вторгавшееся во все географические и воинские разграничения, имело притом столь мало признаков оконченной, округленной системы, что необходимо надобно было почитать его предвестием еще больших насильств, долженствовавших соделать Германию достоянием Франции, а Наполеона действительным ее властителем.

Присоединив к Франции Голландию и Ганзеатические города, Наполеон велел известить Герцога Ольденбургского, что владения Его Светлости окружены со всех сторон Французскими областями, отчего Герцог подвергнется многим неудобствам: учреждению в его земле Французских таможен, прохождению по ней французских войск и т. д., а потому приглашал он Герцога, взамен своих владений, взять какую-либо другую область. Наполеон велел также сказать Герцогу, что, желая оказать ему, как близкому родственнику Российского Императора, особенное свое уважение, совершенно предоставляет на его волю принять или отвергнуть предложение размена земель и в последнем случае по-прежнему оставаться в своем наследии. О сих переговорах французский Министр Иностранных Дел известил нашего Посла в Париже, Князя Куракина, который и донес о том в Петербург. Герцог Ольденбургский, со своей стороны, тоже писал к Государю, как главе Голштинского Дома, присовокупляя, что он отказался от предложений Наполеона на размен своих владений и ни под каким видом не согласится покинуть своих подданных, с коими Дом его был соединен в течение десяти веков.

Едва успел Государь получить донесение Своего Посла и письмо Герцога, как приехали в Ольденбург Французские Комиссары. Они предъявили данное им повеление опечатать все казенные суммы и заняться образованием внутреннего управления Герцогства, присовокупляя, что Наполеон присоединил уже сию область к Франции, а Герцогу взамен назначил Эрфурт. Узнав о сих происшествиях, Государь сначала приписал их недоразумению и неясности повелений, данных Комиссарам, ибо, по словам Министра Иностранных Дел, о которых доносил Князь Куракин, Его Величество был уверен, что Наполеон, предоставляя Герцогу поступить по своему усмотрению и узнав его желание оставаться по-прежнему в Ольденбурге, не будет его тревожить. Почитая все случившееся недоразумением, Государь велел потребовать от Тюильрийского Двора объяснения и поставить на вид Наполеону: 1) двенадцатую статью Тильзитского договора, которой обеспечены были владения Ольденбургские; что Герцогство обязано России своим политическим существованием, находится под ее покровительством, по пресечении царствующего в нем Дома должно поступить под Российскую Державу и Герцог, как администратор только, без согласия России и Дании своими областями располагать не вправе; 3) что предлагаемый взамен город Эрфурт с окрестностями гораздо менее Ольденбурга. И наконец, велено объявить, 4) что если бы, сверх всякого ожидания, Тюильрийский Двор не оставил Герцога в законном его наследии, то Император вынужденным найдется формальным протестом оградить на будущие времена права как Герцога, так и собственные Свои на Ольденбург. «Конечно, – отвечал Французский Министр Иностранных Дел, – Эрфурт по пространству и народонаселению не может быть достаточным вознаграждением; но земля плодороднее, нежели в Ольденбурге, жители промышленнее и богаче, доходы почти одинаковы, и Император Наполеон оставляет Герцогу прежние его уделы в Ольденбурге. В Эрфурте нет дворца, но, помнится мне, есть большой дом, где Герцог может удобно разместиться. Что касается до нарушения 12-й статьи Тильзитского мира, то, без сомнения, она служит в пользу Герцога, но в ней также сказано, что до окончания войны с Англией Французские войска будут занимать Герцогство. Во время заключения Тильзитского мира Ольденбург находился во власти Императора Наполеона, который, возвратив свое завоевание Герцогу, исполнил договор. Потом возникли новые политические соображения, вследствие которых нужно было присоединить сию область к Франции; но Герцог от того совершенно ничего не теряет: Император Наполеон отдачей Эрфурта хочет сделать ему полное вознаграждение и тем явить новое свидетельство дружбы к Государю. В происшествиях бывает неотвратимая случайность, и надобно покоряться ей. Мелкие владения не могут оставаться, когда их существование противно политике и выгодам больших Держав, которые, подобно быстрым потокам, поглощают все, что встречают в своем течении. Вот правила Императора Наполеона, и он не может отказаться от меры, единожды им принятой, тем более что декретом Сената, присоединившим Ольденбург к Франции, почитает себя совершенно связанным»[4].

Нетрудно было опровергнуть лжеумствования, в ничтожности коих, конечно, Французский Министр сам был уверен. Напрасно старались доказать ему, что Тильзитским договором именно было постановлено вполне возвратить владения Герцогу Ольденбургскому: следственно, присоединение их к Франции не могло быть совершено на основании того же самого договора, разве только допустить такой способ толкования трактатов, которому история не представляла еще примеров. Наполеон не внял гласу справедливости, и Российский Посол должен был прибегнуть к последнему средству: подать протест, заблаговременно, на крайний случай, присланный к нему из Петербурга. Французское Министерство возвратило протест. Князь Куракин послал его вторично, но Министр Иностранных Дел привез его обратно сам, с поручением Наполеона объявить, что этот акт бесполезен, послужит только к усилению распространявшихся слухов о скором разрыве Франции с Россией и что должно стараться сколько можно более противодействовать сим слухам, вредным для выгод обеих Империй. Наш Посол истощал все убеждения, чтобы, согласно воле Государя, отдать протест, а Французский Министр не принимал его, ссылаясь на строгое запрещение Наполеона. Безуспешность настояний Князя Куракина навлекла на него неудовольствие Государя. «Итак, – писано ему по Высочайшему повелению, – дипломатическая мера, основанная на примерах и ими освященная, мера, в которой Государь полагал особенную важность, осталась без исполнения! Ясное, положительное повеление, полученное вами от Его Величества, не исполнено! Это удивляет Государя». С намерением упоминаем о сем обстоятельстве для опровержения ложного мнения, будто Император Александр, во время союза с Наполеоном, так же угождал ему, как и другие Монархи. Напротив, Государь свято соблюдал союз, но, коль скоро договоры были Наполеоном нарушены, Александр потребовал удовлетворения, и никакие вооружения Наполеона и Европы не могли отклонить Государя от Его требований.

Не желая оставлять прав Своих в безгласности, Император велел отправить протест ко всем Русским Посольствам, чтобы они подали его Дворам, при коих находились. Даже и это было сопряжено с затруднениями. Все Европейские Кабинеты так страшились Наполеона, что иные опасались принятием протеста навлечь на себя гнев завоевателя. Нашим Посланникам должно было употреблять разные дипломатические уловки для вручения протеста Дворам, при коих они были уполномочены.

Протест был следующего содержания: «Его Императорское Величество с удивлением известился, что Его союзник, Император Французский, распространив, по декрету Сената, границы своего Государства, включил в них и Герцогство Ольденбургское. Его Величество поставил на вид союзнику Своему, равно как поставляет на вид и всей Европе, что по Тильзитскому договору спокойное обладание Герцогства обеспечено было законному его Государю.

Его Величество напомнил Французскому Императору и напоминает всем Державам, что Россия, по договорам 1766 и 1773 годов, отдала Королю Датскому все владения свои в Герцогстве Голштинском, а взамен получила Графства Ольденбургское и Дельменгорстское, которые, по известным сделкам, в коих многие Державы по необходимости долженствовали участвовать, обращены были во владетельное Герцогство, в пользу младшего колена того же самого Голштейн-Готторпского Дома, к коему Его Императорское Величество принадлежит по ближайшим кровным связям. ИМПЕРАТОР полагает, что сие владение, основанное великодушием Его Империи, не может быть уничтожено без крайнего нарушения справедливости и собственных прав Его, а потому находит Себя принужденным, сим протестом, взять под защиту Свою и Наследников Своего Престола, на вечные времена, все права и обязательства, от вышеупомянутых договоров происходящие.

Какую цену могли бы иметь союзы, если бы трактаты, на которых они основаны, не сохраняли своей силы? Дабы не подать повода к какому-либо недоразумению, Его Величество объявляет, что важные политические причины побудили Его вступить в союз с Французским Императором, что сии причины еще существуют, а потому Он намерен пещись о сохранении союза и ожидать подобного взаимного попечения и со стороны Монарха, на дружбу коего имеет право.

Такое соединение выгод обоих Государств, предположенное Петром Великим, встречавшее в его время и впоследствии много препятствий, принесло ныне пользу России и Франции. Итак, кажется, выгоды обеих Империй требуют соблюдения сего союза, и Его Величество посвятит тому все попечения Свои».

Выражения протеста были самые умеренные, однако Наполеон находил их неприязненными. Нарушив присвоением Ольденбурга одну из статей Тильзитского мира, он хотел сложить вину на Россию в том, что она ослабляет силу союза и протестом обнаруживает свое охлаждение. Он не сознавался, что распря не имела бы той гласности, которая произвела на него столь сильное впечатление, если бы, по приказанию его, Министр Иностранных Дел не простер забвения приличий и должного уважения к представителю великой Державы до того, что привез обратно ноту, врученную ему от имени его Государя. Не Россия была виновна в том, что дело Ольденбургское обратилось в дело государственное, стало известно всей Европе, подало повод к протесту не от союзника против союзника, но одной Державы против другой, которая уже не хотела быть в союзе, ибо своевольно нарушила договор, бывший основанием их союза.

Новым предлогом к притворным жалобам Наполеона послужило разномыслие с ним Государя касательно торговли. Потрясение промышленности и могущества Англии континентальною системой составляло любимую мысль Наполеона, но сам он допускал торги с Англией, посредством так называвшихся исключительных дозволений, чему было две причины: 1) невозможность совершенно обойтись без колониальных товаров; 2) большой доход, получаемый лично Наполеоном от сих дозволений. Издаваемые во Франции постановления против торговли нейтральных Держав были исполняемы с беспримерным насилием. Достояние дружественных народов не было различаемо от собственности неприятелей. Куда не могла достигнуть власть Наполеона, там угроза непосредственного нападения заставляла Правительства вводить систему притеснения, походившую более на налог, взимаемый с народов твердой земли, нежели на враждебную меру против Англии. Между тем декреты Берлинские и Миланские были в полной силе: первый издан 12 Ноября 1806 года; второй через несколько месяцев по заключении Тильзитского договора. Россия ничем не обязывалась в отношении сих двух декретов, и Франция не имела права требовать от России принятия их, а разве только могла просить о том Государя, как не об естественном следствии Тильзитского договора, где не было об них упомянуто, но угождении, жертве, которую Россия могла принять или отвергнуть, судя по своим выгодам. С этой точки зрения смотрел Наполеон до Ноября 1810 года. Он не приносил никаких жалоб на допущение в Русские гавани нейтральных судов, которые до того времени входили в них на основании тех же правил, против коих вздумал потом Наполеон протестовать.

Утверждая, что в России недовольно строго соблюдают запретительные меры и будто под Американским Флагом привозят к нам Английские товары, Наполеон сделал Государю два предложения: 1) ввести в России Трианонский тариф, на основании которого во всех подвластных Наполеону землях Английские товары были сжигаемы; 2) принять за правило конфисковать все без исключения корабли с колониальными товарами, под каким бы флагом они ни были, потому что, по его мнению, они непременно или принадлежали Англии, или на своем пути заходили в ее гавани. Государь отвергнул и первое и второе предложение, которое было равносильно совершенному прекращению торговых сношений с нейтральными Государствами, особенно с Америкой. Одни Американцы не были в разрыве с Англичанами, свободно плавали по морям, приходили в Россию, и через них только можно было получать колониальные товары. Государь отвечал Наполеону, что, находясь в войне с Англией, наносит ей возможный вред, следовательно, соблюдает союз и постановленные в нем начала, но не может беспрестанно принимать новых мер; что в России конфискуют все без исключения Английские товары и в этом отношении поступают строже, нежели во Франции.

От строгого соблюдения континентальной системы, разрыва с Англией и невозможности продавать произведение России одним Американцам произошли остановка в нашей торговле, упадок вексельного курса и ассигнаций. Роскошь между тем не уменьшалась и уничтожала огромные суммы. Желая положить ей предел, ограничить привоз иностранных товаров и поощрить внутреннюю промышленность, Государь издал в Декабре 1810 года тариф, или Положение о нейтральной торговле[5]. Многие изделия Французских мануфактур и фабрик были тарифом запрещены и тем подан повод к сильным жалобам со стороны Наполеона. Он утверждал, что новое Постановление нарушает союз, благоприятствует Англии и совершенно лишает Францию торговли с Россией. Первое было ложно, а последнее большей частью справедливо; но тариф и был издан с целью обратить капиталы на оживление Русской, а не чужой промышленности. Такая мера не была нарушением договоров с Францией, как объявлял Наполеон, но домашним распоряжением, которого никакой иностранный Монарх, хотя бы и союзник России, не мог почитать изъявлением неприязни, тем менее имел право требовать в нем отчета. Наполеон так был избалован угодливостью всех Дворов, что даже дерзнул укорять, зачем, не предваря его, обнародовали в России тариф. Послу его в Петербурге и Министерству Иностранных Дел в Париже объяснили настоящую цель тарифа, с присовокуплением, что он издан только на год, следственно, есть мера временная. На упреки, почему заблаговременно не известили Наполеона о новом торговом Положении, Россия отвечала, как независимая Держава. Она не считала себя обязанной предупреждать кого бы то ни было о распоряжениях, касающихся внутреннего управления.

Такие отзывы были не по нраву Наполеону. Тариф называл он нарушением приязни и начал оказывать приметную холодность нашему Послу и Флигель-Адъютанту Государя, Чернышеву, находившемуся в Париже с доверенными поручениями. Напротив, к полякам, во множестве проживавшим в Париже, он удвоил свое благорасположение. Однажды, на балу, он сказал одной польке, что удивляется, как могла она выйти замуж за русского. Морскому Министру запретил он покупать в России корабельный лес, пеньку, железо. Королю Саксонскому тайно дано было знать о присылке в Париж старшего генерала Варшавских войск, Понятовского, под предлогом поздравить Наполеона с рождением сына, но в самом деле для того, чтобы условиться с Понятовским о походе в Россию. С той же целью был вызван из Неаполя Мюрат. Проживавшие в Париже поляки, ободренные стечением сих обстоятельств, громко заговорили об исполнении своих надежд – падении России. Слухи о разрыве с Россией более и более распространялись в Париже[6]. Новым торговым положением нашим воспользовался Наполеон, как благовидным предлогом, для оправдания набора рекрутов; но на сию меру, необходимую для замыслов его против России, тариф не мог иметь ни малейшего влияния, ибо декрет о наборе подписан был Наполеоном прежде, нежели получил он извещение о тарифе, хотя за несколько времени перед тем извещал Государя, что в 1811 году конскрипции не будет. В России также объявлен рекрутский набор. Взаимно умножая свои войска, Александр и Наполеон говорили, однако же, один другому, что причина к усилению армий заключалась в обыкновенной убыли людей в полках. Внутри Франции делались вооружения; три дивизии, которые после заключения мира в Шенбруне стояли в южной Германии, выступили к берегам Балтийского моря; главная квартира Французских войск, бывших в Немецкой земле, перенесена из Регенсбурга в Гамбург; отправлено 50 000 ружей в Варшаву; большие артиллерийские парки тронулись из Майнца и Ульма в Магдебург; Данциг и крепости Варшавского Герцогства приводили в оборонительное положение. У нас закладывали Бобруйск и Динабург, усиливали укрепление Киева и Риги, между Двиной и Киевом выбирали места, удобные для укрепления; пять дивизий армии, действовавшей против турок, получили повеление выступить на западную границу; туда же отправлена одна дивизия из Финляндии.

И так несогласия между Императором Александром и Наполеоном, возникшие немедленно после бракосочетания последнего, по поводу не утвержденной им конвенции о Польше, возрастали по трем спорным статьям: 1) присоединение к Франции Ольденбурга; 2) разномыслие насчет торговли и 3) нового тарифа. Очевидно, что без сильнейших причин к вражде прения об Ольденбурге и торговле можно было кончить миролюбивыми соглашениями. Стоило ли двигать Запад Европы против России только за то, что Император Александр ввел новый тариф, не прекращал торговли с нейтральными государствами и вступался за права Своего родственника, попранные вопреки буквальному смыслу Тильзитского договора? Это были одни предлоги к войне: настоящие побуждения заключались в свойствах Наполеона.

Его непосредственное влияние или, лучше сказать, прямое обладание простиралось от границ Португалии и Неаполя до Данцига и Варшавы. Францию окружала цепь Королевств и Княжеств, предоставивших в распоряжение Наполеона все свои способы. От Парижа, чрез Германию и Варшавское Герцогство, шли его военные пути до наших границ. Нельзя было из России сделать шагу на левую сторону Немана, не подвергаясь зависимости Наполеона. Нравственная власть его была не менее грозна. Беспрестанные успехи в войне прославили его непобедимым; верили тому его войска, современники, верил он сам. Города, области, государства уже не оружием смирялись, но покорялись по одному его слову, по его декретам. Только Александр на твердой земле стоял во всей силе, во всем величии. Но, как по словам одного завоевателя Древности, «не светить на небе двум солнцам», так, по мнению Наполеона, ему одному долженствовало господствовать, не имея равного. Превозмогши всех своих неприятелей, он не был в состоянии победить самого себя, одолеть обуревавшей его страсти к завоеваниям. Победа не утоляет сей страсти, но усиливает жажду к приобретениям, которая соделывается казнью, бичом человечества. Следственно, в самом Наполеоне, в алчности его к завоеваниям, должно искать причины к войне с Россией. Вознесшись на высшую степень могущества, он полагал, что не может на ней удержаться иначе, как дав миру новый вид.

Происшествия 1811 года

Письмо Наполеона к Государю. – Ответ. – Разговор Наполеона с Чернышевым. – Продолжение спора. – Приготовления Наполеона к войне. – Разговор его с Князем Куракиным. – Ответ Государя. – Донесения Князя Куракина и Чернышева о непременном намерении Наполеона вести войну. – Австрия и Пруссия предлагают свое посредничество. – Государь не принимает оного. – Вооружение Наполеона продолжается. – Дела Турецкие.

Описанное в предыдущей главе происходило в 1810 году и Январе 1811-го. Наполеон не мог тотчас начать войны, потому что еще не совсем приготовился к ней. Для выиграния времени он притворствовал, говорил о желании сохранить мир, о дружбе к Государю. В сих уверениях и переговорах о спорных статьях прошел весь 1811 год. В каком положении были дела в начале сего года, в чем именно заключались взаимные неудовольствия обоих великих соперников, красноречивейшим изображением тому служат собственные их письма. Поводом к оным было назначение Генерала Графа Лористона послом в Петербурге, на место Герцога Виченцского, Коленкура.

Письмо Наполеона от 16 Февраля 1811 года: «Слабое состояние здоровья Герцога Виченцского заставляет меня отозвать его. Я искал между окружающими моими такого человека, назначение которого могло бы наиболее быть угодно Вашему Императорскому Величеству и способствовать к поддержанию мира и союза между нами, Я избрал Генерала Графа Лористона. Нетерпеливо желаю знать, удачен ли мой выбор.

Поручаю Чернышеву изъяснить Вашему Величеству мои чувства к Вам. Они не изменятся, хотя я не могу скрыть от себя, что Ваше Величество лишили меня Своей дружбы. Мне делают от Вашего имени возражения и всякие затруднения насчет Ольденбурга, между тем как я не отказываюсь от вознаграждения, а положение сей земли, которая всегда была центром контрабанды с Англией, налагает на меня непременный долг присоединить ее к моим владениям, для выгод моей Империи и успешного окончания предпринятой борьбы. Последний указ Вашего Величества, в существе и особенно в изложении, направлен, собственно, против Франции. B другое время Ваше Величество не приняли бы подобной меры против моей торговли, не предварив меня, и я, вероятно, был бы в состоянии предложить Вам иные средства, которые соответствовали бы Вашей главной цели и между тем не показались бы для Франции переменой системы. Так поняла это вся Европа, и в мнении Англии и Европы наш союз уже не существует. Хотя бы в душе Вашего Величества был он так же ненарушим, как в моей, тем не менее это общее мнение есть большое зло. Позвольте сказать Вам откровенно: Вы забыли пользу, которую принес Вам союз, и между тем посмотрите, что произошло с Тильзитского мира? По Тильзитскому договору, Вы должны были возвратить Турции Молдавию и Валахию; вместо того Ваше Величество присоединили сии области к Своей Империи. Валахия и Молдавия составляют третью часть Европейской Турции. Это огромное приобретение, упирая обширную Империю Вашего Величества на Дунай, совершенно обессиливает Турцию и даже, можно сказать, уничтожает Оттоманскую Империю, мою древнейшую союзницу. Вместо того чтобы настаивать в исполнении Тильзитского договора, я с величайшим бескорыстием, и единственно по дружбе к Вашему Величеству, признал присоединение к России сих прекрасных и богатых стран; но если бы я не был уверен в продолжении Вашей дружбы, то даже несколько несчастных походов не заставили бы Францию согласиться на такое отторжение областей у древнего ее союзника. В Швеции, в то время когда я возвратил сделанные мной в ее владениях завоевания, я согласился, чтобы Ваше Величество удержали за собой Финляндию, которая составляет треть Шведского Государства и для Вашего Величества столь важная провинция, что после сего соединения, можно сказать, нет уже Швеции, ибо Стокгольм теперь на аванпостах Королевства. Между тем и Швеция, несмотря на ложную политику Короля, была также одной из древних союзниц Франции.

Люди вкрадчивые и научаемые Англией утруждают слух Вашего Величества коварными речами. Они говорят, что я хочу восстановить Польшу. Я был властен сделать это в Тильзите: через двенадцать дней после фридландского сражения я мог быть в Вильне. Если бы я хотел восстановить Польшу, то в Вене вознаградил бы Австрию: она желала сохранить свои древние области и сообщение с морем, пожертвовав владениями в Польше. Я мог сделать это в 1810 году, когда все Русские войска были заняты войной против Порты, следственно, я мог бы успеть и теперь еще, не дожидаясь, пока Ваше Величество заключите с Портой договор, который, вероятно, состоится в течение нынешнего лета. Ни при одном из означенных обстоятельств не приступал я к восстановлению Польши, следственно, и не помышлял о нем. Но если я не хочу переменять положения Польши, то имею также право требовать, чтобы никто не мешался в дела мои по сю сторону Эльбы. Я должен, однако же, сознаться, что враги наши имели успех. Укрепления, воздвигаемые по повелению Вашего Величества на двадцати местах по Двине, протест в пользу Ольденбурга и указ Ваш о тарифе служат тому доказательством. Я не изменился в чувствах к Вам, но поражен очевидностью сих происшествий и мыслью, что Ваше Величество совершенно расположены подружиться с Англией, коль скоро обстоятельства приведут к тому, а это значит возжечь войну между двумя Империями. Если Ваше Величество оставите союз и сожжете Тильзитские условия, война, очевидно, должна последовать через несколько месяцев. Такое положение недоверчивости и неизвестности имеет неудобства для Империи Вашего Величества и моей. С обеих сторон должно последовать напряжение всех способов к приготовлению. Все это, конечно, весьма неприятно. Если Ваше Величество не имеете намерения мириться с Англией, то почувствуете, сколь необходимо для Вас и для меня рассеять все сии тучи. Вы не наслаждаетесь спокойствием, ибо сказали Герцогу Виченцскому, что будете воевать на Своих границах, а спокойствие есть первое благо обоих великих Государств. Прошу Ваше Величество, читая мое письмо, верить моему доброму намерению, видеть в нем только желание мира, удаления обоюдной недоверчивости и восстановления между обеими нациями во всех отношениях той тесной дружбы, которая уже около четырех лет делала их столь счастливыми».

Император Александр отвечал Наполеону 13 Марта: «Спешу отвечать на письмо Вашего Величества от 16/28 Февраля. Весьма сожалею, что здоровье Герцога Виченцского не дозволяет ему продолжать своего посольства при Мне. Я был им чрезвычайно доволен, ибо во всяком случае видел в нем величайшую преданность к Вашему Величеству и постоянную заботливость о скреплении уз, нас соединяющих. Благодарю Ваше Величество за выбор Генерала Лористона: кто пользуется вашим доверием, тот всегда будет Мне приятен.

Чернышев исполнил Мои приказания. С сожалением вижу, что вы не так Меня понимаете. Ни чувства Мои, ни политика не изменялись. Я ничего не желаю, кроме сохранения и утверждения нашего союза. Напротив того, не имею ли повода думать, что Ваше Величество изменились в отношении ко Мне? Почитаю долгом объясниться с такой же откровенностью, как Ваше Величество в письме ко Мне.

Вы обвиняете Меня за протест по Ольденбургскому Делу; но мог ли Я поступить иначе? Небольшой клочок земли принадлежал единственному лицу, Моему родственнику; все потребные формы были им выполнены; он член Рейнского Союза и потому состоит под покровительством Вашего Величества; владения упрочены за ним статьей Тильзитского договора, и он лишается их, между тем как Ваше Величество ни одним словом не предуведомили Меня. Какую важность мог иметь для Франции этот клочок земли, и ваш поступок доказывает ли Европе дружбу вашу ко Мне? Все письма, отовсюду писанные в это время, свидетельствуют, что присоединение Ольденбурга к Франции почитали следствием желания Вашего Величества оскорбить Меня. Что касается до Моего протеста, то изложение оного служит неопровержимым доказательством, что Я ставлю союз с Францией превыше всех других соображений и ясно обнаруживаю, что весьма ошибочно было бы заключать из него об ослаблении Моего союза с Вашим Величеством.

Вы предполагаете, что Мой указ о тарифе направлен против Франции. Я должен опровергнуть это мнение, как ни на чем не основанное и несправедливое. Тарифа необходимо требовали чрезвычайно стесненное положение морской торговли, огромный привоз сухим путем ценных иностранных товаров, неимоверные пошлины на Русские произведения во владениях Вашего Величества и ужасный упадок нашего курса. Тариф имеет двоякую цель: 1) воспретив с величайшей строгостью торговлю с Англией, даровать некоторое облегчение торговле с Америкой, единственной торговле, посредством которой Россия может сбывать морем свои произведения, слишком громоздкие для сухопутного вывоза; 2) ограничить по возможности сухопутный ввоз, самый невыгодный для нашего торгового баланса, ибо привозится множество весьма дорогих предметов роскоши, за которые мы платили наличными деньгами, между тем как наш собственный отпуск чрезвычайно стеснен. Вот весьма простые причины указа о тарифе. Он не более направлен против Франции, как и против других земель Европы, и совершенно соответствует континентальной системе, воспрещая и уничтожая предметы неприятельской торговли. Ваше Величество делаете замечание, что Я предварительно не спросил вашего мнения о сей мере. Как она принадлежит к действиям внутреннего управления, то думаю, что всякое Правительство властно принимать такие меры, какие ему кажутся выгодными, тем более если они не противны существующим договорам. Позвольте сделать Вашему Величеству одно замечание. Справедливо ли упрекать Меня в том, когда вы сами поступили точно так же и нимало не предварили Меня о распоряжениях ваших насчет торговли, не только в вашей Империи, но и во всей Европе? Между тем ваши постановления имели гораздо сильнейшее влияние на торговлю России, нежели какое Русский тариф может иметь на торговлю Франции: многочисленные банкротства, за ними последовавшие, служат тому доказательством.

Мне кажется, Я по справедливости могу сказать, что Россия точнее соблюла Тильзитский договор, нежели Франция. Замечание насчет Молдавии и Валахии отнюдь не может быть вменено России в нарушение условий сего договора, ибо в нем постановлено, чтобы сии Княжества во время перемирия оставались не заняты войсками воюющих Держав. Моя армия отступила четыре марша назад, и Я велел ей воротиться тогда уже, когда Турки сделали нападение, сожгли Галац и дошли до Фокшан. После того Эрфуртская конвенция упрочила Мне обладание Молдавией и Валахией, следственно, Я прав. Что касается до завоевания Финляндии, то оно не входило в Мою политику, и Ваше Величество припомните, что Я начал войну со Швецией только для приведения в исполнение континентальной системы. Успех Моего оружия доставил Мне Финляндию, точно так, как неудача могла лишить Меня собственных областей Моих. Следственно, и по сей второй статье Я полагаю быть правым. Но если Ваше Величество указываете на выгоды, принесенные России союзом ее с Францией, то не могу ли Я с Своей стороны сослаться на пользу сего союза для Франции и на огромные присоединения к ней части Италии, северной Германии, Голландии?

Мне кажется, Я неоднократно доказывал Вашему Величеству, сколь мало обращаю внимания на внушения тех, коих выгоды побуждают произвести между нами разрыв. Лучшим доказательством служит то, что Я каждый раз сообщал о них Вашему Величеству, всегда полагаясь на вашу дружбу. Но когда самые дела стали подтверждать слухи, Я не мог не принять мер предосторожности. В Варшавском Герцогстве вооружения продолжались безостановочно.

Число войск в нем умножено без всякой соразмерности, даже с населением. Работы над новыми укреплениями не прекращались; воздвигаемые же Мной находятся на Двине и Днепре. Ваше Величество, столь опытные в военном деле, не можете не сознаться, что укрепления, сооружаемые в таком расстоянии от границы, как Париж от Страсбурга, суть меры не нападения, но чисто оборонительные. Вооружения Мои ограничились лучшим устройством существовавших уже полков; и Ваше Величество не переставали заниматься тем же. Впрочем, к вооружениям понудили Меня происшествия в Герцогстве Варшавском и беспрерывное возрастание сил Вашего Величества в северной Германии. Таково настоящее положение дел. Укрепления Мои скорее могут служить доказательством, сколь мало Я располагаюсь к нападению. Тариф Мой, установленный только на год, не имеет иной цели, кроме уменьшения невыгодности курса и доставления Мне средств к поддержанию принятой и с постоянством сохраняемой Мной системы, а протест, предписанный Мне обязанностью пещись о чести Моего Государства и Фамилии, основанный на прямом нарушении Тильзитского договора, есть самый явный знак желания Моего сохранить союз с вами.

Посему, Ваше Величество, отбросив мысль, что Я жду только благоприятной минуты для перемены системы, сознайтесь, если хотите быть справедливы, что нельзя с большей точностью соблюсти системы, Мной принятой. Впрочем, не завидуя ни в чем соседям, любя Францию, какая Мне выгода желать войны? Россия не имеет надобности в завоеваниях; она, может быть, без того уже слишком обширна.

Военный гений, признаваемый Мной в Вашем Величестве, не позволяет Мне скрывать от Себя трудности борьбы, которая могла бы возникнуть между нами. Сверх того, самолюбие Мое привязано к системе союза с Францией. Я сделал ее правилом политики для России, для чего должен был довольно долго бороться с противными старинными мнениями. Основательно ли будет предполагать во Мне желание разрушить Мое дело и начать войну с Вашим Величеством? И если вы так же мало желаете войны, как я, то, без всякого сомнения, ее не будет. Являя вам еще одно доказательство, Я готов предоставить Вашему Величеству решение Ольденбургского дела. Поставьте себя на Мое место и определите сами, чего бы можно желать в подобном случае. Ваше Величество имеете все средства устроить дела таким образом, чтобы еще теснее связать обе Империи и сделать разрыв навсегда невозможным. Я с Своей стороны готов содействовать вам для сей цели. Повторяю: если будет война, то она будет по вашему желанию, и, сделав все для ее отвращения, Я буду уметь сражаться и дорого продам Свое существование. Если, вместо того, желаете признать во Мне друга и союзника, то найдете те же чувства привязанности и дружбы, которые Я всегда питал к вам. Прошу Ваше Величество, читая сие письмо, также верить Моему доброму намерению и видеть в нем только решительное желание примирения».

Наполеон, прочитав до конца письмо, врученное ему Чернышевым, сказал: «Кто угрожает вашему существованию? Кто намерен атаковать вас? Неужели я до такой степени не понимаю моих выгод, что без всякой причины начну войну с сильной Державой, имеющей огромные способы и войско, готовое храбро сражаться за отечество? Вы говорите, что Император искренно желает мира; но повеление, данное нескольким дивизиям выступить из Валахии к западным границам, не есть ли сильнейший повод к объявлению вам войны? Что б вы сказали, если бы я велел войскам моим идти в северную Германию, и не имели бы вы права принять это за объявление войны? Я желаю мира: он для меня выгоден; но если дела наши останутся в нынешнем положении, то даю честное слово, когда вы сами не начнете войны, не нападать на вас прежде четырех лет. Выжидать значит для меня выигрывать».

Наполеон исчислял все свои войска и денежные средства. Те и другие были в самом деле огромны, но Наполеон увеличивал их еще более, в намерении устрашить Россию. Потом начал он опять уверять в своем миролюбии и говорил Чернышеву, что не может ничего выиграть в войне с Россией, что войной не вознаградятся издержки, употребленные на вооружение, что его жизнь слишком драгоценна для его детей и народов и что он не желает подвергать ее опасности в походе за столь маловажные предметы[7]. Такое внезапное расположение

Наполеона к миру произошло от неблагоприятных известий, полученных им о действиях Французских войск в Испании и Португалии. Сии неудачи до такой степени озаботили Наполеона, что он отсрочил разрыв с Россией, доколе война на Пиренейском полуострове не примет лучшего оборота. Он также запретил печатать оскорбительные статьи насчет России, которые уже были совсем готовы для помещения в журналах, ибо, приступая к какому-нибудь предприятию, Наполеон имел обыкновение заблаговременно приготовлять общее мнение в пользу своего предначинания. Личина, под которой он старался скрывать свои намерения против России, не ввела, однако же, в заблуждение ни нашего Посла в Париже, ни Чернышева, который безотлучно находился при Наполеоне, сопровождал его на смотрах, на охоте и ежедневно находился в самом тесном кругу у сестер, родственников и сановников Французского Императора. «Еще в Петербурге имел я счастье докладывать Вашему Величеству, – доносил Чернышев Государю, – что Наполеон только ищет выиграть время; настоящие обстоятельства совершенно подтверждают это мнение. Все доходящие до Наполеона известия о наших вооружениях тревожат его и заставляют медлить разрывом с Россией не потому, чтобы он не мог теперь же соединить против нас 250 000 человек, но по той причине, что война на севере лишит его возможности устроить дела в Испании»[8].

Стараясь привесть к окончанию спорные статьи, сущность коих заключалась в двух предметах, Ольденбурге и тарифе, Государь предложил Французскому Двору: о первой из сих статей начать переговоры в Петербурге, пригласив к тому и Данию; в отношении же ко второй согласиться в изменении тех статей нашего нового Положения о торговле, которые для Франции казались обидными, и даже со временем заключить с ней торговый договор, потому что чрез восемь месяцев должны прекратиться действия тарифа, изданного только на один год. Наполеон, имея в виду единственно отсрочку войны, отвечал, что не противится вступить в соглашение об Ольденбурге, но предоставляет России назначить вознаграждение, какого она желает для Герцога. С нашей стороны возражаемо было, что предложение должно последовать от Наполеона, который насильственно захватил Герцогство; что Эрфурта Государь не принимает, но хочет, чтобы Герцогу возвратили Ольденбург или назначили взамен такую область, которая, по местному положению своему, могла бы находиться под непосредственным покровительством России; что Государь не просит у Наполеона милости или способов существования для Герцога, но взирает на присоединение Ольденбурга к Франции, как на нарушение Тильзитского договора, и требует, чтобы Наполеон сам представил средства загладить свой насильственный поступок.

Желая как можно более протянуть дело, Наполеон говорил, что нашему Послу в Париже, для вступления в переговоры, не дано полномочия, которым необходимо надобно было снабдить его. Государь отвергнул сие новое требование, потому что звание Посла само по себе достаточно уполномочивало Князя Куракина выслушивать предложение Французских Министров и рассуждать об них. Между тем ни один из двух могущественных соперников не соглашался первый объявить, в чем должно было состоять вознаграждение Ольденбургского Герцога, и оба продолжали свои вооружения. Все возможные меры строгости приняты были Наполеоном к поспешнейшей конскрипции. В разных местах Франции устраивались лагери для сбора войск. Множество артиллерии, снарядов, комиссариатских вещей отправляли к Рейну и далее. Туда же тянулись из Франции, по разным дорогам, в большом числе отдельные команды всякого рода войск. В Германии учреждали магазины, покупали лошадей. Гарнизоны Данцига и Прусских крепостей увеличивались. Владетели Рейнского Союза усиливали свои вспомогательные корпуса, запасались оружием. Наполеон оказывал особенное расположение не только к находившимся в Париже Австрийцам, но даже Пруссакам, с которыми со времени Тильзитского мира обходился со всей кичливостью неумолимого победителя. «Минута великой борьбы приближается, – доносил Чернышев. – Буря, угрожающая нам, остановлена только тем, что Наполеону неудобно теперь открывать поход; но, не менее того, опасность очевидна и уже недалека. Наполеон упорствует в промедлении переговоров, под предлогом, что первые предложения должны быть сделаны нами»[9]. Отозвание пяти Русских дивизий с берегов Дуная создалось главным предметом жалоб Наполеона. Уничтожая и этот предлог, Государь велел сказать ему, что возвратит дивизии в Валахию, если Наполеон уменьшит Данцигский гарнизон вполовину. Французское Министерство отвечало, что уменьшение требует времени и размышления; что оно может быть исполнено не иначе как вследствие переговоров, долженствующих прекратить все возникшие недоразумения. Наполеон не согласился убавить войска в Данциге и велел объявить нашему Послу, что усиливает армию в Немецкой земле, «не для того, однако же, – присовокупил он, – чтобы угрожать России, или из политических видов, но единственно с намерением обеспечить северные берега Германии от нападения Англичан, подкрепить тамошнюю стражу, сохранить общественное спокойствие в сем новоприобретенном крае и, наконец, потому, что там дешевле содержать войска, нежели во Франции».

Сомнительное положение дел между двумя Империями не могло быть сокрыто не только от проницательных наблюдателей, но и от Европы. Все видели, что оба Императора готовились к войне, но никто не знал, в чем именно заключались взаимные притязания их. Сущность переговоров сохранялась в тайне и была известна только Кабинетам Петербургскому и Тюильрийскому. Наполеон прервал молчание первый. В день его именин, 3 Августа 1811 года, был, по обыкновению, большой съезд при Дворе. Наполеон подошел к Князю Куракину, остановился подле него и в присутствии Дипломатического Корпуса, ровно два часа, говорил Послу о своем миролюбии, о всех подробностях спорных статей, выражал беспрестанно одни и те же мысли разными оборотами речей, усиливаясь доказать правоту своих мнимых жалоб на Россию. В заключение он сказал: «Император Александр не говорит, чего желает, не шлет вам полномочия для переговоров, а между тем не прекращает вооружений. Я не хочу вести войны, не думаю восстановлять Польши, но вы помышляете о присоединении к России Варшавского Герцогства и Данцига. Без сомнения, у Императора есть какая-нибудь скрытная мысль; доколе тайные нам решения вашего Двора не будут объявлены, я не перестану умножать войск в Германии»[10].

Настоящая цель сей пространной речи состояла в том, чтобы торжественно перед светом выставить Россию начинательницей войны.

Но личные свойства Наполеона и его страсть к завоеваниям были всем известны. Потому слова его не ввели никого в заблуждение и послужили только к обнаружению, до какой степени был близок разрыв с Россией. Государь, получив донесение о сем разговоре, велел отвечать Наполеону, что не находит достаточных причин изменить Свои политические правила, остается непоколебим в союзе с Францией, старается устранить все, могущее ослабить сей союз; что таково было главное основание политической системы Его Величества со времени Тильзитского мира и таковы останутся Его расположения к Франции до тех пор, пока будет справедливая взаимность в поступках сей Державы. Присовокуплено, что, по мнению Государя, не следует Его Величеству делать никаких предложений, хотя Он готов выслушать их со стороны Наполеона, для прекращения спорных предметов, возникших между обоими Дворами. В заключение изъявлено неудовольствие Императора на слова Наполеона о желании России приобрести Данциг или часть Герцогства Варшавского. Отвечали, что Государь не постигает, как могло возникнуть подобное, неосновательное предположение, и объявляет самым утвердительным образом, что не простирает Своих видов ни на Данциг, ни на какую-либо часть Варшавского Герцогства; что довольный пространством и могуществом Империи, Провидением Ему вверенной, Его Величество не желает чужих владений и помышляет только о сохранении тишины и общего спокойствия, необходимых для излечения ран, произведенных двадцатилетними бедствиями[11].

Объяснения сии, сообщенные в Октябре месяце Французскому Министерству, не произвели своего действия. Приготовления Наполеона к войне были уже кончены в Сентябре, и если он не открыл тогда же похода, то причиной тому было позднее осеннее время. «Война решена в уме Наполеона, – доносил Чернышев, – он теперь почитает ее необходимой, чтобы достигнуть власти, которой ищет, цели, к коей стремятся все его усилия, то есть обладание Европой. Мысль о мировладычестве так льстит его самолюбию и до такой степени занимает его, что никакие уступки, никакая сговорчивость с нашей стороны не могут уже отсрочить великой борьбы, долженствующей решить участь не одной России, но всей твердой земли»[12].

Действительно, в продолжение остальных зимних месяцев 1811 года Наполеон не давал удовлетворительного ответа насчет своих вооружений. Послу нашему в Париже объявили даже, что не войдут с ним ни в переговоры, ни в объяснения, доколе не будет он снабжен новым полномочием. Государь, со Своей стороны, почитал полномочие излишним, по причинам вышеизложенным. Поступки Наполеона доказывали, что полномочие не могло служить средством к примирению: если бы он в самом деле желал мира, то не усиливал бы армии в Немецкой земле и давно сделал бы требуемые от него предложения, которые могли послужить основанием переговорам.

Наполеон перестал роптать на тариф, которым сначала, казалось, был раздражен, и, обращаясь единственно к Ольденбургскому делу, сознавался, что в присвоении Ольденбурга поступил с излишней поспешностью и, присоединяя область сию к Франции, не знал о правах на оную Российского Двора. Протест называл он вызовом к войне, а вооружения свои оправдывал тем, что Русские войска все более и более сосредоточивались на западных границах. Его не убеждали повторенные возражения, что Государю невозможно было равнодушно смотреть на сбор Французских армий в северной Германии, где число их в то время возросло уже до 300 000 человек; что нельзя было не принять мер к обороне, когда гарнизоны крепостей в Пруссии и Варшавском Герцогстве усиливались, и во всех концах обширной Империи Наполеона и областях его данников готовились вооружения. Отрицательные отзывы Наполеона не колебали Императора Александра, и Его Величество постоянно отвечал одно, что Наполеон первый нарушил Тильзитский мир, а потому первый должен объявить, какие за то представляет вознаграждения.

Австрия и Пруссия, предвидя близкую войну, последствия коей непременно должны были разразиться и над ними, предложили Государю свое посредничество. Император не принял его и, известив о Своем отказе Наполеона, говорил ему, что возродившиеся взаимные недоразумения должны прекратиться не посторонним посредничеством, но одной силой приязни, соединяющей Его с Наполеоном, и обоюдными выгодами их Империй. Новое доказательство доверенности Государя принято было Наполеоном с благодарностью, но не имело влияния на укрощение враждебных замыслов его против России.

Париж оглашался военными слухами: повсюду явно и громко говорили о скорой, неминуемой войне. Столица Франции походила на лагерь, где беспрестанно производились смотры войск, отправлявшихся к Рейну. «С сожалением должен я повторить, – доносил Князь Куракин от 18 Декабря, – что война не подвержена уже ни малейшему сомнению. Все разговоры Наполеона, по общему о них утверждению, исполнены негодованием и горечью против России. Адъютантам своим он приказал выдать на подъем деньги, как то обыкновенно бывает при начале похода. Для охранения морских берегов, во время своего отсутствия, устроена им таможенная стража, в числе 214 рот, а для обороны границы Италии национальная гвардия. Конскрипция нынешнего года дойдет до 200 000 человек; вскоре объявится новая конскрипция в Италийском Королевстве. Военный Министр, в откровенном разговоре с одним приятелем своим, сказал, что Франция, готовясь теперь к войне против нас, никогда еще не имела столь обильно и попечительно снабженной армии, как числом людей и лошадей, так артиллерией и всеми возможными запасами и снарядами, потому что имела на то время и не тратила его даром. Великие силы и способы изготовлены Наполеоном к ополчению против нас. Нам уже нельзя льстить себя пустой надеждой на мир. Наступает время с мужеством и непоколебимой твердостью защитить достояние и неприкосновенность границ России».

Русские Посланники, находившиеся при Дворах, союзных с Наполеоном, столь же положительно доносили об их вооружениях, равно как и Чернышев, которому удалось получить самые подробные строевые рапорты и сведения о местах расположения Французских войск. «Наполеон ежедневно более и более ожесточается против нас», – доносил Чернышев от 6 Декабря. «Нет никакого сомнения в вероятности скорого разрыва; нельзя ручаться за два или за три месяца мира; даже можно ожидать, что Наполеон, сегодня или завтра, вдруг отправится к армии. В Министерствах Военном и Финансов неутомимо занимаются снабжением армии в Германии. Внимание Наполеона особенно обращено на артиллерию и конницу, которыми надеется он сломить наши войска. В арсеналах Майнцском, Страсбургском и Лаферском работают с величайшей деятельностью; дороги в Страсбург, Майнц, Кобленц и Везель покрыты фурами с артиллерийскими снарядами. Гвардия получила повеление быть готовой к выступлению; на днях осматривали ее ружья, что обыкновенно делается перед началом войны. Более ста верховых лошадей Наполеона отправлены в Кассель; экипажи его ждут приказания тронуться. Наполеон только и мечтает о раздроблении России».

Немедленному открытию войны препятствовала зима и то, что Наполеон не успел еще условиться с Швецией, Австрией и Пруссией, войска которых хотел присоединить к своим для нашествия на Россию. Пока не были кончены переговоры с сими Державами и в намерении воспользоваться временем, оставшимся до весны, Наполеон всячески старался подстрекать Султана не заключать мира с Россией. Шестилетняя наша война с Турцией еще не прекращалась. Четверо наших Главнокомандующих: Михельсон, Князь Прозоровский, Князь Багратион и Граф Каменский, один за другим предводительствовавшие против Порты, действовали удачно, но, однако же, не в такой мере, чтобы принудить Султана к выгодному для России миру. Слава нанесть решительное поражение Туркам, уничтожить все ухищрения Наполеоновых происков в Константинополе и положить конец войне в ту минуту, когда России грозило нашествие, досталась в удел полководцу, имя коего не умрет в памяти благодарного Отечества, – Кутузову.

В 1811 году принял он начальство над армией небольшой. По превосходству в числе Турок, Кутузов действовал оборонительно и велел срыть бывшие в руках его крепости на правом берегу Дуная, за исключением Рущука, который сохранил вместо предмостного укрепления.

22 Июня произошло сражение под Рущуком. Кутузов одержал победу, но, несмотря на успех, почитал себя не в силах держаться за Дунаем и, разорив укрепления Рущука, возвратился на левый берег реки. Ликовал Наполеон, узнав об отступлении Кутузова; Султан праздновал оное наравне с победой; но радость Наполеона и Махмута была непродолжительна. Турки переправились вслед за Кутузовым. Дав им перейти через Дунай, наш полководец отрядил корпус на правую сторону реки, с повелением напасть на Турецкий резерв, там стоявший. Резерв был разбит, и Турецкая армия, лишенная сообщения с правым берегом, была со всех сторон окружена. При первом о том известии Наполеон воскликнул с негодованием[13]. Hо такие ли еще неожиданности должен был впоследствии испытать Наполеон от Кутузова!

Немедленно послан был курьер из Парижа в Константинополь для увещания Порты к продолжению войны. Между тем Кутузов привел окруженную им Турецкую армию в такое изнурение, что она должна была питаться конской падалью. Высший Визирь, желая спасти войска от неминуемого плена, от верной смерти, предложил Кутузову перемирие, вызываясь немедленно приступить к переговорам о мире. Военные действия прекратились, и полномочные обеих сторон имели первое совещание 18 Октября, в лагере под Журжей. Но вскоре произошло промедление в переговорах, от разногласия в мирных статьях, что было вожделенной вестью Наполеону. Он отправлял в Константинополь одного нарочного за другим, с уведомлениями о скором разрыве своем с Россией, с убеждениями, что для Порты настало благоприятнейшее время воевать против России. Для быстроты сношений с Турцией велел он учредить эстафеты от Парижа до Цареграда. Так прошел 1811 год предвестником войны, которая в скором времени должна была восприять начало.

От января до мая 1812 года

Вступление французских войск в Померанию. – Сношения России с Швецией. – Союзный договор с Швецией. – Разговор Наполеона с Чернышевым. – Наполеон делает три предложения Государю. – Замечания Государя на слова Наполеона. – Союз Наполеона с Пруссией. – Ответ Государя на предложения Наполеона. – Разговор Наполеона с Князем Куракиным. – Безуспешные переговоры Князя Куракина с Французским Министерством. – Предположение к наступательным действиям со стороны России. – Союз Австрии с Францией. – Отъезд Государя в Вильну. – Прибытие в Вильну Графа Нарбонна. – Ответ на привезенные им предложения. – Бухарестский мир. – Сношения с Австрией.

Роковой 1812 год застал Императора Александра и Наполеона в военных приготовлениях, в спорах и начался новым политическим насилием со стороны Тюильрийского Кабинета. Наполеон был недоволен Швецией за несоблюдение ей во всей строгости запретительных правил континентальной системы и за торговлю, которую вела она тайно с Англией, невзирая на то, что находилась с ней в войне. В Январе 1812 года Наполеон велел одной части Французских войск, стоявших в северной Германии, занять Шведскую Померанию и остров Рюген. Тем более негодовал он на Стокгольмский Двор, что за полтора года пред тем Французский Маршал Бернадот, в котором Наполеон надеялся иметь верного подручника, покорного исполнителя своих замыслов, был избран в Наследники Шведского престола. Ожидания его не сбылись. Бернадот, сделавшись преемником престола Густава Вазы, постиг свое высокое назначение и принял его с твердым намерением не быть орудием Наполеона, но посвятить себя благоденствию Швеции, первым условием коего почитал ненарушимую дружбу с Россией. Вследствие того дал он самые положительные обещания Императору Александру, сообщенные посредством Чернышева, которого Государь посылал к нему в исходе 1810 года[14].

К укреплению тесных связей, возникших между Дворами Петербургским и Стокгольмским, всего более способствовал сам Наполеон, заняв Шведскую Померанию и остров Рюген. Король Шведский потребовал от него объяснения за сие нарушение народного права и писал Государю, что, предвидя близкую, общую войну, желает знать мнение Его Величества насчет необходимости соединиться с верными Державами Европы для сохранения своей самостоятельности. Яснее выражался Наследный Принц Шведский. Он писал Государю, что политическое равновесие ниспровергнуто и Наполеон стремится ко всемирному преобладанию. «В общей скорби, – говорил Принц, – взоры всех обращены на Вас с верой и упованием. Целость России есть ручательство и нашего будущего существования». Благодаря Короля за доверенность, Государь отвечал: «Докажем оба Европе, что северные Державы, недоступные страху, умеют остаться независимыми; что, руководствуясь благоразумием и умеренностью, они пребудут тверды в принятых ими правилах»[15]. В таком же смысле писал Император Шведскому Принцу и присовокупил: «Мне, может быть, предстоит трудное дело, но не скрывать его от себя должен Я, а выполнить».

Следствием сих откровенных сношений, происшедших от самовольного занятия Наполеоном Померании и Рюгена, было заключение оборонительного и наступательного договора, подписанного в Петербурге 24 Марта. Главные статьи его были следующие: 1) Корпус от 25 до 30 тысяч Шведов и от 15 до 20 тысяч Русских, под начальством Наследного Принца, назначался для высадки в Германию. 2) Высадке долженствовало предшествовать присоединение Норвегии к Швеции, добровольной уступкой со стороны Дании или силой. В первом случае предложить Дании, взамен Норвегии, другую равностоящую область в Германии, по соседству ее владений. Во втором случае Русский вспомогательный корпус, упомянутый в первом пункте, должен содействовать Шведам в покорении Норвегии и с этой целью отплыть вместе со Шведами в Зеландию, для принуждения Копенгагенского Двора к требуемой от него уступки. 3) В случае войны с Францией пригласить Англию присоединиться к союзу России с Швецией. Наконец, определено союзный договор хранить в тайне, а силу восприять ему, когда обе договаривавшиеся Державы объявят войну Наполеону или начнутся против него военные действия. После подписания сего договора Государь находился в самых искренних связях с Стокгольмским Двором, особенно с Наследным Принцем, на коем, по случаю болезни Короля, почти исключительно лежало бремя правления.

В то время когда Россия и Швеция договаривались о союзе, Наполеон предложил, 15 Марта, Наследному Принцу объявить войну России и вторгнуться в Финляндию, по получении в Стокгольме известия о переходе Французской армии чрез Неман. За то Наполеон обещал: 1) не покидать оружия, доколе Финляндия не будет возвращена Швеции; 2) выдавать по полтора миллиона франков ежемесячно вспомогательных денег, с платежом за три месяца вперед; 3) передать Швеции часть Норвегии и на 20 миллионов колониальных товаров[16]. Наследный Принц отвергнул предложение Наполеона и убеждал его не начинать войны с Россией.

Столь же усильно уговаривал Наполеон Турков не заключать мира, о котором шли переговоры в Бухаресте. Подстрекая Швецию и Порту к войне с Россией, он продолжал уверять Государя в желании своем сохранить мир. 13 Февраля он призвал к себе Чернышева и говорил ему следующее: «Холодность между Императором Александром и мной произошла от решительного отказа вашего Правительства войти в рассмотрение статей, сущность коих маловажна. Если хотите восстановить по-прежнему доброе согласие, надобно обратиться к исполнению Тильзитского мира, совершенно изгнать Английские корабли из Русских гаваней и запретить ввоз колониальных товаров, которые привозят к вам Англичане под Американским Флагом; они идут потом чрез Броды в Австрию, Пруссию, даже во Францию, отчего нарушается континентальная система. Это все равно, если бы я допустил Англичан в Гавр и другие Французские гавани. Я говорил несколько раз, что объявлю войну, если узнаю, что вы отказываетесь от исполнения декретов Берлинского и Миланского, на которые Государь ваш согласился в Тильзите. Со времени издания вашего тарифа 1810 года полагал я, что Государь переменил Свои виды. В тарифе ясно выражается нам решение повредить Франции и оскорбить лично меня. Можно было достигнуть другим образом предположенной вами цели, соглася заблаговременно ваши выгоды с уважением, должным союзу. Государь не имеет уже ко мне тех чувствований, как я изъявлял в Тильзите и Эрфурте: доказательством служит протест по Ольденбургскому делу. Это манифест, настоящее объявление войны, которое нарочно разослали ко всем Дворам, как будто призывая меня к суду их; но я никому не подсуден. Император Александр вызвал меня сим манифестом, бросил мне перчатку; но я не поднял ее, желая сохранить мир с Россией, и до сих пор не отвечал: мне неприлично иначе отвечать, как объявлением войны. Я сказал иностранным Дворам, что дам объяснение, когда оно будет согласно с моей политикой, предоставляя себе таким образом средство отвечать им, как мне следует, или оставить дело без внимания, если бы каким-нибудь соглашением с вами изгладилось впечатление, произведенное протестом.

Я намерен объявить, что Ольденбургский Герцог, не послав вспомогательных войск в последнюю войну против Австрии, нарушил свои обязанности, как член Рейнского Союза, и лишился прав на свои владения, на которые также не признаю я прав России. Только из уважения к вашему Монарху не обнародовал я такого объявления прежде и продолжал убеждать ваше Правительство к миролюбивому соглашению; но вы не даете никакого ответа. Разве Император Александр разбил меня, что так поступает со мной? Разве мы уже до того сделались презрительны в глазах Его, что Он не считает нас достойными даже ответа и вступления с нами в объяснения? Если из гордости вы не хотите договариваться в Париже, то назначьте любой город в Немецкой земле и пришлите кого-нибудь с полномочием, которым уже полтора года прошу я снабдить Князя Куракина.

Что касается до моих вооружений, то они следствие моей системы, а не намерений враждебных. Когда Россия поселила во мне недоверчивость, я начал готовиться к войне, и не скрывал того ни от вас, ни от вашего Посла. Разве то, что я говорил Князю Куракину публично на аудиенции, в прошедшем Августе, сказано было без намерения? Я думал, что слова мои побудят вас сделать какой-нибудь решительный шаг: ничто мне не удалось, и я должен был продолжать вооружения, но иначе, нежели в прежние времена. В 1805 и 1806 годах старался я ускорить войну, чтобы разбить Австрийцев и Пруссаков, пока вы не пришли к ним на помощь; теперь я не тороплюсь по двум причинам: 1) что, не желая войны, думаю сохранить надежду на мир; 2) чем долее буду медлить, тем более возрастут мои силы. Вы хотели договариваться, имея армию, готовую к бою: и я должен был сблизить войска, чтобы противостоять вам. У вас 400 000 человек расположены от Риги до Каменца-Подольского: и мне надобно было подвинуть корпус на помощь войскам Варшавского Герцогства. Когда вы пойдете чрез Пруссию, то встретите корпус Даву на марше в Штеттин; прочие корпуса скоро за ним последуют, для того чтобы я мог теперь же поставить авангард на Висле, а главные силы на Одере. Если получу ответ скоро, и в таком смысле, как желаю, то, может быть, не велю переходить через Одер; иначе подвину войска до Вислы; во всяком случае имею я право идти до Данцига.

Положительно уверяю вас, что в настоящем году я не начну войны, разве вы вступите в Варшавское Герцогство или в Пруссию, которую почитаю моей союзницей. Если, со своей стороны, вы не хотите войны и желаете ее избежать, то еще можно согласиться на следующих условиях: 1) В точности исполнить Тильзитский договор и все меры, принятые до сих пор против Англичан, с тем, однако, изменением, чтобы взаимно условиться об исключительных дозволениях, на основании которых выгоды не были бы предоставлены одним Англичанам, но разделялись бы поровну между каждой из торгующих Держав. Это отнюдь не повредит континентальной системе. 2) Заключить торговый договор или конвенцию, которая, сохраняя сущность вашего тарифа, устранила бы все, что есть в нем оскорбительного для Франции. 3) Насчет Ольденбурга подписать соглашение, которое уничтожило бы вредное влияние вашего протеста и было такого содержания, что вы или ничего не требуете для Герцога, или хотите определительного вознаграждения, за исключением, однако, Данцига или какой-либо части Варшавского Герцогства».

С сими предложениями Наполеон поручил Чернышеву отправиться к Государю и, отпуская его, присовокупил: «Признаюсь, что за два года прежде не мог я думать о возможности разрыва России с Францией, по крайней мере при жизни Императора АЛЕКСАНДРА и моей. Ручательство в спокойствии Европы полагал я во взаимных чувствованиях наших, которые и поныне сохраняю к вашему Государю. Уверьте в том Его Величество и скажите, что если судьба определила двум сильнейшим Державам на земле воевать за пустяки, то я буду вести войну, как рыцарь, без всякой ненависти, без недоброжелательства, и, если обстоятельства позволят, предложу Императору завтракать вместе со мною на передовой цепи. Настоящий поступок мой облегчает мою совесть. Изъяснив вам истинные мои чувствования к Императору, посылаю вас, как моего полномочного, в надежде, что еще успеем согласиться и не будем проливать крови ста тысяч храбрых за то, что мы не можем условиться о цвете ленточки. За год и меньше было не трудно примириться; теперь удобнее, нежели через три месяца.

Если у вас не хотят разрыва с Францией, то надобно поторопиться прислать кого-нибудь для переговоров. Чем более будете вы медлить, тем более умножатся мои приготовления. Если же вы решились воевать, то вы действуете основательно, и все, что у вас сделано в этом отношении, в порядке вещей. Выбор минуты, когда начнется война, будет зависеть уже не от политики, но от военных соображений».

По приезде в Петербург Чернышев письменно представил Государю слова, сказанные ему Наполеоном. Его Величество сделал на донесении следующие собственноручные отметки, которые опровергают доводы, на коих Наполеон основывал свои притворные жалобы: 1) Наполеон говорил, что Государь обязался Тильзитским договором исполнять декреты Берлинский и Миланский. – «В Тильзитском трактате, – замечает Император, – о сих декретах упомянуто не было». 2) «Герцог Ольденбургский, – продолжал Наполеон, – нарушил обязанности свои, как член Рейнского Союза, не послав войск в последнюю войну с Австрией». – «Герцогу, – заметил Государь, – не было сделано предложения об отправлении на эту войну войск его, которые едва существовали и только что начинали формироваться». 3) Наполеон жаловался, что Князю Куракину не высылали полномочий. Государь написал: «Князь Куракин имел полномочие выслушивать все предложения; но нельзя было дать ему власти окончательно подписывать договоры, без представления их на ратификацию, а этого-то Наполеон и хотел».

До какой степени мирные соглашения, с которыми 13 Февраля отправил Наполеон Чернышева к Государю, были неискренни и имели целью только усыпить Россию, свидетельствует то, что накануне, 12 Февраля, заключил он тайно союз с Пруссией, обязавшейся, в случае войны Наполеона с Россией, поставить под его знамена 20 000 человек, с 60 орудиями, и снабжать Французскую армию продовольствием во время прохода ее через Пруссию. Берлинскому Двору невозможно было оставаться нейтральным в приближавшейся войне между двумя Империями. Выбор, на чью сторону обратиться, также не мог быть сомнителен. Французские войска занимали Прусские владения и несколько крепостей, а потому Пруссия должна была согласиться на союз с Наполеоном, столько же противный личным чувствованиям Короля, сколько и выгодам Пруссии. Ее Правительство было убеждено в неодолимости Наполеона, в невозможности сопротивляться его воле и полагало свое спасение в беспрекословной ему покорности[17]. Как действие принуждения, союз тяготил Короля, соединенного с Государем самой тесной дружбой. «Жалейте обо мне, но не обвиняйте меня, – писал он к Императору. – Если война вспыхнет, то мы будем вредить друг другу только в крайних случаях. Сохраним всегда в памяти, что мы друзья и что придет время быть опять союзниками. Уступая непреодолимой судьбе, сохраним свободу и искренность наших чувствований».

В одно время с привезенными Чернышевым предложениями получил Государь известие о союзе Наполеона с Прусским Королем и приближении Французских войск к Одеру. Следственно, в ответ Наполеону надлежало сообразить не одни предложения, им сделанные, но также новый союз его с Пруссией и наступательное движение его армии. Наконец, должно было положить пределы умеренности, без чего Наполеон, беспрестанно твердя о своем миролюбии и между тем все подвигаясь вперед, мог бы подвести свою армию к самому Неману. Государь приказал объявить ему, что, доколе Французские войска останутся в занимаемых ими тогда позициях, Его Величество из пределов России не выйдет, но переправу главных сил Наполеона через Одер или присоединение значительных подкреплений к авангардам их, находившимся по правую сторону Одера, примет за объявление войны. Сим способом Государь предоставлял Наполеону средство избегнуть войны и между тем войти в переговоры.

Для прочного мира с Францией необходимо было нейтральное Государство между ней и Россией, не занятое войсками их Империи. Потому, Марта 27, Государь велел известить Наполеона, что предварительным условием для начатия переговоров должно быть положительное обещание его: вывести свои войска из Пруссии и уменьшить Данцигский гарнизон. В случае принятия сих статей Наполеоном Князю Куракину приказано было вступить в объяснения о предложениях, привезенных Чернышевым, на следующих основаниях: 1) Требовать от Франции обещания, что непосредственным следствием дружественного соглашения будет совершенное очищение от Французских войск Шведской Померании, Рюгена и Прусских владений, включая и окрестности на Одере, также умаление Данцигского гарнизона до того числа войск, какое было перед 1 Января 1811 года. 2) Объявить, что Россия не может изменить своих правил насчет торговли нейтральных Держав, но готова вступить в переговоры об исключительных дозволениях, только бы они не вредили торговым сношениям ее. 3) Если Франция удовлетворит Россию по первому пункту и откажется от притязаний своих по второму, то Государь соизволяет на перемены в тарифе, которые, не нарушая его в существе, будут согласны с желаниями Наполеона по некоторым статьям. 4) Если два первых пункта не встретят затруднений, то Государь охотно вступит в переговоры об Ольденбурге и откажется от протеста. К сему наставлению приложено было письмо Государя к Наполеону, которое Князь Куракин должен был вручить ему лично. Послу приказано было войти на аудиенции в подробнейшие объяснения, с твердостью защищать требования наши, ни под каким предлогом не ослаблять их, не уступать никаким внушениям, ибо, сказано в данном ему повелении, Государь решился скорее начать войну, нежели подписать то, что несовместно с достоинством и выгодами России.

15 Апреля Князь Куракин имел аудиенцию у Наполеона, сообщил ему предложения Государя и получил от него следующий ответ: невозможно вывесть войск из Пруссии; «требование ваше почитаю обидой. Вы пристаете ко мне с ножом. Честь не позволяет мне согласиться. Разве в Петербурге до такой степени забылись, что угрозами думают склонить меня на свои желания? Начнем договариваться; условимся в том, чего хотим». Посол сказал, что не может приступить к переговорам, доколе не получит положительного обещания очистить от Французских войск Померанию и Пруссию и уменьшить Данцигский гарнизон. «Вы поступаете как Пруссаки перед Венским сражением, – отвечал Наполеон, – они требовали вывода войск моих из северной Германии». На возражение, что сам Наполеон утверждал в Тильзите, сколь необходимо для прочности союза быть между Россией и Францией независимому Государству, Наполеон отвечал: «Не могу согласиться на ваши предложения; не настаивайте в принятии их, если хотите договариваться».

Все доводы Посла были тщетны, и на замечание его, что наши войска выступят за границу, если Французская армия перейдет за Одер, Наполеон отвечал: «Мое положение различествует от вашего. Земли, где стоят мои армии, принадлежат мне или моим союзникам. Варшавское Герцогство под моим покровительством; Король Саксонский член Рейнского Союза; Король Прусский мой союзник: и я должен защищать их. Но вы не можете перейти ваших границ, не нарушив прав чужого владения. В Варшавском Герцогстве найдете вы сопротивление, и, если последует оружейный или пистолетный выстрел, я приму его за объявление войны. Не получая долго ответа на посланные с Чернышевым предложения, я беспокоился и, предвидя скорое начатие военных действий, велел Даву отражать вас. Я также приказал Лористону и Посланникам Рейнского Союза в Петербурге выехать оттуда, когда они узнают о переходе ваших войск за границы. Если вы будете стоять за Неманом или даже займете Мемель, я не тронусь за Вислу; но если перейдете через Неман, вступите в Кенигсберг или Варшавское Герцогство, Даву атакует вас. Я прикажу Лористону остановиться в Мариенверде и ожидать, кто будет назначен вашим Государем для переговоров». – «Но, может быть, между тем военные действия уже начнутся», – заметил Князь Куракин. «Тогда я предложу перемирие, – отвечал Наполеон. – Поговорите с моим Министром Иностранных Дел и подпишите перемирие, первым действием которого будет отступление ваше за Неман. В случае если бы Кенигсберг был уже занят, войска мои отойдут за Пассаржу. Повидайтесь с Министром, но не настаивайте в условиях, которых я не могу принять. Если же вам непременно велено предложить их, дайте такой оборот делу, чтобы мне не быть вынужденным отвергнуть ваши требования»[18].

Двусмысленность последних слов Наполеона была в совершенной противоположности с тем, что говорил он при начале аудиенции, где решительно отказался выводить войска из Пруссии. Неясность и темнота последних выражений его, подававших некоторую, хотя, впрочем, слабую надежду на согласие, свидетельствовали, что в нем самом происходила какая-то борьба, что, готовый двинуться на Россию, он, по временам, еще колеблется. Однако не более одних суток оставался он в нерешимости. Министр Иностранных Дел Маре, с которым Князь Куракин имел совещание, немедленно после аудиенции у Наполеона, не только не воспротивился предложениям Государя, но даже согласился на проекты двух конвенций: одной о перемирии, на случай, если военные действия уже восприяли начало, а другой о выступлении Французов из Пруссии и Померании, и статьях касательно торговли. Проекты приготовлены были Князем Куракиным на другой день. Оставалось утвердить их подписью, для чего Маре хотел испросить приказания Наполеона. Судя по словам его, казалось не подверженным сомнению, что он получит на то повеление; казалось, что мир не нарушится и не возгорится война, кровопролитнейшая из всех, веденных в новейшие времена. Случилось противное. Наклонность Наполеона к миру была мгновенна и уступила место обуревавшей его страсти к бранным тревогам. Вскоре, по-прежнему, взяла над ним верх очаровательная для него мысль: одержать еще новые победы, вступить с торжеством в одну из Русских столиц или в обе вдруг, приковать к своей колеснице еще одну Державу, величайшую из Держав вселенной!

Ровно две недели, каждый день, наш Посол, письменно и словесно, обращался к Маре о подписании конвенции, для начатия потом переговоров. Маре всякий раз извинялся неимением еще повелений. «Такие отзывы, – доносил Князь Куракин, – беспрестанные отлагательства, пустые извинения достаточно доказывают, что Наполеон не намерен принять наших предложений и предпочитает вести войну, для остановления коей единственным средством было бы согласие на требования Государя. Во всем видна только цель Наполеона выиграть время и оставить нас в неизвестности»[19]. Между тем все предвещало неминуемую войну. Полмиллиона войск толпились между Рейном и Одером. Короли Вестфальский и Неаполитанский, Вице-Король Италийский и все Маршалы были уже при корпусах, вверенных начальству их. Наполеон учреждал народную стражу на время своего отсутствия и составлял положение о регентстве на случай своей смерти. Гвардия выступила из Парижа; тронулись оттуда экипажи и верховые лошади Наполеона; везде говорили о скором, непременном его отъезде. Положение Князя Куракина становилось час от часу затруднительнее. Маре не давал ему ответа; Прусский Посланник избегал его; Австрийский посол, Князь Шварценберг, издавна с ним дружный, уехал из Парижа, не сказав ему ни слова. После самых убедительных домогательств Посол наш был приглашен Министром Иностранных Дел на совещание. Желая, чтобы конференция сия не прошла, как все предшествовавшие, в бесплодных прениях, Князь Куракин отвечал принятием приглашения, но с условием, что потребует паспортов, если в предстоящем заседании не получит удовлетворительного отзыва. «К сему поступку, – доносил он ГОСУДАРЮ, – обязывали меня честь, совесть, достоинство Вашей Империи, тем более что чрез сутки назначался отъезд Наполеона к армии». Но и эта конференция, самим Французским Министром назначенная, не состоялась. Маре только спросил письменно у Князя Куракина: имеет ли он полномочие на заключение договора? На другой день, не повидавшись с нашим Послом, уехал он из Парижа в Дрезден, не дав ему ответа и не снабдив его требованными паспортами. Вслед за Министром Иностранных Дел должен был и Наполеон отправиться в Дрезден.

Государю неизвестно было, как примет Наполеон решительные Его предложения и согласится ли очистить Пруссию и Померанию, для начатия потом переговоров. В случае отказа Наполеона остановить дальнейшее движение своих войск и переправы их на правый берег Одера, Государь, решась принять это за объявление Войны, положил выступить за границы и действовать наступательно. Для перехода через Неман избраны были три пункта: Олита, Мереч и Гродно. В непроницаемой тайне и под видом сплавки хлеба и леса в Кенигсберг свозили на сии пункты большие запасы продовольствия, а для построения мостов лес, якоря, канаты[20]. Корпусным командирам разосланы были повеления о принятии нужных мер к выступлению, по первому о том известию. Куда им следовать, где переходить границу и как потом действовать, все подробно было объяснено в повелениях, данных им в конвертах, запечатанных Императорской печатью. Корпусным командирам разрешалось вскрыть конверты не прежде, как по получении приказаний к выступлению. Все было готово к походу за Неман, если бы значительные силы Наполеона показались на правой стороне Одера, как вдруг новое политическое происшествие разрушило наступательные предначертания и заставило помыслить об ином роде войны – действиях оборонительных.

Австрия, до Марта месяца 1812 года, не заключала с Францией никаких обязательств; но, видя приближение разрыва России с Наполеоном, собирала в Галиции наблюдательный корпус, желая в возгоравшейся войне сохранить вооруженный нейтралитет. Наполеон не согласился на сие желание и требовал, чтобы Венский Двор соединился с ним союзным договором[21]. Победителю не могли отказать; Австрийский Посол в Париже, Князь Шварценберг, получил приказание заключить союзный договор, который и подписан 2 Марта. Сущность его состояла в том, что Австрия и Франция ручались в неприкосновенности своих владений и обязывались, в случае нашествия на них, помогать одна другой 30-тысячным корпусом. Наполеон желал первоначально, чтобы сей корпус состоял из 50 000 человек, на что, однако же, не склонился Император Франц. Во время войны России с Францией Австрия обязывалась выставить обещанные 50 000 к Апрелю и подчинить их начальству Наполеона, с тем чтобы корпус не был раздробляем, но оставался всегда в совокупности. Наполеон ручался, что Галиция останется за Австрией, которой, однако, предоставлялось на волю, если она пожелает, обменять Галицию на Иллирию. В случае счастливой войны против России Наполеон обещал Венскому Двору вознаграждение за его участие. Он хотел, чтобы начальство над вспомогательным Австрийским корпусом было поручено одному из Эрцгерцогов, дабы тем показать всему свету, сколь тесен союз его с Австрией; но предложения, сделанные по сему предмету Эрцгерцогам Карлу и Иоанну, не были ими приняты, и Главнокомандующим назначен Князь Шварценберг.

Известие о сем союзе пришло к Государю в то самое время, когда Его Величество был готов дать армии повеление двинуться за Неман, если бы войска Наполеона перешли на правый берег Одера или стали подходить значительные подкрепления к тем корпусам, которые находились на Висле. Французы начинали уже исподволь, в небольших отделениях, переправляться через Одер. Главнокомандующий 1-й армией, Барклай-де-Толли, находившийся в Вильне, испрашивал у Императора разрешение на движение наступательное, донося, что пора трогаться вперед; но нечаянная весть о союзе Австрии с Наполеоном изменила намерения Государя насчет действий за Неманом. Его Величество отвечал Главнокомандующему: «Важные обстоятельства требуют зрелого размышления о том, что нам предпринять. Посылаю вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если войска наши сделают шаг за границу, то война неизбежна и по сему договору Австрийцы будут находиться позади левого крыла наших армий. С другой стороны, Французский Посол положительно уверяет, что Мемель и Кенигсберг не будут заняты и что он шлет повеление от Наполеона остановить движение войск к сим городам, если бы оно было исполнено каким-либо из Французских генералов, для чего уже отправлен им адъютант с поручением объявить о том Маршалу Даву. Я немного полагаюсь на такие уверения, но их должно принять в уважение. По приезде Моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия. Между тем возьмите меры, чтобы все было готово, если решимся начать войну, и ни в чем не случилось остановки»[22].

Вслед за известием о союзе Наполеона с Австрией Государь получил донесение о приближении Французских войск к Кенигсбергу. Хотя Его Величество не имел еще ответа, каким образом принял Наполеон последние предложения, посланные 27 Марта, и не знал еще о безуспешных настояниях Своего Посла в Париже, однако же почел нужным отправиться к армии в Вильну. Поутру, в день отъезда, Император писал Шведскому Принцу: «Известия об Австрии неприятны; но с постоянством и твердостью надеюсь кончить успешно приближающуюся борьбу. Разделяю мнение Вашего Высочества не отвергать конгресса, если Наполеон предложит его, с тем, однако же, чтобы первым условием переговоров была независимость северных Держав. Без крайней необходимости Я не буду начинателем. Приехав в Вильну, Мне легче будет судить о положении дел и о том, что предпринять».

9 Апреля, в два часа пополудни, Государь отправился в армию. В коляске с Его Величеством находился Обер-Гофмаршал Граф Толстой. Перед отъездом Император слушал в Казанском Соборе молебствие, которое совершал Новгородский Митрополит Амвросий. Тысячи молившихся о благополучном путешествии наполняли церковь: ни для кого уже не была тайной настоящая причина отъезда ИМПЕРАТОРА. Все знали, что Монарх отправлялся туда, где должна была решиться участь Отечества, а с ним и Европы. 14 Апреля приехал Император в Вильну. Кроме адъютантов Его Величества, находились при особе Его: супруг Великой Княгини Екатерины Павловны, Принц Георгий Ольденбургский, Канцлер Граф Румянцев, генералы: Беннигсен, Граф Аракчеев и Граф Армфельд, Действительный Тайный Советник Граф Кочубей, Государственный Секретарь Шишков, Статс-Секретарь Граф Нессельроде – и бывшие прежде в Прусской службе: Министр Барон Штейн и Генерал-Майор Фуль, которого мнения насчет войны тогда много уважались.

Первые две недели прошли в смотре войск, для чего Государь ездил по местам расположения 1-й армии. Исправнейшей дивизией найдена была 3-я пехотная, Коновницына. Император назвал ее образцовою и поставил в пример прочим. «У нас все еще смирно, – писал Государь к Генерал-Фельдмаршалу Графу Салтыкову от 19 Апреля. – Армия в самом лучшем духе. Артиллерия, которую Я успел осмотреть, в наипрекраснейшем состоянии. Возлагая все упование Мое на Всевышнего, спокойно ожидаю дальнейших событий». Ожидание было непродолжительно. Наполеон между тем отправился из Парижа в Дрезден, куда прибыл 4 Мая. Перед отъездом послал он к Государю своего Генерал-Адъютанта Графа Нарбонна с предложениями, по-видимому, клонившимися к миру, но на самом деле целью Наполеона было только выведать настоящие намерения Государя и узнать, что происходило в Вильне[23]. Вместе с тем Наполеон велел армии перейти через Одер и приблизиться к Висле.

В исходе Апреля приехал в Вильну Граф Нарбонн. «Сообщения, которые он Мне привез, – писал Государь Наследному Шведскому Принцу, – содержат в себе множество несправедливых жалоб на Россию и много такого, что истолковано совершенно в превратном виде». Сии жалобы также были пространно изложены в доставленной Нарбонном ноте Французского Министерства. В ответе нашем пояснили самым подробным образом все спорные статьи, возникшие в течение двух лет; повторили все, что с 1810 года было поставляемо на вид Наполеону о несправедливости нератифицированной им конвенции, касавшейся Польши, об Ольденбургском деле, о торговле с нейтральными Государствами, о точном соблюдении Россией Тильзитского договора, о нарушении сего трактата Наполеоном. В заключение объяснены были обстоятельства, которые побудили Государя заботиться о средствах к обороне. Развитие сих средств было потом выставлено Наполеоном единственной причиной разрыва, между тем как они были только естественным следствием насильственных мер, посредством коих Французское владычество распространялось и приближалось к России. Виды на будущее, столь несогласные с сохранением всеобщего спокойствия, предписывали пещись о безопасности Империи. Что сталось бы с Россией, если бы она иначе судила о событиях, совершавшихся перед целым светом, внушавших столь справедливые опасения, и без принятия оборонительных мер дожидалась сбора более 500 000 человек в сопредельных ей землях? Ее вооружения соответствовали вооружениям Франции, армии коей, равно как и войска ее союзников, все более и более подвигались к Неману. В таком положении дел оставалось одно средство для избежания войны, и это средство находилось во власти Наполеона, а именно: согласно предложениям Государя очистить Пруссию и Шведскую Померанию и потом приступить к переговорам.

Вот сущность отзыва, данного Графу Нарбонну, которого Государь два раза удостаивал принимать в особенных аудиенциях. Вскоре после отъезда его из Вильны Государь получил донесение от Кутузова о подписании предварительных статей мира в Бухаресте, что сопряжено было с великими затруднениями. Французский Поверенный в Делах в Константинополе не переставал уверять Порту, что в самой скорости между Россией и Францией возгорится война, что Русские будут на Дунае малочисленны, что для Турции, в которой, по его словам, Наполеон принимал живейшее участие, настал самый благоприятный случай загладить ее многолетние неудачи. То же самое подтверждал Наполеон в письмах к Султану, предлагая ему заключить с Францией тесный союз и возвратить все завоевания, сделанные Русскими в течение последних шестидесяти лет. Государь, со Своей стороны, именем Отечества вызывал Кутузова употребить все усилия для заключения мира. Кутузов отвечал следующими словами, которые должны запечатлеться в сердце каждого Русского: «Вы, Всемилостивейший Государь, изволите вызывать меня именем Отечества, которое, конечно, и я люблю всеми чувствами: но где имя Ваше, Государь, там не надобно мне гласа Отечества»[24].

Турки начинали склоняться на обольстительные внушения Французов и были доведены ими до такого колебания, что неуступчивость с нашей стороны могла произвести разрыв. Тогда Кутузов решился переступить по одной статье данное ему полномочие и 4 Мая подписал в Бухаресте предварительные условия мира. В оправдание свое он доносил: «Предаюсь великодушию Вашего Императорского Величества. Что я ничего лучшего сделать не мог, тому причиной положение дел в Европе; что я никаких не упустил стараний и способов, тому свидетель Бог. Уважьте, Всемилостивейший Государь, что при всех лестных обещаниях, от Франции Порте делаемых, и при ожидании неприятностей для Порты в случае ее отказа заключить мир, выгоднейший Ясского и Кайнарджийского, ибо Порта лишается своих лучших пяти крепостей и с немалым пространством земли, дело не пустое. Но ежели, за всем тем, выгоднее будет разорвать все, мной сделанное, в таком случае приму без роптания все, что касательно меня последовать может: несчастие частного человека с пользой общей ни в какой расчет не входит»[25].

Через два дня после подписания мира приехал в Бухарест новый Главнокомандующий Дунайской армией, Адмирал Чичагов. По получении из Константинополя ратификации мира должен он был, с одной частью армии, выступить через Сербию к берегам Адриатического моря и действовать против Наполеона с Славянскими племенами, там обитающими и находившимися тогда под владычеством Франции. Кутузов, сдав Чичагову армию, поехал в Петербург.

В одно время с донесением Кутузова о мире пришло уведомление из Вены, что одна крайность и изнеможение воспретили Венскому Двору объясниться с Наполеоном голосом твердым и, к прискорбию, побудили заключить союз. Император Франц изъявлял живейшее желание, чтобы Государь вошел в его положение и сообразно тому судил об его поступке. Он уверял в продолжении прежней привязанности, содержании втайне совершенного согласия насчет выгод обоих Дворов; говорил, что отнюдь не будет считать себя участником в злополучной борьбе на севере, если бы она загоралась; что за исключением 30 000 человек, в которых он не мог отказать Наполеону, требовавшему 50 000, коих число никогда не будет увеличено, доброе согласие может сохраняться на остальных границах, занятых Русскими и Австрийскими войсками. Далее Император Франц говорил, что он ожидает только уверений с нашей стороны в этом отношении и тогда уничтожит вооружения на южной границе; наконец, что при некотором обороте войны может наступить время, когда ему возможно будет явно показать участие, которого он никогда не перестанет питать к Государю[26]. Уверения в неизменности чувствований Императора Франца повторены были словесно в Вильне возвращавшимся из Петербурга в Вену Австрийским Поверенным в Делах, Лебцельтерном. Государь отвечал ему, что будет соображать Свои действия с поступками Венского Двора.

Исчисление армий Наполеона и императора Александра

Состояние Французской армии в 1810 году. – Состояние ее в 1811 году. – Формирование резерва. – Расписание армии, назначенной для нашествия на Россию. – Числительная сила Наполеоновой армии. – Военные распоряжения Императора Александра. – Учреждение рекрутских депо в 1808 году. – Состояние Российской армии к 1 Января 1811 года. – Изменения в составе армии в течение 1811 года. – Военные силы России в 1812 году. – Образование резервных армий. – Образование 1-й и 2-й Западных армий. – Состав и расписание трех действующих армий. – Формирование новых дивизий и волонтерных войск. – Войска, не вошедшие в состав действующих армий. – Запасные парки.

Изложив происшествия до Мая месяца 1812 года, когда оставалось только шесть недель до нашествия неприятельского, и показав предлоги, под коими Наполеон таил сокровенную цель свою поколебать Россию, представим, какие силы собраны были врагом нашим для нашествия и в чем заключались оборонительные средства России.

Во Французской Империи считалось, со времени присоединения к ней Голландии и разных областей Германии, 45 100 000, в Иллирийских провинциях 1 500 000, в Королевстве Италийском 6 400 000, всего, под непосредственным владычеством Наполеона, более 50 000 000 жителей. В исходе 1810 года, когда Наполеон утвердился в намерении напасть на Россию, его армию составляли:

Почти во всех пехотных полках было по пяти батальонов, в конных по четыре эскадрона. Артиллерия была разделена на 8 полков пеших и 6 конных. Все сии войска, в конце 1810 года, распределены были следующим образом:

Сверх того: 1) во Франции находились все четвертые и пятые батальоны полков Германской армии и пятые батальоны полков, употребленных в других землях; 2) гвардии, частью во Франции, частью в Испании, 24 батальона и 22 эскадрона; 3) 62 батальона и 20 эскадронов иностранных войск, которые назывались «вспомогательными».

По списку 15 Февраля 1811 года состояло действующих войск:

Весь 1811 год употреблен был на составление новых полков и пополнение уже существовавших прежде, к чему назначены были конскрипция и войска бывшего Голландского Королевства, вошедшего в состав Франции. Линейная пехота умножена семью, легкая тремя полками. Находившиеся в Германии полки сформированы в 6 батальонов: пятые поступили в число действующих, шестые остались во Франции. В кавалерии вновь сформировали 1 конноегерский и 2 Польских уланских полка. Каждый кирасирский полк приведен в 1 100 человек. Из 30 драгунских полков оставили 24 и расформировали 6, для составления из них 9 конноегерских полков, вооруженных пиками, что Наполеон почитал нужным для действия против казаков. В артиллерии прибавили 2 полка пеших; гвардия умножена 14 батальонами и 2 эскадронами и состояла из 38 батальонов и 28 эскадронов.

К 15 Октября 1811-го переформирование и усиление войск было кончено. По списку того числа, армия состояла из 850 000 человек, разделенных на 815 батальонов и 380 эскадронов, и распределена была следующим образом:

Кроме сих войск, Наполеон располагал также войсками своих союзников, военные силы которых в начале 1812 года, находившиеся в распоряжении Наполеона, состояли в следующем:

С таким количеством войск Наполеон мог, не ослабляя сил своих в Испании, двинуть громадную армию против России. Однако, несмотря на обширность своих способов, он приготовил резерв на случай неудачи в замышляемом нашествии. Обыкновенная конскрипция казалась ему для того недостаточной, и он прибегнул к средству чрезвычайному, призвав к поголовному вооружению народонаселение Французской Империи и Италийского Королевства. Вооружение сие, названное народной стражей, разделялось на три набора. В первый набор записаны все молодые люди от 20 до 26 лет, которых во Франции и Италийском Королевстве нашлось 1 940 000. Во второй поступили люди от 26 до 40 лет, бывшие в состоянии носить оружие. Число их простиралось до 4 000 000. В третий набор– люди от 40 до 60 лет. Употребляя на службу только пятую часть набора, Наполеон мог из первого иметь под ружьем 580 000, а из второго 800 000 человек. Народная стража была разделена на когорты, которые назначались только для внутренней службы во Франции и охранения границ ее. Сто когорт первого набора, каждая из 1 120 человек, долженствовали немедленно поступить в распоряжение Военного Министра. Несмотря на торжественное обещание и определение Сената не выводить когорт за пределы Франции, большая часть из предоставленных в распоряжение Военного Министра когорт первого набора, 95 000 человек, в течение 1812 года посланы были за Рейн, где составили из них маршевые батальоны и потом отправили в Россию.

Устроив средства нашествия на Россию и, в случай надобности, обороны Франции, Наполеон занялся в начале 1812 года образованием так называвшейся Великой Армии, назначенной против России. Она состояла из гвардейского, 12 пехотных и 4 резервных кавалерийских корпусов. В гвардейском и пехотных корпусах находилось по 1 легкой кавалерийской дивизии; число же пехотных дивизий в корпусах было не равно, от двух до шести.

ГВАРДИЯ, под начальством Маршалов Мортье, Лефевра и Бессьера.

Пехота, 4 дивизии: 1 старой гвардии, 2 молодой гвардии и 1 Польская; конница, 1 легкая дивизия – 54 батальона, 35 эскадронов.

1-й КОРПУС, Даву. Пехота, 5 дивизий; конница, 1 легкая дивизия – 88 батальонов, 16 эскадронов.

2-й КОРПУС, Удино. Пехота, 3 дивизии; конница, 1 легкая дивизия – 51 батальон, 20 эскадронов.

3-й КОРПУС, Нея. Пехота, 3 дивизии; конница, 1 легкая дивизия – 48 батальонов, 24 эскадрона.

4-й КОРПУС, Вице-Короля Италийского. Пехота, 4 дивизии: 2 Итальянские и 2 Французские; конница, 1 легкая дивизия – 57 батальонов, 24 эскадрона.

5-й, или ПОЛЬСКИЙ КОРПУС, Понятовского. Пехота, 3 дивизии; конница, 1 легкая дивизия – 44 батальона, 20 эскадронов.

6-й, или БАВАРСКИЙ КОРПУС, Сен-Сира. Пехота, 2 дивизии; конница, 1 легкая дивизия – 28 батальонов, 16 эскадронов.

7-й, или САКСОНСКИЙ КОРПУС, Ренье. Пехота, 2 дивизии; конница, 1 легкая дивизия – 17 батальонов, 16 эскадронов.

8-й, или ВЕСТФАЛЬСКИЙ КОРПУС, Вандама. Пехота, 2 дивизии; конница, 1 легкая бригада – 16 батальонов, 8 эскадронов.

9-й КОРПУС, Виктора. Пехота, 3 дивизии; конница, 1 легкая дивизия – 54 батальона, 16 эскадронов.

10-й КОРПУС, Макдональда. Пехота, 2 дивизии: 1 Французская и 1 Прусская; конница, 1 Прусская дивизия – 36 батальонов, 16 эскадронов.

11-й КОРПУС, Ожеро. Пехота, 6 дивизий; конница, 1 легкая дивизия – 83 батальона, 37 эскадронов[27].

12-й, или АВСТРИЙСКИЙ КОРПУС, князя Шварценберга. Пехота, 3 дивизии; конница, 1 дивизия – 27 батальонов, 54 эскадрона.

Итого в гвардейском и 12 пехотных корпусах – 603 батальона, 302 эскадрона.

РЕЗЕРВНАЯ КАВАЛЕРИЯ, под главным начальством Мюрата, Короля Неаполитанского.

1-й КОРПУС, Нансути. 3 дивизии: 1 легкая и 2 тяжелых – 60 эскадронов.

2-й КОРПУС, Монбрена. 3 дивизии: 1 легкая и 2 тяжелых – 60 эскадронов.

3-й КОРПУС, Груши. 3 дивизии: 1 легкая и 2 тяжелых – 60 эскадронов.

4-й КОРПУС, Латур-Мобура. 2 дивизии: 1 легкая и 1 тяжелая – 44 эскадрона.

Итого – 224 эскадрона.

Всего: 603 батальона, 526 эскадронов.

Число неприятельских войск, вторгнувшихся в Россию, как вместе с Наполеоном, так и после, в продолжение войны, составляло, по сведениям, хранящимся во Французском Генеральном Штабе, до 610 000 строевых, а с чиновниками разных армейских управлений, маркитантами, денщиками, ремесленниками и вообще нестроевыми до 700 000 человек[28]. В армии находилось 187 111 лошадей и 1372 орудия, в числе коих 130 осадных, назначенных против Риги. В этом многочисленном воинстве участвовали все народы твердой земли Европы, за исключением Шведов, Датчан и Турок. Оно было предводимо первым полководцем нашего века и упиралось на цепь находившихся во власти его крепостей на Висле, Одере, Эльбе, Рейне и других местах от Немана до Пиренеев и Средиземного моря.

В течение трех лет после Тильзитского мира в России не было делано приготовлений к войне против Наполеона. Важнейшей военной мерой, принятой в 1808 году, было учреждение запасных рекрутских депо, имевшее целью отвращение неудобств, сопряженных с скорым распределением в полки рекрут, после приема их. Такие депо, постепенно усиливаясь и совершенствуясь в своем устройстве, составили в армии сильный резерв, который увеличил линейную пехоту почти четвертой, а кавалерию пятой частью. Первоначально, в силу Именного указа 10 Октября 1808 года, депо были учреждены для одной пехоты и сообразно непременному расположению войск на квартирах находились в 26 местах: Заславе, Ивенце, Владимире, Дмитрове, Ровно, Белгороде, Тетюшах, Чуднове, Рославле, Торопце, Холме, Каргополе, Брянске, Новомиргороде, Екатеринославе, Ахтырке, Ивановском, Старой Руссе, Харькове, Ольвиополе, Белом, Глухове, Азове, Олонце, Коростыне и Ярославле. Число депо соответствовало числу дивизий (2 гренадерские и 24 пехотные), составлявших в то время армейскую пехоту. Каждое депо делилось на 6 рот, по числу полков в дивизии; в каждой роте полагались 1 обер-офицер, 4 унтер-офицера и 40 рядовых, командированных от полка для сопровождения и обучения приписанных к нему рекрут. Число сих последних не было определено; наблюдалось только, чтобы во всех ротах оно было по возможности одинаково. Независимо от показанного выше числа конвойных чинов, от каждой дивизии командировались в депо 1 штаб-офицер для командования оным, 2 барабанщика и 6 нижних нестроевых чинов да из гарнизонных инвалидных рот 1 обер-офицер, 1 унтер-офицер и 10 рядовых; первый для должности адъютанта, остальные для караулов при магазинах, лазаретах и т. д. Таким образом, во всех 26 депо находилось 7254 действующих и 312 инвалидных чинов. Начальство над всеми поручено было Главному Командиру запасных рекрут. 12 Августа 1809 года в каждом депо повелено было иметь рекрут и для кавалерии, от 80 до 350 человек; при них от кавалерийских полков не менее 1 обер-офицера, 3 унтер-офицеров и 12 рядовых с 10 лошадьми и не более 2 обер-офицеров, 10 унтер-офицеров и 50 рядовых с 40 лошадьми. В таком состоянии оставалась сия новая часть Российской военной силы три года. В 1811 году произошли в ней перемены и преобразования, которые, для сохранения хронологического порядка, изложатся ниже. Собственно приготовления к войне против Наполеона начались с Января 1811 года, когда стали явны враждебные замыслы Наполеоновы против России и его войска начали собираться в Немецкой земле. Тогда и Император Александр занялся оборонительными мерами, что продолжалось весь 1811 год. Изобразим, как постепенно увеличивались вооружения России и доведены были до той степени, на которой находились при вторжении Наполеона. Для сего надобно предварительно обозреть, сколько было у нас войск 1 Января 1811 года. Всю регулярную военную силу России составляли: 4 полка и 1 батальон гвардии, 14 полков гренадерских, 80 мушкетерских и 46 егерских; 6 полков и 2 казачьи сотни гвардейской кавалерии, 6 полков кирасирских, 36 драгунских, 5 уланских и 11 гусарских; 25 бригад артиллерии, из коих 1 гвардейская; 2 полка пионеров и 2 учебных гренадерских батальона. Во всех сих войсках полагалось по штату в военное время:

Пехота

Все гвардейские, гренадерские, мушкетерские и егерские полки были трехбатальонные, кроме лейб-гвардии Преображенского полка, состоявшего из 4 батальонов. Батальон имел 4 роты. В военное время 1-й и 3-й батальоны полка долженствовали выступать в поход в полном составе и тогда принимали название 1-го и 3-го действующих батальонов; 2-й оставался в своих квартирах под названием запасного и служил для укомплектования полка, но гренадерская его рота также следовала в поход. В последнем случае гренадерские роты вторых, или запасных, батальонов дивизии образовывали при ней два сводных гренадерских батальона, каждый из 5 рот. При составлении корпуса из двух дивизий сводные гренадерские батальоны составляли сводную гренадерскую бригаду. В начальники ее избирался отличнейший из бригадных командиров корпуса; в командиры батальонов – отличнейшие из штаб-офицеров запасных батальонов дивизии. Сводная гренадерская бригада составляла резерв корпуса, а соединение таких бригад в целой армии – резерв ее. Оставленные на квартирах запасные батальоны дивизии, то есть 18 рот, составляли бригаду, под командой старшего штаб-офицера. В войсках, находившихся против Турок, распоряжение сие повелено было привести в действие по окончании войны[29].

Кавалерия

Все кирасирские и драгунские полки были пяти-, гусарские и уланские десятиэскадронные, выключая лейб-гвардии гусарский и уланский, имевшие по 5 эскадронов; лейб-казачий состоял из 3 сотен, или эскадронов. Кроме сего разделения, армейские гусарские и уланские полки делились каждый на 2 пятиэскадронных батальона. В военное время, в кирасирских и драгунских полках, один эскадрон из 3 средних, а в уланских и гусарских по одному из 5 средних эскадронов каждого батальона, по выбору шефа, долженствовали оставаться в своих квартирах, под названием запасных, и служили для укомплектования людьми и лошадьми прочих эскадронов, именовавшихся в таком случае действующими. В кирасирских дивизиях запасные эскадроны от целой дивизии составляли одну запасную бригаду; в прочих кавалерийских дивизиях, имевших по 4 полка драгунских и по 2 гусарских, или уланских, были по 2 запасные бригады: одну составляли 4 эскадрона тяжелой, другую 4 эскадрона легкой кавалерии[30].

Артиллерия

Состав артиллерийских бригад был не одинаковый: 16 бригад имели по 2 роты батарейных, 2 легкие, 1 конную и 1 понтонную; прочие менее. Всех рот было: 54 батарейных, 54 легких, 22 конных, и при морских полках 2 легкие. В каждой батарейной роте полагались: 4 полупудовых единорога, 4 двенадцатифунтовые пушки средней, 4 малой пропорции и 2 трехфунтовых единорога; в легкой 4 двенадцатифунтовых единорога и 8 шестифунтовых пушек; в конной 6 двенадцатифунтовых единорогов и 6 шестифунтовых пушек; в понтонной 50 понтонов. Некоторые из понтонных рот не имели понтонов, ибо самые роты находились в разных крепостях, вместо гарнизонов, и при парках.

Пионерные полки

Каждый из обоих пионерных полков имел по 2 батальона, состоявших из 4 рот: минерной и трех пионерных.

Гарнизоны

Каждый гарнизонный батальон имел 4 мушкетерские, или строевые, роты; в батальонах, состоявших на внутреннем положении, была еще пятая рота, инвалидная.

В пехоте 2 полка составляли бригаду, 2 или 3 бригады дивизию. В гренадерской дивизии все 6 полков были гренадерские; в пехотной были 4 мушкетерских и 2 егерских. В кавалерии две дивизии были кирасирские; прочие назывались кавалерийскими, каждая из 4 полков драгунских и 2 полков гусар или улан. Несколько пехотных и кавалерийских дивизий вместе составляли корпус, исключая находившиеся в Новороссийском крае и в армии, действовавшей против Турок, где корпусов не было.

Начало 1811 года ознаменовано важными преобразованиями в составе военно-сухопутной силы. Главнейшим из них было, в Январе, упразднение 52 гарнизонных батальонов, усиление линейной пехоты 13 новыми полками и учреждение в городах внутренней стражи. Упразднение 52 гарнизонных батальонов последовало таким образом, что в каждом назначенном к расформированию батальоне три роты, из лучших людей набранные, поступили в состав новых 15 полков, а остальные, то есть четвертые роты, всего числом 52, распределены по 39 губернским городам и там, в соединении с штатными губернскими ротами, издавна существовавшими в виде военной полиции в заведывании гражданского начальства, составили двухротные полубатальоны, именовавшиеся по губернским городам: такой-то внутренний гарнизонный, или внутренний губернский полубатальон. Из остальных затем 11 четвертых рот составлены подобные же, но четырехротные батальоны: два в Крыму и один в крепости Поти. Вновь сформированные 13 полков были: Воронежский, Брянский, Литовский, Подольский, Эстляндский, Орловский, Галицкий, Великолуцкий, Пензенский и Саратовский мушкетерские и 47, 48 и 49-й егерские; последний в скором времени переименован в пехотный Софийский. Внутреннюю, или губернскую, стражу составили полубатальоны: С.-Петербургский, Ревельский, Псковский, Митавский, Рижский, Новгородский, Тверской, Ярославский, Владимирский, Костромской, Вологодский, Петрозаводский, Куопиосский, Выборгский, Нижегородский, Пермский, Пензенский, Саратовский, Тамбовский, Воронежский, Тульский, Рязанский, Орловский, Витебский, Смоленский, Могилевский, Калужский, Житомирский, Киевский, Черниговский, Полтавский, Харьковский, Курский, Каменец-Подольский, Гродненский, Виленский, Минский, Белостокский, Ново-Галицкий, и батальоны: 1-й и 2-й Крымские и Потийский.

Потом, в продолжение 1811 года, происходили следующие перемены и усиления:

а) По пехоте. 22 Февраля, мушкетерские полки велено называть пехотными. 16 Июля, в дополнение к существовавшим в С.-Петербурге двум учебным гренадерским батальонам сформирован еще один, в Казани. 9 Октября, в Москве, из частей отдельных от разных пехотных и гарнизонных полков и гарнизонных батальонов, находившихся в северных губерниях, сформирована новая пехотная дивизия, получившая номер 27 и состоявшая из полков: Одесского, Тарнопольского, Виленского и Симбирского пехотных и 49-го и 50-го егерских. 19 Октября, принадлежавший к составу гвардии, лейб-гвардии Финляндский батальон переформирован в трехбатальонный полк. 7 Ноября, гвардия усилена одним трехбатальонным полком, лейб-гвардии Литовским, на составление которого отделен один из четырех батальонов Преображенского полка, принявшего затем трехбатальонный состав.

b) По кавалерии. 12 Октября, из частей, отделенных от разных армейских кавалерийских полков, сформированы два новых кирасирских полка: Астраханский и Новгородский, каждый в 5 эскадронов.

с) По артиллерии. 24 Февраля, все роты, вместо Фамильных имен командиров, велено называть номерами, и из них составлены: 26 бригад полевых, 10 резервных и 4 запасные. Каждую полевую бригаду составляли: 1 рота батарейная и 2 легкие; в 10 резервных бригадах считались: 22 роты конные, 17 батарейных, 4 легкие и 8 понтонных; в запасной бригаде были: 1 рота конная, 1 батарейная и 4 понтонные. 15 Октября, для вновь формировавшейся 27-й пехотной дивизии сформирована в Гжатске новая полевая артиллерийская бригада, принявшая № 27. 24 Декабря, каждая армейская рота, кроме запасных бригад, усилена 30 канонерами.

d) По гарнизону. 15 Марта, для завоеванных Турецких крепостей: Бендер, Измаила, Аккермана, Килии, Браилова, Журжи и Турпо, сформированы 4 артиллерийские гарнизонные роты и 7 артиллерийских гарнизонных команд. 20 Марта, сформирован четырехротный гарнизонный батальон, под названием Уральского.

е) По внутренней страже. 14 Марта, внутренняя стража, умноженная еще одним трехротным батальоном, Екатеринославским, разделена на 8 округов, в каждом по 3 бригады, и с тем вместе велено постепенно приводить полубатальоны в 3-и ротные батальоны. 20 Марта, из половины существовавшего в Симбирске гарнизонного батальона и тамошней штатной губернской роты сформирован трехротный Симбирский внутренний губернский полубатальон. 27 Марта, из всех инвалидов, состоявших при расформированных, за два месяца перед тем, гарнизонах внутреннего положения, также из инвалидных команд, существовавших в разных городах по учреждению 26 Февраля 1764 года, и из инвалидов, которые, по дряхлости и увечью, получали казенное содержание, не неся никакой службы, сформированы в 425 уездных городах команды служащих и неслужащих инвалидов: первые в числе 48 человек каждая, а в последних число людей определено не было. Все они именовались по своим уездным городам и в каждой губернии были подчинены командирам батальонов, или полубатальонов внутренней стражи, кроме губерний Астраханской, Казанской и Архангельской, где они состояли в заведывании командиров тамошних гарнизонных полков. На Сибирские губернии распоряжение сие также не распространялось; там остались, по-прежнему, при гарнизонных полках инвалидные роты; при батальонах же инвалидные команды.

f) По подвижному инвалиду. В одно время с учреждением уездных инвалидных команд сформированы 55 подвижных инвалидных рот, каждая из 170 человек. Из них 17 назначены для прислуги и караулов при дворцах, казенных фабриках и т. д., а 18 в армию, для госпиталей. В продолжение года число сих рот было увеличено еще одиннадцатью.

g) По иррегулярным войскам. 7 Апреля, учреждены три полка: один из Ставропольских Калмыков в 560 и два из Башкир в 500 человек.

h) По рекрутским депо. 21 Января, учреждены депо для артиллерии, в Пскове, Смоленске, Стародубе и Конотопе; последние два вскоре перемещены в Брянск и Глухов. 12 Марта, запасные рекрутские депо повелено называть просто рекрутскими депо. 16 Марта, рекрутские депо приписаны к дивизиям непременными; Псковское же, Смоленское, Брянское и Глуховское оставлены, по-прежнему, для артиллерии. 1 °Cентября, в Петрозаводске, Новгороде, Твери, Калуге, Туле, Орле, Курске, Харькове и Екатеринославе, при тамошних внутренних батальонах и полубатальонах, а в Москве при гарнизонном полку, учреждены новые рекрутские депо второй линии; прежние же депо, составившие первую линию, разделены на 2 дивизии, каждая из 4 бригад армейских и 1 артиллерийской, и одну отдельную бригаду, имевшую главную квартиру в Таганроге и подчиненную Новороссийскому Военному Губернатору. Квартира 1-й дивизии была в Торопце, 2-й в Ромнах. 9 Ноября, из армейских рекрутских депо, 15 разделены на трехротные батальоны, каждое сообразно числу полков, от которых состояли в них команды, так, чтоб 13 было по 3, в одном 4 и в одном 5 батальонов; каждый батальон состоял из 7 офицеров, 52 нижних чинов действующих, или конвойных, и 500 рекрут и именовался 4-м резервным или, просто, резервным батальоном того полка, от которого имел конвойную команду. Затем последовательно разделяемы были таким же образом и остальные депо. 18 Ноября, разделены на роты артиллерийские рекрутские депо Псковское и Смоленское, каждое на 6 пеших и 1 конную; Брянское на 4 пеших и 3 конные; Глуховское на 5 пеших и 3 конные. В 9 артиллерийских депо повелено отделить по 600, а в одном 900 рекрут для кавалерии, с разделением последнего на 6, прочих же на 4 эскадрона, которые и получили названия: в кирасирских и драгунских полках шестых, в уланских и гусарских одиннадцатых и двенадцатых резервных. 22 Ноября, 1-й и 2-й рекрутские, или резервные, дивизии названы 1-м и 2-м резервными корпусами, бригады дивизиями, депо бригадами, что распространялось и на артиллерийские депо. Главное начальство над обоими резервными корпусами возложено на Военного Министра; бывший же Главный Командир рекрутских депо принял звание Дежурного Генерала при Военном Министре по части рекрутской. 26 Ноября, разделены рекрутские депо второй линии, каждое на 3 батальона, а батальон на 4 роты. К каждому батальону причислена одна рота внутреннего гарнизона того губернского города, в котором было расположено депо.

В дополнение к распоряжениям, состоявшимся в 1811 году, должно отнести еще рекрутский набор с 500 душ по 4, о чем Именной указ состоялся 16 Сентября.

За всеми сими переменами, к Марту 1812 года, регулярную военную силу России составляли:

Все линейные войска составили: 1 пешую гвардейскую, 2 гренадерских, 27 пехотных, 1 гвардейскую кавалерийскую, 2 кирасирских и 8 кавалерийских дивизий, 1 гвардейскую артиллерийскую бригаду, 27 полевых артиллерийских бригад, 10 бригад резервных и 4 бригады запасных. Пешие и конные дивизии и артиллерийские бригады вошли в состав корпусов, квартиры которых были: Цесаревича Константина Павловича в Петербурге, Графа Витгенштейна в Риге, Багговута в Вильне, Эссена в Слониме, Графа Штейнгеля в Або. Два корпуса: один Князя Багратиона, другой Дохтурова, составляли армию Князя Багратиона, в Дубно. Войска, действовавшие против Турок, составляли Дунайскую армию, под начальством Кутузова. Отдельные дивизии находились: две пехотные, 19-я и 20-я, под командой Маркиза Паулуччи и Ртищева, в Грузии и на Кавказе; 28-я Князя Волконского, в Оренбурге; 29-я, Глазенапа, в Сибири; а 15-я пехотная, 8-я кавалерийская и 4 запасных батальона в Одессе, под начальством Дюка де-Ришелье. 3 учебных батальона, 2 пионерных полка, запасные артиллерийские бригады и некоторые из рот резервных артиллерийских бригад не входили в состав армий, корпусов и отдельных дивизий.

При сличении штатного количества войск, составлявшего к 1 Января 1811 года 557 856, а к Марту 1812 года 590 973 человека, оказывается разность только в 53 117 человеках. Усиление, по-видимому, не весьма значительное, но должно заметить, что вместо 39 слабых гарнизонных батальонов, из числа 52 упраздненных в Январе 1812 года, армия увеличилась таким же числом батальонов линейной пехоты. Сверх сего, в вышеприведенное исчисление не внесено число людей в рекрутских депо, которое, по происходившей в них беспрестанной прибыли и убыли, хотя и не может быть с верностью определено, но в начале 1812 года было гораздо сильнее, нежели в начале 1811-го. 23 Марта 1812 года, усилена артиллерия 3 батарейными, 14 легкими и 1 конною ротами, сформированными в четырех артиллерийских рекрутских депо. 14 Марта, из запасных, то есть вторых, и резервных, то есть четвертых, или рекрутских, батальонов составлены 18 пехотных дивизий; а из запасных, то есть остававшихся в квартирах, и резервных, то есть бывших в рекрутских депо, эскадронов составлены 9 новых кавалерийских дивизий. Пехотные приняли номера с 30-го по 47-й, кавалерийские с 9-го по 16-й включительно. Из сих 18 пехотных, 9 кавалерийских дивизий и формировавшейся с 1811 года 27-й пехотной дивизии, 15 Марта, велено составить 1-ю, 2-ю резервные и 3-ю обсервационную армии. 29 Марта, произведен рекрутский набор с 500 по 2 человека. Формирование трех резервных армий, по скорому начатию войны, не состоялось, и назначенные в состав их 19 пехотных и 9 кавалерийских дивизий поступили частью в действующие корпуса, частью на составление отдельного отряда, расположенного при Мозыре под начальством Генерала Эртеля, частью на укомплектование и усиление полков, частью были расположены в Риге, Динаминде, Митаве, Динабурге, Киеве, Житомире, а также во внутренних губерниях. Нельзя определить числа людей, находившихся в новых дивизиях, по их беспрестанным, ежедневным передвижениям и убыли, происходившей от усиления ими действовавших войск. Приблизительно было их до 100 000 человек. Независимо от сих резервов, для шести пехотных гвардейских полков сформировали в Пскове гвардейский резерв, который постепенно поступал на их укомплектование.

Из расположенных на западных границах и в Петербурге войск составили, 19 Марта, две Западные армии, Главнокомандующими которых назначены: 1-й – Барклай-де-Толли, 2-й – Князь Багратион. В 1-й Западной были корпуса пехотные: 2-й Багговута, 3-й Тучкова, 4-й Графа Шувалова и 5-й, Гвардейский, Цесаревича; кавалерийские резервные: 1-й Уварова и 2-й Корфа; 1-й пехотный, Графа Витгенштейна, и 6-й обсервационный, Эссена, по расписанию 19 Марта принадлежали к 1-й армии, но были отдельные. Во 2-й Западной армии были корпуса пехотные: 7-й Раевского, 8-й Графа Каменского, 9-й Маркова и 10-й Дохтурова; резервные кавалерийские: 3-й Чаплица и 4-й Графа Ламберта. Таким образом, в исходе Марта 1812 года считалось 6 армий: 1-я и 2-я Западные, Дунайская, 1-я и 2-я Резервные и 3-я Резервная Обсервационная. Последние три, как сказано выше, не получили окончательного образования. 5 Мая, составилась новая 3-я Резервная Обсервационная армия, под начальством Тормасова. Между тем в 1-й и 2-й Западных армиях происходили в последние два месяца перед войной беспрерывные перемены, после которых, к Июню, состав трех армий, назначенных для отражения нашествия, был следующий:

1-я ЗАПАДНАЯ АРМИЯ, БАРКЛАЯ-ДЕ-ТОЛЛИ

Пехотные корпуса:

1, Графа Витгенштейна. Пехота, 2 дивизии: 5, Берга, и 14, Сазонова; 4 сводных гренадерских батальона; конница, полки: Рижский и Ямбургский драгунские, Гродненский гусарский и 3 казачьих – 28 батальонов, 16 эскадронов, 3 казачьих полка.

2, Багговута. Пехота, 2 дивизии: 4, Принца Евгения Вюртембергского, и 17, Олсуфьева; конница, Елисаветградский гусарский полк – 24 батальона, 8 эскадронов.

3, Тучкова 1-го. Пехота, 2 дивизии: 5, Коновницына, и 1 гренадерская, Графа Строганова; 2 сводных гренадерских батальона; конница, лейб-казаки, Черноморская сотня и Тептярские казаки – 26 батальонов, 6 эскадронов, 1 казачий полк.

4, Графа Шувалова. Пехота, 2 дивизии: 11, Бахметева 2-го, и 23 (из 2 бригад), Бахметева 1-го; 2 сводных гренадерских батальона; конница, Изюмский гусарский полк – 22 батальона, 8 эскадронов.

5, или Гвардейский, Цесаревича Константина Павловича. Пехота, две дивизии: гвардейская, Ермолова, и сводная гренадерская; конница, 1 кирасирская дивизия, Депрерадовича – 26 батальонов, 20 эскадронов.

6, Дохтурова. Пехота, 2 дивизии: 7, Капцевича, и 24, Лихачева; конница, Сумской гусарский полк – 24 батальона, 8 эскадронов.

Резервные кавалерийские корпуса:

1, Уварова. Полки лейб-гвардии: гусарский, уланский и драгунский; Курляндский, Казанский и Нежинский драгунские – 24 эскадрона.

2, Барона Корфа. Полки: Псковский, Московский, Каргопольский и Ингерманландский драгунские, Польский уланский – 24 эскадрона.

3, Графа Палена. Полки: Оренбургский, Сибирский и Иркутский драгунские и Мариупольский гусарский – 20 эскадронов.

Летучий корпус Войскового атамана Платова.

14 Донских и других казачьих полков.

Итого в 1-й Западной армии 150 батальонов, 134 эскадрона, 18 казачьих полков.

Под ружьем 127 000 человек. Орудий 558.

2-я ЗАПАДНАЯ АРМИЯ, КНЯЗЯ БАГРАТИОНА

Пехотные корпуса:

7, Раевского. Пехота, 2 дивизии: 26, Паскевича и 12, Колюбакина; конница, Ахтырский гусарский полк – 24 батальона, 8 эскадронов.

8, Бороздина. Пехота, 2 дивизии: 2 гренадерская, Принца Карла Мекленбургского, и сводная гренадерская, Графа Воронцова; конница, 2 кирасирская дивизия, Кнорринга, потом Дуки – 22 батальона, 20 эскадронов.

4 резервный кавалерийский корпус, Графа Сиверса. Полки: Харьковский, Черниговский, Киевский и Новороссийский драгунские, Литовский уланский – 24 эскадрона.

27 вновь сформированная пехотная дивизия, Неверовского. На марше из Москвы – 12 батальонов.

9 Донских казачьих полков.

Итого во 2-й Западной армии 58 батальонов, 52 эскадрона, 9 казачьих полков.

Под ружьем 48 000 человек. Орудий 216.

3-я РЕЗЕРВНАЯ ОБСЕРВАЦИОННАЯ АРМИЯ, ТОРМАСОВА

Пехотные корпуса:

Корпус Графа Каменского. Пехота, 18 дивизия, Князя Щербатова, и бригада из 6 сводных гренадерских батальонов; конница, Павлоградский гусарский полк – 18 батальонов, 8 эскадронов.

Корпус Маркова. Пехота, 2 дивизии: 15, Назимова, и 9; конница, Александрийский гусарский полк – 24 батальона, 8 эскадронов.

Корпус Сакена. Пехота, 36 пехотная дивизия, Сорокина, из запасных батальонов 12 и 15 дивизий; конница, Лубенской гусарский полк и 16 запасных эскадронов от разных полков – 12 батальонов, 24 эскадрона.

Кавалерийский корпус Графа Ламберта.

Полки: Стародубовский, Тверской, Житомирский, Арзамасский, Владимирский, Таганрогский и Серпуховской драгунские, и Татарский уланский, 9 казачьих полков, из коих 5 Донских – 36 эскадронов, 9 казачьих полков.

Итого в 3-й армии 54 батальона, 76 эскадронов, 9 казачьих полков.

Под ружьем 43 000 человек. Орудий 168.

Во всех трех армиях было: 262 батальона, 262 эскадрона, 36 казачьих полков, 942 орудия; под ружьем 218 000 человек.

Из рекрутов последнего набора, объявленного 29 Марта, сводимых в Ярославль, Кострому, Владимир, Рязань, Тамбов и Воронеж, формировали в каждом из сих городов по 2 полка, в первых четырех по 2 пехотных, в последних двух по 2 егерских. Для всех 12 полков, долженствовавших составить 2 дивизии, назначалось 23 888 рекрут. Вовремя: форсированно призывались полки по номерам и губерниям, как то: в Ярославле егерские 1 и 2, в Костроме пехотные 1 и 2, и т. д. Для замещения штаб– и обер-офицерских вакансий поручено было губернаторам и окружным генералам внутренней стражи приглашать отставных офицеров, имевших силы и способности продолжать службу и известных в кругу дворянства по доброму поведению. Обмундирование полков, снабжение обозом, подъемными лошадьми производилось от тех губерний, из коих рекруты назначались в полки. Впоследствии средоточием формирования, порученного Князю Лобанову-Ростовскому, назначили Владимир.

В Июне месяце, за неделю до войны, велено было Полковнику Графу Витту сформировать Украинское конное войско, в числе 4 казачьих полков, куда поступали мещане, цеховые, помещичьи, казенные, экономические, ранговые и старостинские крестьяне, из 150 ревизских душ по одному человеку, с обязанностью иметь лошадь, конскую сбрую и мундирную одежду, по образцу. В полки приглашались отставные офицеры и из служивших в милиции, чиншевая шляхта и отставные унтер-офицеры. Формирование, вооружение и обучение произведено было в один месяц. Полки именовались Украинскими казачьими по нумерам: 1, 2, 3 и 4 – и поступили в армию Тормасова. В Апреле 1812 года формировался в Дерпте, по вызову отставного поручика Нирота, на собственном его иждивении, волонтерный из дворян корпус стрелков. Таким образом, в Июне было в трех действующих армиях 218 000, в запасных и рекрутских батальонах и эскадронах 100 000, во вновь формировавшихся 12 полках 23 800 да в 4 Украинских 3600 человек. Следственно, на первый случай, в готовности для отпора неприятеля и для усиления действовавших армий было с лишком 335 000 человек. Сюда не входят: 1) два полка пионеров, 4540 человек, размещенных в разных армиях и крепостях; 2) несколько иррегулярных казачьих полков, которые были на марше к армии.

Кроме того, находились: 1) В Финляндии и Петербурге: 3 пехотные дивизии, 6, 21 и 25, всего 54 батальона, 10 эскадронов, 8 рот артиллерии и 5 полков казачьих. 2) В Грузии: 33 батальона, 10 эскадронов, 5 рот артиллерии и 9 казачьих полков. 3) На Кавказской линии: 12 батальонов, 5 эскадронов, 3 роты артиллерии, 11 казачьих полков. 4) В Одессе и Крыму: 13 пехотных и 1 кавалерийская дивизии и 5 казачьих полков. 5) В Оренбурге и Сибири: 27 линейных и гарнизонных батальонов, 2 роты артиллерии и разные казачьи войска: Уральское, Оренбургское, Ставропольское, Калмыцкое, Башкирское и Мещерякское. 6) В Дунайской армии с лишком 53 000 человек и 216 орудий. 7) Отдельный корпус внутренней стражи, состоявшие на особенных положениях гарнизонные полки и батальоны и три учебных батальона. Сих различных войск нельзя было тронуть с мест их расположения. Одни были нужны там, где стояли, для охранения пределов Государства; другие в Финляндии, для высадки в Германию, согласно союзному договору с Швецией, а Дунайская армия находилась в Валахии, за неполучением от Султана ратификации мира.

Запасные артиллерийские парки расположены были в 3 линии. Парки первой стояли: в Вильне на 3 дивизии, в Динабурге на 5, в Несвиже на 1, в Бобруйске на 2, в Полонном на 3, в Киеве на 6, – итого на 20 дивизий. Парки второй линии: во Пскове на 4, в Порхове на 4, на Шостенском пороховом заводе на 5, в Брянске на 4, в Смоленске на 2, – итого на 19 дивизий. Для третьей линии: в Москве на 2, в Новгороде на 8, в Калуге на 9, – итого на 19 дивизий. Всего, на трех линиях, было припасено парков на 58 дивизий с полным числом для артиллерии снарядов, а для полков патронов и запасных кремней. К поднятию их было готово потребное число повозок, людей и лошадей.

Последнее время перед войной

Пребывание Наполеона в Дрездене. – Расположение неприятельских войск. – Наполеон старается склонить на свою сторону Турцию и Швецию. – Вступление неприятельской армии в Восточную Пруссию. – Назначение Французского Посла в Варшаву. – Возвращение Графа Нарбонна к Наполеону с ответом Государя. – Отъезд Наполеона к армии. – Пребывание Императора Александра в Вильне. – Расположение Русских армий. – Операционный план. – Разные повеления насчет действий при неприятельском вторжении. – Учреждение магазинов. – Укрепления.

Наполеон, ожидая возвращения Графа Нарбонна из Вильны, уже две недели жил в Дрездене. Он стоял тогда на высшей степени могущества. Владетели Рейнского Союза поспешили в Дрезден представиться своему покровителю. Туда же прибыли и новые его союзники: Император Австрийский с семейством и Король Прусский с Наследным Принцем. В ожидании готовившегося великого события взоры всех были обращены только на Наполеона: за его движениями и словами следило общее внимание. Король Саксонский казался посторонним лицом в своей столице, Наполеон – настоящим повелителем и хозяином. На половине, занимаемой им, давались обеды и вечера для его данников. Слава Наполеона, еще не помраченная поражениями, озарялась непрерывной цепью побед над всеми его неприятелями. Беспримерное поприще, им пройденное, слепое повиновение подвластных ему стран, готовность его союзников содействовать новому предприятию, многочисленные армии, опытные в боях и убежденные в его неодолимости – все до такой степени исполнило его высокомерием, что он перестал принимать неудачи в расчеты своих замыслов, полагая всякое сопротивление своей воле невозможным и ставя себя выше ударов судьбы.

Его армия была уже на Висле. Даву стоял в Эльбинге и Мариенбурге, Удино в Мариенверде, Ней и гвардия в Торне, Вице-Король в Плоцке, Вандам, Ренье, Сен-Сир, Понятовский и четыре резервных кавалерийских корпуса между Варшавой и Модлином, Макдональд близ Кенигсберга, Австрийцы у Лемберга. Разные отряды и команды, замедлившие прибытием от обширности пространства, по коему шли они к пределам России со всех концов Европы, от Пиренейских гор и Неаполя, присоединялись к армии, пополняли корпуса, стоявшие от устьев Вислы до Карпатских гор. Войска готовы были выступить по первому повелению, которого ждали из Дрездена, но Наполеон не приводил их в движение, ибо Граф Нарбонн не возвращался из Вильны. В нетерпеливом ожидании ответа от Государя приказал он своему Послу в Петербурге, Лористону, испросить от нашего Двора разрешить ехать в Вильну и представить Государю, что настояния о выводе Французских войск из Пруссии оскорбительны, что ими посягают на независимость Короля Прусского и как будто бы требуют от сего Монарха разрыва обязательств, заключенных им с Францией. Поручение, данное Лористону, предложения, с которыми приезжал Нарбонн в Вильну, все переговоры, веденные Наполеоном в течение двух лет, были не что иное, как слабая дань, платимая им народному праву и дипломатическим обычаям века. Положив в уме своем войну с Россией, он не хотел показать себя несправедливым начинателем, навлечь на себя новые упреки в страсти к завоеваниям. Нося в глазах свиты личину умеренности, не переставал он делать Порте всех возможных внушений о продолжении войны, ибо не знал еще, что предварительные статьи мира уже подписаны в Бухаресте, и употреблял все способы к разрыву дружеских связей, укрепившихся между Россией и Швецией. Разными побочными путями сообщал он Наследному Принцу ложные вести, которые должны были поселять в нем недоверчивость к Государю и возбуждать подозрения. Ни Шведы, ни Турки не послушались его. Наследный Принц отвергал ухищрения Наполеона и доводил их до сведения Государя, а Турки, благодаря Кутузову, наконец уверились, что помогать Наполеону в его замыслах и содействовать его успехам значило бы стремиться к собственной пагубе, ибо никто не мог бы противиться ему на твердой земле, если бы он одолел Россию. Еще Нарбонн не возвращался в Дрезден, и отправленный к Лористону курьер не мог, по расчету времени, доехать до Петербурга, как вдруг, 9 Мая, Наполеон велел корпусам, стоявшим на Висле, готовиться к походу через Восточную Пруссию. С целью ввести Государя в заблуждение насчет их движения и отвлечь внимание Его Величества в противную сторону, приказал Наполеон Князю Шварценбергу распускать слухи, что 100 000 идут чрез Лемберг на Волынь, показывать вид, будто бы делаются распоряжения для сего марша, разглашать о направлении еще одной армии через Трансильванию, в тыл бывшим на Дунае нашим войскам. Он велел Князю Шварценбергу именоваться командиром 1-го вспомогательного корпуса, дабы тем удостоверить Государя, что Австрия выставляет не один, но несколько корпусов. Вице-Королю Италийскому в Плоцке и Вестфальскому Королю в Варшаве дано знать о принятии, по-видимому, таких мер, из которых можно было заключить, будто главные силы Наполеона идут в Волынскую губернию. Для воспламенения Поляков и возбуждения их к пожертвованиям в продолжение войны назначен в Варшаву Французским Послом Мехельнский Архиепископ Прадт. Данные ему наставления заключали в себе, по собственному его уверению, полный свод мятежнических правил, какими эфемерные правительства, бывшие во Франции со времени революции, волновали и до сих пор возмущают страсти народа и держат умы в беспрестанном брожении[31]. Как важное обстоятельство, объясняющее дальнейшие намерения Наполеона, в случае если бы нашествие на Россию кончилось успешно, должно заметить повеление, также данное Архиепископу, о сохранении доброго согласия с Пруссией и Австрией до известной поры, после чего не будет уже более надобности щадить сии Державы. «Я иду в Москву, – сказал Наполеон Прадту, – и в одно или два сражения все кончу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию. Меня ждут там: Москва – сердце Империи; без России континентальная система есть пустая мечта»[32].

При такой самоуверенности, при таких кичливых помыслах Наполеона, возвратился к нему из Вильны, 16 Мая, Граф Нарбонн с ответом, что Государь настаивает в требовании очистить Пруссию от Французской армии. Отдавая отчет в своем поручении, Нарбонн присовокупил, что еще «не заметил в Русских ни уныния, ни надменности. Государь изъявил ему сожаление о разрыве союза с Наполеоном, говоря, что не Он первый подал к тому повод, и хотя знает силу и дарования Наполеона, однако же при одном взгляде на карту России легко убедиться, что для обороны места станет. В заключение Император Александр объявил, что ни под каким видом не подпишет унизительного для России мира». Величие души, выражавшееся в сем ответе, не было постигнуто Наполеоном. Не верил он твердости Александра и за свое заблуждение заплатил сперва престолом, потом ссылкой. Выслушав Нарбонна, он решился не откладывать далее нашествие на Россию и на другой день, 17 Мая, в три часа утра, выехал из Дрездена в Торн. После его отъезда Дрезден опустел. Союзники Наполеона возвратились в свои владения, немногие с желанием ему побед, большая часть с тайной к нему ненавистью, но все в ожидании своей участи, зависевшей от развязки начинавшейся войны. Глубоко было унижение, до которого снизошли владетельные лица; однако же позволяем себе думать, что находились между ними завидовавшие в глубине души славным опасностям, предстоявшим Императору Александру, и желание быть на месте Того, Кто ополчался один за всех.

В то время когда Наполеон, ожидая в Дрездене ответа из Вильны, окруженный раболепными союзниками, предавался обаянием счастливого победителя, Александр был в Вильне один, среди верных Своих дружин. Дрезден и Вильна представляли совершенную между собой противоположность. На берегах Эльбы шумные, великолепные пиршества, театральные представления, для которых привезены были лучшие актеры из Парижа, а на берегах Вильны все тихо, спокойно, как чистая совесть Того, Кто, оставленный всеми на произвол собственных сил Своих, отдавал последние повеления об отпоре грозного нашествия. Армии, в полной готовности встретить неприятеля, занимали следующее расположение. 1-я, Барклая-де-Толли, стояла вправо и влево от Вильны, следующим образом: 1 корпус, Графа Витгенштейна, в Россиене и Кейданах; авангард, под командой Кульнева, в Юрбурге. 2 корпус, Багговута, между Свентой и Вилией, упираясь левым флангом в село Оржишки; авангард, под командой Всеволожского, при Янове. 3 корпус, Тучкова 1-го, при Троках; авангард, под командой Князя Шаховского, в Высоком Дворе. 4 корпус, Графа Шувалова, в Олькениках; авангард, под начальством Дорохова, в Оранах. 6 корпус, Дохтурова, и 3 резервный кавалерийский, Графа Палена, у Лиды; авангард, под начальством Графа Палена, в Лебиоде. 5 корпус, гвардии, Цесаревича Великого Князя Константина Павловича, в Свенцянах. 1 резервный кавалерийский корпус, Уварова, в Вилькомире. 2 резервный кавалерийский корпус, Барона Корфа, в Сморгонах. 2-я армия, Князя Багратиона, расположена была так: 8 корпус, Бороздина, у Волковиска. 7, Раевского, у Нового Двора. 4 резервный кавалерийский, Графа Сиверса, у Зельвы. 3-я армия, Тормасова, стояла у Луцка. 16 казачьих полков, собранных в отдельный корпус, под начальством Войскового Атамана Платова, в Гродно. Для защиты Припяти был в Мозыре корпус Эртеля, из запасных батальонов и эскадронов, и 3 казачьих полков, всего 9500 человек.

Причиной пространного размещения наших армий была позиция войск Наполеона, стоявших от Кенигсберга до Люблина, почему и нельзя было предузнать, в каком месте вторгнутся они в Россию, ибо на поход от Вислы к Неману могли они с одинаковой удобностью сосредоточиться на любом пункте между Тильзитом и Брестом. Такое расположение неприятеля не дозволяло соединить Русские армии на одну какую-либо точку границ наших. Судя по местности, полагали, что Наполеон устремится на Вильну, как то и действительно случилось. Поэтому, при вторжении неприятеля, 1-я армия должна была собраться в окрестностях Свенцян, находившихся почти в равном расстоянии от России и Кейдан, где было правое крыло армии, или корпус Графа Витгенштейна, и от Лиды, где стояло левое крыло, или корпус Дохтурова. Корпусные командиры получили предварительные приказания, по какому пути отходить на сборное место, когда неприятель переправится, однако не отступать прежде получения на то повеления. Только Графу Витгенштейну разрешено было начать отступательное движение по собственному усмотрению, в двух случаях: 1) если бы неприятель обратил большие силы против его правого крыла и 2) если бы стоявший левее от него корпус Багговута принужденным нашелся податься назад[33]. Корпусам 1-й армии назначалось отходить по следующим направлениям: Графу Витгенштейну из Кейдан к Содоку, Уварову от Вилькомира к Полушу, Багговуту от Оржишек к Колтынянам, Тучкову от Высокого Двора и Графу Шувалову от Олькеник к Свенцянам, Корфу из Сморгон к Константинову, Дохтурову из Лиды к Кобыльникам. Итак, по переправе неприятеля через Неман 1-я армия должна была, отступив, занять центром Свенцяны, правым флангом упираться к Солоку, левым к Кобыльникам и в этом положении ожидать, что укажут обстоятельства, решиться ли на сражение или отступать. Распоряжения для прочих войск заключались в следующем: 1) Платову с казаками действовать из Гродно во фланг и тыл неприятельских корпусов, которые станут переправляться чрез Неман. 2) В подкрепление Платову назначалась 2-я армия, Князя Багратиона. 3) Тормасов должен был наблюдать движения неприятелей и, если бы они обратились на него в превосходных силах, отступать к Киеву; если же неприятель будет против него в незначительном числе, идти к Пинску, усилить себя корпусом Эртеля, стоявшим у Мозыря, и действовать в правый фланг тем неприятельским войскам, которые обратятся против Князя Багратиона. В таком случае Тормасову предписано было оставить Сакена у Старого Константинова, для наблюдения над Галицией[34].

Таковы были главные черты операционного плана, по которому, как в оборонительной войне иначе и быть не может, надлежало сообразовываться с движениями неприятеля. Каждая из армий, против которой появился бы неприятель с превосходными силами, должна была, в отдаленности от основания своих способов, избегать важных и решительных сражений, отступая мало-помалу. Между тем другая армия, против которой не нашлось бы столь сильного неприятеля, должна была с решительностью подвигаться вперед, принуждать к отступлению все сопротивляющиеся ей силы и действовать отрядами во фланг и тыл сильнейшего неприятеля. Армиям велено было, во всех возможных случаях, взаимно оказывать одна другой вспомоществование. Государь приказал корпусным командирам быть в непрерывной связи с теми войсками, которые от каждого из них стояли вправо и влево, беспрестанно посылать вдоль границ разъезды и обо всем, что случится в местах расположения их, доносить в главную квартиру и извещать ближних генералов. Он запретил главнокомандующим и корпусным командирам подавать повод к неприязненным действиям, задирать неприятеля, переходить на левый берег Немана; но велел с оружием в руках встретить войска Наполеона, коль скоро сделают они явственное нападение. При переправе их через Неман приказано препятствовать их намерению, слабого неприятеля бить и уничтожать, а от сильнейшего отступать по данному направлению и, отходя назад, на каждом шагу ставить препятствия, портить дороги, истреблять гати и мосты, делать засеки.

При отступлении приказано уводить с собой всех земских чиновников, которые могли бы дать хотя малое понятие неприятелю о состоянии края или посредством коих он мог бы делать реквизиции и взимать налоги. Назначено также увозить из архивов описи, инвентарии и всякого рода статистические сведения. Казенные деньги и имущество из пограничных таможен и почтовых контор отправлены в Вильну, Киев и Житомир; ненужные артиллерийские и комиссариатские вещи препровождены из Вильны в Смоленск; полковые тяжести заблаговременно отосланы назад. Во всей армии продолжались инспекторские смотры. Губерниям Курляндской, Виленской, Минской, Гродненской, Киевской, Волынской, Подольской и областям Белостокской и Тарнопольской повелено состоять под непосредственным ведомством главнокомандующих армиями. Первые четыре из упомянутых губерний и Белостокская область составили военный округ 1-й армии, а последние три, с областью Тарнопольской, военный округ 2-й армии. Везде, где предполагались военные действия, учреждены были обильные магазины. Линии запасов шли от Немана с одной стороны к Двине и Великим Лукам, с другой – к Волынской и Минской губерниям[35]. В течение Апреля и Мая с величайшей деятельностью продолжали укреплять Киев и особенно Ригу. Укрепляли также Борисов, с целью прикрыть Смоленскую дорогу и служить сообщением между Бобруйском и Динабургом, заложенными в 1810 году. Строили укрепленные лагери близ Киева и на левом берегу Двины, у Дриссы. Для обеспечения соединения 1-й и 2-й армий укрепляли местечко Мосты на Немане, работали над тет-де-поном при Сельцах. О дальнейшем отступлении во внутренность Империи не было и помышления. Оно совсем не входило в соображение при начале войны. «Надеюсь, что Бог помилует нас от отступления», – писал к Князю Багратиону Барклай-де-Толли[36]. Перенесение театра войны в сердце России произошло не от намерения, заранее принятого, но было следствием обстоятельств.

Вторжение Наполеона в Россию

Вопросы, долженствовавшие решиться в Отечественной войне. – Ожидания Европы. – Нравственное состояние России. – Воззрение Государя на войну. – Приближение неприятельских войск к России. – Ускоренное движение их по Восточной Пруссии и Варшавскому Герцогству. – Приказ Наполеона к войскам. – Расположение неприятелей накануне вторжения и исчисление их. – Переправа неприятелей через Неман.

Народы Европы с трепетным ожиданием взирали на возгоравшуюся войну. Они желали ее и вместе страшились, потому что война сия должна была освободить их от ига или довершить всемирное владычество Наполеона. Покорение России было преддверием к величайшим изменениям, которые когда-либо предстояли просвещенному Миру. На полях нашего отечества надлежало решиться вопросам о гражданской и политической жизни Государства. Быть ли каждому из них управляему собственными законами или уложением Наполеона? Иметь ли каждому свою монету, вес, меры или принять меры, вес и монету, введенные во Франции? Отправлять ли торговлю путями, начертанными природой и взаимными потребностями народов, или подчинить себя самоуправству Французских таможенных постановлений? Быть ли Царствам самостоятельными или превратиться всем Европейским странам в одну общую страну, с одной общей столицей – Парижем? Оставаться ли древним Царственным Поколениям на своих вековых престолах или уступить их родоначальникам новых Монархий – маршалам Наполеона и Корсиканским выходцам? Существовать ли между Державами равновесию, которое три столетия обеспечивало их независимость, или вместо него быть безусловному владычеству прихотей завоевателя? Признавать ли законность престолов, как происходящую от власти Божией, или отбросить сие спасительное верование и взирать на венцы Царей как на добычу, доступную праву силы?

Одна Россия являлась оплотом, преграждавшим поток всеразрушительных правил, удерживала стремление быстрой реки, надменной тысячью поглощенных ей источников. От Александра ждала Европа спасения; но между тем как втайне она воссылала мольбы об успехах Его в предстоявшей брани, выставляла она полки под знамена Наполеона. Трудно описать, сколь велико было соревнование в его армиях участвовать в нашествии на Россию. Французы полагали, что война 1812 года будет последней, предпринимаемою Наполеоном, и тот из них, кого не назначали в армию, собиравшуюся на Одере и Висле, почитал себя несчастливым, навсегда лишенным блистательной будущности. Владетели Рейнского Союза и другие данники Наполеона знали, что только беспрекословной покорностью к завоевателю могли они некоторым образом обеспечить свое бытие, а потому войска их, кроме весьма малых изъятий, шли в Россию, готовые сражаться за Наполеона до последней капли крови. Ни Наполеон, ни полчища его не сомневались в победе, обрекали Россию на верную погибель, дробили и делили ее в мыслях, смотрели на поход как на торжественное шествие в Петербург и Москву.

В России желание войны было почти общее. Немногие постигали важные выгоды, приобретенные Тильзитским миром, следствием которого было присоединение к России Белостокской области и Финляндии. Происшедшая после сего мира остановка в торговле, затруднение в сбыте произведений за море, препятствия в денежных оборотах считались действием принуждения, угождений Наполеону, неудач военных. Роптало оскорбленное самолюбие великой Империи, издавна оглашаемой одними победными кликами. Радовались, что Правительство принимало деятельные меры к войне: рекрутские наборы производились с неимоверным успехом. Но какое-то всеобщее недоумение распространилось повсюду, когда приблизился час борьбы с тем исполином, чьи подвиги гремели даже в самых отдаленных концах России: то не был страх, но беспокойство, весьма понятное в Государстве, только по преданиям глубокой старины знавшем о нашествиях неприятельских.

Кто не жил во время Наполеона, тот не может вообразить себе степени его нравственного могущества, действовавшего на умы современников. Имя его было известно каждому и заключало в себе какое-то безотчетное понятие о силе безо всяких границ. К воинской славе Наполеона, наполнявшей воображение всех, присоединились необыкновенные явления в природе. Читаем в летописях наших, что перед вторжением Татар в Россию солнце и луна изменяли вид свой и небо, чудесными знамениями, как будто предуведомляло землю о грядущем горе. Так и перед Отечественной войной: только и слышно было о наводнениях, вихрях, пожарах. Киев, Саратов, Астрахань, Брянск, Рига, Архангельск, Кронштадт гибли от огня; дым пепелищ их мешался с дымом горевших лесов и земли. Общая молва приписывала сии бедствия рассыльщикам Наполеона. И в самом деле, в некоторых местах, как, например, в Подольской губернии, были пойманы шайки зажигателей. В Смоленске, Могилеве, Севастополе ловили Французских шпионов, которые осматривали и описывали Россию, выдавая себя за учителей, лекарей, художников. Говорили в народе, что через ряды пылающих городов, селений и храмов Божьих Наполеон хотел внесть в Россию оковы вечного рабства. Все были в ожидании чего-то чрезвычайного. На небе явилась комета. Простолюдины, глядя на бродящую в небесах звезду и огромный хвост ее, говорили: «Пометит беда землю Русскую!» Среди общей уверенности Европы в том, что Наполеон останется победителем, и среди недоумения России не колебался – только АЛЕКСАНДР. Может быть, некоторыми снисхождениями к желаниям Наполеона Он успел бы на короткое время отдалить войну; но отсрочка была бы непродолжительна. Одна уступка повлекла бы за собой другую, и кто мог указать, где кончились бы угождения тому, кто не был в состоянии превозмочь обуревавшей его страсти к завоеваниям, почитал для себя Европу слишком тесной? Оставалось поникнуть перед ним главой или вступить с ним в бой на жизнь и смерть. Александр избрал последнее. Один, без союзников, с теплой верой в Бога, с беспредельной доверенностью к Своему народу, не уклонился Он от войны с непобедимым дотоле завоевателем. Не для собственной только защиты извлекал Александр меч: Он хотел стать за независимость Держав, за права угнетенного человечества. С этой точки зрения смотрел Он на войну и требовал, чтобы в этом смысле понимали ее те, которых назначал Он быть исполнителями Своих предначертаний. Когда уже нельзя было сомневаться в разрыве с Наполеоном, Император писал собственноручно к Главнокомандующему первой армией: «Прошу вас, не робейте перед затруднениями, полагайтесь на провидение Божие и Его правосудие. Не унывайте; но укрепите вашу душу великой целью, к которой мы стремимся: избавить человечество от ига, под коим оно стонет, и освободить Европу от цепей».

Так мыслил Император Александр, ожидая нашествия двадцати народов. В это самое время Наполеон, отправившись из Дрездена, быстро следовал чрез Глогау и Позен к берегам Вислы. В Торне дал он окончательное повеление войскам идти к границам России. Одни направились чрез Эльбинг и Кенигсберг к Ковно, другие к Белостоку и Гродно. Потом ездил он на четыре дня в Данциг, который, со времени Тильзитского мира, был укрепляем им с особенным тщанием, как опора вооружений против России и складочное место для его армии. 29 Мая Наполеон прибыл в Кенигсберг, где занялся устройством продовольствия. Все сухопутные дороги, ведущие из Пруссии к нашим границам, покрыты были обозами с амуницией, госпитальными вещами и всякого рода запасами и снарядами, которые также были везены на судах по Висле, Фриш-Гафу, Прегелю и каналам в Восточной Пруссии. За каждым полком следовали большие обозы, запряженные лошадьми и волами, и стада рогатого скота. Наполеон особенно заботился, чтобы при войсках было сколь можно более припасов, которые, как равно и имевшийся на людях провиант, запрещено расходовать до переправы через Неман. На походе войска долженствовали получать продовольствие от жителей. В повелениях корпусным командирам неоднократно повторялось: «надобно, чтобы все повозки, какие вы собрать можете, были наполнены мукой, печеным хлебом, пшеном, водкой, всем, что для госпиталей нужно. Для приобретения победы мне понадобится собрать на одном пункте до 400 000 человек, и следственно, в таком случае, нельзя надеяться на пособие страны: все должно иметь с собой, а в исполнение сих повелений, лошади, рогатый скот, повозки, хлеб Пруссии и Варшавского Герцогства обираемы были беспощадно». Поселян принуждали везти последние остатки их имущества вслед за полками, предававшимися грабежу. Намереваясь захватить Русскую армию врасплох, Наполеон почитал насильственные средства необходимыми. Все это делалось на походе, на бегу, в торопливости, отчего край подвергался разорению, безнравственность в войсках увеличилась, а между тем тяжелые обозы начали отставать и не достигали Немана. Крестьяне, насильно взятые в погонщики, стали бегать, уводя с собой лошадей. Погонщиков заменяли солдатами из Фронта, которые поморили лошадей, по непривычке обращаться с ними. Экипажи Наполеона, в прежние войны ограниченные самым необходимым числом, теперь состояли из множества карет, колясок, фургонов, вьючных лошадей и лошаков, нагруженных всеми возможными припасами, даже предметами самой прихотливой роскоши. Генералы и частные начальники подражали своему повелителю. Идя в Россию, они истощали свое воображение, чтобы в этой, неведомой для них стране, в степях наших, как они говорили, не встретить в чем-либо недостатка. Цепь несметных неприятельских обозов, подобно саранче, истребляла все, что встречалось на ее пути.

Неприятельские войска час от часу более и более скоплялись на Немане. О беспрестанном умножении их и приготовлениях к переправе показывали лазутчики, беглецы, наконец, и наши передовые цепи. Нам видно было, как неприятели свозили лес и барки и усиливали вдоль реки разъезды. На многих местах пробовали они глубину Немана, под видом купания, и доходили до половины реки. В Мерече, на вопрос нашего пикета, для чего они это делают, Поляки отвечали, что, переправившись чрез Неман, скажут причину. В ночное время слышны были с Русского берега движения, бряцанье сабель, топот и ржание лошадей, крики погонщиков. Только нельзя было знать точного направления неприятелей, потому что они ходили то вверх, то вниз по реке, в разных местах делали обозрения и съемки и расширяли дороги. У нас усугубили надзор, подтверждая, чтобы пикеты и разъезды смотрели зорче. Парламентеров запретили пропускать в главные квартиры и велели отбирать от них депеши, а переговорщиков оставлять на передовых цепях до получения ответа. Без письменных видов от главнокомандующего не разрешали въезда из-за границы и выезда из России. Береговым жителям дозволили производить рыбную ловлю только для их пропитания, да и то возле нашего берега, с подтверждением не выезжать на середину реки. Со 2 Июня остановили ход почты в чужие края, и всякое сообщение с противоположным берегом Немана прекратилось.

Восточная Пруссия и Варшавское Герцогство были наводнены войском. Выехал и Наполеон из Кенигсберга через Велау и Инстербург в Гумбинен, где получил из Петербурга донесение от Лористона, что ему отказано в дозволении приехать в Вильну и вместо того дано знать от Российского Министерства Иностранных Дел, чтобы он свои требования. изложил письменно. Вот обстоятельство, которое, равно как требование Князем Куракиным паспортов для выезда из Парижа, было принято Наполеоном за достаточную причину вторгнуться в Россию без объявления войны. «Дело решено, – сказал он. – Русские, которых мы всегда побеждали, принимают на себя вид победителей. Они вызывают нас, за что, конечно, впоследствии придется нам благодарить их. Останавливаться на пути – значит не пользоваться благоприятным случаем, который нам предоставляется. Отказ Лористону прекращает мою мнительность и избавляет нас от непростительной ошибки. Почтем за милость, что нас принуждают к войне; перейдем Неман»[37]. Наполеон приказал выдать Князю Куракину пропуск для проезда за границу и написать Лористону, чтобы и он потребовал себе паспортов. Потом разослал повеления корпусным командирам об ускорении марша, и без того поспешного, и отправился в Вильковыск, где продиктовал следующий приказ: «Солдаты! Вторая война Польская началась. Первая кончилась под Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои и не хочет дать никакого изъяснения о странном поведении своем, пока орлы Французские не возвратятся за Рейн, предав во власть ее союзников наших. Россия увлекается роком! Судьба ее должна исполниться. Не почитает ли она нас изменившимися? Разве мы уже не воины Аустерлица? Россия поставляет нас между бесчестием и войной. Выбор не будет сомнителен. Пойдем же вперед! Перейдем Неман, внесем войну в Русские пределы. Вторая Польская война, подобно первой, прославит оружие Французское; но мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец пятидесятилетнему кичливому влиянию России на дела Европы».

Приказ был разослан не по всей армии. Наполеон запретил отдавать его в двух вспомогательных корпусах: Австрийском и Прусском. Он полагал, что восторженные слова его не произведут желаемого действия на сих союзников, в искренности коих он сомневался. Князю Шварценбергу и Макдональду велено в простых выражениях известить корпуса о начале неприятельских действий. Макдональд исполнил волю Наполеона в следующем приказе, объявленном Прусскому корпусу: «Россия желает войны, и война началась. Великая армия, к которой вы принадлежите, видит вас с удовольствием в своих рядах. Наши Монархи доверяют вашей храбрости; они следят за вашими действиями и готовят вам хвалы и награды».

11 Июня, после обнародования приказа, Наполеон выехал из Вильковыска по дороге к Ковно. Армия его занимала следующие места: на левом крыле, в Тильзите, Макдональд; в центре, против Ковно, Наполеон с гвардией, тремя пехотными корпусами: Даву, Нея и Удино, и двумя кавалерийскими: Нансути и Монбрена. Правее от него, на марше к Пренам, Вице-Король, с двумя пехотными корпусами, своим и Сен-Сира, и кавалерийским Груши. К Гродно и Белостоку приближался Король Вестфальский, с тремя пехотными корпусами: Понятовского, Ренье и Вандама – и кавалерийским Латур-Мобура. На оконечности правого крыла, к Дрогочину, подходил Князь Шварценберг с Австрийцами.

План военных действий Наполеона заключался в следующем: 1) Сам Наполеон, с гвардией и корпусами: Даву, Удино, Нея, Нансути и Монбрена, всего 250 000 человек, хотел устремиться из Ковно на Вильну, чтобы внезапным нападением на центр 1-й армии разбить ее, прежде нежели успеет она соединиться. 2) Брат его, Вестфальский Король, с корпусами Понятовского, Ренье, Вандама и Латур-Мобура, всего 80 000 человек, должен был из Гродно произвести такое же движение против 2-й армии. 3) Пасынок его, Вице-Король Италийский, с корпусами, своим, Сен-Сира и Груши, всего 80 000 человек, направлялся на Новые Троки и Рудники, чтобы врезаться между двумя нашими армиями, пресечь взаимное между ними сообщение, не дать им соединиться и, в случае сражения при Вильне, примкнуть к Наполеону. 4) На оконечности левого фланга, велено Макдональду с 30 000 переправиться у Тильзита и угрожать нашему правому крылу. 5) Князь Шварценберг с 30 000-ным корпусом должен был переправиться у Дрогочина, идти на Слоним и там, судя по обстоятельствам, или обратиться против Князя Багратиона, или заслонить от Тормасова путь действий главной неприятельской армии.

Во всех неприятельских корпусах, назначенных для первоначального вторжения в Россию, было под ружьем 477 000 человек, в том числе 80 000 конницы[38]. В этот счет не входили: 1) нестроевые; 2) маршевые батальоны, следовавшие в Россию из Франции и других подвластных Наполеону Государств; 3) два пехотных корпуса, остававшиеся позади: 9 Виктора, который в то время подходил к Висле, и 11 Ожеро, стоявший в Берлине, для наблюдения за спокойствием в северной Германии и предохранения ее от какой-либо высадки Наполеоновых неприятелей. Невзирая на то что 11 Июня корпуса Вице-Короля не дошли еще до Немана и находились у Олецка, а корпуса Короля Вестфальского у Новгорода, Наполеон решился открыть военные действия с теми силами, которые были соединены против Ковно. Он не хотел дожидаться прибытия брата своего и пасынка, рассчитывая, что если поспешить переправой через Неман с 250 000 человек, собранными у Ковно, то успеет разбить порознь разобщенные корпуса нашей 1-й армии.

Передовые неприятельские разъезды в разных местах были на самом берегу Немана. Вдруг к одному из них, на всем скаку запыхавшихся лошадей, подъехала сопровождаемая двумя всадниками карета и остановилась посреди биваков одного Польского конного полка. Из кареты вышел Наполеон со своим начальником Главного Штаба Бертье. Оба сбросили с себя мундиры. Наполеон надел сюртук и фуражку Польского полковника Поговского и вместе с Бертье, тоже переодевшимся, поехал по направлению к Ковно, от коего биваки были расположены в одном пушечном выстреле. Он сошел с лошади и долго осматривал окрестность. Через несколько часов предпринял он вторичное обозрение, с Инженерным Генералом Аксо, и потом приказал, чтобы к вечеру начинали наводить три моста на Неман между Ковно и Понемунями.

На этом пространстве, почти возле самого Немана, стояли пехота, конница и артиллерия, в густых, необозримых колоннах. Запрещено было разводить огни и велено хранить величайшую тишину, чтобы никакой бивачный дым, никакой шум не изменили присутствию неприятельских сил на рубеже России. Солнце село; наступила темнота, и Наполеон прибыл к Неману руководствовать переправой. При нем пущены понтоны на воду, и 500 Поляков 13-го полка отчалили от берега на лодках. Они заняли лежавшую на нашей стороне небольшую деревню. Тут был лейб-казачий разъезд. Начальник его, Жмурин, поскакал донести командиру полка Графу Орлову-Денисову о переправе неприятелей и испрашивал приказаний: ударить ли на них или отступить? Разъезду велено собраться и отойти назад; о произошедшем посланы донесения. Между лейб-казаками и Поляками произошло несколько ружейных и пистолетных выстрелов. Гул их огласил песчаные берега Немана. Так началась война, которая должна была превзойти все войны, какие когда-либо освещало солнце.

Мосты были наведены в несколько часов и после полуночи, 12 Июня, заколыхались под тяжестью полчищ, и сотой доли коих не суждено было возвратиться на родину, увидеть отеческий кров. С выражением радости смотрел Наполеон несколько времени на переправлявшиеся войска. Потом переехал он сам на наш берег. Проскакав верст 5 по сыпучему песку и печальному еловому лесу и не найдя никакого следа Русских войск, он возвратился к Неману. Пошел проливной дождь, и хотя не остановил движения колонн, но испортил дороги, замедлил переправу. На следующее утро, 13 Июня, Французский авангард занял Ковно без сопротивления: казачий разъезд, там находившийся, отступил и сжег мост на Вильну. Под вечер Наполеон прибыл в Ковно, где имел первый ночлег на Русской земле.

От вторжения неприятелей в Россию до отступления русских от Вильны

Распоряжения на случай вторжения неприятельского. – Высочайшие повеления при вторжении Наполеона. – Приказ армиям. – Рескрипт Графу Салтыкову. – Письма Государя к Графу Салтыкову и к Шведскому Наследному Принцу. – Отправление Балашева к Наполеону. – Отъезд Государя из Вильны в Свенцяны. – Отступление 1-й армии. – Движение неприятеля из Ковно. – Очищение Вильны Русскими войсками. – Вступление Наполеона в Вильну.

Близость вторжения Наполеона в пределы России не была сокрыта от Государя. Его Величество знал, что на великое пространство левого берега Немана налегли, как черные тучи, войска неприятельские и что в самом скором времени хотел Наполеон переправляться. 10 Июня Государь писал Графу Салтыкову: «Ежечасно ожидаем быть атакованы. С полной надеждой на Всевышнего и на храбрость Российских войск, готовимся отразить неприятеля». Прошел еще день. Настало 12 Июня. Поутру Император получил донесение о намерении неприятелей переходить немедленно через Неман. Тотчас велено: Платову ударить во Фланг их, как скоро они переправятся[39]; Князю Багратиону поддерживать Платова[40]; Литовскому Военному Губернатору отправить из Вильны внутрь Империи казенные деньги, архивы, планы[41]. Три повеления сии начинались следующими словами, которые совершенно опровергают укоренившееся ложное мнение, будто Наполеон застал нашу армию врасплох: «Все силы Наполеона сосредоточены между Ковно и Меречем, и сего числа ожидается переправа неприятеля чрез Неман».

Для прочих лиц, находившихся в главной квартире, близость неминуемой войны была тайной. Даже окружавшие Государя не знали, что уже пробил час развязки. Как глубокая тишина предшествует бурным явлениям природы, так в самый день 12 Июня, когда должно было совершиться одно из величайших по своим последствиям событий, в Вильне все было спокойно. Проведя несколько недель в тщетном ожидании нашествия неприятельского, привыкли к мысли, что еще не скоро грянет военная гроза. Скучая единообразной жизнью, Генерал-Адъютанты просили Его Величество удостоить Своим присутствием приготовленный ими в тот день бал в Закрете, загородном доме Генерала Беннигсена. Император принял приглашение. Во время бала приехал курьер с донесением, что неприятели наводят мосты на Неман. Министр Полиции Балашев, к которому явился курьер, тихонько доложил Государю о полученном известии. Император приказал Балашеву хранить его в тайне. Бал длился еще около часа. Никто не догадывался о важности привезенного донесения.

Большая часть ночи с 12-го на 13-е проведена Государем в трудах и без сна. Ему одному предлежало подъять исполинское бремя защиты Империи и прав человечества. Сперва занимался Государь с Главнокомандующим 1-й армии Барклаем-де-Толли, который был и Военным Министром. По выходе от Его Величества Барклай-де-Толли писал ко всем корпусным командирам следующее: «Неприятель переправился близ Ковно, и армия сосредоточивается за Вильной; почему предписывается вам начать тотчас отступление по данным вам повелениям»[42]. Платову и Князю Багратиону сообщено о немедленном начатии решительных действий[43]. Потом Император послал за Государственным Секретарем Шишковым и сказал ему: «Надобно теперь же написать приказ к войскам, а в Петербург к Графу Салтыкову о вступлении неприятеля в наши пределы. Скажи, что Я не помирюсь, покуда хоть один неприятельский воин будет оставаться в нашей земле». В сих словах содержится вся тайна того, каким образом Александр намеревался бороться с Наполеоном. В них видна высокая мысль Его, развитием коей была вся Отечественная война – погибнуть или победить! В них заключается и все совершившееся впоследствии: торжество Александра и падение Наполеона с неизмеримой высоты. Слова сии будут переходить из рода в род и с благоговением повторяться поздним потомством. Они должны служить назидательным уроком для грядущих времен, и, если бы Провидению угодно было когда-нибудь подвергнуть Отечество наше новому испытанию, если бы соединенная Европа, как в 1812 году, возмечтала поколебать Россию, народ Русский вспомнит слова Александра и бестрепетно пойдет на бой, повторяя их.

Красноречивый исполнитель воли Монарха выразил следующим образом Его мысли и намерения в приказе армиям и рескрипте Графу Салтыкову:

ПРИКАЗ АРМИЯМ

«С давнего времени примечали Мы неприязненные против России поступки Французского Императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем Нашем желании сохранить тишину, принуждены Мы были ополчиться и собрать войска Наши, но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах Нашей Империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого Нами спокойствия. Французский Император нападением на войска Наши при Ковно открыл первый войну. Итак, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается Нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, Всемогущего Творца Небес, поставить силы Наши против сил неприятельских. Не нужно Мне напоминать вождям, полководцам и воинам Нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь Славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог».

ФЕЛЬДМАРШАЛУ ГРАФУ САЛТЫКОВУ

«Граф Николай Иванович!

Французские войска вошли в пределы Нашей Империи. Самое вероломное нападение было возмездием за строгое наблюдение союза. Я, для сохранения мира, истощил все средства, совместные с достоинством Престола и пользой Моего народа. Все старания Мои были безуспешны. Император Наполеон в уме своем положил твердо разорить Россию. Предложения самые умеренные остались без ответа. Незапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний. И потому не остается Мне иного, как поднять оружие и употребить все врученные Мне Провидением способы к отражению силы силой. Я надеюсь на усердие Моего народа и храбрость войск Моих. Будучи в недрах домов своих угрожаемы, они защитят их с свойственной им твердостью и мужеством. Провидение благословит праведное Наше дело. Оборона Отечества, сохранение независимости и чести народной принудило Нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем».

Кроме сего рескрипта, последовавшего на имя Графа Салтыкова, Государь писал ему в частном письме: «Война началась; неприятель перешел на нашу границу выше Ковно. Сосредоточив все силы свои под Вильной, будем готовы отразить его с помощью Всевышнего». Император известил о вторжении второго Своего союзника, Шведского Наследного Принца. Он писал к нему: «Твердо надеюсь на Провидение Божие, на правость Моего дела, храбрость Моих войск. Остаюсь также в полной уверенности на дружбу Короля и вашу». Посланнику Своему в Швеции приказал Государь объявить Стокгольмскому Двору, что настало время исполнить договор, заключенный 24 Марта, то есть: принудив Данию силой или склонив ее доброй волей к уступке Норвегии, сделать с Русскими и Шведскими войсками высадку в Германии, в тыл Наполеона. Для приступления к сему походу Швеция ожидала подписания мира с Англией, о чем в Стокгольме шли переговоры.

Высочайший приказ, прочитанный во всех полках и артиллерийских ротах, воспламенил сердца воинов мщением против врага России. Если бы знал тогда Наполеон рвение Русских сразиться с ним, если бы мог он вникнуть в глубокий смысл Царского изречения, объявленного народу и войску: «Не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем», если бы известна была ему решимость Государя и преданность к Престолу Русского народа, то, верно, отбросил бы он суетную надежду покорить Россию! Hе отечеству нашему, но скорее самому Наполеону можно было применить собственные слова приказа его, отданного им при переходе через Неман: «Он был увлечен неизбежным роком – судьба его долженствовала совершиться».

Непоколебимо было намерение Государя не мириться с Наполеоном в недрах России, но Он хотел впоследствии склонить его к переговорам. Положив бороться до истощения сил, Император Александр предвидел, что начавшаяся война повлечет за собой неслыханное до того времени разрушение городов и селений, гибель несчетного множества людей. Исчисляя мысленно все бедствия, какие должны были испить Его подданные, столь близкие Его добродетельному сердцу, предпринимая брань на жизнь и на смерть, Александр вознамерился еще предложить Наполеону остановить военные действия. 13 Июня, в 10 часов вечера, Император велел позвать к Себе Балашева и сказал ему: «Ты, верно, не ожидаешь, зачем Я тебя призвал. Я намерен отправить тебя к Наполеону. Я сей час получил донесение из Петербурга, что Нашему Министерству Иностранных Дел прислана нота от Французского Посла Графа Лористона, с изъяснением, что неотступное требование паспортов Князем Куракиным для выезда из Франции принимается за разрыв, и вследствие того дано приказание Лористону просить пропусков и ехать из России. Итак, в первый еще раз Я вижу причину, хотя весьма слабую, которой пользуется Наполеон, как предлогом к войне, но и та ничтожна, потому что Князь Куракин требовал паспортов сам собой, не имея от Меня на то повеления. Он видел, что все едут из Парижа, и Наполеон, и Маре, и, заключая, что после них не от кого будет получить паспорта, настоятельно требовал его прежде отъезда Наполеона. Наполеон присылал ко Мне своего Генерал-Адъютанта Графа Нарбонна, который когда-то был Военным Министром; в соответственность сего, решился Я отправить тебя. Хотя, впрочем, между нами сказать, Я не ожидаю от этой посылки прекращения войны, но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы. Я дам тебе письмо к Наполеону. Будь готов к отъезду»[44].

Во втором часу пополуночи Государь опять послал за Балашевым, прочитал ему письмо Свое к Наполеону[45] и, отдавая оное, велел сказать Наполеону словесно, что если он намерен вступить в соглашение, то переговоры могут тотчас же начаться, однако с одним непременным условием, чтобы армия его отступила за нашу границу. «В противном случае, – присовокупил Государь, – даю Наполеону обещание: пока хоть один вооруженный Француз будет в России, не говорить и не принимать ни одного слова о мире». Отправленное с Балашевым письмо было последнее, писанное Александром к Наполеону. С сей поры Император прекратил с ним всякие сношения и предоставил решение борьбы оружию. Тщетно, впоследствии, Наполеон писал к Александру: презрительное молчание было единственным ответом. Тщетно в России, Германии и Франции отправлял Наполеон посланников к Государю с предложениями вступить в переговоры: посланные не были допускаемы Александром, и первого из них выслушал Он в Бонди, в пяти верстах от Парижа, когда столица Франции, покоренная Его оружием, умоляла о великодушии. Потом еще принимал Александр посланных от Наполеона, но когда? В то время как покинутый войском и Францией, побежденный, лишившийся престола завоеватель из Фонтенбло выпрашивал у Александра уголка земли, где мог бы сокрыться от проклятий, какими осыпала его вселенная. Тогда Александр внял мольбам развенчанного, безоружного и не отказал Своему врагу и семейству его ни в покровительстве, ни в защите. Предложение Наполеону о переговорах было также последним действием Императора в Вильне. Получая в течение 15-го числа беспрестанные донесения о продолжении неприятельской переправы через Неман во многих местах, Его Величество отправился в Свенцяны, на заре 14 Июня. Барклай-де-Толли остался в Вильне. Государь пробыл в Свенцянах шесть дней, доколе сосредоточивалась армия, что, как легко вообразить, исключительно составляло предмет Его особенного попечения. Корпусным командирам было приказано, чтобы при отправлении рапортов своих к Главнокомандующему они представляли таковые же к Его Величеству. В нужных случаях Император прямо от себя давал повеления Генералам, всегда извещая о том Барклая-де-Толли, с которым находился в беспрерывной переписке. Иногда Государь писал к нему в день по три раза и входил во все подробности движения корпусов, авангардов, отрядов, обозов, госпиталей. Главнокомандующий, с своей стороны, представлял Императору копии отдаваемых им предписаний. Корпусные командиры, заблаговременно извещенные, куда им отступать, при получении о том повеления, тотчас привели войска в движение, одни несколькими часами ранее, другие немного позже, что зависело от времени, когда доставлены были к ним приказания. 13 Июня, к вечеру, вся армия находилась в полном отступлении, продолжавшемся и в следующие два дня. Корпуса Тучкова и Графа Шувалова, при которых был Главнокомандующий, отступя к Вильне, заняли позицию перед ней, примыкая правым крылом к Вильне, левым к Двору Подвысокому. Граф Витгенштейн шел чрез Вилькомир на Солок, Багговут на Ширвинты, Дохтуров из Лиды на Ольшаны; гвардия не трогалась из Свенцян, сборного пункта армии. Каждый генерал посылал разъезды сколь можно ближе к неприятелю и к соседним корпусам, чтобы находиться во всегдашней между собой связи.

В тот самый день, когда Император выехал из Вильны в Свенцяны, Наполеон окончил переправу войск при Ковно. Переночевав там с 13 на 14 Июня, выступил он на Жижморы. Первым предметом его усилий было овладеть Вильной, как городом самым значительным и многолюдным в возвращенных Россией от Польши губерниях и как центральным пунктом расположения Русской армии, которую Наполеон надеялся разрезать быстрым движением. Для достижения сей цели марш неприятельской армии из Ковно был устроен следующим образом: 1) Впереди, по столбовой дороге из Ковно в Вильну шли, под начальством Мюрата, кавалерийские корпуса Нансути и Монбрена; за ними корпус Даву и гвардия, при которой находился Наполеон. 2) Удино, правым берегом Вилии, на Яново и Девельтово. 3) Ней, левым берегом Вилии, на Кормелов и Скорули, с повелением поворотить оттуда на Вильну или, в случае надобности, служить подкреплением для Удино.

При выступлении Наполеона из Ковно был он остановлен воплями окрестных жителей, которые с семействами бежали из своих домов, куда Французы ломились для грабежа. Вся окрестность представляла зрелище насилий и разорения. Более 250 000 войск, сосредоточенных 15 Июня в скудной и песчаной стране между Вилией и Неманом, не могли найти продовольствия ни для людей, ни для лошадей. Во все стороны ринулись искать его. Поля были потоптаны, целые деревни разметаны и разобраны для биваков, устрашенные жители спасались в леса, угоняя с собой скот и наполняя воздух жалобными стонами. Так ознаменовались первые шаги Наполеона на Русской земле. 14-го числа Наполеон имел ночлег в Жижморах; 15-го усиленными маршами продолжал он наступление к Вильне, изредка встречая казаков и наши легкие кавалерийские войска, которые, не завязывая дела, отходили назад. Между тем Барклай-де-Толли стоял впереди Вильны. 14 Июня, замечая, что неприятель еще не показывался в больших силах у Вильны, он приостановил отступательное движение корпусов Багговута, Тучкова и Графа Шувалова и доносил: «Не хочу отступать, покуда достоверно не узнаю о силах и намерениях Наполеона. Не видя пред собой превосходного неприятеля, не почитаю нужным отходить назад»[46]. «Берегитесь, – отвечал ему Государь, – чтобы вас не обошли в Вильне: неприятель может перейти чрез Вилию ниже Вильны, между вами и Багговутом». На другой день, 15-го, перед нашими авангардами, стоявшими в Троках и Рыконтах, показались конные неприятельские отряды и получены известия, что за ними следуют густые колонны. «При них, – доносил Барклай-де-Толли, – идет и сам Наполеон, а потому, видя, что он намерен действовать всеми силами на наш центр, я приказал на следующее утро обоим корпусам, стоявшим перед Вильной, отступить на один марш по дороге к Свенцянам». 16-го, в 4 часа утра, неприятель атаковал перед Вильной арьергард корпуса Тучкова. Наши войска отступали в трех колоннах: 1-я через Зеленый Мост на Кальварию до деревни Любовны; 2-я через город Антовиль до Британишек; 3-я через Остробрамское предместье на Вержовку до Колунжи. Начальство в городе поручено Комиссии, составленной из трех почетных обывателей. Магистрату велено образовать стражу из благонадежных людей для содержания караула у тюрем и сохранения в городе безопасности и тишины. Все, что можно, было из Вильны вывезено, за исключением 85 труднобольных. Один транспорт муки, не могший далее следовать по слабости лошадей, был сожжен[47]. Это подало Французам повод к ложному показанию, что Русские, уходя из Вильны, предали пламени свои магазины. Арьергарды колонн разрушали за собой мосты и имели довольно сильные перестрелки с наступавшим вслед за ними неприятелем. Граф Орлов-Денисов, с лейб-казачьим полком, последний выступил из Вильны. В самом городе и при выходе из него сделаны были лейб-казаками две удачные атаки на неприятельскую конницу, которая напирала на них. Узнав об оставлении Русскими Вильны, Наполеон поспешил в авангард. Магистрат и большая часть жителей, по отступлении наших за Антокол и Зеленый Мост, пошли из города с ключами навстречу неприятелю. На Погулянке принял их Мюрат, от него отправились они далее к Понарам, где был Наполеон. Обласкав встретивших его, Наполеон объехал стоявшие вблизи войска и приказал им вступать в Вильну, куда сам въехал в полдень. Дома увешаны были коврами, женщины из окон махали платками, Ляхи рукоплескали, приветствовали Наполеона радостными кликами. Вечером город запылал в разноцветных огнях. В прозрачных картинах сияло торжество врагов, изображалось падение России. Ослепленные называли этот день – днем освобождения гнезда Гедиминова, мечтали, что дерзкий пришелец возможет поколебать Богом хранимую Державу Александра.

Отступление армии от Вильны до Дриссы

Распоряжения Наполеона для разобщения Русских армий. – Отступление к Свенцянам корпусов Багговута, Тучкова и Графа Шувалова. – Отступление Графа Витгенштейна. – Движение Дохтурова. – Отрезанный от 1-й армии Дорохов примыкает к Платову. – Соединение армии у Свенцян. – Изменение операционного плана. – Отступление к Дриссе. – Случаи при отступлении к Дриссе. – Воззвания к неприятельским войскам. – Описание Дрисского лагеря. – Размещение в нем войск. – Высочайший Приказ. – Цели обеих воевавших сторон.

Заняв Вильну, Наполеон прервал прямое сообщение между Барклаем-де-Толли и Князем Багратионом. Дальнейшие его меры были следствием принятого прежде намерения: воспрепятствовать соединению наших армий, сколь можно более отдалить их одну от другой и в то же время перерезать путь, по которому корпуса 1-й армии должны были соединяться. Вследствие того дал он войскам разобщенное направление: одни отправил против 1-й армии, другая против 2-й. Подробности распоряжений его были следующие: 1) Мюрат, с двумя пехотными дивизиями корпуса Даву и кавалерийским корпусом Монбрена, пошел из Вильны за 1-й армией к Свенцянам, имея в резерве Нея. 2) Удино из Ковно к Вилькомиру, чтобы отрезать Графа Витгенштейна, отступавшего из Кейдан через Вилькомир. 3) Нансути, с своим кавалерийским корпусом и одной пехотной дивизией, к Михалишкам, наперерез Дохтурову, шедшему из Лиды на Козяны. 4) Против Князя Багратиона назначены были три отделения войск: а) Даву, со сводным корпусом, нарочно для того составленным и простиравшимся до 50 000 человек, послан из Вильны по дороге в Минск, чрез Ошмяны и Воложин, чтобы преградить Князю Багратиону пути, ведущие к 1-й армии, и в то же время не пропустить Дохтурова из Лиды. b) Вестфальский Король, с корпусами: кавалерийским Латур-Мобура и пехотными Вандама и Понятовского, должен был переправиться у Гродно и, условившись с Даву, действовать против 2-й армии. с) Для того же велено Князю Шварценбергу идти из Дрогочина в Слоним, в отмену его прежнего назначения, по которому приказывалось ему остановиться в Слониме для наблюдения за Тормасовым. Это последнее поручение возложено было Наполеоном на Ренье, вступившего в Россию чрез Белосток. 5) Вице-Король, с корпусами своим и Сен-Сира, переправясь через Неман в Пренах, стал в центральном положении при Рудниках, чтобы оттуда, смотря по обстоятельствам, обратиться на Свенцяны против 1-й армии или вправо против 2-й. 6) На оконечности левого крыла Макдональд вступал в северо-западную часть Виленской губернии, на Кейданы и Россиену, оттуда на Поневеж и Шавлю, для угрожения правому флангу 1-й армии и действий против Риги. 7) Сам Наполеон оставался в Вильне с гвардией.

Сообразно различным направлениям неприятельских войск, театр войны разделился на две главные части, и каждая из них была местом действия против одной из наших двух армий. Опишем сначала движения, обращенные против первой, с отступления ее от Вильны до прибытия в Дриссу; потом представим, что происходило в то же самое время у Князя Багратиона.

16 Июня, в день занятия Наполеоном Вильны, продолжалось отступление 1-й армии, имевшее целью сосредоточение ее вокруг Свенцян, где находился ИМПЕРАТОР. Туда шли Тучков и Граф Шувалов из Вильны, а Багговут из Ширвинт. Все трое, слабо преследуемые неприятелями, совершили свое движение безо всяких препятствий. Во время марша их не случилось ничего заслуживающего особенного внимания. Графу Витгенштейну и Дохтурову предстояло более затруднений, потому что при открытии военных действий они находились на оконечностях армии. Чтобы отрезать их, Наполеон, как выше сказано, велел Удино идти на Вилькомир, Нансути на Михалинки: первый должен был преградить пути Графу Витгенштейну, второй Дохтурову. Удино не настиг Графа Витгенштейна, который за несколько часов прежде него успел пройти через Вилькомир и занимал еще этот город своим арьергардом, под начальством Кульнева, когда приблизился туда Удино. Не имея средств воспрепятствовать дальнейшему маршу нашего корпуса, Удино должен был довольствоваться нападением на арьергард. Кульнев отразил мужественно несколько атак, держался восемь часов и, наконец, по большому превосходству сил неприятельских, уступил Вилькомир.

Дохтурову, стоявшему в Лиде, надлежало проходить еще большее пространство, нежели Графу Витгенштейну. Он получил 13 Июня приказ отступить и велел корпусу тотчас же собраться в Ольшанах. 15-го пришли войска на сборное место, а на другой день тронулись к Сморгонам. Боковой отряд, под командой Полковника Крейца, прикрывавший движение корпуса слева, встретившись, 18-го, в Ошмянах с одним Польским уланским полком, атаковал и опрокинул его. Пленные объявили, что они принадлежали к авангарду Даву, шедшему из Вильны в Воложин. Пажоль, командовавший сим авангардом, узнав о появлении Русских, поспешил вперед, но никого не нашел на дороге, по которой следовал. Дохтуров, избегнув столкновения с Даву, ускорил отступление, справедливо рассчитывая, что Наполеон, владея Вильной уже двое суток, мог другими войсками, бывшими у Вильны, остановить его на дороге к Свенцянам, у Михалишек, куда действительно был послан Нансути. 19 Июня, по самой дурной дороге, посредством 42-верстного перехода, ушел Дохтуров и от Нансути, передовые войска которого хотя достигли Михалишек, но от атаки нашего бокового отряда сами принуждены были защищаться. Нансути бросился вперед по поперечной дороге и на пути, по которому прошел Дохтуров, нашел только следы колес. Утомя бесполезно лошадей, он возвратился в Михалишки, не догнав Дохтурова, который, в следующий день, вступил в непосредственную связь с главной армией, собравшейся под Свенцянами. Государь сам ускорял движение Дохтурова и своеручно писал не только к нему, но даже и к Начальнику его авангарда, Графу Палену. Обоим приказывал Император, для облегчения людей и обозов, брать обывательских лошадей под своз тяжестей, солдатам ежедневно выдавать винную и мясную порции, забирая оные от обывателей под квитанции; для сбора вина и мяса посылать вперед на каждый ночлег особенных чиновников[48]. «Если неприятель воспрепятствует вам соединиться с корпусом, – писал ИМПЕРАТОР Графу Палену, – то идите к армии Князя Багратиона, который следует через Новогрудек на Вилейку»[49].

Только Начальник авангарда Графа Шувалова, Генерал-Майор Дорохов, был отрезан от 1-й армии, потому что приказ об отступлении, по ошибке, не был к нему доставлен в надлежащее время. Дорохов стоял в Оранах, когда узнал о переправе неприятелей через Неман и об отступлении находившихся вправо и влево от него корпусных авангардов наших. Не получая повеления, он собрал свой отряд, состоявший из 1-го и 18-го егерских, Изюмского гусарского, двух казачьих полков и роты легкой артиллерии. Соединив войско, немедленно он выступил к Олькеникам, где надеялся найти корпус Графа Шувалова, однако там не застал уже его. В Олькениках получил он от Главнокомандующего уведомление, что Французы пресекли отряду его дорогу к Вильне и к 1-й армии, почему предписывалось ему стараться о присоединении к Князю Багратиону. Это было 16 Июня. Оставленный на произвол собственных сил, Дорохов очутился между колоннами, посланными Наполеоном против 2-й армии, и в сем положении находился неделю, имея ежедневные сшибки с неприятелем и избирая различные направления, в избежание встречи с превосходными силами. Его почитали погибшим, но он благополучно вывел из среды неприятелей отряд свой и соединился с Платовым близ Воложина, потеряв только 60 человек. Он принужден был делать марши самые утомительные. Изнурение пехоты простиралось до того, что у многих, по истощении всего пота, выступала под мышками кровь. Облегчить пехоты не было способа. По удалению из деревень всех поселян с их имуществом, нельзя было иметь подвод, а кавалерия занята была удерживанием неприятеля и разъездами, рассылаемыми во все стороны. Любовь офицеров к подчиненным в 1-м и 18-м егерских полках была такова, что некоторые из них несли на своих плечах по два и по три ружья солдатских; все верховые офицерские лошади были навьючены ранцами усталых.

Следственно, за исключением Дорохова, Наполеон не успел преградить отступления на сборные места ни одной части войск 1-й армии. 19 Июня, по прошествии семи дней от начала войны, корпуса стояли вправо и влево от Свенцян в таком расстоянии, что в случае сражения могли соединиться в двое суток. Граф Витгенштейн был в Солоке, Багговут в Колтынянах, Тучков, Граф Шувалов, гвардия и резервные кавалерийские корпуса у Свенцян, Дохтуров на марше к Козянам. По первоначальному плану войны намеревались, совершив сосредоточение корпусов, остановиться, с целью дать сражение, или же идти вперед и атаковать Наполеона. И то и другое предположение были оставлены. Превосходство сил Наполеона, занявшего с громадой войск центральное положение между двумя армиями; появление колонн его на правом и левом флангах наших, отчего рождались неизвестность его настоящего направления и опасение быть обойденными, побудили произвести изменение в операционном плане. Вместо того чтобы, как хотели прежде, 1-й армии удерживать неприятеля, а 2-й и Платову действовать в его фланг и тыл, решились совокупить обе армии. Вследствие сего предписано было из Свенцян Князю Багратиону и Платову идти чрез Вилейку для соединения с 1-ю армией, которая между тем должна была воспрепятствовать неприятелю предупредить ее на Двине. Вот причина, почему 1-я армия не обратилась из Свенцян влево на Минскую дорогу, чтобы сблизиться со 2-й армией, и пошла в укрепленный лагерь под Дриссой. 20 Июня тронулись к Дриссе: Багговут, Тучков, Граф Шувалов, гвардия и резервная кавалерия на Видзы, Граф Витгенштейн из Солока, Дохтуров из Козян.

Медленно двигались за нами Французы. 23 Июня завязалось первое жаркое дело на берегах Дисны, и после нескольких кавалерийских атак, в которых рубились с ожесточением, кончилось тем, что наши, отразив неприятеля, переправились через реку и зажгли за собой мост. Следующие за тем три дня прошли спокойно. Армия, не тревожимая неприятелем, продолжала марш к лагерю под Дриссой, куда вступила 27 Июня. Мюрат остановился у Замоши. При отступлении от Вильны к Дриссе дороги, мосты и плотины были повреждаемы; низкие места наводнялись от дождей. Неприятель находил мало хлебных припасов. Ко вреду его благоприятствовала нам природа беспорядком погоды в лучшее годовое время: попеременно палили жары и лились дожди. Естественные преграды могли быть преодолены неприятелем, приученным к трудностям многолетними войнами, но Наполеон не приказал Мюрату напирать сильно. Он довольствовался тем, что 1-я армия добровольно отходила назад, по направлению, отдалявшему ее от Князя Багратиона. Наполеон изъявил даже свое неудовольствие Удино, который, следуя из Солока за Графом Витгенштейном, сделал нападение на Динабург, не имея на то повеления. Динабургская крепость еще так мало была отделана, что можно было почитать ее вовсе несуществовавшей. Не более 16 орудий находилось на мостовом укреплении, которое велено было оборонять для того только, чтобы успеть приготовленные там запасы и строевые материалы сжечь и вывезти, дабы не предать их неприятелю[50]. Удино несколько раз подступал к укреплению, но был отражаем стрелками и пушками с укрепления и с противоположного берега Двины[51]. Он отошел назад и примкнул к левому флангу Мюрата, у Замоши. После отступления Удино все, что находилось в Динабурге для вооружения крепости, было потоплено, запасы вывезены, орудия частью отосланы во Псков, частью оставлены при войсках, строения сожжены, мосты разведены, словом, весь левый берег Двины был покинут. Отряд Динабургский оставлен только для наблюдения, с приказанием отходить, если неприятель станет переправляться в силах[52].

Во время отступления к Дриссе на аванпосты неприятельские подкидывали печатные воззвания к Французам и разноплеменным войскам. Сии воззвания разосланы были из нашей главной квартиры ко всем корпусным командирам, с приказанием распространять их в неприятельской армии. Описывая тиранство Наполеона и несправедливость ведомой им войны, увещевали солдат оставить его знамена. Воззвания не произвели никакого действия, Французы были преданы Наполеону и ослеплены славой его, доколе победа сопутствовала его ордам. Немцы, Голландцы, Итальянцы и другие так были уверены в неизменности его могущества и до того боялись его мщения, что беспрекословно носили наложенное на них ярмо. Наполеон велел напечатать в газетах наши прокламации, и, как нетрудно догадаться, с прибавлением невыгодных на наш счет замечаний.

Укрепленный под Дриссой лагерь находился на левом берегу Двины, в углу, или колене, образуемом ею между деревней Бредзиовой и слободкой Путри. Пространство между деревней и слободкой, с небольшим 4 версты, защищалось нумерованными редутами. В первой линии построено было их 10, во второй 6, в третьей 1. Каждый редут первой линии был прикрыт спереди, в 80 саженях, ложементом, длиной в 100 сажен. Перед левым крылом находился лес, часть коего вырубили, чтобы не дать неприятелю воспользоваться им. Из срубленных деревьев сделали засеку, в 2,5 версты. Редуты № 7 и 8 соединили люнетом, длиной в 160 сажен. Позади его был редут № 11. Редуты второй линии находились от первой на расстоянии от 200 до 300 сажен; в 400 саженях за центром, в третьей линии, был еще редут № 13. Все они были обнесены палисадами, а во второй линии, сверх того, волчьими ямами. Сообщение с правым берегом Двины обеспечивалось 4 мостами, которые защищены были укреплениями.

Армия стала в лагере в следующем боевом порядке: на правом крыле корпус Багговута, в центре Тучкова, на левом крыле – Графа Остермана, который, по болезни Графа Шувалова, заступил его место и во все продолжение войны командовал 4-м пехотным корпусом. За ними расположились кавалерийские корпуса, а позади их гвардия. Два корпуса находились на правом берегу Двины: Графа Витгенштейна, против Леонполя, и Дохтурова, у Дриссы и Прудников. Они оба выслали на левый берег Двины конные отряды для разведываний о неприятеле. Разъездам Графа Витгенштейна было приказано, при сильном наступлении неприятеля, отойти за Двину по мосту при Друе и сжечь его.

В день вступления армии в Дрисский лагерь, 27 Июня, когда Россия празднует воспоминание Полтавской победы, отдан был следующий Высочайший приказ:

«Русские воины! Наконец вы достигли той цели, к которой стремились. Когда неприятель дерзнул вступить в пределы Нашей Империи, вы были на границе, для наблюдения оной. До совершенного соединения армии Нашей, временным и нужным отступлением удерживаемо было кипящее ваше мужество остановить дерзкий шаг неприятеля. Ныне все корпуса первой Нашей армии соединились на месте предназначенном. Теперь предстоит новый случай оказать известную вашу храбрость и приобрести награду за понесенные труды. Нынешний день, ознаменованный Полтавской победой, да послужит вам примером! Память победоносных предков ваших да возбудит к славнейшим подвигам! Они мощной рукой разили врагов своих; вы, следуя по стезям их, стремитесь к уничтожению неприятельских покушений на Веру, честь, Отечество и семейства ваши. Правду нашу видит Бог, и ниспошлет на вас Свое благословение».

В то время когда совершалось беспрепятственно отступление 1-й армии из Вильны к Дриссе, цель обеих воевавших сторон состояла: Императора Александра в соединении с Князем Багратионом; Наполеона в воспрепятствовании соединению. Государь, посылая настоятельные повеления Князю Багратиону о марше к Двине, не знал еще, что 2-я армия встретила препятствия, которые главнокомандующий ее почитал неодолимыми. Следственно, по прибытии к Дриссе, нельзя было тронуться с места без достоверных известий о том, что предпримет Наполеон и в какой мере успеет Князь Багратион выполнить данное ему назначение. Обратимся к Князю Багратиону и опишем его действия с начала войны до того дня, когда 1-я армия вступила в Дриссу.

Действия князя Багратиона и Платова, от начала войны до прибытия их в Несвиж

Первоначальные повеления Князю Багратиону и Платову. – Сношения Князя Багратиона с Платовым. – Предположение его идти на Варшаву. – Движение 2-й армии к Минску. – Повеление Государя идти на Вилейку. – Переправа Князя Багратиона чрез Неман при Николаеве. – Движение 2-й армии на Минск. – Движение на Бобруйск. – Высочайшее повеление Князю Багратиону. – Ответ его Государю. – Действия Платова. – Дело при Мире. – Движение неприятелей против Князя Багратиона и Платова. – Вступление Даву в Минск. – Замечания Наполеона Вестфальскому Королю и Императора Александра Князю Багратиону.

По первоначальному операционному плану Платов имел назначение ударить во фланг и тыл неприятелей, когда они переправятся через Неман. Князь Багратион должен был поддерживать его со 2-й армией. Они не отделялись один от другого целый месяц, с открытия похода до переправы своей чрез Днепр, а потому действия их находятся в неразрывной связи. 12 Июня, когда Наполеон вторгся в наши границы, объявлены Барклаем-де-Толли Князю Багратиону, стоявшему в Волковиске, и Платову, находившемуся в Гродно, следующие повеления:

КНЯЗЮ БАГРАТИОНУ

«Так как все силы неприятельские сосредоточены между Ковно и Меречем, а сего числа ожидается переправа неприятеля чрез Неман, то Государь Император повелеть соизволил сообщить для соображения вам: 1) Платову предписано сосредоточить свой корпус около Гродно и идти неприятелю во фланг. 2) Армия, вверенная вам, должна способствовать сему действию, обеспечивая тыл корпуса Платова. 3) По получении сего, ваша армия должна быть собрана и совершенно готова к действиям по данным вам предписаниям. 4) Ежели 1-й армии не можно будет дать выгодного сражения перед Вильной, тогда, присоединив к себе корпуса Графа Витгенштейна и Дохтурова, она будет сосредоточена около Свенцян, где, быть может, и дано будет сражение. Впрочем, если обстоятельства дозволят, то 1-я армия от Свенцян и сама пойдет вперед атаковать неприятеля. Стремление неприятеля против 1-й армии и ее движения должны руководствовать вашими собственными действиями, которые должны клониться к одной и общей цели, выше объясненной. Борисов есть пункт вашего отступления».

ПЛАТОВУ

«Так как главные неприятельские силы сосредоточены между Ковно и Меречем и сегодня, вероятно, последует переправа неприятеля чрез Неман, то предлагаю вам: 1) Иметь корпус ваш сосредоточенным около Гродно. 2) С первым известием о переправе неприятеля идти решительно ему во фланг, действовать сообразно обстоятельствам и наносить всевозможный вред. 3) Не должно излишне озабочиваться тылом вашего корпуса, ибо Князю Багратиону дано знать о предназначенных вам действиях и предписано обеспечивать тыл ваш».

На другой день, 13 Июня, когда уже совершилось вторжение неприятеля, Барклай-де-Толли известил о том Князя Багратиона и объявил ему подтвердительное повеление, согласное с посланным к нему накануне[53]. Князь Багратион тотчас вступил в сношение с Платовым и советовал ему действовать так, чтобы не быть отрезанным от 1-й армии, и для того идти из Гродно правым берегом Немана на Лиду и Минск. «В сем случае, – писал ему Князь Багратион, – я соберу мою армию за Щарой, в Слониме, где будут и мои казачьи полки, под начальством Иловайского-5. При отступлении, они прикроют мой левый фланг, а перейдя Несвиж, я их направлю на мой правый фланг, откуда они могут, совокупно с вашим корпусом, быв подкреплены моей армией, наносить неприятелю вред и сохранять сообщение с 1-й армией. Впрочем, я говорю собственные мои мысли, и единственно для того, чтоб вы приняли оные в одном случае к соображению, а в другом, если не имеете особенных повелений, то для совместного выполнения»[54]. Давая советы сии Платову, Князь Багратион не выступил из Волковиска, но, собрав там армию, писал к Барклаю-де-Толли, чтобы он испросил разрешения: идти ли ему на Минск? Два дня прошло в ожидании ответов от Барклая-де-Толли и от Платова. Платов не был подчинен Князю Багратиону, а потому последний и не знал: согласится ли Атаман на его предложение обратиться на Минск или, может быть, вознамерится из Гродно взять иное направление на сообщение неприятелей? Самого Князя Багратиона занимала в то время мысль, совсем противоположная движению на Минск, – мысль идти на Варшаву. Вот его слова, которыми оканчивал он то самое отношение к Военному Министру, в коем испрашивал разрешения, куда ему следовать из Волковиска: «Если бы благоугодно было Его Императорскому Величеству сделать диверсию, по сердечным чувствам и по духу известного мне воинства Российского выгоднейшую, которая иметь будет особенное влияние на всю Польшу и на движение союзных армий неприятельских, то я прошу разрешения, чтобы с корпусом Платова и армией, мне вверенной, позволено было идти чрез Белосток и Остроленку в Варшаву. Поражая и истребляя неприятеля, в сих местах против меня, между Влодавы и Тыкочина расположенного, если наконец я найду себя в необходимости от превосходнейшего несравненно в силах отступать, и разумеется уже не к Борисову, то еще буду иметь время воспользоваться сим чрез Брест-Литовский и соединиться с Тормасовым, который по уважению к сему должен будет идти к Бресту, чтобы совокупно отразить силы неприятельские, под командой Князя Шварценберга и других начальников Польских там состоящие»[55]. Предложение Князя Багратиона идти на Варшаву осталось без ответа. На другой день по отправлении сего отношения пришло к нему от Барклая-де-Толли известие, что 1-я армия отступает от Вильны к Свенцянам, где, может быть, будет дано сражение. Вследствие того Барклай-де-Толли предписывал Платову действовать неприятелю в тыл и во фланг, чрез Лиду и Сморгоны к Свенцянам, а Князя Багратиона просил, соображаясь с движениями Платова, стараться, чтобы неприятель не мог отрезать дороги 2-й армии на Минск и Борисов[56]. Получив сие отношение, Князь Багратион выступил 17 Июня из Волковиска чрез Зельве на Слоним, в намерении идти оттуда к Минску.

Уведомление о ежеминутном ожидании вторжения неприятельского застало Платова в Гродно, где он находился с 16 иррегулярными полками 1-й армии. Платов немедленно отрядил партии к Меречу, для разведывания, не переправляется ли где неприятель, и стал сосредоточивать войска, чтобы, согласно своему назначению, ударить в тыл и во фланг Французам. Между тем он отправлял из Гродно внутреннюю стражу, запасы, казенное имущество, главную аптеку, оружие, амуницию и больных, к чему со стороны гражданского ведомства еще не было приступлено. Усмотрев из донесений, получаемых от разъездов, что неприятель между Гродно и Меречем не готовился еще к переправе, и между тем узнав, что Наполеон перешел у Ковно, Платов велел казакам, содержавшим кордоны на границе, снять посты и следовать к Щучину и Лиде, куда направил и весь корпус. В то время, у противоположного берега Немана, появился Вестфальский Король, с корпусами Латур-Мобура, Понятовского и Вандама, и готовился к переправе, для напора на Князя Багратиона с тыла. Платов, еще находившийся в Гродно, испортил мост и стрелял по неприятелю, желая удержать его несколько времени, дабы успеть отправить внутрь Государства транспорты, которые вывозились более чем на 3000 подводах[57]. Потом, 17 Июня, выступил он к Лиде, в тот день, когда Князь Багратион трогался из Волковиска на Слоним.

Пока Князь Багратион и Платов производили сии движения, последовала перемена в назначении командуемых ими войск. Вместо первоначально предписанной им диверсии во фланг и в тыл неприятеля, приказано Князю Багратиону идти на соединение с 1-й армией, а Платову прикрывать его марш. Обоим даны следующие собственноручные повеления Императора:

1. КНЯЗЮ БАГРАТИОНУ

«По движениям неприятеля против правого фланга 1-й армии, найдя необходимым соединить большие силы против оного, дабы нанести ему сильный удар и потом действовать на него наступательно, почитаю нужным предписать вам, чтобы, перейдя с вверенной вам армией за реку Щару, тянуться на соединение к 1-й армии через Новогрудек или Белицу, куда из сих двух мест вам удобнее будет, оттуда же на Вилейку, на которую предпишите следовать на соединение с вами и 27-й пехотной дивизии, идущей теперь из Минска на Новогрудек. Действуя таким образом в правый фланг неприятеля, иметь главным предметом вышеупомянутое соединение вашей армии с первой. В случае же, что весьма превосходные силы неприятеля не позволят исполнить сим предписываемого вам движения, вы всегда будете в возможности ретироваться на Минск и Борисов[58]. Соединение ваше с нами составляет всю мою заботу, и чем скорее будет оное вами выполнено, тем более вы будете заслуживать Мое благоволение и признательность Отечества»[59].

2. ПЛАТОВУ

«Пока вверенный вам весь корпус казаков будет находиться между Лидой и Вилейкой, должны вы иметь предметом для нападений ваших на неприятеля все дороги, ведущие от вас к Вильне, по коим посылать вам вперед отряды из 500 до 1000 казаков, по усмотрению вашему, назначив сим отрядам пункты, на кои им отступать. Когда весь корпус казаков минует Вилейку, тогда нападения казаков должны производиться на сообщения неприятеля с Вильной, прикрывая марш армии Князя Багратиона; соображать же движения свои по направленно армии его, следующей по предписанию из Волковиска чрез Новогрудек на Вилейку, и которая служить будет вам опорой на случай вашего на нее отступления. Посему и должно вам иметь беспрерывное сношение с Князем Багратионом, которому предписано уведомить вас о подробнейшем направлении марша вверенной ему армии, а вам как можно чаще извещать его о всех движениях, как ваших, так и неприятельских, равномерно доставлять известия сии ко Мне и Военному Министру, в место пребывания главной квартиры между Видзой и рекой Двиною»[60].

Высочайший рескрипт Князю Багратиону был отправлен с Флигель-Адъютантом Бенкендорфом, который, 18 Июля, настиг Князя Багратиона на марше в Минск, в местечке Зельве, близ Слонима, откуда 2-я армия немедленно выступила к Новогрудку, чтобы потом идти чрез Вилейку к 1-й армии. 27-й дивизии Неверовского, только что в Москве сформированной и шедшей оттуда на присоединение к 2-й армии, Князь Багратион послал приказание остановиться в Новогрудке и там ожидать его. Платов, получив Высочайший рескрипт о прикрытии движения 2-й армии, выступил из Лиды к Николаеву, где Князь Багратион намеревался переходить чрез Неман. Донося Государю о выступлении к новому своему назначению, Князь Багратион присовокупил: «Определить точного времени соединения с 1-й армией не смею, поелику удостоверен, что неприятель будет преграждать путь мой и беспокоить войска на переходе толикого пространства, но, по мере сил 2-й армии и всеподданнейшего усердия, следовать мановениям Монаршим, отражая врагов, поспешу в точности исполнить волю Вашего Императорского Величества»[61]. Без дневок шла 2-я армия из Слонима. Лишние обозы и больные отправлены в Бобруйск. 22 Июня, на четвертый день после получения Высочайшего повеления в Зельве, Князь Багратион был уже в Новогрудке. С такой же поспешностью сделаны и приготовления для переправы чрез Неман в Николаеве, где в тот же день, 22 Июня, первая колонна армии переправилась на правый берег реки. За первой колонной шла к переправе вторая. Распоряжено было так, чтобы 24 Июня обеим колоннам, заключавшим в себе всю армию, идти на Вишнево и Воложин и предупредить там неприятельские войска, бывшие, по доходившим до Князя Багратиона сведениям, в Ольшанах. На переправе при Николаеве армия имела с собой только самый необходимый обоз, чтобы ускорить переход через Неман; для прочих тяжестей учреждена была другая переправа у Колодзины. Обозрение за Неманом дорог и местоположений от Николаева к Вишневу и Воложину, чрез леса и болота, неудобные для быстрого марша войск, представляло большое затруднение к переходу пространства, предстоявшего 2-й армии, тем более что, по донесениям казаков, оно уже занято было пятидесятитысячным корпусом Даву. Наполеон отрядил его 18 Июня, из Вильны на Ошмяны и Воложин, для предупреждения Князя Багратиона в Минске и вообще на тех пунктах, куда он вздумал бы обратиться для соединения с 1-й армией. Донесения казаков не остановили Князя Багратиона. Он надеялся преодолеть и неприятеля, которого встретил бы на дороге, и местные неудобства, а потому спешил окончанием переправы войск при Николаеве, но вдруг, совершенно неожиданно, армия получила от него повеление остановиться. Причиной тому были привезенные к нему на самой переправе известия, что авангард Вестфальского Короля шел в тыл 2-й армии, что Слоним занят неприятелем и впереди, влево от Николаева, у Липняшки, тоже показались французы. Это были разъезды Вице-Короля, стоявшего в Рудниках. Платов тогда же доносил, что партии его повсюду встречают большие силы французов на пространстве между Неманом и дорогой, ведущей из Вильны в Минск. Князь Багратион, увидя вокруг себя неприятеля, в тылу, на левом крыле и с фронта, принял в соображение три случая: 1) достоверность, что не найдет никаких магазинов на пространстве, разделявшем его от 1-й армии; 2) весьма худую переправу чрез Неман, которая, в случае неудачи, сделала бы его отступление совершенно гибельным, потому что сзади его находилась армия Вестфальского Короля, и 3) что, достигая соединения с 1-й армией по местам болотистым, которые заняты неприятелем, должно было потерять большое число людей, обозы, а с ними вместе продовольствие и, следовательно, обессилив себя, не доставить 1-й армии ожидаемого ею подкрепления. Вот причины, которые побудили Князя Багратиона приказать первой колонне, уже переправившейся на правый берег Немана, возвратиться назад, после чего он пошел, 23 Июня, форсированными маршами чрез Новосвержен и Кейданов на Минск, чтобы оттуда искать соединения с 1-й армией. Движение на Минск, по мнению Князя Багратиона, долженствовало быть обеспечено тем, что Даву, будучи удостоверен в его намерении переправиться чрез Неман в Николаеве и имея в виду отряженные для того от 2-й армии партии, вероятно, стянет свои войска от Минска назад к Вишневу, чрез что Князь Багратион надеялся предупредить французов в Минске. Желая более убедить французов в намерении своем продолжать переправу в Николаеве, приказал он Платову усилить партии на Вишнев и вместе с отрядом Дорохова, который между тем примкнул ко 2-й армии, занять Воложин и удерживать его до 26 Июня, а потом, для соединения с армией, отступить к Минску чрез Камень и Хатово[62]. Платов не мог вполне вьполнить сего приказания, потому что вокруг Воложина стояли главные силы Даву. Он оставил Воложин влево и повернул на Бакшты и Хатово, чтобы находиться на одной высоте с 2-й армией. Что касается до Даву, то он не дался в обман, как надеялся Князь Багратион: не остановился у Вишнева и Воложина защищать дорогу из Николаева в Вилейку, но продолжал марш на Минск. Государь, не зная еще, что Князь Багратион поступил в противность Его повеления, был уверен, что 2-я армия идет на Вилейку, тем более что Бенкендорф, возвратившийся от Князя Багратиона, привез письменное о том донесение и словесно подтвердил, что лично при нем отданы приказания идти на переправу в Николаев и потом на Вилейку. Для ускорения сего движения и для сообщения Князю Багратиону необходимости немедленного соединения с 1-й армией Государь вновь отправил к нему Бенкендорфа, с словесным повелением спешить как можно более. Бенкендорф ехал на Борисов и Минск. В нескольких верстах от Минска встретил он Губернатора и чиновников, спасавшихся из губернского города, где, по их словам, уже должны были находиться французы. Однако Бенкендорф успел проехать чрез Минск за час до вступления туда неприятеля и встретил 2-ю армию на марше не на Вилейку, как думал, или на Минск, но совсем в другом направлении, где вовсе не полагал ее найти, в Несвиже, на марше в Бобруйск.

Причины, побудившие Князя Багратиона к такому движению, удалявшему его на великое пространство от 1-й армии, были следующие: выступив из Николаева к Минску, он был в полной решимости атаковать неприятеля, если бы Минск и был занят французами. Он велел войску быть готовым к бою, идти распашным маршем, на переходах облегчать солдат сколь можно более и делать частые привалы. «Пройдя с места 5 верст, – приказывал он, – отдыхать час; отойдя потом 10 верст, два часа; перешедши 15 верст, три часа; винную и мясную порции раздавать два раза в день. Иметь в виду, что быстрое движение покроет славой всех участвовавших в оном и заслужит благоволение Государя Императора»[63]. 2-я армия радостно внимала словам любимого вождя и быстро подавалась вперед, в уверенности предупредить неприятеля в Минске или перешагнуть по его трупам. 24 Июля пришла она в Мир, где Князь Багратион получил известия, «удостоверившие его, – как он доносил, – в непомерном превосходстве сил неприятельских, которые показывались у Минска, по дорогам от Виллки и Воложина, и угрожали ему с тыла от Новогрудка. При том, – продолжает он, – я имел в виду Высочайшее повеление, объявленное мне Барклаем-де-Толли, избегать решительного сражения с сильнейшим неприятелем»[64]. Основываясь на сих уважениях, Князь Багратион отменил намерение пробиваться на Минск, но повернул на Слуцк и Бобруйск, чтобы искать соединения с 1-й армией чрез Могилев. На марше в Бобруйск пришел он в Несвиж 26 Июня, в тот день, как Государь изволил прибыть в Дрисский лагерь. В Несвиже Князь Багратион остановился на трое суток, для отдыха войск, которые, в течение десяти суток с выступления из Волковийска, шли безостановочно, усиленными маршами, по дурным дорогам, глубокими песками.

Первое известие о сем, для Императора совсем неожиданном, марше на Бобруйск получил Государь не от Князя Багратиона, а от одного офицера, который ездил из 1-й армии с приказаниями к Платову. Вот что тогда Государь писал собственноручно Князю Багратиону: «Адъютант Военного Министра, Граббе, посланный к Платову, возвратясь сей час, привез известие, что вы переменили направление ваше и пошли на Несвиж и Бобруйск, потому что Даву шел на Воложин и Минск. Не имея от вас никаких известий после вашего рапорта от 20 Июня, из Слонима, поспешаю отправить к вам Флигель-Адъютанта Князя Волконского, с тем, что удаление ваше на Бобруйск крайне будет вредно для общей связи военных дел и даст возможность Даву пробраться между Двиной и Днепром на Смоленск. Напротив того, если бы вы держались прежде данного вам направления на Вилейку или по крайней мере на Минск, то очутились бы на фланге или в тылу у Даву и тем помешали бы его движению. Ваша армия усилена всем корпусом Платова и отрядом Дорохова, которые к вам присоединились; это может составить до 50 000 под ружьем; у Даву не более 60 000, и то по надутым счетам Французской армии. 50 000 Русских весьма могут противостать 60 000 сборных войск. Я еще надеюсь, что по получении моих повелений чрез Бенкендорфа вы опять обратитесь на прежнее направление. Отступление же на Бобруйск не иначе должны вы предпринимать, как единственно в крайнем случае. Мы ожидаем чрез несколько дней решительного сражения. Если Всевышний увенчает труды наши победой, то можно будет частию войск 1-й армии действовать в левый фланг Даву; но для сего необходимо, чтоб вы немедленно направились на его правый фланг. Я в твердой уверенности, что вы ничего не упустите, дабы приобрести Российскому воинству новую славу и наказать наглого врага, вторгнувшегося в наши пределы среди мира и союза, нас соединявшего».

Князь Багратион получил это повеление в Тимковичах, на первом переходе из Несвижа к Слуцку, а потому уже невозможно ему было обратиться к Минску, не встретясь там со всеми силами Даву и не быв атакованным с тыла или с фланга, Вестфальским Королем. Донесение его в ответ на Высочайшее повеление было следующего содержания:

«Вашему Императорскому Величеству известны мои предположения, обещавшие надежды достигнуть Минска, и причины, не позволившие ими воспользоваться. Имя противу себя Даву с 60 000 и Вестфальского Короля с армией в таковой же силе, по показаниям пленных, преследовавшего меня на всех пунктах, с твердым упованием на храбрость воинства Российского, я никогда не помышлял о числе их, но все меры употреблял, исполняя в точности начертания Вашего Величества, чтобы не дать неприятелю в первых его стремлениях чем-либо воспользоваться и получить малейшую поверхность над войсками, мне вверенными; данное же мне направление на Новогрудек не только отнимало у меня способы к соединению чрез Минск, но угрожало потерей всех обозов, лишением способов к продовольствию и совершенным пресечением даже сношений с 1-й армией. Быв в таком положение, с изнуренными войсками от десятидневных форсированных маршей по песчаным весьма дорогам, я принял оное за крайность, в которой и Ваше Императорское Величество позволяете отступление к Бобруйску. Вся цель моей жизни состоять в едином желании иметь счастие быть угодным Вашему Величеству; сберегая вверенных мне защитников Отечества, я не пожалею собственно себя ни в каком случае, чтобы усугубить славу Российского воинства, благоденствие Твоего народа, и с упованием на Всемогущего Бога потщусь не допустить врагов распространить дерзость свою на Смоленск.

Из сведений, частно ко мне доходящих и от пленных получаемых, совершенно известно, что наибольшие силы Наполеона обращены к уничтожению меня, яко слабейшего; но я все средства употреблю, чтобы Ваши надежды, Всеавгустейший Монарх, были оправданы во всей мере, и, соображаясь с движениями неприятельских сил и собственными возможностями, буду изыскивать средства, поражая неприятеля, проложить себе путь к соединению с 1-й армией. Но, быв отвсюду окружен и стесняем непомерно превосходными силами, я не смею отвечать за успех в моих намерениях, если Ваше Императорское Величество не соизволите повелеть 1-й армии, сколь возможно скорее, непременно атаковать неприятеля, против оной находящегося и по всем обстоятельствам быть долженствующего в весьма ограниченных силах. Простите, Августейший Монарх, смелости, с каковой дерзаю предлагать Вам сию спасительную и единственную, по мнению моему, меру противу наглого стремления неприятеля, и уверенно, что, напав с твердой решимостью, без сомнения уничтожены будут его надежды, родившиеся от отступления. 1-я армия, имея в тылу своем укрепленный лагерь, будет иметь возможность и в случае невыгод удержать неприятеля; а чрез предприятие таковое преподаны б были мне хоть малейшие способы к соединению, без чего я, конечно, не смею обещать ничего верного».

Возвратимся к трехдневному пребыванию Князя Багратиона в Несвиже. Тотчас по вступлении своем в Несвиж, 26 Июня, велел он Платову, пришедшему из Хатова в окрестности Мира, посылать в разные стороны партии, чтобы открыть и удерживать неприятеля, пока армия будет отдыхать. Через несколько часов показался неприятель у Кореличей. Это был авангард Вестфальского Короля, который с начала войны и до того самого времени еще не появлялся в виду арьергарда 2-й армии, потому что действовал медленно. Вступя 18 Июня в Гродно, он должен был, по назначению Наполеона, идти непосредственно за Князем Багратионом, но, отправив вперед авангард, проведя в Гродно четыре дня, употребленные на переправу войск, на устройство их дальнейшего следования, на удовольствия, пышные приемы Поляков, которые, при его вступлении в Гродно, тотчас же начали сзывать конфедерацию и ополчаться против России. Однако долее 4 дней нельзя было медлить, потому что Наполеон, быв деятельнее своего меньшого брата, успел уже в это время отрезать Князю Багратиону прямое сообщение с 1-й армией и писал Вестфальскому Королю: «Двиньте вперед Поляков, поручите авангард Понятовскому; назначьте к нему все легкие войска и будьте во всякое время готовы подкреплять его. Багратиону не до того, чтобы маневрировать, возвращаться и с вами вступать в дело: он старается только уходить. Итак, не оставляйте русских в покое; удерживайте их, когда они подвигаются вперед, заступайте им дорогу, если они поддадутся назад»[65].

Столь настоятельные повеления вывели Короля Иеронима из бездействия, и он тронулся из Гродно, вслед за своими передовыми войсками, 22 Июня, когда Князь Багратион был у Николаева. 26-го, при вступлении Князя Багратиона в Несвиж, Иероним пришел в Новогрудек, а авангард его, состоявший из трех конных Польских полков, в Кореличи. Здесь имели они первую схватку с отрядом Платова, расположенным впереди Мира. Казачьи Генералы Иловайский-5 и Карпов-2 ударили на Поляков и гнали их до Новогрудка. Поздно вечером Платов отступил к Миру и, не доходя до него 5 верст, остановился, чтобы сосредоточить раскомандированные свои полки. Князь Багратион заключил из его донесения, что показавшиеся у Кореличей Поляки должны были иметь за собой большие силы, а потому приказал Платову не трогаться из Мира и удерживать неприятеля. В подкрепление Платову отрядил он Генерал-Адъютанта Васильчикова с тремя полками конницы и двумя пехоты.

Платов устроил засаду. Впереди, к Кореличам, поставил 100 казаков для наблюдения за неприятелем, которого старался заманить ближе к нашему главному отряду. По сторонам дороги, вправо и влево, в скрытых местах засели отборные казаки. Они должны были ударить на неприятеля, когда он пойдет за той сотней, которая стояла впереди и имела приказание, в случае натиска на нее, отступать торопливо. Распоряжения Платова удались в полной мере.

9 Июня три Польских уланских полка, под начальством Турно, впали в засаду, были разбиты, преследуемы 15 верст и потеряли 248 пленных. «Перестрелки с неприятелем не вели, – доносил Платов, – а бросились дружно в дротики и опрокинули его, не дав времени поддерживаться стрельбой. Поляки так упорно сопротивлялись, что пленные были все переранены. Ни один не сдавался, пока не был сбит с лошади». На следующий день дело возобновилось. В подкрепление Турно, Вестфальский Король отрядил кавалерийскую дивизию Рожнецкого. К Платову подошел Васильчиков. Заметя намерение неприятелей атаковать наш арьергард, Платов употребил против них тот же самый маневр, который накануне был столь удачен, и поставил в засаду отряд Васильчикова. Рожнецкий тронулся вперед. Васильчиков пропустил его мимо себя и потом ударил ему во фланг, между тем как Платов атаковал неприятеля с фронта. Завязался жаркий бой, грудь на грудь. Поляки были смяты, опрокинуты. К совершенному поражению их способствовал также неожиданный случай: появление Генерал-Майора Кутейникова, который, возвращаясь с бригадой из дальней командировки, пришел во время дела на поле сражения, в тыл неприятелю, и тотчас пустился в атаку. Рассеянные остатки полков Рожнецкого спаслись бегством, оставив в наших руках много пленных, число коих не выставлено в донесении, на скорую руку писанном. Пока Платов три дня торжествовал над авангардом Вестфальского Короля, 2-я армия отдыхала у Несвижа и потом выступила к Бобруйску. Даву между тем занял Минск, где была ему сделана самая пышная встреча: звонили колокола, гремела музыка на галерее Ратуши; дорогу его усыпали цветами. Именем своего Императора объявил Даву жителям, что «непобедимая армия Наполеона пришла для возвращения Полякам отечества, – и что несметные корпуса ее или покроют Россию своими костями, или Польше будет возвращена самостоятельность и прекратится влияние России на дела Европы»[66]. Наполеон благодарил Даву за успешные его действия и за преграждение пути Князю Багратиону, но был недоволен медленностью Вестфальского Короля и писал ему: «Невозможно маневрировать хуже; вы будете причиной, что Багратион успеет уйти, и я лишусь плода самых искусных соображений, лучшего случая, какой, может быть, более не представится во весь поход»[67]. Справедливо было неудовольствие Наполеона против Вестфальского Короля, но и Государь не оставил Князя Багратиона без замечания за то, что он не успел занять Минска. «Направление ваше сперва на Вилейку, а потом на Минск, – писал к нему Государь, – было сделано в надежде, что, находясь столь часто в походах с славным нашим полководцем Князем Суворовым-Италийским, вы предупредите неприятеля на сих важных пунктах, не столько для того, чтобы совершенно соединиться с 1-й армией, как для поставления 2-й армии на направление, имеющее в тылу центр России, чем действия обеих армий сделались бы удобнее и деятельнее. По рапорту вашему, вы могли быть в Минске 27 Июня; неприятель же занял оный 26-го и по самым достоверным свидетельствам состоял не более как в 6000. Посему, продолжая быстро марш ваш на Минск, вы несомненно вытеснили бы его и, прошед за Минск, по обстоятельствам, либо удерживали сие место, либо могли уже свободно отступать на Борисов, где опять наступление неприятеля могло быть преграждено. Но ныне следует помышлять о будущем, а не о прошедшем».

Пребывание императора Александра в Дриссе, Наполеона в Вильне

Пребывание 1-й армии в лагере под Дриссой. – Неудобство лагеря. – Решение оставить лагерь. – Поездка Министра Полиции Балашева к Наполеону. – Отказ Наполеона возвратиться за Неман. – Письма Государя к Графу Салтыкову и Наследному Шведскому Принцу. – Формирование новых войск. – Первая мысль Императора о Народном Ополчении. – Предметы, назначенные к вывозу из Петербурга. – Занятия Наполеона в Вильне. – Грабеж и скудость продовольствия в неприятельской армии. – Варшавский Сейм. – Речь депутатов Сейма. – Комиссия временного правительства в Литве. – Формирование Литовских войск.

До сих пор видно только быстрое отступление обеих Русских армий, которые, в один и тот же день, 26 Июня, пришли: первая к Дриссе, вторая к Несвижу. В начале пребывания наших войск в Дриссе неприятель вовсе не тревожил их и даже не подходил близко к укрепленному лагерю. Главный арьергард наш был спокойно расположен в одном марше от Двины, в виду Мюрата, который, с корпусами Удино, Нея, Монбрена, Нансути и тремя дивизиями Даву, стоял в Замоше и наблюдал разъездами пространство между Друей и Дисной. Он имел повеление не завязывать дела и отступать, если бы последовало на него нападение. На передовых цепях все было смирно; в лагере войска получали изобильное продовольствие, ежедневно винную и мясную порции, а лошади овес. Вечером зори отходили парадно, с музыкой. Солдаты выстроили себе хорошие балаганы. Дни были ясные, ночи прохладные. Наполеон в Вильне готовился к дальнейшему походу; Александр в Дриссе занимался средствами к обороне Государства.

При отступлении из Вильны были уверены, что найдут под Дриссой лагерь надежный, крепкий, но, вступив в него, увидели несколько противное. Редуты по расположению своему недостаточно способствовали взаимной защите. На левом крыле препятствовал огню артиллерии лес, за коим неприятель мог скрывать свои маневры; пространство между редутами и Двиной было не довольно обширно и во время действия могло затруднить передвижения войск. Мостовые укрепления были слишком тесны, профили их и вообще всех укреплений слабы; спуски к четырем мостам, устроенным на Двине, так круты, что орудия и повозки надлежало спускать на руках. Один из лучших инженерных Офицеров тогдашнего времени, Полковник Мишо, приехал в лагерь накануне прибытия Государя и, осмотрев укрепления, решился поднести свое о них мнение Его Величеству. Он просил Генерал-Адъютанта Князя Волконского об исходатайствовании позволения представиться Императору, желая довесть до Высочайшего сведения сделанные им замечания. Выслушав его, Государь поехал обозреть лагерь и, удостоверясь лично в недостатках его, велел позвать Принца Ольденбургского, Графа Аракчеева, Барклая-де-Толли, Князя Волконского и Флигель-Адъютанта Вольцогена, разделявшего военные мнения Генерала Фуля, который предложил построение Дрисского лагеря. В присутствии сих лиц Его Величество приказал Полковнику Мишо повторить свои замечания. Никто ему не противоречил. Убедившись в основательности доводов его, решили оставить лагерь, когда приблизится неприятель, и потом, смотря по его движениям, взять какое-нибудь другое направление для противодействия Наполеону и сближения с Князем Багратионом. Итак, Дрисские укрепления не должны были обагриться кровью, но восьмидневное пребывание в них Императора ознаменовано многими важными мерами, принятыми Его Величеством насчет продолжения войны.

Последний, слабый луч надежды на мирные соглашения исчез с возвращением Министра Полиции Балашева, который, за день до вступления Государя в Дриссу, привез отказ Наполеона на сделанное ему предложение отойти на левый берег Немана и там начать переговоры. Подробности посылки Балашева суть следующие. Отправившись, на рассвете 14 Июня, из Вильны, он встретил в Рыконтах неприятельские разъезды и был ими препровожден сперва к Мюрату, потом к Даву. Мюрат обошелся с ним вежливо, но Даву с холодностью и настоятельно требовал, чтобы Балашев отдал ему письмо от Государя к Наполеону. На возражение, что письмо велено вручить лично Наполеону, Даву отвечал: «Не забудьте, что не вы здесь распоряжаетесь; я тоже имею приказания». Наш посланный удовлетворил желание Даву. Тотчас послано письмо к Наполеону, а Балашева оставил Даву в своей корпусной квартире, окружив часовыми отведенный для него дом. Через два дня пригласили Балашева в Вильну, где Наполеон принял его в той самой комнате, из которой Балашев получил свое отправление от Государя. Выслушав предложения, привезенные от Императора, Наполеон отвечал, что не он подал повод к разрыву, не он первый стал вооружаться, не он, а Государь прежде приехал к армии; что требование очистить Пруссию было оскорбительно, равносильно объявлению войны, «и я открыл поход, – продолжал Наполеон. – Знаю, что война с Россией не безделица, но у меня сделаны большие приготовления, втрое более вашего войск и денег». С особенным тщанием исчислял Наполеон свои силы, простиравшиеся, по его словам, до 550 000 человек, уменьшал силы России, превозносил свои войска, говорил, что они дерутся как львы, что Россия при самом начале похода лишилась большей части областей, возвращенных от Польши; что Русские армии разобщены; что успех с его стороны несомнителен. «Всякая новая война, – сказал он, – для меня новое торжество. Я все предусмотрел и знаю, что вы не можете мне сопротивляться. Я действую по расчету, а не по страсти. Замечаю, что Император Александр руководим ненавистью ко мне, но я отомщу Ему и свергну с Престолов родственных Императорскому Дому Владетелей в Вюртемберге, Бадене, Веймаре: пусть ваш Государь готовит для них убежище. Я внесу войну во внутренность России; употреблю на то три, четыре похода; проникну в ваши степи». И вдруг, после сих смешных угроз, похожих на те, коими некогда Татарские Ханы стращали наших Удельных Князей, имел Наполеон наглость распространиться о привязанности своей к Государю, об уважении к добродетелям и возвышенным свойствам Александра, Царство Которого пришел он губить. Наконец он сказал: «И теперь еще время примириться: начните переговоры с Лористоном, пригласите его в вашу главную квартиру или отправьте к нему в Петербург Канцлера; между тем заключим перемирие, но ни в каком случае я не отступлю из Вильны». Последнее слово его было: «Не за тем перешел я через Неман, чтобы возвращаться». К обеду Наполеон пригласил Балашева, Коленкура, Бертье и Бессьера. Разговор Наполеона за столом был выражением мыслей избалованного счастливца, твердо уверенного в совершенном успехе своих предприятий. Между прочим расспрашивал он о Москве, ее населении, числе домов и церквей. Узнав о количестве храмов Божьих в нашей древней столице, он сказал: «Что делаете вы с таким множеством церквей? Ведь наш век небогомольный». – «Может быть, – отвечал Балашев, – мало набожных людей во Франции и Немецкой земле, но в России и Испании их еще много». – «Куда идет дорога на Москву?» – спросил Наполеон. «К ней много дорог, – отвечал Балашев, – Карл XII избрал путь на Полтаву». После стола Наполеон долго ходил взад и вперед по горнице, говорил о предметах, которых касался поутру, на данной Балашеву аудиенции, несколько раз повторял одно и то же, только разными оборотами речей, и всегда кончал тем, что ни под каким видом не отступит за Неман[68].

Самый верный очерк положения, в каком находились дела в то время, суть следующие слова Государя, в письмах Его Величества к Графу Салтыкову: «До сих пор, благодаря Всевышнего, все наши армии в совершенной целости, но тем мудренее и деликатнее становятся все наши шаги. Одно фальшивое движение может испортить все дело, против неприятеля, силами нас превосходнее, можно сказать смело, на всех пунктах. Против нашей 1-й армии, составленной из 12 дивизий, у него их 16 или 17, кроме трех, направленных в Курляндию и на Ригу. Против Князя Багратиона, имеющего 6 дивизий, у неприятеля 11. Против одного Тормасова силы довольно равны. Решиться на генеральное сражение столь же щекотливо, как и от оного отказаться; в том и другом случае можно легко открыть дорогу на Петербург; но, потеряв сражение, трудно будет исправиться для продолжения кампании. На негоциации же нам и надеяться нельзя, потому что Наполеон ищет нашей гибели, и ожидать доброго от него есть пустая мечта. Единственно продолжением войны можно уповать с помощью Божией перебороть его». Тогда же писал Государь к Наследному Шведскому Принцу: «Будьте уверены, что, когда началась война, Мое твердое намерение протянуть ее на многие годы, хотя бы пришлось Мне сражаться на берегах Волги».

Следственно, Император полагал, что средство восторжествовать над Наполеоном состояло не в преждевременных кровавых встречах с ним, но в выигрыше времени. Огромность сил Наполеона не позволяла надеяться на скорую победу с нашими армиями, которые уступали неприятелю в числе и были разобщены на великом пространстве, без надежды на близкое соединение, а потому нужно было продлить войну, для приуготовления новых войск. Немедленно приступили к умножению их. Вследствие того, в лагере при Дриссе сделаны следующие распоряжения: 1) Обнародован, 1 Июля, Манифест о собрании в губерниях Витебской, Могилевской, Волынской, Подольской, Лифляндской и Эстляндской с 500 душ по 5 человек. 2) К двум дивизиям, которые Князь Лобанов-Ростовский формировал во Владимире, назначено прибавить еще 6 новых полков, из запасных рекрут депо 2-й линии. Затем все бывшие в тех депо запасные рекруты распределены в новые полки, образование коих поручено Генерал-Лейтенанту Клейнмихелю. Сборным местом для них назначены Москва и ее окрестности, куда рекруты должны были следовать на подводах. 3) В Смоленске положено собрать наблюдательный корпус из 17 четвертых или рекрутских батальонов. 4) Дунайской армии решено отложить поход к Адриатическому морю и, по получении из Константинополя ратификаций мира, обратиться в Волынскую губернию на соединение с Тормасовым, которому предписано действовать наступательно. 5) Киевскому Военному Губернатору Милорадовичу повелено прибыть в Калугу и формировать там из рекрутских депо 1-й линии корпус в 55 батальонов, 34 эскадрона, 18 рот пешей и 5 рот конной артиллерии, окончательно вооружить сии войска, разделить их на бригады и дивизии, приискать себе надежных помощников из отставных генералов и офицеров и быть готовым по первому требованию идти к Вязьме или Можайску. В Высочайшем рескрипте, данном Милорадовичу, сказано: «Ваши резервы должны будут служить основанием для образования общего большого воинского ополчения, которое Мы признали нужным произвести в Государстве». Так впервые выразилась мысль Императора о народном Ополчении. Столь великое преднамерение зародилось в душе Его после возвращения Балашева с отказом Наполеона выйти из России. На другой день после прибытия в Дриссу, 27 Июня, Император писал Барклаю-де-Толли: «Я решился издать Манифест, чтобы при дальнейшем вторжении неприятелей воззвать народ к истреблению их всеми возможными средствами, и почитать это таким делом, которое предписывает сама Вера. Надеюсь, что мы окажем столько же твердости, как и Испанцы». Император велел изготовить Манифест о воззвании всех Своих подданных к обороне Отечества. Ополчению Европы хотел Александр противопоставить вооружение целой России. Но доколе оно не было приготовлено, доколе войска неприятельские находились еще в полной крепости, в превосходнейшем числе, не изнурились продолжительными маршами, не расстроились в своем составе сражениями, усталостью, болезнями, до тех пор вероятие успехов было на стороне Наполеона. Занятие им Петербурга также не казалось невозможным, и потому Государь велел Графу Салтыкову принять заблаговременно меры, чтобы вывезти из Петербурга святыню Александро-Невской Лавры, Совет, Синод, Сенат, Министерские Департаменты, самые важные архивы, Кадетские Корпуса и другие учебные заведения, Банки, Монетный Двор, драгоценные картины и резные камни из Эрмитажа, лучшие статуи из Таврического дворца, одежды прежних Монархов, Сестрорецкий завод, трофеи, статую Суворова, монументы Петра Великого.

Оба последние, по достоверным, имевшимся у нас известиям, Наполеон хотел отправить в Париж. Особенно заботился Государь, чтобы ничто из принадлежавшего Преобразователю России не досталось в руки врагов, как то: восковое изображение и вещи его, хранящиеся в Академии Наук и в Монплезире – даже домик Петра Великого. Все это назначалось к отсылке в Казань, куда, по мнению Государя, должна была отправиться и Императорская Фамилия. «Уповаю на Всевышнего, – писал Государь к Графу Салтыкову, – что Он отвратит от нас сии последствия, но считаю необходимым заранее все примыслить и приготовить, дабы не второпях делалось». Опасения за Петербург не были напрасны. Государь предугадывал замыслы Наполеона против северной Столицы. Несомненное тому доказательство, случай, достойный примечания, что в тот день, 27 Июня, когда Государь снабжал Графа Салтыкова вышеприведенным повелением, Наполеон писал Макдональду о намерении своем идти и в Москву, и в Петербург[69]. Сам Наполеон еще не трогался из Вильны, где провел более двух недель, занимаясь хозяйственными частями армейского управления, устройством продовольствия и госпиталей, подвозом снарядов, укреплениями близ Вильны и Ковно, учреждением мятежнического правительства в занятых им областях. Большие запасы, собранные в Данциге, Кенигсберге, даже Триесте, приказано перевезти в Ковно и Вильну, откуда они отправлены были частью в Минск и Могилев, и весьма малое количество их, в конце Сентября, достигло даже Смоленска. Кроме смоленских запасов, прочие не принесли пользы, потому что Минские и Могилевские достались Русским. Прежде отъезда к армии на неизвестное время и дальнее расстояние, озабочивался Наполеон также внутренним и политическим состоянием Франции и земель, которые находились частью в непосредственном подданстве его, частью в большей или меньшей от него зависимости. К занятиям, удерживавшим Наполеона в Вильне, присоединилась остановка в следовании парков и обозов. Вскоре после перехода через Неман застигли их бури, от которых сделались непроходимыми дороги и гибло множество лошадей. Бушевали столь сильные вихри и лился такой ливень, что до 10 000 лошадей пало в одну ночь. Находившиеся на людях провиант был съеден. В быстрых переходах к Вильне, при походе 250 000 человек по одной дороге, жители были разграблены и принуждены разбежаться; страна опустела. Литовские крестьяне и в обыкновенное время, первые летние месяцы до новой жатвы, конца Июля, сами нуждаются в хлебе, а долгое пребывание Русских войск в их крае истощило остатки запасов, особенно фуража. Надежда Наполеона разбить Русских близ Вильны и овладеть нашими запасами также не осуществилась. Чем более углублялась Французская армия в бесплодную страну, тем большую претерпевала нужду во всем. От беспорядочного продовольствия и усиленных маршей, какими неприятельская армия шла в начале похода наперерез наших войск, появились толпы отсталых; они рассеялись между Ковно и Вильной, грабили, бесчинствовали. Наполеон вынужден был, 21 Июня, отдать приказ, начинавшийся сими словами: «В тылу армии совершаются преступления бродягами и солдатами, недостойными имени Французов. Они затрудняют сообщения и препятствуют устройству продовольствия»[70]. Вследствие сего приказа учредили в Вильне Комиссию, которая обязана была предавать суду бродяг и грабителей. Для поимки преступников сформировали три маршевые колонны.

Укрощая одной рукой неистовства войск, другой Наполеон разжигал пламя бунта. По его приказанию, отданному за несколько дней до вторжения в Россию, собрался в Варшаве Сейм, который объявил восстановление Польского Королевства и обнародовал акт Генеральной Конфедерации, на основание коего все принадлежащие России области бывшей Польши приглашались присоединяться к Конфедерации по мере удаления из них Русских и составлять сеймики и городские собрания для присылки в Варшаву депутатов, с изъявлением согласия участвовать в Конфедерации[71]. Всем находившимся в Русской службе военным и гражданским чиновникам, уроженцам из возвращенных от Польши губерний, предписывалось оставить Русскую службу. Военных обещали поместить в Польскую армию, гражданским дать места в управлениях[72]. Одно воззвание Конфедерации следовало за другим, и каждое дышало ядовитой ненавистью к России[73].

По приказанию Наполеона, Варшавский Сейм отправил к нему в Вильну Депутацию, для представления на его утверждение акта Конфедерации и с просьбой о покровительстве. Наполеон, предварительно прочитав речь Депутатов, был ею недоволен и велел вручить им другую, сочиненную по его приказанию, которая и была ими произнесена. По этому обстоятельству должно сохранить ее, как официальный документ, как выражение собственных мыслей Наполеона. Она была следующего содержания:

«Права наши ясны, очевидны всему свету. Братья наши составляют большую часть народонаселения Польши и стонут еще в цепях Московских. Мы дерзаем напомнить о правах их и указать им точку соединения всего Польского семейства. Ты, Государь, ты ниспослан Провидением; в тебе проявляется его сила. Изреки, что Польское Королевство существует, и весь мир почитать будет слова твои осуществленной истиной. Нас 16 миллионов, и нет ни одного между нами, кто не пожертвовал бы за тебя жизнью и состоянием. Все жертвы покажутся нам ничтожными, лишь бы воскресить наше отечество; по призыву его, от Двины до Днестра, от Днепра до Одера, все вооружатся, все посвятят ему свои чувствования. Объявленная ныне Россией война есть карающее ее предопределение судьбы, которая, тронувшись нашими страданиями, вознамерилась положить им предел. Едва началась сия вторая Польская война, как уже мы изъявляем преданность нашу Вашему Величеству в древней столице Ягеллонов; уже орлы твои осеняют берега Немана, уже Московские войска разбиты, отрезаны, рассеяны, блуждают без цели и напрасно силятся соединиться. Представляя Вашему Величеству акт Конфедерации, провозглашающей возрождение и существование Польши, возобновляем пред лицом вашим торжественнейший обет, что соединением всех желаний, всех усилий наших и, если нужно, пролитием крови до последней капли стараться будем привести в исполнение намерение наше. Столь великое намерение увенчано будет желанным успехом, ежели Ваше Величество удостоите нас могущественного вашего покровительства».

Наполеон отвечал, что одобряет поступок Конфедерации, сделает все для поддержания ее предприятий, и приглашал к единодушию, от чего можно ожидать полного успеха; но присовокупил, что по отношениям его к Венскому Двору не уполномочивает Конфедерацию ни к каким действиям, клонящимся нарушить спокойствие в Галиции. «Пусть, – сказал он, – Литву, Самогицию, Витебск, Полоцк, Могилев, Волынию, Украину и Подолию одушевляет тот же дух, какой нашел я в Великой Польше, и Провидение увенчает успехом святое ваше дело». Так изложил Наполеон перед целым светом желание отторгнуть от России ее древнее достояние, и в то самое время, когда уверял Государя в своей привязанности, подстрекал к бунту области, России принадлежавшие, дерзал мятеж именовать святым делом! Впрочем, слова Наполеона не в полной мере удовлетворили Депутатов. Они отправились из Варшавы в восторге, а возвратились охладевшими; надеялись на непосредственное вспомоществование Наполеона, а он отвечал, что Поляки должны сами своими усилиями достигать цели, которой желают достигнуть. Несмотря на то, по приезде Депутатов в Варшаву Сейм определил вырезать слова Наполеона золотыми буквами на мраморной доске и всячески убеждать наши западные губернии соединиться с Конфедерацией. В Вильне учреждена Наполеоном Верховная Комиссия временного правительства Великого Княжества Литовского, власть коей должна была распространяться на губернии Виленскую, Гродненскую и Минскую и Белостокскую область. Комиссия состояла из семи членов и Французского при них Комиссара, Биньона. Под председательством каждого из членов учреждены Комитеты: продовольствия, полиции, финансов, юстиции, внутренних и духовных дел, просвещения и военный. Действия Комиссии, названной Правительственной, заключались в разных постановлениях о продовольствии Наполеоновых войск, о возвращении в дома жителей, разогнанных грабежами неприятеля, о взимании податей, устройстве почт, пожертвованиях, вооружении. Открытие своих заседаний объявила Комиссия воззванием, исполненным желчи против России и раболепства к Наполеону.

Наполеону нужны были не напыщенные возгласы Ляхов, но кровь их, и потому велел он немедленно начать формирование 5 пехотных и 4 конных полков, первые в 3 батальона, последние в 4 эскадрона. Желая более привязать к себе дворянство, назначил он командирами полков и произвел в полковники людей, принадлежавших к старинным родам, несмотря на то что некоторые из новопроизведенных не бывали прежде в военной службе. Большая часть обер– и унтер-офицеров взяты из войск Варшавского Герцогства. Кроме линейных полков, куда люди поступали обыкновенной рекрутской повинности, составлены были два волонтерные полка из разного сброда. В городах образовались народная стража и жандармские команды. Каждый из командиров линейных и волонтерных полков издавал от своего имени воззвания к молодежи собираться под знамена крамолы. «Благородные юноши, – говорили они, – спешите на открывающееся перед вами поле чести. Идите, кто, как и в чем может, пеший или конный. Мундир, вооружение и лошадь, у кого нет их, здесь получите. Не оставайтесь последними на достославном поприще; не забывайте, сколь блистательно назначение ваше»[74]. Между тем, пока Сарматы становились в ряды пришлеца, в Вильне были беспрерывные празднества, молебствия об успехе вражеского орудия, иллюминации, на которых особенно терзаем был наш двуглавый орел, представляемый в карикатурных видах. И все это совершалось в присутствии Наполеона, прожившего в Вильне 18 дней, в упоении от расточаемой ему отовсюду лести, в убеждении торжества своего и неминуемого падения России.

От выступления 1-й армии из лагеря под Дриссой до объявления войны народной

Расположение воюющих армий 1 Июля. – Наступательные действия Наполеона. – Переправа 1-й армии на правый берег Двины. – Удачное кавалерийское дело Ридигера. – Выступление 1-й армии к Полоцку. – Повеление Графу Витгенштейну для отдельных действий. – Высочайшие повеления об укрепленных лагерях близ Москвы и заготовлении запасов в Твери и Калуге. – Отъезд Наполеона из Вильны. – Пребывание Наполеона в Глубоком. – Движение неприятеля к Бешенковичам. – Удино остается на Двине. – Распоряжения Наполеона насчет боковых корпусов. – Воззвание к Москве. – Манифест о вооружении России. – Отбытие Государя из армии.

1 Июля воюющие армии расположены были следующим образом:

Русские. 1-я армия у Дриссы, 2-я на марше из Несвижа в Бобруйск, 3-я в Луцке.

Неприятельские. 1) Против Дриссы: Мюрат с пехотными корпусами Удино и Нея, кавалерийскими Монбрена и Нансути и тремя дивизиями корпуса Даву. 2) Против Князя Багратиона: в Минске, Даву с пехотным сводным корпусом и кавалерийским Груши; в Мире, Король Вестфальский с пехотными корпусами Понятовского и Вандама и кавалерийским Латур-Мобура. 3) Князь Шварценберг на марше из Слонима в Несвиж. 4) Ренье в Слониме, против Тормасова. 5) Наполеон в Вильне; в окрестностях стояли его гвардия и пехотные корпуса Вице-Короля и Сен-Сира. 6) Макдональд на марше к Шавле и Поневежу, откуда имел повеление идти к Якобштату, там переправиться чрез Двину и приступить к обложению Риги, а для начатия осады ожидать отступления нашей армии от Двины и прибытия из Тильзита осадного парка.

1 Июля предпринял Наполеон продолжение военных действий. Он хотел совокупить силы свои между Двиной и Днепром и потом атаковать и разбить порознь 1-ю и 2-ю Русские армии, разрозненные им с начала похода. Не сомневаясь в возможности разобщить на всю войну обе наши армии, Наполеон говорил с насмешкой, что «Князь Багратион и Барклай-де-Толли не увидятся более друг с другом». Для исполнения своего намерения Наполеон избрал, на первый случай, средоточием действий местечко Глубокое. Туда тронулись из Вильны: чрез Михалишки и Кобыльники, гвардия и корпуса Вице-Короля и Сен-Сира. Вслед за ними хотел отправиться сам Наполеон. Когда получены были в главной квартире Государя достоверные известия, что значительные неприятельские силы дотянулись из Вильны к Глубокому и стали подходить на одну высоту с нашим укрепленным лагерем, нельзя уже было долее оставаться в Дриссе. Положили предупредить Наполеона в Витебске или Невеле, смотря по тому, какое направление возьмет он из Глубокого, на Полоцк или Витебск. 2 Июля 1-я армия переправилась на правый берег Двины, стала правым крылом к Покаевцам, левым к Волынцам и в этом расположении провела сутки. На левом берегу Двины остались только два кавалерийских корпуса, для наблюдения за неприятелем. От Графа Витгенштейна, стоявшего у Покаецов, отряжен был на левый берег Кульнев. Он переправился при Друе и послал вперед Подполковника Ридигера с Гродненским гусарским полком. Ридигер напал врасплох на бригаду Французской конницы, опрокинул ее, взял в плен 200 человек и Генерала Сен-Жени. Узнав от пленных о близости значительных сил неприятельских, Кульнев возвратился с отрядом за Двину и доносил: «Если я заслуживаю какое воздаяние, то прошу за особую милость наградить Ридигера вместо меня». Это кавалерийское дело примечательно тем, что имело влияние на распоряжения Наполеона, как увидим ниже.

4 Июля 1-я армия двинулась к Полоцку, за исключением корпуса Графа Витгенштейна. Он был оставлен на Двине и снабжен следующим повелением от Главнокомандующего:

«Неприятель делает демонстрации на правый наш фланг и авангард оставляет в покое, а между тем открывается, что колонны его берут направление от нас влево. Все сие доказывает, что неприятель намерен обходить наш левый фланг и тем вовсе отрезать 1-ю армию, как от 2-й, так и от сердца самого Государства, в чем удостоверяют и разные полученные сведения. Вследствие сего предположено 1-й армии взять направление на Полоцк, и она сего же дня начнет свое движение. Вы с вверенным вам корпусом, присоединив к оному запасные батальоны и эскадрон, отрядов Князя Репнина и Гамена, остаетесь отдельные для действия против того неприятельского корпуса, который, быть может, перейдет Двину у Динабурга, и вообще для прикрытий всего края от Двины до Новгорода. Операционная ваша линия есть от Дриссы чрез Себеж и Псков к Новгороду. Во всех сих местах заготовлены запасы, из коих имеете получать продовольствие. Хотя и дается вам сие отступное движение, но оное должны вы делать в таком только случае, когда будете действительно иметь превосходнейшего в силах против себя неприятеля; в противном же случае предоставляется ваша совершенная воля перейти на левую сторону Двины, действовать с решительностью наступательно и, разбив неприятеля, возвратиться обратно на правый берег Двины. Государь Император остается в полной надежде, что вы не упустите атаковать и разбить неприятеля, если представится к тому удобный случай. В первые два дня должны открыться настоящие намерения неприятеля, куда главнейшие его силы направляются, и 1-я армия в состоянии будет, в случае надобности, вас подкрепить, но далее вы должны будете действовать уже одни. Направление 1-й армии будет из Полоцка на Витебск или на Невель, почему и прошу вас уведомлять меня о всех происшествиях, буде можно ежедневно, а не то как можно чаще. Все тягости и госпитали в Люцыне и Себеже приказал я отправить к Острову, отколь велите им немедленно следовать к Порхову, а в случае надобности направьте их и в Старую Руссу, из Пскова же тягости и госпитали отправьте в Новгород»[75].

Оставляя Дриссу, Император приказал Полковникам: Флигель-Адъютанту Чернышеву, Мишо и Эйхену ехать в Москву и отыскать в окрестностях ее места, удобные для укрепленных лагерей, которые могли бы служить опорой для армии, в случае перенесения театра войны к Москве. «Может быть, – сказал Государь Полковнику Мишо, – не будете вы иметь времени приготовить лагери надлежащим образом, тогда поезжайте к Волге, даже дальше. Ежели судьба захотела бы испытать Мою твердость, то у Меня останется еще много способов и пространства, и Я могу далеко завести неприятеля»[76]. На случай приближения военных действий к сердцу России приказал Император заготовить в Твери и Ржеве: муки 58 000, овса 75 500 и круп 5480 четвертей, и разного хлеба: в Туле 69 872 и в Калуге 69 772 четверти. Из Тульской губернии велел Государь перевезти запасы в Калугу, как бы предвидя, что именно там будет настоять в них надобность.

4 Июля, когда 1-я армия тронулась из-под Дриссы к Полоцку, отправился наконец и Наполеон из Вильны. Отъезд его был описан в тамошней газете следующими словами: «Как ни прискорбно для нас отсутствие избавителя нашего, однако же утешаемся той надеждой, что удаление его еще более удалит врагов наших. Еще не прошло месяца с прибытия нашего мстителя, а Поляки уже освобождены от Немана до Днепра и от Двины до Припяти»[77]. В Вильне оставил Наполеон своего Министра Иностранных Дел Маре, на которого возложил дипломатические сношения с чужестранными Державами и надзор за ними. Ему также поручены были: главное управление Варшавского Герцогства и губерний, возвращенных от Польши, формирование Литовских войск, заготовление и доставка в армию запасов и переписка с корпусами и отрядами, оставленными Наполеоном на флангах и в тылу. Маре должен был служить звеном, связывавшим Европу с Наполеоном, который шел в глубь России. В Вильне остались и чужестранные Посланники при Тюльерийском Дворе, приглашенные из Парижа сопутствовать Наполеону в его походе.

Из Вильны Наполеон хотел отправиться прямо в Глубокое, как средоточие своих войск, но при самом отъезде получил донесение о переходе Кульнева через Двину и разбитии кавалерийской бригады. Это известие заставило его заключить, что переправившаяся через Двину Русская кавалерия, может быть, составляет авангард, за коим следует все наше войско, для нападения на Французскую армию. Наполеон тотчас разослал повеления, чтобы корпуса, которые уже миновали Свенцяны, не шли далее, а прочим войскам, бывшим назади, приказал спешить, как можно более. Он намеревался сосредоточить силы свои и принять сражение у Свенцян, если бы действительно оказалось, что за кавалерией Кульнева подвигалась вся 1-я армия. 5 Июня приехал Наполеон в Свенцяны. Узнав там, что Русская кавалерия, после удачного поиска, возвратилась за Двину, велел он войскам продолжать движение к Глубокому, куда на другой день и сам отправился. Наполеон пробыл пять суток в Глубоком, где приказал устроить складочное место для снарядов, припасов и оружия. Туда переведено и Интендантское Управление. Всякого рода тяжестям и транспортам велено вперед следовать из Вильны в Глубокое. Полагая, что встреча с Русскими близка, Наполеон делал все нужные приготовления к бою. «Скоро будет сражение, – писал он к начальнику артиллерии, – и должно ожидать чрезвычайной растраты снарядов. Чем пополним их? Надобно употребить все средства, чтобы при войсках находилось как можно больше патронных и зарядных ящиков. Вот дело величайшей важности: займитесь им немедленно»[78].

Узнав в Глубоком о выступлении 1-й армии из Дриссы к Полоцку, Наполеон двинул войска к Бешенковичам, имея в виду прежнюю цель свою: не допускать Князя Багратиона к соединению с Барклаем-де-Толли. К Бешенковичам потянулись: гвардия, Вице-Король, Сен-Сир из Глубокого и Мюрат из Замоши, откуда, до тех пор, наблюдал он 1-ю армию. В арьергарде Мюрата шел Удино. Он срыл наши укрепления при Дриссе и получил приказание остановиться там для действий против Графа Витгенштейна. С того времени остался он отделенным и до поздней осени не присоединялся к Французской армии. Ему предписано было очистить правый берег Двины от Русских, утвердиться в Полоцке и всеми силами напирать на Графа Витгенштейна: следственно, Удино и Граф Витгенштейн имели приказание действовать наступательно, а потому не было подвержено сомнению, что на Двине, где каждый из них был оставлен своим начальством, в скором времени произойдут кровавые встречи. Так, за исключением Удино, направлены были против 1-й армии, к Бешенковичам, корпуса: Нея, Вице-Короля, Сен-Сира, гвардия и 3 резервных корпуса кавалерийских да 3 дивизии Даву. Распоряжения Наполеона насчет отдельных корпусов заключались в следующем: 1) на правом крыле, Даву с 50 тысячами должен был, как и в начале похода, идти наперерез Князю Багратиону и препятствовать его соединению с 1-й армией. 2) Вестфальскому Королю, с двумя пехотными корпусами и одним кавалерийским, велено продолжать натиск на 2-ю армию. 3) Князю Шварценбергу идти из Слонима в Несвиж. 4) Ренье вторгнуться из Слонима в Волынь. 5) Макдональду двинуться к Якобштату. Отдав сии приказания и устроив в Глубоком складочное место для армии, намеревался Наполеон выехать оттуда, 9 Июля, в Бешенковичи.

В полной силе были наступательные действия Наполеона, но и оборонительные меры Императора Александра развились в огромном размере. Через день по выступлении Своем из Дриссы к Полоцку, 6 Июля, Император подписал воззвание к Москве и Манифест о вооружении всего Государства.

Первопрестольной столице нашей Москве

«Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любезное Наше Отечество. Хотя пылающее мужеством ополченное Российское воинство готово встретить и низложить дерзость его и зломыслие; однако ж по отеческому сердоболию и попечению Нашему о всех верных Наших подданных не можем Мы оставить без предварения их о сей угрожающей им опасности. Да не возникнет из неосторожности Нашей преимущество врагу. Того ради, имея в намерении, для надежнейшей обороны, собрать новые внутренние силы, наипервее обращаемся Мы к древней Столице Предков Наших, Москве. Она всегда была главой прочих городов Российских, она изливала всегда из недр своих смертоносную на врагов силу, по примеру ее, из всех прочих окрестностей текли к ней, наподобие крови к сердцу, сыны отечества, для защиты оного. Никогда не настояло в том вящей надобности, как ныне. Спасение Веры, Престола, Царства того требуют. Итак, да распространится в сердцах знаменитого Дворянства Нашего и во всех прочих сословиях дух той праведной брани, какую благословляет Бог и православная наша Церковь; да составит и ныне сие общее рвение и усердие новые силы, и да умножатся оные, начиная с Москвы, во всей обширной России! Мы не умедлим Сами стать посреди народа Своего в сей Столице и в других Государства Нашего местах, для совещания и руководствования всеми Нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на поражение оного везде, где только появится.

Да обратится погибель, в которую мнит он низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России».

Высочайший манифест

«Неприятель вступил в пределы Наши и продолжает нести оружие свое внутрь России, надеясь силой и соблазнами потрясть спокойствие великой сей Державы. Он положил в уме своем злобное намерение разрушить славу ее и благоденствие. С лукавством в сердце и лестью в устах несет он вечные для ней цепи и оковы. Мы, призвав на помощь Бога, поставляем в преграду ему войска Наши, кипящие мужеством попрать, опрокинуть его и то, что останется неистребленного, согнать с лица земли Нашей. Мы полагаем на силу и крепость их твердую надежду, но не можем и не должны скрывать от верных Наших подданных, что собранные им разнодержавные силы велики и что отважность его требует неусыпного против нее бодрствования. Сего ради, при всей твердой надежде на храброе Наше воинство, полагаем Мы за необходимо нужное собрать внутри Государства новые силы, которые, нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в подкрепление первой, и в защиту домов, жен и детей каждого и всех.

Мы уже воззвали к первопрестольному граду Нашему Москве, а ныне взываем ко всем Нашим верноподданным, ко всем сословиям и состояниям духовным и мирским, приглашая их вместе с Нами единодушным и общим восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений. Да найдет он на каждом шаге верных сынов России, поражающих его всеми средствами и силами, не внимая никаким его лукавствам и обманам. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина. Благородное Дворянское Сословие! Ты во Все времена было спасителем Отечества. Святейший Синод и Духовенство! Вы всегда теплыми молитвами своими призывали благодать на главу России. Народ Русский! Храброе потомство храбрых Славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человеческие вас не одолеют.

Для первоначального составления предназначаемых сил, предоставляется во всех губерниях Дворянству сводить поставляемых ими для защиты Отечества людей, избирая из среды самих себя начальника над оными и давая о числе их знать в Москву, где избран будет Главный над всеми Предводитель».

Вся Россия должна была ополчиться. Покорная Царю, она восстала по Его мановению! До издания Манифеста 6 Июля защита Государства была вверена одному только войску. Теперь, когда Император произнес слово об опасности родного края и на оборону его призывал всех верноподданных Своих, свойство войны долженствовало измениться и принять новый вид. Вместе с тем присутствие Монарха соделывалось уже не столько нужным в армии, сколько посреди Империи, для направления всех средств и сил к великой цели – избавлению России. Потому вознамерился Государь отправиться сперва в Москву, а потом в Петербург, заехав предварительно, на короткое время, в армию Князя Багратиона. Так, в подобном случае, поступил Петр Великий. Когда, перед Нарвским сражением, Карл XII угрожал России нашествием, Петр не остался в армии, но поспешил в Москву, дабы личным присутствием ускорить собрание новых войск и поставить новые ограды врагу кичливому. Дух Петра невидимо парил над Русской землей, как ее Ангел-Хранитель.

Пребывание императора Александра в Смоленске и Москве

Отъезд Императора из армии к Великим Лукам. – Переговоры с Испанскими Кортесами. – Наследный Шведский Принц предлагает идти на помощь России. – Прибытие Императора в Смоленск. – Просьба Смоленских дворян о вооружении. – Смотр войск. – Рескрипт Епископу. – Ратификация Бухарестского мира. – Отъезд из Смоленска. – Прибытие к Москве. – Встреча Императора на Красном Крыльце и в Успенском Соборе. – Пожертвования дворян и купцов. – Отзыв Государя о любви к отечеству Москвитян. – Изготовление ружей на Тульском заводе. – Повеление избрать выгодные позиции на Волге. – Сокращение Государственных расходов. – Составление Нарвского корпуса. – Мирные договоры с Испанией и Англией. – Письмо Государя к Принцу Регенту Английскому. – Митрополит Платон. – Молитва для чтения в Московских церквах. – Отъезд Императора в Петербург.

Армия приближалась к Полоцку и была от него в нескольких верстах, когда Император предпринял путешествие в Москву. Из Полоцка выехал Государь, через Невель, к Великим Лукам, куда, за несколько времени перед тем, отправился из главной квартиры Канцлер Граф Румянцев, для переговоров о мире с уполномоченным от Испанских Кортесов. Переговоры не были и не могли быть затруднительны: Кортесы, действовавшие именем законного своего Короля Фердинанда VII, который томился в плену у Наполеона, и Россия имели одну цель: воевать с притеснителем народов. На последней станции от Великих Лук, в Сенькове, Государь принимал Испанского уполномоченного, Зеа-Бермудеза. Канцлер представил Его Величеству полученные им дипломатические бумаги, из коих особенного замечания заслуживало донесение из Стокгольма Генерала Сухтелена. Он извещал, что верный союзник наш, Наследный Принц Шведский, предлагал: если война примет для России слишком невыгодный оборот, отказаться на время, хотя с сожалением, от намерений своих против Дании и сделать высадку в Ревеле или другом месте, в тылу Наполеона: «Судьба Европы, – сказал Принц Сухтелену, – должна решиться у вас. Надеюсь, что вы кончите борьбу благополучно, и не предвижу надобности в моей высадке, однако же доложите Императору, что я в Его повелениях. Я говорю против себя, но Государь усмотрит из моего предложения, что я не нахожу другого средства спасти Европу, как сокрушив чудовище. Всякое соглашение с Наполеоном погубит нас». Государь поручил Генералу Сухтелену благодарить Принца и присовокупить, что не только не препятствует такому прекрасному, душевному порыву Его Высочества, но предоставляет совершенно на его волю идти на помощь России для освобождения Риги или даже Петербурга, который может быть в опасности.

Из Сенькова, не останавливаясь, Государь продолжал путь к Смоленску, куда прибыл 9 Июля, в 11 часов утра. Очевидцы уподобляют восторг, с коим жители встретили Императора, истинному воспламенению душ. Иначе и быть не могло там, где коренная, святая Русь приветствовала своего Царя в годину бедствия. Его Величество остановился в казенном доме, называемом Инспекторским, и тотчас принял дворянство, которое еще прежде получения Манифеста об ополчении отправило уже к Государю просьбу: дозволить временно вооружить до 20 тысяч человек, или более, в подкрепление регулярных войск, стоявших в Смоленской губернии, и на оборону ее от неприятельского нашествия. После вступления в прошении сказано: «Сии защитники Отечества, назначенные по городам и уездам, оставаться могут при своих жилищах до востребования к тому месту Смоленской губернии, где настоять будет нужда или опасность, куда из ближних уездов подоспеть могут в самое короткое время, а из дальних на своих подводах в три дня, каждый с провиантом, который в сухарях и крупе собственной в заготовлении для сего быть имеет на месяц, а до востребования из уездов будут охранять оные от малых неприятельских партий. Если розданы будут ружья со штыками, пули и порох, то искусные и мужественные штаб– и обер-офицеры, живущие по губернии в деревнях своих, могут, при свободном времени, обучить надлежащей стрельбе, действовать штыком, способному и скорому движению, а до получения ружей дозволить разобрать хотя оставшиеся от милиции пики, сколько их находится по городам в ведении городничих»[79].

Таким образом, в 1812 году Смоленские Дворяне первые вызвались на защиту Отечества, подобно тому как в 1612 году, когда Поляки раздирали Россию, первые войска, пришедшие к Пожарскому, состояли из Смольян, Вязьмичей и Дорогобужан. Изъявив Дворянам Свою признательность, Государь отправился в Успенский Собор, а потом на площадь Блонье, где смотрел артиллерию, запасные батальоны и эскадроны. Когда после церемониального марша Войска построились в колонны, ГОСУДАРЬ делал им поучение, как действовать против неприятеля. В строю находилось 17 батальонов и 8 эскадронов. Император оставил их в Смоленске и велел присоединиться к ним формировавшимся там же 2 конным и 2 легким артиллерийским ротам. Этот отряд поручен был Генерал-Адъютанту Барону Винценгероде, с повелением прикрывать Смоленск и содержать сообщение между 1-й и 2-й армиями. После смотра Государь ездил прогуливаться и несколько раз говорил: «Какой прекрасный город! Какие виды и окрестности!» Менее, нежели через месяц, все было истреблено: дома сожжены, тучные напасти затоптаны, святыня поругана; Смоленск, которым любовался Александр, являл в начале Августа одни лишь груды пепла, залитые кровью. По возвращении с прогулки Император написал собственноручно следующие пять замечаний насчет ополчения и отдал их для исполнения Губернатору: «1) Лесничие, умеющие стрелять и ездить верхом, составят конных егерей. 2) К ним можно присоединить господских егерей, знающих верховую езду. 3) Из псарей, конюших, конюхов составить казаков и вооружить их пиками. 4) Из умеющих стрелять, но пеших составить егерей и вооружить охотничьими ружьями. 5) Из прочих составить пешее войско и распределить для обучения по резервным батальонам, собирающимся в Смоленске».

Потом Государь удостоил Смоленского Епископа следующим рескриптом: «Узнав, что некоторые поселяне и жители, оставляя поля и работы свои, скрываются и бегут от малочисленных неприятельских разъездов, появляющихся в далеком еще расстоянии от Смоленска, возлагаем Мы на вас пастырский долг: внушениями и увещаниями своими ободрять их, и не токмо отвращать от страха и побега, но, напротив, убеждать, как того требует долг и Вера Христианская, чтобы они, совокупляясь вместе, старались вооружаться чем только могут, дабы, не давая никакого пристанища врагам, везде и повсюду истребляли их и вместо робости наносили им самим великий вред и ужас».

В день, сладостный для сердца Александра, проведенный Им среди верных Смольян, был Император утешен еще одним важным событием – получением из Константинополя ратификации Бухарестского мира. Не могло прийти в более благоприятную минуту известие, подававшее возможность двинуть с берегов Дуная к сердцу угрожаемого Отечества армию, шесть лет испытуемую в боях. Прочитав полученные из Бухареста донесения, Государь вышел из кабинета в залу, где был только один Градский Голова, ибо все прочие, зная, что Император занимался делами, разошлись. Государь, обняв Голову, велел ему объявить народу, толпившемуся вокруг Инспекторского дома, что с Турками заключен мир. «И, – присовокупил Император, – мир славный». Вестник радости был принят громогласным: ура!

Из Смоленска Император отправился прямо в Москву и отложил намерение заехать во 2-ю армию, потому что пришло донесение от Князя Багратиона о прибытии его авангарда к Могилеву, откуда, казалось, не предстояло уже ему большого препятствия к соединению с 1-й армией[80]. В Дорогобуже, Вязьме, Гжатске, Можайске, с тем же восторгом, как и в Смоленске, встречали Императора. 11 Июля Его Величество прибыл на последнюю станцию перед Москвой, Перхушкову, где ожидал Государя Московский Главнокомандующий, Граф Ростопчин. Уже с утра разнесся в столице слух о скором прибытии Императора, и народ валил за Дорогомиловскую заставу. Внутри города священники, в облачении и с крестами, стояли у своих приходов; в Успенском Соборе собрались первостепенное духовенство и знатнейшие чиновники. Монарха ожидали с нетерпением, тем более что в то утро было обнародовано воззвание к Первопрестольной Столице. С прибытием Государя надеялись узнать положительно о мере опасности, нуждах Отечества, отрадных надеждах на будущее.

На Поклонной горе, где стоял народ, разнеслась весть, что у заставы Московские обыватели хотят выпрячь лошадей из коляски Государевой и везти ее до Кремля. Tе, которые были на Поклонной горе, не хотели допустить Москвичей везти на себе экипаж и со словом «ура!» пошли вперед; но с 13-й версты воротились, узнав, что Государь остановился ночевать в Перхушкове и отложил Свой отъезд до следующего дня. Между тем крестьяне села Филей, в трех верстах от заставы, принадлежавшего некогда Матери Петра Великого, желая встретить Государя с хлебом и солью, послали вперед гонцов, которые вскоре возвратились и уведомили, что Император выезжает. Было 12 часов вечера. Крестьяне Филей стояли на Поклонной горе вокруг приходского священника. На серебряном блюде лежал крест; престарелый диакон держал свечу, разливавшую трепетное сияние в беззвездную, темную ночь. Поравнявшись с причетом, Государь вышел из коляски, положил земной поклон и с глубоким вздохом облобызал Распятие. Священник возгласил: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» Уклонясь от торжественной встречи, Император въехал в столицу в полночь.

12 Июля, с восходом солнца, на Кремлевских площадях не оставалось свободного ступня земли; боялись опоздать к тому мгновению, когда выйдет Государь из Своих чертогов. Тот не может иметь понятия о нравственной, истинно волшебной силе Русских Монархов, кто не видал Их, когда Они появляются на Красном Крыльце! В 10 часов утра Александр вышел из дворца. Раздался звон колоколов, загремели ревущее «ура!» и восклицания: «Веди нас, Отец наш! Умрем или истребим злодея». На несколько мгновений Император остановился на Красном Крыльце, обозревая сонмы верного народа; потом шествовал к Успенскому Собору. Викарий Московский Августин, со знаменем победы, на ПРАГЕ южных дверей первопрестольной Российской церкви, приветствовал Монарха краткой речью и заключил так: «Царю! Господь с Тобой. Он гласом Твоим повелит буре, и станется в тишину, и умолкнут волны воды потопные! С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!» После обедни служили благодарственный молебен, с коленопреклонением и пушечной пальбой, по случаю замирения с Турцией. Так, среди войны, напоминавшей грозные нашествия Татар и Ляхов, праздновали заключенный Кутузовым мир, почитавшийся тогда столь важным, что в Манифесте, возвещавшем о прекращении войны с Портой, по справедливости назвали его «миром богодарованным». Перед вечером Государь совершал молитву у Иверской Божией Матери. 15 Июля, по предварительной повестке, Дворянство и Купечество съехались, в 8 часов утра, в Слободском дворце. Сперва прочитали в дворянском собрании Манифест, призывающий всех и каждого против врага, «несущего для России вечные цепи и оковы», а Граф Ростопчин, указывая на залу купечества, сказал: «Оттуда польются миллионы, а наше дело выставить ополчение и не щадить себя!» Тотчас определено: собрать в Московской губернии 80 000 человек ополчения, со 100 душ по 10, вооружить их чем можно и снабдить одеждой и провиантом. Потом Манифест прочтен в собрании Купечества, которое мгновенно положило, на потребные для ополчения издержки, сделать со всех гильдий денежный сбор, расчисля его по капиталам. Сверх того, Купечество просило позволения на частные пожертвования от лица каждого. К подписке приступили тут же, безвыходно, и менее нежели в два часа подписная сумма составляла – полтора миллиона рублей.

Таково было расположение обоих сословий, когда Государь, по отслушании в Слободской придворной церкви молебна, прибыл в залу Дворянства. Сказав, что во всякое время дворянство было оплотом целости и славы Отечества, Государь в кратких словах изложил настоящее положение дел и присовокупил, что оно требует чрезвычайных мер. Узнав о постановлении дворян насчет ополчения, Его Величество сказал: «Иного Я не ожидал и не мог от вас ожидать: вы оправдали Мое о вас мнение». Потом Государь пошел в залу Купечества и стал благодарить за рвение, с каким приступили к денежным пожертвованиям. Его слова заглушались общими восклицаниями: «Мы готовы жертвовать Тебе, Отец наш, не только имуществом, но и собой!»

Происходившее в Слободском дворце глубоко тронуло Государя. Как будто предвидя, что потомство пожелает некогда видеть правдивое изображение таких событий, Его Величество приказал описать их человеку возвышенной души и для того избрал Сенатора Нелединского[81], чуждого лести и преувеличению. Пораженный великим зрелищем, когда вокруг Александра, сиявшего благостью, сыпались пожертвования на алтарь Отечества, Нелединский говорит в заключении своей статьи: «Да познает сие надменный и жребием подвластных ему людей играющий враг наш, да познает и вострепещет! Мы идем против него все, предводимые Верой, неизменной любовью к Монарху и Отечеству своему. Умрем все совокупно или победим[82]». Красноречивее слов Нелединского были навернувшиеся на глазах Государя слезы, священная награда, которую подданные Его вкусили за исполнение обета верности к Царю и Престолу. Император не скрыл чувствований, исполнивших душу Его, и в тот же день писал к бывшему Своему воспитателю Графу Салтыкову: «Приезд Мой в Москву имел настоящую пользу. В Смоленске дворянство предложило Мне на вооружение 20 000 человек, к чему уже тотчас и приступлено. В Москве одна сия губерния дает Мне десятого с каждого имения, что составит до 80 000, кроме поступающих охотой из мещан и разночинцев. Денег дворяне жертвуют до трех миллионов, купечество же с лишком до десяти. Одним словом, нельзя не быть тронуту до слез, видя дух, оживляющий всех, и усердие и готовность каждого содействовать общей пользе».

Император отправился из армии в Москву, желая присутствием Своим воспламенить народ; но едва провел Он в Москве пять дней, как уже надобно было умерять общий порыв. Из того, чему Государь был свидетелем в Смоленске и Москве, можно было заключить, что произойдет, по получении воззвания, и в других губерниях. Велика была опасность России, но готовность жертвовать всем до того превышала меру потребности, что Государь счел излишним общее вооружение распространять на всю Россию и положил составить его только в 17 губерниях, о чем возвещено следующим Манифестом, обнародованным 18 Июля, то есть через три дня после собрания в Слободском дворце и 12 дней после Манифеста из Полоцка, которым целой России повелено вооружиться: «По воззвании ко всем верноподданным Нашим о составлении внутренних сил для защиты Отечества и по прибытии Нашем в Москву, нашли Мы, к совершенному удовольствию Нашему, во всех сословиях и состояниях такую ревность и усердие, что предлагаемые добровольно приношения далеко превосходят потребное к ополчению число людей. Сего ради приемля таковое рвение с отеческим умилением и признательностью, обращаем Мы попечение Наше на то, чтобы, составя достаточные силы из одних губерний, не тревожить без нужды других. Для того учреждаем: 1) Округ, состоящий из Московской, Тверской, Ярославской, Владимирской, Рязанской, Тульской, Калужской, Смоленской губерний, примет самые скорые и деятельные меры к собранию, вооружению и устроению внутренних сил, долженствующих охранять Первопрестольную Столицу Нашу Москву и пределы сего округа. 2) Округ, состоящий из С.-Петербургской и Новгородской губерний, сделает то же самое для охранения С.-Петербурга и пределов сего округа. 3) Округ, состоящий из Казанской, Нижегородской, Пензенской, Костромской, Симбирской, Вятской губерний, приготовится расчислить и назначить людей, но до повеления не собирать их и не отрывать от сельских работ. 4) Все прочие губернии остаются без всякого по оным действия, доколе не будет надобности употребить их к равномерным Отечеству жертвам и услугам. Наконец, 5) вся составляемая ныне внутренняя сила не есть милиция или рекрутский набор, но временное верных сынов России ополчение, устрояемое из предосторожности, в подкрепление войскам и для надежнейшего охранения Отечества. Каждый из военачальников и воинов при новом звании своем сохраняет прежнее, даже не принуждается к перемене одежды, и по прошествии надобности, то есть по изгнании неприятеля из земли Нашей, всяк возвратится с честью и славой в первобытное свое состояние и к прежним своим обязанностям. Государственные, экономические и удельные крестьяне в тех губерниях, из коих составляется временное внутреннее ополчение, не участвуют в оном, но предоставляются для обыкновенного с них набора рекрутов по установленным правилам». Государю угодно было отдать лично повеления генералам, которые формировали запасные войска: Милорадовичу, Князю Лобанову-Ростовскому и Графу Толстому, назначенному начальником 3-го Округа ополчения. Они заблаговременно были вызваны в Москву, первый из Калуги, второй из Владимира, третий из Подмосковной деревни. Туда же было велено приехать начальнику Тульского оружейного завода Воронову, для совещания о средствах к приумножению заготовки ружей. Отправляя Воронова обратно в Тулу, Государь дал ему, за Своеручным подписанием повеление, коего сущность была следующая: 1) У ружей нового образца длину ствола обрезать на 3,5 дюйма и штыки на ту же длину прибавить. Казну делать на манер Английских, не с гранями, но круглую. 2) Заключить подряд у оружейников, чтобы они на собственных своих фабриках делали сколько можно более нового оружия, по 18 р. за ружье. 3) Отдать на подряд отделку старых ружей, по 10 рублей 50 копеек за каждое. Согласно с сими предположениями назначалось приготовлять ежемесячно на Тульском заводе ружей:

В заключение Высочайшего повеления начальнику завода Воронову сказано: «Если вы благоразумным своим распоряжением и старанием вольных фабрикантов будете ежемесячно приготовлять более, то оное принято будет Мной за особый знак вашего ко Мне и Отечеству усердия. Препоручаю вам объявить всем заводским мастерам и фабрикантам, имеющим свои фабрики, что никакое еще время в Отечестве Нашем не требовало более от каждого усердия и пожертвований, как нынешнее; следовательно, Я уверен, что из оных фабрикантов найдутся такие усердные сыны Отечества, что целые свои фабрики обратят к одному делу оружия и тем дадут способ их имена передать в память потомству».

К Императору явились в Москву Полковники: Флигель-Адъютант Чернышев, Мишо и Эйхен, которые, по выступлении армии из Дриссы, были посланы отыскивать в окрестностях Москвы лагерные места. Они объехали пространство между Клином, Воскресенском и Звенигородом, но нигде не нашли совершенно выгодной позиции. Всех менее неудобной показалась им позиция в 5 верстах от Клина, подле Петербургской дороги, на реке Сестре, у деревни Мадьяновой, но и та покрыта была частым кустарником[83]. Они хотели ехать к Серпухову, когда известились о прибытии Его Величества в Москву, а потому почли долгом представиться Его Величеству. Из донесений их Государь усмотрел, что для укрепления избранного ими места потребовалось бы не менее 4 или 5 месяцев, а как в течение этого времени, судя по быстрому стремлению неприятелей внутрь России, театр войны мог быть перенесен к самой Москве, то Государь отменил прежнее намерение Свое устраивать лагери в ее окрестностях. Он приказал Полковнику Мишо отправиться на берега Волги и там построить лагерь для прикрытия Нижнего Новгорода и Казани и для помещения 100 000 ополчения 3-го Округа, которое должно было формироваться в низовых губерниях[84]. Нельзя не обратить внимания на поручение, данное Мишо, как на непреложное доказательство намерения Государя вести войну даже в отдаленных пределах России. Приведем слова Его, в то же время сказанные Графу Толстому, в разговоре о положении дел, которое, по превосходству сил Наполеона, подавало повод к заключению о вторжении его до Москвы. «Зимовать в ней Наполеону нельзя, – сказал Граф Толстой, – но если бы Наполеон решился остаться на зиму в Москве, что тогда Ваше Величество намерены предпринять?» – «Сделать из России вторую Испанию!» – отвечал Александр[85].

Из Москвы последовало Высочайшее повеление о принятии мер для подкрепления Государственного Казначейства сокращением некоторых расходов: 1) Остановить все гражданские строения, какого бы ведомства они ни были, не исключая цивильных строений по Департаментам военным и работ, предположенных по ведомству Путей сообщения. 2) Остановить все выдачи ссуд частным людям из мест казенных, обращая в Государственное Казначейство все суммы, которые от должников, по их займам, в уплату капиталов поступать будут. Поелику такие же выдачи производились и от Приказов Общественного Призрения, то и их включить в настоящее предположение. Суммы, вследствие сего распоряжения вносимые в Государственное Казначейство, должны были поступать в оное на таком точно основании и с платежом таких же процентов, как то установлено в отношении выдач частным людям. 3) Все капиталы и суммы, городам принадлежащие, кои могли оставаться за удовлетворением самых только необходимых расходов, обратить на таком же основании в Государственное Казначейство, вследствие чего и по городам остановить расходы, терпящие отсрочку.

К числу военных распоряжений Императора в Москве принадлежит Высочайшее повеление о составлении корпуса на защиту Петербурга. Поводом к тому послужило полученное Государем от Графа Салтыкова письмо, с приложением донесения от Рижского Военного Губернатора Эссена, о занятии неприятелями Митавы и переправе их через Двину при Юнгфергофе. Император отвечал Графу Салтыкову: «Известие о Риге, сообщенное Мне вами, нимало Меня не удивляет. Вы вспомните, что Я всегда сие предвидел, по превосходству сил, действующих против нас. Признаюсь, Я не полагаю, чтобы переход через Двину, о коем упоминается в письме от Эссена, был сделан с намерением идти на Петербург, но единственно по правилам военным, дабы перед осадой запереть Ригу; как говорится по-французски, роur сегnеr lа рlасе. Мудрено, чтобы они отважились отправить корпус на Петербург, прежде нежели участь Риги и действующих армий решена будет. Но не менее того, как Я прежде писал, все меры к увозу из Петербурга всего нужного необходимы, и времени терять не следует. Я надеюсь еще приехать сам в Петербург к 21 Июля, но желал бы уже найти все приготовленным на всякий случай. Выездом Императорской Фамилии, полагаю, спешить нечего, разве когда корпус неприятельский уже будет приближаться к Нарве; имев лошадей, заготовленных по Ярославской дороге на Казань, всегда вовремя успеть можно выехать. Важнее, чтобы все тягости заблаговременно были выпровождены. Продолжением же присутствия Императорской Фамилии и публика будет несколько успокоена. Между тем, с помощью Божией, и армии действующие могут иметь успехи, которые переменят вид вещей. По последним известиям, все, благодаря Бога, идет хорошо. Первая армия совершила свое движение к Витебску, дабы быть между Двиной и Днепром и иметь Смоленск в тылу; 2-я уже подошла к Могилеву, и Князь Багратион хотел атаковать неприятеля. Посему соединение сих двух армий кажется вероятным. Что касается до составления корпуса для защиты Петербурга, Я должен заметить, что означенные в прилагаемой записке войска существенно составляют только три полка; прочие все рекруты, а кавалерии вовсе нет. Нельзя ли приступить к формированию в Петербурге наподобие того, что делается в Смоленске и Москве? Употребя псарей, конюших, конюхов, форейторов господских, словом, людей, ездивших верхом, можно весьма скоро составить казачьи полки. В Петербурге и в губернии, по примеру Московскому, должно составиться довольно значительное число. К сему можно присоединить один драгунский полк, оставшийся в Финляндии и не назначенный на суда: дать ему повеление прийти в Петербург. Сверх того с каждого кавалерийского гвардейского полка осталось по 50 человек с двумя офицерами, которые могли бы все служить для образования сей новой кавалерии. Три же полка пехотных могли бы образовать новую пехоту, и тогда корпус будет довольно значителен. Заняв позицию под Нарвой, можно будет неприятеля остановить, тем больше, что, по сведениям, которые Я имею, вверх по Нарве мосты строить неудобно, по быстроте и порогам. Неужели Петербург захочет отстать от Москвы в усердии к защите Отечества? Прилагаю рескрипт Кутузову о назначении его начальником корпуса для защиты Петербурга.

Со стороны Пскова корпус Графа Витгенштейна, усиленный резервными войсками и составляющий до 50 000 человек, назначен к защите Петербурга. Прошу Ваше Сиятельство, с помощью Генералов Кутузова, Вязмитинова и Князя Горчакова, дать ход новому вооружению в Петербурге. При сем прилагаю Московское образование: оно может послужить примером. Артиллерии же в Петербурге и Пскове слишком достаточно».

Войскам, назначенным для защиты Петербурга, велено называться Нарвским корпусом и занять Нарву, которой неприятелю нельзя было миновать, если бы он пошел от Риги на Петербург, чего, впрочем, Государь не предполагал. Корпус Макдональда, бывший у Риги, считали в 40 или 45 тысяч. Для обложения Риги он должен был оставить по крайней мере 20 000, а с остальными 25 000 невозможно ему было предпринять движения на Петербург. В таком случае часть войск, оставленная им для блокады, была бы подвержена вылазкам Рижского гарнизона, а отправленные вперед 25 000 не могли бы предпринять ничего решительного. Идти Макдональду со всем корпусом на Петербург также было нельзя, имея в тылу Ригу с ее гарнизонами. Итак, переход неприятеля через Двину почитал Государь одной демонстрацией, которую, однако же, на всякий случай, надлежало предупредить. Нарва была для того самым удобным местом; крепость была довольно хорошо устроена, и близ нее находилась выгодная позиция. Инженерный Генерал Шванебах был отправлен из Петербурга в Нарву для усиления обороны как крепости, так и позиции. Стараясь узнать всякий шаг неприятеля по дороге в Петербург, велели одному надежному чиновнику ехать до последней почтовой станции, до которой можно будет пробраться, и доносить с нарочными о движениях неприятеля. Нарвский корпус должен был состоять с небольшим из 10 000 человек и находиться под начальством Кутузова. Оборона Петербурга была первым поручением, данным в Отечественную войну полководцу, на которого вскоре потом возложил Император всю оборону России. Главному начальству Кутузова подчинили также все войска, находившиеся в Петербурге, Кронштадте и Финляндии, не исключая морских, дабы он, как сказано в Высочайшем ему рескрипте, «имея их в единственной своей команде, смог, в случае надобности, употреблять и соединять их».

В Москве получил Государь два мирных договора: 1-й, подписанный 8 Июля, в Великих Луках, с Магистром Испанских Кортесов; 2-й, заключенный 6 Июля, в Оребро, с Англией. Целью договора с Испанией было восстановление между Россией и ее доброго согласия и союза и обязательство, принятое обеими Державами, «условиться о постановлениях сего союза и согласиться во всем том, что может относиться к взаимным их пользам и принятому ими твердому намерению вести мужественно войну против Императора Французов, общего их неприятеля, обещаясь рачить и содействовать искренно всему тому, что может быть полезно для той или другой стороны»[86]. С Лондонским Двором начались дипломатические сношения в Апреле, когда уже не подвержена была сомнению война с Наполеоном. Переговоры вели в Стокгольме доверенным образом с Английским Министром Торнтоном, который, равно как и Русский Посланник в Швеции, не имел от своего Двора официальных полномочий на заключение Мира. Торнтон получил их не прежде 3 Июля, за девять дней до перехода Наполеона через Неман, а нашему Посланнику дано было на то повеление 23 Июня, на марше из Вильны в Дриссу. Достойно замечания, что Лондонский Двор, истощавший с начала революционной войны все средства для противоборства Франции, оказывал невероятную холодность к России, когда приближалось вторжение в нее Наполеона. Англичане мало надеялись на успех Российского оружия и не спешили возобновлять связей с Державой, которую, подобно Наполеону и всей Европе, они считали погибшей. Единственным условием мира с Англией было восстановление дружественных сношений, в том виде, как они прежде существовали между обоими Дворами, и на таком основании, как оные бывают между народами, наиболее друг другу благоприятствующими[87]. Государь велел обнародовать мир без отлагательства, во-первых, потому, что Лондонский Кабинет, не ожидая срока, назначенного для размена ратификаций, наименовал Лорда Каткарта Чрезвычайным Послом в Петербурге; во-вторых, чтобы торгующие, узнав о свободном мореплавании, успели обратить в пользу своих оборотов краткий остаток лета. Во время веденных с Англией переговоров Государь писал к Принцу Регенту:

«Настоящая война есть последняя борьба независимости против угнетения, законно свободных идей против тиранства; она есть дело всех еще не порабощенных Государств. Только величайшие общие усилия, только самое непоколебимое постоянство в поддержании сей войны могут доставить нам успех. Все повелевает заключить самый тесный союз между Россией, Англией, Швецией, Испанией, Португалией и Турцией. Все, что сделаем для достижения сей цели, будет сделано хорошо; все, что удалит нас от нее или замедлит исполнение, будет существенным злом для общего блага. Позвольте Мне выразиться яснее. Мне кажется, что надобно употреблять меньше письменных сношений и форм, но более руководствоваться возвышенными, пламенными чувствами, которые заставили бы смотреть на все народы, соединенные для спасения свободы своей, как на братьев, поспешествующих в случае нужды помогать друг другу, имея в виду одну цель – общее спасение. Таков Мой образ воззрения на нынешние дела».

В то великое время, когда Александр воспламенял и Своих верноподданных, и чуждые Государства к совокуплению всех усилий против общего врага, недоставало в Москве только присутствия Митрополита Платона. Он управлял Московской Епархией 37 лет и в 1812 году, по преклонным летам и слабости здоровья, жил в Вифании, где надеялся спокойно кончить дни свои, когда внезапно до мирной обители его достигла весть о вторжении в Россию неприятеля. Он плакал, взывая: «Боже мой! до чего я дожил?» – и хотел ехать из Вифании, чтобы представиться Государю в Москве. Несколько раз приказывал он готовить себе карету для отъезда и несколько раз доходил до нее, но душевная скорбь, увеличивавшая телесное бессилие, делала тщетными усилия Архипастыря видеть еще раз своего Монарха и благословить Его на подвиг. Подобно Святому Сергию, некогда благословившему Великого Князя Димитрия на брань с Мамаем, Платон, 14 Июля, послал к Императору с наместником Троицкой Лавры, Самуилом, образ Преподобного Сергия, написаный на гробовой доске угодника и сопутствовавший Петру Великому в походах и сражениях. Митрополит писал Государю: «Первопрестольный град Москва, новый Иерусалим, приемлет Христа своего, яко мать, во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу Твоей Державы, поет в восторге: Осанна, благословен грядый! Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; но кроткая Вера, сия праща Российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Се образ Преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего Отечества, приносится Вашему Императорскому Величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим Вашим лицезрением. Теплые воссылаю к Небесам молитвы, да Всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания Вашего Величества».

Государь отвечал Платону: «Я получил от вас письмо и при нем образ Преподобного Сергия. Первое принял Я с удовольствием, как от знаменитого и Мной столь уважаемого пастыря Церкви, второй с благоговением. Образ Святого Поборника Российских военных сил велел Я отдать составляющемуся для защиты Отечества Московскому ополчению, да сохранит он его своим предстательством у Престола Божия, и да продлит молитвами своими украшенные честью и славой дни ваши».

Тогда Платон в духе пророческом писал Императору из Вифании: «Старец Симеон имел в жизни блаженнейший удел принять на руки свои Предвечного младенца и из глубины восхищенной души воспел священный гимн Владыке мира. Я, недостойный, удостоен ответа Августейшей Особы Вашей, в восторге лобызаю Высокомонаршую Десницу; ношу бремя скучной старости, но как бы юнею в сладостных чувствиях, благоговея к любезнейшему имени Александра. Государь! Вы, по духу Христианского благочестия, благословили вооружаемых героев принесенной Вам от меня иконой Чудотворца Сергия. Много может молитва праведного споспешествуема. Покусится алчный враг простерть за Днепр злобное оружие – и этот Фараон погрязнет здесь с полчищем своим, яко в Чермном Море. Он пришел к берегам Двины и Днепра провести третью новую реку – страшно выговорить – реку крови человеческой! О! Каждая крови капля воззовет от земли к Небу. Крови брата твоего взыщу от руки твоея. Франция познает в Боге Господа отмщений, а Россия восчувствует, исповедует, воспоет к Нему: Авва Отче! Царю Небесный! Ты изведеши, яко свет, правду Монарха, и судьбу России, яко полудне».

Во всю жизнь Свою примерный сын Церкви, Александр, истощая средства человеческой обороны, обнажая меч мирской, возлагал в напастях упование на Бога, подобно как во дни Своих торжеств Ему одному приписывал славу Своего оружия. 17 Июля Он приказал Преосвященному Августину сочинить молитву о нашествии супостатов, для чтения с коленопреклонением в церквах Московской Епархии. Молитва была удостоена Высочайшего одобрения и напечатана. Повторим ее с тем же благоговением, с каким была она возносима во храмах, когда Всевышний посетил Отечество наше скорбью: «Господи Боже сил, Боже спасения нашего! призри ныне в милости и щедротах на смиренные люди Твоя и человеколюбно услыши, и пощади и помилуй нас. Се враг, смущаяй землю Твою, и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны; се людие беззаконии собрашася, еже погубити достояние Твое, разорити честный Иерусалим Твой, возлюбленную Тебе Россию: осквернити храмы Твои, раскопати алтари и поругатися святыне нашей. Доколе, Господи, доколе грешницы восхвалятся? Доколе употребляти имать законопреступный власть?

Владыко Господи! услыши нас молящихся Тебе: укрепи силой Твоей Благочестивейшего Самодержавнейшего Великого Государя нашего Императора Александра Павловича; помяни правду Его и кротость, воздаждь Ему по благости Его, ею же хранит ны Твой возлюбленный Израиль. Благослови Его советы, начинания и дела; утверди всемогущею Твоею десницею царство Его, и подаждь Ему победу на врага, яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа. Сохрани воинство Его: положи лук медян мышцам во имя Твое ополчившихся, и препояши их силою на брань. Прими оружие и щит, и восстани в помощь нашу: да постыдятся и посрамятся мыслящие нам злая, да будут пред лицем верного Ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и Ангел Твой сильный, да будет оскорбляяй и погоняяй их; да приидет им сеть, юже не сведують, и их ловитва, юже сокрыша, да обымет их; да падут под ногами рабов Твоих и в попрание воем нашим да будут. Господи! не изнеможет у Тебе спасати во многих и в малых: Ты еси Бог, да не превозможет противу Тебе человек.

Боже отец наших! Помяни щедроты Твоя и милости, яже от века суть: не отвержи нас от лица Твоего, ниже возгнушайся недостоинством нашим, но помилуй нас по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих презри беззакония и грехи наша. Сердце чисто созижди в нас, и дух прав обнови во утробе нашей: всех нас укрепи верой в Тя, утверди надеждой, одушеви истинной друг ко другу любовью, вооружи единодушием на праведное защищение одержания, еже дал еси нам и отцем нашим, да не вознесется жезл нечестивых на жребий освященных.

Господи Боже наш, в Него же веруем и на Него же уповаем, не посрами нас от чаяния милости Твоея, и сотвори знамение во благо, яко да видят ненавидящие нас и Православную Веру нашу, и посрамятся, и погибнут: и да увидят вся страны, яко имя Тебе Господь, и мы людие Твои. Яви нам, Господи, ныне милость Твою и спасение Твое даждь нам; возвесели сердце рабов Твоих о милости Твоей: порази враги наша, и сокруши их под ноги в верных Твоих вскоре. Ты бо еси заступление, помощь и победа уповающим на Тя, и Тебе славу воссылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

Так совершилось семидневное пребывание Императора в Москве: даны повеления к составлению ополчения и запасных войск, к заготовлению оружия, воспламенен народный дух, вознесены мольбы ко Всевышнему. Если представим себе, с одной стороны, решимость Императора Александра не заключать мира, доколе неприятель не будет изгнан, а с другой – беспредельное повиновение Его священной воле, повиновение, составляющее силу государств, то не трудно было предвидеть, на чьей стороне останется победа в смертельной борьбе с Наполеоном и соединенной против нас Европой. С такой сладостной уверенностью Император оставил Москву, с 18 на 19 Июля, пробыл полтора дня в Твери у Великой Княгини Екатерины Павловны и приехал в Петербург ко дню тезоименитства Императрицы Марии Феодоровны, в которое, как скоро увидим, совершилось одно из самых вожделенных событий войны. Вскоре после прибытия Его Величества в Петербург объявлен рекрутский набор, в губерниях, где не было ополчения, со ста душ по 2, с удельных и казенных крестьян повсеместно, но с уделов Великой Княгини Екатерины Павловны со ста душ по одному, потому что ее Высочество пожелала формировать в своих имениях особый батальон. Псковская и Эстляндская губернии были освобождены от рекрутского набора, по причине военных повинностей, на них лежавших; с Подольской и Волынской губерний велено собрать вместо каждого рекрута по 4 строевых лошади. При Особе Государя учредилась, под начальством Графа Аракчеева, особенная Канцелярия, в которой сосредоточились все военные дела.

Дела под Витебском

Движение воюющих Армий к Витебску. – Предположение Барклая-де-Толли идти через Будилово на Оршу. – Прибытие 1-й армии к Витебску. – Причина остановки у Витебска. – Письмо Барклая-де-Толли к Князю Багратиону. – Неприятель приближается к Бешенковичам. – Дело при Островне. – Дело при Какувачине. – Арьергардное дело под Витебском. – Причины отступления от Витебска. – Наполеон готовится к сражению. – Приезд Наполеона к Витебскому предместью. – Донесение Государю о трехдневных сражениях под Витебском.

При отъезде Императора, из 1-й армии, 1 Июля, оставили мы ее в виду Полоцка, а Наполеона в Глубоком, откуда направлял он свои войска вверх по Двине, к Бешенковичам. 1-я армия имела при Полоцке дневку, для того чтобы Главнокомандующий желал еще более удостовериться в настоящем направлении неприятеля и, до получения о том известий, хотел удержать за собой Полоцк, где сходятся дороги к Витебску, Невелю и Себежу[88]. Вскоре пришли донесения, подтверждавшие о марше Наполеона к Витебску, почему, 8 Июля, и 1-я армия последовала туда же из Полоцка двумя колоннами: в одной были корпус Багговута и гвардия, в другой корпуса Тучкова и Графа Остермана. Дохтуров шел позади, в одном марше, прикрытый конницей Корфа и Графа Палена. Для облегчения войск на марше, в наступившие сильные жары, велено солдатам снимать галстухи и расстегивать мундиры[89]. Когда армия миновала Полоцк, кавалерийский корпус Монбрена переправился у Дисны на правый берег Двины и пошел вслед за Русскими.

На третьем переходе от Полоцка к Витебску казалось выгоднее идти на Сенно и Коханово. Если сим движением обе наши армии и не соединялись совершенно, то, по крайней мере, приближались одна к другой; 1-я стала бы уже на дорогу, идущую из Смоленска в Москву, и прикрыла сердце России. Главнокомандующий хотел предпринять сие движение и переправиться в Будилове чрез Двину, для чего и понтоны были подвезены к берегу; но отменил свое намерение за недостатком продовольствия[90]. Он продолжал марш на Витебск и писал Князю Багратиону: «11 Июля я прибуду с армией в Витебск, для скорейшего соединения с вами, чтобы действовать наступательно на нашего врага. Отправляю чрез Будилово и Сенно отряд для узнания о силах неприятельских, находящихся между Борисовом и Оршей, и буде нужда потребует, то и сам туда последую»[91]. В назначенный день, 11 Июля, пришла 1-я армия в Витебск, где была обрадована известием, оказавшимся, однако же, впоследствии ложным, что Могилев уже занят Раевским[92]. Почитая известие достоверным и препятствия к соединению с 2-й армией устраненными, Барклай-де-Толли писал Князю Багратиону: «Соединение наше, благодаря Всевышнему, совершилось, и теперь остается нам совокупно действовать наступательно против Наполеона»[93]. В заключение просил он его велеть Раевскому идти из Могилева на Шклов. Главнокомандующий был так убежден в соединении своем с 2-й армией, что с сим, поистине радостным, событием поздравлял генералов и местных начальников. «Благодарение Всевышнему, соединение наше совершилось, – писал он Смоленскому Губернатору и Платову, – и мы начинаем теперь с Князем Багратионом действовать наступательно»[94].

Утомление сильными переходами войск, шедших от Немана до Витебска, не дозволило вести тотчас 1-й армии из Витебска к Орше на соединение с Князем Багратионом. Главнокомандующий доносил Государю: «Войска после столь быстрых движений требуют нескольких дней отдохновения. Этим временем хочу воспользоваться, чтобы устроить и обеспечить продовольствие»[95], насчет которого приказано: 1) Забирать все запасы у частных людей, платя за них облигациями, а промышленникам чистыми деньгами. Обывателям и полкам раздавать хлеб для заготовления сухарей. 2) В Велиже учредить магазин для ссыпки хлеба из помещичьих и сельских запасов. 3) Устроить подвижной магазин. 4) Винную и мясную порции выдавать полкам впредь на 4 суток, и такую же пропорцию иметь всегда при армии; остальным стадам волов и винным транспортам следовать за полками в некотором расстоянии[96].

Армия стала у Витебска в позиции, на левой стороне Двины, вдоль правого берега Лучесы, параллельно с большой дорогой в Бабиновичи. Село Белево, занятое главной квартирой, находилось между линиями войск. Только Дохтуров оставался на правом берегу Двины, в полутора маршах впереди, для наблюдения за неприятелем, который с авангардом Графа Палена имел частые, впрочем незначительные, стычки. Дохтурову было приказано напасть на неприятелей, если они покусятся перейти на правую сторону Двины, и стараться об истреблении их. Главнокомандующий велел Платову идти на соединение с 1-й армией, а Князю Багратиону, от которого еще не было известий, объявил Высочайшее повеление: без малейшего замедления действовать наступательно на правый фланг неприятеля между Березиной и Днепром. Поводом к сему повелению послужило расположение Французов от Сенно к Орше, куда сам Барклай-де-Толли все еще хотел идти. Он писал Князю Багратиону: «Запасшись здесь провиантом, я тотчас пойду форсированно к Орше, чтобы сблизиться с вами и потом совокупно действовать против неприятеля. Если он устремит все свои силы против 1-й армии, тогда она не может противостать превосходнейшим силам его и подвергнется опасности, потому что она отделила от себя значительный корпус Графа Витгенштейна, которому также предписано действовать наступательно. Против вашего правого фланга имеется теперь весьма мало неприятельских сил, которые все так же потянулись к Сенно и направляются против вверенной мне армии. Я долгом считаю сказать вам, что 1-й армии весьма возможно сражаться, но последствия сражения могут быть пагубны. Что даст после того спасение Отечеству, когда та армия, которая должна прикрывать недра его, потерпит сильно от поражения, которое при всех усилиях не есть невозможный случай? Судьба Государства не должна быть вверена уединенным силам одной армии против несравненно превосходнейшего неприятеля, но священный долг обеих армий состоит в скорейшем их соединении, дабы Отечество за щитом их было спокойно и оне совокупными силами могли устремиться на несомненную победу, которая есть единая цель взаимных наших усилий; почему покорнейше прошу вас давать мне во взаимность, какие от меня получать будете, подробнейшие и сколь можно частые известия о расположении войск ваших и о всем, происходящем в армии вашей; равномерно уведомьте меня как можно скорее о всех распоряжениях, которые вами уже учинены и которые впредь предполагается предпринять, дабы я с сим мог соображать свои движения. Пред мыслию, что нам вверена защита Отечества в нынешнее решительное время, умолкнут все прочие рассуждения и все то, чему бы при других обстоятельствах могло быть возможно иметь какое-нибудь влияние на поступки наши. Глас Отечества призывает нас к согласию, которое есть вернейший залог наших побед и полезнейших от оных последствий, ибо от единого недостатка в согласии славнейшие даже герои не могли предохраниться от поражения. Соединимся и сразим врага России. Отечество благословит согласие наше!»[97]

Между тем неприятели перешли чрез Улу. 12 Июля прибыл в Бешенковичи Мюрат с корпусами, ведомыми им из-под Дриссы, и показались Французские отряды по дороге из Сенно в Бабиновичи. В виду неприятеля поздно уже было предпринимать марш на Оршу, почему 1-я армия должна была оставаться у Витебска и ожидать, пока успеет пробиться к ней Князь Багратион. На одной высоте с Мюратом шли из Глубокого корпуса Вице-Короля, Сен-Сира, гвардия и ехал Наполеон на Ушач и Бочейково. В Бешенковичах Наполеон переправился через Двину и, сделав 13 Июля обозрение, послал вперед Мюрата с кавалерией. За ним тронулись прочие корпуса; только Сен-Сир оставлен для наблюдения при Ушаче. Наполеон занимался распоряжениями к бою, от которого и Барклай-де-Толли не имел намерения уклоняться, полагая с часу на час, что ему возвестят о прибытии 2-й армии. Ожидая ее с живейшим нетерпением, Барклай-де-Толли узнал, с рассветом 13-го числа, что неприятель потянулся из Бешенковичей к Островно. Нужно было удерживать его сколь можно долее, для того чтобы имели в предмете не трогаться с Витебской позиции до соединения с Князем Багратионом. Графу Остерману велено идти к Островно и оттуда послать разъезды для узнания, как велики силы неприятеля, находившегося гораздо ближе к нашему лагерю, нежели у нас предполагали. 13-го поутру Граф Остерман выступил к Островно, с своим корпусом и полками Нежинским и Ингерманландским драгунскими и лейб-гусарским. Ингерманландские драгуны вскоре посланы влево для наблюдения; другие два полка шли в голове корпуса, имея при себе 6 орудий. Верстах в 7 от Витебска неожиданно увидели они Французский конный пикет, бросились на него и в преследовании опрокинули встретившиеся им дорогой разъезды, вместе с коими мчались до Островны, прямо на Мюрата, стоявшего там с двумя кавалерийскими корпусами и одним пехотным полком. Ядра и картечи посыпались на Нежинских драгун и на лейб-гусар. Многочисленная кавалерия вдруг атаковала их с разных сторон и привела в такое расстройство, что, возвращаясь назад, наши не попали на большую дорогу, но спасались как могли, вправо и влево по полям, и потом присоединялись поодиночке к корпусу. Шесть конных орудий, не отстававших от кавалерии в неосторожном ее налете, взяты Французами и были первыми трофеями Наполеона в России.

Услыша сильную канонаду, которой Мюрат встретил нашу конницу, Граф Остерман приказал пехоте прибавить шагу и, не доходя до Островно на пушечный выстрел, часу в 10-м поутру, поставил корпус поперек дороги, упираясь флангами в болотистый лес. Первые линии обеих пехотных дивизий, 23-й и 11-й, Бахметевых 1-го и 2-го, стали развернутым фронтом; вперед вывезены орудия; они тотчас открыли огонь, но сильно потерпели от превосходного числа неприятельской артиллерии. Мюрат начал кавалерийские атаки и усиливал нападение тем смелее, что надеялся быть скоро подкреплен пехотой, шедшей вслед за ним. Наши войска, скучавшие продолжительным отступлением, с жадностью воспользовались первым случаем сражаться. Атаки неприятельские были отражаемы мужественно, и по всей линии открылся неумолкаемый огонь артиллерии.

Вице-Король следовал за Мюратом и отправил пехотную дивизию для его подкрепления. Прибытие пехоты не дало перевеса неприятелю, по невозможности обойти позицию Графа Остермана с флангов, а с фронта отражал он атаки пушками и батальным огнем.

Главнокомандующий послал ему на помощь 1-й кавалерийский корпус Уварова, но Граф Остерман не счел нужным вводить его в огонь. За Уваровым шла 3-я дивизия Коновницына. Граф Остерман держался упорно и до 10 часов вечера не подавался ни шагу назад. Когда спросили его, что прикажет он делать в избежание вреда, наносимого некоторым полкам картечными выстрелами, он отвечал: «Ничего не делать – стоять и умирать». По прекращении огня, сражавшиеся войска остались на тех самых местах, где началось дело[98]. Барклай-де-Толли основательно полагал, как о том и доносил Императору, что на следующий день неприятель возобновит нападение на Графа Остермана и принудит его отступить к Витебску. «Здесь, – писал он, – взял я позицию и решился дать Наполеону генеральное сражение. Но между тем другая часть неприятельских войск из Борисова и Толочина идет к Орше и оттоль стремится к Смоленску, чтобы совершенно пресечь мое сообщение с Князем Багратионом, почему прошу Князя, чтобы он действовал решительно и быстро на Оршу и непременно занял это место, а без того все усилия наши будут тщетны и пагубны». «Поспешите сим действием, – заключил Барклай-де-Толли свое отношение к Князю Багратиону. – Защита Отечества ныне совершенно в ваших руках. Я уверен, что вы сделаете все, чего требует польза службы Его Императорского Величества. Я же отсель до тех пор не пойду, пока не дам генерального сражения, от которого все зависит»[99].

Коновницыну приказано сменить Графа Остермана, который, в свою очередь, должен был поддерживать 5-ю дивизию. Коновницын стал при деревне Куковячи, от Островно в 8 верстах, куда Граф Остерман отступил ночью. Неприятельские корпуса подвигались из Бешенковичей; впереди их, по причине лесистого местоположения, шел пехотный полк и 14-го, рано поутру, атаковал передовые войска Коновницына. Отстреливаясь, наши отступали на позицию. Правое крыло Коновницына примкнуло к Двине, левое к густому лесу; на большой дороге стал центр, прикрытый оврагом. Атаки Мюрата и Вице-Короля на левый фланг, в лесу, были безуспешны; на правом крыле Коновницын тоже не уступал ни шагу и после двукратного, отбитого им нападения сам ударил на неприятеля, но не имел удачи, потому что к Французам подоспели свежие войска и прибыл сам Наполеон. Это обстоятельство вскоре сделалось известно Коновницьну от пленных и воспламенило его к новым усилиям. «Что прикажете делать?» – спросил его один Генерал, объясняя ему свое затруднительное положение. «Не пускать неприятеля!» – было ему ответом. Но исполнить приказания было уже невозможно. Наполеон повел общую атаку на всю линию, имея в виду оттеснить поспешнее Русских из лесов, положить конец двухдневному кровопролитию и, приблизясь к Витебску, осмотреть позицию, занимаемую Русской армией. Храбрость войск и личное бесстрашие Коновницына не могли удержать нападающих. С восклицаниями «Да здравствует Император!» отвсюду подвигались они вперед и даже захватили три орудия наших, которые, однако же, были возвращены штыками Черниговского пехотного полка. Коновницын, имея позади себя узкий лесной дефиле, отправил назад часть артиллерии и начал отступать. На дороге встретил он посланные к нему на подкрепление корпус Уварова и 1-ю гренадерскую дивизию, которую вел Тучков, и, как старший, он принял команду. Наполеон не прежде вечера мог овладеть всем лесом, где еще несколько времени продолжался огонь, и, сбив Коновницына, не приобрел никаких трофеев, кроме поля сражения. К ночи бывшая в деле 3-я пехотная дивизия и войска, посланные ей в помощь, отступили к Витебску; авангард армии поручен Графу Палену. Наполеон велел раскинуть для себя палатку на возвышении по левую сторону от дороги, вблизи Куковячи.

Все предвещало сражение, предмет желания Наполеона, надеявшегося, по обыкновению своему, одним ударом решить участь войны. Привыкнув к победам, за коими непосредственно следовал мир, на условиях, какие предписывать ему было угодно, быв долгое время самовластителем на полях битвы, он не находил еще себе достойного соперника и потому справедливо ласкал себя уверенностью сокрушить Русских, тем легче, что превосходил нас силами. Его армия разделяла с своим повелителем желание сразиться, думая, что битва, в успехе коей она не сомневалась, положит конец войне. Русские не меньше пришлецов, наводнивших наше Отечество, жаждали боя.

С рассветом 15 Июля Французы тронулись от Куковячи к Витебску, и в 4-м часу утра завязалась перестрелка в авангарде Графа Палена. Лейб-казаки первые ходили несколько раз в атаку. В одной из них отборные Донцы налетели на батарею, возле которой стоял Наполеон, и в конвое его произвели тревогу, что остановило неприятелей на некоторое время. Потом Французы пошли опять вперед. Граф Пален, сражаясь, отступал к берегам Лучесы в виду армии, которая стояла на возвышениях и только что не рукоплескала его искусным движениям. Наш авангард в глазах Наполеона маневрировал «с неожиданным, – как говорил Барклай-де-Толли, – успехом». Граф Пален был уже от армии верстах в пяти и на крепкой позиции выдерживал сильный натиск, между тем как вдали, против оконечности нашего левого крыла, сгущались черные линии Французских колонн, коим Наполеон давал лично направления, где кому стать, для предполагаемого на следующий день общего нападения. Сражение казалось несомненным, когда вдруг, неожиданно, приехал от Князя Багратиона Адъютант его, Князь Меншиков, с известиями, изменившими положение дел. Князь Багратион уведомлял, что Даву прежде его занял Могилев и что покушения 2-й армии пробиться в этот город были тщетны, почему, для соединения с 1-й армией, взял он направление правее и намеревался следовать в Смоленск чрез Мстиславль. Барклай-де-Толли, имея с обеих сторон неприятеля и не в состоянии будучи соединиться с 2-й армией при Витебске, не мог вступить в дело, «которое, – как он доносил, – ни в каком предположении не принесло бы ожидаемых от него прежде выгод, и потому принужден был оставить Витебск, чтобы четыре марша отступить к Поречью, где хотел принять меры, судя по обстоятельствам»[100]. Отступление было необходимо, но как в виду Наполеона идти назад, среди ясного, летнего вечера? Однако же, невзирая на близость неприятеля, Главнокомандующий велел армии сниматься с лагеря. Наполеон, находясь в 5 верстах от нашей позиции, не мог рассмотреть, в чем состояла цель начинавшегося движения. Оно показалось ему обыкновенным переходом войск с одного места на другое, так что наши колонны могли взять свое направление прежде, нежели неприятель явственно приметил отступление их. Решившись не принимать сражения, Барклай-де-Толли велел Графу Палену держаться до последней крайности. Доверенность Главнокомандующего оправдалась в полной мере. Барклай-де-Толли несколько раз посылал благодарить Графа Палена и до такой степени был им доволен, что в частном письме к Государю говорил: «Граф Пален особенно отличается от Генералов всей армии своими воинскими дарованиями, распоряжениями и хладнокровием. Чрезвычайно полезно было бы для службы назначить ему обширнейший круг действий, и я осмеливаюсь представить его в Генерал-Лейтенанты. Его достоинства служат порукой в справедливости такой награды»[101]. Армия была в полном отступлении, а Граф Пален все еще сражался. Под вечер он перешел на правый берег Лучесы. Туда последовали за ним, в двух местах, несколько рот Французских егерей. Наполеон, имея таким образом во власти своей переправу через Лучесу, приказал авангарду остановиться и начал располагать корпуса в боевой порядок для сражения на другой день. Вице-Король примкнул левым крылом к Двине; правее от него стал Ней. Три пехотные дивизии Даву, гвардия и кавалерийский корпус Нансути заняли вторую и третью линии; корпус Монбрена находился для наблюдения на правом берегу Двины. Сен-Сир получил приказание идти из Ушача к Витебску, куда направлен был также Груши из Орши. Между тем, пока неприятель готовился к нападению, Граф Пален последовал ночью за армией.

Уверенность Наполеона в близости сражения была так велика, что, когда 16-го поутру, донесли ему с передовых постов об отступлении Русских, он не хотел тому верить и сам поехал удостовериться в истине сего известия. Сомнение его было непродолжительно. Прибыв на позицию, которую накануне занимали Русские, он увидел опустелые биваки; тут не было ничего забытого, брошенного, ничего такого, что бы свидетельствовало о торопливости отступления. Нашли только одного спавшего под кустом русского солдата, которого привели к Наполеону, но он ничего не мог сказать, куда пошла армия, к Петербургу или к Москве. Наполеон послал авангарды по дорогам Петербургской и Смоленской, а сам поехал в Витебск, где оставалось весьма мало жителей. Накануне Гражданский Губернатор получил повеление отправиться с чиновниками в Усвят, собрать сколько можно более хлеба, скота и горячего вина и перевезти запасы сии в Велиж и Поречье. Белорусский Военный Губернатор Герцог Александр Вюртембергский предварил за несколько дней перед тем чиновников и граждан, что если бы Русские войска оставили Витебск, то жители не должны противиться неприятелю, но в сердцах сохранять присягу верноподданных к Государю. На случай занятия Французами Витебска Герцог назначил Комендантом одного отставного Бригадира.

Наполеон сперва остановился у предместья и велел привесть к себе того, кто имел начальство в городе. Губернатор и почти все чиновники присутственных мест заблаговременно выехали, и Наполеону представили только нескольких обывателей. Он расспрашивал их в особенности о том: не знают ли они, где Русские предполагают дать сражение? Один из представленных отвечал, что, по слухам, Русские намерены остановиться при Белыничах, на Петербургской дороге, верстах в 15 от Витебска. Не делая дальнейших расспросов, Наполеон поехал на сию дорогу, но не встретил нашей армии, а только получил от разъездов донесение, что к Поречью тянутся значительные силы Русских. Основываясь на сем известии, велел Наполеон и тем войскам, коим первоначально назначено было идти к Смоленску, обратиться на Петербургскую дорогу, к Гапоновщине, где и остановился на некоторое время неприятельский авангард. Окончив обозрение, Наполеон удостоверился, что Русская армия уже находилась в таком от него расстоянии, что нельзя было воспрепятствовать маршу ее на Смоленск, и потому возвратился в Витебск, где прожил до 1 Августа.

В делах при Островно, Кукувячине и Витебске убито с нашей стороны 834, ранено 1855, пропало без вести 1069 человек[102]. Главнокомандующий не мог нахвалиться армией. Вот его слова из донесения к Государю:

«Войска Вашего Императорского Величества в течение сих трех дней с удивительной храбростью и духом сражались противу превосходного неприятеля. Они дрались как Россияне, пренебрегающие опасностями и жизнью для Государя и Отечества. Я не решу, кому, войскам ли авангарда, 4-го корпуса или 3-й дивизии, отдать преимущество. Все соревновались в мужестве и храбрости. Одни только неблагоприятельствующие обстоятельства, не от 1-й армии зависящие, принудили ее к сему отступлению, которым она, в военном смысле, может тщеславиться, произведя оное в виду превосходнейшего неприятеля, удерживаемого малым авангардом Графа Палена. Мы лишились Генерал-Майора Окулова, убитого на месте сражения, а 14-го числа Граф Кутайсов ранен пулей в ногу; но, несмотря на то, он, как до окончания вчерашнего дела, так и сегодня был в огне. Все офицеры отлично выполняли долг свой, и вообще войска оказывают такую ревность и усердие, что я уверен в совершенном успехе генерального сражения, если бы только обстоятельства не воспрепятствовали ныне дать оное. Но, соединившись с Князем Багратионом, не может уже быть сомнения в поражении врагов, почему и спешу я совершить сие соединение (к коему я уже, с моей стороны, дал средство прибытием своим в Витебск) и предупредить движением моим прибытие неприятеля чрез Могилев в Смоленск, в чем, вероятно, ныне состоит цель его. Непоколебимая храбрость наших войск дает верную надежду к большим успехам».

Рассмотрим, какие причины воспрепятствовали Князю Багратиону прибыть в Витебск.

Действия князя Багратиона от Несвижа до Мстиславля

Движение 2-й армии из Несвижа к Бобруйску. – Дело при Романове. – Соединение Даву и Вестфальского Короля. – Отъезд из России Вандама и Короля Иеронима. – Прибытие 2-й армии в Бобруйск. – Важность Бобруйска. – Распоряжения Игнатьева. – Марш 2-й армии к Могилеву. – Занятие Могилева неприятелем. – Дело Сысоева под Могилевом. – Князь Багратион решается идти напролом. – Расположение Даву при Салтановке. – Бой при Салтановке. – Движение 2-й армии к Мстиславлю. – Переписка Платова с Главнокомандующим и Начальником Главного Штаба 1-й армии. – Соединение Платова с 1-й армией.

Дав трое суток отдохнуть армии под Несвижем и остановив авангард Вестфальского Короля поражениями, нанесенными ему 27 и 28 Июня под Миром, Князь Багратион продолжал марш к Бобруйску. 1 Июля прибыл он в Слуцк, где получил известие о появлении неприятельских партий уже в Свислоче на Березине, в 40 верстах от Бобруйска. То были разъезды Пажоля, которого Даву послал из Минска, между тем как сам пошел на Могилев. Из сих движений Князь Багратион заключил, что Даву не упускал нашей армии из вида. Итак, опять надлежало спешить, чтобы предупредить головы неприятельских колонн и найти свободный путь для соединения с 1-й армией.

В следовании к Бобруйску Князь Багратион разделил армию на две части: Раевского, с 7-м корпусом и несколькими конными полками, послал вперед, для атаки неприятеля, в случае встречи с ним до прихода в Бобруйск, и как тогда довелось бы открывать путь оружием, то Раевскому велено произвесть нападение, несмотря ни на число неприятеля, ни на твердость его позиции. Сам Князь Багратион, с 8-м корпусом Бороздина и 2-й кирасирской дивизией, шел в одном марше за Раевским для поддержания арьергарда, коим командовал Платов, отражая нападения Вестфальского Короля. «Я охотно бы решился атаковать армию Иеронима, меня преследующую, – доносил Князь Багратион Государю, – и, разбив ее, разбил бы после и Даву, в чем совершенно уверен, но не уверен в том, чтобы Иероним не стал отходить и, тем отвлекая меня, не дал бы случая Даву отрезать вверенную мне армию на всех пунктах соединения, и даже продовольствия»[103]. Едва Князь Багратион выступил из Слуцка, как получил от Платова донесение, что Вестфальский Король быстро приближается к Романову. Он приказал Платову держаться в Романове и даже податься вперед на неприятеля, для того чтобы отправленные из Слуцка в Мозырь обозы, раненые, пленные и больные успели отойти на некоторое расстояние и не попались неприятелю. Для подкрепления Платова остался Князь Багратион в Слуцке с корпусом Бороздина и кирасирской дивизией. Неприятельская пехота, не доходя 8 верст до Романова, остановилась, а кавалерия, состоявшая из 7 полков, атаковала наш арьергард, который опрокинул ее и преследовал до места, занимаемого пехотой, где остановлен был действием ее артиллерии. Французская конница, собравшись под прикрытием пехоты и орудий, снова пошла в атаку, но опять неудачно. Поле сражения было покрыто неприятельскими трупами и ранеными, в плен взято 16 Офицеров и до 300 нижних чинов. Вечером Князь Багратион доносил Государю из Слуцка: «Из сего дела удостоверяюсь, что Иероним не решится дать мне сражения, прежде нежели Даву мог бы нанести мне вред с фланга, а между тем полагаю, что в переходе завтрашнего числа обозы 2-й армии сблизятся к Петрикову, где получат из Мозыря подкрепление, и что самая моя дорога от Уречья к Глуску и далее, будучи лесиста и болотиста, отнимет у неприятеля способы меня преследовать быстро и не позволит мне искать над ним каких-либо поверхностей. По сим уважениям, и более потому, чтобы не допустить неприятеля от Минска и Борисова делать поиски на Смоленск и далее внутрь, я, перейдя Березину у Бобруйска, поспешу на преграждение путей неприятелю и соединение, ежели оно будет возможно, с 1-й армией, сколько силы людей выдержать в состоянии будут. С особенным чувством прискорбия приемлю смелость, Всемилостивейший Государь, изъявить мое сожаление и вверенных мне войск, что по сие время не нахожу случая удовлетворить их и собственному желанию победить врага, дерзнувшего нарушить спокойствие Вашего Императорского Величества. Смело могу ручаться, что нет чина, ни звания, которые бы не равно чувствовали и не равно бы желали: победить или умереть! Но, стесненный невыгодным положением моим и имея неприятеля отовсюду, сохраню навсегда соревнование сие, дабы воспользоваться оным в минуты первых возможностей. Благодарность к благотворениям Вашего Императорского Величества и преданность к Престолу не позволяют скрывать пред Вами, Государь, уверенности и непременных надежд, что с решительным наступлением 1-й армии на неприятеля обстоятельства примут другой и выгоднейший вид».

Далее Романова неприятельские войска не преследовали 2-й армии, получив другое назначение. У Вестфальского Короля произошла ссора с Даву, который имел от Наполеона повеление принять под главное свое начальство войска Короля, если дойдет до сражения или в случае совокупных с ними действий. Даву начал посылать приказания Иерониму, который тем обиделся и не хотел подчинить себя Маршалу. Наполеон, узнав о происшедшей ссоре, недовольный действиями своего брата, отказал ему от команды и подчинил Маршалу Даву корпуса Понятовского, Латур-Мобура и Вандама, составлявшие армию Вестфальского Короля. Первым двум велел Даву идти, для соединения с ним, к Игумну и Могилеву, а Вандаму следовать из Несвижа на Минск и Оршу, куда также выступил из Минска корпус Груши, находившийся в сборном корпусе Даву. Таким образом армия Князя Багратиона освободилась от неприятельских войск, находившихся в тылу ее, и могла продолжать спокойно марш свой на Бобруйск. Лишившись начальства над войсками, Вестфальский Король уехал из России в столицу свою Кассель, конечно не помышляя о превратности судьбы, что с небольшим через год будет он оттуда выгнан Русскими. Тогда же, равномерно по неудовольствию, оставил неприятельскую армию командир Вестфальского корпуса Вандам; место его вскоре занял Генерал Жюно.

Кратковременное пребывание свое в России ознаменовал Вандам такими же насилиями, какие посрамили имя его и в других землях. 26 Июля Лидский Подпрефект жаловался на Вандама, что он посылает солдат с повелением грабить жителей. Вестфальский Король оставил по себе одинаковую позорную память. Сперва надеялся он, что Наполеон ему назначает Польский престол, и потому, вступив в Гродно, ласкал Поляков. Желая блеснуть своими сведениями в их истории и показать уважение к прежней воинской славе их, поминутно говорил он им о Болеславе Храбром. На походе из Гродно в Несвиж предавался он поступкам, недостойным его сана: остановясь в селении Котре, в 35 верстах от Гродно, забавлялся бросаньем пустых бутылок из окна; стоявшие на дворе офицеры хватали их и вбрасывали опять в комнату через другое окно. Дело кончилось тем, что перебили множество стекол. Там же, гуляя по саду, рубил он саблей молодые деревья. Сын помещика просил Короля оставить такое занятие и получил от него следующий ответ: «Пусть все чувствуют, что здесь война». Солдаты его грабили по деревням и городам. В Новогрудке был он свидетелем, как войска его разбивали погреба, брали вино и другие вещи, и хладнокровно смотрел, когда солдаты наносили побои жителям, искавшим у него защиты. 6 Июля благополучно прибыла 2-я армия в Бобруйск. Построение сей крепости было почти доведено к окончанию: верки отсыпаны в настоящий профиль, большая часть дерновых одежд сделана, положенное число 360 орудий, с достаточным количеством снарядов, выставлено. Удачный выбор места, где выстроен Бобруйск, оказал в Отечественную войну величайшую, неоцененную услугу. Ни одна крепость в России никогда не была столь полезной, как Бобруйск в 1812 году. Не будь там крепости, Князю Багратиону невозможно б было прежде исхода Августа соединиться с 1-й армией, а тогда она была уже в окрестностях Москвы. Переправа через Березину сделалась бы совершенно недоступной, ибо, когда Князь Багратион находился еще в Слуцке, Пажоль был уже в Свислоче и мог по устроенному им в Острове мосту перейти на левую сторону реки, уничтожить гати и плотины на болотных берегах Березины и затруднять нашим войскам наведение мостов. Князю Багратиону, не имевшему с собой понтонов, довелось бы идти на Речищу и Лоев, там переправляться через Днепр и большим обходом искать соединения с 1-й армией или вовсе от него отказаться, Пинскими болотами примкнуть к Тормасову и 1-й армии предоставить одной бороться с Наполеоном.

Кроме возможности удобно переправиться через Березину в Бобруйске, следование к нему 2-й армии было во многом облегчено командовавшим в крепости Генерал-Майором Игнатьевым. Два года был он с своей резервной дивизией на работах Бобруйска. Когда открылась война, он не получал никакого повеления принять начальство над крепостью и послал курьера в главную квартиру за приказаниями. Курьер был схвачен неприятелями. Тогда Игнатьев сам собой дал знать в окрестные уезды о вступлении своем в звание Бобруйского Военного Губернатора и предписал Исправникам Игуменскому, Борисовскому и Бобруйскому спустить тотчас до Бобруйска все суда, шедшие по Березине к Борисову, с грузом и порожние. За неимением конницы остановил он проходивших чрез Бобруйск с разными обозами 140 казаков и употреблял их для разъездов, за недостатком артиллеристов взял вместо их пионеров и людей из парочной полуроты, отправил больных в Речицу, заготовил большое количество продовольствия, словом, так распорядился, что от 30 Июня донес: «Теперь с помощью Божией могу я принять неприятеля»[104]. Потом, получив верные сведения о направлении корпуса Даву на Минск и марше Князя Багратиона к Слуцку, Игнатьев приказал свезти фураж на дорогу от Бобруйска до Слуцка и выставить на каждой станции по 600 подвод для облегчения перевоза армейских тяжестей. Как благоразумны были принятые им меры, свидетельствует то, что распоряжения на счет фуража и подвод уже были кончены, когда Князь Багратион прислал в Бобруйск повеление о том же.

Князь Багратион утвердил Игнатьева Бобруйским Военным Губернатором на основании 4-го пункта положения о крепостях и поручил ему управление полицейской части в уездах Минской губернии, свободных от неприятеля. Три дня провел Князь Багратион в Бобруйске, где оставил своих больных, наполнил провиантские фуры сухарями, во множестве в крепости заготовленными, и взял из резервной дивизии Игнатьева 6 батальонов, принадлежавших корпусу Раевского. За тем осталось в Бобруйске 4000 войск, в числе коих 600 раненых и больных из 2-й армии. Гарнизон был достаточен для обороны крепости на случай внезапного на нее покушения, но не для выдержания осады, для чего, по сделанному тогда расчету, требовалось 13 000 человек. Так Бобруйская крепость способствовала безвредной и скорой переправе 2-й армии через Березину, дала возможность Князю Багратиону подкрепить армию резервными батальонами и продовольствием и оставить там своих больных, раненых и лишние тяжести. Сверх того, Бобруйская крепость способствовала к удержанию в повиновении окрестных жителей, которые, по причине строгой за ними бдительности Игнатьева, во все продолжение войны не вооружались против законного Правительства и оставались спокойны. Для прекращения непослушаний, начинавших возникать в разных местах Бобруйского уезда при появлении неприятеля, Игнатьев разослал следующее объявление: «1-е) Поелику неприятельские войска удалились из здешних стран и нового нашествия их не предвидится, то всем помещикам, владетелям, крестьянам и Евреям, тотчас по получении сего, возвратиться в свои дома. Данной мне властью заверяю, что от состоящих под начальством моим войск никому ни малейшей обиды и притеснения не будет. 2-е) Всем гражданским и дворянским чиновникам, равно служащим по выборам мещанам и Евреям немедленно возвратиться к своим местам к исправлению их должностей. 3-е) Строго предписывается помещикам, владельцам, арендаторам и экономам по всем нарядам и предписаниям Бобруйского Присутствия для военных повинностей и Нижнего Земского Суда делать точное и скорое исполнение, в случае же медленности и неповиновения виновные будут мной преданы смертной казни, а те селения, или местечки, где неповиновение окажется, истреблены огнем. 4-е) Заготовление для неприятелей провианта и фуража во всех местах прекратить под опасением смертной казни. 5-е) В случае нового нашествия неприятелей, чего, однако, предполагать не можно, всем без изъятия удаляться с дорог в леса, и все имеющиеся по дворам запасы хлеба и провианта истреблять огнем. Не исполнивший по сему пункту признается изменником, будет расстрелян, а имение описано в казну. 6-е) Напротив, при приближении наших войск никому домов своих не оставлять и спокойно заниматься сельскими работами; заверяю Именем Его Императорского Величества, что от проходящих войск никому обиды не будет. 7-е) Строжайше запрещается помещикам и владельцам вооружать крестьян под предлогом личной защиты от грабительства. Всякий вооруженный, найденный в селениях и по лесам, будет расстрелян».

2-я армия выступила из Бобруйска 7 и 8 Июля к Могилеву. «Прибытие в Могилев, – доносил Князь Багратион, – укажет мне новый путь, на котором равно буду иметь в виду поражение неприятеля, предупреждение его чрез Оршу на Смоленск и соединение с 1-й армией»[105]. В голове шел Полковник Сысоев с 1000 казаков; за ним Граф Сиверс с конницей и корпус Раевского. Им велено было спешить как можно более, потому что уже в Бобруйске получено было от Могилевского Губернатора Графа Толстого письмо на имя того из наших военных начальников, который первый будет найден там, с извещением о приближении неприятеля к Могилеву. Этот неприятель был Даву. Он торопился идти чрез Игумен на Могилев, отправив для ближайшего наблюдения за Князем Багратионом и Бобруйском отряд Пажоля, который, как сказано выше, находился уже в Свислоче. 7 Июля Даву был только в одном переходе от Могилева, но Губернатор еще не уезжал из города, для предупреждения беспорядков, могущих случаться в столь смутном положении. Под командой Полицмейстера послал он 30 человек внутренней стражи для открытия неприятеля. Они дошли до первых Французских пикетов и взяли в полон одного Француза, от которого получили положительные сведения о приближении Даву. На другой день, в 4 часа утра, за Виленской заставой показались неприятельские разъезды и были храбро встречены внутренней стражей. Неравный бой не мог долго продолжаться: стража отошла назад, но в таком примерном порядке, что впоследствии объявлено ей Высочайшее благоволение и нижним чинам роздано денежное награждение. Вместе с внутренней стражей отступил из Могилева к Дашковке Полковник Грессер, пришедший в Могилев с 3 слабыми батальонами из Борисова, где он строил укрепления и откуда должен был отступить, теснимый неприятелями. Губернатор Граф Толстой оставался в Могилеве до последней минуты. Не полагая столь скорого прибытия неприятеля, он не мог перевезти и истребить находившихся в Могилеве хлебных магазинов. Он даже не успел выпроводить малолетнего сына своего, который во время занятия Могилева неприятелем оставался у одного священника под чужим именем. Тотчас, по удалении Губернатора, въехал Даву в Шкловские ворота.

Князь Багратион шел так поспешно, что через два дня после выступления из Бобруйска передовые войска его были у Дашковки. Вскоре уведомился он, что Могилев 8-го числа занят авангардом Даву и что Французы теснят Полковника Грессера к Дашковке. Но тут подоспел Полковник Сысоев, составлявший авангард Раевского, и дал Грессеру возможность отойти без потери. Потом Сысоев схватил неприятельский разъезд и узнал от него, что из Могилева идет конный Французский полк. Он поставил казаков в засаду и весьма удачной атакой взял в плен полковника, 8 офицеров и более 200 рядовых. За остальными разбежавшимися Французами поскакал он в погоню, но был остановлен в 5 верстах от Могилева появлением неприятельской пехоты с орудиями и отступил на расстояние 8 верст от города.

Чрезвычайно важно было для Князя Багратиона достигнуть Могилева, откуда мог он преградить неприятелю путь в Смоленск и иметь центр России в тылу своем. Сверх того там была самая удобная переправа чрез Днепр, между тем как другие переправы устроены в дальних расстояниях от Могилева. Идти к ним значило терять бесценное время, давать неприятелю возможность обратиться к Мстиславлю и там опять предупредить 2-ю армию. Наконец, оставляя Могилев во власти неприятеля, 2-я армия не могла переправиться ни в каком другом месте, не подвергаясь всегда опасности попасть между значительными силами неприятельскими, то есть теми, которые были в Могилеве, откуда они имели ближайший путь к Мстиславлю, и другими, шедшими от Орши к Смоленску. Князь Багратион решился идти напролом. «Хотя не знаю достоверно, – доносил он Государю, – в каких силах неприятель в Могилеве, но в таковых крайностях не остается мне ничего более, как, собрав силы вверенной мне армии и призвав на помощь Всевышнего, атаковать их и непременно вытеснить из Могилева. Все меня удостоверяет, что Всемощный и Дивный во бранех Бог, Поборающий правому, призрит на молитвы народа Твоего, Государь, и воздаст правоту всемощному оружию Вашего Императорского Величества».

Заняв Могилев и ожидая нападения на себя, Даву приготовился к обороне и расположил войска между Салтановкой и Фатовой; резервы стали по дороге к Могилеву. Фронт позиции был прикрыт глубоким ручьем; левое крыло примыкало к Днепру, правое к Фатовой. Мост при Фатовой был сломан, а при Салтановке завален; из домов в деревнях поделаны бойницы. У Даву было 28 батальонов и 48 эскадронов; сверх того он ожидал поминутно отряда Пажоля и корпуса Понятовского.

10 Июля авангард Раевского пришел к Дашковке. Вскоре Полковник Сысоев, находившийся впереди, донес, что он сбит. Имея с собой только 4 батальона, Раевский приказал им не трогаться с места, а Сысоеву отступать. Французы дошли до Новоселок и остановились; то же сделали казаки. В 8-м часу вечера подошел корпус Раевского; авангард выдвинут за Дашковскую плотину, остальные войска расположились на правом берегу ручья. Раевский дал знать Князю Багратиону, что неприятель перед ним, и если в следующий день Французы его не атакуют, то он предпримет усиленное обозрение. 11-го, в 8-м часу утра, Раевский выступил для обозрения с 4 батальонами авангарда; 4 батальона оставил у Новоселок; прочим войскам корпуса велел быть готовым к походу по первому приказанию. В полутора верстах встретили Французскую пехоту и стали теснить ее по лесу. Подходя к Салтановке, увеличивали мало-помалу стрелков и почти весь авангард ввели в дело. Неприятель отступил на позицию. Наши стрелки бросились за ним под градом пуль и картечей, перебежали плотину, деревню и уже касались вершины горы, но, встреченные превосходными силами, обращены назад. «Мужество войск Вашего Императорского Величества не ослабевало, – доносил Князь Багратион. – Желание их вытеснить неприятеля из позиции так было сильно, что частные начальники должны были удерживать стремление людей»[106].

Едва утих огонь в авангарде, как Князь Багратион, не имевший верных сведений о силах неприятеля, прислал Раевскому записку следующего содержания: «Я извещен, что перед вами не более 6000 неприятелей. Атакуйте с Богом и старайтесь по пятам их ворваться в Могилев». Раевский послал за остальными войсками своего корпуса, состоявшего в тот день из 5 полков 26-й дивизии, 5 полков 12-й, двадцати эскадронов, 3 казачьих полков и 72 орудий. Когда войска собрались, Раевский приказал Паскевичу, с 26-й дивизией, 3 казачьими и Ахтырским гусарским полками, идти в обход правого неприятельского фланга, а сам хотел ударить в центр с 12-й дивизией Колюбакина, когда Паскевич выйдет из лесу на ровное место и начнет атаку. Сысоев, который за три дня дрался там, где надобно было проходить Паскевичу, служил ему проводником и повел его по лесу тропинкой; люди пробирались между деревьев, по трое в ряд. В половине леса встретили они наших расстроенных стрелков, отступавших от стрелков Французских, что случилось следующим образом: прежде чем Паскевич вступил в лес, послал он впереди себя два батальона Нижегородского и Орловского полков, которые увидели на дороге Французов, отряженных Даву в обход левого фланга Раевского, опрокинули их и, перейдя мост, заняли корчму и три избы на той стороне речки. Едва стали они выходить из деревушки, как 4 Французских батальона, лежавшие в хлебе, поднялись в 30 саженях, дали залп и ударили в штыки. Бой завязался рукопашный. Французы бросились на знамя Орловского полка и взяли его у убитого Подпрапорщика. Наш унтер-офицер выхватил его у Французов, но был убит. Знамя опять потеряно. Еще раз оно схвачено нашими и в драке сломано древко. Адъютант Орловского полка кинулся в средину, отнял знамя и вынес его из схватки. Начальник обоих батальонов, Полковник Ладыженский, был ранен; половина наших людей побита или ранена; остальные отброшены в лес, преследуемые неприятелем, который и наткнулся на 26-ю дивизию. Стрелки передовых батальонов Паскевича опрокинули неприятеля и гнали его до опушки леса. Дивизия шла за стрелками. Густой лес не позволял свернуть войск в колонну; надобно было, принимая вправо по отделениям, по мере выхода из леса строить их в линию у опушки. Лишь только два батальона были вытянуты, Паскевич велел им ударить на неприятеля, которого и отбросили до моста при Фатовой. Между тем выстраивались остальные полки и взвозились пушки на возвышения, с коих Паскевич мог явственно видеть, с кем имел дело. Пехота Даву стояла в две линии от столбовой дороги до самого леса; в 3-й линии была кавалерия. Устроив батареи, Паскевич поехал на правый фланг, где нашел, что наши отступают, а Французы, усилив огонь застрельщиков, идут в тыл нашей позиции, чтобы отрезать 26-ю дивизию от большой дороги. Остановив людей и орудия, Паскевич послал за свежей артиллерией и, когда привезли ее, приказал отходить войскам на нее. Неприятель, увидев отступление, бросился с криком: «Вперед!» Батальоны раздались, картечь ударила в Французов и смешала их. Наши кинулись на неприятеля и гнали его до самых мостов, откуда приказано возвратиться к опушке леса и выстроить фронт, стараясь выказать неприятелю более войск. Удвоив стрелков, Паскевич открыл из 18 орудий огонь. Действие его было так удачно, что Французы беспрерывно двигались, переменяли места, наконец отошли на дальний картечный выстрел и удвоили артиллерию; с обеих сторон загремела сильная канонада.

Раевский, стоя с 12-й дивизией впереди Салтановки, ожидал только успеха Паскевича, чтобы пойти на штыках через плотину и атаковать все, что перед ним находилось. Солдаты с нетерпением ожидали приказания к бою; во всех кипела кровь. Между тем Французская артиллерия, с высот за Салтановской плотиной, громила наши колонны; но ряды, вырываемые ядрами и картечью, бестрепетно смыкались, и подбитые пушки переменялись новыми. Услыша при одной из атак Паскевича, что его огонь подвинулся вперед, Раевский почел минуту благоприятной для атаки и приказал 12-й дивизии двинуться на Салтановку. Он, Васильчиков, все офицеры штаба спешились и стали впереди Смоленского пехотного полка, находившегося в голове колонны. Отвечая бессмертной надписи его знамени, полученной за подвиг на Альпийских горах, полк шел без выстрела к плотине. «Дайте мне нести знамя!» – сказал один из сыновей Раевского ровеснику своему, шестнадцатилетнему подпрапорщику. «Я сам умею умирать!» – отвечал юноша. Выгоды местоположения были на стороне Даву и уничтожили усилия храбрости наших войск, которые выдерживали на дороге весь огонь Французских батарей, несколько раз врывались в Салтановку, но должны были воротиться.

В это время, около 4 часов пополудни, пришло донесение от Паскевича, что он встретил на левом фланге не 6, но, может быть, 20 тысяч и имел необходимость в значительном подкреплении, если уже ему непременно должно сбить неприятеля. Раевский отвечал, что собственные его атаки отбиты, что он потерял много людей и не может прислать более одного батальона. Паскевич взял пришедший к нему на подкрепление батальон и пошел лесом, в обход правого фланга неприятеля, приказав старшему по себе, Полковнику Савоини, перейти мост у Фатовой и атаковать Французов в штыки, когда услышит выстрелы батальона, поведенного лично Паскевичем в обход. Он уже приближался к опушке леса, против деревни Селец, и был во 150 саженях от неприятеля, когда приехал к нему адъютант Раевского с приказанием отходить назад, потому что Князь Багратион, прибыв к 12-й дивизии, убедился лично в своем первоначальном заблуждении о малочисленности Даву. «Наступал вечер, – доносил Князь Багратион Государю, – я видел невозможность форсировать позицию неприятеля, и по неприступности ее и по силам, непомерно превосходным, почему приказал Раевскому занять прежнюю позицию при Дашковке, оставя сильные передовые посты на месте».

12-я дивизия начала отступать от Салтановки и потом остановилась, чтобы дать время Паскевичу выйти из лесу. Неприятели бросились на ее орудия, «но нашли смерть на штыках наших»[107]. Паскевич, при начале своего отступления, также был стремительно атакован, однако же удержал напор картечью и батальным огнем, вышел без потери из леса, выстроил полки на поляне в одну линию с 12-й дивизией и продолжал отступать с ней, прикрываясь конными фланкерами. Канонада не прекращалась. Неприятель остановился по выходе из леса; наши в сумерки отошли на прежнюю свою позицию к Дашковке. «Единая храбрость и усердие Русских войск, – так заключает Раевский свое донесение к Князю Багратиону, – могли избавить меня от истребления против превосходного неприятеля и столь выгодной для него позиции. Я сам свидетель, что многие офицеры и нижние чины, получа по две раны и перевязав их, возвращались в сражение, как на пир. Не могу довольно выхвалить храбрости и искусства артиллеристов: все были герои. Этот бой был первым боем моего корпуса в походе. Войска одушевлены были примерным мужеством и ревностью, достойными удивления!» Урон Раевского, по его показанию, простирался до 2000 человек. Батальоны, бывшие в голове колонн, потеряли на половину; в каждом оставалось от 200 до 250 человек. Потеря неприятеля неизвестна. Официальных сведений об ней нет, а писатели Французские умалчивают о своем уроне. Знаем только, что на другой день Могилев был завален ранеными, для которых отведены были присутственные места и лучшие дома в городе.

Невозможность пробиться в Могилев заставила Князя Багратиона снова переменить направление. Он решился идти через Мстиславль и оттуда, смотря по известиям о 1-й армии, искать соединения с ней через Горки или обратиться к Смоленску. 12 Июля целый день простоял он у Дашковки, по причине постройки мостов в Новом Быхове. Для прикрытия своего марша Князь Багратион приказал Платову, получившему повеление присоединиться к 1-й армии, перейти ночью вброд при Ворколабове, показывая вид атаки на Могилев с противной стороны, то есть с левого берега Днепра, и потом следовать далее к 1-й армии, в промежутке Днепра и Сожи. С рассветом 13-го числа 2-я армия двинулась из Дашковки к Старому Быхову, 14-го перешла мост в Новом Быхове, ночевала в Пропойске и 17-го прибыла в Мстиславль, откуда продолжала путь к Смоленску, не тревожимая более Французами. За сие беспрепятственное движение обязан был Князь Багратион делу под Салтановкой. Хотя ночью, после сражения, пришли к Даву остальные войска его сводного корпуса, отчего у него было около 40 000 человек, а в следующий день соединился с ним корпус Понятовского, около 20 000, но он не выступал из Могилева и укрепил его вскопанными батареями, быв в полной уверенности, что Князь Багратион станет опять нападать. Он совсем потерял из вида Князя Багратиона, которому с начала похода удачно преграждал все пути к соединению с 1-й армией; но в Могилеве Даву ошибся в расчете и тем дал 2-й армии возможность предупредить его в Смоленске. Пять дней не трогался Даву из Могилева и был в большом затруднении сбирать известия о настоящем направлении Князя Багратиона, потому что Платов, обратясь из Быхова на Чаусы и Горки, наводнил казаками все окрестности Могилева, отчего Даву не мог получать сведений, куда девалась 2-я армия.

За Днепром отделился Платов от 2-й армии, коей фланги и тыл оберегал он целый месяц. Имев постоянную поверхность над неприятельским арьергардом, он облегчал Князю Багратиону возможность выводить войска из затруднительного положения, в котором находились они между корпусами Даву и Вестфальского Короля. В течение этого времени Атаман получал неоднократно повеления от Барклая-де-Толли идти на соединение с 1-й армией, но Князь Багратион удерживал его. Каждый из Главнокомандующих желал иметь при себе бесценное Донское войско. В одном из своих повелений Платову писал Барклай-де-Толли: «Ныне предстоит в вас и храбром вашем корпусе еще большая надобность. Государь Император совершенно ведает готовность вашу подъять знаменитые труды для защиты Отечества, и 1-я армия с нетерпением ожидает появления храброго вашего войска». В другом предписании из Витебска, от 12 Июля: «От быстроты соединения вашего зависит спокойствие сердца России и наступательные на врага действия». В третьем, оттуда же, от 14 Июля: «Я собрал войска на сегодняшний день в крепкой позиции у Витебска, где я, с помощью Всевышнего, приму неприятельскую атаку и дам генеральное сражение. В армии моей, однако же, недостает храброго вашего войска. Я с нетерпением ожидаю соединения оного со мной, от чего единственно зависит ныне совершенное поражение и истребление неприятеля, который намерен, по направлению из Борисова, Толочина и Орши, частью своих сил ворваться в Смоленск; потому настоятельнейше просил я Князя Багратиона действовать на Оршу, а вас именем армии и Отечества прошу идти как можно скорее на соединение с моими войсками. Я надеюсь, что вы удовлетворите нетерпению, с коим вас ожидаю, ибо вы и войска ваши никогда, сколько мне известно, не опаздывали случаев к победам и поражению врагов». 15 Июля, тоже из Витебска, писал Начальник Главного Штаба 1-й армии, Ермолов, к Атаману: «Мы третьи сутки противостоим большой неприятельской армии. Сегодня неизбежно главное сражение. Мы в таком положении, что и отступать невозможно без ужаснейшей опасности. Если вы придете, дела наши не только поправятся, но и примут совершенно выгодный вид. Спешите».

Платов получил письмо Ермолова, уже переправившись через Днепр, и отвечал: «Я бы три раза мог соединиться с 1-й армией, хотя бы боем. Первый раз через Вилейку, другой раз через Минск и наконец от Бобруйска мог пройти чрез Могилев, Шклов и Оршу, когда еще неприятель не занимал сих мест, но мне вначале, от Гродно еще, велено действовать на неприятеля во фланг, что я исполнял от 16 Июня по 23-е число; не довольно во фланг, другие части мои были и в тылу, когда Маршал Даву находился при Вишневе, а потом я получил повеление непосредственно состоять под командой Князя Багратиона. Тогда, по повелению его прикрывал я 2-ю армию от Николаева, через Мир, Несвиж, Слуцк и Глуск до Бобруйска; ежедневно если не формальной битвой, то перепалкой сохранял все обозы, а армия спокойно делала одни форсированные переходы до Бобруйска. Тут получил я повеление от Михайла Богдановича следовать непременно к 1-й армии, о чем было предписано и Князю Багратиону. Он меня отпустил весьма неохотно, оставив у себя 9 полков Донских и один Бугский. Я пошел поспешно к Старому Быхову, минуя в ночь армию, шедшую к Могилеву, ибо я с войском, не доходя Бобруйска за 20 верст, находился в арьергарде. Князь Багратион, нагнав меня почтой у самого Старого Быхова, 10-го числа, объявил, что будет иметь генеральное сражение с армией Даву при Могилеве и что я должен остаться на два дня, ибо де сих резонов, за отдаленностью, Барклаю-де-Толли неизвестно было, что он меня оправдает пред начальством и даст на то мне повеление. Тогда я, и сам посудя, принял в резон и остался. Вместо того, генерального дела не было, а была 11-го числа битва, и довольно порядочная: и так я переправился через Днепр у монастыря Ворколабова 12-го числа».

Переписка Платова с Главнокомандующим и Начальником Главного Штаба 1-й армии служит самым верным свидетельством, какое почетное, высокое место занимали Донцы в Отечественной войне. Переправясь по окончании Могилевского дела через Днепр, Платов хотел идти на Бабиновичи, ибо не знал еще об отступлении 1-й армии от Витебска. Он направился на Чаусы и Горки и рассылал в разные стороны разъезды, которые, как рои пчел, кружась на всех тропинках, охватили все пространство между Могилевом и Оршей. В сих поисках истребили казаки много Французских бродяг и команд. «Мои молодцы всюду их поражали», – писал Платов. Из Горок пошел он на Дубровну, переправился там опять через Днепр, открыл сообщение с 1-й армией и положением своим составил авангард всех соединявшихся у Смоленска корпусов.

Соединение 1-й и 2-й армий у Смоленска

Отступление от Витебска к Поречью. – Повеление Дохтурову спешить в Смоленск. – Усердие Поречан. – Твердое намерение не отступать от Смоленска. – Вывоз из Смоленска казенного имущества. – Надежда на скорое соединение с Князем Багратионом – Платов вступает в связь с 1-й армией. – Составление отряда Барона Винценгероде. – Воззвание к жителям Смоленской гувернии. – Свидание Князя Багратиона с Барклаем-де-Толли. – Князь Багратион подчиняет себя Барклаю де-Толли. – Донесение обоих Главнокомандующих Государю. – Ответ Его Величества. – Соединение 1-й и 2-й армий. – Наполеон останавливается в Витебске.

Когда Князь Багратион открыл себе путь на Смоленск, Барклай-де-Толли был на марше из Витебска к Поречью, где «хотел принять меры, судя по обстоятельствам»[108]. Направление на Поречье, а не на Смоленск было избрано им для прикрытия всех тяжестей, провиантских транспортов и парков, которые были отправлены по Поречской дороге. Выступив из-под Витебска 15 Июля, армия шла к Поречью тремя колоннами, которые 16-го находились: 1-я колонна, корпуса Багговута и Графа Остермана, в Яновичах; 2-я, корпус Тучкова, в Колышках; 3-я, корпуса Дохтурова и гвардейский, в Лиозне. Главный арьергард, под начальством Графа Палена, отступал по Поречской дороге так медленно, как только позволял напор неприятеля.

На другой день по выступлении из Витебска получено известие, которое казалось вероятным, но после не подтвердилось, что Наполеон вознамерился пресечь нашей армии дорогу к Смоленску и отправил туда войска двумя путями, одну часть из Витебска чрез Рудню, а другую из Могилева. Смоленск был пунктом чрезвычайно важным, ибо в нем надеялись соединить обе наши армии, а потому Главнокомандующий велел Дохтурову, следовавшему со своим корпусом и гвардией из Витебска на Лиозну, тотчас идти, усиленными маршами, из Лиозны через Рудню в Смоленск, непременно быть там через три или четыре дня, 19 или 20 Июля, предупредить неприятеля и по прибытии в Смоленск открыть сообщение с Платовым[109]. «Совершенное спасение Отечества, – сказано в повелении Дохтурову, – зависит теперь от ускорения занятия нами Смоленска. Вспомните Суворовские марши и идите ими. Для обеспечения дорогой вашего продовольствия посылайте вперед офицеров, чтобы забирать у дворян и жителей провиант под квитанции, по которым в свое время Правительство заплатит с благодарностью. Для облегчения войск старайтесь собрать более обывательских подвод и прикажите на них положить ранцы».

Между тем как Дохтуров спешил к Смоленску, куда он вступил 19 Июля, Барклай-де-Толли пришел, 17-го, в Поречье – первый старинный Русский город, в который прибыли войска на отступлении от Немана. Жители встретили нас как родных. Невозможно было изъявить ни более ненависти и злобы к неприятелю, ни более усердия к поданию помощи армии: безденежно доставили ей продовольствие на четыре дня; мещанки возили курьеров, ибо мужчины заняты были возкой военных тяжестей, под которые употреблялись обывательские лошади. Поречане предлагали свою собственность и жизнь; просили о позволении вооружиться против врагов, а между тем, сохраняя беспрекословно повиновение Правительству, спрашивали: не подвергнутся ли они ответственности, если вооружатся? Дела присутственных мест, архивы, казна и арестанты отправлены в Ржев и Зубцов. По выходе армии из Поречья мост на Гобс сожжен, город опустел, жители разбежались, а отважнейшие остались в ближайших окрестностях и во все время войны делали разъезды, нападали на мародеров и транспорты, ловили курьеров и даже отбили орла у одного Французского пехотного полка.

18 Июля тронулась армия из Поречья на Холм и 20-го пришла к Смоленску, не тревожимая неприятелем, который от Поречья прекратил преследование. Армия расположилась на правом берегу Днепра, имея два авангарда: 1-й, Графа Палена в Холме; 2-й, Шевича в Рудне. Не было более сомнения, что скоро настанет решительная битва. Отдать во власть иноплеменных Смоленск, древнее достояние России, – такая мысль не могла поселиться в душе Русских, и сам Главнокомандующий был намерен не отступать далее. Он писал к Князю Багратиону: «Я иду форсированным маршем из Поречья к Смоленску, чтобы там непременно предупредить неприятеля и не давать ему далее распространиться внутрь нашего Государства, почему я твердо решился от Смоленска ни при каких обстоятельствах не отступать дальше и дать там сражение, несмотря на соединенные силы Даву и Наполеона. Теперь, кажется, ничто уже не может препятствовать вашему быстрому движению к Смоленску, от чего совершенно зависит участь Государства, и потому полагаюсь я на ваше решительное содействие; а без того трудно будет устоять противу всех соединенных сил неприятельских. Первая армия разве тогда будет иметь только то утешение, что она принесла себя на жертву для защиты Отечества, быв оставленной от своих товарищей. Именем Отечества убедительнейше прошу вас поспешить прямейшим направлением к Смоленску. По прибытии вашем 1-я армия возьмет тотчас свое направление вправо, дабы очистить Псковскую, Витебскую и Лифляндскую губернии, которые между тем уже наверно заняты будут неприятелем».

Смоленский Гражданский Губернатор Барон Аш, видя сближение армий к губернскому городу, возымел справедливое опасение за участь оного и просил разрешить вывоз казенных сумм и присутственных мест. Главнокомандующий приказал отправить в Юхнов, из предосторожности, только денежные суммы, бумаги, карты и те источники, из коих неприятель мог почерпнуть хоть малейшие сведения о состоянии края. Отправление сие велено было скрыть от жителей и даже от чиновников, производить его ночью и самым тайным образом. «Я уверяю вас, – так заключал Главнокомандующий свое отношение к Губернатору, – что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности, и невероятно, чтобы оный ей угрожаем был. Я с одной, а Князь Багратион с другой стороны, идем на соединение перед Смоленском, которое совершится 22-го числа, и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов Отечества или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что вы имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми войсками, тот может быть уверен в победе их»[110].

По мере приближения к Смоленску надежды Главнокомандующего на соединение со 2-й армией все более осуществлялись. Едва выступил он из Поречья, как нарочный привез ему письмо от Князя Багратиона, извещавшего, что для 2-й армии путь в Смоленск открыт. «Ваше отношение, – отвечал ему Барклай-де-Толли, – так меня порадовало, что я не могу вам этого изъяснить; с благополучным соединением для блага Отечества искренно вас и себя поздравляю». Барклай-де-Толли просил Князя Багратиона опередить 2-ю армию и приехать в Смоленск, для соглашения о будущих действиях. Спустя день получено другое радостное известие: Платов вступил в сообщение с 1-й армией и находился на дороге из Рудни в Смоленск. Атаману приказано войти немедленно в сношение с авангардами Графа Палена и Шевича, и сверх того: 1) сильным отрядом прикрыть левый фланг армии и, находясь в связи с высланным из Смоленска в Красной отрядом Генерал-Майора Оленина, наблюдать и прикрывать дорогу из Любавичей и Рудни к Дубровне, из Рудни прямо в Смоленск и далее к Холму; 2) в Холме учредить сильный аванпост и находиться там самому Атаману с резервами и 3), на что преимущественно указывали Платову, отрядить 4 казачьих полка, с отличным начальником, на дорогу из Поречья к Духовщине, по которой пошли все тяжести. Этому отряду велено посылать разъезды сколько можно далее к Велижу, истреблять неприятельские партии, брать пленных и стараться узнавать от них: кто именно идет на нас и в каком числе?[111] Казачий отряд, посланный к Духовщине, был усилен Казанским драгунским полком и поручен Генерал-Адъютанту Барону Винценгероде, который, при проезде Императора через Смоленск, оставлен был там Его Величеством для командования резервными батальонами и эскадронами. Барону Винценгероде велено тревожить денно и нощно левый фланг неприятелей, «чтобы они не могли далее распространяться в нашу землю». С сего времени отряд Винценгероде находился постоянно на правом крыле армии и до конца войны действовал отдельно.

Еще прежде прибытия армии к Смоленску Дворяне Смоленские неоднократно просили не скрывать от них настоящего положения дел, дабы вследствие того могли они вооружиться, действовать совокупно с армией или вести партизанскую войну. Сначала Главнокомандующий уверял их в безопасности, но на другой день после вступления своего в Смоленск пригласил к вооружению дворянство, граждан и поселян. Он писал Гражданскому Губернатору: «Да присоединятся сии верные сыны России к войскам нашим для защиты своей собственности. Именем Отечества просите обывателей всех близких к неприятелю мест вооруженной рукой нападать на уединенные части неприятельских войск, где их увидят. К сему же я пригласил особым отзывом Россиян, обитающих в местах, Французами занятых, дабы ни один неприятельский ратник не скрылся от мщения нашего за причиненный Вере и Отечеству обиды, и когда армия их поражена будет нашими войсками, тогда бы бегущих неприятелей повсюду встречали погибель и смерть из рук обывательских. Восставшие для защиты Отечества граждане вспомогать будут усилиям братьев и соотечественников своих, которые на поле брани за них жертвуют жизнью. Нашествие вероломных Французов отражено будет Россиянами, равно как предки их в древние времена восторжествовали над самим Мамаем, смирили гордость завоевателей и за вероломство наказали и истребили коварных соседов. Смоляне всегда были храбры и тверды в Вере. Я надеюсь на их усердие»[112].

В таком же смысле писано Платову: «Как мы теперь находимся в местах отечественной России, то должно внушить обывателям, чтобы они старались хватать патрули и шатающихся по разным дорогам, где можно, чтобы их истребляли, и также ловили мародеров. Внушите жителям, что теперь дело идет об Отечестве, о Божьем Законе, о собственном имении, о спасении жен и детей»[113].

Следственно, с прибытием 1-й армии в Смоленск война должна была создаться войной народной. Вместе с тем хотели положить конец отступлений и начать борьбу с неприятелем. Недоставало только Князя Багратиона. Июля 17-го, в тот день, когда 1-я армия подходила к Поречью, Князь Багратион был в Мстиславле, откуда думал он взять первоначально направление на Горы и потом прямейшим путем идти на Витебск, ибо ему не было еще известно об отступлении 1-й армии от Витебска. Узнав о движении ее к Поречью, он отменил марш на Горы и обратился прямой дорогой на Смоленск, через Хиславичи и Щелканово. Из Мстиславля он доносил Императору: «Я наконец достиг того пункта, на котором не имею неприятелей в тылу и во флангах армии, здесь я к ним грудью»[114]. Так открыл себе путь Князь Багратион на соединение с 1-й армией. В пятинедельном борении с двумя Французскими армиями, превосходившими его числом, из коих одна преследовала его, в то время как другая перерезывала ему дорогу, успел он достигнуть своей цели – свободного сообщения с Барклаем-де-Толли, и ускользнул от сил неприятельских, долженствовавших поставить его между двумя огнями и отбросить от главного театра войны. Быстрота маршей и непоколебимая твердость, с которой стремился он к цели, единожды им предположенной, ставят его отступление наряду с самыми блистательными военными действиями. Он шел иногда верст по 40 и более, имел беспрестанно позади и впереди себя сильного неприятеля, вез больных, пленных и обозы, отчего армия была иногда растянута на протяжение 50 верст. «Одно непомерное желание людей драться поддерживало их силы», – говорит Князь Багратион в донесении Государю. «Удостойте принять удостоверение, что быстроте маршей 2-й армии, во все время делаемых по самым песчаным дорогам и болотистым местам, с теми тягостями, которые на себе ныне люди имеют, удивился бы и Великий Суворов»[115].

21 Июля Князь Багратион, опередив армию, приехал в Смоленск. Он тотчас отправился к Барклаю-де-Толли, который, увидя из окна коляску его, надел шарф, взял шляпу, пошел к нему навстречу до передней комнаты и сказал, что, узнав о его приезде, сам только что имел намерение быть у него. От сего свидания зависело весьма многое. Во время отступления случались недоразумения между обоими Главнокомандующими касательно взаимных действий их. Иначе и быть не могло. По великому пространству, разделявшему армии, один не мог в точности знать препятствий, какие должен был преодолевать другой. Барклай-де-Толли винил Князя Багратиона, почему не пробивается он для соединения с 1-й армией, а Князь Багратион досадовал на своего товарища, зачем он не атакует Французов и тем лишает его средств идти к Двине. По мнению Князя Багратиона, 1-я армия наступлением своим на Наполеона принудила бы его притянуть к себе Даву и тем очистила путь для 2-й армии. Барклай-де-Толли оправдывался невозможностью действовать наступательно, в чем Князь Багратион сначала не был убежден, ибо не знал о силах неприятельских, находившихся против 1-й армии. При свидании Главнокомандующих все объяснилось: недоразумения кончились. Несравненно важнее было решение вопроса: кому принять верховное начальство над обеими армиями, на что предварительно не было дано повеления. Князь Багратион был старше Барклая-де-Толли в чине, но Барклаю-де-Толли, как облеченному особенной доверенностью Монарха, не были сокрыты мысли Его Величества насчет войны и, как Военному Министру, более известны состояние и расположение резервов, запасов и всего, что было уже сделано и приготовлялось еще для обороны Государства. Князь Багратион подчинил себя Барклаю-де-Толли, который в прежних войнах бывал часто под его начальством.

Первое свидание продолжалось недолго. Оба Главнокомандующих расстались довольные друг другом. Вот собственные их выражения из донесений Государю: «Долгом почитаю доложить, – говорил Барклай-де-Толли, – что мои сношения с Князем Багратионом самые лучшие. Я в нем нашел человека благороднейших свойств, исполненного возвышенных чувствований и любви к Отечеству. Мы объяснились насчет дел, и совершенно одинакового мнения в мерах, которые надлежит принять. Смею заранее уверить, что по утверждении между нами доброго согласия мы будем действовать единодушно»[116]. «Порядок и связь, приличные благоустроенному войску, – писал Князь Багратион к Его Величеству, – требуют всегда единоначалия; еще более теперь, когда дело идет о спасении Отечества, я ни в какую меру не отклонюсь от точного повиновения тому, кому благоугодно будет подчинить меня. Я принял смелость, из особенной преданности моей к Отечеству и благотворительным ко мне милостям Вашего Императорского Величества, удостоверить сим, что никакая личность в настоящем времени не будет стеснять меня, но польза общая, благо Отечества и слава Царства Вашего будут неизменным законом к слепому повиновению».

«Я весьма обрадовался, услышав о добром согласии вашем с Князем Багратионом, – отвечал Государь Барклаю-де-Толли. – Вы сами чувствуете всю важность настоящего времени и что всякая личность должна быть устранена, когда дело идет о спасении Отечества»[117]. В тот же день Император писал к Князю Багратиону: «Зная ваше усердие к службе и любовь к Отечеству, Я уверен, что в настоящее, столь важное для оного время вы отстраните все личные побуждения, имев единственным предметом пользу и славу России. Вы будете к сей цели действовать единодушно и с непрерывным согласием, чем приобретете новое право на Мою признательность».

На другой день после свидания Главнокомандующих, 22 Июля, прибыла к Смоленску 2-я армия и соединилась с 1-й, по прошествии 40 дней от вторжения Наполеона в Россию и по совершении 1-й армией 500-, а второй 750-верстного обхода. Хотя отданы были на расхищение неприятеля губернии: Курляндская, Виленская, Гродненская, Витебская, Могилевская, Минская, часть Смоленской и Белостокская область, но не менее того соединение армий почиталось, по справедливости, событием сколь же счастливым, столь и неожиданным: счастливым потому, что некоторым образом уравновесились силы воюющих сторон на главном театре войны, а неожиданным оттого, что Наполеон, заняв с начала похода центральное положение между нашими армиями, мог, действуя решительнее, отделить их одну от другой на долгое, неопределенное время. Соединение армий совершилось в день, который благодарная Россия привыкла тогда праздновать полвека: день тезоименитства Императрицы Марии Феодоровны. 2-я армия расположилась на левом берегу Днепра. Неумолкающий гром музыки, отголоски веселых песен свидетельствовали о бодрости солдат. Забыты были понесенные труды, видны были гордость побежденных опасностей, готовность к одолению новых. Глядя на войско, можно было подумать, что оно прошло пространство между Неманом и Днепром не отступая, но – торжествуя.

Узнав, что Даву не успел преградить Князю Багратиону пути к Смоленску, Наполеон остановил движение главной своей армии. Остановка была необходима. После утомительных переходов от Немана армия имела нужду в отдохновении; требовалось время для собрания множества отсталых, сождания запоздавших на пути обозов, распоряжений о продовольствии; словом, нужно было устроиться, осмотреться и перед дальнейшим вторжением в Россию обеспечить свой тыл и фланги, распорядясь действиями отдельных корпусов Князя Шварценберга, Ренье, Макдональда и Удино. Остановясь в Витебске, Наполеон разместил армию на пространные кантонир-квартиры между Двиною и Днепром, от Велижа до Орши. В таком расположении провел он две недели, между тем как наши армии совершали различные движения около Смоленска. Оставляя их на Днепре, занятых маневрами, а Наполеона в Витебске в бездействии, обратимся к тому, что происходило, с открытия похода до начала Августа, в других частях театра войны: армиях Тормасова и Чичагова, корпусе Графа Витгенштейна и в окрестностях Риги; обозрим губернии, занятые неприятелем, скажем, как по воззванию Александра восстала и ополчилась Россия, и потом перейдем к битвам, загремевшим в окрестностях Смоленска и в стенах его.

Действия Тормасова

Причины бездействия Тормасова в начале войны. – Цель действий Князя Шварценберга и Ренье. – Повеление Тормасову о наступлении. – Распоряжения Тормасова перед движением к Кобрину. – Формирование трех передовых отрядов. – Движение армии из Луцка к Кобрину. – Овладение Брестом. – Занятие Пинска. – Дело при Кобрине. – Следствия успеха под Кобрином. – Отступление Ренье. – Соединение его с Князем Шварценбергом. – Позиция при Городечне. – Сражение под Городечной. – Отступление к Луцку. – Действия у Бобруйска и Мозыря. – Движения Дунайской армии из Валахии к Днестру.

При открытии войны Тормасов стоял с 3-й Резервной Обсервационной армией в Луцке. По первоначальному плану военных действий он имел повеление отступить к Киеву, если бы неприятель обратился на него в превосходных силах, в противном же случае идти к Пинску и действовать во фланге тем неприятельским войскам, которые будут находиться против Князя Багратиона. Когда Наполеон переправился через Неман, Тормасов не выступил тотчас в поход, не зная наверное двух обстоятельств: 1) Обеспечен ли он со стороны Австрийских границ, могла ль граница сия почитаться безопасной от перехода неприятельских войск и не сделают ли Австрийцы, через Галицию, вторжения в Тарнопольскую область и Подольскую губернию?[118] 2) Какое направление возьмет Князь Багратион, удастся ли ему соединиться с 1-й армией, или он должен будет отступить к Мозырю? «Князь Багратион, – писал Тормасов, – уведомляет, что французы предупредили его в Минске и что он обратился на Бобруйск. Случиться может, что дорога к Бобруйску также ему будет заграждена и он принужденным найдется идти на Мозырь, чтобы взять позицию по правую сторону Припяти. Ежели это случится, тогда необходимо и мне будет приблизиться к Житомиру, чтобы иметь связь с 2-й армией и не дать неприятелю предупредить направления моего к Киеву»[119].

Пока Тормасов ждал, как разрешатся два сии обстоятельства, неприятели валили в Россию.

Князь Шварценберг переправился 19 Июня чрез Буг в Дрогочин и пришел в Слоним, где простоял несколько дней в ожидании Саксонского корпуса Ренье, который вступил в наши пределы в Белостоке и продолжал марш на Слоним. Здесь должен он был сменить Австрийцев, имевших от Наполеона предписание идти на Несвиж за Князем Багратионом и потом присоединиться к главной Французской армии. Первоначально не хотел Наполеон допускать, чтобы Австрийцы оставались в виде отдельного корпуса, говоря, что «имел к тому много причин»[120]. Хотя Наполеон не объясняет сих причин, но нетрудно догадаться, что он не хотел оставлять в тылу своем союзников, в искренности коих не был совершенно уверен, и потому желал иметь их под непосредственным своим начальством, под своими глазами. По выступлении Австрийцев в Несвиж остался в Слониме Ренье с Саксонцами, имея сперва назначением прикрывать Варшаву. Наполеон писал ему: «Расположитесь в Слониме, дабы иметь возможность ударить во фланг тех Русских войск, которые предпримут покушение против Варшавы, а если Варшава будет угрожаема, отступайте к ней. Доколе вы будете находиться в назначенной вам позиции, неприятель, зная, что вы на его фланге, и опасаясь вторжения вашего в Волынь, конечно, не отважится идти в Варшавское Герцогство и безнаказанно не покусится на то»[121]. Потом прислано Ренье другое повеление из Глубокого. Наполеон приказывал ему вступить в Волынскую губернию, взбунтовать ее и учредить конфедерацию. «Мнимые Русские войска, – писал он, – будто бы идущие из Крыма, не что иное, как пустая выдумка. Султан отказал в ратификации мира, и русские должны усилить свою армию в Молдавии и Валахии. Мы угрожаем Петербургу и Москве, а потому нельзя неприятелю помышлять о каком-либо отдельном действии».

Прежде чем дошло до Ренье предписание о вторжении в Вольнь, Барклай-де-Толли объявил Тормасову из Дриссы, от 1 Июля, следующее Высочайшее повеление: «Государь Император, получив сведения, что Австрийский корпус, предоставленный в распоряжение французского Императора, по малонадеянности на оный, послан Наполеоном через Герцогство Варшавское в Пруссию, для защиты берегов Балтийского моря, и что со стороны Австрийской границы можем быть мы спокойны, повелеть соизволил: 1) Отделить особый отряд из вверенной вам армии в Житомир, чтобы смотреть в Волынской и Подольской губерниях за тишиной и спокойствием, употребляя в нужном случае строгость, и охранять сообщение Дунайской армии с вашей. 2) В случае наступления превосходных неприятельских сил на Житомир отряд сей должен отступить на Киев и усилить таможенный гарнизон. Для легкого надзора за Австрийской границей и строгого за частью Варшавского Герцогства оставить в распоряжение командующего сим отрядом генерала нужное число иррегулярного войска. 3) Собрав вверенную вам армию, сделайте движение вперед и решительно действуйте во фланг и тыл неприятельских сил, устремленных против Князя Багратиона, который взял направление свое на Слуцк к Бобруйску; неприятель же, переправясь у Бреста, следует к Пинску».

Из повелений наступать, данных Императором Тормасову и Наполеоном Ренье, легко заключить, что оба Генерала вскоре должны были встретиться. Тормасов предупредил своего противника. Полученное им из Дриссы повеление уничтожило справедливое опасение его насчет Австрийской границы и открытия наступательных действий. Он тотчас велел сосредоточенной при Луцке армии выступить к Ковелю, приказав предварительно Сакену: 1) Отправить 6 батальонов 36-й дивизии на усиление Мозырского отряда, а с остальными расположиться в Житомире, охраняя тишину и спокойствие в Тарнопольской области, в губерниях Подольской и Волынской, и сообщение с Дунайской армией. 2) В случае наступления превосходных неприятельских сил на Житомир отходить к Киеву. 3) Послать во Владимир Генерал-Майора Хрущева с бригадой драгунов и двумя казачьими полками, для легкого надзора за Австрийской границей и строгого за границей Варшавского Герцогства[122]. Волынскому Губернатору велел Тормасов, оставя в Луцке на армию десятидневное количество провианта, а в Житомире на 20 дней, все прочие провиантские запасы перевезти в Киев. Подольскому Губернатору предписано отправить запасы в Могилев на Днестре.

Узнав достоверно, что неприятель стоял в Пружанах, а отрядами занимал Брест, Кобрин, Яново и Пинск, Тормасов вознамерился первоначально очистить сии пункты и, одержав успех, обратиться в тыл неприятеля. Он составил три отряда: первый, Генерал-Адъютанта Графа Ламберта, 4 батальона, 16 эскадронов, 5 казачьих полков и 6 орудий, послал вдоль Буга к Бресту; другой, Генерал-Майора Князя Щербатова, 6 батальонов, 8 эскадронов, 1 полк казаков и 12 орудий, из Ратно через Мокраны также к Бресту. Графу Ламберту и Князю Щербатову велено соединиться 13 Июля у Бреста и вместе атаковать город, а оттуда в два марша обратиться к Кобрину, куда Тормасов хотел идти с армией через Ратно и Дивинь, в намерении 15-го числа ударить на Кобрин. Третий отряд, Генерал-Майора Мелиссино, 4 батальона и 7 эскадронов, должен был действовать партиями за реку Пину к Янову и ложными движениями давать вид, будто главные силы наши идут на Пинск. Вслед за отрядами тронулся Тормасов из Ратно к Кобрину, 11 Июля, в тот день, когда 1-я армия вступала в Витебск, а вторая сражалась под Салтановкой. Предположения Тормасова увенчались полным успехом. Ренье, введенный в заблуждение отрядом Мелиссино, пошел со всем корпусом от Слонима через Хомск к Янову, в убеждении, что туда направляется наша армия. Авангард его, под начальством Габленца, находился уже у Янова.

Князь Щербатов, 12-го вечером, подходя к Бресту, узнал, что там находится небольшой отряд Саксонской конницы, и решился, не ожидая Графа Ламберта, атаковать Брест. Он оставил пехоту позади, а с кавалерией поспешил вперед, ворвался ночью в Брест и захватил в плен начальника Саксонского отряда и 40 уланов. В то время Мелиссино подходил к Пине. При сильной буре с градом, побудившей Австрийцев оставить свои посты, перешел он через Пину и разбил 3 эскадрона авангарда Габленца, который, полагая, что за нашими идут большие силы, и видя себя отделенным от Ренье, возвратился к нему через Дрогичин, преследуемый Генералом Мелиссино. Выступая к Янову, Мелиссино послал в Пинск Полковника Князя Жевахова, который рассеял бывший там неприятельский отряд и взял одну пушку – первый трофей Русских в Отечественную войну. Граф Ламберт, тоже в день назначенный по диспозиции, 15 Июля, пришел в Брест, соединился там с Князем Щербатовым и выступил с кавалерией и конной артиллерией к Кобрину. Пехота шла сзади. В одно время с ним, 15-го, в 6-м часу утра, подошел Тормасов с армией к Кобрину по Дивинской дороге. Кобрин был занят Саксонским отрядом Генерала Кленгеля, который, не полагая себя в опасности, разделял с Ренье убеждение, что Тормасов устремился к Янову и Пинску. Узнав от спасшихся из Бреста гусаров, что Русские заняли Брест и идут к Кобрину, Кленгель обратил все внимание на Брестскую дорогу и выслал туда часть конницы и пехоты. Завидя Графа Ламберта, Саксонцы остановились в 2 верстах от города. Когда Кленгелю дано было знать, что по дороге от Дивина также подходят Русские, отрядил он на нее несколько эскадронов конницы и пехоту, которые остановились при находившемся там господском дворе. Обозрев неприятельскую позицию, Тормасов приказал: 1) Графу Ламберту начать атаку; 2) Генерал-айору Чаплицу, оставя несколько кавалерии и казаков для занятия стоявших при господском дворе на Дивинской дороге неприятельских эскадронов, взять вправо и атаковать город с Антопольской дороги и 3) Подполковнику Князю Мадатову переправиться через Мухавец, для отрезания неприятелям отступления к Пружанам. Граф Ламберт сбил Саксонцев с позиции и оттеснил их к самому городу, где крайние дома заняли они стрелками, а у заставы поставили батарею. В то же время атаковали и опрокинули Саксонцев по Дивинской дороге. Видя отвсюду сближение Русских, неприятель хотел открыть себе путь на Пружаны и Антополь, но нашел и сии дороги во власти нашей, принужден был войти в город и ограничиться защитой оного. Тогда Тормасов отрядил несколько полков из армии, которая между тем сосредоточилась у Кобрина, и велел со всех сторон идти на приступ. Саксонцы защищались отчаянно в укреплении, наскоро наметанном ими, за каменной монастырской оградой и на подъемном мосте на Мухавце. Долго истощали они все силы в обороне, но должны были уступить превосходству в числе, причем взято 4 знамени, 8 орудий, Генерал Кленгель, 9 штаб– и 57 обер-офицеров и 2234 рядовых. Урон с нашей стороны был убитыми 77 и ранеными 182 человека[123]. В уважение храбрости, оказанной Саксонцами, Тормасов возвратил пленным офицерам шпаги. Во время сражения произошел в Кобрине сильный пожар: сгорело 548 домов и уцелело только 82; погибшее имущество оценено в 270 000 рублей серебром.

Успех под Кобрином особенно замечателен по точности, с какой движения производимы были различными отрядами, подоспевшими издалека к назначенному месту, в определенные день и час. Но победа сил, одержанная 15 Июля, в тот день, когда Император Александр в Московском Слободском дворце явился среди дворянства и купечества, преимущественно важна потому, что была первой со времени вторжения неприятеля в Россию. Тогда, после беспрерывных реляций об отступлении Барклая-де-Толли и Князя Багратиона, в первый раз гром пушек с Петропавловской крепости обрадовал жителей северной столицы. Судьба предоставила Тормасову завидную участь в горестное для России время: первому утешить своих соотечественников радостной вестью. Государь пожаловал ему орден Святого Георгия 2-й степени и 50 000 рублей. Кобринское дело возымело также великое нравственное влияние на Варшавское Герцогство и вообще на Ляхов, как по левую, так и по правую сторону Немана. Когда Поляки узнали, что Тормасов разбил Саксонов, подвинулся к Пружанам и наши разъезды показались у Белостока, то во всем Герцогстве и в самой Варшаве смятение сделалось всеобщим. Чем более в вечно мятежном городе обнаруживали ненависть к Русским, тем сильнее обуял умы страх появления Тормасова перед Варшавой. Прежняя уверенность в успехе уступила место испугу. От Кенигсберга до Варшавы все пришло в волнение. До какой степени край встревожился успехом Тормасова, свидетельствует донесение Кенигсбергского Губернатора Луазона. Он писал к Начальнику Главного Штаба Наполеона, Бертье: «Рапорты комендантов на Польской границе известили меня о движении Русского корпуса на Белосток и побудили выступить к Растенбергу, чтобы удостовериться в справедливости показаний, в намерениях Русского Генерала и успокоить край, в котором распространился такой ужас, что остановилось отправление всех должностей»[124]. «В один миг, – пишет находившийся в Варшаве Французский Посол, – все жители бросились с правого берега Вислы на левый. Бегущие прибывали со всех сторон. В Варшаве опасались мщения русских и говорили, что они смотрят на Варшаву как на источник своих бедствий. С этого времени упал общий дух и более уже не воскресал. Захваченные врасплох, мы не имели никаких средств к защите. Верховное Правительство, предвидя угрожавшую опасность, приняло все меры для обеспечения своего отъезда, спасения казенного имущества, учреждения в своем отсутствии Временного управления и обезоружения Русских покорностью»[125].

Во время сражения под Кобрином Ренье находился в Хомске, на дороге к Пинску, все еще полагая, что Тормасов намерен атаковать из Пинска. Узнав о настоящем направлении нашей армии, он пошел на Кобрин и прибыл в Антополь, где от спасшихся из Кобрина саксонцев услышал о поражении Кленгеля. Он возвратился немедленно в Хомск, продолжал отступление на Пружаны и Слоним и послал просить Князя Шварценберга, чтобы он как можно скорее спешил из Несвижа выручать его. Отряженные с поля сражения Граф Ламберт и Чаплиц тревожили отступление неприятелей и взяли много пленных и обозов. Сам Тормасов по недостатку в продовольствии не выступил из Кобрина тотчас по разбитии Кленгеля и тем лишил себя случая атаковать с превосходными силами Ренье, прежде нежели Австрийцы подоспели на помощь к Саксонцам.

18 Июля, через три дня после Кобринского дела, Тормасов тронулся на Антополь, где простоял неделю в ожидании, что предпримет неприятель. Между тем Князь Шварценберг вернулся из Несвижа и соединился в Слониме с Ренье 22 Июля, в тот день, когда Барклай-де-Толли сошелся с Князем Багратионом у Смоленска. С сих пор Князь Шварценберг во весь поход не отделялся от Ренье и действовал с ним вместе, сперва против Тормасова, потом против Дунайской армии. Австрийцы и Саксонцы выступили из Слонима к Пружанам, где стоял Граф Ламберт с авангардом 3-й армии. Ему было приказано отступать к Городечне, куда Тормасов повел армию из Антополя навстречу неприятеля и для нападения на него. Граф Ламберт имел ежедневно жаркие дела и в одном из них, при Козьем Броде, потерял пушку. «Неприятели дорого заплатят за это орудие!» – сказал он. Впоследствии увидим, что он сдержал свое слово. 29 Июля вступил Граф Ламберт на позицию при Городечне, где армия уже расположилась на отлогих возвышениях. Перед ней протекал болотистый ручей, терявшийся в лесу на левом крыле. Правый фланг примыкал к болоту; на левом был лес, который наши ошибочно почитали непроходимым. При первом взгляде такая позиция казалась неприступной: обход ее в близком расстояниии был невозможен, равно как и атака с фронта, где две устроенные через ручей плотины, одна при Городечне, другая при Поддубье, были столь узки, что по ним более шести человек не могли идти рядом. Для защиты позиции хотел Тормасов оставить небольшую часть войск, с остальными же обойти и атаковать неприятеля правым крылом своим. 30 Июля подошли Австрийцы и Саксонцы: первые стали у Городечны, вторые у Поддубья. Неприятельские генералы не ожидали атаки, но сами намеревались сделать нападение. Они только затруднялись выбором пункта к атаке, как вдруг, нечаянно, один Саксонский патруль отыскал тропинку в лесу, находившемся на нашем левом крыле и по недосмотру не занятом Русскими войсками. Тропинка вела из Шерешева на Кобрин и хотя находилась под водой, но с незначительной починкой могла быть приведена в удобное положение для перевозки артиллерии. Тотчас, вечером 30-го числа, послан батальон Саксонцев на болотистую дорожку для ее исправления и занятия леса. Ренье вызвался идти на рассвете в лес, в обход нашего левого крыла, со всеми Саксонскими войсками, а Князю Шварценбергу предложил удерживать плотины при Городечне и Поддубье, ведя оттуда ложные атаки на наш фронт. Князь Шварценберг согласился на предложение. Ночью сделаны все распоряжения для атаки, но приведены в исполнение медленно, отчего намерение неприятеля нечаянно обойти наше левое крыло удалось не вполне. На другой день, но не с рассветом, а в 9-м часу утра все Саксонские войска, усиленные двумя конными Австрийскими полками, поворотили направо в лес, из-за коего между тем показались неприятельские ведеты. Тормасов, увидя ведеты, справедливо заключил, что там, где на слабейшем пункте его позиции замечено несколько неприятельских солдат, могли скоро появиться войска в значительном числе. Следственно, надлежало озаботиться о собственной обороне и отложить принятое накануне намерение атаковать неприятеля.

31 Июля, в 10-м часу, Ренье начал выходить из леса и строиться отвесно против нашего левого крыла, куда была уже переведена дивизия Князя Щербатова, сначала стоявшая у Поддубья. Вскоре послана в подкрепление ему большая часть войск, расположенных на первоначальной позиции против плотины у Городечны, так, что против Городечны и Поддубья осталось только малое число полков. Не имея опасения за фронт позиции, укрепленной самой природой, Тормасов обратил почти всю армию на усиление Князя Щербатова, против которого Ренье открыл жестокую канонаду. Тем необходимее было удерживать Ренье и не допускать его правым крылом своим стать на столбовой Кобринской дороге, что посредством такого движения он отрезал бы путь сообщения нашей армии с Волынью. Следственно, цель сражения под Городечной состояла: с неприятельской стороны – в овладении сей дорогой; со стороны Тормасова – в удержании ее за собой.

Ренье ускорял движения войск, тянувшихся медленно по лесу, и по мере того, как выходили из него полки, старался протянуть свое правое крыло. То же самое делал Тормасов на своем левом фланге, на оконечности коего стоял Граф Ламберт. У Ренье наконец недостало войска для большого протяжения вправо. Имея в резерве два легкоконные полка, Саксонский и Австрийский Гогенцоллерна, велел он им идти по дороге, ведущей из Шерешева на Кобрин, совершенно в обход Графа Ламберта, на наш путь сообщения. Движение сие сделалось отдельным, ибо не могло быть поддержано прочими войсками, которых Ренье нельзя было сводить с позиций, не потеряв связи влево с Князем Шварценбергом. Легкоконные полки, зайдя почти во фланг наш, остановились. Граф Ламберт, наблюдавший за их движешем, видя, что они совсем отделились от своего боевого корпуса, предпринял атаковать их. Павлоградский гусарский полк пошел на неприятеля с фронта, Александрийский с фланга и тыла. Немцы не трогались с места. Австрийский Гогенцоллерна полк дал залп из карабинов, но в то самое мгновение Александрийцы обскакали неприятелей с боку и сзади, а Павлоградцы ударили с фронта. Австрийцы и Саксонцы были приведены в совершенное расстройство и обращены в бегство. Многие из них, не зная, куда спасаться, вместо поворота влево к боевому корпусу бросились на Кобринскую дорогу, где и были поодиночке переловлены нашим кавалерийским отрядом, заблаговременно высланным туда по распоряжению Тормасова. Описанная атака Графа Ламберта имела весьма важное последствие, обеспечив наше левое крыло и путь отступления.

Между тем пушечная пальба и действие застрельщиков продолжались по всей линии, как с той стороны, откуда атаковал Ренье, так и с фронта позиции, где стоял Князь Шварценберг, расположивший одну дивизию, Зигенталя, против Поддубья, другую, Траутенберга, и конницу Фримона против Городечны. По неоднократным просьбам Ренье о подкреплении Князь Шварценберг послал к нему, в 3 часа пополудни, несколько полков дивизии Бианки. Тогда Ренье повел на правый фланг Князя Щербатова атаку; ей содействовали также выстрелы Австрийских батарей при Поддубье, но нападение не имело успеха. Наша артиллерия с обычным искусством отвечала неприятельскому огню и принудила отступить одну Саксонскую дивизию, подавшуюся слишком далеко вперед. Под вечер Ренье возобновил нападение, и в то же время Князь Шварценберг послал пехотный полк Коллоредо выше Поддубья, по болоту, на нашу позицию. Увязая по колено в тине, Австрийцы с великим трудом взобрались на высоты, но, встреченные Владимирским пехотным полком, прогнаны были штыками: следственно, обход и правого фланга Тормасова не удался. В течение дня Князь Шварценберг несколько раз покушался выступать из Городечны на плотины и каждый раз был отбиваем меткими выстрелами поставленных там орудий наших.

Темнота ночи, утомление войск, безуспешность нападений побудили Князя Шварценберга прекратить сражение, упорно продолжавшееся от 9 часов утра до 10 вечера. «Все усилия неприятеля, – говорит Тормасов в донесении Государю, – остались тщетными. Войска ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА не уступили ему ни шагу, не дали ему ничем воспользоваться и взяли в плен 250 рядовых и 4 офицера. Генералы, офицеры, солдаты соревновались в мужестве, и неприятель принужден был оставить место сражения, где армия Вашего Величества расположилась на биваках. Урон наш простирается до 1300 человек»[126]. Потеря Саксонцев состояла в 953 убитых и раненых[127]. Об убыли Австрийцев неизвестно, потому что они ничего не напечатали о походе своем в 1812 году, напоминающем то время, когда Монархия их из страха к Наполеону ополчилась против России, соединенной с ней вековыми узами дружбы. Князь Шварценберг произведен за Городечненское сражение в Фельдмаршалы; Наполеон хотел наградить Австрийцев орденом Почетного Легиона, но Венский Двор не согласился на его желание и просил его не раздавать ордена, которого, впрочем, Австрийцы, по оказанной ими храбрости, в полной мере были достойны. Однако ни при Городечне, ни в арьергардных делах не могли они сломить Русских.

Хотя позиция, занятая Тормасовым при Городечне, казалась первоначально крепкой, однако же на ней нельзя было оставаться долее, как скоро неприятели нашли возможность обойти ее. Если они не воспользовались в день сражения выгодами, какие представлял им обход, то не было причины полагать, чтобы не исправили они своей ошибки на следующий день, особенно превосходя нашу армию 8000 человек. Тормасов имел полное право заключить, что Князь Шварценберг, оставя против Городечны и Поддубья небольшое число войск, подвинет весь корпус вправо, в подкрепление Ренье, и обратится на путь наших сообщений. Отступление сделалось необходимостью, и армия, проведя ночь на поле сражения, перед рассветом 1 Августа начала отходить к Кобрину. В Гродненской губернии оставаться ей было нельзя и потому, что Тормасов находил неодолимые препятствия в продовольствии. «Все жители, – говорил он, – взбунтовались против нас, вооружались вилами и косами, укрывались в лесах, убегали от войск наших и нападали на малые партии и на курьеров». К сему присоединились еще известия о сборе в Варшавском Герцогстве сильной конфедерации для вторжения в Волынь[128].

В таких обстоятельствах и видя против себя превосходного в числе неприятеля, Тормасов не имел более намерения вступать в генеральное сражение, но только хотел по возможности удерживать натиск Князя Шварценберга, чтобы выиграть время для соединения с Дунайской армией[129], находившейся на марше из Валахии к Днестру. Ее прибытие в Волынскую губернию должно было доставить Тормасова в состояние возобновить наступательные действия. Тормасов беспрепятственно отошел через Дивин и Ратно в Ковель, где примкнул к нему отряд Мелиссино, посланный в Пинск при первоначальном движении армии на Кобрин. Потом присоединился и Генерал-Майор Хрущов, бывший в наблюдении у Владимира, где не происходило никаких действий. При отступлении от Городечны до Ковеля неприятель почти совсем не беспокоил нашего арьергарда и преследовал его вяло. В Ковеле Тормасов узнал, что Князь Шварценберг стягивает свои силы против нашего левого крыла, а потому, опасаясь быть отрезанным от Луцка, решился без отлагательства сблизиться к сему городу и потом перешел на правый берег Стыри, составивший крайнюю точку отступления 3-й армии. Австрийцы стали у Киселина, Саксонцы между местечками Локочи и Торчином. В этом расположении провели обе воевавшие армии несколько недель в совершенном бездействии. Тормасов извлек из своего похода на Кобрин ту великую пользу, что заставил 30 000-ный корпус Австрийцев, шедших уже присоединяться к Наполеону, отдалиться на все продолжение войны от главной неприятельской армии, которой враг России замышлял нанести нам сильнейшие удары; 50 000 лишних войск могли бы во многом тому способствовать.

Для совокупности происшествий, бывших в начале войны на западных пределах Империи, остается упомянуть о корпусе Эртеля, стоявшего в Мозыре, и о Бобруйской крепости, в окрестности которой отправил Наполеон из Могилева пехотную дивизию Домбровского и кавалерийский корпус Латур-Мобура. Последний еще не успел дойти до своего назначения, как был обращен назад к главной армии, где Наполеон почитал присутствие сего корпуса нужнее, чем у Бобруйска. Домбровскому велено было охранять Могилев, Минск и путь неприятельских сообщений, наблюдая за отрядом Эртеля и Бобруйском. Оставив несколько войск на коммуникационной линии, расположился он с главным отрядом в Свислочи, рассыпал в разные стороны разъезды и несколько раз обозревал Бобруйск, но не вызывал Игнатьева к сдаче. Не имея осадной артиллерии, Домбровский не мог ничего предпринять против Бобруйска и ограничивался легким обложением сей крепости. Изредка бывали у него перестрелки с гарнизоном и разъездами Эртеля, против которого Князь Шварценберг имел повеление послать особый отряд. Он тогда только исполнил сие приказание, когда удостоверился в отступлении Тормасова, и по переходе 3-й армии за Стырь отправил Генерала Мора, с 5000 человек, наблюдать за Эртелем, который, для содержания края в повиновении, употреблял убеждения, а иногда и строгие наказания ослушных. Его меры были действительны только до тех пор, пока не появлялся неприятель, но как скоро прибывали в какой-либо город или местечко отряды и разъезды Домбровского и Мора, то обыкновенно возникали беспорядки.

Что касается до Дунайской армии, соединение с которой было поводом к отступлению Тормасова за Стырь, то она при вторжении Наполеона в Россию стояла в Валахии, где Чичагов ожидал ратификации мира, делая между тем приготовления к походу в Далмацию. Для этого хотел он разделить Дунайскую армию на две части. С одной частью, из 17 250 пехоты, 1995 конницы, 550 казаков, 12 батарейных и 24 легких орудий, располагался он выступить сам в Далмацию, а остальные за тем войска послать во фланг Австрийцам, находившимся против Тормасова. В тот самый день, как 1-я армия входила в лагерь при Дриссе, авангард Дунайской армии тронулся из Валахии в Сербию, под начальством Генерал-Майора Графа Орурка. Его отряд состоял из полков: Волынского уланского, 3 пехотных, 1 казачьего и роты артиллерии. Вскоре после выступления авангарда, 15 Июля, получено Чичаговым посланное от Государя из Смоленска повеление не ходить к Адриатическому морю, но обратиться назад для соединения с Тормасовым. 19 Июля, когда Барклай-де-Толли и Князь Багратион приближались к Смоленску, выступила Дунайская армия в Волынскую губернию, чрез Фокшаны, Бырлат, Яссы, Хотин, Заслав и Острог. 13 батальонов и 19 эскадронов оставлены на Дунае для охранения крепостей и наблюдения Турецкой границы. Прочие войска разделены на 5 корпусов: Графа Ланжерона, Воинова, Эссена, Булатова и Сабанеева. Авангард, находившийся в Сербии, не мог присоединиться к армии перед ее выступлением и следовал позже. Когда отряду сему, поступившему под начальство Генерал-Майора Лидерса, вместо Графа Орурка, отозванного к армии, велено было возвращаться из Сербии, Сербы прощались с Русскими, как с братьями; на каждом переходе заготовляли в изобилии подводы, вино, продовольствие и жаловались только, зачем Русские не берут их с собой воевать вместе против французов[130].

Действия графа Витгенштейна

Повеления Графу Витгенштейну и Удино. – Переправа неприятеля через Двину. – Марш на Клястицы. – Дело при Якубове. – Сражение под Клястицами. – Дело при Обоярщине. – Смерть Кульнева. – Дело при Головчице. – Причины, почему Граф Витгенштейн не атаковал Полоцка. – Действия Макдональда. – Важные следствия победы под Клястицами. – Дело при Свольне. – Сражения под Полоцком 5 и 6 Августа. – Прекращение военных действий на Двине. – Смелость и польза действий Графа Витгенштейна. – Признательность к нему соотечественников.

При выступлении 1-й армии из Дриссы к Витебску Граф Витгенштейн оставлен был на правом берегу Двины, с повелением прикрывать край от Двины до Новгорода и, если бы обстоятельства допустили, перейти на левый берег Двины и разбить находившегося там неприятеля. Повеление, данное Наполеоном Маршалу Удино, при движении главной армии его к Витебску, состояло в очищении правого берега Двины от Русских войск и в сильнейшем по возможности напоре на них. Граф Витгенштейн и Удино, оставшись отдельными от армий, скоро начали свои действия. Первый стоял в Покаевцах, второй поднимался от Дриссы, по левому берегу Двины, к Полоцку, и занял его 14 Июля, не быв на переправе через Двину тревожим нашими войсками. Другая часть его корпуса переправлялась в Дисне. Из Полоцка Удино продолжал движение по Петербургской дороге, к Сивошину. Граф Витгенштейн, узнав в Покаевцах, что неприятель переправляется в Дисне и что часть пехоты и конницы его уже перешла на правый берег Двины, послал в Волынцы Генерал-Майора Балка с отрядом, узнать, куда Французы берут свое направление, а авангард отправил на левую сторону Двины, с приказанием беспокоить тыл неприятеля. Это было 10 Июля[131]. На другой день Граф Витгенштейн удостоверился из донесений Балка в действительной переправе Удино, однако же думал, что «это только одна диверсия, предпринимаемая для того, чтобы отвлечь войска нашей главной армии, и приостановить их действия»[132].

Пленные, взятые разъездами, показали, что в неприятельской армии терпят большую нужду в продовольствии, что в тылу ее много бродяг и отсталых обозов, что по причине негодности лошадей артиллерия тащится медленно и что в обеспечение тыла отправлены Маршалом Удино два кавалерийских полка. Основываясь на сих сведениях, Граф Витгенштейн решился на следующее: 1) Оставить отряд Балка в Волынцах для наблюдения за перешедшим на правую сторону Двины неприятелем. 2) Другому отряду занять Покаевцы для обороны мостового укрепления и удержания там неприятеля. 3) С прочими войсками переправиться в Друе и ударить в тыл Французам. «Сим способом, – доносил Граф Витгенштейн, – может быть, удастся мне воспользоваться их беспорядком»[133]. Согласно сим предположениям Граф Витгенштейн выступил к Друе, но, пришед туда, получил от Балка, из Волынцов, донесение, что неприятель идет к Себежу и в больших силах находится в Замшанах. Желая выполнить данное ему повеление, то есть принимать основанием действий Себеж, Псков и Новгород, Граф Витгенштейн отменил намерение переправиться с корпусом в Друе, послал за Двину только Кульнева для поисков, а сам со всеми силами хотел идти к Себежу для встречи и предупреждения неприятеля. «Может быть, – доносил он из Друи, – вынужден я буду дать сражение, чтобы приостановить Удино в его предприятиях, а если он будет гораздо превосходнее меня в силах, тогда буду отступать на Псков»[134]. Кульнев выполнил данное ему поручение с обыкновенным своим мужеством, рассеял несколько неприятельских команд на левом берегу Двины и взял до 200 человек в плен. В тот же день, 13 Июля, получено было донесение от Балка, извещавшего, что неприятель остановился у Сивошина. Граф Витгенштейн немедленно выступил из Придруйска к Замшанам, где удобно было встретить Французов, куда бы они ни направились. На марше к Замшанам, в Расицах, первой почтовой станции от Придруйска, прибыл к Графу Витгенштейну нарочный от командовавшего отрядом в Динабурге, Генерал-Майора Гамена, с донесением, что Макдональд переправляется у Якобштата и берет направление на Люцын. Тотчас отправлен надежный офицер, для удостоверения в справедливости сего известия; в случае основательности его Граф Витгенштейн хотел идти на Макдональда и сразиться с ним[135]. Спустя несколько часов получено донесение от Кульнева, все еще находившегося на левом берегу Двины, что он опять имел удачное кавалерийское дело и взял в плен до ста человек. Между ними находился один офицер Генерального Штаба, который говорил и показывал записку, что в селении Белом, на дороге из Полоцка в Сивошино, собирается весь корпус Удино; что главная квартира Маршала и две дивизии его уже в этом селении, а третья должна также туда прибыть; что Удино идет на Себеж, с намерением соединиться там, в тылу Графа Витгенштейна, с Макдональдом, и отрезать наш корпус от Пскова. Сие чрезвычайно важное показание обнаружило нашему Генералу всю опасность его положения и указало ему, чем именно надлежало начать. Он положил управиться сперва с Удино, как с неприятелем, ближе Макдональда к нему находившимся. «Я решился, – доносил он, – идти сегодня же в Клястицы, на Псковской дороге, и 19-го числа на рассвете атаковать Удино всеми силами. Если с помощью Всевышнего я счастлив буду и его разобью, тогда уже с одним Макдональдом останусь спокоен»[136].

В тот же день, 17 Июля, Граф Витгенштейн велел Кульневу возвратиться на правый берег Двины, поручил ему авангард свой и выступил со всеми войсками из Расиц к Клястицам. Отряду Гамена, стоявшему у Динабурга, приказано занимать ложными движениями корпус Макдональда, находившийся близ Якобштата и Крейцбурга, и защищать каждый шаг по дороге, ведущей через Режицу на Люцын, с целью не допустить Макдональда обойти наш корпус с тыла. Граф Витгенштейн дал войскам отдохнуть несколько часов в Коханове и 18-го продолжал движение к селению Клястицам, которым велено овладеть Кульневу, если неприятель окажется там слаб. Клястицы уже были заняты Маршалом Удино. Оставя в Сивошине одну пехотную дивизию, Мерля, с двумя другими дивизиями, Леграна и Вердье, и двумя дивизиями конницы, хотел он идти вперед по дороге к Себежу, согласно с повелением, полученным в то время от Наполеона, писавшего к Удино: «Преследуйте Витгенштейна по пятам, оставя небольшой гарнизон в Полоцке, на случай, если неприятель бросится влево. Прибыв в Витебск, я отправлю к Невелю корпус, долженствующий войти в сообщение с вами. Когда вы двинетесь из Полоцка к Себежу, вероятно, Витгенштейн отступит для прикрытия Петербургской дороги. У него не более 10 000 человек, и вы можете идти на него смело»[137].

Прибыв в Клястицы, Удино остановился и послал в разные стороны разъезды для разведывания о Графе Витгенштейне, а дивизию Леграна отрядил за 3 версты от Клястиц, в селение Якубово, на которое, в то самое время, направлялся корпус Графа Витгенштейна. Наши передовые войска встретили близ мызы Якубовой небольшой неприятельский конный отряд и опрокинули его, но по прибытии Французской пехоты наши гусары принуждены были оставить мызу. Граф Витгенштейн велел Кульневу атаковать немедленно и прогнать неприятелей за реку Нищу, сам повел к нему на подкрепление два егерских полка и велел Генерал-Майору Бергу следовать за собой, с 5-й дивизией. Кульнев открыл неприятеля в лесу за Ольховью и теснил его до Якубова. Три раза останавливались Французы в лесу, но безуспешно, и с наступившей ночью, когда приблизилась дивизия Берга, отошли наконец к Якубову. Заметив по упорной обороне неприятеля и удостоверясь от пленных, что Удино под Якубовом в больших силах и на другой день ожидает подкрепления, Граф Витгенштейн решился атаковать его с рассветом, отбросить от Себежской дороги и, овладев ею, достигнуть цели, для которой предпринял движение из Покаевцов. Ночью построил он первую линию корпуса на поле бывшего накануне вечером авангардного дела, а вторую при Ольхове, потому что, по причине лесистого местоположения, нельзя было придвинуть ближе первой линии ко второй. В 3 часа утра, 19 Июля, он открыл огонь. 23-й егерский полк атаковал Якубово и ворвался в него, но был вытеснен. Пользуясь минутной поверхностью, Удино сам решился предупредить нападение и послал против нашего центра колонны.

Первый напор Французов удержан артиллерией. Подкрепленные свежими войсками, они опять подались вперед, но также без успеха. Остановленные перекрестным огнем батареи, начали они колебаться; Граф Витгенштейн воспользовался тем и приказал первой линии, под командой Берга, атаковать. Полки Севский и Калужский, подкрепленные частью Гродненских гусар, пошли на центр Удино; Пермский и Могилевский на его правый фланг; три егерских на левый; вторая линия выступила от Ольхова для подкрепления первой. «Быстрое движение дивизии Берга, – говорил Граф Витгенштейн в донесении Государю, – ободряемой примером всех начальников, мужественное нападение егерских полков, жестокое действие артиллерии, управляемой Князем Яшвилем, вмиг решили участь сражения. Неприятель бежал к песчаным высотам Нищи»[138]. Удино был не в состоянии выдержать атаки, не имея при себе всех войск своего корпуса, ибо, идучи из Полоцка к Клястицам, оставил он в Сивошине, для обеспечения своего сообщения, одну пехотную дивизию, Мерля, с частью кавалерии. Отступая от Якубова к Нище, Удино приказал войскам выстроиться на правом ее берегу и, в намерении обезопасить переправу, велел центру показывать вид наступательного движения, которое, однако ж, было удержано нашей артиллерией. Граф Витгенштейн двинулся со всех сторон на песчаные высоты, взял их, несмотря на упорное сопротивление, и неприятель прогнан за реку в 8 часов утра. Так кончилось первое действие сражения. Французские стрелки и батареи на левом берегу Нищи, прикрытые строениями Клястиц, препятствовали нашей переправе. Граф Витгенштейн отвел кавалерию выше и приказал строить там для нее мост, ибо бродов в реке еще не было открыто. Увидя сие движение и опасаясь за свой правый фланг, Удино начал отступать. Наши стрелки, поддержанные батареями, бросились в Клястицы, на штыках. Напрасно неприятель зажег находившийся тут мост; стрелки пробежали сквозь пламя и овладели селением, по которому и названо сражение. Пехота двинулась вперед по горевшему мосту, а Ямбургский драгунский полк и одна рота артиллерии перешли в брод, найденный недалеко от Клястиц. Неприятель повсюду отступал, отстреливаясь из пушек. Преследование, порученное Кульневу, имевшему в подкреплении Генерал-Майора Сазонова, с 4 полками и батарейной ротой, прекратилось у реки Дриссы. Перешедши через нее, Удино остановился в 4 верстах за Сивошином, где присоединил к себе дивизию Мерля и занял выгодную позицию. Граф Витгенштейн расположился на поле блистательнейшей из битв своих. «Французы, – так доносил он Государю, – спаслись только помощью лесистых мест и переправ через маленькие речки, на которых истребляли мосты, чем затрудняли почти каждый шаг и останавливали быстроту нашего за ними преследования, которое кончилось вечером. В деле при Якубове и в сражении при Клястицах сражались все полки 5-й дивизии, Берга, и два егерских 14-й, Сазонова; прочие войска оставались в резерве. Полки мужеством и храбростью делали невероятные усилия, которых не могу довольно описать. Все, что им ни противопоставлялось, батареи и сильные колонны, несмотря на ожесточенное, упорнейшее защищение, опрокидывали они и истребляли штыками и действием артиллерии. Все селения и поля покрыты трупами неприятельскими. В плен взято до 900 человек и 12 офицеров. Пороховые ящики, казенный и партикулярный обоз, в числе которого генеральские экипажи, остались в руках победителей. Я намерен прогнать неприятеля за Двину в Полоцке, обратиться против Макдональда, атаковать его и, с помощью Божией и ободренным духом чрез сей успех наших войск, надеюсь также что-нибудь сделать. Постараюсь от врага очистить назначенную мне операционную линию, и если это случится, тогда неприятельские войска должны будут отступить и от Риги»[139].

Победа под Клястицами имела важные последствия в двояком отношении: 1) Она успокоила Петербург, встревоженный наступательным движением Французов по Себежской дороге, и 2) дала Графу Витгенштейну на все время похода нравственное превосходство над Удино. Столице возвестили ее, 25 Июля, пушечной пальбой. Государь наградил Графа Витгенштейна орденом Св. Георгия 2-го класса, пожаловал ему 12 000 рублей пенсии, которая в случае его кончины должна была перейти на его супругу, тогда же пожалованную кавалерственной дамой ордена Святыя Екатерины меньшого креста. Граф Витгенштейн благодарил Императора следующими словами: «Удостоясь Высочайших щедрот Вашего Императорского Величества, нахожу себя свыше заслуг своих награжденным. Истинная благодарность моя с достодолжным благоговением есть та, чтобы, служа Тебе, Государь, ревностно до последнего моего издыхания, учинить себя достойным всех милостей, на меня и семейство мое излиянных. Руководствуясь сим чувством, располагаю по оному и действиями корпуса, Высочайше мне вверенного, для достижения цели своей: быть хотя малым участником в доставлении Тебе совершенного спокойствия»[140].

Кульневу было приказано преследовать Французов кавалерией только до тех пор, пока они не остановятся, но не вступать с ними в дело до прибытия остальных войск корпуса. Сродная Кульневу отвага побудила его, вопреки данному повелению, атаковать неприятеля, о чем он даже и не известил Графа Витгенштейна. 20 Июля, в три часа пополуночи, в дождливое, туманное утро, Кульнев перешел через Дриссу. Передовая кавалерия его встречена неприятельской и принуждена отступить. Полагая, что французы держатся единственно для выигрыша времени и увезения тяжестей, Кульнев выдвинул конную артиллерию. Увидев, что неприятель противопоставляет ей тяжелые орудия, он потребовал от Сазонова 6 батарейных пушек. Орудия пришли под прикрытием Тульского пехотного полка, за которым следовали и прочие три полка дивизии Сазонова. Выждав наших в скрытном местоположении, Удино встретил их жестоким огнем артиллерии, наступил со всей пехотой и кавалерией на голову нашей колонны и обратил ее в беспорядке за Дриссу, причем оставлены в дефиле 6 батарейных и 5 конных орудий. Кульнев, с Гродненским гусарским полком и остальной артиллерией, по возможности старался удержать неприятеля, но тщетно. Удино шел вперед со всем корпусом довершить поражение нашего авангарда, который собрался на правом берегу Дриссы и уже в порядке начал отсюда отступать к Клястицам. Неудача сильно поразила Кульнева. Он сошел с лошади и следовал пешком за отступавшим войском. Неприятельское ядро оторвало ему обе ноги выше колен: он испустил дух, не произнеся ни одного слова. В 1812 году лишилась Россия многих отличных офицеров; но Кульнев принадлежит к небольшому числу счастливцев, имена коих сохранились в народном предании. Его воинские доблести, подвиги, даже причуды, странности носили на себе отпечаток духа высокого, предприимчивости необыкновенной. Как будто предчувствуя свой жребий: лечь на ратном поле и не умирать в памяти сограждан, он писал при начале Отечественной войны к своему брату: «Ежели я паду от меча неприятельского, то паду славно, и почитаю счастьем пожертвовать последней каплей крови, защищая Отечество. Возлагая всегда упование на волю Всевышнего Творца и на грудь нашу, мы будем стоять, как крепкие каменные стены, за любезное наше Отечество. Молись за меня Богу. Герой, служащий Отечеству, никогда не умирает и воскресает в потомстве».

Известясь о поражении авангарда, Граф Витгенштейн тотчас выступил из Клястиц навстречу неприятелю, в намерении удержать его на Дриссе. Между тем и Удино, пользуясь одержанной над Кульневым поверхностью (что Французами называется делом под Обоярщиной), послал вперед дивизию Вердье; сам он остался у Сивошина. Не зная, в каких силах идет неприятель, Граф Витгенштейн занял позицию при Головчице, впереди Клястиц, на Полоцкой дороге. Первая линия примкнула правым крылом к Нище, левая к Головчице. Здесь Граф Витгенштейн намерен был стоять, пока не пройдет авангард за его линии, и потом действовать наступательно. Князь Яшвиль, заступивший место Кульнева, привел авангард в порядок, остановил неприятеля и получил приказание отступать на позицию и наводить на нее Французов. Уверенный в победе, неприятель сначала наступал быстро. Стрелки его заняли даже мызу Головчицу, но были прогнаны. Тогда приблизились Французские колонны и артиллерия и атаковали часть нашей позиции, находившейся между большой дорогой и рекой Нищей. Направленные против них орудия произвели желаемое действие. Заметя колебание неприятельских колонн, Граф Витгенштейн двинул вперед первую линию и тем мгновенно решил победу. Левое крыло Французов было сбито; на правом хотели они держаться в лесу, дабы прикрыть свое отступление, но оборона их была непродолжительна. Лес атакован спереди и обойден слева, отчего часть находившихся в нем неприятельских войск была отрезана. Французы покусились пробиться, но подоспевшей конницей изрублены и полонены, а другие принуждены бросить оружие.

Граф Витгенштейн, лично распоряжавшийся в лесу, был ранен пулей в щеку. Перевязав рану на поле сражения, поехал он вперед, довершать поражение неприятеля. Тщетно Вердье старался удержать наступление наше действием артиллерии. Везде был он сбиваем меткими выстрелами орудий, быстрым преследованием стрелков и батальонных колонн дивизии Берга, шедших с барабанным боем. Преследовали французов по большой дороге; обходили их фланги. Теснимый со всех сторон, Вердье ускорял отступление до Соколиц. Тут, воспользовавшись пересеченньм местоположением, он опять остановился, но не надолго. Атакованный с разных сторон, он перешел за Дриссу у Сивошина и зажег это селение и мост, потеряв во время отступления более 2000 человек. Граф Витгенштейн перешел ночью через Дриссу. Так кончилось предприятие Вердье, подобное нападению, в то утро произведенному Кульневым. Одинаковые причины должны были породить одинаковые следствия. Кульнева можно еще извинить, ибо, после поражения Удино при Клястицах, он полагал неприятеля в расстройстве и хотел воспользоваться тем. Напротив, Удино одержал верх только над одним авангардом нашим и, следственно, отряжая Вердье без подкрепления, предавал его на жертву Графу Витгенштейну, вблизи стоявшему. После поражения его авангарда Удино не держался в занятой им позиции на левом берегу Дриссы и 21 Июля отступил до Полоцких мостовых укреплений. Граф Витгенштейн не атаковал их по следующим причинам[141]: 1) Взятие укреплений могло стоить много крови. 2) Необходимо было пополнить в полках патроны и в артиллерии снаряды. 3) Надобно было присоединить к себе выступивший из Динабурга, по случаю приближения туда Макдональда, отряд Гамена и заменить им урон, понесенный войсками в трехдневных сражениях.

Упомянув о корпусе Макдональда, опишем для связи происшествие движения его во время действий Графа Витгенштейна против Удино. Главное назначение Макдональда состояло в обложении Риги, дабы потом приступать к осаде. Но для начатия осады Наполеон хотел выждать удаления Русской армии от Двины и оставления нами Динабурга. Он был в таком неведении насчет сей крепости и почитал ее столь сильной, что велел даже для покорения ее везти из Магдебурга осадный парк со 100 орудиями, которые были уже на Немане, однако впоследствии возвращены в Данциг, когда Наполеон убедился в ничтожности Динабургских укреплений[142]. Тогда приказал он Макдональду послать колонну в Митаву, а с прочими войсками сделать движение к Динабургу, чтобы оттуда угрожать нашей армии, стоявшей в то время на Двине. По отступлении Русских от Двины Макдональд должен был поворотить к Риге и обложить ее с обоих берегов реки. Макдональд, корпус коего состоял из двух дивизий, Прусской, Граверта, и Французской, Гранжана, послал первого к Митаве, а со вторым пошел к Якобштату. О занятии Пруссаками Митавы и приближении их к Риге будем говорить в следующей главе, а здесь опишем движение Макдональда, потому что они находились в связи с происходившим у Графа Витгенштейна. Устроив мост на Двине, в Якобштате, Макдональд пошел к Динабургу, что заставило отступить находившийся там отряд Гамена. Макдональд срыл Динабургские укрепления, потопил несколько остававшихся там крепостных орудий, сжег магазины, строевой лес, запасные лафеты, словом, предал пламени и воде все, чего наши не успели вывезти. Он пришел в Динабург 20 Июля, в самый день Клястицкой победы. Узнав о поражении своего товарища, Макдональд не решился, согласно с повелениями, данными ему Наполеоном, идти на Ригу, не отважился также, с одной бывшей при нем дивизией Гранжана, двинуться вперед по правому берегу Двины, во фланг Графу Витгенштейну. Остановясь в Динабурге, он провел там несколько недель в совершенном бездействии, не упо-требляя войск своих ни для обложения Риги, ни для вспомоществования Удино. Сами французы осуждают Макдональда. Один из писателей их говорит: «Дивизия Гранжана имела под ружьем 12 000 человек и могла оказать армии значительную услугу; но в продолжение большей части похода единственным действием ее был марш на Динабург, не принесший никакой пользы»[143].

Граф Витгенштейн, узнав о занятии неприятелем Динабурга, имел основательную причину думать, что генерал столь опытный, как Макдональд, не будеть понапрасну тратить времени и стоять, ничего не делая, на одном месте. Потому, отбросив Удино в Полоцке, он оставил против него кавалерийские посты, занял Друю и Дриссу и обратился к Динабургу; но на марше, в Расицах, два обстоятельства побудили его отменить намерение атаковать Макдональда и идти опять против Удино: 1) Полученное от Барклая-де-Толли известие о соединении 1-й и 2-й армии под Смоленском и предположение его начать наступательные движения, вследствие чего Графу Витгенштейну предписывалось, не теряя времени, действовать неприятелю во фланг. 2) Донесение от кавалерийских постов, оставленных против Полоцка, что Удино получил значительные подкрепления и начинает сбивать наши посты[144]. Для пояснения сего обстоятельства надобно знать, что Наполеон с крайним неудовольствием узнал о поражении Удино. Он писал ему: «Идите навстречу Графу Витгенштейну и атакуйте, где б вы ни нашли его. Макдональд, получивший повеление со всем корпусом идти к Риге и осаждать ее, остановлен теперь в Динабурге вашими движениями»[145]. Это повеление в полной мере раскрывает всю важность победы под Клястицами. Граф Витгенштейн не только очистил свой операционный путь на Псков и успокоил Петербург, но вынудил Макдональда к бездействию и лишил его возможности начать осаду Риги. Он сделал более: заставил Наполеона отрядить к Полоцку корпус Сен-Сира. Наполеон полагал особенную важность в овладении правым берегом Двины и в оттеснении Графа Витгенштейна, дабы самому, в следовании из Витебска к Смоленску, не быть обеспокоиваему с левого фланга и с тыла. Для того приказал он Сен-Сиру с 6-м, или Баварским, корпусом, стоявшим в Бешенковичах, отделиться от Главной армии, идти на подкрепление Удино и находиться в его распоряжении. По прибытии Сен-Сира в Полоцк, 25 Июля, Удино предпринял наступление и пошел к Волынцам, в то самое время, когда Граф Витгенштейн со своей стороны трогался на встречу Удино из Расиц.

Оставив летучий отряд Майора Бедряги для наблюдения за Макдональдом у Динабурга, Граф Витгенштейн выступил 29 Июля из Расиц и за 4 версты впереди Коханова встретил неприятеля. Он сделал тотчас распоряжения к атаке, но по причине усилившейся боли от полученной за неделю перед тем раны не был в состоянии находиться лично в деле и сдал команду Начальнику своего штаба Довре, а сам отправился назад. Довре расположил корпус между мызой и селением Кохановом и ожидал, 30 Июля, нападения со стороны Удино, который перевел свой авангард на правый берег Свольны, но с корпусом стоял на левом берегу. Видя, что французы не делали никакого движения, Довре велел атаковать авангард их и отбросить его за речку. Повеление было исполнено с совершенным успехом, несмотря на упорную защиту неприятеля. Довре не пошел за реку, потому что неприятель занимал выгодную позицию на противоположном берегу, а туда вел только один мост через Свольну; устроение же другого моста, за неимением понтонов и по недостатку вблизи леса, не могло совершиться ранее суток. Между тем Граф Витгенштейн, узнав о возгоравшемся деле в авангарде, прибыл к войскам, пренебрегая своей раной. Неприятель удалился вне пушечного выстрела и потом, воспользовавшись темнотой, отошел назад и продолжал отступление к Полоцку. Граф Витгенштейн, в донесении Государю, приписал успех Генералу Довре[146]. Сами французы сознаются в своей неудаче при Свольне. «Наш авангард был опрокинут, – говорит один из писателей их и прибавляет: – Впрочем, неудача сия ничего не значила»[147]. Напротив, авангардное дело при Свольне имело важные последствия. Заключая из упорности нашей атаки, что к Графу Витгенштейну, вероятно, подошли подкрепления, Удино не только отложил повеленное ему Наполеоном наступление, но отошел к Полоцку и начал даже помышлять: не выгоднее ли будет очистить правый берег Двины и отступить на левый?[148] Неприятеля преследовали по двум направлениям: к Гамзелеву, по дороге из Опочки, и через Сивошину, по дороге из Дриссы. Нашими двумя авангардами командовали Генерал-Майоры Гельфрейх и Властов. Беспрестанно наступая, они оттеснили неприятеля до Полоцка. 4 Августа Гельфрейх овладел выгодной высотой при выходе из дефиле и мызой Присменицей; Властов занял лес на берегу Полоты. За авангардами подвигался весь корпус и стал в виду Полоцка, перед которым, по обоим берегам Полоты, расположены были неприятели. 5 Августа Удино созвал совет для рассуждения: принять ли сражение или отступить за Двину, удерживая за собой Полоцк в виде мостового укрепления? Мнения были различны, но совещание еще не кончилось, как в авангарде послышалась канонада; члены совета поспешили к командуемым ими войскам. Удино также поехал в дело, но убежденный, что выгоднее отступить, приказал предварительно нескольким полкам своего корпуса переходить на левый берег Двины[149], не подозревая, что послышавшаяся канонада происходила от общего нападения, предпринятого против него Графом Витгенштейном.

Следуя показанию французов, в обоих корпусах Удино находилось с лишком 30 000 человек; у Графа Витгенштейна было под ружьем 17 000[150]. Малолюдность корпуса не остановила его. Он хотел, – и это его слова из донесения Государю: «прогнать Удино в укрепления и принудить ретироваться за Двину». Замеченное накануне движение некоторых неприятельских полков, переходивших на левый берег реки, увеличивало надежду на успех. 5 Августа, поутру, Граф Витгенштейн начал сражение атакой мызы Спас, которая была ключом позиции неприятелей: овладение Спасом подавало возможность разрезать французские войска на две части. В самой мызе и вокруг нее завязалось вскоре упорное дело. Неприятелю нетрудно было видеть, куда преимущественно обращено нападение русских, и вследствие того Удино отправил подкрепления к Спасу, где дрались с переменным успехом. Только одно было постоянно: удачное действие нашей артиллерии, которой Граф Витгенштейн, как в этом деле, так и во всех прежде бывших сражениях, не мог нахвалиться. На помощь к сражающимся послал он Берга с тремя полками, взятыми из центра. Ослабление нашего центра побудило неприятеля атаковать его, но покушение было бесполезно, потому что Граф Витгенштейн отрядил к угрожаемому пункту свежие войска. Между тем огонь артиллерии распространился по всей линии. Французские стрелки, покровительствуемые колоннами, забрались под русские батареи, но прогнаны штыками. Новое нападение французов не имело лучшего успеха, и стрелки наши овладели кустарниками, находившимися перед фронтом, и частью мызы Спас. Темнота прекратила сражение. Желая ввести неприятеля в заблуждение насчет дальнейших своих намерений, Граф Витгенштейн велел строить ночью, с 5-го на 6-е, два моста: один на Двине, 4 версты ниже Полоцка, другой на Полоте, выше города, думая тем поселить в неприятеля опасение за правое крыло, на самом же деле, как доносил Государю, он «хотел оставаться в прежнем своем расположении. Невзирая на гораздо превосходнейшее число неприятеля, – говорит он, – я надеялся вытеснить его из города, но, по причине выгодного для него местоположения и сделанных укреплений, это не могло состояться без большой потери с нашей стороны. Корпус же, мне вверенный, в пяти кровопролитных сражениях, не считая частых авангардных дел, потерял большое число людей, а от прогнания неприятеля из Полоцка ничего не можно было ожидать полезного, кроме занятия сего города, тем менее каких-либо важных последствий, потому что неприятель не только успел бы увезти обозы и тяжести свои, но, имея два моста, прикрытые и защищаемые с обеих сторон укреплениями, нашел бы в лесном местоположении левого берега Двины новые оборонительные способы; я же, без успехов Главной нашей армии, не мог отдалиться от берега сей реки»[151].

Удино был ранен 5 Августа и сдал команду Сен-Сиру, который, вместо отступления, предположенного Удино, решился сам атаковать Графа Витгенштейна, в намерении оттеснить от Полоцка неугомонного противника. «Близость русских, – говорит он, – не дозволяла посылать отрядов на фуражировки и не давала покоя войскам; мы должны были беспрестанно держать людей под ружьем»[152]. Желая скрыть свое предположение и произвести нападение нечаянно, Сен-Сир продолжал, утром 6 Августа, отправление обозов из Полоцка по дороге в Улу, но в то же время артиллерия и кавалерия его, еще по приказанию Удино отосланные назад, возвращались на правый берег. Распоряжения Сен-Сира к атаке заключались в прорвании центра Графа Витгенштейна. С этой целью сосредоточил он в мызе Спас и по обеим сторонам ее три дивизии: Вреде, Леграна и Деруа, которые должны были ударить прямо на центр. Левее, для содействия им и прикрытия остальной части поля сражения, стала дивизия Вердье. К ней примыкала кирасирская дивизия, левый фланг коей протянут был до Двины. Остальная конница размещена в приличных местах для поддержания пехоты. Дивизия Мерля стала перед самым Полоцком, на левом берегу Полоты. Сигналом атаки назначено пробитие 5 часов пополудни на колокольне Иезуитского монастыря в Полоцке.

В продолжение утра, 6-го числа, пока делались сии приготовления, неизвестные Графу Витгенштейну, наши войска стояли на прежних местах. При вновь построенном мосте на Полоте была незначительная перестрелка, скоро кончившаяся. Граф Витгенштейн не только не думал атаковать неприятеля, но даже в то самое утро доносил Императору, с курьером, отправляя известие о сражении 5 Августа, что хочет оставить авангард в дефиле, идущем от Полоцка по Невельской и Себежской дорогам, и занять позицию при Белом. Вследствие того он дал уже повеление всему корпусу следовать, в 9 часов вечера, к Гамзелеву. В ожидании часа к выступлению войска были совершенно спокойны на позиции. Граф Витгенштейн сидел за обедом в Присменице, как вдруг, ровно в 5 часов, его столовую комнату пробило ядро; вслед за тем раздался гром 60 орудий, предшествовавших дивизиям Вреде, Деруа и Леграна, выступившим из Спаса, для поражения центра нашего. Левее от них шел Вердье. Мгновенно корпус Графа Витгенштейна кинулся к ружью и построился в таком точно порядке, в каком стоял в лагере. В этом сознаются сами Французы[153], хотя, впрочем, что иначе и быть не могло, не обошлось без суматохи. Неприятель шел вперед безостановочно, опрокинул передовую цепь; почти прикасался к батареям, стоявшим впереди линий, но 5-я дивизия, Берга, и запасные батальоны, свернувшись в колонны, пошли навстречу наступавшим и остановили их, между тем как из ближних батарей наших поражали неприятеля картечью. Так первый натиск удержан в центре. На оконечности нашего правого крыла отпор был не менее удачен. В одно время с пехотой, высыпавшей из Спаса, пошла на него кирасирская дивизия. Бывшая там наша конная рота не ограничилась тем, что выждала в надлежащем расстоянии латников, но понеслась им навстречу. Удивленные столь неожиданным движением, кирасиры возвратились назад, преследуемые 3 эскадронами Гродненских гусаров, которые, при отважном движении нашей конной роты, следовали сперва за ней, а потом врубились в толпы отступавших кирасиров.

Силы неприятельские, соединенные против нашего центра, далеко превосходили числом русские войска, а потому наши должны были отступить к Присменице. Послушаем самого Сен-Сира, как происходило отступление. «Русские, – говорит он, – показали в сем деле постоянное мужество и личную храбрость, каких бывает мало примеров в войсках других народов. Их батальоны, взятые врасплох, при первой атаке отрезанные одни от других, потому что мы прорвались сквозь их линии, не расстроились и, сражаясь, отступая чрезвычайно тихо, оказывая со всех сторон сопротивление, с таким мужеством, которое, повторяю, свойственно одним только русским. Они совершали чудеса храбрости, но не могли противостоять единовременной атаке четырех дивизий, шедших совокупно вперед и тяжестью своей подавлявших высылаемые против них войска»[154]. В Присменице наши собрались и устроились. «Тут, – по словам Графа Витгенштейна, – началось жарчайшее сражение»[155]. Три раза неприятели ходили на приступ Присменицы, намереваясь овладеть ею и прорвать центр, но столько же раз были опрокидываемы. Во время сего кровопролитного боя показалась против правого нашего фланга конная бригада и атакована сводным полком гвардейских кирасиров. Этот образец отборного войска выступил за предел обыкновенной отваги, бросился на конную бригаду и батарею, сбил первую и овладел 15 батарейными орудиями, из коих, по недостатку лошадей и упряжи и по находившимся на поле рвам, увезено только два; прочие же, заклепанные, оставлены на месте. Наши эскадроны продолжали преследование до предместий города и дорогой опрокинули французских кирасиров, «которыми, – говорит Сен-Сир, – овладел панический страх». Он сам едва не был взят в плен. Увидя расстройство своего левого фланга, он поскакал туда на дрожках, потому что, беспокоимый полученной накануне раной, не мог сидеть на лошади, и приехал в то самое время, когда конница Французская спасалась бегством. Лошади Сен-Сира понесли, дрожки опрокинулись, и несколько минут находился он посреди наших кирасиров. «Замешательство в неприятеле было чрезвычайное, – пишет Граф Витгенштейн, – войска, артиллерия и обозы бросились в беспорядке на мосты, но подоспевшая Баварская пехота и выгодное местоположение Полоцка не дозволили нашей коннице распространить далее своих успехов. Знамен потому нельзя нам было отбить, что их во время сражения при неприятельских войсках более не находится»[156].

Между тем Присменица, после троекратно отбитого приступа, была взята, и с ней вместе достались неприятелю 5 легких и 2 батарейных орудия, под которыми почти все лошади были убиты. Наши отступили в лес, у опушки коего Сен-Сир остановил свои войска и велел прекратить огонь. После самой смертоносной пальбы, как скоро русские вошли в лес, не слышно стало ни одного выстрела. Сен-Сир отошел к Полоцку, а Граф Витгенштейн, по прежнему своему предположению, отступил по Себежской дороге в Белое, где намерен он был оставаться для наблюдения со всех сторон Псковской дороги и в ожидании, какие успехи сделает главная армия. «Если между тем, – говорит он в донесении Государю, – неприятель получит еще подкрепления и вздумает на меня нападать, то буду защищаться до последней возможности»[157]. С каждой из воевавших сторон выбыло из строя более чем по 2000 человек. У нас ранены генералы: Берг, Гамен и Козачковский; у неприятеля: Раглович, Деруа, Сирбейн и Вердье; два последние умерли от ран. Сен-Сир за сражение 6 Августа произведен в Маршалы.

Три дня не подвигался вперед неприятельский авангард из-под Полоцка, между тем как наши стояли в Белом. Наконец, 10 Августа, одна Баварская дивизия наступила на наш авангард, порученный Властову; сперва оттеснила его до Белого, но потом в свою очередь была принуждена отступить, и Властов занял места, на которых стоял перед начатием дела. На другой день Граф Витгенштейн, желая дать отдых корпусу, отвел его на один марш назад, к Сивошину, занял за Дриссой позицию, огражденную окопами, и послал в разные стороны партии, имея главный авангард при Белом. Сен-Сир поставил оба корпуса свои вокруг Полоцка, а авангард в Гамзелевой. В сем положении оба противника пробыли до начала октября. Так на этом театре войны окончились первые действия Графа Витгенштейна, начавшись 17 Июля и продолжаясь три недели. Сперва, имев дело с корпусом Удино, наш полководец одержал над ним решительную победу, довершил ее разбитием авангарда неприятельского под Головчицей и принудил своего противника отказаться от наступления. Удино вторично пошел вперед к Свольне и снова претерпел тут неудачу, должен был искать обороны под стенами Полоцка. Двухдневное при сем городе сражение, где Граф Витгенштейн был вполовину слабее неприятеля, доказало, с одной стороны, предприимчивость его, а с другой – превосходство русских войск над неприятельскими.

Действия Графа Витгенштейна имели великое влияние на общий ход войны. Непосредственным следствием поражений, нанесенных им маршалу Удино, было то, что Макдональд, как видим по сознанию самого Наполеона, принужден был остановить покушения свои против Риги и что Сен-Сира отрядили к Двине от главной неприятельской армии, к которой он уже более не присоединялся. Итак, Граф Витгенштейн, с одним своим корпусом, удержал три французских корпуса и приобрел над неприятелем столь великое нравственное превосходство, что Наполеон отказался от наступательных движений на правой стороне Двины, предписывая Маршалам только удерживаться на ее берегах и охранять путь его сообщений. Отважность, сопровождавшая действия Графа Витгенштейна, тем более достойна уважения, что за ним до самого Петербурга, на расстоянии 600 верст, почти вовсе не было войск, на которые он мог бы отступить в случае неудачи. Напротив, за Удино и Сен-Сиром не в дальнем расстоянии стоял Наполеон, сперва в Витебске, потом в Смоленске, откуда мог подкреплять своих Маршалов, действовавших на Двине. Они находились почти в неразрывной связи с главными силами своего повелителя и под его руководством. Едва Удино был разбит, Наполеон усилил его целым корпусом; но Графу Витгенштейну, оставленному только собственным силам, имевшему важное назначение прикрывать Псков, следственно и Петербург, предоставлено было распоряжаться по своему личному усмотрению и неоткуда было требовать подкреплений. До какой степени были мы бедны войсками в этом краю, можно видеть из следующего обстоятельства. Когда трехнедельные, беспрестанные дела произвели в корпусе Графа Витгенштейна значительную убыль в людях, он просил Государя об усилении его. Вследствие того назначены к нему находившиеся в Пскове шесть рекрутских батальонов. «Более нет возможности отрядить к вам войск, – сказано в Высочайшем к нему рескрипте, – но при сем случае поставляю вам на вид, дабы вы обратили внимание на большое количество находившихся позади вас больных; из них непременно выздоравливает ежедневно из госпиталей большое число людей, коих можно вам удобно обращать в вверенном вам корпусе на службу и тем самым подкреплять оный».

Не пользовавшись до 1812 года общей известностью, Граф Витгенштейн вдруг явил в себе России неодолимого защитника и остановил прилив нечестия, угрожавший гибелью древнему Пскову и юной Столице Петра. В то время как Барклай-де-Толли и Князь Багратион почитали себя счастливыми, что корпуса их армий не отрезаны, и свое торжество полагали в удачном отступлении, конечно необходимом в обстоятельствах, в каких они находились, но не удовлетворявшем пламенному, общему желанию видеть неприятеля разбитым, Граф Витгенштейн один действовал с такой решительностью, что три находившихся против него неприятельских корпуса не успели подвинуться ни на шаг вперед и были обречены Наполеоном на бездействие. Арьергардные дела Князя Багратиона и Барклая-де-Толли, бой, выдержанный первым под Могилевом, а другим под Витебском, и сражение под Городечной были, без сомнения, блистательны в военном отношении для Русского оружия; но по отступлении, которое за ними последовало, служили доказательством невозможности преодолеть нашими армиями силы, против них находившиеся, между тем как подвиги Графа Витгенштейна убеждали, что есть средства восторжествовать над врагами. В то скорбное время, когда одна область за другой переходили во власть неприятеля, Граф Витгенштейн был единственным утешением Отечества. Благодарная Россия с восторгом приветствовала своего героя и поставляла его выше всех Генералов, которым вверены были тогда армии. Особенно жители Пскова и Петербурга, избавленные от срама и ужасов неприятельского нашествия, превозносили Графа Витгенштейна. Его имя, осыпаемое благословениями России, переходило из уст в уста, славилось в стихах и прозе и украсилось лестным названием «Защитника Петрова Града», прекрасно выраженным в песне, сочиненной на его победы, которая оканчивалась так:

Хвала, хвала тебе, герой!

Что Град Петров спасен тобой!

Как ближайшие к театру войны и первые, подверженные неприятельскому нашествию, Псковитяне сперва были крайне встревожены переправой Французов через Двину. За неделю до победы под Клястицами Псковский Гражданский Губернатор Князь Шаховской принял меры вывозить из города казенное имущество. «Что только могу, то спасу непременно, – писал он, – и прежде не оставлю города, как уже в самой невозможности. Магазины и прочее, чего не буду иметь времени удалить, истреблю»[158]. На площадях и улицах толпился народ, ожидая известий о военных действиях и своей участи. Часто ложные слухи тревожили жителей. В церквах беспрестанно служили молебствия. Люди достаточные держали в готовности лошадей для отъезда своего при нашествии неприятеля. Множество транспортов с казенным имуществом тронулось в Новгород. В городе оставлено было только необходимое, то, что можно было вывезти при близкой опасности. Порох и огнестрельные снаряды погрузили на суда, стоявшие в 5 верстах от Пскова. В предместье Завеличье все было готово, по первому знаку, для зажжения домов. Когда Псковитяне, как следовало верным сынам Отечества, намеревались оставить родину и предать жилища свои пламени, вести об успехах Графа Витгенштейна, следовавшие непрерывно одна за другой, успокоили сердца, удрученные печалью. Граждане, общим советом, приговорили поднести ему икону Святого Благоверного Князя Гавриила, Псковского Чудотворца, с надписью: «Защитнику Пскова Графу Петру Христиановичу Витгенштейну, от Купцов сего города». С иконой были отправлены депутаты, которые в заключение приветствия победителю сказали: «Все граждане от мала до велика с чувствительностью взывают: Граф Витгенштейн благодетель, защитник наш! Помози ему, Господи, и продли его жизнь в здравии и благополучии для охранения нас!» Граф отвечал: «Невидимо Божия сила помогает нам; уверьте ваших сограждан, что Бог поможет, что они будут сохранены, будут благополучны и спокойны»[159].

Извещая свой корпус приказом о приношении Псковитян, Граф Витгенштейн относил к своим сослуживцам одержанные им победы. «Я остаюсь в совершенной уверенности, – говорил он, – что каждый из воинов 1-го корпуса, защищая милую родину свою, подобно Св. Князю Гавриилу Псковскому, надписавшему на мече своем: Чести моей никому не отдам, докажет и впредь, что честь, Отечество и слава Августейшего Монарха нашего дороже жизни и всего нашего достояния». На принятие иконы удостоился Граф Витгенштейн получить соизволение Государя, при следующем рескрипте: «Поднесенный вам от Общества Псковского Купечества Образ Гавриила Чудотворца, с надписью: «Защитнику Пскова», Я не токмо принять вам позволяю, но и купцов, изъявивших вам свою благодарность, за сей поступок их похваляю. Святой и Благоверный Князь Гавриил имеет на мече своем надпись «Чести моей никому не отдам». Вы, со вверенным вам воинством, защищая Псков и Отечество, оказали себя ревностным сему правилу его последователем, а потому не сомневаюсь, чтобы сей Угодник Божий, видя Образ свой в руках ваших, не веселился духом и не осенял вас свыше».

Новоржевское Дворянство просило Высочайшего соизволения на поднесение Графу Витгенштейну золотой медали с его портретом и приличной надписью; Порховское Дворянство на поднесение портрета; Великолуцкие Дворяне на сооружение спасителю своему памятника в Великих Луках; Печерский Архимандрит на построение в Печерской обители храма Пресвятой Божией Матери и постановление в нем бюста Графа Витгенштейна. Наконец, по общему согласию Уездных Предводителей, положено: воздвигнуть памятник Графу Витгенштейну в Пскове, на площади против Троицкого Собора. Граф Витгенштейн отказался от сей почести и писал Дворянству: «Долгом почитаю просить, чтобы предполагаемый памятник, который сие благородное и достойное Сословие желает соорудить в знак признательности к моим заслугам, отменить. Одно усердие их и готовность, изъясненные в отношении вашем с препровождением плана пирамиды и с описанием ее, довольно будут служить мне всегдашним памятником: принимаю их в той же цене, как и самое сооружение оного. Беспредельная же благодарность за то останется впечатленной в сердце моем на всю жизнь. Благодарность таковую покорнейше вас прошу от меня изъявить всему почтенному Псковскому Дворянству, с уверением, что я уже почитаю себя необъяснимо счастливым и тем, что имел случай доставить ему спокойствие защитой пределов ваших от злобного всеобщего врага нашего, и прошу Бога о продолжении Его милости ко всем вам и на будущие времена».

Действия около Риги

Важность Риги для Наполеона. – Приготовления перед войной Риги и Курляндии. – Сношения с Английской эскадрой на Балтийском море. – Дело при Экау. – Опасения Рижских жителей. – Рига объявлена в военном положении. – Приготовления к выдержанию осады. – Опасения в Риге увеличиваются. – Причины зажжения предместий. – Пожар предместий. – Комиссия для вспомоществования погоревшим. – Счет убытков от пожара. – Пруссаки требуют сдачи Риги. – Отказ на требование. – Военные действия прекращаются.

Пространство вправо от мест, занятых Графом Витгенштейном, весь низовый край по Двине, было обнажено от войск. Только 15 000-ный гарнизон, составленный большей частью из запасных и резервных батальонов и эскадронов, занимал Ригу, под начальством Рижского Военного Губернатора, Генерала Эссена, облеченного над войсками и губерниями Курляндской и Лифляндской во власть Главнокомандующего действующими армиями. Власть сия была необходима в том положении, в каком находился Эссен, ибо он должен был действовать отдельно. У нас полагали при открытии похода, что Наполеон, вероятно, обратит значительный корпус против Риги: взять ее, распространить нашествие далее и вместе с тем лишить Англичан еще одной гавани, посредством коей вели они торговлю с твердой землей. Берега Северного и Балтийского морей, устья рек, в них впадающих, приморские города от Мемеля до Атлантического океана были уже в руках Наполеона, а потому с правдоподобием можно было заключать, что он прострет алчный взор и на Ригу, важную для него и в военном отношении, и для довершения его политической системы.

Перед началом войны по возможности усиливали оборону Риги и Динаминда и вывозили все, что могли, из Курляндии, долженствовавшей быть одной из первых жертв нашествия. Денежные суммы, хранившиеся в пограничных присутственных местах и таможнях, магазины, заготовленные в Гольдингене, Газенпоте и Шрундене, отправили вовнутрь края. Из Либавы и Виндавы отослали морем артиллерийские орудия и хлеб, а чего нельзя было погрузить на суда, истребили. Из сельских запасных магазинов Курляндии свозили в Ригу хлеб и туда же сгоняли обывательских лошадей и скот. Телеги, особенно колеса, велели ломать, выдавая хозяевам квитанции, портили дороги и мосты, употребляли все средства для затруднения неприятелю способов к продовольствию и быстрому следованию.

Еще до открытия войны, и пока с Лондонским Двором не был утвержден мир, находилась на Балтийском море Английская эскадра. Начальник ее дал знать Рижскому Военному Губернатору через одного купца, присланного с Шведским паспортом, что при разрыве России с Францией эскадра готова содействовать нам, где будет нужно, всеми зависящими от него средствами и даже бомбардировать Мемель. Эссен принял с благодарностью первое предложение, но на второе отвечал, что бесполезно разорять Мемель, город не военный[160]. Получив известие о вторжении неприятеля в наши границы, Эссен принял в соображение военные обстоятельства, не остановился ожиданием повелений и тотчас вошел в сношение с Капитаном Английского военного судна, стоявшего на Рижском рейде под Американским флагом. Капитан вручил ему письмо от Адмирала Мартенса, находившегося на Балтийском море с эскадрой. В письме вновь изъявлялась готовность вспомоществовать нам против Наполеона. Вскоре, 24 Июня, пришли в Динаминд несколько Английских военных кораблей с Адмиралом Мартенсом. По причине неприбытия в Ригу отправленных из Свеаборга канонерских судов, Эссен пригласил Англичан устроить восемь таких лодок, тревожить ими Прусские берега и войти в тайные сношения с жителями.

Более недели протекло уже после перехода главных сил неприятельских через Неман, но отряды их еще не показывались в Курляндии. Макдональд, имевший повеление осадить Ригу, должен был для начатия осады ожидать отступления нашей армии от Двины и угрожать правому крылу 1-й армии. С сей целью Макдональд был первоначально направлен с частью своего корпуса, дивизией Гранжана, на Динабург. Удачные действия Графа Витгенштейна против Удино удержали Макдональда на Двине долее, нежели предполагал Наполеон. Другая часть его корпуса, дивизия Граверта, состоявшая из Прусских войск, шла из Шавли на Янишки. Эссен, с своей стороны, отправил заблаговременно из Риги в Митаву отряд, под начальством Генерал-Майора Вельяминова, наблюдать Бауск и северную границу Виленской губернии. Разъезды доходили до Шавли, где 25 Июня произошла первая сшибка. Наши отступили. Неприятель подвинулся до Янишек. Тут, 24 Июня, завязалась перестрелка сильнее первой, и Вельяминов, извещенный об ней, выступил из Митавы к Янишкам с 5 батальонами; но в то самое время отряд его отдан в команду Генерал-Лейтенанта Левиза, который счел за лучшее не идти навстречу неприятелю и велел отряду, всем разъездам и постам отступить к Экау. Пруссаки двигались медленно и не прежде 7 Июля показались в виду наших войск. Граверт атаковал Экау с фронта; Клейст обходил местечко с тыла. Левиз защищался в домах, за заборами и церковной оградой, но должен был уступить превосходству сил, особенно когда Клейст появился в тылу его. Левиз пробился на штыках и отошел через Даленкирхен в Ригу. Неприятель приблизился к Двине. Так, в первый раз со времени Семилетней войны, пролилась кровь между Русскими и Пруссаками. Последние сражались с ожесточением, особенно с той минуты, когда отбили у них одну пушку, которую, однако же, скоро взяли они опять. Многих Прусских офицеров, участвовавших в деле при Экау, Наполеон наградил орденом Почетного Легиона, желая тем приобрести преданность к себе новых своих союзников.

Сто два года Рига не подвергалась бедствиям войны, наслаждаясь под кровом России благодеяниями торговли и старинными правами своими. Исполненные любви к России и ненависти к Наполеону, жители готовы были, подобно предкам своим, пасть на стенах, но предавались справедливому опасению, что по близости их к границе над ними первыми разразятся ужасы нашествия и что над Ригой, которую Наполеон называл предместьем Лондона, истощится вся алчность Французских грабителей. Перед глазами их были примеры Гамбурга и Данцига. Первый, раздавленный пятой так называвшейся Великой Французской Империи, утратил свое древнее благосостояние, а второй за мнимую независимость, дарованную ему Наполеоном, заплатил пятилетним разорением. Содрогались при мысли, что Рига могла быть отторгнута от России, с которой слилась географическим положением и сроднилась столетним навыком.

17 Июня Рига объявлена в военном положении, и флаг багрового цвета развился на валу. Последовало Высочайшее повеление о передаче Коменданту ключей города, хранившихся у граждан, по особенной привилегии, дарованной Петром Великим. При сем удостоены были граждане Высочайшим рескриптом, в коем Государь выхвалял всегдашнюю верность и преданность их к Престолу. Для выдержания осады приказано жителям запастись на 4 месяца провиантом. Всем, кто хотел, предоставили право выехать из города, с предварительным условием поставить за себя людей для содержания караулов, иметь от своих начальств или цехов позволение удалиться из города, представлять поручительства в взносе всех на них лежащих повинностей и в каждом доме, на случай пожара, оставлять по два человека здоровых, совершеннолетних. Приказано вывезти из города все удобосгорающие вещества: смолу, деготь, скипидар, фосфор; чердаки очистить от деревянной посуды и всякого хлама; хозяевам домов запастись определенным числом бочек с водой, ручными мукомольными мельницами, ушатами, ведрами, ручными трубами и мочальными, густыми кистями, утвержденными на конце шеста, не менее сажени длиной. Водяные трубы, во всех домах проведенные, велено содержать в совершенной исправности, имея при них по нескольку ведер с водой. Если в одном квартале сделается пожар, запрещалось сбегаться из других кварталов на то место, где горит. Наблюдение за сими предписаниями возложено было на ответственность так называемых Военных Граждан, расположенных в каждом квартале. Они должны были назначать команды для ежедневного освидетельствования и поверки начальственных распоряжений. Опорожнили несколько церквей и перевезли в них из окрестностей города и из Курляндии хлеб и большое количество соломы для устилания улиц на случай бомбардирования, против чего нельзя было не брать всяческих предосторожностей, ибо в Риге, имеющей в окрестности только 2100 сажен, находилось 850 домов и 24 000 жителей. На Лютеранском Соборе устроили телеграф для сношения с эскадрой Адмирала Мартенса, прибывшего в Динаминд, когда война возгорелась. Для заготовления разного рода запасов составили Комиссию из трех чиновников, трех купцов и трех цеховых. Граждане избрали депутатов для надзора за рабочими, употребленными при постройке укреплений. По недостатку в артиллеристах определено некоторое число граждан для прислуги при орудиях; на шляпах носили они кокарды синего и зеленого цвета. В предместьях проведены черты для означения домов, назначенных к сожжению по приближении неприятеля, и заготовлены насмоленые веревки, или венки. Многие казенные здания обращены в госпитали. Наконец, в тот день, когда Рига объявлена была в военном положениии, Военный Губернатор издал приличное обстоятельствам воззвание.

Приготовления к выдержанию осады изменили вид торговой Риги. Опустели красивые загородные домики, куда мирные жители только что переехали наслаждаться прекрасной весной. Стали помышлять единственно о спасении семейств и имуществ, укладывать пожитки, прятать и иные вещи в сокровенные погреба или отправлять, вместе с женами и детьми, на остров Эзель, в Петербург и дальние губернии. Нагружались суда и корабли на Двине; в узких улицах теснились всякого рода обозы. Между тем по городу носились противоречащие слухи: то возвещали об успехах, то о поражениях наших армий; говорили, что Англичане и Шведы спешат на помощь Риге; ходили за заставы прислушиваться, не раздаются ли выстрелы; смотрели на движения телеграфа: страх и надежда перемежались.

В таком положении были жители, когда узнали о деле, происходившем 7 Июля при Экау и отступлении Левиза. На другой день поутру привезли раненых – явление, невиданное в Риге! Тотчас зажгли Митавское предместье, и пламень рассвирепел оттого более, что там находились запасы строевого и корабельного леса. Кто мог спасаться, уходил; суда поплыли вниз по Двине с целыми семействами; экипажи спирались у застав. К вечеру пришел в Ригу отряд Левиза. Толпы жителей стояли на мосту для встречи войска. «Солдаты были так веселы и бодры, как на параде», – говорит один очевидец[161]. Возвращение войск увеличило опасения жителей. Думали, что Пруссаки следуют по пятам за отрядом нашим, в ту же ночь переправятся через Двину, обложат город и начнут бомбардирование. Многие не раздевались, желая быть готовыми в минуту тревоги. Присутственные места, Гражданский Губернатор Дюгамель и Военно-Сиротское Отделение отправились в Пернов. Прусские разъезды доходили до селения Далена и показывались у Кателькальна, в 9 верстах от Риги, делая вид, будто хотят переправиться через находящиеся там броды, даже заняли остров Даленгольм, но остановились, когда навстречу им, для усиления конных передовых постов, отправлен был пехотный отряд, с 4 орудиями, и несколько канонерских лодок[162]. 10 Июля начали ломать дома на Гагенсберге. Из предместий перевезли в город лазареты и переселились многие из жителей, ожидавшие скорого сожжения домов своих. Но как форштаты можно было предать огню в самое короткое время, при первом известии о переправе неприятеля через Двину, то 11 Июля издано было Военным Губернатором следующее объявление: «В Московском и Петербургском предместьях отмечены дома, назначенные к сожжению, и те, которые не будут истреблены, почему обыватели домов, остающихся неприкосновенными, приглашаются возвратиться из города в свои жилища».

Такое успокоительное известие, обнародованное в тот самый день, последние часы коего ознаменованы гибельным для Риги происшествием, доказывает, что, издавая известие, Эссен еще не помышлял зажигать форштаты. Случилось иначе. При Военном Губернаторе находился Подполковник, вступивший перед войной из иностранной службы в нашу и почитавшийся в отечестве своем за весьма искусного инженерного офицера. Он неоднократно настаивал в необходимости сжечь форштаты, но предложения его были отвергаемы. После обеда, 11 Июля, получено уведомление о намерении Пруссаков перейти ночью через Двину при Юнгфергофе, овладеть предместьями и обложить город. Подполковник, о коем упомянуто выше, был немедленно отправлен на рекогносцировку. Ему дали три разных цветов карточки: красную, зеленую и черную, для отсылки их, вместо донесения, к Военному Губернатору, с следующим условием: красную, если не встретит неприятеля и, следственно, нет городу опасности; зеленую, если действительно Пруссаки переправились, – тогда должно было приготовиться к сожжению предместий, и наконец черную, если увидит неприятеля вблизи, что должно было служить знаком к немедленному зажиганию. Отъехав на некоторое расстояние и не встречая неприятеля, Подполковник послал черную карточку к Военному Губернатору, который тотчас на лоскутке бумаги написал Полицмейстеру: «Прикажите сжечь форштат».

Это было вечером, часу в 10-м. Повезли за город телеги с смолеными веревками; туда же пошло несколько батальонов пехоты, с повелением явиться к Полицмейстеру и действовать по его распоряжениям. Полицмейстер объявил войску приказание зажечь ближайшие к крепости кварталы Московского и Петербургского форштатов. Потом раздали солдатам смоленые веревки и назначили к батальонам полицейских чиновников, для показания мест к зажиганию и осмотра каждого дома, не остался ли в нем кто ночевать, в противность прежде объявленного приказания о совершенном опорожнении домов в сих кварталах. В начале одиннадцатого в один миг в 11 местах запылал огонь. Нашли черные тучи, и поднялся вихрь с дождем. Сперва ветер понесся на город, но вскоре обратился назад и распространил пламя далее черты домов, назначенных к сожжению и в которые, изданным поутру объявлением, приглашали жителей возвратиться, что некоторыми и было исполнено. Не помышляя об опасности, иные спали. Пробужденные огромным заревом, тревогой и летавшими головнями, не успели они спасти имущества и считали себя счастливыми, что могли сохранить жизнь. Многие солдаты подавали помощь несчастным жителям, огнем внезапно застигнутым, и потом отказывались от наград, им предложенных[163]. Батальону 4-го егерского полка приказано было зажечь православную церковь. Солдаты отвечали, что руки у них не подымутся на храм Божий, и кинулись выносить из него священную утварь. В городе запасались водой, запирали ворота, чердаки и отверстия в погреба. Пожарные трубы стояли в готовности; никто не предавался сну, тем более что вихрь, часто переменяя направление, угрожал городу пожаром. Пешая и конная гражданская стража стояли под ружьем и рассылали по улицам патрули и разъезды. Наконец прошла страшная ночь. Восходящее, 12 Июля, на мрачном небе солнце осветило только ничтожные остатки предместий, бывших украшением Риги.

Уничтожения предместий требовала оборона крепости, на что и было дано приказание Военному Губернатору, но он медлил исполнением сей меры до последней крайности и привел ее в действие, когда неприятели были от города ближе 10 верст и он получил от своего доверенного офицера условленный знак к зажжению. По ошибке или недоразумению поступил офицер, неизвестно, ибо вскоре был он убит на вылазке.

Тотчас после пожара составлена в Риге Комиссия для вспоможения погоревших. Многие из них были без приюта, одежды и пропитания. В течение шестинедельных действий Коммиссии явилось с просьбами о вспоможении 1319 семейств, состоявших из 3924 человек. Им давали безденежно хлеб из казенных магазинов, одежду и лекарства, отводили квартиры, назначали пенсии, отпуская деньги для начатия прежних промыслов или выезда из города, потому что некоторым из погорелых помещики предлагали жительство в своих деревнях. Открыта была подписка для пожертвований. Хотя она далеко не равнялась с претерпенными потерями, но по крайней мере покрыла первые нужды. При закрытии заседаний Комиссия напечатала отчет, с следующей таблицей ущерба, нанесенного от пожара, причем должно заметить, что таблица сия не полна, ибо многие из зажиточных дворян и купцов не подали объявлений о своих потерях[164]:

Хотя сожжение предместья должно было убедить неприятеля в твердой решительности Эссена защищаться до крайности, однако 16 Июля Прусский Генерал Граверт требовал сдачи Риги следующим письмом к Военному Губернатору:

«Вам столько же, как и мне, известно, что действия, обращенные на Витебск и реку Днепр, принудили Российскую армию, под личным предводительством Его Величества Императора состоящую, отступить из укрепленного лагеря при Дриссе, первым последствием сего отступательного движения будет осада Риги; осадная артиллерия, для того назначенная, не замедлит своим приходом. Слабость крепости сколько мне, столько же и вам должна быть известна. Невзирая на самое неустрашимое сопротивление, через несколько дней или много через несколько недель она должна будет сдаться. Этого короткого времени достаточно для довершения погибели богатого, торгового города, уже много потерпевшего от последнего пожара, и довольно значащее число храбрых воинов, предводимых Генералом, всеми уважаемым, пожертвовано будет для бесплодного сопротивления. Мне кажется, обязанность ваша в отношении человечества, вместе с долгом к службе вашему Государю, побуждает избавить Ригу от ужасов осады, которая, как уже сказано, по слабому состоянию крепости, не может быть продолжительна и, следовательно, только ввергнет в нищету тысячи невинных обывателей, не произведя ничего полезного для вашего Монарха. Если вы разделяете мнение мое, единственно на человеколюбии основанное, то я готов прислать офицера, снабженного потребным полномочием для заключения условий, на которых вы согласитесь сдать мне Ригу. Если, напротив того, вы сочтете невозможным принять мое предложение, то, по крайней мере, я изъявил желание облегчить, сколько от меня зависит, бедствия войны и уменьшить число несчастных жертв ее. Впрочем, прошу вас быть уверенным, что требование сдачи нимало не основано на том, чтобы я имел какое-либо сомнение в храбрости вверенных вам войск, тем менее, что при Экау войска сии доказали мне противное. Но чем более внушает мне к ним уважения мужественная оборона, при Экау мне противопоставленная, тем с большим сожалением увижу я пожертвование столь храбрыми людьми для защищения слабых укреплений. В заключение прошу вас, как можно скорее, уведомить меня о решении вашем».

Генерал Эссен отвечал: «Если бы я мог подумать, что Прусский Генерал по собственному побуждению своему в состоянии написать письмо, подобное полученному мною вчерашнего числа от вас, то счел бы ниже моего достоинства отвечать. Французский слог слишком в нем виден, почему и обращаю сии строки в ответ на ваше письмо, в уверенности, что вы служите только орудием деспотического могущества, которому считаете себя обязанным во всей точности повиноваться»[165].

После бесполезного требования сдачи пруссаки расположились вдоль Миссы, имея передовые посты на левой стороне Двины. Иногда переправлялись они на правый берег для добывания продовольствия и жестоко обращались с жителями[166]. Против фуражиров посылали отряды, которым всегда сопутствовало по нескольку охотников из молодых обывателей Риги. На вылазки Эссен не отваживался, по неопытности, как он говорил, запасных и резервных батальонов и эскадронов, составлявших гарнизон[167]. Император с неудовольствием принял его объяснение и писал ему: «Запасные батальоны никогда составом своим не равенствовали с действующими двумя батальонами: в хороших полках они хороши, в слабых же слабы, как и самые полки. Справедливое замечание, которое можно об них сделать, есть то, что они малочисленны, не имея гренадерских рот. Способность же свою действовать они доказали неоднократно, и при защите Динабурга, и в армии Князя Багратиона, где оных находится шесть 26-й дивизии, а равно и в корпусе Графа Витгенштейна, где их 12, и все действовали наравне с прочими войсками».

20 Июля пришли из Свеаборга в Ригу 67 канонерских лодок. Они поднимались несколько раз вверх по реке, до Шлока и выше, и перестреливались с Пруссаками, но без всякой существенной пользы и последствий, так, что конец Июля и весь Август прошли в совершенном бездействии обеих воевавших сторон. Между тем в самой Риге успокаивались от тревоги, произведенной пожаром, и привыкали к войне. Главную надежду основывали на Графа Витгенштейна, победные громы которого раздавались невдалеке. «Он наш герой, – говорит один очевидец, – так именуют его уста всех, и в наших сердцах сооружает он себе вечный памятник»[168].

Происшествия в занятых неприятелем губерниях

Занятие неприятелем Митавы. – Управление в Курляндии. – Убытки ее. – Состояние Литовских губерний. – Введенные неприятелем управления. – Стеснение действий их. – Грабежи. – Изнурение края. – Состояние Белорусских губерний.

На другой день после бывшего при Экау, 7 Июля, дела, которое заставило Левиза отступить к Риге, часть Прусских войск обратилась к Митаве. Гражданский Губернатор Сиверс оставался в городе до последней возможности и выехал оттуда, когда неприятель был почти в виду. Перед выездом велел он напечатать два объявления: в одном благодарил жителей за верность, оказанную ими законному Монарху, а в другом, написанном к Пруссакам, изъявлял надежду, что они по человечеству будут щадить город. В 5 часов пополудни, 8 Июля, Пруссаки, под начальством Полковника Раумера, вступили в Митаву. Военный Комиссар их объявил жителям о покровительстве Макдональда, если исправно будут доставлять потребные для войск припасы. 22 Июля учреждено, по повелению Наполеона, управление для Курляндии, составленное из городских обывателей, и явились два Француза, Шамбодуен и Монтиньи, пожалованные Наполеоном в Интенданты, или Губернаторы, Курляндии. Они размежевали ее для удобнейшего управления на две части: верхнюю и нижнюю. Первая составлена была из уездов Митавского и Зельбургского, другая из уездов Гольдингенского, Тукумского и Пильтенского.

Во все продолжение войны так называвшееся Управление, учрежденное неприятелем, сохраняло в Курляндии возможный в смутных обстоятельствах порядок и тишину и успело удержать в повиновении крестьян, поджигаемых буйной вольницей соседней Литвы. Из Польши, долгое время тесно соединенной с Курляндией, подсылаемы были приглашения – какого рода, догадаться нетрудно. Ухищрения Ляхов остались тщетными. Тягость нашествия тем более была чувствительна для Курляндцев, что уже несколько лет перед войной много терпели они от прекращения торговли, неурожаев, повальных болезней, скотского падежа, беспрестанного прохода войск. По вступлении неприятеля одно требование следовало за другим. Предметами их были: хлеб, лошади, лазаретные вещи, 50 000 тулупов, 60 000 локтей сукна, денежная контрибуция: все вместе составило до 15 миллионов рублей. В этот счет не входит еще то, чего требовали лично для себя различные военные начальники, а также истребленное неприятельскими бродягами: сожженные ими дома, мельницы, леса, потоптанные луга и пашни, наконец бесчисленное множество подвод, наряжаемых в рабочую пору и тем лишавших земледелие рук в самое нужное для сельского хозяйства время. За недостатком наличных денег, вносили контрибуцию серебром дельным, которое Французы и Пруссаки складывали в большие бочки, уколачивая в них толстыми ступами. Курляндцы платили, терпели разорение и молчали. В продолжение пятимесячного отчуждения своего от России, даже и тогда, когда видимый успех сопровождал орудие Наполеона, жители не обнаружили охлаждения к России. Оставленные нашими войсками, они ничем другим не могли доказать своих чувств к законному Монарху, кроме беспрекословного перенесения всех тягостей войны. Никто не присягнул неприятелю, не вступил в его армию; в церквах, во время богослужения, несмотря на угрозы Французов, поминали Государя и Императорскую Фамилию. Словом сказать, жители Курляндии не оказывали никакой приверженности к неприятелю, и вступавшие в отправление поручаемых от него должностей делали то поневоле, устрашенные угрозами и насилием[169].

Но когда в Курляндии тяжко и смиренно переносили иго неприятельское, в Литовских губерниях была нарушена верноподданническая присяга и господствовало совершенное безначалие. Один город за другим приступал к Варшавской конфедерации. Обряд сей обыкновенно совершался при колокольном звоне, пальбе из пушек и ружей, пиршествах, молебствиях за Наполеона. Для воспламенения общего мнения печатали в Вильне, под руководством Французского Министра Иностранных Дел, Маре, самые напыщенные известия об успехах неприятельских войск. «Динабургская крепость, – говорили витии, – пала перед победителями, как стены Иерихона. Двина, укрепленные берега коей казались неприступными, течет ныне посреди Французских орлов, как Вилия и Неман. В один месяц совершил Наполеон подвиги, на которые нашим Королям и Князьям нужны были многие столетия»[170]. В прозе и стихах, в одах, речах, драматических представлениях гремели против Русских. Но возгласы о мнимых победах Наполеона, предречения о падении России, иллюминации, празднества не могли загладить бедствий, тяготивших области, занятые неприятелем.

Литовские губернии состояли под главным начальством Наполеонова Генерал-Адъютанта Гогендорпа; Белорусскими управлял Генерал Шарпантье. В губернских городах учреждены были верховные правления, власть коих распространялась на уезды, где находились комиссии, в заведывании подпрефектов. Главное назначение губернских и уездных управлений состояло не в утверждении порядка, не в охранении безопасности лиц и собственности, но в доставлении продовольствия для войск и госпиталей. На вопрос, сделанный Маршалу Даву в Могилеве чиновниками новоучрежденного управления, в чем должна заключаться их должность, какое установить судопроизводство, какими законами руковод-ствоваться, отвечал он: «Господа! Наполеон требует от вас трех вещей: хлеба, хлеба и хлеба!» Губернские управления делали раскладки на имения, сколько с каждого надлежало взимать припасов, подвод, скота, холста, вина, денег, а уездные имели обязанности наблюдать за приведением раскладок в исполнение. Уголовное судопроизводство шло обыкновенным чередом, но гражданское было приостановлено. Рассмотрение тяжебных дел допускалось не иначе как с разрешения верховного управления в Вильне. Начальниками в каждом губернском городе были генералы, заведывавшие всеми воинскими командами. Они обходились с членами правительственных мест надменно, сажали их под караул, рвали протоколы заседаний, самовольно брали деньги из городских и уездных сумм. Примеру их подражали толпы комиссариатских и провиантских чиновников, находившихся при войсках. Это был во Французской армии особенный род людей, отличавшихся безнравственностью, возросших среди ужасов Революции и привыкших при многолетних войнах республиканских генералов и Наполеона истощать все средства к своему обогащению.

Действия военных и гражданских начальников стеснялись невозможностью ввести порядочное управление в стране, наводненной шайками грабителей, отставших от армии. К ним самовольно присоединялись крестьяне и шляхта, покинувшие сельские работы, отчего возрастал недостаток в продовольствии, ощущаемый неприятелями с самого их вступления в Россию. Зерновой хлеб оставался неперемолотым, ибо большая часть мельниц была истреблена; хлеб, стоявший на корню, был потоптан и не убран с полей. Усиленные марши, лишения всякого рода, палящий зной произвели болезни, особенно кровавые поносы. Госпитали были устроены небрежно, несоразмерно с числом больных, не имели необходимых лекарств, пищи, вещей и прислуги, для которой употребляли Русских пленных. Число солдат, оставшихся позади Наполеоновой армии, было невероятно велико[171]. Для поимки их отряжали маршевые батальоны, и приказано было помещикам ловить бродяг, обезоруживать их и представлять в города. «Среди наших успехов, – говорит один Французский писатель, – являлось необыкновенное зрелище: наши безоружные солдаты были водимы за караулом Литовских крестьян»[172]. Вскоре грабеж сделался единственным средством добывать пропитание: разбивали погреба, лавки, расхищали рынки. Приносимые жителями жалобы подпрефектам, военным начальствам и самому верховному правительству в Вильне оставались почти всегда неудовлетворенными. Французские власти обыкновенно оправдывали свое бездействие неопределительностью жалоб. Грабежи часто сопровождались убийствами, насилиями. Нужны были команды для обуздания разбоев и преследования мародеров. По дорогам валялись конское падалище и человеческие трупы. Опасность на больших дорогах принуждала проезжающих дожидаться в каком-нибудь месте военных команд и под прикрытием их продолжать путь караваном, как в степях Африканских. Причины, подвигнувшие Наполеона упустить из вида меры к отвращению беспорядков в таком крае, который вовсе не походил на его прежние театры войн, состояли в том, что он не принимал в соображение возможности неудач; уверенный в скором и счастливом окончании борьбы с Россией, он мало заботился о происходившем в тылу армии. Все внимание его устремлено было к одной цели: дать Русской армии генеральное сражение и победить ее.

С восторгом приветствовали появление Наполеона на правом берегу Немана, не сомневаясь в быстрых, решительных победах его, но радость была кратковременна и уступила место охлаждению при виде повсеместного опустошения, производимого мнимыми избавителями. Помещикам твердили о будущем благоденствии, блистательных надеждах и – требовали от них всякого рода пожертвований и поставок, которые брали под квитанции и без квитанций, поступая с занятым краем как с неприятельской землей. Наряды подвод превосходили всякую меру. Из дел Гродненской губернии видно, что требовалось иногда вдруг до 10 000 подвод; иные назначались на неделю, на 10 дней, даже на месяц. При переходе через Гродно 3-го полка Литовской гвардии, состоявшего только из 444 человек, употреблена была 121 подвода, за которые ничего не платили, почитая наряд сей прямой обязанностью жителей. Случалось, что в целом уезде нельзя было найти 15 подвод.

Легко вообразить, сколько от подобных отягощений терпели земледельцы! С одной стороны, разоряемые мародерами, с другой – увлекаемые слухами о вольности, они покинули свои дома, поля и обратились к грабежу. Здесь также причины, объясняющие безуспешность в исполнении повеления Наполеонова о формировании в Литве регулярных войск. В течение 4 месяцев не получили полки окончательного образования и почти не приняли участия в войне, ибо только в Ноябре небольшая часть их была выведена в поход и при первом нападении нашем разбежалась или сдалась в плен. В наборе людей не было большого затруднения, но в обмундировании, вооружении и лошадях встречались непреоборимые препятствия. Добровольные приношения деньгами и припасами составляли самую ничтожную сумму; иначе и не могло быть в областях, преданных на произвол безначалия.

Верховное мятежническое правительство в Вильне призывало к бунту и Белоруссию. При нашествии неприятеля большая часть помещиков Витебской губернии последовала за Русской армией; остались в домах обремененные семействами, лишенные средств для дальней дороги. В занятых Французами уездах помещики уклонялись от возлагаемых на них должностей; требования неприятельских начальств исполняли медленно, и то по принуждению жандармов; иные из жителей доставляли даже Графу Витгенштейну сведения о неприятеле. Положено было собрать помещиков Витебской губернии для раскладки рекрутской повинности, составления жандармов и народной стражи, но как почти никого не явилось в собрание, то меры сии остались без исполнения. Фуражиры забирали хлеб и скот не по назначению начальства, а где попадалось. По удалении помещиков крестьяне присоединялись к мародерам и вместе с ними выжгли значительное число домов в городах, целые деревни и господские строения. Лепельский уезд, весь занятый неприятелем, подвергся наибольшему разорению; в нем происходили постоянные грабежи и убийства. Полунагие жители принуждены были искать убежища в лесах, среди болот и кустарников, но и там не находили спасения от мародеров, которые забирали имущество, подстреливали людей, – чего не могли уносить из домов, рубили и жгли. Французские начальники давали иногда помещикам залоги, но и те нередко были убиваемы своими мародерами. Главный начальник Белоруссии, Шарпантье, объявил повеление Наполеона присягнуть ему, присоединиться к Варшавской конфедерации и выставить людей для военной службы, однако никто не присягал и рекрутов не давал. Помещики Полоцкого уезда не только не согласились присоединиться к конфедерации, но, невзирая на настоятельные предложения неприятельских генералов, решительно от того отказались. Хотя, по случаю двухнедельного пребывания Наполеона в Витебске, строго взыскивали с солдат за грабеж, но при всем том, как в самом городе, так и в окружных деревнях, жители подвержены были разбою и насилию, а в случае сопротивления – смерти. В Витебске Наполеон иногда разговаривал с жителями, расспрашивал их о местностях, способах края, народонаселении и с вежливостью выслушивал ответы. Прибегавшим к нему во множестве с жалобами на разорение и грабительство войск его говорил, что последствия войны всегда таковы; некоторым давал деньги, по 30, 50, даже по 100 Наполеондоров.

Могилевская губерния подвержена была такому же разорению, как Витебская, страдая от гибельных следствий безначалия и буйства. Некоторые помещики удалились внутрь России, другие оставались в городах и селах, иные занимали места в управлениях, другие прятались по лесам, где, находимые мародерами, претерпевали насилия и грабеж. Вынужденные повиноваться воле сильного, жители должны были отдавать хлеб, съестные припасы. Малая часть скота, которую успели загнать в густые леса, подверглась падежу. Неприятель хотел произвести в Могилевской губернии рекрутский набор, но не успел, потому что крестьяне разбежались. Удалось только набрать до 400 шляхтичей и молодых праздношатавшихся людей. Этот сброд, названный Народной Гвардией, был обучаем военной службе Французскими офицерами, под главным надзором Могилевского Коменданта. Всякий одевался как хотел или как мог; вменено было только в обязанность носить на шляпе, или фуражке, Французскую кокарду. У немногих были ружья; прочие вооружались пиками. Французы не воспользовались сим скопищем, потому что вся эта сволочь во время бегства неприятелей из России рассеялась сама собой, оставив на жертву своего начальника, заколотого казаками под местечком Княжицами.

Ополчение

Распоряжения Сената и Синода. – Молитва. – Действия Комитета при Особе Государя. – Первый Округ Ополчения: губернии Московская, Тверская, Ярославская, Владимирская, Рязанская, Тульская, Калужская и Смоленская. – Числительная сила Ополчения 1-го Округа. – Губернские и полковые начальники оного. – Второй Округ Ополчения: губернии Санкт-Петербургская и иногородская. – Числительная сила ополчения 1-го Округа. – Губернские и полковые начальники. – Третий Округ Ополчения. – Счет оного. – Губернские и полковые начальники. – Общее усердие к обороне государства.

Отрадно приступить к изображению, как возрастала Россия при обнародовании Манифеста 6 Июля, призывавшего всех и каждого на оборону Отечества. Правительствующий Сенат приказал разослать Манифест повсюду, с нарочными курьерами, и предписал местным начальствам, всеми зависящими от них средствами, содействовать к немедленному приведению в исполнение Монаршей воли. Святейшиий Синод поставил себе первым долгом пролить к Господу Богу теплые молитвы и сделал распоряжения о повсеместном молебствии. Сверх того, для споспешествования общему делу, определено им было: 1) Из прибыльной суммы, получаемой от свечной продажи в церквах, отдать в пособие к составлению новых сил полтора миллиона рублей, из коих одну половину на Петербургское Ополчение, а другую на Московское. 2) Пригласить все духовенство и мирян к пожертвованию деньгами и серебряными и золотыми вещами; причетников, детей священно– и церковнослушателей, находящихся при отцах, и семинаристов, не выше риторического класса, увольнять по желанию в Ополчение, давая им от церквей пособие на одежду и продовольствие. Поступающим в Ополчение объявлять, что ежели по окончании войны возвратятся они к прежним местам, то их служение не будет оставлено без уважения, а дабы остающиеся после некоторых из них семейства не терпели нужды в содержании, то не лишать их доходов, следующих на часть поступающим в Ополчение. 3) В первый воскресный и праздничный день перед началом обедни обнародовать Манифест чтением в церквах; потом отправить молебное пение, совершаемое о победе на супостаты, и служить сей молебен ежедневно с коленопреклонением. 4) После объявления в церквах Манифеста прочесть следующее воззвание Синода: «По благодати, дару и власти, данным нам от Бога и Господа нашего Иисуса Христа, Его великим и сильным Именем, взываем ко всем благоверным чадам Российские церкви. С того времени, как ослепленный мечтою вольности народ Французский испровергнул Престол единодержавия и алтари Христианские, мстящая рука Господня видимым образом отяготела сперва над ним, а потом, через него и вместе с ним, над теми народами, которые наиболее отступлению его последовали. За ужасами безначалия следовали ужасы угнетения. Одна брань рождала другую, и самый мир не приносил покоя. Богом спасаемая Церковь и Держава Российская доселе была по большей части сострадающей зрительницей чуждых бедствий, как бы для того, чтобы тем более утвердилась во уповании на Промысел и тем с большим благодушием приготовилась встретить годину искушения.

Ныне сия година искушения касается нас, Россияне! Властолюбивый, ненасытимый, не хранящий клятв, не уважающий алтарей враг, дыша столь же ядовитой лестью, сколько лютой злобой, покушается на нашу свободу, угрожает домам нашим и на благолепие храмов Божьих еще издалеча простирает хищную руку. Сего ради взываем к вам, чада Церкви и отечества! Примите оружие и щит, да сохраните верность и охраните веру отцов наших. Приносите с благодарением Отечеству те блага, которыми Отечеству обязаны. Не щадите временного живота вашего для покоя Церкви, пекущейся о вашем вечном животе и покое. Помяните дни древнего Израиля и лета предков наших, которые о имени Божием с дерзновением повергались в опасности и выходили из них со славой. Взываем к вам, мужи именитые, стяжавшие власть или право на особенное внимание своих соотечественников: предшествуйте примером вашего мужества и благородной ревности тем, которых очи обращены на вас. Да воздвигнет из вас Господь новых Навинов, одолевающих наглость Амалика, новых Судей, спасающих Израиль, новых Маккавеев, огорчающих Цари многи и возвеселяющих Иакова в делах своих.

Наипаче же взываем к вам, Пастыри и служители алтаря! Яко же Моисей во весь день брани с Амаликом не восхотел опустить рук воздеянных к Богу, утвердите и вы руки ваши к молитве, дотоле, доколе не оскудеют мышцы борющихся с нами. Внушайте сынам силы упование на Господа сил. Вооружите словом истины простые души, открытые нападениям коварства. Всех научайте словом и делом, не дорожить никакой собственностью, кроме Веры и Отечества. И если кто из сынов Левитских, еще не определившихся к служению, возревнует ревностью брани, благословляется на сей подвиг от самой Церкви.

Всем же и каждому от имени Господа нашего, заповедуем и всех умоляем блюсти всякого неблагочестия, своеволия и буих шатаний, пред очами нашими привлекших гнев Божий на языки; пребывать в послушании законной, от Бога поставленной власти; соблюдать бескорыстие, братолюбие, единодушие и тем оправдать желания и чаяния взывающего к нам, верноподданным своим, Богом помазанного Монарха Александра.

Церковь, уверенная в неправедных и не Христолюбивых намерениях врага, не престанет от всей кротости своей вопиять к Господу о венцах победных для доблестных подвижников и о благах нетленных для тех, которые душу свою положат за братию свою. Да будет, как было всегда, и утверждением и воинственным знамением Россиян сие пророческое слово: о Бозе спасение и слава!»

Для совокупного соображения дел по Ополчению учрежден при Особе Императора Комитет, составленный из трех членов: Генерала Графа Аракчеева, Министра Полиции Балашева и Государственного Секретаря Шишкова. Комитет вступил в сношения с Начальниками трех округов и объявлял им Высочайшие повеления. Примечательнее других были следующие: 1) Из пожертвованных на Ополчение сумм составить особенный запасной капитал и без Высочайшего повеления ни на какие предметы не расходовать[173]. 2) Начальникам губерний, не причисленных к составу Ополчения, сделать предложения дворянам о вступлении на службу в Ополчения других губерний[174]. 3) Как в некоторых губерниях, где формировалось Ополчение, продовольствие для ратников назначалось не одинаковое: в одних на три месяца, в других, Новгороде, Ярославле, Твери, Нижнем Новгороде на год, а в Казани даже на все время, пока Ополчение будет существовать, то велено продовольствие отпускать везде на 5 месяцев; излишний же против того взятый провиант, или вместо него деньги, возвращать по принадлежости либо засчитать в число подушных сборов, по желанию тех, кому провиант или деньги будут следовать в возврат[175]. По истечении трех месяцев с образования Ополчения в каждой губернии оно должно было поступать на содержание и жалование казны. 4) По недостатку офицеров для Ополчения, велено всех чиновников, обвиненных в маловажных проступках и не подвергавшихся лишению чести или чинов, допустить ко вступлению во временную воинскую силу, хотя бы и следствие об них не кончилось, только с тем ограничением, если для окончания следствия не нужно на месте присутствие подсудимого[176]. 5) Министрам разрешено увольнять временно, на вступление в Ополчение, чиновников, без коих можно было обойтись, оставляя при них получаемое ими жалование. 6) Гражданских чиновников, не бывших в военной службе, при поступлении в Ополчение, определяли: Действительных Статских и Тайных Советников, без присвоения им военных чинов, с дозволением носить генеральский мундир; Статских и Коллежских Советников, Ротмистрами и Капитанами, и т. д.

Все 17 губерний, где повелено собрать Ополчение, разделены были на три округа: 1-й для обороны Москвы, 2-й для защиты Петербурга, 3-й для составления резерва.

1-й ОКРУГ, под начальством Московского Главнокомандующего Графа Ростопчина, состоял из 8 губерний: Московской, Тверской, Ярославской, Рязанской, Тульской, Владимирской, Калужской и Смоленской.

1) В Москве, для скорейшего составления Ополчения, учредили два Комитета: один для приема, вооружений и продовольствия людей; другой для приема и расходования пожертвований. Состав Московского Ополчения надобно представить несколько подробнее, потому что им руководствовались, с небольшими изменениями, во всех прочих губерниях 1-го и 3-го округов. Ополчение состояло из конных и пеших казаков и пеших егерей. Конные делились на полки, в каждом по 10 сотен, в сотне по 10 десятков, в десятке по 12 казаков. Полками командовали полковые, сотнями сотенные начальники, десятками урядники. Пешие егеря и казаки делились на полки, в каждом по 4 батальона, в батальоне по 4 сотни, в сотне по 10 десятков, в десятке по 15 человек. В пехотном полку состояло 2400, в конном 1200 рядовых. Полки конные и пешие, батальоны и сотни назывались по нумерам. Штаб– и Обер-офицерам даны были мундиры общие армейские; уволенные с мундирами при отставке могли носить их. Егеря, конные и пешие казаки имели русские серые кафтаны и длинные шаровары из крестьянского сукна; кафтаны были по колено и достаточно широки, чтобы под них надевать полушубок; кушак, какой кто мог иметь; фуражка была по выбору полкового начальника, с выбитым из меди крестом и под ним вензеловым именем Императора, и надписью: «За Веру и Царя». Полковым и батальонным начальникам жалования не полагалось, «по важности звания, в котором они служили, по особой доверенности Государя, из усердия к Отечеству»[177], но недостаточные получали пособие. Обер-офицерам назначено было жалованье: сотенным начальникам по 30 рублей в месяц; прочим офицерам по 20. Кавалерийские офицеры получали фураж и единовременно на покупку лошади 150 рублей. Урядникам и писарям жалованья в месяц по 125 копеек и провиант; прочим казакам и егерям по рублю в месяц и провиант. Жалованье выдавалось помесячно, провиант в сухарях. Офицерам обещаны были за храбрость такие же награды, какие определены в армиях, а изувеченным, не имевшим достатка, от московских сословий вечная пенсия. Урядникам, казакам и егерям обещана за храбрость медаль, которую Государь намерен был установить нарочно для земского войска. Удостоившийся медали приобретал право на пожизненную пенсию того жалованья, какое получал во временной службе. Денщиков Штаб– и Обер-офицерам, не имевшим своих людей, не положено, но предоставлялось, по дозволению полковых и батальонных начальников, употреблять ратников для прислуги в свободное время. Собственных людей позволялось иметь: полковым начальникам не более 4 человек, батальонным не более 2, а прочим не более одного; полковому начальнику две повозки, батальонному одну, в каждой сотне по одной повозке для артельных котлов и офицерского экипажа, полковым адъютантам, квартирмейстерам и казначеям по одной, в батальонах адъютантам и казначеям также по одной. В полковые начальники избраны были Подполковники, Полковники и Генерал-Майоры и утверждались Государем, батальонные – Командующим Генералом, сотенные и прочие офицеры, также адъютанты, квартирмейстеры и казначеи полковыми начальниками. Производство было не по старшинству, а только за храбрость или по особому представлению.

К составлению Ополчения в Московской губернии приступлено было немедленно по получении Манифеста. В течение одного месяца собрано и выступило в поход 12 полков, из коих 1 конный казачий, 3 егерских и 8 пеших казачих; во всех 25 834 человека. Из арсенала отпущено в каждый полк по 500 ружей и на каждого воина по 60 патронов. Орудий при полках не назначалось по избытку и даже излишеству их при армии. Кроме сего Ополчения, четыре московских помещика вызвались сформировать на собственный счет 4 полка: Графы Дмитриев-Мамонов и Салтыков конные, Демидов и Князь Гагарин пешие. Двум последним отпущены казенные ружья. Графу Дмитриеву-Мамонову, Демидову и Князю Гагарину велено именоваться шефами своих полков. Добровольные приношения на Ополчение простирались до 4 миллионов. В это число не входило еще одно пожертвование, поступившее по следующему случаю: за несколько дней перед началом войны требовались с губернии лошади, волы и продовольствие, а с Московской, которая, по отдаленности от расположения армий, не могла делать поставок в натуре, повелено было собрать, добровольными пожертвованиями, миллион рублей. По объявлении о том дворянскому и купеческому сословиям миллион внесен в один день.

2) Тверское дворянство изъявило полную готовность, «в случае нужды, всем до единого принять каждому по силам и летам, участие в защите возлюбленного Монарха и Отечества, Пожертвовать для сего всем своим достоянием»[178]. Оно положило собрать в Ополчение с 500 душ по 20 человек, в том числе одного конного, что составило с числившихся за помещиками душ: 12 636 пеших и 665 конных, снабженных провиантом на 4 месяца и лошадьми с верховой сбруей; на содержание лошадей отпускалось по 25 рублей в месяц. В четыре недели Ополчение образовалось и прибыло из всех уездов в Тверь, где составили из него 5 пеших полков и 1 конный. Пешие не могли получить от помещиков другого вооружения, кроме пик. За несколько дней до формирования Ополчения пришло из Дриссы Высочайшее повеление приготовить в Твери и Ржеве: муки 58 000, овса 75 500 и круп 5480 четвертей, обратив на сей предмет не только покупной хлеб, но даже и хранившийся в сельских магазинах, с заплатой по существовавшим ценам или с возвратом от казны в натуре, по приобретении хлеба покупкой после жатвы. Дворянство приняло поставку хлеба на себя – без платы и возврата от казны – и обязалось доставить весь запас в Тверь и Ржев. При сем случае Тверской Генерал-Губернатор, Принц Ольденбургский, доносил Государю: «Дворянство готово, если угодно Вашему Величеству и если нужно для безопасности Государства, пролить всю кровь и не пощадить всего достояния своего». Из запасов заготовляли печеный хлеб для сухарей и отправляли их в армию на подводах, высылаемых большей частью от помещиков, по усердию. Печение хлеба и сушение сухарей производилось частью в обывательских домах, частью за городом, в нарочно устроенных печах. Когда армии начали подходить к Смоленску, местное начальство в Твери, считая вторжение неприятеля в Тверскую губернию возможным и не имея способов отправить провиант водой по мелководью, а лошадьми по значительности запаса, сделало распоряжение, чтобы скирды хлеба, находившиеся на Гжатской дороге, за Тресвятским, как более значительный запас, обложить порохом и другими горючими веществами и истребить при появлении неприятеля, ничего не оставляя ему в добычу.

В Твери формировался также батальон из удельных крестьян Великой Княгини Екатерины Павловны. При начале войны, 3 Июля, Ее Высочество изъявила на то желание: Государь согласился и собственноручно надписал: «С живейшей благодарностью».

Великая Княгиня приказала собрать во всех своих уделах со ста душ по 1 рекруту и принимать предпочтительно желающих вступить во временную службу, а за ними уже тех, на кого падет рекрутская повинность. Платеж Государственных податей принимала Ее Высочество на себя, во всю жизнь воинов, равно их обмундирование, вооружение, содержание провиантом и жалованием в продолжение войны и путевое продовольствие до Твери. Во время приема в селениях велено не требовать никакой особенной одежды и оставлять ратников в обыкновенном платье. Сбор воинов по селениям предписано кончить в две недели и по наборе отправить в Тверь. Семействам поступивших на службу зачитали воинов за рекрута при будущих наборах, хотя бы они по окончании войны и возвратились в дома свои.

3) Ярославское дворянство ополчило с каждых 25 душ по одному человеку, пожелало принять на свой счет содержание Ополчения и продовольствием на год. Генерал-Губернатор доносил: «Дворянство единодушно изъявило готовность принести и жизнь и все достояние на пользу Отечества и Престола, если бы обстоятельства того востребовали»[179]. Через шесть недель Ополчение было готово в составе и конного казачьего и 4 казачьих пехотных полков, всего 11 112 человек.

4) Во Владимирской губернии составилось Ополчение в шесть недель, из 6 пеших полков, в числе 15 086 воинов, снабженных продовольствием на три месяца, вооруженных пиками и саблями. Сверх того дворяне сделали особенное пожертвование в пособие недостаточным офицерам и на обмундирование отставных унтер-офицеров и солдат, добровольно пожелавших служить в Ополчении.

5) В Рязани дворянство изявило готовность «не щадить ни жертв, ни самого живота на составление Высочайше повеленной внутренней силы»[180] и единодушно положило поставить с 22 душ по одному воину, всего 15 918 ратников, которые разделены на 1 полк конных казаков, 2 полка егерей и 4 полка пеших казаков. Их снабдили пиками и провиантом на 3 месяца. Владельцы малого числа душ, не ставившие воинов, взносили деньгами. Для конных казаков помещики пожертвовали по одной лошади от каждых 250 душ, всего 1520; на покупку седел и артельных котлов внесли по 25 копеек с души. При представлении каждого воина вносили по 5 рублей на покупку ранцев, фуражек, чемоданов, ремней с пряжками.

6) Тульское дворянство, «движимое искренним усердием и ревностью к обороне Отечества и Престола»[181], единодушно предложило собрать 12 809 ратников и из них сформировать: 2 конных казачьх полка, 1 егерский и 4 пехотных казачьих и конноартиллерийскую роту из 346 человек, для которой орудия высланы были из Москвы. Ополчение сформировано в 36 дней. По выступлении его из уездов дворяне, для сохранения внутренней безопасности, вооружили крестьян во всех селениях, кто чем мог: пиками, саблями, ружьями, тесаками, топорами, косами. Все поселяне, бывшие в состоянии поднять оружие, разделены на конные и пешие команды, содержавшие ночные разъезды и караулы. Города последовали сему примеру и назначили число граждан конных и пеших, соразмерное своему населению, под начальством городничих, которые обязаны были действовать вместе с уездными начальниками. В помощь батальону Внутренней стражи вооружили часть Тульских мещан и снабдили их пиками. За несколько дней перед войной последовал на имя Тульского Губернатора Высочайший рескрипт о сборе с губернии 700 000 рублей на покупку волов для армии. Дворянство тотчас внесло всю сумму из собственных доходов. При выступлении из Дриссы Государь приказал перевезти в Калугу из сельских магазинов Тульской губернии 69 872 четверти круп, сухарей и овса, с тем, что казна заплатит за сию поставку. Дворянство отказалось от вознаграждения и немедленно выставило хлеб в назначенные места. Губернатор доносил: «Имея в виду настоящее положение и надобность любезного Отечества, с чувствами усердных сынов приносит Дворянство такое пожертвование, и обязуется из собственных своих прибытков засыпать взятый ныне в магазинах хлеб, без всякой уплаты»[182].

7) В Калуге получено Высочайшее воззвание через Графа Ростопчина, с следующей припиской: «Теперь всего нужнее дворяне и стрелки». Пока съезжалось дворянство, оповещенное в Калуге, как и везде, через нарочных, купечество внесло в двои сутки 150 000 рублей, а Гражданский Губернатор Каверин заказал на заводах тесаки, послал в Тульский и Шостенский заводы для закупки оружия и пороха, велел исправить хранившиеся от прежней милиции 18 000 пик, до 1500 сабель, пистолетов, тесаков, рогатин, выписал из Тулы кузнецов для делания оружия, прибавил почтовых лошадей на главных дорогах для скорейшего сообщения, предложил начальнику внутренней стражи и бывшей в Калуге понтонной роте усилить в губернском городе патрули и отрядить солдат к земским судам и городничим для содействия им в успешном исполнении предписаний начальства. По съезде дворянства в Калугу выставило оно 15 000 воинов, разделенных на 1 конный и 5 пеших казачьих полков, и 1 батальон егерей. В течение месяца Ополчение сформировано, снабжено оружием, провиантом, амуницией. Как в Твери и Туле, так и в Калуге повелено было Государем заготовить продовольственные запасы на счет казны, для чего назначено 1 125 000 рублей. Дворянство приняло на себя заготовление безвозмездно и сверх определенного количества 69 772 четверти пожертвовало до 10 000; весь хлеб свезен не более как в две недели. Сии и доставленные в Калугу и Тулу запасы принесли величайшую пользу для армии, которая весь Август месяц продовольствовалась ими в Вязьме, Гжатске, Можайске и до самого обращения своего через Москву к пределам Калужской губернии. На три уезда: Калужский, Перемышленский и Козельский – возложено было, вместо следующей пропорции муки, доставить то же количество сухарями. К 30 Июля сухари были готовы и отсылаемы прямо в армию на крестьянских подводах, которых в иной день собиралось в Калуге до 7000. Сими же запасами, кроме армии, продовольствовались проходившие команды и пленные. Впоследствии часть хлеба роздана была несчастным обывателям Вяземского, Гжатского, Можайского и Верейского уездов, изгнанным из жилищ своих и скитавшихся по Калужской губернии, без покрова и пропитания. Когда начали формировать Ополчение, Калужский Губернатор издал воззвание к гражданам, где, между прочим, помещены следующие слова, живо выражающие чувствования, одушевлявшие тогда Россию:

«Дворянство понесет жизнь свою, своих детей, поведет с собой крестьян, единственное свое достояние, оправдает отличные права и преимущества отличными подвигами. Груды костей пораженного неприятеля будут неизгладимыми памятниками достохвальных подвигов их, если он прострет далее дерзость свою. К вам, почтенные граждане, отношу теперь

Монаршее воззвание, зная совершенно, что и вы не откажетесь пожертвовать капиталом своим на вооружение Ополчения, которое идет на защиту ваших детей, ваших домов, вас самих. Прах отцов ваших возопиет на вас, если укосните вашим избытком жертвовать в сих смутных обстоятельствах Отечества. Слезы потомков ваших излиются пред судом Божьим на обвинение вас, если отречетесь участвовать в предлежащем подвиге».

8) Легко вообразить, с какими затруднениями сопряжено было формирование Ополчения в Смоленской губернии, которая, через шесть недель после начала войны, застигнута была военной грозой. Доставление в армию запасов и продовольствия, препровождение на подводах раненых, больных и резервных войск, отправление из Смоленска артиллерийских парков, Кадетского Корпуса, присутственных мест, частного имущества, требовали чрезвычайных усилии со стороны крестьян, занятых полевыми работами и неожиданно огромным нашествием. 10 Июня получен в Смоленске Манифест о вооружении, а через 5 дней начали прибывать армейские тяжести; 19-го пришел Дохтуров; вслед за ним явились обе Западные армии. Вся губерния была в тревоге, но усердие смолян превозмогло все препятствия. В неимоверно короткое время, в 8 дней[183], свели ратников в Дорогобуж, где формировалось Ополчение. Для вооружения его назначил Барклай-де-Толли из обеих Западных армий ружья и карабины от кавалерийских полков, с патронами, после чего в каждом эскадроне осталось по 10 ружей или карабинов. Он приказал также раздать 665 ружей и карабинов способнейшим из удельных крестьян, с тем чтобы они, оставаясь вооруженными в своих жилищах, могли защищать их от неприятеля[184]. 12 447 человек поступило в Ополчение, которое составляет малейшую часть из приношений Смоленской губернии на алтарь Отечества. Ее пожертвования были неимоверны. Доколе наши войска находились в ее пределах, отдавала она все, что имела, что могла, без счета и меры, без веса и квитанций, выставляя вдвое и втрое против того, сколько требовалось. До выступления армии из Смоленской губернии простирались ее пожертвования до 9 824 000 рублей, кроме хлеба из запасных магазинов: муки 91 271 и овса 16 322 четверти. По выходе из губернии Русских войск удалились и жители. Они бежали от срама неприятельского нашествия или вооружались против врагов, оставляя на расхищение достояние и дома, которые хотя не везде были преданы огню, но решительно повсюду подвергались жестокому, самому опустошительному разорению.

С небольшим в месяц, все губернии 1-го округа снарядили Ополчение, и оно частично выступило и частично готово было к походу в назначенные каждому места, а именно: Московское к Воскресенску, Звенигороду и Подольску, Тверское к Клину, Ярославское к Дмитрову, Владимирское в Богородск, Рязанское к Кашире, Тульское к Серпухову, Калужское к Можайску и Верее[185].

Числительная сила Ополчения 1-го округа:

Губернскими и полковыми начальниками Ополчения 1-го округа были: Московского: Начальник, Генерал-Лейтенант Граф Марков; полковые начальники: Генерал-Майоры: Талызины 1-й и 2-й, Князь Одоевский, Свечин, Обрезков, Граф Санти, Лопухин, Арсеньев, Лаптев; Полковники: Князь Четвертинский, Аргамаков и Свечин. Тверского: Начальник, Генерал-Лейтенант Тыртов; полковые начальники: Генерал-Майоры: Кишенский, Баклановский, Загряжский; Действительные Статские Советники: Полтарацкий и Князь Шаховский; Полковник Болтин. Ярославского: Начальник, Генерал-Майор Дедюлин; полковые начальники: Полковники Селифонтов и Михайлов; Подполковники: Соколов, Куломзин и Князь Ухтомский, коего место занял впоследствии Подполковник Омельянов. Владимирского: Начальник, Генерал-Лейтенант Князь Голицын; полковые начальники: Генерал-Майор Меркулов; Действительные Статские Советники Страхов и Зубов; Полковники: Поливанов, Черепанов и Нефедьев, по смерти коего назначен Подполковник Костянский. Рязанского: Начальник, Генерал-Майор Измайлов; полковые начальники Генерал-Майор Кишкин; Полковники: Маслов, Дубовицкий, Князь Друцкой, Рышкевич и Рахманов и Подполковник Маслов. Тульского: Начальник, Гражданский Губернатор Богданов; полковые начальники: Генерал-Майоры: Князь Щербатов, Миллер и Рахманов (после него Колюбакин); Полковники: Владычин, Свечин и Бобрищев-Пушкин и Подполковник Беклемишев; командир конной роты, Майор Кучин. Калужского: Начальник, Генерал-Лейтенант Шепелев; полковые начальники: Генерал-Майор Львов, Бригадир Князь Львов, Полковники: Раевский, Яковлев и Шепелев и Подполковник Львов. Смоленского: Начальник, Генерал-Лейтенант Лебедев; потом Генерал-Майор Вистицкий.

2-й ОКРУГ. Губернии 2-го Округа С.-Петербургская и Новгородская не уступили подмосковным. 17 Июля собралось Петербургское дворянство и было приветствуемо следующей речью Губернского Предводителя Жеребцова: «Предки наши, родоначальники сего знаменитого сословия, к спасению Отечества стекались под знамена Государя, каждый со своей дружиной, кто сколько возмог привести на ополчение. Нам остается последовать их примеру. Наша православная Вера, святость алтарей Божьих, наша честь, наше Отечество, в семействах наших летами отягченные родители, нежные супруги, невинные младенцы, все одними устами требуют нашего пожертвования. Поспешим! Соединимся союзом верной братии, союзом древних Россов; утвердимся в единомыслии! Единодушие есть твердейшая преграда, оно есть неразрывная цепь союза и блогоденствия! Соединимся все, со крестом в сердце и с оружием в руках. Вручим себя Богу и Царю нашему. Спасем Отечество или, умирая, сохраним честь России, верноподданного Александру!»

Приступили к выбору начальника. Никто не колебался, кому дать свой голос; не было ни белых шаров, ни черных. Единогласно произнесли имя полководца, на которого с наступления опасности указывала Россия. «Кутузова! Кутузова!» – загремело повсюду. К нему отправилась депутация, известить его о выборе дворянства и пригласить в собрание. Кутузов приехал, остановился посреди залы, возле стола, и, дав пройти первому впечатлению, произведенному его присутствием, произнес следующие слова: «Господа! Я вам многое хотел говорить, скажу только, что вы украсили мои седины…» Слезы полились из глаз его. Он изъявил готовность принять начальство над Ополчением, но с ограничениями, изложенными в следующем письме его к Императору, находившемуся тогда в Москве: «17-числа сего месяца Петербургское Дворянское Общество призвало меня в свое собрание, где объявили всеобщее желание, дабы я принял начальство Ополчения Петербургской губернии, от дворянства составляемого. Дабы отказом не замедлить ревностных действий дворянства, принял я сие предложение и вступил в действие по сей части, но с таким условием, что, будучи в действительной Вашего Императорского Величества военной службе, ежели я вызван буду к другой комиссии или каким-либо образом сие мое упражнение Вашему императорскому Величеству будет не угодно, тогда я должность сию оставить должен буду другому, по избранию дворянства».

В ожидании Высочайшего соизволения, которое вскоре последовало, Кутузов принял временное начальство над Ополчением и приказал учредить два Комитета: один для приема ратников, другой для пожертвований, то есть он сделал то, что за два дня перед тем было постановлено в Москве. Дворянство, не выходя из собрания, приступило к набору со ста душ 4 ратников, но, узнав вскоре, что в Москве ставят десятого человека, прибавило по шести к назначенным со ста душ 4 воинам. Помещики обязались снабдить ратников провиантом на 5 месяцев и жалованием по 2 рубля в месяц на человека, обрабатывать поля воинов, сохранить их хозяйство и платить за них подати. Сверх того положено: каждому дворянину, имеющему в столице дом или близ нее дачу, единовременно внести по 2 процента, выключая тех дворян, коих дома ценой ниже 5000 рублей, разве таких домов будет два или более и сложная цена их окажется выше сей суммы. Дворянам, имеющим капиталы, сделано особенное приглашение участвовать в пожертвованиях. Что касается до устройства и содержания Ополчения, то дворянство совершенно отдалось в волю и распоряжения своего знаменитого Начальника и предоставило ему также, в случае назначения его на другое место, избрать по себе преемника.

В следующий день открыты Комитеты ополчения: экономический и устроительный, и составлено Положение, в сущности похожее на Положение о Московской военной силе, с следующими изменениями: 1) Ополчение делилось не на полки, но на дружины, дружины на сотни; каждая дружина, в числе 821 человека, состояла из людей одного уезда или в соседстве живущих; люди одной деревни не были разлучены в рядах. 2) Ополчение было снабжено ружьями, отпущенными из арсенала. Сабли и тесаки пешему ополчению не полагались, но каждому ратнику даны топор и лопата. Прием офицеров и воинов продолжался каждый день от утра до вечера, и единовременно формировались 15 дружин, числом в 12 985 человек. Одна из них состояла из мещан Петербургских и Нарвских, выставленных по особому усердию Купеческих Обществ сих городов. Знамя Ополчения было белое полотняное, с восьмиконечным крестом посредине и надписью по обеим сторонам «Сим победиши». По углам, в лавровых венках, под коронами, находилось вензеловое изображение Имени Государя. При средствах, доставляемых от Правительства Петербургской военной силе насчет обучения и вооружения, она была наилучше устроенная из всех Ополчений. В каждую дружину определено для обучения по 5 унтер-офицеров учебного полка, и целый батальон внутренней стражи размещен по всем дружинам. Для сего же предмета назначены были два полка: Воронежский пехотный и 2-й морской, отчего на каждого солдата доставалось по 4 и по 5 ратников. Правила для учения были следующие: 1) Знать свое место в шеренге и в ряду и людей, которые стояли впереди, позади и по обеим сторонам. 2) Ни в каком случае не отрываться от сих людей; даже и в рассыпном строе не терять их из вида. 3) Ружье учить только нести на плече, правильно заряжать, стрелять и действовать штыком. 4) Учить поворотам и маршировать фронтом, взводами, по отделениям и нужным построениям. Не искать в марше красоты и ограничиться тем, чтобы люди ступали в одну ногу.

Кроме пешего Ополчения вооружались в Петербурге 2 кавалерийских казачьих полка из охотников: один назывался Смертоносным, другой Александровским. Лошади для них поставлены от города; обоз выстроен из пожертвованных денег. Наконец, Петербургское дворянство предполагало собрать со ста душ по 3 человека и из них учредить временную внутреннюю земскую стражу, пешую и конную, для истребления могших внезапно ворваться в губернию мародеров и вредных разглашателей, отыскания дезертиров, препровождения пленных и пересылаемых через губернию людей и вообще для вспомоществования земской полиции. Предположение сие не состоялось по изменившимся обстоятельствам, но Государь изъявил дворянству за такое усердие особенное Монаршее благоволение. В одно время с формированием Ополчения приносимы были добровольные пожертвования: кто отдавал собственные деньги, кто отказывался от получаемых из казны жалованья, пенсии, столовых денег, для обращения их на нужды государственные. Всяк жертвовал чем мог, и в самом непродолжительном времени пожертвования возросли до 4 миллионов; в том числе поступило 2 миллиона от купечества. Желание вступать во временную военную силу было столь общим, что через несколько дней все офицерские места были заняты, и сверх того добровольно поступали в ратники купцы, мещане и ремесленники. Колонисты, живущие около Петербурга, сделав денежное пожертвование, объявили вместе готовность по востребованию принять оружие. Один купец, не имея никакого состояния, представил в Ополчение своего сына. В числе воинов, присланных от Градской Думы, оказалось трое родных братьев, добровольно вызвавшихся на службу. Тажие представляли дворовых людей в полном вооружении. Подобные примеры случались во множестве во всех губерниях. Быв свидетелем общего порыва, Государь удостоил Кутузова следующим рескриптом: «С удовольствием усмотрели Мы в С.-Петербургском дворянстве то же самое рвение и усердие к Нам и Отечеству, какое видели в Московском дворянстве. Почему и поручаем вам: Губернатору, Предводителям и всему здешнему благородному сословию объявить благоволение Наше и признательность».

Нельзя не упомянуть о театральных зрелищах, где во всей силе проявлялись патриотические чувствования. Французским актерам в Петербурге было отказано, а сумма, употребляемая на их содержание, обращена на вспоможение разоренным от неприятелей семействам. На Русском театре были представления, возбуждавшие народную славу. Толпами стекались рукоплескать Пожарскому и Дмитрию Донскому. Появилось новое представление под названием: «Ополчение» и балет «Любовь к Отечеству». Зрители были доведены до исступления, особливо когда 80-летний актер, Дмитревский, некогда украшение Русской трагедии и уже 20 лет оставивший театр, явился в виде престарелого инвалида, шедшего жертвовать Отечеству драгоценными вознаграждениями службы, трудов и крови, тремя медалями, украшавшими его грудь, в молодости геройскую, а теперь уже бессильную, но все еще пламенеющую любовью к России. Нельзя описать восторга зрителей. Балет имел такое же дей-ствие. Одно движение знамени, с надписью «За Отечество», возбуждало слезы, крики, неумолкаемые рукоплескания. Иные, выходя из театра, на другой день бежали записываться в Ополчение.

«Новгородское дворянство, – доносил Государю Генерал-Губернатор Принц Ольденбургский, – всегда благоговеющее к Августейшей воле Вашего Величества и следуя движению праведного негодования против врага и благородной готовности не щадить ни живота, ни состояния против его покушений, по одному, так сказать, мановению предположило без малейшего отлагательства составить по губернии десятитысячный корпус. Все одеяние на сие войско, продовольствие его провиантом и жалованьем, словом: полное содержание, приемлет губерния на себя на год. Купечество, горя желанием содействовать дворянству, назначило на военные надобности до 200 000 рублей[186]. Годовой снаряд одеждою, жалованьем и провиантом стоил дворянству до миллиона рублей[187]. Ополчение Новгородское, в числе 16 455 человек, было сформировано в один месяц. Петербургское состояло из 12 985, а потому Ополчения обеих губерний 2-го округа заключались в 25 420 человеках.

Губернские и полковые начальники Ополчения 2-го округа были: С.-Петербургского: Князь Кутузов, потом Генерал-Лейтенант Барон Миллер-Закомельский; командиры отрядов: Сенатор Бибиков и Генерал-Майор Бегичев; начальники дружин: Генерал-Майоры: Ададуров, Кошелев, Карпов, Князь Мышецкий и Великопольский; Действительный Камергер Мордвинов; Бригадир Скворцов; Статские Советники: Бестужев и Николев; Полковники: Дубянский, Шемиот, Елагин, Чернов и Мейбаум. Новгородского: Начальник, Генерал Свечин; полковые начальники: Полковники: Дирин, Граф Головин, Погребов и Десятов.

3-й ОКРУГ, под начальством Графа Толстого, состоял из 6 губерний: Казанской, Пензенской, Костромской, Нижегородской, Симбирской и Вятской. Во всех, по получении Манифеста 6 Июля, дворянство немедленно съехалось в губернские города по вызову начальников губерний. Оно определило выставить Ополчение, в одних губерниях по 3, в других по 4 человека со ста. На содержание, одежду и вооружение ратников, а в иных губерниях на жалованье и обеспечение содержания неимущих офицеров и таких, которые были бы изувечены на поле сражения, назначали положительные денежные взносы и открывали подписки для добровольных пожертвований по городам и уездам. Между тем воспоследовал Манифест 18 Июля, повелевавший начать в низовых губерниях составление военной силы с 1 Сентября, дабы преждевременным с них сбором ратников не отвратить поселян от сельских работ. Для обучения ратников подчинены были Графу Толстому все воинские команды, находившиеся в расположении 3-го округа, кроме учебного батальона в Казани. 1 Сентября приступили к образованию военной силы в губерниях Нижегородской и Костромской, а потом, в течение того же месяца, и в других губерниях. Вятская губерния, по малочисленности в ней дворянских имений, представляя незначительный участок Ополчения, причислена была к Казанской. Государь, усмотрев из сих распоряжений, что по 3-му округу собиралось со ста душ только по 4 воина, между тем как в других округах с некоторых губерний взималось по 10 человек, для уравнения в повинности 3-го округа с прочими, набор людей произвести равный с ними, взяв до 10 человек со ста душ. Потом набор сей был отменен, а предписано в дополнение к собранным прежде 4 воинам взять со ста душ по 2, исключая мелкопоместные участки, на долю коих причиталось поставить натурою воина, не более как с 9 душ. Дополнительный набор, подчиненный особому начальнику, Генерал-Майору Булыгину, назвали резервным. К нему присоединили оставшихся от первого Ополчения больных, слабых, по неспособности следовавших к перемене, и 3 легкие артиллерийские роты, особо на сей предмет сформированные. Ополчение 3-го округа составлено было следующим образом:

Губернскими и полковыми начальниками Ополчения 3-го округа были: Корпусные начальники: Генерал-Майоры Муромцов и Титов. Нижегородского: Начальник, Действительный Камергер Князь Грузинский; полковые начальники: Действительный Статский Советник Козлов; Полковники: Каратаев, Агалин, Князь Звенигородский, Раль и Шебуев. Костромского: Начальник, Генерал-Лейтенант Бардаков; полковые начальники: Полковники: Князь Вяземский и Черевин; Подполковник Щулепников; Флота Капитан 2-го ранга Макавеев; Полковник Небольсин. Пензенского: Начальник, Генерал-Майор Кишенский; полковые начальники: Полковники: Селунский, Дмитриев и Безобразов; Подполковники: Кушнерев и Войников. Симбирского: Начальник, Действительный Статский Советник Князь Тенишев; полковые начальники: Генерал-Майор Князь Оболенский; Полковник Самойлов, Капитан Топорнин; Флота Капитан 2-го ранга Филатов; Штабс-Ротмистр Третьяков. Казанского и Вятского: Начальник, Генерал-Майор Булыгин; полковой начальник, Подполковник Чичагов.

Губернии, составившие округи Ополчения, принесли большие денежные и вещественные пожертвования, кроме поставки ратников и снабжения их всем нужным. Они доставляли в действующие армии хлеб, обозы, лошадей, волов, тулупы, сапоги, устраивали лазареты для раненых и больных. Сверх того, губернии 2-го и 3-го округов обмундировали и содержали

24 полка, формировавшиеся под начальством Князя Лобанова-Ростовского. Все пожертвования приносимы были в дар Отечеству по единодушным приговорам дворянских и гражданских обществ, причем обыкновенно постановлялось: не требовать от казны вознаграждений. В числе пожертвований замечательно необыкновенно большое количество ружей, сабель, пистолетов, шпаг, палашей, даже пушек. В частных домах не осталось никакого оружия. Невозможно исчислить в подробности и с некоторою определительностью, на какие суммы простирались пожертвования в каждой губернии, потому что были они весьма многоразличны и разнообразны, судя по местному положению края. По приблизительной оценке, основанной на сведениях, какие только можно было собрать ныне, оказывается, что приношения губерний, где было Ополчение, простирались в каждой от 4 до 6 миллионов, а в иных, по смежности с театром войны, и более. Слово Царское подвигло мгновенно на брань с лишком 200 000 мирных поселян, разверзло богатства 50 миллионов жителей и исполнило их усердием – ничего не щадить для Отечества. Например, в определении Симбирского дворянства сказано было: «Внимая гласу Монаршего воззвания, по случаю нашествия на Отечество наше неприятелей, дворянство единогласно изъявило желание, оставя жен и детей своих, препоясаться всем до единого и идти защищать Веру, Царя и дома, не щадя живота своего»[188]. Сперва полагали, что недостает офицеров для Ополчения, тем более что при начале войны большое число отставных генералов и офицеров пожелали опять вступить в армейские полки. Одних генералов принято, в 1812 году, из отставки, 57. Недостаток в офицерах оказался только в некоторых губерниях 3-го округа, потому что в них формировалось Ополчение позже, когда уже большая часть отставных и дворян вступили в армию и во временное земское войско губерний 2-го округа. Несмотря на лета и семейные обстоятельства, все спешили под знамена. Ни один дворянин, способный владеть оружием, не уклонился от принятия участия в священном деле. Молодым людям нельзя было показаться ни в обществах, ни на гуляньях, не слыша упреков, зачем они не в военном мундире. Люди, никогда не помышлявшие видеть ратное поле, получавшие с детства совсем другое, нежели к военной службе, назначение, из духовных семинарий, гражданских училищ, Академии Художеств, Горного Корпуса, Александровской Мануфактуры, Министерств, присутственных мест, просили, как милости, позволения ополчиться. В Калуге 22 воспитанника благородного пансиона, учрежденного при губернской гимназии, вступили в Ополчение, а с ними вместе и несколько учителей их. В Казанском Университете начали учить студентов фронтовой службе, для приготовления их по первому вызову идти против неприятеля. Были примеры, что молодые люди отроческих лет убегали из родительских домов и записывались в полки.

Манифест о всеобщем вооружении был читан по церквям, провозглашаем в дворянских и градских собраниях и обращал все умы и сердца к одному предмету. Каждый, забыв о собственных делах, помышлял только о средствах отвратить опасность, угрожавшую Отечеству. Граждане и служащие, поселяне и ремесленники охотно принимались за поспешное исполнение назначаемых им от Правительства поручений. На площадях и улицах народ громогласно изъявлял свое усердие, восклицая: «Пусть ведут нас всех против общего врага; да повелит Милосердый Государь всех нас вооружить!» Редкий из Губернаторов, в донесениях к начальству, не вменял себе в особенную честь, что управление губернией доставляло ему случай быть свидетелем событий, где, при каждом предложении о нуждах Государственных, являлось стремление предупреждать волю Правительства. В начальники губернских ополчений и полков были избраны большей частью лица, принадлежавшие к старинным дворянским родам, которые искони служили подпорою Империи. Внуки являлись достойными дедов и в свою очередь будут примером для потомков. При чтении нарочно сочиненной молитвы о даровании победы и священники и миряне заливались слезами. Благочестие издревле составляет отличительное свойство Русского народа, и потому излишне упоминать, что во всех городах и уездах, прежде чем приступали к распоряжениям для вооружения земской силы, испрашивали благословения Божия и отправляли в храмах моления. Провидение осенило Своим покровом благое начинание.

Вооружение в губерниях, не вошедших в состав ополчения

Губернии: Таврическая, Херсонская, Екатеринославская, Полтавская, Черниговская, Киевская, Харьковская, Кавказская, Оренбургская, земля Донских казаков; губернии: Астраханская, Саратовская, Воронежская, Орловская, Тамбовская, Курская, Вологодская, Олонецкая, Архангельская, Псковская, Лифляндская, Эстляндская; Финляндия; Сибирские губернии.

Манифест 18 Июля ограничивал Ополчение только 17 губерниями, но сие воззвание Государя застало Россию уже посреди повсеместного вооружения, потому что предшествовавшим оному 12 днями Манифестом 6 Июля призывалось все Государство к обороне. Хотя таким образом общее вооружение и было отменено, однако не должно пройти в молчании готовности всей России устремиться к оружию. Для изображения восстания ее по гласу Монаршему надобно обозреть все губернии порознь и изложить, какое впечатление произвел в каждой из них Манифест 6 Июля. Начнем с юга.

В Таврической губернии дворянство единогласно положило: 1) Дворян, способных носить оружие, со всеми записанными за ними людьми, считать государственными ратниками и всем по первому призыву идти для обороны Отечества, вооруженным на собственный счет, а неимущие на счет общих пожертвований от губернии. Людей, не принадлежащих к дворянскому сословию, вразумлять о долге верноноданных и преклонять к защите Отечества. 2) Поголовное вооружение не должно затруднять многочисленностью своего распорядка и выступления Ополчения, куда потребуется; потому, для ускорения, собрать ратников из ближайших к России уездов, Днепровского и Мелитопольского, по 5 человек со 100 душ; имевшие же менее 35 душ обязаны вносить соразмерную сумму денег. Собственно в Крымском полуострове, где имущество владельцев состояло более из садов, виноградников, лесов и ненаселенных земель, определено пожертвование деньгами. 3) Никому не давать права отказаться от избрания. 4) Дворянин, поставив ратников, обязан одеть их прилично, вооружить, дать каждому по 1 рублю жалованья в месяц, содержать провиантом и на каждого иметь в готовности провианта на 3 месяца. 5) Кроме сего первоначального ополчения, дворянство обязалось и впредь ставить ратников, сколько бы их ни потребовалось. 6) Каждый дворянин должен был пожертвовать деньгами не менее 10-й части своего годового дохода. 7) Татары и других племен жители изъявили желание комплектовать 4 конных полка, бывшие в армиях, и дали подписку служить Его Величеству Падишаху не только иждивением, но и жизнью. В подписке сказано: «Не останутся свободными от сей обязанности и сыны наши, кои могут держаться на лошади; все должны идти на войну против Француза». 8) Казенные крестьяне обязались выставить по 3 ратника со 100 душ, вооружить их, снабдить провиантом на 9 месяцев и для половины из них дать лошадей. Так, Таврическая губерния хотела двинуть все свои силы по первому повелению, но когда, 18 Июля, была изъята от Ополчения, то ограничилась денежным пожертвованием. Открыли подписку для добровольных приношений: деньгами, хлебом и разными вещами собрано на сумму 650 000 рублей.

В Херсонской губернии предполагалось собрать в Ополчение по 1 человеку с 50 душ, одеть наподобие казаков, вооружить, кто как мог, и поставить людей в две недели. Во всех уездах открыли добровольно подписки, взносили деньги и разные потребности для войск. В Одессе, тогда еще немноголюдной, собрали в несколько дней до 300 000 рублей. Кроме пожертвований денежных, многие из жителей просили позволения служить в армии охотниками, в том числе 50 греков. Несколько хозяев купеческих кораблей домогались патентов на крейсерство, с целью вредить Французской торговле. Бугская Войсковая Канцелярия донесла, что войско, несмотря на исключение края из Ополчения, добровольно и на свой счет снарядило казачью дружину в 500 человек и просило только оружия, в котором оно имело недостаток, присовокупляя, что войско готовит еще 500 человек, для замены убыли в рядах своих собратий[189]. Сын первого атамана Бугских казаков, помещик Скаржинский, составил из своих крестьян и вольных людей конный эскадрон в 180 человек, вооруженный и содержимый на его счет, присоединился с ним к 3-й армии и находился с ней в делах против неприятеля.

Дворянство Екатеринославской губернии положило собрать с 25 душ по 1 человеку, с приличной одеждой, вооружением и провиантом на 3 месяца, имея его в готовности еще на столько же, для поставки по первому востребованию. В Ополчении полагалось также 500 человек конных, коих должно было ставить с лошадьми и сбруей. «Мера сего Ополчения, – сказано в постановлении 25 Июля, – определяется теперь на первый только случай; впрочем, при надобности, такое же число ратных людей готово на службу. Дворянство, будучи всегда преисполнено усердием и ревностью к исполнению Монаршей воли, поставляет себе за непременный долг, предпочитая общее благо и спокойствие Империи выгодам частным, жертвовать людьми к службе способными, всем достоянием и самими собою на поражение врага». Земское войско, в числе 10 000 человек, уже набралось, когда Манифест 18 Июля остановил распоряжения по ополчению. Тогда сделан был новый приговор следующего содержания: «Екатеринославское дворянство разделяет чувство верных сынов России в желании ознаменовать себя наравне с другими губерниями в пользе и услуге своей. Рассуждая о способах, какие оно имеет, чтобы показать свое усердие на пользу общую, полагает, сверх тех приношений, какие уже частно по возможности каждого сделаны, представить еще на издержки по военным действиям в распоряжение верховной власти 25 000 рублей, каковую сумму внести от дворянства из собственного его иждивения». Русское и Греческое гражданские общества в Таганроге, поселяне Греческих хуторов, армяне в Нахичевани и греки в Мариуполе назначали собрать более 270 ратников и составили для содержания их капитал, простиравшийся до 109 000 рублей.

Дворянство Полтавской губернии определило вооружить в две недели 25-го человека из крестьян своих, пеших и конных по равному числу, снабдить их одеждой, оружием, жалованьем и продовольствием на год. Из собранных 16 116 человек, вооруженных саблями, пиками и частью огнестрельным оружием, сформировали 7 пеших полков и 4 конных, шестисотенную команду для нестроевой службы и батальон для прислуги по госпиталям. Вне зависимости от земского ополчения, сформировано особо из казаков Полтавской губернии 9 конных полков, каждый в 1200 человек, которые присоединились к армиям. Пожертвования Полтавской губернии простирались до 5 миллионов рублей. Губернский предводитель Трощинский, некогда занимавший важные государственные места, заключил донесение свое об Ополчении следующими словами: «За верх счастия почитаю, что в преклонности лет моих, когда не имею сил поднять руки к защите Царя и Отечества, я мог руководствовать к ополчению за них воинов из предводимого мной сословия, пламенеющих рвением предпоставить стеной грудь кичащемуся врагу, сразить его или из трупов своих воздвигнуть преткновенный для него оплот». Евреи оказывали также примерное усердие. Один раввин написал из Полтавы послание к своим единоверцам в Белоруссию. Представляя, что ни в какой другой земле евреи не пользуются такой веротерпимостью и такими выгодами, как в России, он увещевал их пребыть верными Российскому Монарху, оказывать услуги нашим военным начальникам, уведомляя их тайно и поспешно друг через друга о войсках неприятельских, числе их, расположении, намерениях и обо всем, что могло послужить ко вреду врагов. Раввин предписывал наложить посты и усердно молиться об успехе Русского оружия, что и было исполняемо в разных местах Белорусских и даже Литовских губерний. Евреи молились за русских, постились и получали побои от французов. «Бог Всемогущий, – так заключил Раввин свое послание, – да поможет вам содействовать к защите Отечества: 10 заповедей Господних вам то повелевают, а я усердно от вас того желаю и требую».

В Черниговской губернии дворянство положило отдать в Ополчение по 6 человек со ста душ. Ополчение разделено было по уездам, где каждое имело своего уездного начальника. Хотя губерния была изъята от вооружения, но Ополчения не распускали, оставляя для ее сохранения от вторжения неприятельских шаек со стороны губерний Могилевской и Смоленской, где происходили военные действия. С той же целью, кроме Ополчения, поставлено несколько казачьих полков и учреждена на границах карантинная цепь из казаков, под начальством дворян, особо для того избранных, и все обыватели пограничные вооружены для охранения и защиты от неприятеля[190]. Когда приступили к вооружениям в Черниговской губернии, Губернский Предводитель писал к уездным маршалам: «Прошу покорнейше провозгласить в вашем повете дворянству, да обнаружит всяк, имеющий силу и возможность, дух свой, кипящий неустрашимостью, при всяком случае жертвовать жизнью для блага Отечества. Сверх того, клятва перед Богом, коей важность всем нам известна, наши чувства, поселенные в нас любовью к Монарху и Отечеству, внушают смелость не щадить в подобных случаях жизни своей до последней капли крови. С сей твердой решимостью жить или умереть за Отечество, да соберется в каждом поветовом городе благородное дворянство и да покажет в новейшие времена пример, что имя спасителей Отечества справедливо оно на себе носит. Если же твердость и единодушие положены будут в основание сему Ополчению, то может ли кто встречать препятствия в содержании своем во время прохождения того поста, к коему патриотизм каждого предназначает? Где жизнь обречена на опасность, там могут ли вещи, прилепляющие к ней, пощажены быть на удовлетворение надобностей, необходимых при ополчении на защиту ея?»

Киевское дворянство определило выставить в Ополчение с 500 душ по 3 воина. Чигиринской и Черкасский уезды, где помещики большей частью Русские, согласились поставить в Ополчение не по 3, а по 5 ратников, снабдив их полной амуницией и провиантом. Магистрат, имея у себя до 1000 человек конных реестровых из купечества и мещан, употребил их, по выступлении из Киева гарнизона, на содержание караулов, конвои и командировки. Из казенных лесных надзирателей составлена была конная команда. Вещественные от разных сословий пожертвования, из которых, однако, многие требовались в виде повинностей, простирались до 4 миллионов рублей.

Дворяне Харьковской губернии положили составить Ополчение с 50 душ по 1 человеку. Казенные крестьяне и прочия сословия, узнав о сем положении, просили допустить их к участию и желали поставить ратников наравне с помещичьими крестьянами. В Ополчение назначалось 13 211 человек. Сверх того определено было взнести единовременно на издержки по 1 рублю с души и заготовить провиант и фураж для первоначального продовольствия людей и лошадей.

Дворянство Кавказской губернии хотело собрать 487 ратников, по одному с 10 душ владельческих; на вооружение, продовольствие их и покупку лошадей, с каждой ревизской души по 3 рубля. С дворян и вдадельцев, имевших, кроме крестьян, особые имения или заведения, назначен 10-процентный сбор с доходов.

Несмотря на обширность Оренбургской губернии, все дворянство с необыкновенной быстротой собралось в Уфу и единодушно изъявило желание: «жертвовать всем достоянием и собою, если бы потребовалось». С хребтов Урала двинулось в поход 23 полка пятисотенных и один Оренбургский Атаманский тысячный. В полки поступило дворян, Татарских Князей и Мурз до 400; один Мурза явился на службу со всем своим родом, сам 21-й. Желающих идти на защиту Отечества было так много, что Уголовная и Казенная Палаты затруднялись в их увольнении.

Войсковая Донская Канцелярия определила на Дону всеобщее ополчение, не изъемля ни одного человека, способного носить оружие. Служилые, отставные, всякого рода льготные, маловажными должностями занятые офицеры, урядники и писаря, казаки и подростки до 19-летнего возраста, все должны были идти на войну; исключались только дряхлые старики и совершенные калеки. Всем приказано запасаться оружием, нужными для похода вещами и быть готовыми по первому повелению выступить в 24 часа. То же предписано причисленным к войску Калмыкам и Татарам. Для лучшего успеха в снаряжении ратных людей и необходимых распоряжений, в каждом Сыскном Начальстве были особые окружные начальники. В Новом и Старом Черкасске и Аксае описано все оружие по настоящим ценам и предписано полиции наблюдать, чтобы не возвышалась на него продажная цена. Ополчение составило 26 полков с 6 орудиями конной артиллерии, всего 15 000 человек и 416 офицеров. Денежные приношения стекались со всего Дона; между прочим, 234 торговых казака из Новочеркасска, Старочеркасской и Усть-Аксайской станиц пожертвовали 95 000 рублей на снаряжение неимущих казаков, назначенных к походу, а дворянство 1500 лошадей. Когда берега Дона оглашались воинственными криками собиравшихся на службу воинов, а в мастерских раздавался звук выделываемого оружия, Донское дворянство, изготовившееся все без изъятия на защиту Отечества, поставило 3074 ратника из состоявших в его владении 76 868 душ, снабдило их одеждой, оружием и провиантом на полгода, с выдачей единовременно по 3 рубля на человека. За изданием Манифеста 18 Июля запасное войско осталось в домах и тронулось, как после увидим, уже в Сентябре. В Астрахани Манифест 6 Июля был переведен на разные азиатские языки, и вслед за тем тотчас начались денежные пожертвования:

Кроме того, добровольно ставили лошадей, сукно, 5000 копьев, а помещики, за которыми считалось всего 957 душ, 30 рекрутов. Получено было повеление собрать 2 Калмыцких полка; через 20 дней они были уже готовы и выступили в поход.

Саратовское дворянство положило собрать со 100 душ по 2 ратника и на расходы по 1 рублю с души. 271 иностранный колонист изъявил желание вступить в службу и по Высочайшему повелению приглашен к определению в Российско-Германский легион. В Воронеже и Орле, по получении Манифеста 6 Июля, дворянство, для единообразия в распоряжениях, отправило депутатов в Москву, узнать, какие меры принимались там насчет образования земского войска. Между тем в Воронеже дворяне и купцы единодушно изъявили готовность «не щадить ни живота, ни достояния». В Орловской губернии, за отменой общего вооружения, формировали в уездах Брянском и Трубчевском, на иждивении дворянства Ополчение; в Брянске назначили в него со 100 душ по 2, в Трубчевске со 100 душ по 4 человека, с содержанием и возможным вооружением. В Тамбовской губерниии дворянство хотело выставить на первый случай по 2 человека со 100 душ, вооружить их, одеть и снабдить провиантом на 4 месяца. В определении об Ополчении сказано: «Если потребуется на защиту Отечества более назначенного числа ратников, то во всякое время тотчас обязаны не только воинами, но и всем достоянием даже и самой жизнью охотно жертвовать на пользу любезнейшего Отечества». В Курске дворянство положило ополчить пеших 14 074 и конных 899 человек. 781 человек дворян добровольно изъявили желание вступить в земское войско. Пожертвования Курской губернии деньгами, хлебом, лошадьми, волами простирались более чем на 2 миллиона.

Вологодское дворянство единодушно определило поставить со 100 душ по 6 человек, принять на себя 6-месячное продовольствие и собрать на непредвиденные расходы по 50 копеек с души. Для обмундирования неимущих офицеров внесено добровольно, по подписке, более 9000 рублей. Сверх того, по Высочайшему повелению набрано из обитающих в Вологодской губернии племен, занимающихся звериной ловлей, 600 человек, с теми самыми ружьями, какие употребляют они на своих промыслах. Сих звероловов отправили в Августе месяце на подводах в Петербург, для присоединения к тамошнему Ополчению. Дворянство Олонецкой губернии намеревалось собрать с 50 душ по одному ратнику, обмундировать на свой счет, снабдить оружием, какое возможно было достать, жалованьем на год и провиантом на 6 месяцев. По отмене Ополчения велено было набрать 570 стрелков и отправить их в Петербург. В Архангельской губернии 389 крестьян, несколько чиновников и священнических детей изъявили желание идти на службу и были уже готовы к отправлению, но после Манифеста 18 Июля остались при прежних занятиях. Взамен того жители Архангельской губернии пожертвовали более 100 000 рублей. Псковское дворянство положило поставить в Ополчение по 2 человека со 100 душ, снабдить их одеждой, трехмесячным провиантом и дать по 10 рублей на ратника. Ополчение было отменено, но с Июля месяца корпус Графа Витгенштейна оставался на продовольствии Псковской губернии, расходы коей в Отечественную войну, как впоследствии подробно будет изложено, составляли около 1 миллиона рублей. В уездах, пограничных с театром войны, собрали из помещичьих крестьян охранительную стражу.

Лифляндская губерния, изъятая из общего вооружения, добровольно собрала Ополчение из 2260, и конный казачий полк из 2000 человек, с целью помогать регулярным войскам в ограждении границ от нападения неприятельских отрядов и мародеров. В Дерптском и Перновском уездах, изобилующих лесами, собрали 200 стрелков, и столько же на острове Эзеле. Кроме того, формировались вольные отряды поручиков Шмита и Пирота.

Все студенты Дерптского Университета, обучавшиеся военным наукам, поступили в службу вместе со своими профессорами. Обучавшиеся медицине заняли места в военных госпиталях. Студенты содержали на свой счет товарищей своих Курляндцев, которые, по случаю неприятельского нашествия, лишены были всякого пособия. В течение войны Лифляндское дворянство, как добровольными приношениями, так и по требованиям начальства, пожертвовало 3 095 000 рублей. Главные предметы пожертвований были: продовольствие войск мясной и винной порциями, формирование Ополчения и казачьего полка, наем и прокормление рабочих при Рижских и Дюнаминдских укреплениях, тулупы для корпуса Графа Витгенштейна, лошади под артиллерию, рогатый скот в числе 7000 голов, усиление почтовых станций курьерскими людьми.

Эстляндская губерния, освобожденная от Ополчения, испрашивала позволение вооружиться; но дворянство, полагая, что латыши примут Ополчение за своевольное принуждение со стороны помещиков, ходатайствовало о произведении рекрутского набора. В течение 1812 года поставлено им с каждых 500 душ по 17 рекрутов. Хотя в действующих армиях было тогда 324 офицера из Эстляндского дворянского сословия, однако немногие остававшиеся затем в губернии дворяне также приглашены вступить в службу, и дворянство определило дать им средства последовать гласу долга и чести. Оно приняло на себя содержание 20 офицеров, назначив каждому на все время войны по 1000 рублей и столько же на обмундировку. Для содержания порядка и безопасности была учреждена гражданская стража и заменила войско в содержании караулов. По примеру Петербурга составилось в Ревеле женское патриотическое общество.

Финляндия тогда не более 3 лет была присоединена к России, однако самые юные сочлены великого Русского семейства, узнав об опасности Отечества, изъявили готовность на составление Финского войска. Генерал-Губернатор доносил, что, объезжая вверенный ему край, он всюду находил чувства преданности к Государю и усердие к общему благу. Гельсингфорсские и других городов купцы, где наняты были суда для перевозки из Финляндии войск, делали большие уступки с условной за то цены, а иные и вовсе от нее отказались, прося обратить следовавшие им деньги на формирование временной военной силы в Финляндии. Общий голос требовал открытия подписки на добровольные приношения, к которым приступили с Высочайшего соизволения, в намерении употребить ее на содержание корпуса охотников. В ожидании долженствовавших поступить приношений, Государь велел выдать вперед, из милиционных доходов, потребное количество денег на составление Финского войска и в случае недостатка пожертвований обратить недостающую сумму насчет означенных доходов. Войско должно было состоять из 3 егерских полков, в каждом по 2 батальона в 600 человек. Оно назначалось в дело только при случае нападения неприятеля на Финляндию и другие губернии, лежащие у берегов Балтийского моря. Государь велел также выдать денежные пособия тем молодым дворянам, которые, при всем своем желании, не могли вступить в службу по бедности. Многие определились в полки, расположенные в Финляндии. Добровольных приношений поступило до 200 000 рублей, кроме значительного количества хлеба, кож, корпии, которую вообще из всех губерний во множестве доставляли в армию. Финляндское Правительство издало воззвание к участию в пожертвованиях и сформировании войска; сочинена была особенная молитва для чтения в церквах во все продолжение войны.

Закончим обозрение Сибирским краем. Губернаторы повсюду рассылали Манифест 6 Июля и присовокупляли внушения о ревностном его исполнении. Дворянство Пермской губернии большей частью имело пребывание в столице и других городах, а потому Губернатор, созвав главных чиновников присутственных мест, определил с ними на первый случай составить Ополчение из 4000 человек, но по отмене Ополчения приступлено было к пожертвованиям, коих взнесено более нежели на 211 000 рублей. В Томской губернии приношения простирались с лишком до 120 500 рублей[191]. В Иркутской губернии учредители Комиссии в городах для приема пожертвований и желавших вступить в Ополчение разослали приглашение жителям Охотской и Камчатской областей, «по гласу Отечества доказать свое усердие, если не поставкою людей по отдаленности, то посильными пожертвованиями». Иркутский Епископ хотя и не имел еще официального извещения от Синода, но, узнав об опасности Отечества, издал пасторское увещание, предписал трехдневное молебствие и пощение и первый внес денежное пожертвование. Итог приношений Иркутской губернии составил более 170 000 рублей. По ненахождению в ней дворянства, не могло быть пожертвования людьми, но несколько гражданских чиновников пожелали вступить в Московское Ополчение и по бедному состоянию были обмундированы и отправлены на счет добровольных пособий. Патриотизм проявился и в тех, которые своими преступлениями расторгли гражданские узы, соединявшие их с Отечеством. Несколько ссылочных сделали денежные взносы. Даже кочевые народы были готовы двинуться против неприятеля. Тунгусы, услышав уже спустя два года о нашествии Французов, хотели на своих ланях спешить на помощь Белому Царю, которого они называют «Высокое Солнце».

Не осталось города и селения, где не воспылали бы любовью к Отечеству. Ждали только повеления идти поголовно. Все племена неизмеримой Российской Империи слились в одну душу и, невзирая на различие нравов, обычаев, климата, наречия, веры, доказали, что все они, по чувствам, родные между собою. Не исчислены здесь тысячи подвигов частных лиц: как старцы препоясывались на брань, и отцы и матери благословляли сыновей на одоление врагов; как все и каждый несли в дар Отечеству что могли, не почитая своего усердия каким-либо особенным отличием или заслугой. Мысли всех соединялись в общем порыве – отстоять целость Государства. Но главным двигателем было дворянство, которое, по данным ему правом управлять действиями большей части народа, по уважению, стяжанному вековыми примерами верности к Престолу, соревнования к пользам Отечества в войне и мире, явилось в 1812 году таким, каким было оно во все века существования России – ее неодолимой подпорой, или, как сказано в одном из Манифестов Императора Александра, «умом и душою народа».

Движения близ Смоленска

Расположение воюющих сторон. – Расположение Главной армии Наполеона. – Намерение Барклая-де-Толли не отступать от Смоленска. – Высочайший рескрипт о наступательных действиях. – Военный Совет. – Причины движения к Рудне. – Первое движение к Рудне. – Армии останавливаются. – Дело при Молевом-Болоте. – Движение на Поречскую дорогу. – Обратный марш 2-й армии к Смоленску. – Предположение о совокупных действиях с отдельными армиями. – Возобновленный марш на Рудненскую дорогу.

В таком положении находилась Россия в Июле месяце, в первую половину войны, которая должна называться Отечественной, потому что все Отечество приняло в ней участие. Необходимо было изобразить, именно здесь, нравственное состояние Империи, ибо мы приступаем к описанию событий того времени, когда Наполеон вторгался уже в самые недра Российского Государства.

В исходе Июля и первых числах Августа оставили мы враждующие войска в следующем расположении: 1) Наполеон, с 16 Июля, в течение двух недель, стоял с главными силами в Витебске; 2) Барклай-де-Толли и Князь Багратион были под Смоленском, где соединились они 22 Июля; 3) Граф Витгенштейн на правом берегу Двины, в виду Полоцка, занятого корпусами Сен-Сира и Удино; 4) Эссен в Риге; корпус Макдональда на пространстве от Митавы до Дюнабурга; 5) Тормасов за Стырем, имея против себя Князя Шварценберга и Ренье, стоявших в Киселице и Локачах; 6) Чичагов на марше из Валахии, для соединения с Тормасовым; 7) Игнатьев в Бобруйске, Эртель у Мозыря; 8) Позади Наполеона, от Немана до Днепра – своеволие и насилие; позади Барклая-де-Толли, Князя Багратиона и Графа Витгенштейна – образование Ополчения в 17 губерниях, формирование резервов Князем Лобановым-Ростовским во Владимире, Милорадовичем в Калуге и Клейнмихелем в Москве, и наконец вся Россия, готовая скорее погибнуть за Веру и Царя, нежели покориться врагу.

Расположение Главной армии Наполеона, во время пребывания его в Витебске, было следующее: 1) Мюрат с кавалерийскими корпусами Нансути и Монбрена в Лиозне и Рудне. 2) Позади его Ней. 3) На левом крыле Вице-Король, в Сураже и Велиже. 4) Гвардия в Витебске и окрестностях. 5) Корпуса, от самого Немана посланные в погоню за Князем Багратионом и наперерез его, не успев в своем предприятии, не пошли далее Могилева за 2-й армией, но расположились так: Даву и Груши в Орше и Дубровне, Понятовский в Могилеве, Вестфальский корпус Жюно в Орше, Латур-Мобур на марше к Орше из Бобруйска. В таком расположении прикрывались корпуса передовой цепью от Лядов, через Инково до Велижа.

Намерение Барклая-де-Толли, имевшего полную свободу действовать по усмотрению своему и не стесненного никаким операционным планом, было: «ни при каких обстоятельствах не отступать от Смоленска»[192]. Самое единоначалие, важное условие успеха, было утверждено тем, что Князь Багратион, хотя старший в чине, подчинил себя Военному Министру и изъявил готовность выполнять его распоряжения. Казалось, ничто не должно было воспрепятствовать наступательным действиям, тем более что Император начинал с соболезнованием взирать на продолжительное отступление, достигнувшее наконец до Смоленска. Его Величество писал Барклаю-де-Толли: «Я получил донесения ваши, как о причинах, побудивших вас идти с 1-й армией на Смоленск, так и о соединении вашем с 2-й армией. Так как вы для наступательных действий соединение сие считали необходимо нужным, то Я радуюсь, что теперь ничто вам не препятствует предпринять их, и, судя по тому, как вы Меня уведомляете, ожидаю в скором времени самых счастливых последствий. Я не могу умолчать, что хотя по многим причинам и обстоятельствам при начатии военных действий нужно было оставить пределы Нашей земли, однако же не иначе как с прискорбностью должен был видеть, что сии отступательные движения продолжились до Смоленска. С великим удовольствием слышу Я уверения ваши о хорошем состоянии наших войск, о воинственном духе и пылком их желании сражаться. Не менее доволен также опытами отличной их храбрости во всех бывших доселе битвах и терпеливостью, оказанной ими во всех многотрудных и долгих маршах. Вы развязаны во всех ваших действиях, без всякого препятствия и помешательства, а потому и надеюсь, что вы не пропустите ничего к пресечению намерений неприятельских и к нанесению ему всевозможного вреда; напротив того, возьмете все строгие меры к недопусканию своих людей до грабежа, обид и разорения поселянам и обывателям. Я с нетерпением ожидаю известий о ваших наступательных движениях, которые, по словам вашим, почитаю теперь уже начатыми. Поручая Себя покровительству Божию и твердо уповая на справедливость защищаемого Мной дела, на искусство и усердие ваше, на дарование и ревность Моих генералов, на мужество и храбрость офицеров и всего воинства, ожидаю в скором времени услышать отступление неприятеля и славу подвигов ваших».

По соединении обе армии простояли у Смоленска три дня, до 25 Июля, употребляя сие время для печения сухарей и пополнения убыли в полках запасными и резервными войсками, после чего в обеих армиях состояло под ружьем 120 000 человек; в первой 77, во второй 45 тысяч. Собрали военный совет, в котором присутствовали: Цесаревич Константин Павлович, оба Главнокомандующих, Начальники Главного Штаба их, Ермолов и Граф Сен-При, и Генерал-Квартирмейстеры Вистицкий и Толь. Они единодушно положили идти со всеми силами на Рудню, как на центр расположения Наполеона. Побудительные на то причины изложены следующим образом в донесении Главнокомандующего[193]: «Неприятель поспешно старается сосредоточить свои силы, кои еще тянутся по разным направлениям, а особенно артиллерию, которая совсем осталась назади. Если дадим ему время к совершенному сосредоточению всех войск, тогда он превосходными против нас силами может армии наши атаковать под Смоленском, где местоположение таково, что нет вовсе позиции, в которой бы можно было поставить войска в боевой порядок и дать сражение; напротив того, по дороге к Рудне откроются нам местоположения выгодные. 2) Чтобы выиграть время к вооружению внутри Государства новых войск, необходимо нужно стараться неприятеля в его предприятиях останавливать: сие не может иначе совершиться, как только одними наступательными действиями. 3) Если ограничим себя только тем, чтобы обойти левый Фланг неприятеля, то произвесть сие можем одной только частью обеих армий, ибо прямую Московскую дорогу нельзя никак оставить без прикрытия, потому что неприятель найдет способ обратить все свои силы на отдельную часть армий и прорваться. 4) В случае удачи война возьмет совсем другой оборот, а буде бы, против моей надежды, случилась неудача, тогда останется нам свободная ретирада через леса, в тылу у нас остающиеся, кои для сего заняты будут арьергардом».

Донесение свое Главнокомандующий заключил следующими словами: «Итак, Всемилостивейший Государь, храбрые Ваши войски, сего же числа, приготовляются к решительным действиям. Авангарды формируются и идут вперед, чтобы тотчас опрокинуть неприятельские передовые посты и осмотреть позицию его, прежде нежели подоспеет армия. Принеся теплые молитвы Всевышнему, с помощью Его идем истребить врага, но между тем чувствуем важность сего предприятия и без нужды армии Твои, Государь, опасности не подвергнем».

В тот же день Главнокомандующий, получив от Графа Витгенштейна донесение о Клястицкой победе, писал ему о выступлении своем к Рудне для нападения на неприятеля и убедительнейше просил его продолжать быстрые движения.

На рассвете 26 Июля обе армии двинулись вперед из окрестностей Смоленска, где остался один полк для содержания караулов и печения сухарей. Воспрянула бодрость в сердцах начальников, разлилось веселье между солдатами: это было первое наступательное движение в походе. Жители Смоленска наполняли храмы и сопровождали мольбами защитников своих. 1-я армия шла двумя колоннами: одной через Жуково к Ковалевскому, другой через Шаломец на Приказ-Выдру; 2-я армия направлялась на Катань; Платов с казаками составлял авангард; Неверовский, с 27-й дивизией, послан в Красной, для наблюдения Оршанской дороги.

Так как дивизия состояла из вновь сформированных войск, то одна ее бригада, Ставицкого, была на время прикомандирована к корпусу Раевского, от которого, взамен ее, дали Неверовскому два старых полка. К нему назначили еще полки: Харьковский драгунский и 3 казачьих. В Красном примкнул к нему Генерал-Майор Оленин, который уже две недели стоял там, с небольшим отрядом из бывших в Смоленске запасных батальонов и добровольно вооружившихся Смоленских дворян. В числе их первые явились на службу четверо братьев Лесли. Они привезли письмо престарелого отца своего, изъявлявшего готовность, ежли нужно, несмотря на преклонность, идти со своими сыновьями.

Марш 26 Июля совершился благополучно: 1-я армия пришла в Приказ-Выдру, 2-я в Катань, Платов к Инкову; в подкрепление ему следовал отряд Графа Палена, состоявший из 1 егерской бригады и 4 гусарских полков. Другой отряд, Генерал-Майора Князя Шаховского, занял деревню Косилю, на оконечности Касилийского озера; третий, Генерал-Майора Краснова, стоял в Холме и наблюдал Поречскую дорогу. На следующий день, согласно с намерением, принятым в Смоленске, надлежало продолжать марш к Инкову, потом к Рудне. Армии переночевали: 1-я в Приказ-Выдре, 2-я в Катани, и готовились, 27-го поутру, к выступлению. Генерал-Квартирмейстеры поехали вперед для обозрений по дороге к Рудне и занятия лагерных мест, но вдруг Главнокомандующий отдал приказание не трогаться армиям. Он переменил свое намерение идти на Рудню, получив донесение, что один неприятельский отряд стоит в Поречье. Обстоятельство сие возбудило опасение Барклая-де-Толли насчет правого крыла армий. Его озабочивала мысль, чтобы во время марша к Рудне Наполеон не двинулся в тылу его, из Поречья к Смоленску. Он доносил из Приказ-Выдры: «Мне кажется, что сам Наполеон с своей гвардией, частью легкой конницы и всей тяжелой кавалерией должен иметь пребывание в Витебске; по крайней мере, наверно полагать можно, что сии войска стоят между Витебском и Поречьем, ибо в противном случае не мог бы оставаться в сем последнем месте находящийся там неприятельский отряд, который, по последним известиям, довольно силен и состоит из пехоты, конницы и артиллерии. Имея против себя неприятеля искусного, хитрого и умеющего пользоваться всеми случаями, я в необходимости наблюдать строжайшие правила осторожности, тем более что главнейший наш предмет есть выиграние нужного времени, в течение которого ополчения и приготовления внутри Империи могли бы быть приведены в устройство».

По отменении наступательного движения на Рудню дано повеление: 1-й армии идти на Поречскую дорогу, 2-й занять ее место у Приказ-Выдры, Платову не подвигаться вперед. Но еще прежде получения сего приказания Платов уже имел удачное дело с неприятелем. 27-го поутру, не зная еще о перемене диспозиции и новом направлении армии на Поречскую дорогу, Платов продолжал движение к Рудне и, открыв при Молевом Болоте два Французских гусарских полка, неожиданно ударил им во фланг. Гусары обратились назад, но были подкреплены конницей и пехотным полком, наскоро высланными к ним из Рудни, где стоял Генерал Себастиани, вовсе не помышлявший о близости Русских. Авангард атамана, под начальством Генерал-Майора Денисова, должен был отступить, но Платов, подоспев к нему, восстановил бой. Французы дрались упорно, подошли к самым орудиям Донской батареи и ранили многих канонеров пулями. Платов, имевший в своем распоряжении 7 полков, охватил ими неприятеля со всех сторон. Казаки смяли французов и гнали их 2 версты. Между тем пришел с отрядом Граф Пален, которому Платов поручил дальнейшее преследование; Французы обратились к Рудне, где была их пехота. Граф Пален шел за бежавшим неприятелем 8 верст и остановился, когда французская артиллерия открыла по нему огонь. Сим кончилось дело. В плен взято 10 офицеров и более 500 рядовых. «Неприятель пардона не просил, – доносил Платов, – а Российские войска были разъярены, кололи и били его». Атаман заключает свое донесение следующими словами:

«Необыкновенный образ войны, употребляемый французами, приличен одним только варварам. Мало того, что они грабят селения, помещичьи дома, бьют жителей, насильничают жен их и дочерей, со священническим саном поступают немилосердно, истязают и выпытывают от них денег, но и самые святые православные церкви не избегают неистовства французов; святые сосуды и утварь разграбливаются. В селе Инкове, в церкви, на вынесенных святых образах французские солдаты мыли и развешивали нижнее исподнее платье. Не благоугодно ли будет сей истинно описанный образ войны неприятеля нашего поставить на вид и известие всему Отечеству? Подобное извещение воздвигнет в сердце каждого праведное рвение к мщению и ревность к учинению всяких пожертвований, дабы изгнать из пределов Отечества жестокосердого и несправедливого неприятеля».

Взятые Платовым пленные показали, что Наполеон находится на Поречской дороге[194]. Из схваченных в том же деле, в квартире Себастиани, бумаг, которых он в суматохе не успел увезти, увидели, что неприятель, узнав о нашем намерении всеми силами двинуться на Рудню, потянул большую часть войск к Поречью, в обход нашего правого фланга[195]. После открылось, что Наполеон такого движения не делал, однако найденные у Себастиани бумаги и объявление пленных, тоже несправедливое, еще более утвердили Главнокомандующего в необходимости остановить наступление. Тотчас, 27-го же числа, половина 1-й армии выступила с Рудненской дороги на Поречскую; в следующий день пошли туда же остальные корпуса; все они стали у Стабны, Лаврова и Мощинок. 2-я армия заняла позицию первой у Приказ-Выдры. «Из моего нового расположения, – доносил Барклай-де-Толли, – я могу с превосходными силами напасть на левый неприятельский фланг, открыть коммуникацию с вышней Двиной и обеспечить левое крыло Графа Витгенштейна. Обе армии будут находиться в одном марше одна от другой; дорога в Москву и все пространство между источниками Двины и Днепра ими прикрывается. Такое положение имеет несомненные выгоды и дает полную свободу действовать с успехом по обстоятельствам»[196].

Князь Багратион не соглашался с Барклаем-де-Толли насчет опасности, предстоявшей от Поречья. Он писал ему о необходимости продолжать марш на Рудню, утверждая, что Наполеон будет обходить наш правый фланг, а не левый и поведет нападение из Красного. Каждый из обоих Главнокомандующих остался при своем мнении. Первая армия расположилась на Поречской дороге, а вторая, по предложению, поступившему о том от Князя Багратиона, отведена из Приказ-Выдры к Смоленску по двум причинам: 1) по недостатку воды в Приказ-Выдре; 2) чтобы сблизиться с Неверовским, не дать неприятелю возможности предупредить нас в Смоленске из Красного и отрезать нам Московскую дорогу. Когда 2-я армия возвратилась к Смоленску, передовые отряды ее остались на местах, которые они прежде занимали: Васильчиков у Волоковой, на дороге в Рудню, Князь Горчаков в подкрепление ему у Дебриц, Платов расположился у Гавриков. Отделенный от 1-й армии отряд Князя Шаховского был в Каспле. По прибытии на Поречскую дорогу Барклай-де-Толли, желая удостовериться, в каких силах находится против него неприятель, приказал Платову послать разъезды вправо и обойти Поречье, а Барону Винценгероде стараться занять Велиж и оттуда послать сильные партии на дороги к Поречью и Витебску, а также на правый берег Двины, разведывать о неприятеле и, если можно, вступить в сообщение с Графом Витгенштейном. «Движение 1-й армии к Смоленску, – писал Барклай-де-Толли Князю Багратиону, – имело только целью приближение 2-й армии к сему городу и совершенно преградить неприятелю путь вовнутрь Государства. Достигнувши сей цели, обязанность 1-й армии есть открыть себе свободную коммуникацию с Графом Витгенштейном, который оставлен между Двиной и Псковом, а между тем, оставаясь в таком положении, чтобы могло дать вспомоществование 2-й армии, которой остается прикрывать дорогу в Москву». В заключение Главнокомандующий говорит о необходимости быстрых движений Тормасова и Чичагов[197]. Таким образом протекло несколько дней. 26 Июля пошли на Рудню атаковать неприятеля, 27-го отменили наступательные движения, 28-го возвратились к Смоленску и на Поречскую дорогу, 31-го помышляли об открытии сообщения с Графом Витгенштейном и содействии 3-й и Дунайской армиям. Барклай-де-Толли писал Чичагову, находившемуся тогда близ Днестра: «В нынешних обстоятельствах не дозволяется 1-й и 2-й армиям действовать так, чтобы недра Государства, ими прикрытые, чрез малейшую в генеральном деле неудачу подвержены были опасности, и потому оборонительное состояние их есть почти бездейственное. Решение же участи войны быстрыми и наступательными движениями зависит непосредственно от Молдавской и 3-й армии, и сие соответствует общему плану войны, по коему часть войск, на которую устремляются главнейшие силы неприятеля, должна его удержать, между тем, что другая часть, находя против себя неприятеля в меньшем числе, должна опрокинуть его, зайти во фланг и в тыл большой его армии. Я давно уже и неоднократно относился о сем к Генералу Тормасову и сердечно желаю, чтобы в сей части театра войны вашим прибытием вы придали новую деятельность, почему убедительнейше прошу вас: не возможно ли, ежели не форсированными маршами, то на подводах, как можно скорее, хотя часть войск ваших подвести по направлению к Кобрину, и вслед за оными и остальную армию, вступая между тем в обстоятельные сношения с Генералом Тормасовым, дабы от него иметь все сведения о положении 3-й армии, которые я сам не в такой ясности имею, как бы того желал для пользы службы»[198].

29, 30 и 31 Июля простояли армии: 1-я на Поречской дороге, 2-я у Смоленска. Для дальнейших предприятий ожидали известий о неприятеле, а между тем расстраивалось единомыслие Барклая-де-Толли с Князем Багратионом, восстановленное при личном свидании их в Смоленске, и начинала уменьшаться в войсках доверенность к Главнокомандующему. 31 Июля получено донесение, что неприятельский отряд очистил Поречье и пошел по Витебской дороге. Барклай-де-Толли, не имея более опасения за свой правый фланг, снова обратился, 1 Августа, на Рудненскую дорогу и в следующий день поставил армию при Волоковой и Гавриках, а Князя Багратиона пригласил к выступлению из Смоленска к Надве; Платов с авангардом стал в Инкове. Барклай-де-Толли полагал, что по случаю приближения 3 Августа, дня рождения Наполеона, он атакует нас, и хотел принять его в избранной при Волокове и Гавриках позиции. «Если же неприятель нас 3-го числа не атакует, – писал он, – то мы сами его посетим, тем смелее, что наш правый фланг очищен»[199]. Возобновленный марш на Рудненскую дорогу едва не возымел самых вредных последствий, открыв наш левый фланг и дорогу из Красного в Смоленск. В тот самый день, когда армии опять пошли, 1-я к Гаврикам, а 2-я к Надве, Наполеон предпринял наступательные действия, но только не из Витебска к Рудне, а правым крылом, через Ляды и Красной, как Князь Багратион за несколько дней предсказывал.

Сражения под Смоленском

Пребывание Наполеона в Витебске. – Военный совет. – Наполеон решается идти внутрь России. – Голод и бродяжничество в неприятельской армии. – Повеления Наполеона отдельным корпусам. – Переправа неприятелей через Днепр. – Движение к Красному. – Распоряжения Неверовского. – Нападение на Красной. – Нападение на Неверовского. – Его отступление. – Русские и неприятели оценяют подвиг Неверовского. – Раевский спешит в Смоленск. – Он посылает вперед Паскевича. – Неведение Главнокомандующих о движениях Наполеона. – Выступление Русских армий к Смоленску. – Затруднительное положение Раевского. – Военный совет. – Раевский размещает войска в Смоленске. – Твердое намерение его не отступать. – Сражение под Смоленском 4 Августа. – Появление Русских армий в виду Смоленска. – Важность подвига Раевского. – Причины слабого нападения неприятелей. – Приготовления к обороне Смоленска. – Сражение под Смоленском 5 Августа. – Неудачные нападения Наполеона. – Оставление Смоленска.

Между тем как Русские армии производили различные движения около Смоленска, Наполеон две недели оставался в Витебске. Почти ежедневно, с большим конвоем, выезжал он за город осматривать окрестности. Он жил в генерал-губернаторском доме и велел перед ним сделать площадь, для чего срыли несколько домов и только что начатое строение Греко-Униатской церкви. На площади ежедневно смотрел он побригадно гвардию, обращая на нее в настоящем походе более внимания, нежели когда-либо, и преимущественно перед армейскими корпусами заботясь об ее нуждах. Великое пространство было пройдено Наполеоном, но перед ним лежало несравненно обширнейшее: вся неисходимая даль России. Довольствоваться ли краем, занятым с открытия воины, или идти далее? Для решения сего вопроса собран был в Витебске совет. Большая часть из призванных на совещание полагали укрепить различные места между Двиной и Днепром и остановиться до весны будущего года. Наполеон был противного мнения, утверждая, что в Июле месяце смешно помышлять о зимних квартирах; что при наступлении морозов Днепр и Двина не представят никакой защиты и скроются под льдом и снегом; что его армии, привыкшие к наступателыным движениям, несвойственно быть в оборонительном положении, посреди лишений и скуки маневрируя на одном и том же месте. Он обратил внимание маршалов также и на то, что происходило в тылу, вне пределов России, где ненадежные, неискренние союзники, вероятно, ожидали только благоприятного случая для восстания против него. «Император Александр, – сказал Наполеон, – слишком могуществен; Он не согласится на мир, не испытав счастия в бою: надобно разбить Его армию. Для чего останавливаться здесь на восемь месяцев, когда в 20 дней можем мы достигнуть цели? Не затем пришел я в Россию, чтобы овладеть ничтожным Витебском. Разгромим Русских и через месяц будем в Москве. Весь план моего похода в сражении; вся моя политика в успехе»[200]. Кроме сих причин, побуждавших Наполеона к продолжению похода, были еще другие, не менее важные. Он получил в Витебске неожиданное для него известие о заключении мира России с Портой. «Турки дорого заплатят за свою ошибку, – сказал Наполеон, – она так велика, что я и предвидеть ее не мог». Наполеону нетрудно было догадатьса, что следствием мира с Турцией долженствовало быть усиление Русской армии теми войсками, которые находились в Молдавии и Валахии, а потому надлежало, прежде прибытия их на театр войны, стараться разбить наши 1-ю и 2-ю армии. Полученные Наполеоном в Витебске воззвания Императора Александра к общему восстанию и вооружению еще более, нежели Бухарестский мир, заставляли его возобновить военные действия. По донесениям своих Послов, находившихся перед войной в Петербурге, он знал о благоговении Русских к священной воле Монархов и любви их к родине. «Что касается до Русских, – писал ему однажды Коленкур, – то даже и тот, кто возьмет 500 рублей в суде за несправедливое решение дела, не примет от меня миллиона за измену Отечеству». Наполеон предвидел, что скоро забушует вокруг него народная война, для предупреждения коей почитал он единственным средством генеральное сражение, в его понятии, равносильное победе. До какой степени озаботили его воззвания Императора, видно из того, что он приказывал несколько раз прочитывать себе сделанный с них перевод. «Воззвания сии, – говорит его секретарь, – встревожили и удивили Наполеона»[201].

Вот обстоятельства, не дозволявшие Наполеону оставаться в Витебске далее того времени, какое необходимо было для восстановления сил армии и порядка, расстроенного быстрым наступлением от Немана до Витебска. Солдаты были утомлены длинными переходами, палящими жарами, особенно общим недостатком продовольствия, отчего число армии, по уверению всех французских писателей, уменьшилось третьей долей по приходе ее в Витебск. От голода явились кучи мародеров. Для отыскания хлеба бросались они по сторонам дорог и, углубляясь все далее и далее, не могли догонять своих полков. Не зная языка, они бродили наудачу и, не находя сопротивления от поселян и жидов, перестали помышлять о возвращении к знаменам. Падеж на лошадей увеличился. Таким образом, армия, не дав еще русским генерального сражения, не обнажив меча, подобно морскому приливу, быстро нахлынувшему, стала убывать, покрывая наводненное ею пространство разрушением и гибелью. От лишений и беспорядков прежнее воспламенение армии начало мало-помалу затухать.

Решась идти из Витебска в Смоленск, Наполеон отдал следующие повеления, касательно обеспечения тыла и флангов главной своей армии: 1) Князю Шварценбергу писано: «Разбейте Тормасова и преследуйте, пока не уничтожите его». Для большей уверенности в точном исполнении австрийцами его повеления Наполеон послал к ним своего Генерал-Адъютанта Флаго. 2) Сен-Сиру и Удино велено атаковать Графа Витгенштейна. 3) Виктору, стоявшему на Висле, приказано подвинуться к Неману. 4) Ожеро выступить из Берлина к Одеру и одну дивизию расположить на Висле.

Только что Наполеон намеревался тронуться из Витебска, когда узнал о нападении, последовавшем на передовые войска его, расположенные около Рудни. Первым действием его было воспротивиться дальнейшему наступлению русских. Он приказал Мюрату и Нею немедленно сосредоточиться у Рудни; Вице-Королю перейти из Суража в Лиозну; Даву, Понятовскому, Жюно и Латур-Мобуру собраться у Расасны и Романова. Гвардия и резервная кавалерия выступили из Витебска к Лиозне. Все неприятельские войска пришли в движение, но Наполеону донесли, что Русские, после удачного кавалерийского дела при Молевом Болоте, не подаются более вперед. Тогда дал он корпусам новое направление и вознамерился соединить их за Днепром, чтобы левым берегом идти на Смоленск, занять его прежде русских, отбросить их на север, к Торопцу или Великим Лукам, и стать между нашими армиями и полуденными губерниями.

Расасна и Хомино назначены местами переправы через Днепр, где немедленно приступлено было к построению трех мостов. 1 Августа пришли Даву к Расасне, Понятовский в Романово; за ними следовали Жюно и Латур-Мобур. В то же время шли к Расасне и Хомину неприятельские корпуса из Витебска, Лиозны и Рудни. После полудня, 1 Августа, мосты были наведены и началась переправа, в присутствии Наполеона, накануне выехавшего из Витебска. Августа 2-го, на левом берегу Днепра сосредоточилась вся главная неприятельская армия, в числе 190 000 человек[202]. В памяти жителей сохранились следующие подробности о пребывании Наполеона в Расасне. Ему отведен был дом еврея, но, найдя в комнатах нечистоту, приказал он раскинуть в бору над Днепром шатер, из полосатой зеленой и белой шелковой материи, разделенный на пять покоев. Прежде своего входа в палатку Наполеон осматривал войска, прибывшие с Даву из Дубровны, которых не видал с начала похода, потому что они были отделены от Главной армии. Потом обедал он, вдвоем с Даву; прислуживал Мамелюк. Для других генералов постлали на земле зеленую сафьянную скатерть и уставили ее серебряными приборами. Вечером, когда все стихло, Наполеон ходил по лесу, один, задумчивый. На том месте, где был шатер, до сих пор видна огромная яма; впоследствии она стала могилой французов. Из Расасны Наполеон взял себе в проводники еврея.

Перенеся действия на левую сторону Днепра, Наполеон двинулся к Смоленску. Впереди, на Ляды, шел Мюрат, с корпусами: Нансути, Монбрена и Груши; за ним пехотные корпуса: Нее, Даву, Вице-Короля и гвардейский. Правее, из Могилева к Смоленску через Романово: Понятовский, Жюно и Латур-Мобур. Только одна кавалерийская дивизия, Себастиани, оставлена была на правом берегу Днепра, с повелением наблюдать русских и, подаваясь вперед, держаться на одной высоте с авангардом Мюрата. В Лядах французам предстояло проститься с последними жидами, населяющими Белоруссию, с последней возможностью иметь проводников, факторов, лазутчиков и покупать хотя малые удобства жизни, кофе, сахар, вино. Переступив за Ляды, пришельцы нашли совершенную пустыню и не встречали ни одного обывателя. Крестьяне, с женами, детьми и имуществом, бежали в леса, где среди неприступных болот строили себе шалаши и только по ночам, украдкой, выходили на жатву.

Громады неприятельские приближались к Лядам и Красному; Барклай-де-Толли стоял у Волоковой и Гавриков; Князь Багратион подходил из-под Смоленска к Надве с корпусом Бороздина; корпус Раевского должен был следовать за ними одним днем позже. В Красном стоял Неверовский, с 27-й дивизией, Харьковским драгунским и 3 казачьими полками. Он имел повеление наблюдать дороги Оршанскую и Мстиславскую, держась в Красном, сколько можно долее. Кроме посылки в разные стороны разъездов, Неверовский приказал Краспенскому дворянскому Предводителю и Исправнику иметь беспрерывные сношения с пограничными жителями и отправлять надежных людей для открытия неприятеля и узнания его намерени[203]. 2 Августа, в полдень, донесли Неверовскому, что к Лядам, где стояли казаки, подходит неприятельский отряд. Неверовский, по первому извещению, полагал французов малочисленными, но на всякий случай собрал дивизию, поставил ее по ту сторону Красного, ближе к Лядам, отправил в Смоленск вьюки и обозы; войскам прочитал приказ, одушевленный благородной самонадеянностью. Вскоре начали обозначаться многочисленные силы французов, шедшие на одной высоте, по столбовой дороге и по полям. Снова прискакали казаки и говорили, что французы «валом валят». Слова их не были преувеличены: шел Мюрат, со всей кавалерией, которая, завидя Неверовского, разделилась на несколько частей и двинулась в обход, с намерением охватить наш отряд с разных сторон, как верную добычу.

Позиция перед Красным становилась ненадежной, потому что за городом дорога шла по плотине. Неверовский оставил в Красном батальон 49-го егерского полка и 2 орудия, с дивизией и 10 батарейными пушками отступил за город и плотины, выстроил полки в боевой порядок за оврагом, поставил орудия на левом крыле, прикрыл их Харьковскими драгунами, а казаков расположил на правом крыле. Он сознавался на другой день Паскевичу, что если бы между пехотными колоннами поставил батарею, то понес бы меньшую потер[204]. Желая, в случае отступления, иметь за собой резерв, на который можно было опереться, отправил он назад, за 12 верст к Смоленску, 50-й егерский полк, Назимова, с двумя конными орудиями, и велел ему занять там переправу на небольшой речке. Едва построились дивизии на новой позиции, как Французы атаковали Красной, открытый со всех сторон. Тучи пуль полетели на находившихся там егерей. Наши поспешно отступили, опасаясь быть отрезанными и не имея возможности долее защищаться. Неприятелю достались два орудия, которых егеря не могли увезти из города; ружейный огонь французов был столь силен, что при самом начале нападения лошади под орудиями были перебиты.

Мюрат, с 15 000 конницы и одной дивизией пехоты, стал обходить Неверовского, особенно с левого фланга. Харьковские драгуны пошли в атаку, но были опрокинуты. Наша батарея осталась без прикрытия. Французы ударили на нее и захватили 5 пушек; остальные ушли по Смоленской дороге: доказательство, что неприятельская кавалерия не совсем была хороша, ибо исправная конница не дозволила бы спастить батарейным орудиям. Казаки тоже не выдержали атаки. Итак, Неверовский с самого начала сражения остался без артиллерии и конницы, с одной пехотой. Французская пехота подходила атаковать с фронта, конница неслась на наши фланги. Неверовский, уже успевший соединиться с вышедшим из Красного батальоном 49-го егерского полка, свернул батальоны в каре и сказал им: «Ребята! Помните же, чему вас учили; поступайте так, и никакая кавалерия не победит вас: не торопитесь в пальбе, стреляйте метко во фронт неприятеля, третья шеренга передавай ружья не суетясь, и никто не смей начинать без моей команды!» Приказание было выполнено с точностью; неприятель, с двух сторон мчавшийся и уже опрокинувший драгунов и казаков, изрубивший половину артиллеристов и прикрытие их, подпущен на ближайший ружейный выстрел. Неподвижное, как будто окаменелое каре, не внимая происходившему вокруг него бурному смятению гонимых и быстро преследующих, стояло безмолвно, стройно, как стена. Загремело начальническое: «Тревога!» Барабаны подхватили; батальонный прицельный огонь показался круглой дробью, и вмиг французские всадники и их лошади устлали землю. Один полковник, с несколькими удальцами, в вихре боя домчался до угла каре и пал на штыках; линии же атакующих быстро повернули назад и ускакали в беспорядке, с большой потерей. У нас ударили отбой пальбе. «Видите, ребята, – сказал Неверовский в восторге, – как легко исполняющей свою обязанность пехоте побеждать кавалерию; благодарю вас и поздравляю!» Единодушное, беспрерывное «ура!» и «рады стараться» раздавались ему в ответ на взаимное поздравление.

Отбив нападение, Неверовский начал отступать. Неприятель удвоил кавалерийские атаки с тыла и флангов. Неверовский, идя в кареях и заслоняясь деревьями, которыми обсажена дорога, отбивался удачно. Мюрат предложил ему сдаться, но получил отказ. Неприятель находился так близко, что мог переговаривать с нашими солдатами и вызывал их положить оружие. Солдаты Полтавского полка закричали: «Умрем, а не сдадимся!» На 5-й версте отступления был самый большой натиск; но деревья и рвы препятствовали французам врезаться в наши колонны. Стойкость пехоты уничтожала пылкость нападений. Мюрат беспрестанно вводил свежие войска в дело, и все они были отбиты. Наши, без различия полков, смешались наконец в одну колонну; тесно сплотясь, отступая, отстреливаясь и отражая атаки. Так отошли еще 7 верст! В одном месте, где прекращались березы и рвы на дороге, обнесенная плетнем деревня едва не расстроила отступление. Неприятель захватывал тыл колонны и шел вместе с ней, Неверовский приближался уже к речке, и когда был за версту от нее, то из двух орудий, посланных вперед, открыли огонь. Неприятели вообразили, что тут ожидало Русских сильное подкрепление, очистили тыл, и наши благополучно переправились за речку, где держались до вечера. Мюрат уже не атаковал, а только бросил в нас несколько ядер. Дав вздохнуть войскам, Неверовский отошел ночью до оврага, в 6 верстах от Смоленска.

К стыду французов, при 15 000 кавалерии и одной дивизии пехоты была у них одна только батарея. Если бы они имели более артиллерии, Неверовский бы погиб. Немного также чести и их кавалерии: громада ее, какая была у Мюрата, в сорок атак не могла истребить нашей пехоты. Рассматривая ближе Наполеонову армию, безусловно везде и у нас превозносимую, видим, что генералы его не были так распорядительны, как уверяют, а кавалерия не заслуживала похвал, ей воздаваемых. Истинное преимущество французов в походе 1812 года состояло в непомерном числе сил. Сам Наполеон был весьма недоволен распоряжениями своих генералов под Красным. «Я ожидал, – сказал он, – всей дивизии русских, а не 7 отбитых у них орудий». Князь Багратион, тогда лучший судья военных подвигов, сам находившийся некогда под Голлабрюном в таком же положении, как Неверовский под Красным, говорит в донесении Государю: «Нельзя довольно похвалить храбрости и твердости, с какой дивизия, совершенно новая, дралась против чрезмерно превосходных сил неприятельских. Можно даже сказать, что примера такой храбрости ни в какой армии показать нельзя»[205]. Французы приписали безуспешность действий Мюрата двум обстоятельствам: 1) что их конные артиллерийские роты, по причине волнистого местоположения, не могли поспевать вовремя; 2) что Мюрат не выждал для нападения всей кавалерии, но посылал в атаку полки по мере того, как они подходили. Впрочем, сами неприятели оценили по заслугам подвиг Неверовского. Один из них пишет: «Красненское дело являет достопамятный пример превосходства хорошо выученной и хорошо предводимой пехоты над конницей»[206]. Другой, секретарь Наполеона: «Самая блистательная храбрость наших солдат истощается; ударяя в густую колонну, они рубят ее, но не могут сломить»[207]. Третий восклицает: «Неверовский отступал как лев!»[208]

Канонада, происходившая при нападении на Неверовского, слышна была на правом берегу Днепра, по которому 2-я армия тянулась из Смоленска к Нарве. Позади всех шел Раевский. Ему назначено было выступить из Смоленска последнему, за гренадерской дивизией Принца Карла Мекленбургского, замедлившею выступлением три часа. Остановка сия воспрепятствовала Раевскому двинуться ранее 7 часов вечера и принесла величайшую пользу, потому что Раевскому вскоре предстояло другое назначение, совсем в противную против Нарвы сторону. Едва прошел он несколько верст, как ехавший мимо него адъютант объявил, что он послан от Неверовского, с рапортом к Князю Багратиону, о напоре неприятеля в больших силах на 27-ю дивизию. Так объяснилась причина слышанной канонады. Прошедший 12 верст, Раевский остановился для роздыха. Ночь наступила глубокая и бурная. Вскоре пришло к нему повеление от Князя Багратиона не трогаться с того места, где оно застанет его, и ожидать другого приказания, которое немедленно было прислано. В нем предписывалось Раевскому возвратиться и идти через Смоленск к Красному, на помощь Неверовскому. Раевский велел Паскевичу взять 8 батальонов, составить авангард и поспешать вперед, если можно даже до Красного, а сам, приказав людям быть готовым к выступлению, просил Князя Багратиона дать в его распоряжение 2-ю кирасирскую дивизию, стоявшую недалеко от него. Полагая встретить французов в открытых местах, между Смоленском и Красным, он думал, что кирасиры будут ему нужны. Также требовал он разрешения, в случае встречи с превосходным в силах неприятелем и необходимости отступления: защищаться ли в Смоленске или, перейдя реку, препятствовать неприятельской переправе через нее? В первом случае Раевский надеялся иметь более вероятности остановить французов, но подвергал истреблению как город, так и войска; во втором он предавал город неприятелю, но спасал целость корпуса и мог защищать переправу через Днепр. На рапорт свой не получил Раевский ответа, а между тем ночью продолжал движение к Смоленску. Паскевич вел авангард и, предугадывая, что надобно будет сражаться под Смоленском, осмотрел стены и местоположение города, проходя через него на рассвете, 3 Августа. В 6 верстах встретил он Неверовского, узнал от него подробности происходившего накануне дела и объявил ему волю Раевского присоединиться к корпусу с 27-й дивизией, потому что Паскевичу велено было командовать всем авангардом, который стал за оврагом, в 6 верстах впереди Смоленска. Раевский вступил в Смоленск вскоре после Паскевича. Проходя через город, навестил он находившегося там Беннигсена, который сказал ему: «Ваше положение чрезвычайно затруднительно; вы идете на верную погибель. Советую вам, по крайней мере, не переправлять артиллерии за Днепр». «Такой робкий совет, – замечает Раевский в своих записках, – не соответствовал моему положению, почти отчаянному. Надобно было истощить все средства. Я чувствовал, что дело шло не о потере нескольких пушек, но о спасении армии – может быть, России[209]. Осмотрев местоположение Смоленска, Раевский расположился в 3 верстах позади Паскевича, в намерении ожидать 27-й дивизии, которая скоро пришла, покрытая потом трудов и кровью чести. Неверовский предавался совершеннейшему отчаянию. Он думал только о понесенных потерях, забывая, что его отступление было не поражение, но торжество, судя по несоразмерности сил его с силами Мюрата. Воздавая должные похвалы мужеству Неверовского, надобно почтить признательным воспоминанием и подчиненных его. Из шести находившихся с ним пехотных полков было только два старых; остальные четыре, перед войной сформированные, до тех пор никогда не находились в огне.

Утро, 3 Августа, прошло спокойно. Французы не тревожили Паскевича. В 4 часа пополудни показались их фланкеры, а за ними авангард, который опрокинул казаков, подошел к оврагу и остановился на пушечный выстрел от наших батарей. Французы начали строиться; до 4000 конницы обошли левый фланг Паскевича и остановились в деревне; ночь застигла их движения. На огромном расстоянии запылали огни, по которым легко было судить о великом числе неприятеля. Раевский отправил донесения к Главнокомандующим, стоявшим еще в прежних позициях: Князь Багратион, с корпусом Бороздина, в Нарве; вся 1-я армия у Волоковой и Гавриков. Барклай-де-Толли не имел верных известий о переправе Наполеона через Днепр. От казачьих разъездов получал он в предшествовавшие дни донесения, что в неприятельской армии заметны передвижения, но сомневался, чтобы Наполеон оставил Витебский путь. 3 Августа, когда Наполеон, отбросив Неверовского, был уже на марше из Красного к Смоленску, Барклай-де-Толли доносил Императору из Гавриков: «Движение неприятеля к Днепру и на левый берег его, чем он оставляет почти все пространство между Днепром и Двиной, дает большой повод к удивлению, но как скоро удостоверюсь в действительных его намерениях, то не оставлю располагать действиями моими по мере существующих обстоятельств, и армию поставлю в такое положение, чтоб, будучи всегда в состоянии подкреплять Князя Багратиона, я мог не менее того удерживать пространство между Днепром и Двиной»[210]. Хотя Барклай-де-Толли и сомневался в действительном направлении неприятельских колонн по Красненской дороге, однако, основательно предполагая возможность такового движения, писал он тогда же, 3 Августа, Князю Багратиону, что всей 2-й армии нужно переправиться на левый берег Днепра. «В случае надобности, – говорил он, – я могу подкрепить вас моими войсками, а сам тогда буду следовать за неприятелем. Весьма сожалею, – так заключает он свое отношение, – что мы не знали вчерашнего числа о неприятельском отступлении вчера рано из Рудни. Тогда б мы могли во всех пунктах предупредить его движения»[211].

Донесения Неверовского и Раевского объяснили Главнокомандующим настоящее положение дел. Обе наши армии выступили к Смоленску, но от Раевского были еще далеко: 1-я армия в 40, 2-я в 30 верстах. Между ними и Раевским никого не находилось, а потому нельзя было ему надеяться на скорое подкрепление. Правда, он мог защищаться несколько времени в стенах города, но сохранение Днепровского моста, единственного пути соединения с армией, подвергалось сильному сомнению, в случае атаки моста каким-нибудь французским корпусом, двинувшимся по берегу Днепра. Раевский сперва намеревался перейти на правый берег реки, но не решился на то, опасаясь, чтобы такого поступка не перетолковали в невыгодную для него сторону. Он положил: скорее погибнуть со всем корпусом, нежели позволить Наполеону отбросить наши армии к северу и отрезать их от сообщения с Москвой и полуденными губерниями. Созванные им на совещание генералы советовали принять сражение впереди Смоленска, на той позиции, где стоял корпус. Противного мнения был Паскевич, приехавший после всех, в полночь. «Здесь будем мы совершенно разбиты, – сказал он. – Если счастием кто и спасется, то, по крайней мере, мы потеряем все орудия, а главное – Смоленск будет в руках неприятеля!» – «Отчего ж вы так думаете?» – спросили его. «Вот мои доказательства, – отвечал Паскевич. – Вы занимаете точно такую же позицию, как и я, – впереди вас за три версты. Правый фланг защищен Днепром, но левый совершенно открыт. К тому, позади вас рытвина, непроходимая для артиллерии. Сегодня неприятель обошел кавалерией мой левый фланг, завтра он повторит тот же маневр против вас. Если вы даже и отобьете французов с фронта, то, во время дела, они обойдут вас с левого фланга и займут Смоленск. Вы принуждены будете отступать, и, к несчастию, на ваш левый же фланг, то есть в руки неприятеля, потому что сзади вас овраг, а там стены Смоленска. Положим, что, ударив с пехотой на неприятеля, при самом большом счастии, вы даже прорветесь к мостам Смоленским, но артиллерии не провезете». – «Где же вы думаете дать сражение?» – спросили Паскевича. «В самом Смоленске, – сказал он. – Может быть, мы там удержимся. При несчастии потеряем артиллерию, но сохраним корпус. Во всяком случае выиграем время и дадим возможность армии прийти к нам на помощь».

Ночь была месячная и светлая. Раевский и Паскевич поехали осмотреть Смоленск и выбрать места, где можно было выгодно поставить войско на случай сражения. Смоленск лежит на левом берегу Днепра и огражден высокой, но ветхой каменной стеной, с 30 башнями в разных местах. Неглубокий ров и перед ним покрытый путь окружают стену. В середине, против Красненской дороги, на высоте, большой земляной кронверк, называемый Королевским бастионом; на левой стороне – городские предместья. Во время двухнедельного пребывания наших армий в Смоленске и его окрестностях не было принято мер для укрепления города, хотя стоило только воспользоваться старинными стенами, поправить земляные укрепления и сделать новые полевые на левой стороне, для чего времени было достаточно. Обозрев местоположение, Раевский вознамерился защищаться в самом Смоленске и приказал пехоте тотчас отходить сюда с позиции; конница оставлена до рассвета, где стояла. Она должна была поддерживать огни и при нападении на нее отступить к Смоленску. Ночью занялись и размещением войск. Оборона Королевского бастиона, на который преимущественно ожидали атаки, что и сбылось, поручена Паскевичу; на правом крыле поставили 2 орудия обстреливать дорогу по Днепру; 6 батальонов 26-й дивизии положены за покрытым путем. На кронверке выставили 18 орудий; по стене разбросали Виленский полк; бригаду Ставицкого, 27-й дивизии, поставили на кладбище левого форштата, а перед кладбищем 24 пушки; 8 батальонов и 24 орудия 12-й дивизии осталось в самом форштате, с приказанием зажечь дома и отступить в город, есди неприятель сделает нападение на предместье и будет усиливать атаку. Наконец, на левом фланге крепости поставлены 2 батальона и 4 орудия, а в резерве была остальная бригада 27-й дивизии. Собрали несколько сот выздоравливавших из госпиталей, вооружили их и разместили по городской стене. Ночью пришли к Раевскому Новороссийский драгунский и Литовский уланский полки. По местности положения не могли они служить большим пособием в предстоявшем сражении и вместе с казаками были посланы в разъезды на левый фланг. По окончании распоряжений Раевский приказал пехоте, стоявшей очень выгодно, не делать ни шагу для преследования неприятеля, если он будет отбит, дабы через то не ослабить себя, расширяя поле битвы. «В ожидании дела, – говорит Раевский, – я хотел уснуть, но признаюсь, что несмотря на всю прошедшую ночь, проведенную на коне, не мог сомкнуть глаз: столько озабочивала меня важность моего поста, от сохранения которого столь многое или, лучше сказать, вся война зависела»[212].

С 3 на 4 Августа Наполеон ночевал в загородном архиерейском доме, называемом Новый Двор, в 7 верстах от Смоленска. С зарей, 4-го, поехал он в авангард, где завязалась перестрелка. При первых выстрелах привели к Раевскому пленного офицера, назвавшегося адъютантом Мюрата. Он был принят ласково, чего не ожидал, и в излиянии признательности сказал Раевскому, что он может, с балкона своего дома, видеть Наполеона, рассматривающего в подзорную трубку нашу позицию; что перед Смоленском стоят корпуса Мюрата и Нея, готовясь к немедленному начатию нападения. Слова пленного подтвердились на самом деле. Высмотрев окрестности, Наполеон велел Нею атаковать. Он был уверен, что Русские армии еще далеко, а в Смоленске только дивизия Неверовского.

Теснимая французами, наша конница отступила к городу; огонь из орудий остановил преследование за нею. Спустя полчаса показались три большие колонны пехоты. Одна шла прямо на бастион, другая на кладбище, третья вдоль Днепра, на правый наш фланг. 70 русских орудий были уже в действии. Неприятель прошел ядра, прошел картечь и приближался к рытвине, составлявшей на том месте ров Смоленской крепости. Только что Паскевич успел выстроить один из батальонов, державший в покрытом пути, как французы были уже на гласисе. Орловский полк открыл ружейный огонь и удержал неприятелей. Несколько раз покушались они выйти из оврага и бросались на нашу пехоту, но каждый раз встречал их батальонный огонь и принуждал возвращаться в овраг. Тела их покрывали гласис. Замечая, что атаки неприятеля слабеют, Паскевич приказал Орловскому полку ударить в штыки; Ладожский и Нижегородский полки сделали то же; неприятель был опрокинут, выбит из рытвины и трупами своими устлал все пространство от гласиса до противной стороны оврага. Наши бросились преследовать неприятеля, но Паскевич ударил отбой, воротил людей и снова построил батальоны за покрытым путем. Получив подкрепление, неприятель опять подошел, остановился по ту сторону оврага, перестреливался, но не смел делать новых покушений. На левом фланге французы стрелками и колоннами приближались к русским батареям и выдвинули артиллерию. Их встретили сперва картечью; потом последовало общее «ура!». Французы и здесь были опрокинуты. На левый форштат, занятый 12-й дивизией, атаки не было.

Когда, часов в 9 утра, стала собираться под Смоленском вся французская армия, становясь в позицию и окружая город, Раевский получил от Князя Багратиона следующую записку: «Друг мой! я нейду, а бегу; желал бы иметь крылья, чтобы скорее соединиться с тобой. Держись. Бог тебе помощник!» Итак, Раевскому надлежало сделать еще одно усилие в ожидании подкреплений. Наполеон, видя неудачу приступов, устроил батареи и бил стены города, поддерживая промежутки батарей стрелками. Целые полки неприятельские подходили побатальонно и рассыпались в стрелки. Наши, за покрытым путем, теряли немного людей, а между тем подбирали французские ружья, которые были тогда лучше русских, и обменивали их на свои. Смоленские жители обоих полов стремились за стены, к полю битвы, хватали на руки раненых и уносили их в город. Около полудня показалась 2-я армия на правом берегу Днепра. Сперва Князь Багратион намеревался перейти через Днепр у Катани и навел там мост, но, узнав, что войска Наполеона уже миновали Корытню, снял мост и выступил из Катани правым берегом Днепра к Смоленску. Туда повел и Барклай-де-Толли первую армию из Гавриков и Волоковой, когда из донесений Неверовского и Раевского узнал о настоящем положении дел. С высокой покатости, по которой шли наши армии, видны были все движения неприятеля, обращенные против Смоленска, равно и оборона Раевского. Сколько люди ни были утомлены ночным переходом, более 30 верст, но никто не думал об усталости; глаза всех устремлены были на место сражения. Наполеон, завидя наши армии, не усомнился в близости общего, давно желанного им сражения и радостно воскликнул: «Наконец Русские в моих руках!»

Первое подкрепление, полученное Раевским, была 2-я кирасирская дивизия, которой бы требовал прежде, не зная еще, что примет сражение в городе. Теперь кирасиры, в его положении, были бесполезны; он запретил им переходить через реку и велел остановиться по ту сторону Днепра. За ними, в 7-м часу пополудни, пришли 4 полка 2-й гренадерской дивизии, но и они также не были введены в огонь, потому что французы не делали натиска, а поддерживали сражение стрелками и пушечной пальбой. Вслед за гренадерами стали появляться издали прочие войска Князя Багратиона и первой армии, и вечером все сосредоточились на высотах правого берега Днепра. Сражение начинало уже утихать, и неприятель отошел в свой лагерь. Приехали оба Главнокомандующих и другие Генералы. Все чувствовали важность успеха. Поздравления Раевскому и Паскевичу сыпались отовсюду. Князь Багратион благодарил обоих от глубины души, восторженный геройским подвигом их. «Вот благополучнейшая минута всего военного поприща моего, – говорит Раевский. – Чтобы уметь оценить мое насдаждение, надобно было перенесть беспокойство, мучившее меня сутки». До какой степени решительность Раевского защищаться в Смоленске имела важное влияние на ход военных действий, доказывают следующие слова Наполеона, диктованные им на острове Св. Елены: «Я обошел левое крыло Русской армии, переправился через Днепр и устремился на Смоленск, куда прибыл 24 часами прежде Русской армии. Отряд из 15 000 человек (то есть корпус Раевского), нечаянно находившийся в Смоленске, имел счастие оборонять город целый день, что Барклаю-де-Толли дало время на следующие сутки подоспеть с подкреплением. Если б мы застали Смоленск врасплох, то, перешед Днепр, атаковали бы в тыл Русскую армию, в то время разделенную и шедшую в беспорядке. Такого решительного удара совершить не удалось»[213].

Сознание самого Наполеона свидетельствует, как выгодно было для него овладение Смоленском 4 Августа, но его атаки не соответствовали великим последствиям, долженствовавшим произойти от успеха в его предприятии. Вот что говорит Раевский: «Я сражался с твердым намерением погибнуть на сем посту спасения и чести. Но, взвешивая, с одной стороны, важность последствий дела, а с другой – малость потери, мной понесенной, ясно вижу, что удача зависела не столько от моих соображений, сколько от слабости натисков Наполеона. Вопреки всегдашних своих правил, видя решительный пункт, Наполеон не умел им воспользоваться. Если бы он в этот день напирал так же сильно, как в следующий, то решил бы участь нашей армии и войны». Причины, почему Наполеон не усилил нападений, заключались в том, что, найдя в Смоленске русских войск более, нежели сначала предполагал, и заметив приближение наших армий, он заключил о намерении наших Главнокомандующих принять у Смоленска сражение, цель его желаний. В течение всего дня видел он с возвышений, на которых стоял, как по правому берегу Днепра спешили русские войска к Смоленску. В убеждении, что они шли не для того, чтобы через сутки опять отступать, Наполеон не усомнился в близком сражении, не ввел в дело всех войск, собранных у Смоленска, но хотел предварительно сосредоточить свою армию и послал ей повеление об ускорении марша.

Во весь вечер 4 Августа и в ночь на 5-е число подходили французские корпуса к Смоленску; поутру 5-го они стали вокруг него так: на левом крыле, у Днепра, Ней; правее от него, на дорогах Красненской и Мстиславльской, Даву; подле него Понятовский; на оконечности правого крыла примыкали к Днепру кавалерийские корпуса Мюрата. Гвардия была в резерве, позади корпуса Даву; Вице-Король на Красненской дороге, между Корытной и Лубной, верстах в 15 от Смоленска, с повелением: наблюдать, не покажутся ли там какие-либо русские войска, в намерении атаковать неприятельскую армию с тыла. 5 Августа, от раннего утра, французы стояли в ружье, за исключением корпуса Жюно; он сбился с дороги и пришел на позицию не прежде 5 часов пополудни. Вот лучшее доказательство, что на первом своем шагу в коренную Россию неприятель уже лишился необходимого пособия на войне – проводников. С восходом солнца Наполеон был на поле, ожидая, скоро ли растворятся городские ворота и выступят из них русские войска для принятия сражения. Не так мыслил Барклай-де-Толли. Удостоверясь, что неприятель сосредоточил на одном месте все свои силы, он полагал, что настоящее намерение Наполеона состояло в предупреждении нас в окрестностях Дорогобужа, дабы овладеть Московской дорогой. По сей причине Барклай-де-Толли решился с Князем Багратионом на следующее: 1) 2-й армии отступить по Дорогобужской дороге к Соловьеву, оставя у Смоленска, на Московской дороге, впереди речки Колодни, авангард под начальством Князя Горчакова. 2) Для прикрытия движения Князя Багратиона 1-й армии занять одним корпусом Смоленск, а прочим корпусам расположиться подле города, на правом берегу Днепра[214].

Ночью с 4 на 5 Августа начали приводить в исполнение сии распоряжения. В Смоленск назначили корпус Дохтурова, который только что оправлялся от болезни и чувствовал еще большую слабость. Главнокомандующий послал спросить его: в силах ли он действовать при обороне Смоленска? Дохтуров отвечал: «Лучше умереть на поле, нежели на кровати». В полночь он сменил Раевского в Смоленске. На усиление Дохтурова назначили дивизии Неверовского и Коновницына и бригаду 12-й дивизии, Колюбакина. Поутру, 5 Августа, 1-я армия заняла возвышения на правом берегу Днепра; вторая отошла за 12 верст по Московской дороге, отправив наперед в разные стороны наблюдательные отряды. Выступая, Князь Багратион доносил Государю: «Надеюсь, что Военный Министр, имея перед Смоленском всю 1-ю армию, удержит Смоленск, а я, в случае покушения неприятеля пройти далее, на Московскую дорогу, буду отражать его»[215].

Дохтуров расставил войска в предместьях, на тех самых местах, которые накануне были занимаемы Раевским, ибо опытом было дознано, как выгодно такое расположение. 24-я дивизия, Лихачева, стала на правом; 7-я, Капцевича, на левом крыле; 3-я, Коновницына, в резерве; 27-я, Неверовского, в Раченском предместье. На правом берегу Днепра, где находились остальные корпуса 1-й армии, устроены сильные батареи, с целью бить во фланг неприятелю, когда он вознамерится штурмовать город. В 8 часов утра послышались первые ружейные выстрелы; к 10 часам на всем протяжении передовых цепей открылся огонь, более или менее поддерживаемый артиллерией, судя по напорам неприятеля, не делавшего в течение утра никаких особенных усилий, хотя, впрочем, несколько раз врывался он в улицы и предместья и захватывал дома, из коих, однако же, его прогоняли. Уже было за полдень; предместья остались за нами: атаки на них были отбиты. К 2 часам неприятель отошел назад на пушечный выстрел; огонь прекратился.

Наполеон все еще ждал, что наши выйдут из Смоленска и примут сражение на пространстве, находившемся между городом и французской армией. Надежда его скоро разрушилась донесением, привезенным с правого фланга, что там заметно движение русских, отступающих от Смоленска по Московской дороге. То была 2-я армия. Марш ее не мог сокрыться от неприятеля, потому что дорога, по которой следовал Князь Багратион, несколько верст идет вдоль Днепровского берега. Наполеон желал лично удостовериться в столь важном известии и поехал на правое крыло, к Шеину острову. Здесь он своими глазами убедился в движении Князя Багратиона, и первой мыслью его было отрезать сии войска от тех, которые находились в Смоленске. Посланы разъезды для отыскания бродов. Несколько французов, въезжавших в реку, для узнания глубины воды, утопили лошадей. Разъезды возвратились с донесением, что не нашли брода, хотя он был версты 4 выше Смоленска. По неимению брода, при невозможности отрезать отступавшие войска, вознамерился Наполеон овладеть Смоленском, как местом для переправы на правый берег Днепра, и велел начать общую атаку. В 4-м часу пополудни единовременно двинулись колонны. Ней шел на Красненское предместье, Даву на Мстиславльское и Молоховские ворота, Понятовский атаковал Раченку и поставил батареи, направленные вдоль Днепровского моста. Часа два держался Дохтуров в предместьях, но наконец принужден был войти в город и расставил пехоту по стенам, а артиллерию по бастионам; только небольшое число стрелков оставалось вне стен. Русские батареи, стоявшие на правом берегу Днепра, на оконечности левого крыла армии, во все это время действовали по неприятелю. Многолюдство дало Наполеону возможность вдруг атаковать все части города, но стены, ограждавшие наших от действия его орудий и ружейных выстрелов, были непреодолимой преградой для неприятеля. Благодаря им урон наш был незначителен в сравнении с ужасной потерей неприятеля. Недаром в старину называли Смоленские стены дорогим ожерельем России. Пыль и дым потемняли воздух; шум и треск заглушали слова и барабаны. Главный натиск был обращен на Молоховские ворота, защищаемые Коновницыным. Возле него был Дохтуров. Немногие из тех, кто окружал наших Генералов, остались невредимы. До какой степени свирепствовал тут убийственный огонь, можно заключить по тому, что надобно было четыре раза переменять 4 орудия, стоявшие у ворот, ибо лошади и прислуга в самое короткое время были истребляемы. Коновницына ранило пулей в руку, но он не оставил сражения и даже не дозволил сделать себе перевязки.

Главнокомандующий начинал беспокоиться об успехе защиты, видя с высот правого берега ожесточение неприятеля и получая от Дохтурова донесения о беспрестанном усилении нападений. Он приказал случившемуся возле него Принцу Евгению Вюртембергскому лично осмотреть происходившее в городе. Принц не успел доехать до моста, как был остановлен новым приказанием: всей 4-й дивизии Его Высочества идти на подкрепление сражающихся. Два полка послал он к Раченке, а с остальными четырьмя пошел к Молоховским воротам. С трудом достиг он места своего назначения: навстречу ему тянулось множество раненых, а на улицах дивизия была осыпаема ядрами. Он подоспел в самую опасную минуту, когда остальные войска Дохтурова, бывшие вне города, возвращались в ворота, в расстройстве, неминуемом следствии кровопролития. Дохтуров велел Принцу Евгению сделать из города вылазку и прогнать неприятеля, засевшего в ближайших к стене домах. Коновницын и Принц Евгений едва могли очистить проход в воротах, после чего Принц выступил за город с 4-м егерским полком. Встреченный жестоким огнем, полк поколебался. Принц бросился с лошади, стараясь восстановить порядок, но еще прежде того несколько храбрых егерей побежали вперед и приняли вправо, в покрытый путь. За ними устремился весь полк и пустил батальонный огонь по неприятелю, бывшему в противолежащих домах. После сего действия французы прекратили покушения на Молоховские ворота[216]. Успех сопровождал русское оружие и на другом пункте, не менее упорно атакованном, на левом крыле, у Раченки, где выгоды местоположения были на стороне неприятеля. Неустрашимость Неверовского, подкрепленного гвардейскими егерями, и искусные распоряжения начальника артиллерии 1-й армии Графа Кутайсова, лично управлявшего действием орудий, восторжествовали над усилиями Понятовского и поляков его. Неоднократно кидались поляки к самым стенам, даже врывались в ворота небольшими толпами, от 15 до 20 человек, с криком: «Да здравствует отчизна!» Ни один из ляхов не возвращался. Пронзенные пулями или штыками, падали ослепленные, среди общего разрушения Европы чаявшие восстановления своей мятежной родины и древнюю столицу Княжества Мономахова дерзавшие называть своим Отечеством. Начальствовавший ими у Раченского предместья Генерал Грабовский заколот гренадером Тобольского пехотного полка.

Бесполезность нападения утомила Наполеона. Он велел идти напролом. Перед головы колонн вывезены батареи. Крепость и толщина стен, воздвигнутых еще Годуновым, противостояли чугуну, но тучи ядер и гранат, полетевших в город из 150 орудий, произвели пожары. Церкви, дома, башни, все, что могло гореть, запылало. Опламененные окрестности, густой, разноцветный дым, багровые тучи, треск лопающихся бомб, гром пушек, кипящие перекаты ружейной стрельбы, стук барабанов, улицы, наполненные ранеными, вопль старцев, стоны жен и детей, целый народ, упадающий на колени с воздетыми к небу руками, – вот зрелище, которое освещали догоравшие лучи солнца. Почитая этот день светопреставлением, а Наполеона Антихристом с воинством дьяволов, жители толпами бежали из огня, между тем как полки русские шли в огонь: одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву. Как некогда во Пскове, осажденном Баторием, под ядрами Литовских бойниц, духовенство пело молебны, так теперь в Смоленске, где уже три дня, во время свирепствовавших битв, не затворялись церкви, служители алтарей Божьих совершали непрестанные моления среди дыма, пламени, при неумолкаемом громе ревущих жерл, метавших гибель и смерть. Пылали колокольни и церкви, но всенощное бдение накануне праздника Преображения Господня продолжалось. Никогда более, как в этот вечер, не воссылали молитв ко Всевышнему.

В сумерки из Благовещенской церкви, а потом из города вынесли Чудотворный образ Смоленской Божьей Матери. Шествие сопровождалось треском распадавшихся зданий и губительными явлениями битвы, кипевшей посреди прекраснейшего летнего вечера. Не было ни малейшего ветра: огонь и дым, восходя столбом, расстилались под самыми облаками. Удалилась Божественная Заступница Смоленска, но со стен не сходили русские, спереди громимые неприятелем, сзади опаляемые пожаром, разлившимся по всему городу. С великим трудом могли сохранить мост на Днепре, единственное сообщение с армией, находившейся по ту сторону реки. Поздно вечером, часу в 11-м, канонада прекратилась; неприятель отступил на небольшое расстояние от стен; на ночь наши посты расставлены впереди города.

Такова была битва под Смоленском. Наполеон не имел решительно никакого успеха, невзирая на то что ввел в дело более половины своей армии. «Приступы неприятеля, – говорил Барклай-де-Толли в донесении, – были наижесточайшие и отважные, но в возмездие того и потеря его столь чрезвычайна, что наш урон даже нимало не может войти в сравнение с неприятельским, хотя и простирается до 4000 убитыми и ранеными»[217]. О потере неприятельской армии показания писателей французских разноречивы: один полагает, что выбыло из строя 6[218], другой 7[219], третий 12 тысяч[220].

Различны были мнения, как воспользоваться приобретенным успехом и духом необычайного мужества, одушевлявшим войска. Одни предлагали перейти поутру в Смоленске через Днепр и атаковать неприятеля; другие советовали удерживать долее город, удачно двое суток обороняемый. Главнокомандующий мыслил иначе. «Цель наша при защищении развалин Смоленских стен, – доносил он Государю, – состояла в том, чтобы, занимая там неприятеля, приостановить исполнение намерения его достигнуть Ельни и Дорогобужа и тем предоставить Князю Багратиону нужное время прибыть беспрепятственно в Дорогобуж. Дальнейшее удержание Смоленска никакой не могло иметь пользы; напротив того, могло бы повлечь за собой напрасное жертвование храбрых солдат. Посему решился я после удачного отражения приступа неприятельского, ночью с 5-го на 6-е число, оставить Смоленск, удерживая только Петербургский форштат, и со всей армией взять позицию на высотах против Смоленска, давая вид, что ожидаю его атаки»[221]. В час пополуночи Дохтуров получил повеление оставить Смоленск, со всеми войсками, которые в течение дня находились в его распоряжении, перейти на правый берег Днепра, занять егерями Петербургский форштат и истребить Днепровский мост. Коновницын распоряжался арьергардом. Посты, находившиеся вне Смоленска, отступили в тишине; входы в город заграждены; раненые, по возможности, вывезены. До рассвета Смоленск совершенно опустел; мост уничтожен. Несколько полков стали в предместье, против бывшего моста и при бродах. В таком положении ожидали рассвета, а между тем мимо войск наших тянулись отвсюду несчастные жители, бежавшие от неприятеля: старики с малолетными, матери с детьми – все спасались, не зная сами куда, не зная, что будет с ними и с Россией!

От Смоленска до Соловьевой переправы

Вступление Наполеона в Смоленск. – Состояние жителей. – Неприятель занимает Петербургское предместье. – Коновницын выгоняет оттуда французов. – Опасное положение 1-й армии. – Движение армии с Поречской дороги на Московскую. – Решимость Тучкова. – Причины медленного движения армии. – Расположения Наполеона. – Неожиданная встреча войск у Гедеонова. – Нападение на Тучкова. – Действия Графа Орлова-Денисова. – Плен Тучкова. – Важность его подвига. – Причина неудачи неприятелей. – Отступление армии к Соловьеву. – Действия отряда Винценгероде.

Едва начала заниматься заря в день Преображения Господня, как неприятельские ведеты, не видя никого перед собою, ни вне стен, ни на вершине их, стали сближаться к Смоленску, прислушиваться и мало-помалу входить в город. За передовой цепью тронулся авангард; не замедлил прибыть и Наполеон. Он въехал в Никольские ворота, остановился в доме Каховского, ныне Красномилашевичей, и вскоре отправился глухими улицами в Церковь над Днепровскими воротами. Из ее запертых стеклянных дверей смотрел он, как по ту сторону сожженного моста две Русские пушки отстреливались и огнем своим по набережной к городу наносили вред Французам. Он приказал втащить в церковь Божией Матери два орудия и, поставя их в дверях балкона, сам наводил их по нашим пушкам. Потом вышел он из церкви и приказал против наших стрелков, занимавших противоположный берег, поставить 4 орудия, на небольшом земляном валу. Окончив обозрение, он воротился на свою квартиру и ехал посреди свирепствовавшего еще пожара, по обгорелым трупам наших храбрых защитников Отечества. Кое-где встречал он бродивших жителей, доведенных до истинного отчаяния от явлений кипевшего накануне сражения, повсеместного пламени и разбоя, которому предавался неприятель, особенно Поляки. Лишенные крова, видя все связи семейной и гражданской жизни расторгнутыми, несчастные Смоляне, как исступленные, искали приюта и защиты; раненые, обгорелые, избитые, спасались они в храмах Божиих. В таком положении нашел Наполеон Смоленск. Он занял, а не взял его, потому что Дохтуров не был вытеснен из города и не иначе оставил развалины его, как получив на то повеление.

Когда, поутру 6 Августа, Наполеон въезжал в Смоленск, наша первая армия вступала в позицию, избранную на Поречской дороге, верстах в 5 от Смоленска. Корф был послан командовать оставшимися в предместье войсками, на место Коновницына, который ночью начальствовал арьергардом и потом, по очищении Смоленска, обратился с дивизией к своему корпусу. Еще позиция не была совсем занята армией, как огонь горевшего моста перешел в форштат и произвел пожар в домах, откуда пехота нашего арьергарда должна была выйти, не находя места от огня. Одно убежище оставалось в садах, но и тут жар простирался до такой степени, что плоды на деревьях были испечены. Увидя отступление нашего арьергарда, неприятель переправился вброд у самого моста, оттеснил егерей, занял несколько улиц в форштате и выступал из него на равнину по Поречской дороге. Тогда снова поручено Коновницыну возвратиться и очистить предместье.

С егерской бригадой Князя Шаховского и отступившим отрядом Корфа Коновницын атаковал Французов и прогнал их за Днепр. Корф расположидся в предместье; егеря рассыпались по Днепровскому берегу и в продолжение всего дня перестреливались с неприятелем, находившимся на противной стороне. По временам посылались пушечные выстрелы. Лишь только войска нашего арьергарда собирались на каком-либо пункте или показывались кучками, тотчас осыпали их картечью. Во многих местах неприятель испытывал кавалерией броды, но во все утро ничего не предпринимал важного. После полудня замечено было движение Французов вверх по Днепру, отчего положение 1-й армии становилось опасным, ибо, заняв Московскую дорогу, Наполеон мог прервать сообщение 1-й армии со 2-й, находившейся на марше к Соловьеву. Правда, по условию с Барклаем-де-Толли, оставил Князь Багратион за собой арьергард, под командой Князя Горчакова, между Лубином и Смоленском, но войска сии по малочисленности не были в состоянии удержаться, если бы Наполеон атаковал их большими силами. Со всею же армией Барклай-де-Толли не пошел тотчас из Смоленска по прямой дороге, ведущей в Москву, потому что она пролегает на 8 верст в столь близком расстоянии от Днепра, что Наполеон, поставя артиллерию на левом берегу, мог сильно беспокоить армию нашу, отступающую по сей дороге, и бить в нее, как в верную цель. Для избежания сего неудобства и сокрытия дальнейших своих намерений Главнокомандующий отступил из Смоленска на Поречскую дорогу.

Хотя Барклаю-де-Толли непременно надлежало выйти на дорогу Московскую, однако небезопасно было предпринять фланговый марш среди дня и в виду всей Французской армии. Главнокомандующий вознамерился выжидать ночи и, простояв 6 Августа подле Смоленска, приказал армии следовать при наступлении вечера, проселками, с Поречской дороги на столбовую Московскую в двух колоннах: 1-й Тучкова 1-го, из 2, 3 и 4-го пехотных и 1-го кавалерийского корпусов, через Крохоткино, Жуково, Кошаево и Лубино к Бредихину; 2-й колонне Дохтурова, из 5-го и 6-го пехотных, 2-го и 3-го кавалерийских корпусов, через Зыколино и Сущево на Прудище. В следующий день должны были обе колонны продолжать марш к Соловьевой переправе: 1-я из Бредихина, 2-я из Прудища. Платову приказано отделить часть казачьих войск к арьергарду 1-й колонны, составить цепь отрядов от Смоленска к Поречью и Духовщине и при сближении обеих колонн к переправе через Днепр, при Соловьеве, «все казачьи отряды совокупить вместе и составить массу, которую можно б было употреблять во все стороны»[222]. Арьергардом командовал Корф, имевший приказание отступать вслед за 1-й колонной; в голове ее назначено идти особенному отряду, в виде авангарда, под начальством Генерал-Майора Тучкова 3-го, и также следовать прямо к Бредихину.

Боковое это движение должно было исполнить под кровом ночи. Тучков 3-й выступил с Поречской дороги 6 Августа, в 8 часов вечера, и шел всю ночь перед колонной своего брата, на Полуево, Горбуново и Кошаево, по проселкам, пролегавшим во многих местах через леса и болотистые ручьи. На них были мосты, сделанные только для проезда крестьянских телег. По переходе первых орудий и кавалерии принуждены были поправлять и перемащивать мосты, разбирая для того ближайшие избы, что замедляло марш передового отряда, следовательно и 1-й колонны. 7 Августа, в 8 часов утра, прибыл отряд на Московскую дорогу, откуда следовало ему, по предписанию, идти прямо на Бредихино. Однако Тучков 3-й, видя, что Бредихино, от места соединения дорог, где он вышел на большую Московскую, отстоит несколько верст далее от Смоленска, расчел, что при точном выполнении данного ему повеления идти прямо к Бредихину он откроет Московскую дорогу, посредством чего неприятель, став на нее, может отрезать всю ту часть наших войск и тяжестей, которые, следуя проселком, не успеют еще пройти Лубина. Он принял также в соображение другое обстоятельство. Арьергард, оставленный Князем Багратионом впереди Лубина, под командой Князя Горчакова, сходил с дороги и шел назад в то самое время, когда на нее выходил Тучков. Причиной сего отступления было следующее: поутру 5 Августа, выступая из Смоленска к Дорогобужу, Князь Багратион велел Князю Горчакову оставаться верстах в 4 от Смоленска, для наблюдения Московской дороги, пока не придут на его смену войска 1-й армии; по прибытии их приказано было как можно скорее поспешать на соединение с 2-й армией. Простояв на назначенном ему месте весь день сражения также и 6-е число, Князь Горчаков не получал из 1-й армии приказаний. Настало 7-е число. Солнце взошло уже высоко, но не было известий из 1-й армии. Между тем от Смоленска показался неприятель; у Прудищева на Днепре строили Французы мост, по которому могли зайти арьергарду в тыл, и из главной квартиры Барклая-де-Толли приехал, посылаемый туда Князем Горчаковым, адъютант, с донесением, что 1-я армия уже на походе и отряд Тучкова 3-го приближается из Кошаева к столбовой дороге. Тогда, исполняя приказание Князя Багратиона «немедленно присоединиться к нему, как скоро появятся войска 1-й армии» и посоветовавшись с Генералами Васильчиковым и Графом Воронцовым, Князь Горчаков приказал отряду своему идти назад к Соловьевой и оставил впереди Смоленска три казачьих полка, под начальством Генерал-Майора Карпова.

В то время Тучков 3-й, совершив марш по проселкам, вышел на столбовую дорогу. Соображая важность обстоятельств и необходимость иметь в своей власти Смоленскую дорогу, вместо того чтобы по назначению идти влево к Бредихину, он поворотил вправо к Смоленску, с намерением занять первое удобное место к обороне, какое найдет впереди, и, прикрыв соединение дорог, дать время колонне брата своего поспеть на большую дорогу. Пройдя версты 2 по направлению к Смоленску, он увидел у речки Страгани возвышенное местоположение, способное для защиты, и остановил на нем отряд свой, состоявший из бригады Князя Шаховского, 20-го и 21-го егерских, Ревельского пехотного и Елисаветградского гусарского полков. Потом поехал он для обозрения и вскоре заметил пеших и конных неприятелей, подвигавшихся против него из Смоленска. Разъезды Карпова донесли, что неприятель продолжает строить мост у Прудищева. Привели Французского переметчика, который подтвердил донесение разъездов и присовокупил, что войска, устраивающие мост у Прудищева, составляют корпус Жюно. Возвратясь к отряду, Тучков 3-й поставил его в боевой порядок между деревнями Топоровщиной и Латышиной. Казаки пошли влево к Днепру, открывать движение Жюно. Все описанное происходило в совершенной тишине, а между тем часть колонны Тучкова 1-го: корпуса его, Уварова и Графа Остермана, преодолев местные и другие препятствия, всегда сопровождающие ночной марш по окольным путям, вышла близ Лубина на столбовую Московскую дорогу и продолжала следование к месту своего назначения, Бредихину. Только по просьбе Тучкова 3-го брат его, Тучков 1-й, послал к нему в подкрепление, на всякий случай, шедшую в голове колонны бригаду Желтухина, полки Лейб-Гренадерский и Графа Аракчеева. Таким образом, казалось, что все шло благополучно; ожидали только у Лубина корпуса Багговута и арьергарда Корфа, находившихся еще на окольной дороге, где они были остановлены, сперва обстоятельствами, от них не зависевшими, а потом неприятелем. Багговуту назначено было следовать ночью за 4-м корпусом, который опоздал выступлением, а потому Багговут не мог тронуться с лагеря на Поречской дороге ранее 2 часов утра 7 Августа. Узнав о промедлении, Главнокомандующий велел Багговуту, для выигрыша времени, идти не за 4-м корпусом, но вправо тропинкою по лесу, через деревню Гедеонову. Войска прибыли туда уже совсем на рассвете и очутились не более как в полутора верстах от Петербургского предместья Смоленска.

Во время сих движений Наполеон не был праздным зрителем, но и не показал свойственной ему деятельности. Он оставался 6 Августа в Смоленске и, давая отдохновение армии, утомленной сражением, ничего решительного не предпринимал. Только приказано приблизиться к Корытне Вице-Королю, во время Смоленского приступа отряженному ддя наблюдения на Красненскую дорогу. Вечером 6-го числа Наполеон послал Жюно к Прудищеву, навести там мосты на Днепре, выйти на Московскую дорогу и отрезать те Русские войска, которые могли еще находиться между Смоленском и Латышиным. Тогда же в самом Смоленске Ней исправил мост, по коему корпус его и вся кавалерия Мюрата переправились 7 Августа, в 3 часа поутру, в то самое время, когда Багговут был от них в полутора верстах, у Гедеонова. Не догадываясь об истинном направлении нашей армии, Наполеон приказал Груши идти по Петербургской дороге на Стабну и Духовщину; Мюрату поворотить вправо на Московскую дорогу, а Нее послал по проселку, находящемуся между сей дорогой и Петербургской. Здесь выходил Ней на тот путь, где должен был идти арьергард Корфа, следственно, Ней мог отрезать его, если бы пошел вперед со всем своим корпусом. Он не сделал сего, боясь удалиться от Смоленска и не зная, где наша армия и куда направляется. Без проводников, не находя в селениях ни одной живой души, Ней двигался ощупью, но, увидев перед собою у Гедеонова небольшое число Русских из корпуса Багговута, выслал против них стрелков, а между тем заметил, что наши тянулись вправо, и дал о том знать в главную квартиру. Из его донесения Наполеон убедился в движении Русских к Московской дороге, а потому и Нею велено было идти туда.

Появление передовых войск Нея у Гедеонова, где он мог отрезать арьергард Корфа, справедливо встревожило Главнокомандующего, стоявшего на высотах за Гедеоновом. Он приказал Принцу Евгению, следовавшему в хвосте корпуса Багговута, воротиться с дивизией и удержать Гедеоново, а Корфу идти как можно скорее. Принц выполнил поручение с успехом и удержал авангард Нея, натиски коего не были сильны, потому что в то время получено уже было им повеление Наполеона обратиться на Московскую дорогу. Барклай-де-Толли оставался у Гедеонова, пока лично не увидел прибытия Корфа. Тогда велел он ему и Принцу Евгению идти на соединение к другим корпусам, к Лубину, куда и сам отправился.

Здесь, до 11-го часа утра, тишина не прерывалась; но еще было слишком рано, а потому нельзя было надеяться, что весь день пройдет спокойно, тем более что Лубино находилось близко от соединения обеих дорог, на которое не пришли еще ни Багговут, ни Корф. Следственно, должно было, до прибытия их, всеми средствами удерживать неприятеля. В 11 часов завязалась перестрелка на передовой цепи Тучкова 3-го, и огонь становился сильнее, по мере того как из окрестностей Гедеонова приходил на столбовую дорогу корпус Нея. Он открыл пушечную пальбу и послал против нашей батареи кавалерию. Тучков 3-й отступил за Страгань, разобрал на ней мост и остановился в позиции, с которой уже нельзя было отходить, не предав во власть Французов места, где соединяются дороги и где должны были выходить Багговут и Корф. Ней, с своей стороны, наблюдая движение нашей армии и постигая, какой вред мог бы он нанести ей, если бы удалось ему оттеснить отряд Тучкова 3-го за пункт соединения дорог, усиливал нападения. В 3 часа прибыл Главнокомандующий и велел Коновницыну идти с дивизией на помощь Тучкову 3-му, а Графу Орлову-Денисову, с 1-м кавалерийским корпусом, спешить из Бредихина на рысях к Заболотью, на наш левый фланг, откуда ожидали атаки Жюно и Мюрата, который тянулся туда с большим числом конницы, имея целью обойти нас слева. О сем намерении его известили нас два переметчика, присовокупив, что Мюрат, для нападения, ожидает только, пока Жюно совершит переправу.

На большой дороге и по сторонам ее продолжался самый упорный бой. Ней покушался несколько раз овладеть поставленной на дороге батареей. Не имея успеха, он пускал в обход наш колонны. Французы ожесточенно бросались вперед, но были опрокидываемы Тучковым 3-м, Коновницыным и полками, подходившими из Бредихина. Тщетно истощая усилия против фронта позиции, неприятель вознамерился обратить кавалерию на левый фланг, где между тем Граф Орлов-Денисов окончил свои распоряжения. Ему было приказано не переходить с 1-м кавалерийским корпусом через болото, а поставить корпус позади, на высотах, таким образом, чтобы дать вид, будто там находится большое количество конницы. Для того велел Граф Орлов-Денисов 1-му корпусу и конной артиллерии сойти с лошадей и стать по опушке леса в одну шеренгу, а сам поехал к бывшим налево от большой дороги полкам Мариупольскому, Сумскому, Елисаветградскому и 2 эскадронам Изюмского гусарских и 5 казачьим, также отданным в его распоряжение. Видя, с одной стороны, что Мюрат скоро пойдет в атаку, а Жюно не замедлит приблизиться, с другой, что в случае неудачи болота лишают всякой надежды на отступление, Граф Орлов-Денисов отправил из каждого эскадрона людей для осмотра мест, по которым можно было отходить назад. Это сделал он с намерением, чтобы солдаты сами удостоверились в невозможности отступления. Когда дознано было, что болота непроходимы, предложил он войску победить или с честью умереть, поставил полки в 4 линии и утвердил свой правый фланг к пригорку, отделявшему его от Московской дороги. На пригорок взвезли 4 орудия, для удержания покушений неприятельской пехоты на правый наш фланг. 5 полков казачьих и 2 эскадрона Изюмских гусар составили левое крыло. Главное состояло в воспрепятствовании Мюрату выстроить многочисленную его конницу на поляне, ибо, если бы то удалось ему, поражение нашей кавалерии было бы неминуемо, а потом Мюрату уже легко было ударить в левый фланг пехоты, сражавшейся на большой дороге и по сторонам ее.

Два пехотных Французских полка стали выходить из кустарника и открыли огонь. Граф Орлов-Денисов приказал первой линии отступить на место второй, второй на место третьей и так далее. Пехота неприятельская, завидя отступление, двигалась вперед. Тогда послана первая линия атаковать ее, с подтверждением: уничтожив пехоту, проскакать назад за 4-ю линию, а 2-й линии снова начинать атаку против кавалерии и, опрокинув ее, возвращаться за 4-ю линию, чтобы беспрерывными атаками не дать Французам выстроиться на поляне. Первая атака Мариупольским гусарским полком и казаками произведена с полным успехом, и пехота Французская изрублена на месте. Вторая линия, не дождавшись отступления первой, а первая, ободренная своей удачей, вместе пошли в атаку на показавшуюся из кустарников конницу, отчего на короткое время произошли замешательство и уклонение от сделанных распоряжений. Обе линии опрокинули кавалерию, но тем задержали действие 3-й линии, доколе не были вызваны для занятия своих мест. Такого рода атаки производились около 2 часов с неимоверным духом и быстротою. В это время третья неприятельская колонна, обойдя лес, открыла по левому нашему флангу пушечный и ружейный огонь. Граф Орлов-Денисов приказал завернуть фланг назад. Сокращение позиции между двумя болотами дало возможность составить резервы, а между тем, по просьбе Графа Орлова-Денисова, прислали ему 12 орудий и два пехотных полка, Перновский и Полоцкий. Первый поставлен кареем в центре, второй на правом фланге, у пригорка, куда взвезли прибывшие 12 орудий. Разместив таким образом войска, Граф Орлов-Денисов ожидал новых нападений и послал уверить Главнокомандующего, что до ночи не уступит Мюрату ни шагу.

Неприятельские генералы несколько раз просили у Наполеона подкреплений, приказывая доложить ему, что сражение идет самое кровопролитное и к Русским беспрестанно подходят свежие войска. Мюрат также неоднократно посылал за Жюно, который, по переходе чрез Днепр у Прудищева, откуда мог ударить во фланг Графу Орлову-Денисову, остановил свой корпус и не подвигался вперед. Все убеждения Мюрата остались тщетны: Жюно не трогался, отзываясь, что в 200 шагах перед его фронтом топкое болото, которого нельзя перейти иначе, как по одному человеку, и то с подстилкой фашин. Ему предложили обойти болото и напасть на Русских с тыла. Жюно отвечал, что для такой отдельной атаки корпус его слишком малочислен, что для обхода требуется много времени, между тем как до наступления ночи остается только четыре часа. Бездействие Жюно приписывают Французы помешательству в уме, которое начинало уже обнаруживаться в нем и потом свело его во гроб[223].

В продолжение сего кавалерийского дела Барклай-де-Толли подкреплял центр свежими войсками, подходившими из Бредихина. Екатеринославский гренадерский полк усилил правое крыло; кавалерийская дивизия и Гренадерские полки: Павловский, Таврический и С.-Петербургский, стали в резерве за Лубиным. Наконец, часу в 7-м, Багговут совершил свое боковое движение. Обе дивизии его, 4-я, Принца Евгения, и 17-я, Олсуфьева, расположились за правым крылом; к вечеру подоспел и Корф. Следственно, цель, для достижения коей сражались, с нашей стороны была достигнута, однако кровопролитный бой не прекращался. Получив решительный отказ от Жюно участвовать в сражении, Мюрат сделал последнее покушение против Графа Орлова-Денисова, но был остановлен 16-й пушечной батареей, батальным огнем Полоцкого и Перновского полков и атакой Сумских гусар. На правом крыле Ней получил в подкрепление пехоту и упорствовал в нападениях, но без успеха. Около 9 часов вечера, только что пришедшая из корпуса Даву, дивизия Гюдена воспользовалась сумерками, прошла долину и стремительно атаковала нас. Тучков 3-й, с Екатеринославскими гренадерами, ударил в штыки. Он был опрокинут, пронзен штыком, упал с лошади и взят в плен. Гюден был убит. Огонь затих, и место сражения осталось за нами. Коновницын расставил передовую цепь, отпустил артиллерию и снял войска с позиции.

Битвой под Лубином кончились кровопролитные действия, происходившие несколько дней сряду в Смоленске и его окрестностях. Уступлено было врагам вековое достояние Империи, но не победа предала его во временное обладание Наполеона. С невероятным мужеством сражаясь на старинных рубежах Отечества, Русские отходили назад не потому, что были принуждены к отступлению силой, но в исполнение воли Главнокомандующего, полагавшего, что еще не пробил час общей битвы. Император Александр уподоблял сражение под Лубином Кульмскому, с которым оно имеет большое сходство. Тучков 3-й точно так же, как год спустя Граф Остерман, без приказания, сам собою пошел совсем по другому направлению, нежели ему было назначено, и заградил неприятелю путь к Лубину, подобно Графу Остерману, совершившему то же на дороге из Дрездена в Теплиц. Оба запечатлели кровью свой подвиг, но Тучков не был так счастлив, как Граф Остерман, мужество коего было в полной мере оценено признательностью Монарха, личного свидетеля Кульмского боя. Напротив, Тучкову не отдали должной справедливости, по незнанию, что он из собственного побуждения, выйдя на Московскую дорогу, поворотил к Смоленску, хотя в данной ему диспозиции сказано было, чтобы он составлял только авангард первой колонны, шедшей в Бредихино, и отнюдь не упоминалось о повороте на Смоленск[224].

Когда Тучков, пробитый штыком, упал на землю, Французы начали рубить его саблями. Было темно, но вдруг просияла луна. Увидя на пленном звезду, неприятель остановил взнесенный и, вероятно, роковой удар. Тучков, облитый кровью, был представлен Мюрату, принят им ласково и даже получил удовлетворение просьбы, заключавшейся в том, что, пока Тучкова вели к Мюрату, офицер, взявший его в плен, убеждал замолвить об нем хоть слово. Прощаясь с Мюратом, Тучков сказал, что имеет до него просьбу. «Какую? – спросил Мюрат, – охотно сделаю все, что можно». – «Не забудьте наградить офицера, который представил меня к вам; он действовал очень храбро против меня». Мюрат улыбнулся; на другой день офицер получил орден Почетного Легиона.

У Французов, по словам их, выбыло из строя более 6000 человек[225]. Потеря наша была не менее, но в точности неизвестна; донесений об ней нет. Впрочем, сколь ни значительна была убыль, но она могла почесться маловажной в сравнении с теми выгодами, какие приобретал неприятель, если бы успел захватить точку соединения дорог и утвердиться на ней. Главная причина, почему Французы, имея все силы у Смоленска, в самой близости поля сражения, не успели прорваться, оттиснуть наши войска на 2 версты назад и отрезать Багговута, Корфа и тяжести, состояла в том, что Наполеон не распоряжался лично и не был на поле сражения. Рано поутру он выезжал на короткое время из Смоленска и останавливался недалеко от Петербургского предместья, доколе не узнал о настоящем направлении Русской армии. Известясь, что наши тянутся с Поречской дороги на Московскую, Наполеон велел Нею идти туда, Даву стать в резерве, а сам возвратился в Смоленск и целый день не выезжал из города. Ней, Мюрат, Даву и Жюно были независимы друг от друга и каждый поступал по своему разумению. Двое первых истощали все средства для одоления упорной защиты Русских, но не были вспомоществуемы Жюно, который, переправясь у Прудищева через Днепр, не подался ни шагу вперед. Даву тоже простоял весь день в бездействии, в 10 верстах от поля сражения, и только под вечер одна из его дивизий, Гюдена, введена в огонь, а другая, Морана, послана в обход нашего правого крыла, но с половины дороги обращена назад, когда Даву, узнав о неудачных атаках Мюрата и Нея, возымел опасение, чтобы дивизия Морана не была отрезана. Такие упущения были следствием отсутствия Наполеона и недостатка в единоначалии, между тем как с нашей стороны распоряжался сам Главнокомандующий, прибывший на поле вскоре после начала сражения и остававшийся в нем до конца.

От возвратившегося после сражения адъютанта своего, посланного наблюдать действия войск, Наполеон узнал, сколь убийственна была битва. Тотчас, ночью же, велел он подать карету и в 3 часа утра приехал на поле сражения, осмотрел окрестности, наградил войска, раздал знамена полкам, которые их не имели, и излил гнев на Жюно, поставляя ему в вину, что Русская армия не потерпела совершенного поражения. «Бесполезное пролитие крови до такой степени поразило Наполеона, – говорит его секретарь, – что он решился не идти далее и остановиться в Смоленске»[226]. Наполеон уже раскаивался, зачем начинал войну, видя, что должен был, как мореходец в безбрежном океане, все более и более углубляться в необозримое пространство России, на коем наша армия, а с нею и мнимая победа, подобно призракам, скрывались и исчезали от глаз его. В таком расположении духа возвратился он 8 Августа с поля сражения на Смоленское пепелище, между тем как Русская армия отступала к Соловьеву двумя колоннами, одной Тучкова 1-го, от Лубина, другой Дохтурова, из Прудища. В Соловьеве назначено было переходить обеим колоннам через Днепр. В следующей главе опишем дальнейшее движение армий, а здесь расскажем, что происходило в отдельном отряде Винценгероде, когда битвы кипели вокруг Смоленска.

Прежде Смоленского сражения Винценгероде отправлен был к Поречью и Велижу для поисков над неприятелем, извещения об его движениях и содержания сообщений с Графом Витгенштейном. Его отряд состоял из Казанского драгунского и 3 казачьих полков. Прибыв к Велижу, он узнал, что два неприятельских батальона занимали город, и вознамерился ударить на них врасплох. Нападение не удалось, потому что неприятель, заблаговременно извещенный о нашем предприятии, взял меры осторожности. От Велижа пошел отряд к Усвяту, откуда Французы, с приближением наших, удалились без выстрела. Винценгероде расположился на несколько дней в Усвяте и посылал в разные стороны партии, приводившие беспрестанно Французских бродяг. Потом он пошел к Витебску, а Полковника Бенкендорфа послал к Полоцку. Неожиданное появление Русских произвело страх в неприятельских гарнизонах, занимавших Витебск и Полоцк, куда во множестве спасались находившиеся в окрестных селениях залоги и фуражиры, коих в сем поиске захвачено 1000 человек. К указанию мест, где шатались Французские бродяги и стояли их залоги, а также к доставлению сведений о неприятеле много способствовали Евреи, оказывавшие при всяком случае особенную преданность к России. Край в Витебской губернии, по коему проходил Винценгероде, был в безначалии. Французские залоги, по просьбе помещиков поставленные в деревнях, не прекращали своеволия команд и бродяг. По неимению средств к обузданию страстей, они были простыми зрителями опустошения, причем и сами грабили.

По отступлении армий от Смоленска Винценгероде должен был прекратить поиски в Витебской губернии и находиться на одной высоте с армиями. Он избрал путь через Поречье и Белой. Едва вступил он в пределы Смоленской губернии, к разъездам его, посланным на Поречье, присоединились жители и вместе с казаками нападали на неприятелей. Одинаковое рвение встречал наш отряд во всех уездах Смоленской губернии, где, в тылу неприятельской армии, толпы отсталых Французов жгли, грабили и предавались всевозможным неистовствам. Помещики, духовенство, купцы, крестьяне соединялись с отрядом Винценгероде для поражения неприятеля. «Мы везде находили, – говорит Бенкендорф, – самую возвышенную преданность, самое слепое повиновение и трогательные примеры привязанности крестьян к помещикам»[227]. Из Белого Винценгероде пошел через Покров и Воскресенск на Сычевку и Гжатск. Здесь раздражение народа достигало высшей степени. Женщины и дети удалялись в леса; мужчины вооруженной рукою нападали на Французов, защищали церкви, жгли свои дома и жестокою смертью казнили неприятелей, попадавшихся им в руки.

От Соловьевой переправы до Царева займища

Русские армии соединяются у Умолья. – Намерение принять там сражение. – Пребывание Наполеона в Смоленске. – Состояние Смоленска. – Введенное там неприятелем управление. – Разговор Наполеона с Тучковым. – Намерение Наполеона идти в Москву. – Его повеления отдельным армиям и корпусам. – Главная неприятельская армия выступает из Смоленска. – Отступление Русских армий от Умолья к Дорогобужу. – Намерение сразиться при Вязьме. – Причины отступления. – Народная война разгорается. – Письмо Наполеона к Императору Александру. – Отступление к Цареву Займищу. – Изображение движений неприятельской и Русской армий. – Прибытие в Царево Займище. – Назначение Князя Кутузова Главнокомандующим над всеми армиями.

После сражения при Лубине неприятель два дня не напирал на наш арьергард. 1-я армия продолжала марш к Соловьевой переправе; 8 Августа перешла по четырем мостам чрез Днепр и стала на половине дороги к Дорогобужу. Когда полки проходили по узким мостам у Соловьева, разнесся слух, что сзади несут чудотворный образ Смоленской Божией Матери. Войско расступилось, с благоговением молясь Святой Иконе. На правом берегу Днепра, под командой Платова, остался арьергард, составленный из казаков, 4 полков регулярной конницы и 6 егерских. Платову велено было заслонять армию и содержать связь с отрядом Винценгероде. Обозы, больные и раненые отправились из Духовщины в Вязьму. 8 Августа 2-я армия была у Михалевки и на следующее утро пошла к Дорогобужу, а 1-я армия, не доходя до сего города 8 верст, заняла позицию у Умолья, где простояла два дня. Барклай-де-Толли располагал выждать тут неприятеля и принять сражение, для чего Князь Багратион возвратился из Дорогобужа и стал на левом крыле 1-й армии. Намерение Барклая-де-Толли не отступать далее казалось несомненным. Он писал Графу Ростопчину: «Нынешнее положение дел непременно требует, чтобы судьба наша решена была генеральным сражением. Я прежде сего полагал продолжать войну до окончательного составления внутренних ополчений, и посему надобно было вести войну общими движениями, не на одном пространстве, где находятся 1-я и 2-я армии, но на всем театре войны, следовательно, 3-й армией надлежало бы исполнить деятельную часть операций, дабы располагать в движениях силами всех трех армий, по примеру неприятеля, который, пользуясь чрезвычайным числом войск своих, движениями своими принудил нас к отступлению. Находясь в безызвестности о 3-й армии и не имея довольного числа войск, чтобы одними движениями прикрывать все пункты, мы находимся в необходимости возлагать надежду нашу на генеральное сражение. Все причины, доселе воспрещавшие давать оное, ныне уничтожаются. Неприятель слишком близок к сердцу России, и сверх того мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии были бы подвержены сугубой погибели и бесчестию, и Отечество не менее того находилось бы в той опасности, от которой, с помощью Всевышнего, можем избавиться общим сражением, к которому мы с Князем Багратионом избрали позицию у Умолья. Признаюсь, что число храбрых солдат наших уменьшилось во время бывших почти ежедневных дел, и в генеральном сражении мы, конечно, будем иметь большую потерю в людях, почему, представляя вам, в каком положении находятся армии наши, умоляю вас известным усердием вашим к Отечеству спешить приготовлением сколь можно скорее Московской военной силы и собрать оную в некотором расстоянии от Москвы, дабы в случае нужды подкрепить наши армии. По сей же причине просил я Генерала Милорадовича, с вверенными ему войсками, поспешить из Калуги, Можайска и Волоколамска выступить и расположиться близ Вязьмы»[228].

В таком же смысле писал Барклай-де-Толли к Графу Витгенштейну[229] и к Милорадовичу и просил последнего поспешать из Калуги, Можайска и Волоколамска к Вязьме, где Милорадович должен был составить резерв[230]. Тормасова убеждал Барклай-де-Толли «действовать быстро, безостановочно в тыл неприятелю, истреблять все войска, какие ему попадутся, и, отнимая у неприятеля всякое продовольствие, стараться довольствовать оным 3-ю западную армию, от коей теперь зависит спасение Государства и Отечества». Вскоре отменено намерение сразиться при Умолье. Главнокомандующий доносил Императору: «Потеря 1-й армии в последних сражениях весьма значительна. По этой причине, и по тому уважению, что в случае неудачи армии не имеют за собою никакого подкрепления, побуждаюсь всеподданнейше просить Ваше Величество о повелении составить резервный корпус, который мог бы мне служить подкреплением и на который я бы мог отступить по Московской дороге. На этот счет я уже писал к Милорадовичу; между тем, чтобы предупредить случайности какого-либо слишком поспешного предприятия и имея пред собою превосходного неприятеля, я буду вместе с Князем Багратионом стараться избегать генерального сражения. Однако же мы в таком положении, что сомневаюсь в этом успеть, но надеюсь на Бога, на справедливость нашего дела и храбрость наших войск».

Пока наши стояли у Умолья в раздумье: принять ли сражение или нет, Наполеон жил на пепелище Смоленска и провел там четыре дня среди догоравших церквей и домов. Жестокость пожара была такова, что из 2250 обывательских домов, лавок и заводов уцелело только 350. Наполеон занял дом Гражданского Губернатора. На другой день после своего приезда, 7 Августа, он отправился в собор. Дойдя до средины огромного храма, он снял шляпу, что сделали и все окружавшие его, бывшие до тех пор, подобно повелителю своему, с покрытой головой. Ужасная картина представилась Наполеону. Не успевшие спастись из города и пожаром лишенные крова, жители искали убежища в доме Божией Матери Смоленской Одигитрии. Там взоры Наполеона встретили матерей в муках разрешения от бремени, больных, боровшихся со смертью; вопли и стенания оглашали церковь! Никому из страдальцев не простер Наполеон руки помощи, никого не утешил приветным словом, но, как рассказывают очевидцы, только окинул несчастных свирепым взглядом.

Уходя, он приказал приставить к собору часовых, которые и находились у храма во все время неприятельского нашествия, доколе последний Французский часовой не был снят, 5 Ноября, 20-м егерским полком. Наполеон несколько раз ездил по разоренным окрестностям, где не оставалось и следов прежнего благосостояния, и прогуливался по испепеленному городу, безмолвно глядя, как его войска грабили догоравшие дома и церкви, предаваясь истязаниям беззащитных соотечественников наших. Из казенного имущества достались в добычу неприятелю одни губернские, давних лет архивы. Для поднятия сих дел требовалось большое количество подвод, в которых, в последние дни пребывания армий у Смоленска, оказался совершенный недостаток. Подводы доставлялись ежедневно в армию не сотнями, но тысячами, отчего обыватели пришли в такое оскудение, что не только в окрестностях губернского города, но и в удаленных уездах, при занятии их неприятелем, вовсе не оставалось лошадей.

Сколько из 15 000 обывателей, составлявших, до нашествия неприятеля, народонаселение Смоленска, находилось в то время в городе, с достоверностью неизвестно. С исхода Июля начали уезжать из Смоленска; переселение продолжалось до самого отступления нашей армии. Очевидцы согласуются в показании, что при занятии Смоленска неприятелем было в нем до 1000 человек старых, больных, младенцев и несколько праздношатающихся да ста два Литовских погонщиков, которые везли за Русской армией разные тяжести и потом от нее отделились. Нашествие не застало в Смоленске ни одного дворянина, кроме весьма малого числа чиновников, не успевших спастись, ибо от Князя Багратиона тогда только было получено разрешение удаляться, когда 4 Августа загорелось сражение[231]. Одни были уверены, что города не сдадут; другие хотели в нем оставаться до последней возможности и выйти с арьергардом, чему воспрепятствовало зажжение Днепровского моста. Но все, имевшие несчастье быть застигнутыми нашествием, спасались потом из города, уходя пешком[232].

Для управления Смоленской губернией учреждена была Наполеоном Верховная Комиссия по гражданской части, под председательством Французского интенданта Вильбланша. Военными Губернаторами были сперва Коленкур, потом Генералы Шарпантье и Жомини. Кроме того, учредили муниципалитет, из 10 членов и 30 чиновников, исправлявших должности переводчиков, писцов, казначеев и комиссаров, употребляемых для разъездов. По невозможности ввести какое-либо устройство в занятых неприятелем уездах, откуда жители выехали или разбежались по лесам, Французское управление должно было ограничиться заготовлением продовольствия и отводом квартир. Все 40 человек, поступившие в муниципалитет, большей частью по принуждению, были люди без имени, иностранные мастеровые, шляхтичи, выключенные из службы подьячие.

Судя по явлениям, представившимся Наполеону с первого шага его на коренную Русскую землю, и в самом Смоленске, нетрудно было ему заключать о том, что ожидало его далее. Он вознамерился сделать Императору Александру мирные предложения и избрал для того Генерал-Майора Тучкова, перевезенного с поля Лубинского сражения в Смоленск, где Французы поступали с ним очень ласково, особенно Бертье, который, без всякой просьбы, снабдил его бельем и деньгами. За Тучковым прислан был с вежливым приглашением Адъютант Наполеона. Перед домом Французского Императора толпилось множество военных; при входе, по обеим сторонам, стояли часовые верхом; лестница и передние комнаты наполнены были генералами; у дверей кабинета находился лакей в придворной ливрее. Когда Тучков вошел в кабинет, Наполеон был вдвоем с Бертье. У окна на столе лежала карта России; движения Русских войск означены были воткнутыми на ней булавками с зелеными головками, Французских с синими и других цветов. Наполеон стоял посреди комнаты, благосклонно отвечал на поклон пленного и вступил с ним в следующий разговор: «Какого вы корпуса?» – «Второго». – «Это корпус Багговута. Родня ли вам Тучков, командир 3-го корпуса?» – «Родной брат мой». – «Я не стану спрашивать о числе вашей армии, а скажу вам, что она состоит из 6 корпусов, каждый из 2 дивизий в 6 пехотных полков, в полку по 2 батальона. Могу определить даже число людей в каждой роте». – «Вижу, что Ваше Величество очень хорошо обо всем уведомлены». – «Немудрено, – отвечал Наполеон, – всякий день, с самого начала отступления вашего, мы берем пленных; нет почти ни одного из Русских полков, из которого у нас не было бы солдат. Их расспрашивают о числе людей, записывают ответы и таким образом составляют сведения». Помолчав, Наполеон продолжал: «Вы, господа, хотели войны, а не я; знаю, что у вас говорят, будто я начинщик: это неправда; я докажу вам, что не хотел войны и что вы меня к ней принудили». Тут он пустился в пространное изложение своих поступков в отношении к России, начиная с Тильзитского мира, утверждал, что не он подал повод к разрыву, что требование очистить Пруссию было для него обидно, что с ним говорили как с побежденным, словом, повторил все те несправедливые жалобы, какими еще до нашествия своего укорял Россию. Потом говорил он о Лубинском деле и спросил: «Скоро ли дадите вы сражение или будете все отступать?» На ответ пленного, что ему неизвестны намерения Главнокомандующего, Наполеон начал хвалить Русское войско и осуждать наш образ войны. «Отступая беспрестанно, – говорил он, – вы только опустошаете свою собственную землю. Зачем оставили вы Смоленск и довели этот прекрасный город до самого несчастного положения? Если хотели защищать его, для чего не держались долее? Вы могли отстаивать его еще очень долго. Если же не имели этого намерения, зачем останавливались и сражались в нем? Разве только для бесполезного разорения города. Смоленск для меня лучше всей Польши; он был всегда и останется Русским. Императора вашего я люблю, несмотря на войну, но война ничего не значит. Государственные выгоды часто могут разделять и родных братьев. Император Александр был и будет другом моим. Знает ли Он вас лично?» – «Надеюсь, – отвечал Тучков, – я имел счастие служить в гвардии». – «Можете ли вы писать к Нему?» – «Никак нет; я никогда не осмелюсь утруждать Императора письмами, особливо в настоящем моем положении». – «Но, если вы не смеете писать к Императору, можете ли написать к брату вашему то, что я вам скажу». – «К брату дело другое». – «Итак, вы меня обяжете, известив его, что видели меня и я поручил вам написать ему, что он сделает мне большое удовольствие, если сам, или через Великого Князя, или Главнокомандующего, как ему лучше покажется, доведет до сведения Государя, что я ничего более не желаю, как заключить мир. Мы уже довольно сожгли пороху и пролили крови; ведь когда-нибудь должно же кончить? За что мы деремся? Я против России вражды не имею. О! если б вы были Англичане! – При сих словах он поднял вверх кулак. – Но Русские мне ничего не сделали. Вы хотите дешево покупать кофе и сахар; очень хорошо: все можно устроить так, что у вас будут и кофе и сахар; но если вы думаете, что меня легко разбить, то я предлагаю: пусть из ваших генералов, тех, кого более других уважают, составят военный совет, рассмотрят положение дел, силы мои и ваши. Если они найдут на стороне вашей более вероятностей к победе и возможности разбить меня, то назначьте: где и когда быть сражению? Я на все готов. Если же, напротив, все вероятности успеха признаны будут в выгоду мою, так как оно и действительно есть, то зачем нам долее проливать кровь по-пустому? Не лучше ли вступить в переговоры о мире до потери сражения, чем после? Да и какие последствия должно иметь для вас проигранное сражение? Я займу Москву, и, какие бы я ни принял меры для избавления ее от разорения, ничто не поможет. Занятая неприятелем столица похожа на женщину, потерявшую честь: что ни делай после, но чести возвратить уже невозможно. Знаю: у вас говорят, что Россия не в Москве; то же самое твердили и Австрийцы об Вене, но, когда я занял ее, они заговорили иначе. И с вами то же случится. Столица ваша Москва, а не Петербург, который не что иное, как резиденция Государя». Наполеон ходил по комнате взад и вперед и потом спросил Тучкова: «Вы Лифляндец?» – «Нет, я коренной Русский, из окрестностей Москвы». – «Вы из Москвы? – сказал Наполеон с особенным выражением. – Вы-то, господа Москвичи, хотите войны со мной? Но, как вы думаете: если бы Государь ваш захотел заключить мир со мной, может ли Он это сделать?» – «Кто ж в состоянии ему воспрепятствовать?» – отвечал Тучков. «А Сенат?» – «Сенат у нас никакой друтой власти не имеет, кроме той, какую Государю угодно предоставить ему». Повторив опять желание, чтобы Тучков написал брату своему все, что он говорил, Наполеон просил его также о помещении в письме, что наши Главнокомандующие дурно поступают, забирая с собою при отступлении все земские власти, чем делают более вреда России, нежели Наполеону, который от того ничего не терпит и никакой нужды в них не имеет. «Меня уверяли, – сказал он, – что в России я пропаду с голода, но теперь вижу, что это пустое опасение. В России поля так же хорошо обработаны, как в Германии и везде; мудрено пропасть с голоду в земле, где все поля покрыты хлебом. Сверх того, у меня есть подвижный магазин из 10 000 повозок; его достаточно для продовольствия армии». Продержав Тучкова около часа, Наполеон, отпуская его, велел возвратить ему шпагу и советовал не огорчаться. «Плен ваш, – сказал он, – бесчестья вам сделать не может: так, как вы взяты, берут только тех, кто бывает впереди, но не тех, кто остается назади». Согласно с желанием Наполеона, Тучков написал брату своему о происходившем разговоре и показывал письмо Маршалу Бертье, который отправил его в нашу главную квартиру. Оттуда представили оное Императору. Ответом Наполеону было презрительное молчание.

О намерении Наполеона остановиться на зиму в Смоленске мнения различны. Некоторые уверяют, что, довольный занятием обширного пространства от Немана до Днепра, он не хотел идти далее, но имел в виду устроить лежавшие у него в тылу области таким образом, чтобы можно было извлечь из них обильные источники подкреплений и, проведя зиму в Смоленске, весной, с обновленными силами, продолжать наступление к Москве, если бы между тем мир не был заключен. Это одни догадки, ничем не доказанные. В справедливости их тем более можно усомниться, что для приведения в исполнение сих мнимых, различных предположений потребовалось бы много времени, а между тем наступила бы осень, забушевали бы вьюги и непогоды, и неприятельская армия, как корабль в зимнюю пору, была бы охвачена льдами, которые на восемь месяцев приковали бы ее к бездействию. Сверх того, продолжительное отсутствие Наполеона из Франции не было совместно с его положением. Война не прекращалась на Пиренейском полуострове и принимала для него невыгодный оборот. Данники его, Немецкие владетели и новые подданные в Италии, Голландии, даже в самой Франции, изнуряемые налогами, рекрутскими наборами и самоуправством, хотя в молчании, однако с тайным ропотом несли ярмо завоевателя. Заглушить неудовольствия, наложить печать безмолвия на негодующих могли только новые победы; бездействие, на которое обрек бы себя Наполеон в Смоленске, ослабило бы его могущество, не основанное на законном наследстве, а потому непрочное, и свеяло бы с умов очарование его неодолимости, державшее в повиновении данников его и вселявшее к нему во всей Европе безусловную покорность. Кроме восклицания, вырвавшегося у него при обозрении Лубинского поля сражения, никакой официальный поступок Наполеона в четырехдневное пребывание его в Смоленске не обнаруживает намерения его прекратить на некоторое время военные действия. Напротив, из различных повелений, отданных им в Смоленске, видно, что он ни часу не колебался идти далее внутрь России, желая быстротою движения не дать Русской армии времени умножить свои силы. Он надеялся разбить ее и занятием Москвы расстроить все наши средства обороны, предупредить вооружение народного ополчения, привесть в отчаяние Россию и принудить Императора Александра вступить в переговоры. «Нас ожидает мир, – сказал он своим приближенным, – через неделю мы заключим его. Быв так близко к цели, не о чем размышлять. Пойдем в Москву!»[233]

Предпринимая этот, так сказать, новый поход, Наполеон обратил особенное внимание на прикрытие своего непомерно длинного пути действий и сделал следующие к тому распоряжения: Князю Шварценбергу повторил приказание сколь можно более напирать на Тормасова и писал ему: «Подкрепления, идущие, как говорят, от Дуная к Тормасову, еще далеки. Вы можете проникнуть до Киева, между тем как мы двинемся на Москву. Особенно наблюдайте, чтобы стоящие против вас Русские войска не пошли на меня». «Надеюсь, – писал Наполеон Сен-Сиру, – что вы удержите Графа Витгенштейна. У вас два корпуса; следственно, вы довольно сильны воспретить ему всякое наступательное движение». Повеление Макдональду было следующего содержания: «По сю пору дела, происходившие на правом вашем крыле между Удино и Графом Витгенштейном, препятствовали вам осаждать Ригу. Теперь не заботьтесь больше об них. Настало время начать ваше важное движение на Нижней Двине. Осадный парк из Тильзита трогается на соединение с вами. Выступайте со всем корпусом к Риге и обложите ее. С нетерпением ожидаю донесения вашего о покорении ее и возможности действовать тогда на Петербург».

Виктору дано повеление перейти через Неман и вступить в Россию. Его назначение состояло в охранении дорог от Вильны к Смоленску, через Могилев и Минск, и сообщении с главной Французской армией. Он имел поручение наблюдать за тем, чтобы какие-либо из наших войск не ускользнули от бдительности Сен-Сира и Князя Шварценберга и не пробрались в тыл Наполеона. В данном ему повелении сказано: «Когда Макдональд овладеет Ригой, можете и вы соединенно с Сен-Сиром угрожать Петербургу, в то время как мы будем в Москве. Но если бы Сен-Сир претерпел поражение, то подкрепите его на Двине. Выключая сего случая, не теряйте из вида дороги от Смоленска до Москвы: она должна быть постоянным предметом ваших попечений». Сверх того Наполеон приказал Виктору составлять резерв главной армии, выступавшей к Москве, и писал ему: «Если дорога от Смоленска до моей главной квартиры будет пресечена Русскими, то вам должно тотчас же очистить ее и, в случае нужды, даже идти к нам. Может быть, я не найду мира там, где ищу его; но тогда, опираясь на ваш резерв, я буду в состоянии отступить с безопасностью и не торопясь». Резервная армия Ожеро, в 50 000 человек, стоявшая на Одере, так и не получила приказание подвинуться ближе к границам России. Одна его дивизия, Луазона, была уже в Кенигсберге, другая в Данциге, 3-я пошла в Ковно, 4-я в Варшаву, остальные две расположились между Вислой и Одером. Войскам, бывшим в Гамбурге, и тем, которые под командой Монсея стояли на Эльбе, приказано приблизиться к Одеру. Первые батальоны когорт национальной гвардии получили повеление идти из Франции к крепостям на Рейне и Эльбе. Наконец, в дополнение сего огромного ополчения, объявлен во Франции новый рекрутский набор. Распоряжения Наполеона в Смоленске представляют развитие самого обширного военного предприятия, какого никогда еще не бывало. Не успев до Смоленска победить Русских теми войсками, с коими Наполеон перешел через Неман, он отряжает Князя Шварценберга к Киеву, Макдональду велит взять Ригу и потом совокупно с Сен-Сиром угрожать Петербургу; ставит в Белоруссии Виктора; на всем протяжении Европы, уступами, подвигает за собою резервы, а сам ломится к Москве, прямо в сердце России. Разослав повеления, выехал он, 11 Августа, из Смоленска к армии.

Уже накануне авангард его, два дня не тревоживший Русской армии, подошел к Соловьеву, когда мосты были сняты и последние казаки переходили вброд через Днепр. Французы бросились преследовать Донцов, но Платов удержал неприятеля батареями с левого берега Днепра. Французы приблизились в силах к реке, выдвинули батареи и под их прикрытием начали строить мосты. Платов отступил к Михалевке, где, после полудня 10 Августа, завязалось жаркое арьергардное дело, продолжавшееся до вечера. Неприятель был удержан. Следующий день прошел без кровопролития. Русские укрепляли позицию при Умольи, а Наполеон подвигал из Смоленска все корпуса своей главной армии. Даву, Ней, Жюно, гвардия и резервная кавалерия шли столбовой дорогой, Понятовский правее, Вице-Король от Духовщины к Дорогобужу. Движение Вице-Короля, угрожавшее обходом нашему правому крылу, побудило Барклая-де-Толли не принимать сражения в Умольи. Ночью, с 11 на 12 Августа, обе наши армии отступили к Дорогобужу, где Барклай-де-Толли и Князь Багратион провели все утро в обозрении местности. Она найдена слишком тесной. Начали исправлять недостатки позиции и укреплять ее. Намерение ожидать неприятеля и здесь вскоре отменено, когда получены донесения, что Французы начинают обходить фланги. Два дня армии продолжали отступление и 14-го остановились при Семлеве. Ночью, 13-го, по отступлении казаков, Мюрат вошел в Дорогобуж, опустелый, но несожженный. Французы бросились отыскивать съестные припасы и ничего не нашли в погребах и амбарах: все было вывезено жителями. Из мщения Французы зажгли Дорогобуж. Поелику неприятель не сильно теснил арьергард, войскам дано было отдохновение. Начальника Инженеров Трузсона и Генерал-Квартирмейстера Толя послали в Вязьму с приказанием: «отыскать и укрепить такую позицию, где 20– или 25-тысячный корпус мог бы держаться против неприятеля, между тем как, имея сей город в своей власти, армии могли бы в то же время действовать наступательно»[234]. В укрепленном лагере при Вязьме намеревались оставить Милорадовича, который должен был вскорости прибыть туда[235]. Итак, на сей раз Вязьма была назначена местом, где думали дать отпор. Барклай-де-Толли доносил Государю: «Кажется, теперь настала минута, где война может принять благоприятнейший вид, потому что неприятель, невзирая на его усилия соединить все силы, даже корпус Понятовского, который оставил Рогачев, Могилев и все пространство, им занимаемое, чтобы сблизиться с Наполеоном, слабеет на каждом шагу, по мере того как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска полкрепляются резервом, который Милорадович ведет к Вязьме. Теперь мое намерение поставить у этого города в позиции 20 или 25 000 человек и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удерживать превосходного неприятеля, чтобы с большей уверенностью можно было действовать наступательно. Этому до сих пор препятствовали важные причины: главнейшая та, что, доколе обе армии не были подкреплены резервами, они составляли почти единственную силу России против превосходного и хитрого неприятеля. Следовательно, надобно по возможности сохранять армии и не подвергать их поражению, чтобы действовать вопреки намерению неприятеля, который соединил все свои силы для решительного сражения. Дольше мы имели счастье достигать нашей цели, не теряя неприятеля из вида. Мы его удерживали на каждом шагу и, вероятно, этим принудим его разделить его силы. Итак, вот минута, где наше наступление должно начаться»[236].

В скором времени возвратились из Вязьмы Трузсон и Толь, с донесением, что от Семлева до Вязьмы и близ нее нигде нет позиции, все места лесисты, горы покрыты кустами. Они присовокупили, что в 10 верстах за Вязьмой, по большой Московской дороге, есть довольно выгодная позиция, которая, посредством нескольких редутов, может быть укреплена[237]. Известие сие было тем неблагоприятнее, что приходилось отступать и от Вязьмы, города, по своему положению весьма важного в военном отношении, потому что при нем сходятся дороги из Белого и Калуги, северной и полуденной России. 15 Августа обе армии соединились при Вязьме; арьергард перешел через Осму и имел кровопролитное дело. Все войска арьергарда и 52 орудия находились в действии и несколько раз обращали назад неприятеля, переходившего через Осму вброд. Платов тогда только отступил, когда к Французскому авангарду начали подходить значительные подкрепления. Наполеон ускорял движения своих корпусов, шедших за авангардом. Разгромление Русской армии становилось необходимостью для него: вокруг разгоралась народная война. По мере того как Наполеон подавался вперед, находил он край все более и более опустелым. Хотя нашествие неприятеля застало Смоленскую губернию врасплох, но жители, без всякого стороннего внушения, сделали все то, что могла произвесть самая горячая любовь к Отечеству. Без руководства и совета, добровольно и единодушно, народ решился не поддаваться врагам. Исполнение сей мысли было различно, но мысль у всех была одна: ничто не доставайся неприятелю и не иметь ему ни приюта, ни покоя! Каждый делал то, что умел. Одни, взяв с собою только самое нужное, что можно было уложить на телегу или унести на себе, и предав остальное имущество огню, отправились за армией или в соседние губернии; другие, ничего не истребляя, но оставя деревни пустыми, ушли в леса, построили шалаши и решились одни скрываться, другие защищаться, а отважнейшие сами нападать на злодеев. Никто не делал распоряжений о вооружении народа, а народ уже действовал, как кто умел. Пожары распространялись. Города и селения на столбовой дороге, из которых почти в каждом держался наш арьергард, были предаваемы пламени, или Русскими войсками, или неприятельскими, или самими жителями. Горели и окрестные волости, верст на 20, куда, для отыскания припасов, ходили Французские фуражиры и толпы бродяг, число коих увеличивалось ежедневно от недостатка в продовольствии. Весь осиротевший край предан был разорению.

Идя среди огня и опустошения, Наполеон возымел нелепую мысль: предложить Императору о возвращении в занятые Французами города Губернаторов и властей. Этого мало. Он стал уверять Императора Александра в дружбе и уважении. К изъявлению таких притворных чувствований подал ему повод следующий случай. Для получения известий о взятом в плен Тучкове послали переговорщиком Поручика Орлова. Отправляя его обратно, Наполеон сам начал диктовать к Барклаю-де-Толли письмо, которое Бертье должен был подписать. Оно было следующего содержания: «Гвардии Офицер Орлов, присланный для узнания о Генерале Тучкове, ошибкою был направлен из авангарда в Смоленск, когда совершались движения армии, а потому его возвращают с нашей правой передовой цепи, идущей на Вязьму. Теперь он, вероятно, прибыл. Но я уже сообщил известие о Генерале Тучкове и отправил его письмо. Он здоров и поехал в Мец».

Здесь Наполеон взял перо и написал сам все, чего следует далее: «При сем случае, возобновляю сделанное вам прежде предложение разменять пленных, учредить сообщения между воюющими армиями и определить правила, как поступать с переговорщиками. Его Величество с соболезнованием видит несчастья края и желал бы, чтобы Российский Император приказал Губернаторам оставаться на местах, где они могли бы пещись о жителях и имуществах и тем уменьшать зло, причиняемое войной. Такое обыкновение принято во всех войнах. Делая вам сие предложение, я исполняю обязанность, приятную для сердца моего Монарха. Я показывал то письмо Императору Наполеону, и он велел мне просить вас кланяться от него Императору Александру, если Его Величество при армии, или с первым отправляемым вами донесением. Скажите Государю, что ни случайности войны и никакое обстоятельство не могут изменить уважения и дружбы, питаемых к Нему Императором Наполеоном».

16 Августа обе наши армии отошли от Вязьмы к Федоровскому, намереваясь на другой день продолжать отступление к Цареву Займищу, где найдена была позиция. Мюрат сильно напирал на арьергард, поступивший в тот день под начальство Коновницына, на место Платова. Он удержался перед Вязьмой до ночи. На следующее утро армия тронулась в Царево Займище; Коновницын отступил от Вязьмы. Небольшое число жителей, оставшихся в городе, раздавало войскам все припасы, какие еще у него находились, а потом, на рассвете, когда проходили последние полки арьергарда, жители зажгли город. Французская артиллерия, не имея возможности проехать улицами, между горящих домов, пошла в обход, вместе с пехотой и конницей. Отсталые пустились грабить Вязьму, в виду коей стоял Коновницын. Зявязалось опять упорное дело на несколько часов. К вечеру наши отступили и остановились в 18 верстах впереди Царева Займища. Во время арьергардного дела прибыл Наполеон в Вязьму, приказал тушить пожар, укрощать грабеж и потом поехал в авангард. Главная Французская армия расположилась у Вязьмы; на левом крыле Вице-Король, в селении Новом, на правом, по дороге из Сычевки, при селе Покровском, стал Понятовский.

От Лубина до Царева Займища не удалось Французам ни разу оттеснить Русского арьергарда прежде времени, назначенного к нашему отступлению; ни одно орудие не потеряно, ни одна повозка не брошена. Для ночлега арьергард останавливался на местах привольных, между тем как Французский авангард должен был располагаться на ночь часто в местах безлесных и безводных. Боковые корпуса, Вице-Короля и Понятовского, без проводников и топографических карт, шли ощупью. Боясь, что колонны могут заблудиться, неприятели ставили по дороге конные ведеты вместо верстовых столбов, которые были нашими срубливаемы. В то время, когда Русские войска, подымаясь в поход с рассветом, при наступлении жары отдыхали, Французы, утомленные зноем при построении разоренных мостов, а потом сражением до ночи, приходили в изнурение. Фуражиры их нередко возвращались с пустыми руками, отчего возрастало бродяжничество. Полковые командиры и офицеры, видя, что с каждым шагом край становится безлюднее, брали, где могли, повозки и рогатый скот, так что, начиная от Смоленска, обозы составили толпы, почти столь же огромные, как и сама армия. Позади тянулись отсталые, безлошадные, раненые, больные. Для снискания приюта сворачивали в стороны и заблуждались на проселочных дорогах. В тылу армии происходили великие беспорядки; голодные бродяги нападали на товарищей своих, возвращавшихся с добычей. Особенно обувь износилась совершенно; многие шли босиком.

Беспрестанное житье на биваках и утомительные марши не позволяли думать об опрятности.

Отступление Русской армии представляло другое зрелище. Она отступала со всем населением окрестных мест, окруженная пожарами, истреблением. С обеих сторон выезжали на дороги обозы крестьянских телег и помещичьих экипажей. Поселяне и помещики искали защиты в соседстве армии. Иные брели за нею с простреленными членами. Горящие города и села, покинутые жилища все более и более возжигали огнь мщения в армии и народе. Духовенство ближних к дороге церквей, с иконами и хоругвями, окруженное частью своих прихожан, с поникшими и непокровенными главами, шло посреди полков, стройных, но безмолвных и печальных. Кто мог равнодушно смотреть на беспрерывные пожары, удаляющийся народ, храмы Божии, разрушаемые нечестием, Веру отцов своих поруганную, Россию, казавшуюся бессильной! Желание сражения сделалось столь же общим, пламенным в армии, как и во всей России. Помыслы и молитвы всех устремлены были к одному: положить конец отступлению, которое вело врагов в сердце Государства.

В таком расположении духа пришли войска, 17 Августа, в Царево Займище. «Здесь, – доносил Главнокомандующий Государю, – стал я с обеими армиями в позиции и решился ожидать атаки неприятельской». Опять начали строить укрепления и готовиться к сражению, но войска не надеялись уже на близкую встречу с врагами. Поколебалась доверенность к Главнокомандующему, а разногласие его с Князем Багратионом, начавшееся со времени повторенных движений от Смоленска к Рудне, достигло высшей степени[238]. Впрочем, сражение не зависело уже от Барклая-де-Толли, ибо через несколько часов по вступлении армии в лагерь при Царевом Займище получено было известие о Высочайшем повелении: быть Князю Кутузову Главнокомандующим над всеми армиями, по скором его прибытии к войскам. На рескрипт, коим Император по сему случаю удостоил Барклая-де-Толли, он отвечал: «Всякий верноподданный и истинный слуга Государя и Отечества должен ощущать истинную радость, при известии о назначении нового Главнокомандующего всеми армиями, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, Всемилостивейший Государь, выражение радости, которой я исполнен. Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям Вашего Величества. Что касается до меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить Отечеству во всяком звании и достоинстве». Так кончилось главное начальство Барклая-де-Толли над первыми двумя армиями. Заключим описание времени его предводительства собственными его словами, писанными Государю, накануне прибытия Князя Кутузова: «Не намерен я теперь, когда наступают решительные минуты, распространяться о действиях армии, которая была мне вверена. Успех докажет: мог ли я сделать что-либо лучшее для спасения Государства? Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, Ваше Императорское Величество изволили бы получать донесения о сражениях, и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться».

Назначение князя Кутузова главнокомандующим всеми армиями и свидание императора Александра с шведским наследным принцем

Причины назначения одного Главнокомандующего над всеми армиями. – Суждение Комитета. – Назначение Князя Кутузова. – Высочайшие рескрипты Князю Кутузову и другим Главнокомандующим. – Отбытие Государя в Аво. – Цель свидания с Шведским Наследным Принцем. – Договор 18 Августа. – Отправление Финляндского корпуса в Ревель. – Предложение об уступке Аландских островов. – Ответ Государя. – Письмо Шведского Принца. – Назначение и сила Финляндского корпуса.

Повсеместное недоверие к Барклаю-де-Толли и разномыслие его с Князем Багратионом омрачали виды на будущее. Сверх того, кроме двух армий, порученных начальству сих Генералов, находились еще отдельные армии и корпуса, в 17 губерниях составлялось ополчение, вся Россия готова была вооружиться. Недоставало только главного над всеми силами предводителя для направления их к одной общей идее. Необходимость в верховном вожде становилась все более и более ощутительной. Суждение о столь важном деле передано было Императором Комитету, составленному из Генерал-Фельдмаршала Графа Салтыкова, Генералов Вязмитинова, Графа Аракчеева и Балашева и Действительных Тайных Советников Князя Лопухина и Графа Кочубея. 5 Августа, в день Смоленского сражения, в 7 часов пополудни, собрались они в доме Графа Салтыкова и совещались до 10 часов с половиной. Дабы поставить Комитет в известность о положении дел, сообщены ему были донесения Главнокомандующих и разные частные письма, полученные из армии. По выслушании тех и других Комитет единогласно признал, что «недеятельность в военных операциях происходила от недостатка над всеми армиями положительной единоначальной власти, и сколь невыгодно такое раздробление, столь напротив необходимо общее ее соединение». Основывая сие заключение «на положении обстоятельств вообще и на том, что по действию разных армий на значительном пространстве они обязаны всегда соглашать свои движения и действия одна с другой, – Комитет находил необходимо нужным: 1) Назначить над всеми войсками одного общего Главнокомандующего; 2) назначение его должно быть основано на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем и на старшинстве»[239]. Потом рассуждали: кого предложить в Главнокомандующие, и называли нескольких Генералов: Беннигсена, Князя Багратиона, Тормасова и жившего давно в отставке Графа Палена, но находили, что ни один из них не соответствовал вполне тем условиям, какие требовались для занятия места верховного предводителя. Судеб исполненное имя Кутузова было произнесено последнее, но зато, едва только его выговорили, прекратились прения. Все члены Комитета признали, что один Кутузов соединял в себе качества, соделывающие его достойным великого назначения, как по старшинству, так и по заслугам. Вместе с тем положили мнением: предоставить одному Кутузову власть, постановленную Учреждением о большой действующей армии, и велеть начальникам губернских ополчений доносить ему об успехе вооружения и о местах, где уже собрано было земское войско.

Единогласное определение Комитета было не что иное, как отголосок общего мнения всего Государства о Кутузове. Он командовал тогда Петербургским Ополчением, занимался им от всей души, присутствовал при приеме ратников, вооружении и обмундировании их, делал им лично наставления и увещания. Глядя на него, когда он с важностью заседал в Казенной Палате и Комитетах Ополчения и входил во все подробности формирования бородатых воинов, можно было подумать, что он никогда не стоял на высоких ступенях почестей и славы, не бывал послом Екатерины и Павла, не предводительствовал армиями и степень начальника земского ополчения почитал целью своего самолюбия. А между тем, как простой зритель, он издалека смотрел на борьбу народов, на повсеместное отступление армий, с которыми полвека делил на ратном поле труды, славу, неудачи, все случайности переменчивого счастья на войне. Но по мере того как Наполеон подавался вперед и перед ним все уступало, взоры России устремлялись на Кутузова; его имя было у всех на языке, из глубины сердца призывали ето на защиту родины. Он получал безымянные письма, в которых изъявляли прискорбие о бездействии его. За несколько дней перед его назначением Император возвел его в Княжеское достоинство, и сия награда была вообще принята предвестницей того, что скоро откроется полководцу поприще, на котором Отечество жаждало видеть его.

8 Августа, после обеда, Государь велел Кутузову приехать на Каменный Остров и объявил ему, что назначает его в Главнокомандующие над всеми армиями и ополчениями. Кутузов, как он сам в тот вечер рассказывал в тесном кругу своих родных, «принял повеление из уст Императора с христианским смирением, как призвание свыше». «Я не оробел, – говорил он, – и с помощью Божией надеюсь успеть, но, слушая Государя, я был растроган новым назначением моим». В тот же день Князь Кутузов удостоен следующим рескриптом.

«Князь Михаил Илларионович! Настоящее положение военных обстоятельств Наших действующих армий хотя и предшествуемо было начальными успехами, но последствия оных не открывают еще той быстротой деятельности, с каковой надлежало бы действовать на поражение неприятеля. Соображая сии последствия и извлекая истинные тому причины, Я нахожу нужным назначение над всеми действующими армиями одного общего Главнокомандующего, которого избрание, сверх воинских дарований, основывалось бы и на самом старшинстве. Известные военные достоинства ваши, любовь к Отечеству и неоднократные опыты отличных ваших подвигов приобретают вам истинное право на сию Мою доверенность. Избирая вас для сего важного дела, Я прошу Всемогущего Бога да благословить деяния ваши к славе Российского оружия, и да оправдает тем счастливые надежды, которые Отечество на вас возлагает».

Ко всем Главнокомандующим: Тормасову, Князю Багратиону, Барклаю-де-Толли и Чичагову отправлены следующие, одинакового содержания рескрипты:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соединений двух армий, возлагают на Меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными Главного Начальника. Я избрал для сего Генерала от Инфантерии Князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю вам со вверенной вам армией состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые Мне весьма приятно будет отличать подлежащими наградами».

Исполнились надежды, давно питаемые Россией и о коих упомянуто также в Высочайшем рескрипте Кутузову. Надежды не были тщетны. В четыре месяца Кутузов одержал совершеннейшее торжество, о каком летописи когда-либо упоминали, промчал славу Российского оружия в отдаленнейшие пределы света и приуготовил избавление Европы. Возведение его на степень главного предводителя праздновала Россия с такою радостью, какой она еще не ощущала со времени вторжения неприятелей. Никогда голос Империи не был столь единодушен и решителен. Достоинство, признаваемое в полководце целым народом, не есть фимиам лести: это излияние чувств 50 миллионов человек к представителю их славы. Поколение 1812 года выросло, возмужало в громкое, волшебное царствование Екатерины; от вождя времен Ее ждало оно побед и заранее венчало бессмертием того, о ком Державин в пророческом духе вещал: «Смерть сквозь главу его промчалась, Но жизнь его цела осталась: Сам Бог его на подвиг блюл!»[240]

На другой день после назначения Князя Кутузова Император отправился в Або для свидания с Наследным Шведским Принцем. При начале войны писал к нему Государь о желании Своем лично с ним познакомиться, но обстоятельства до тех пор не дозволяли Его Величеству совершить Своего намерения. Императора сопровождали Графы Румянцев и Аракчеев, Генерал-Адъютант Кутузов и Флигель-Адъютант Чернышев. 12 Августа, в 6 часов после обеда, прибыл Император в Або, остановился в доме Бремера, на большой площади, и был встречен Генерал-Губернатором, Сенатом и чиновниками разных управлений. Радостные клики гремели повсюду и возобновлялись при каждом появлении Государя в окнах. По два дня город был иллюминова[241]. Празднеств никаких не было. Государь сказал депутации граждан, что «по смутным обстоятельствам не считает совместным принять приглашение на приготовленный городом бал». На следующее утро Его Величество был на разводе, в Сенате, в походном лазарете и ездил на дрожках по городу и за заставу. Три дня Император ожидал Принца и часто прогуливался один по морскому берегу. 15-го, в 7 часов вечера, прибыл Наследный Принц на фрегате «Яррамасе». У Шлосса он сел на Русский катер и плыл вверх по реке к назначенному для Его Высочества дому Ландсгевдинга.

Цель свидания Государя с Наследным Принцем состояла в укреплении союза России с Швецией. Личное знакомство и дружба Монархов суть самые надежные поруки доброго между ними согласия и прочности существующих между ними договоров. Сим правилом руководствовался Император Александр во все Свое царствование, и постоянно с полным успехом, чему, конечно, способствовали Его обворожительные свойства, убедительное красноречие и правота дела, которая была всегда на Его стороне. Через два дня, 18 Августа, подписали в Або договор, долженствовавший распространить условия союза с Швецией, заключенного 24 Марта. Главные статьи договора были следующие: 1) Россия обязывалась выставить 35 000 человек, вместо 15, или 20 000, назначенных в трактате 24 Марта, для высадки в Германию и покорения Норвегии. Из числа 35 000 прибыть на берега Шонии 25 000 в конце Сентября, а если можно и скорее; остальные же 10 000 в Ноябре. 2) Немедленно по прибытии 25 000 Русских в Шонию обязывалась Швеция открыть военные действия высадкой в Зеландию и на Датские острова. 3) Если Датский Король не уступит добровольно Норвегию, не согласится присоединить своих войск к Русским и Шведским и, следственно, надобно будет вооруженной рукой напасть на Зеландию, то Россия все права свои на завоевание сей области уступает Швеции. 4) В случае заключения с Наполеоном мира, на основании которого пределы России распространились бы до Вислы, Швеция обязывалась признать такое расширение наших границ. 5) Россия давала Швеции в заем 1 500 000 рублей, частью деньгами, частью мукой и зерновым хлебом, с обязательством получить обратно сию сумму через 16 месяцев после присоединения Норвегии к Швеции.

Из договора 18 Августа видно, что действия против Дании были отложены до исхода Сентября. На то были разные причины: 1) Ни Русские войска в 25-тысячном составе, как трактатом определялось, ни Шведские не были готовы. 2) Надобно было снестись предварительно с Лондонским Двором о действиях против Дании и Норвегии. 3) Бывшая тогда в самом разгаре война в России не дозволяла помышлять о каком-либо постороннем предмете, кроме усиления наших армий, действовавших против Наполеона. Коль скоро истина сия была признана, то уже нетрудно было извлечь из нее и последствия. Рассуждая, что в продолжение шести недель, на которые отсрочивалась высадка в Зеландию, находившийся в Финляндии корпус, под начальством Графа Штейнгеля, оставался праздным, положили перевезти его немедленно в Ригу и употребить там до 1 Октября, а к сему сроку возвратить его на прежнее место и отдать в распоряжение Шведского Принца. Предложение об отправлении войск наших из Финляндии к Риге на шесть недель было сделано самим Наследным Принцем и принято Государем тем с большим удовольствием, что совершенно согласовалось с видами Его Величества. Однако, желая на будущее время быть правым, если бы Граф Штейнгель не успел к 1 Октября возвратиться в Финляндию, Государь заметил, что нельзя наверное определить времени, когда сим войскам можно будет отплыть обратно из Риги, ибо, введя их единожды на театр войны, завязав их там в дела, не легко будет воротить. Такое замечание было неопровержимо, но превосходство сил Наполеоновых соделывало необходимым ставить против него сколько можно больше войск, не раздробляя их дальним походом в Данию. От Стокгольмского Двора не могло ускользнуть, что для самого приобретения Норвегии должно было предварительно способствовать России в успешной борьбе с Наполеоном.

Скрепление дружества с Швецией, следственно, обеспечение России со стороны Финляндии и возможность употребить Финляндский корпус там, где в нем настояла надобность, – таковы были непосредственные следствия пребывания Государя в Або. В продолжение оного предстояло Императору испытание, явившее вновь Его непоколебимое намерение удержать в самое тяжкое время честь и достояние России. С самого прибытия своего в Швецию Наследный Принц особенно дорожил дружбой Государя, но вместе с тем, видя, сколь выгоден был в 1812 году союз его для России, возымел мысль просить некоторого вознаграждения. Не желая лично объясняться с Императором о предмете, для Его Величества неприятном, избрал он для сего Флигель-Адъютанта Чернышева, привыкши говорить с ним откровенно, когда еще был Французским Маршалом. Он призвал его к себе и сказал, что, отсрочив поход в Норвегию и предоставя в распоряжение Его Величества корпус Графа Штейнгеля, он надеется на взаимность, что Император имеет случай оказать ему великодушие и явить Швеции, как полезен для нее союз с Россией, сделав самую ничтожную уступку – Аландские острова. Чернышев тотчас доложил о сем предложении Государю и получил повеление отвечать Принцу, что «хотя Император и дорожит его дружбой и тесной связью с Швецией, однако не уступит ни аршина земли, даже если бы довелось Ему удалиться в Сибирь и там сражаться за неприкосновенность Империи». Если хотим постигнуть всю великость ответа, должно знать, что за несколько часов перед тем Государь получил донесение о падении Смоленска!

Три дня продолжалось свидание в Або. 18 Августа, в 5 часов пополудни, Наследный Принц отправился обратно в Стокгольм; через час потом выехал Государь и прибыл в Петербург 21 Августа. До какой степени личное знакомство сдружило Государя с Наследным Принцем, свидетельствуют следующие слова из первого после свидания письма его к Императору, от 4 Сентября. «Минуты, – говорит он, – проведенные с Вашим Величеством в Або, и разговоры наши оставили в душе моей впечатления, которые сохраню вечно. Желаю иметь случай доказать Вашему Величеству всю полноту чувствований, Вам посвященных, и счастлив надеждой, что буду в состоянии осуществить мои желания».

Что касалось до войск, бывших в Финляндии, то на первый случай назначались они для освобождения Риги от осады и должны были отплыть в Ревель на военных и купеческих судах из Гельсингфорса, с Аландов и из Або. По высадке в Ревеле они поступали под начальство Рижского Военного Губернатора Эссена. «Оттого вы получите такое усиление, – сказано в Высочайшем рескрипте Эссену, – что Я не сомневаюсь в успехах ваших и поверхности над неприятелем, которого силы, по всем известиям, весьма в посредственном числе в окрестностях Риги и Митавы». Государь велел Эссену, по прибытии войск из Финляндии, непременно овладеть неприятельской осадной артиллерией и освободить крепость от формальной осады[242]. Число войск, отправленных из Финляндии, превышало 17 000 человек[243]. Пехотным и егерским полкам десантного корпуса велено быть в одном действующем батальоне, таким образом, что 2-й батальон каждого полка сдавал в выступающий 1-й всех своих рядовых, отчего роты 1-го батальона были в двойном комплекте людей. Штаб-, Обер– и унтер-офицеры и музыканты расформированных батальонов оставлены в Финляндии для нового укомплектования[244].

Первые действия князя Кутузова

Отъезд Князя Кутузова из Петербурга. – Прибытие в Гжатск. – Письмо к Графу Ростопчину. – Донесение Государю. – Числительная сила армии. – Рескрипт Государя. – Повеления Тормасову и Чичагову. – Составление нового штаба. – Воззвание к Смолянам.

Через два дня после отъезда Государя из Петербурга в Або Князь Кутузов отправился в армию, 11 Августа, в воскресенье. Около дома его, на Дворцовой набережной Невы, от Гагаринской пристани до Прачешного моста, толпился народ. Часов в 9 Князь Кутузов сел в карету, но от тесноты принужден был ехать шагом. Отовсюду раздавались пожелания счастливого пути и победы. Князь поехал в Казанский Собор, где слушал молебен, стоя на коленях. Протоиерей Иоанн окропил его святой водой, подал ему честный и животворящий Крест Господень и на блюде образ Казанской Божьей Матери. Кутузов возложил на себя образ. В несколько минут церковь наполнилась народом, желавшим проводить своего вождя, не предчувствуя, что Кутузову оставалось жить не более восьми месяцев и что по прошествии сего времени только хладные останки полководца будут покоиться в том самом храме, где он теперь, готовясь к великому подвигу, призывал на помощь Всевышнего. Выходя из церкви, Князь Кутузов сказал священникам: «Молитесь обо мне; меня посылают на великое дело».

На первой станции, в Ижоре, Князь Кутузов встретил курьера из армии. Имея разрешение распечатывать привозимые оттуда бумаги, он узнал здесь о падении Смоленска и сказал: «Ключ к Москве взят!» Подробности Смоленского сражения были в тот же вечер переданы ему ехавшим из армии в Петербург Цесаревичем Константином Павловичем[245]. По всей дороге жители городов и селений стекались около Князя Кутузова и напутствовали его благословениями. 12-го приехал он в Крестцы, 15-го в Вышний Волочок, рано поутру 16-го в Торжок, где встретил Генерала Беннигсена, который, по разномыслию с Барклаем-де-Толли, возвращался из главной квартиры в Петербург. Князь Кутузов объявил ему Высочайшее повеление ехать обратно в армию. Он встретил также Генерала Фуля, но не пригласил его с собой. Из Торжка Князь поворотил на Старицу и Зубцов, в намерении выехать на столбовую Смоленскую дорогу у Гжатска. По мере приближения его к сему городу более и более обнаруживались признаки губительной войны. Помещики и поселяне Смоленской губернии тысячами спасались от неприятельского нашествия. Одни с имуществом, другие без всего, в рубище, тянулись ко Ржеву, Волоколамску и далее, кочуя подле дороги, на полях. Отрадно было несчастным появление Князя Кутузова. Несколько раз останавливался он, стараясь утешать бесприютных. Старцы заставляли внуков лобызать стопы его; матери поднимали к небу грудных младенцев; только и слышно было: «Спаси нас! Побей супостата!» 17 Августа, в 11 часов утра, Князь Кутузов был в виду Гжатска. В 5 верстах от города множество жителей, вышедших ему навстречу, остановили его карету, выпрягли лошадей и везли ее на себе до приготовленного для него дома купца Церевитинова.

В Гжатске Князь Кутузов занялся отправлением ответов и разрешений на запросы и донесения, с которыми ожидали его курьеры, присланные из разных мест. Самое примечательное из его писем было следующее, к Графу Ростопчину: «Письмо ваше прибыло со мной в Гжатск сей час, в одно время. Не видавшись еще с командовавшим доселе армиями Военным Министром и не будучи еще достаточно известен о всех средствах, в них имеющихся, не могу ничего сказать положительного о будущих предположениях насчет действия армий. Не решен еще вопрос: потерять ли армию или потерять Москву? По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России. Теперь я обращаю все мое внимание на приращение армии, и первым усилением для оной будут прибывающие войска Милорадовича, около 15 000 составляющие. Ираклий Иванович Марков извещает меня, что уже 11 полков военного Московского ополчения выступили к разным пунктам. Для сего надежного оплота желательно бы было иметь ружья с принадлежностями, и я, усмотрев из ведомостей, ваши при отношении ко мне приложенных, что в Московском арсенале есть годных 11 845 ружей и с лишком 2000 мушкетов и карабинов да требующих некоторой починки ружей, мушкетов и штуцеров с лишком 18 000, покорно просил бы вас, теми средствами, какие вы заблагорассудите, приказать починкой исправить, а я как о сих, так и о первых узнаю от Военного Министра, буде не назначено им другого какого-либо употребления, может быть, употреблю на ополчение, и вас не умедлю о том уведомить. Вызов 80 000, сверх ополчения, вооружающихся добровольно сынов Отечества, есть черта, доказывающая дух Россиянина и доверенность жителей Московских к Начальнику, их оживляющему. Вы, без сомнения, оный поддержите так, чтобы армия в доверенности успехов своих могла при случае ими воспользоваться, и тогда прошу вас направлять их к Можайску».

Из Гжатска Князь Кутузов отправился на купеческих лошадях в Царево Займище, где в тот день армия имела роздых. Поздоровавшись с почетным караулом, для него поставленным, он сказал, смотря на солдат: «Можно ли все отступать с такими молодцами?» Потом, при восклицаниях восторга, объехал он войска, не в виде вновь прибывшего начальника, но как будто бы он при них находился с начала войны, как полный распорядитель, давнишний хозяин, которому все известно, потому что он имел в предводительстве многолетний навык и давно искусился в опыте на высших степенях государственного действования. На ясном небе взвился огромный орел и парил над Кутузовым: куда он, туда и орел. Князь снял свою белую фуражку, приветствовал царя пернатых, как вестника успехов, и провозгласил: «Ура!» Полки повторили восклицание. По лагерю разнеслась весть о приезде Князя Кутузова, с чем все друг друга поздравляли, как с верным залогом победы. Кто мог, спешил ему навстречу. Даже солдаты, шедшие с котлами за водой, по обыкновению вяло и тихо, узнав о его прибытии, с криком: «Ура!» побежали к реке, воображая, что уже гонят неприятеля. Тотчас явилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов». Все взоры и сердца обратились к полководцу, русскому по имени и свойствам. Его приезд, во время самого неблагоприятного положения дел, воскресил упадший дух, оживил в воинах самосознание непобедимости.

Новый период войны начался – единоначалием. Главнокомандующие отдельными армиями подчинились одному лицу и заняли места второстепенные. Все действия совокупились во вновь прибывшем 67-летнем полководце. Последуем за каждым его шагом, за каждой его мыслью, ибо все распоряжения происходили от него одного. Он был враг советов и не требовал мнений посторонних. К тому же при отправлении его из Петербурга не было дано ему письменного операционного плана: Император разрешил ему действовать по собственному усмотрению. Одно строжайше воспретил Он: вступать в переговоры с Наполеоном, и приказал еще, при благополучном обороте войны, защищая нашими войсками западные губернии, поступать кротко с теми несчастными их жителями, которые в отношении к России забыли долг верноподданных. В сих чертах кто не узнает Императора Александра? Неумолим к Наполеону – милосерд к безоружным.

Осмотрев войско и местоположение, Князь Кутузов приказал отступить из Царева Займища к Гжатску. Причины отступления и другие обстоятельства изложены им в следующем, первом, донесении его от 19 Августа: «Я нашел, что многие полки от частых сражений весьма истощились, потому что только один вчерашний день прошел без военных действий. Я принял намерение недостающее число людей пополнить приведенными вчера Генералом Милорадовичем и впредь прибыть имеющими войсками, пехоты 14 587, конницы 1002 человека, так, чтобы они были распределены по полкам, потому что это войско ненадежно, состоя из рекрутов и имея большой недостаток в Штаб и Обер-Офицерах. Я предпочел отправить обратно назад Штаб-, Обер– и унтер-офицеров, а барабанщиков и всех рядовых обратить к укомплектованию старых полков, потерпевших в сражениях. Для удобнейшего укомплектования велел я из Гжатска отступить на один марш и, смотря по обстоятельствам, еще на другой, чтобы на вышеупомянутом основании присоединить к армии отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников. К тому же местоположение при Гжатске я нашел невыгодным. Усилясь таким образом, как через укомплектование потерпевших войск, так и через приобщение к армии некоторых полков, формированных Князем Лобановым-Ростовским, и части Московской милиции, в состоянии буду для спасения Москвы отдаться на произвол сражения, которое, однако же, предпринято будет со всеми осторожностями, каких важность обстоятельств требовать может. Имеющуюся ныне с армией Смоленскую милицию и часть Московской, в готовность пришедшую, употребить я намерен таким образом, что приобщу их к регулярным войскам, не с тем, чтобы ими оные комплектовать, но чтобы их употреблять можно там было иногда к составлению с пиками 3-й шеренги, или ставить их за батальонами малыми резервами, для отвода раненых, или для сохранения ружей после убитых, для делания редутов и других полевых работ, наипаче замещать места при обозах, дабы уже там ни одного солдата держать нужды не было. При сем должно взять ту осторожность, чтобы внушить им, что их состояние оттого нимало не переменится, что они остаются временными воинами и что все, от Вашего императорского Величества им обещанное, сохранится свято; сие готов я утвердить им и присягой».

Числительная сила 1-й и 2-й армий заключалась, по строевому рапорту, представленному Князем Кутузовым при первом донесении Государю, в 95 734 человеках. В том же донесении он говорит, что, по сведениям, которые нашел он в армии, полагали у Наполеона 165 000 человек, но что, по его мнению, столько войск у неприятеля быть не может. Князь Кутузов просил также о присоединении к армии некоторых резервов, формировавшихся в низовых губерниях. В ответ Государь удостоил Князя Кутузова следующим рескриптом: «Соображаясь с присланными от вас рапортами, нахожу: 1) Что наличное число людей в армиях показывается кавалерии и пехоты 95 734 человека, поступают из корпуса Милорадовича 15 589, собранных из разных мест 2000, что и составляет 113 323 человека; сверх того не включены в рапортах находящиеся в отдельных отрядах полки, с коими уповательное число армии составлять будет 120 000 человек. 2) Мнение ваше, полагающее донесение о состоянии неприятельских сил в 165 000 увеличенным, оставляет Меня в приятной уверенности, что вышеозначенное число усердных русских воинов, под предводительством опытного и прозорливого полководца, поставит преграду дальнейшему вторжению наглого врага и, увенчав вас бессмертной славой, передаст имя ваше потомству, как избавителя Москвы, а вверенное вам воинство украсится вечными лаврами. 3) Касательно упоминаемого вами распоряжения о присоединении от Князя Лобанова-Ростовского новоформируемых полков, Я нахожу оное к исполнению невозможным, по неготовности еще сих полков, а особливо по необходимости иметь устроенное войско для образования и содержания нового рекрутского набора, по коему поступает до 180 000 рекрут, которых и предполагается содержать и образовать при сих новоформируемых полках, без чего и самый сбор рекрутов учинится невозможным. Посему Я нахожу необходимым, дабы вы формируемых Князем Лобановым и Генерал-Лейтенантом Клейнмихелем полков в армию не требовали на первый случай, а по мере приготовления рекрутов они будут немедленно доставляться во вверенные вам армии, коих усиление ныне можете произвести, помещая в оные внутренние ополчения. Московская сила, с приписанными к ней губерниями, составляет до 80 000 человек, кои, не переменяя ни своего предназначения, ни одежды, могут весьма служить в армиях, даже быв размещены при регулярных полках»[246].

Князь Кутузов известил Тормасова и Чичагова о своем прибытии к войскам и намерении принять генеральное сражение. Посланные к ним повеления были следующего содержания:

1) Тормасову: «Вы согласиться со мной изволите, что в настоящие критические для России минуты, тогда, как неприятель находится в сердце России, в предмет действий ваших не может уже входить защищение и сохранение отдаленных наших Польских провинций. Но совокупные силы 3-й армии и Дунайской должны обратиться на отвлечение сил неприятельских, устремленных против 1-й и 2-й армий. А посему, собрав к себе все силы Генерала Эртеля, у Мозыря находящиеся, и Генерала Сакена в Житомире, идти с ними вместе с вашей армией и действовать на правый фланг неприятеля. За сим Адмирал Чичагов, перешедший уже со всей армией, сего месяца 17-го числа, Днестр у Каменца, примет на себя все те обязанности, которые доселе в предмет ваших операций входили и, занимая действиями своими пункты, ныне вами оставляемые, содержа беспрерывную коммуникацию с вами, операциями своими содействовать должен всеми силами общей цели, о чем я ему с сим пишу. С сим нарочным буду я ожидать уведомления вашего о тех мерах, какие вы по сему предпринять изволите, о пунктах ваших операций, равно и сведения о состоянии настоящих сил ваших».

2) Извещая Чичагова о данном Тормасову назначении, Князь Кутузов присовокупил: «Прибыв к армии, я нашел неприятеля в сердце древней России, так сказать, под Москвой.

Настоящий мой предмет есть спасение Москвы самой, а потому не имею нужды изъяснять, что сохранение некоторых отдаленных Польских провинций ни в какое сравнение с спасением древней столицы Москвы и самых внутренних губерний не входит».

Таковы были распоряжения Князя Кутузова вообще насчет четырех подведомственных ему армий[247]. Что касается до внутреннего управления первых двух, поступивших под его непосредственное начальство, то он объявил, приказом от 18 Августа, что Князь Багратион и Барклай-де-Толли сохраняют власть, присвоенную им по званию Главнокомандующих над их армиями. Лично при себе составил он особенный штаб и велел Беннигсену состоять при нем «на таком основании, как начальники главных штабов относительно к каждому из Главнокомандующих армиями». Полковник Кайсаров был назначен дежурным Генералом, а Генерал-Майор Вистицкий Генерал-Квартирмейстером 1-й и 2-й армий; впоследствии место его занял Полковник Толь.

Окончив первоначальные распоряжения, Князь Кутузов обратился к доблестным, злополучным смолянам, в следующем печатном объявлении: «Достойные Смоленские жители, любезные соотечественники! С живейшим восторгом извещаюсь я отвсюду о беспримерных опытах в верности и преданности вашей к Престолу Августейшего Монарха Нашего и к любезнейшему Отечеству. В самых лютейших бедствиях своих показываете вы непоколебимость своего духа. Вы исторгнуты из жилищ ваших, но верой и верностью твердые сердца ваши связаны с нами священными, крепчайшими узами единоверия, родства и единого племени. Враг мог разрушить стены ваши, обратить в развалины и пепел имущества, наложить на вас тяжкие оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших. Таковы Россияне! Царство Российское издревле было едина душа и едино тело. Оно всегда подвигалось волей своих Самодержцев и пламенной любовью к ним и к Отечеству своему. Да подкрепит Всевышний многотерпение ваше, любезнейшие и достойнейшие соотечественники! Да услышит моления ваши, да поможет вам свергнуть с себя иго и да водворит паки во единое семейство мир, тишину, славу и благоденствие, коими доселе мы наслаждались».

От царева займища до Бородина

Отступление от Царева Займища к Бородину. – Местность Бородина. – Диспозиция. – Наполеон готовится к сражению. – Движение неприятелей из Гжатска. – Дело 24 Августа. – Числительная сила и нравственное состояние воюющих армий.

Позади Князя Кутузова, до Москвы, не было более регулярных войск. Хотя формирование земской силы 2-го округа, губерний: Тульской, Калужской, Рязанской, Владимирской, Ярославской и Тверской, приходило к окончанию, но ополчения еще не выступали из пределов своих губерний. У них, как и у ополчений Смоленского и Московского, полки которого не все еще присоединились к армии, почти не было огнестрельного оружия. Вообще они едва имели подобие военного устройства. За месяц взятые от сохи, отуманенные быстрым переходом от пашни в стан воинский, обутые в лапти, с кольями вместо пик, они хотя горели усердием сразиться, но нельзя еще было вести их в правильный бой с опытными полками Наполеона. На скорое содействие отдельных армий Князю Кутузову также не можно было полагаться, по причине отдаленности их: Тормасов стоял за Стырем, Граф Витгенштейн против Полоцка, Чичагов переходил через Днестр. От Гжатска до Москвы не находилось ни крепости, ни укрепленного лагеря, где бы удобно было, хотя на короткое время, удержать превосходного неприятеля или, пользуясь ими, маневрировать. Следственно: оставалось избрать выгодное место для сражения, которого требовали не только блага Государства, но и самая честь Российского оружия, дать битвой отпор Наполеону и потом действовать по обстоятельствам. С сей целью были посланы офицеры для отыскания позиции, и 19 Августа армия выступила из Царева Займища. В тот же день прошла она через Гжатск и ночевала при деревне Ивашковой, 20-го продолжала отступление к Дурыкину, 21-го к Колоцкому монастырю и 22-го потянулась к Можайску. Во время сих маршей Князь Кутузов пополнил полки резервами, приведенными Милорадовичем, который, по сдаче их, принял начальство над двумя корпусами: Багговута и Графа Остермана. Генералам приказано отослать к полкам кавалеристов и казаков, бывших у них на посылках, и ограничиться конвоями, какие определялись полевым учреждением. Всем чинам подтверждено: ни под каким видом не иметь обозов более того числа, какое назначено каждому. Между тем посланные в тыл армии офицеры донесли, что, не доходя 11 верст до Можайска, отыскано крепкое место, при селе, имя которого разве тогда изгладится из памяти веков, когда померкнет солнце, озаряющее Россию, – говорим о селе Бородине.

Рано поутру 22 Августа, опередив армию, прибыл Князь Кутузов в Бородино и, по объезде окрестностей, нашел их соответствующими своим намерениям. Бородинская позиция пересекается надвое большой Смоленской дорогой. Правый фланг примыкает к роще, находящейся между Москвой-рекой и впадающей в нее речкою Колочей; левый фланг оканчивается в кустах у деревни Утицы, на старой Смоленской дороге, ведущей из Гжатска, через село Ельну, в Можайск. Фронт позиции, занимая протяжением около 7 верст, до Бородина прикрыт Колочей, извивающейся по глубокому оврагу, далее ручьем Семеновским и кустами, лежащими между Утицей и Семеновским, и составляет выдавшийся при Бородине тупой угол. Местоположение, образуя общую покатость, склоняющуюся с левого крыла на правое, к Москве-реке и устью Колочи, представляет несколько возвышенных холмов у деревни Шевардино, в 1000 саженях впереди левого фланга. Желая не дать неприятелю возможности овладеть сим пунктом, обозревать все расположение Российских войск и иметь вместе с тем удобство действовать во фланг наступающим по большой дороге к Бородину колоннам, Князь Кутузов велел на одном из трех курганов у Шевардина построить пятиугольный редут, на 12 батарейных орудий, который, однако же, не был совсем окончен. Для лучшего обеспечения правого фланга близ Москвы-реки, построены были перед лесом три отдельные укрепления, да для обороны переправы через речку Колочу, на большой Смоленской дороге, насыпана была сильная батарея у Горок, прикрытая другой батареей, ниже ее, в 300 саженях. В центре, на кургане между Бородином и Семеновским, построен большой люнет, с флангами на 18 орудий, названный впоследствии батареей Раевского. Цель сего укрепления была обстреливать весь скат к ручью Семеновскому и кусты, лежащие по левому берегу оного, доставляя фланговую оборону Бородину. Левее Семеновского устроены три флеша для прикрытия слабейшего пункта позиции и поддержания стрелков, долженствовавших занимать овраг перед фронтом и кусты по направлению к Утице. Главная квартира помещена в селе Татаринове. На плодоносных полях Бородина закипели инженерные работы; ряды штыков засверкали среди жатвы; конница и пехота занимали свои места; батареи выдвигали вперед. «Здесь наконец остановимся!» – думал каждый. Предчувствие не обмануло.

Все частные и казенные обозы отправлены за 6 верст за Можайск; при полках оставлены только патронные ящики, по одной лазаретной карете в батальоне и генеральские экипажи. Корпусным Командирам велено озаботиться устройством свободного сообщения между войсками. Диспозиция, самим Князем Кутузовым, 24 Августа, подписанная, заключалась в следующем:

«Присоединив к себе все подкрепления, прибывшие от Калуги и Москвы, армия ожидает наступления неприятеля при Бородине, где и даст ему сражение. 2-й, 4-й, 6-й и 7-й пехотные корпуса и 27-я дивизия составляют кор-де-баталь и располагаются в две линии. За каждым из них становится по кавалерийскому корпусу: за 2-м пехотным 1-й кавалерийский, за 4-м – 2-й, за 6-м – 3-й, за 7-м – 4-й.

В центре ордр-де-баталь, за кавалерийскими корпусами, станут резервы, в батальонных колоннах, на полных дистанциях, в две линии, а именно: 3-й пехотный корпус, а за ним гвардия и сводные гренадерские батальоны 4-й, 7-й, 1-й и 3-й дивизий. Вторая гренадерская дивизия и сводные гренадерские батальоны 2-й армии становятся за 4-м кавалерийским корпусом и составляют резерв 2-й армии. Все кирасирские полки обеих армий во время действия расположатся позади гвардейского корпуса в полковых колоннах; артиллерия, остающаяся при резервах, составляет резервную артиллерию. Начальники в кор-де-баталь: правый фланг, из 2-го и 4-го корпусов, под командой Милорадовича; центр, из 6-го корпуса, под командой Дохтурова; левый фланг, из 7-го корпуса и 27-й дивизии, под командой Князя Горчакова. Главнокомандующие армиями командуют, как и прежде, войсками, их армии составляющими, то есть: Барклай-де-Толли правым крылом и центром, а Князь Багратион левым флангом; Князь Голицын 1-й командует 1-й и 2-й кирасирскими дивизиями, кои соединить вместе в колоннах за гвардией.

В сем боевом порядке намерен я привлечь на себя силы неприятельские и действовать сообразно его движениям. Не в состоянии будучи находиться во время сражения на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность Гг. Главнокомандующих и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля. Возлагая все упование на помощь Всесильного и на храбрость и неустрашимость российских воинов, при счастливом отпоре неприятельских сил, дам собственные повеления на преследование его, для чего и ожидать буду беспрестанных рапортов о действиях, находясь за 6-м корпусом. При сем случае не излишним почитаю представить Гг. Главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден. На случай наступательного движения, оное производить в сомкнутых колоннах к атаке, стрельбой отнюдь не заниматься, но действовать быстро холодным ружьем. В интервалах между пехотными колоннами иметь некоторую часть кавалерии, также в колоннах, которые бы подкрепляли пехоту. На случай неудачного дела, Генералом Вистицким открыты несколько дорог, которые он Гг. Главнокомандующим укажет и по коим армии должны будут отступать. Сей последний пункт единственно для сведения Гг. Главнокомандующих».

При отступлении нашей армии от Царева Заимища, Наполеон продолжал наступательное движение. 19 Августа авангард его занял Гжатск, в ту же ночь французами сожженный[248]. Спустя день Наполеон вступил в Гжатск. Здесь узнал он о прибытии Князя Кутузова к Русской армии и заключил, что новый Главнокомандующий не станет, подобно своим предшественникам, уклоняться от сражения. Уверенный, что пробил час битвы, Наполеон остановился на два дня в Гжатске, в намерении приготовиться к бою. Гвардии отдан следующий приказ: «Ваши желания исполняются; мы приближаемся к сражению; вы пожнете новые лавры. Император полагается на вас, как на гранитную стену. Он с вами и успех несомнителен. Готовьтесь. Да здравствует Император!»[249] Корпусным командирам строжайше велел Наполеон иметь под ружьем как можно более войск и присоединить к полкам всех отсталых и находившихся при обозах, сделать перекличку, осмотреть полки и оружие инспекторским смотром, представить ведомости о наличном состоянии войск, лошадей, снарядов, показать людей, которые в течение 5 дней могли прибыть к армии, то есть находившихся в ближних командировках. Для свободного движения колонн велено обозам с продовольствием, генеральским и офицерским экипажам идти позади артиллерии и никогда не находиться к авангарду ближе 7 верст, под опасением быть сожженными. Исполнение приказания оказалось невозможным. Генералы и офицеры, боясь в дальнейшем своем следовании встретить недостаток в продовольствии для себя и своих войск, везли необъятное количество повозок. В пример строгости Наполеон сжег при себе две повозки, принадлежащие чиновникам его штаба.

Всего более затруднением предстояло в сборе к сражению множества солдат, находившихся позади армии и при обозах. Пока неприятель шел по Литве и Белоруссии, находил он обывателей, которых употреблял в погонщики, но по вступлении в Смоленскую губернию очутился в безлюдной пустыне. Литовцы и белорусы бежали от обозов, к коим надобно было командировать людей из полков. Для фуражировки приходилось назначать большие команды, удалявшиеся на немалое расстояние от полков, потому что по столбовой дороге все было пусто и разорено. В понятии французов и их союзников Смоленск был рубежом, где кончится Польша и начинается Россия. Почитая себя в неприятельской земле, они полагали все позволительным и предавались всячески неистовствам. На пути своем они ничего не щадили, грабили и жгли. Подле домов раскладывали бивачные огни и не гасили их, подымаясь с ночлегов. Избы и биваки загорались; пламень распространялся по селениям и городам. Часто также неприятели подкладывали огонь единственно из удовольствия вредить, не оставляя за собою ничего, кроме пепла, в отмщение за то, что нигде не находили жителей. Беспорядков никто не прекращал, и солдаты предавались им, как будто имея на то разрешение начальства[250]. В церквах помещались, без разбора, люди, лошади, обозы.

После двухдневных приготовлений к сражению Наполеон выступил из Гжатска. Его армия шла в том же боевом порядке, как прежде: Вице-Король на левом крыле, Понятовский на правом; остальные корпуса столбовой дорогой, за авангардом, состоявшим под начальством Мюрата. Он атаковал, 23 Августа, Коновницына, расположенного с арьергардом у Гриднева, в 15 верстах от Бородина. Коновницын долго не уступал ни одного шага, пока, под вечер, Вице-Король не показался на его правом крыле. Тогда, пользуясь темнотой, он отошел к Колоцкому монастырю. В следующее утро неприятели продолжали наступление и опять атаковали Коновницына. На подкрепление его послан Князем Кутузовым 1-й кавалерийский корпус Уварова, который чином был старее Коновницына, а потому последний и явился к нему в команду, но Уваров отвечал: «Не время считаться старшинством; вам поручен арьергард; я прислан вам на помощь: приказывайте!» Сначала Коновницын оборонялся с успехом. Изюмский гусарский полк, вместе с казаками, опрокинул три французских эскадрона и изрубил их. Однако при появлении Вице-Короля, который, как и накануне, обходил наш правый фланг, Коновницын принужден был отступить и приблизиться к Бородину. Полки арьергарда начали входить в состав корпусов, к коим принадлежали, и, вступая на позицию, открывали взорам неприятеля Русскую армию, устроенную в боевой порядок. Доступ к ней преграждался редутом при Шевардине. Наполеон приказал овладеть им. Защита редута, как отдельного укрепления, была бы с нашей стороны без цели, если бы Князь Кутузов не имел надобности выиграть несколько времени, приводя к окончанию инженерные работы, начатые на позиции.

Неприятель шел по большой дороге и по сторонам, в трех колоннах, державшихся на одной высоте. Часа в 2 пополудни французы начали переходить Колочу у Фомкина и Валуева и направляться на редут. Понятовский следовал туда же от Ельны. В редуте было 12 батарейных орудий. Войска, назначенные для обороны его, под начальством Князя Горчакова, состояли из 27-й дивизии, пяти гренадерских полков, 5-го егерского, двух сводных гренадерских батальонов, двух драгунских полков и 2-й кирасирской дивизии. Князю Горчакову надобно было защищать редут, вправо деревню Шевардино и влево лес, на старой Смоленской дороге. Завязалась перестрелка. Державшись более часа, наши егеря и фланкеры отступили, потому что неприятель, под личным управлением Наполеона, пошел на укрепления колоннами, предшествуемый огнем многочисленной артиллерии. Чрезмерное превосходство сил, двинувшихся в атаку, заставило Князя Горчакова ввести тотчас в дело гренадер, но, пока они подходили, редут и стоявшие для его обороны войска были засыпаны ядрами, гранатами, картечами, пулями. Французские колонны ворвались в укрепление, однако торжество их было непродолжительно. Гренадерские полки, перед которыми шли священники в облачении, с крестом в руках, скоро поравнялись с укрепленной батареей и выгнали из нее неприятеля. Завязался рукопашный бой. То наши опрокидывали Французов, то Французы подавали нас назад. Два раза неприятель вторгался в редут, но не мог в нем утвердиться. Кровопролитие продолжалось до вечера. Редут, село Шевардино и лес на левом крыле остались окончательно за нами.

Казалось, что с наступлением мрака сражение прекратилось, потому что пальба с неприятельской стороны затихла. Когда совсем смерклось, послышалось между редутом и Шевардином приближение войск. Сперва нельзя было в темноте увидеть числа их. Загоревшиеся в расположении неприятельском стоги сена озарили светом своим густую колонну, направлявшуюся косвенно в правый фланг наш. Князь Горчаков послал за 2-й кирасирской дивизией, а Неверовскому с 27-й дивизией велел остановить Французов, которые в темноте не могли видеть Русских войск. Неверовский приказал бывшему впереди полку ссыпать порох с полок и, подойдя к неприятелю, ударить в штыки. Приказание исполнено в мертвой тишине. Взятые внезапно во фланг, Французы оробели, остановились, побежали. Наши смешались с врагами, кололи и гнали их. Подоспела 2-я кирасирская дивизия и довершила поражение неприятеля, принужденного в бегстве своем бросить 5 орудий. Три подбитые пушки остались на месте, две вывезены кирасирами[251]. Сражение прекратилось. К полуночи заметили снова приближение Французских колонн. Долее удерживать редут стало бесполезно, по отдаленности его от позиции. Главнокомандующий велел Князю Горчакову отступить. Во время сего дела, происходившего 24 Августа, Князь Кутузов прибыл из Татариновой на поле сражения. Он сел на скамейку, которую всегда за ним возили, часто пересылался с Князем Багратионом, находившимся в огне, внимательно обозревал местоположение и оставался на поле, доколе не утихла пальба. Ночь осветила новые пожары. 25 Августа прошло спокойно в обеих армиях, за исключением картечных и ружейных выстрелов, посылаемых иногда в неприятельских всадников, несколько раз подъезжавших к нам для обозрений. С укрепленных высот наших, особенно с колокольни Бородина, видно было, как Французы все более и более подавались вправо, как леса наполнялись их стрелками и артиллерия, пробираясь разными тропами, выезжала на холмы и пригорки. Замечая скопление неприятеля на нашем левом крыле, Князь Кутузов приказал сделать некоторые перемены и в размещении войск: сводным Гренадерским батальонам 2-й армии, Графа Воронцова, занять укрепление у Семеновского; за Графом Воронцовым, во второй линии, стать 27-й дивизии, Неверовского; позади Семеновского 2-й гренадерской дивизии, Принца Мекленбургского; корпусу Тучкова, подкрепляемому 7000 Московского ополчения, отделиться из резерва и стать, не доходя до Утицы на старой Смоленской дороге, которая была в версте от нашего левого крыла и, проходя через лес, склонялась в тыл позиции. Остальные полки ополчения Смоленского и Московского размещены позади линий, для подания помощи раненым. Четыре егерских полка посланы в лес и кусты между Утицей и Семеновским, охранять связь между корпусом Тучкова и 2-й армией. Главную квартиру свою Князь Кутузов перенес из Татаринова в Горки.

В продолжение 25 Августа Наполеон делал лично обозрения нашей позиции. Подъехав к редуту, за овладение коим накануне происходило дело, он спросил: сколько полонено Русских? «Они не сдаются в плен, – отвечал один из бывших в деле генералов. – Они лишь умирают». – «Прекрасно! Будем их убивать», – возразил Наполеон. В сих словах заключается ключ к его распоряжениям, состоявшим в следующем: Понятовскому наступать по старой Смоленской дороге, стараясь обходить наше левое крыло. Для главного удара назначались корпуса Даву, Нея и Жюно, подкрепленные гвардией и порученными Мюрату кавалерийскими корпусами: Монбрена, Нансути и Латур-Мобура. Они должны были взять укрепления перед Семеновским, обрушиться на наше левое крыло, опрокинуть его или запереть в колено, образуемое Колочью и Москвой-рекой. Вице-Королю, бывшему с своим пехотным корпусом и кавалерийским Груши на левом крыле, велено овладеть сначала Бородином, для удержания оттуда наступательных движений, какие мог бы сделать Князь Кутузов своим центром или правым крылом, а потом, при дальнейших успехах Даву, Нея, Жюно и трех находившихся с ними кавалерийских корпусов, перейти Колочу, атаковать нашу курганную батарею и довершить поражение Русской армии атакой и прорывом центра ее. На артиллерийского Генерала Сорбье возложил Наполеон открыть огонь в 6 часов утра из 62 орудий и тем дать общий сигнал к началу сражения. После того, со всеми гаубицами гвардейской артиллерии, быть в готовности двинуться туда против наших укреплений, куда надобность потребует. Начальнику артиллерии 3-го корпуса приказано выставить 40 орудий и 16 гаубиц против курганной батареи, а начальнику артиллерии 4-го корпуса открыть огонь из батареи, устроенной против Бородина. Гвардии прибыть к 5 часам к Шевардинскому редуту и расположиться влево за редутом побригадно: молодой гвардии в первой линии, гвардейской кавалерии во второй, старой гвардии в третьей. Гвардейской артиллерии стать на левом фланге гвардии. Великим числом войск, обращенных на полутораверстное пространство между Бородином и лесом, надеялся Наполеон сломить стоявших там Русских и отбросить их от Московской дороги, прежде нежели Князь Кутузов успеет подкрепить свои боевые линии. Несмотря на решительность всех распоряжений, на уверенность в победе, которую в течение дня обнаруживал Наполеон в разговорах с разными генералами, он не пренебрег мерами осторожности и приказал соорудить несколько полевых укреплений. Между тем дали войскам необходимый перед сражением отдых. Стоявшая на левом крыле конница отправилась поить лошадей в Москве-реке и, узнав имя реки, провозгласила его с восторгом. Мгновенно восторг разнесся по неприятельскому стану, и донесли о сем открытии Наполеону. Он отвечал: «По имени этой реки назовем победу, которую одержим завтра».

О числе неприятельских войск, участвовавших в Бородинском сражении, Французское Правительство не издало в свет официальных сведений. У нас есть только клочки или отрывки строевых рапортов, перехваченных во время бегства неприятелей. Показания иностранных писателей разноречивы. Один полагает Наполеонову армию в 120 000, другой в 130 000, третий в 140 000 человек. К определению числительной силы Наполеона при Бородине может послужить повеление его, данное при переходе через Днепр при Расасне и Хомине. Выступая к Смоленску, он писал к одному из маршалов, что в главной армии под ружьем 200 000 человек, но Французские писатели утверждают, что тогда было только 185 000 человек. Положим, что, по своему обыкновению, Наполеон преувеличил число войск, а сочинители уменьшили оное и что при переходе через Днепр состояло налицо 190 000 человек. Убавя из сего числа 15 000 убитых и раненных в сражениях, бывших в окрестностях Смоленска, заболевших, оставленных на этапах и разбредшихся от полков, выходит, что у Наполеона было под Бородином более 170 000 человек. Князь Кутузов считал неприятеля с небольшим в 160 000 и вследствие того делал свои распоряжения. Русских было: 115 000 человек, в том числе 15 000 рекрут, и тысяч 15 Ополчения, о числительной силе коего верных сведений нет. Сражение, к которому готовились обоюдные армии, не было обыкновенной битвой. С одной стороны, народы целой Европы, различные обычаями, нравами, языком, должны были сломить последнюю препону для довершения всемирного преобладания завоевателя и, может быть, для водружения знамен его за Уралом. С другой стороны стояли Русские, родные по чувству и крови, а за ними были Москва, могилы предков, Царский трон, Вера отцов, права человечества. Князь Кутузов объехал войска и говорил с ними, просто, но языком доступным до глубины души. Симбирскому пехотному полку, например, сказал он: «Вам придется защищать землю родную, послужить верой и правдой до последней капли крови. Каждый полк будет употреблен в дело. Вас будут сменять, как часовых, через каждые два часа. Надеюсь на вас. Бог нам поможет; отслужите молебен». Единодушное «ура!» сопровождало вождя от одной колонны до другой. Перед вечером понесли по лагерю икону Смоленской Божией Матери и совершили молебствие. Начальники и солдаты укрепились молитвой, готовясь противостать полчищам, алкавшим разгромить Россию. Князь Кутузов не отдал никакого приказа, какими обыкновенно предваряют войска о сражении. Но плодовитое воображение Французов составило какое-то нелепое воззвание, будто бы при молебне объявленное Князем Кутузовым[252]. В уста его влагают разглагольствование о мече Архангела Гавриила, о ковчеге Господнем, поносные речи против Наполеона. Князь Кутузов не имел надобности воспламенять в груди своих подчиненных негодования к неприятелю. Не время было витийствовать. Огненная черта, означавшая шествие Наполеона, зарево пожаров, каждый вечер освещавшее небосклон, явственно свидетельствовали о злодействах врагов, красноречивее приказов говорили о мщении за оскорбленное Отечество.

Солдаты точили штыки, отпускали сабли, артиллеристы передвигали орудия, избирая для них выгоднейшие места. Некоторые Генералы и полковые начальники говорили солдатам о великом значении наступавшего дня. Один из них сказал: «Ведь придется же умирать под Москвою: так не все ли равно лечь здесь?» Наступил вечер; поднялся ветер и с воем гудел по бивакам. С безупречной совестью, Русские дремали вокруг дымящихся огней. Сторожевые цепи одна другой протяжно пересылали отголоски. На облачном небе изредка искрились звезды. Все было спокойно в нашем лагере. Но ярче обыкновенного блистали огни неприятельские, и в стане их раздавались восклицания, в приветствие Наполеону, разъезжавшему по корпусам. Разноплеменная армия, завлеченная в дальние страны хитростями честолюбца, имела нужду в возбуждении. Надобно было льстить и потакать страстям. Наполеон не щадил ни вина, ни громких слов, ни улещений. Его озабочивала только мысль: не отступит ли Князь Кутузов без сражения? Окончив обозрение нашей позиции, 25-го числа, и отдав последние приказания, он расположился в своей палатке, влево от столбовой дороги, между Бородином и Валуевым. Ночью неоднократно посылал Наполеон узнавать: не отходят ли Русские назад? И каждый раз изъявлял радость, когда доносили ему, что огни Русских горят и слышен шум в нашем лагере. Удостоверясь, что он достигнул совершения своих желаний, сражения, за коим устремлялся от Немана или, лучше сказать, от самого Парижа и которое наконец обретал на берегах Москвы-реки, он продиктовал приказ, для прочтения на следующее утро в каждом эскадроне и в каждой роте. Беспокоен был сон Наполеона. Часто будил он дежурного Генерал-Адъютанта, призывал его к себе, говорил с ним о случайностях войны, спрашивал его мнения, надеется ли он на победу, и наконец сказал: «Надобно испить чашу, налитую в Смоленске!»

Бородинское сражение

Прибытие Князя Кутузова на поле сражения. – Приезд Наполеона к войскам. – Атака Бородина. – Нападение на левое крыло. – Вторичное нападение. – Князь Багратион сосредотачивает все свои силы. – Третье нападение. – Действия на Старой Смоленской дороге. – Жестокий бой на левом крыле. – Атака курганной батареи. – Русские отбивают ее. – Смерть Кутайсова. – Четвертое нападение на Князя Багратиона. – Рана его. – Кавалерийские атаки. – Русская конница атакует левое неприятельское крыло. – Следствие атаки. – Новое размещение войск. – Действия против нашего центра. – Кавалерийские атаки. – Действия на оконечности левого крыла. – Окончание битвы.

Глубокая тишина лежала на Бородинском поле в ночь с 25 на 26 Августа. Перед рассветом, 26-го, первый выстрел был пущен из Русского тяжелого орудия, с батареи впереди Семеновского, когда во мраке показалось, что неприятель приближается. Но враги еще не двигались, и после первого выстрела все смолкло. Услыша гул пушки, Князь Кутузов, уже давно бодрствовавший, не предупредив своей главной квартиры, только что пробуждавшейся от сна, поехал один на батарею, за деревней Горками. Остановясь на возвышении, он обозревал, при свете догоравших бивачных огней, бранное поле и армию, становившуюся в ружье. Вскоре собрались вокруг него адъютанты, офицеры его штаба и несколько генералов, начальствовавших войсками, стоявшими вблизи. Так же рано, как Князь Кутузов, когда еще свет не боролся со тьмой, вышел из своей палатки Наполеон и поехал к Шевардину. Войско строилось в боевой порядок. Пробили сбор; ротные и эскадронные командиры, собрав вокруг себя солдат, читали им следующий приказ, накануне сочиненный самим Наполеоном: «Вот столь желанное вами сражение! Победа зависит от вас; она нам нужна и доставит изобилие, спокойные квартиры и скорое возвращение в отечество! Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске, Смоленске, и позднейшее потомство с гордостью будет говорить о подвигах ваших; да скажут о вас: «Он был в великой битве под стенами Москвы!» Заря занялась, туман рассеялся, блеснул первый луч солнца. «Это солнце Аустерлица!» – сказал Наполеон. «Приемлем предвещание!» – воскликнули клевреты его. Заколебались черные линии неприятельских колонн. У Семеновского загремела канонада, и в самом Бородине закипела ружейная пальба. Наше левое крыло и центр были атакованы единовременно.

Бородино было занято гвардейским егерским полком, находившимся там с 24 Августа, для способствования в то время переправе арьергарда через Колочу. Гвардейским егерям велено было удерживать Бородино как можно долее. В селе стояло 2 батальона, а 3-й содержал впереди цепь[253] и был вдруг атакован со всех сторон дивизией Дельзона, из корпуса Вице-Короля. Пользуясь туманом, дивизия скрытно подошла к Бородину. Завидя, с батареи у Горок, превосходство сил неприятельских, Барклай-де-Толли велел егерям отступить. Только что его адъютант проскакал небольшое пространство между Горками и Бородином и подъехал к полку, как град пуль посыпался на егерей. 3-й батальон ударил в штыки, но обращен назад к первым двум, стоявшим в боевом порядке, и построился за ними. Неприятель, остановленный на несколько мгновений, продолжал наступать. Егеря очистили Бородино, отошли за мост и начали ломать его, но, теснимые целой дивизией, не успели его истребить вовсе. Французские стрелки появились на правом берегу Колочи и покушались атаковать 12-ю пушечную батарею, защищавшую мост. Нападение отбито, но батарею велено отвезти назад. Для удержания неприятеля, начинавшего в силах переходить через Колочу, посланы Полковник Карпенков с 1-м и Полковник Вуич с 19-м егерскими полками. Карпенков построил батальоны к атаке, за бугром, скрытно, на пистолетный выстрел от неприятеля и, когда, по данному повелению, гвардейские егеря отходили назад, быстро выдвинул полк на гребень бугра и дал меткий залп. Дым выстрелов клубился еще перед лицом ошеломленных нечаянным залпом Французов, когда наши ударили в штыки. Неприятель бросился к мосту, однако не мог перейти через него всей колонной, потому что гвардейские егеря, при отступлении, сняли более десятка мостовин. Оставшихся на нашем берегу Французов приперли к реке и истребили до последнего. Потом Карпенков перешел чрез Колочу, вступил в Бородино, но получил приказание возвратиться за Колочу и истребить мост дотла, что и было исполнено, под сильным огнем.

Нападение на Бородино было только ложное, предпринятое Наполеоном с целью скрыть настоящее намерение его обрушиться на левое крыло Русской армии. Здесь атака поручена была Даву, Нею и Жюно, имевшим в подкрепление три кавалерийских корпуса под главным начальством Мюрата. В голове шли три дивизии Даву: одна, Компана, следовала по опушке леса; другая, Дезе, проходила через самый лес и кустарники; 3-я, Фриана, была в резерве. Местоположение препятствовало быстрому наступлению. Неприятелю надлежало пробираться через лес, где не было дорог. Миновав лес, Французы начали строиться в колонны к атаке; но как построение совершалось под картечными выстрелами, то головы колонн, показывавшиеся перед нашими укреплениями, были остановляемы выстрелами артиллерии и егерей, рассыпанных в лесу. Сверх того, несколько из главных начальников неприятельских нашлись принужденными удалиться с поля сражения. При начале дела ударило Компана осколком гранаты. Он сдал команду Дезе, который вскоре также опасно ранен. Его место заступил присланный от Наполеона Генерал-Адъютант Рапп, но и его не пощадил Русский свинец. Наконец, в то же время, сам корпусный командир Даву упал с лошади, пробитой ядром, и получил сильную контузию. Он скоро оправился, но не мог заменить своих раненых дивизионных начальников, отчего в его корпусе произошло колебание, и атаки его были не совсем успешны[254].

Так уничтожено первое покушение Наполеона в главном пункте предположенного им нападения. В 7 часов он велел возобновить атаку с гораздо большей силой. Ней вступил на левый фланг Даву; корпус Жюно, отданный в распоряжение Нея, стал во вторую линию; Мюрат велел трогаться трем кавалерийским корпусам: Нансути должен был подкреплять Даву, Монбрен Нея, Латур-Мобур следовать в резерве. Нетрудно было заключить Князю Багратиону, что дивизии Графа Воронцова и Неверовского не возмогут устоять против столь великих сил, какие развертывались в его глазах. Он послал за 7-й дивизией, Коновницына, находившейся с Тучковым на старой Смоленской дороге, взял несколько батальонов из 2-й линии Раевского, бывшего правее от него, подвинул из резерва 2-ю гренадерскую дивизию, Принца Мекленбургского, и поставил ее влево от Семеновского. К левому флангу Принца придвинута 2-я кирасирская дивизия, Дуки. Словом, Князь Багратион стянул к угрожаемому пункту все войска, какие имел под рукой, и послал просить Князя Кутузова о немедленном подкреплении. Главнокомандующий отправил к нему Генерал-Майора Бороздина, с тремя полками 1-й кирасирской дивизии, Его и Ея Величества и Астраханским, Полковника Храповицкого с полками лейб-гвардии Измайловским и Литовским, батарейные роты Его Высочества и Графа Аракчеева и Полковника Козена, с 8 орудиями гвардейской конной артиллерии. Тогда же Князь Кутузов велел 2-му корпусу, Багговута, идти с правого крыла к центру. До прибытия 2-го корпуса выдвинуты из резерва еще несколько батарей к Семеновской.

Между тем Ней, Даву, Жюно и Мюрат повели атаку, подкрепляемую 130 орудиями, с которых, с самого начала сражения, не умолкала пальба, большей частью из гаубиц. Русская артиллерия и пехота, выждав Французов, первая на картечный, вторая на ружейный выстрел, поразили их убийственным огнем, но не остановили их стремления. Граф Воронцов, занимавший редуты, должен был первый выдержать весь натиск неприятеля. Его сопротивление не могло быть продолжительно, судя по великому числу нападавших, но он сражался до тех пор, пока его дивизия не была истреблена. Во время борьбы с Графом Воронцовым Французы бросались между батареями, стараясь взять их в тыл. Стоявшая во 2-й линии дивизия Неверовского пошла в штыки; кирасиры Дуки, несколько полков драгун и улан вспомоществовали пехоте, и сражение сделалось тут общим. Даву и Ней несколько раз посылали к Наполеону просить подкрепления. Наполеон отвечал, что еще слишком рано вводить в дело свежие войска. Он велел усилить огонь с батарей своего левого фланга, в центре около Бородина и на всем протяжении боевой линии. По превосходству позиции, Русские батареи отвечали успешно.

На оконечность нашего левого крыла двинулся Понятовский, рано поутру, по старой Смоленской дороге, вытеснил наших стрелков из Утицы, занял деревню и атаковал 1-ю гренадерскую дивизию. Нападение было отбито. Неприятель возобновил атаку и заставил Тучкова отступить к высотам за Утицей. Понятовский последовал за ним, атаковал высоту и овладел ею. Здесь кончились успехи неприятеля. Уже заблаговременно, при первом нападении Понятовского, просил Тучков о подкреплении, потому что у него оставалась только одна дивизия, а другая, Коновницына, была отправлена на помощь 2-й армии к Семеновскому. Князь Кутузов отрядил к Тучкову 17-ю дивизию, Олсуфьева, из корпуса Багговута, только что переведенного с левого крыла в центр армии. Когда 17-я дивизия пришла к месту своего назначения, Тучков решился прогнать неприятеля с кургана. Граф Строганов, с четыремя гренадерскими полками, с одной стороны, Олсуфьев, с Вильманстрандским и Белозерским, с другой, и сам Тучков, с Павловским гренадерским, ударили в штыки. Уступленная высота взята, но Тучков заплатил за успех жизнью. Простреленный насквозь пулей, отчего через три недели умер, сдал он начальство Багговуту. Понятовский отступил и несколько часов ограничивался одной канонадой, опасаясь быть завлеченным в засаду и не имея сообщений с главной армией.

Происходившее на старой Смоленской дороге составляет отдельное действие Бородинского сражения. Обратимся к Князю Багратиону, стоявшему в кровопролитном бою. Войска обеих сторон и подходившие к ним подкрепления конницы и пехоты бросались на батареи; взаимные усилия Русских и неприятелей возобновлялись с яростью. Сколько ни отбивали неприятелей, но они, смыкаясь, валили вперед и овладели укреплениями. Подоспел Коновницын. Не дав Французам утвердиться, он кинулся на них с своею дивизией. «Презирая всю жестокость неприятельского огня, – говорит он в донесении, – полки пошли на штыки и с словом: «ура!» опрокинули Французов, привели в крайнее замешательство их колонны и заняли высоту, с самого начала сражения упорно защищаемую»[255]. Трупы убитых и раненых тысячами покрывали оспариваемые батареи и окрестности. Из наших Генералов были ранены первый Граф Воронцов, потом Князь Горчаков и Принц Мекленбургский. Командир сводной гренадерской бригады, Князь Кантакузин, исхитивший из рук неприятельских несколько орудий, убит. Командир Астраханского гренадерского полка, Буксгевден, уже истекая кровью от полученных трех ран, пошел вперед и пал на батарее. Полковник Монахтин, исполненный высоких дарований, указывая колонне на батарею, сказал: «Ребята! представьте себе, что это Россия, и отстаивайте ее грудью богатырской!» Картечь повергла его полумертвым на землю. Генерал-Майор Тучков 4-й, соединявший с прекрасной наружностью душу пламенную, ум, обогащенный всеми плодами просвещения, повел свой Ревельский полк на неприятеля с знаменем в руке, но, едва ступил он несколько шагов, пуля поразила его в грудь. Едва ли найдется пример того, что случилось с Тучковыми. Три родных брата, достигнув до генеральских чинов, пройдя безвредно многие войны, почти в одно время кончили свое поприще: один, израненный, полонен близ Смоленска; двое пали под Бородином. Мать их лишилась зрения от слез, а юная супруга одного из падших братьев соорудила на Бородинском поле обитель и удалилась в нее от света.

При начале боя на нашем левом крыле Вице-Король стоял, как ему было предписано, в наблюдательном положении близ Бородина, но, завидя, что Даву, Ней и Жюно подаются вперед, счел минуту сию благоприятной для наступательных, повеленных ему действий, имевших целью прорвать наш центр. Он поручил защиту Бородина дивизии Дельзона, послал кавалерийскую дивизию Орнано на правый берег Войны, для наблюдения за правым крылом Русской армии, а с остальными тремя дивизиями своего корпуса и кавалерией Груши стал переходить через Колочу, направляясь против курганной батареи, защищаемой Раевским. Ее прикрывали четыре пехотных полка 26-й дивизии, Паскевича; впереди два полка 12-й дивизии, находившейся, по болезни Колюбякина, под начальством Васильчикова, занимали кустарник; три егерских полка стояли в резерве. Раевский расположил войска таким образом, что при появлении неприятеля к кургану мог взять Французские колонны с обоих флангов[256]. К распоряжениям Раевского Паскевич присовокупил приказание Начальнику артиллерии своей дивизии, Шульману, не свозить орудий с батареи, а только, при сближении неприятеля, отослать назад лошадей и зарядные ящики[257]. На левом фланге Раевского стоял 3-й кавалерийский корпус, под командой Барона Крейца.

Когда войска Вице-Короля стали подходить, с ними завязалась в кустарниках перестрелка. Оттеснив наших стрелков, Французы двинулись на батарею; 18 орудий ее и стоявшие по сторонам артиллерийские роты поражали их сильным огнем. Неприятель не колебался. Выстрелы по нему ежеминутно становились чаще, заряды истощались, наконец дым закрыл неприятеля, так, что нельзя было видеть ни успехов, ни расстройства его, и «вдруг головы Французских колонн, без выстрела, перелезли чрез бруствер»[258]. Неприятель не мог употребить захваченных им 18 орудий, потому что при них не было зарядов, но, по обеим сторонам взятой ими батареи, Французы стали подвозить орудия, для поражения отступавших войск Раевского. Еще несколько минут промедления, и неприятель успел бы утвердиться в средине нашей боевой черты. Задние колонны его спешили, удваивали шаг, но не могли прийти в настоящую пору. Ермолов и Граф Кутайсов, незадолго перед тем посланные Князем Кутузовым с разными поручениями на левый фланг, поравнялись с батареей, когда она только что перешла во власть Французов. «Высота, – говорит Ермолов, – повелевающая всем пространством, на котором устроены были обе армии, и 18 орудий, доставшихся неприятелю, были слишком важным обстоятельством, чтобы не испытать возвращения сделанной потери. Я предпринял это. Нужна была дерзость и мое счастье, и я успел. Взяв один только батальон Уфимского пехотного полка[259], я остановил бегущих и толпой, в образе колонны, повел их на курган и ударил в штыки»[260]. В то самое время Паскевич пошел на штыки в левый фланг неприятеля, находившегося за редутом, а Васильчиков в правый. «Во мгновение ока, – пишет Раевский, – опрокинули они неприятельские колонны и гнали их до кустарников, столь сильно, что едва ли кто из Французов спасся»[261]. Между тем, пока Паскевич и Васильчиков атаковали и кололи неприятеля по сторонам батареи, Ермолов устилал вершину кургана вражескими трупами. «Французы, – замечает Раевский, – были сами причиной своей неудачи, не устроя резерва для подкрепления колонны, шедшей на приступ»[262]. На батарее взяли в плен, совсем исколотого штыками, Генерала Бонами. Желая спастись от смерти, он назвался Неаполитанским Королем, чему в первую минуту поверили. Прискакавший со взятой батареи Адъютант доложил Князю Кутузову о взятии Мюрата в плен. Все вокруг Главнокомандующего закричали: ура! Но он, умеряя общую радость, сказал: «Подождем подтверждения». Вскоре привели пленного и обнаружилась истина.

Возвращением батареи, краткое время бывшей во власти Французов, восстановлено дело в центре, но урон, понесенный нами в людях, был весьма велик, потому что Вице-Король осыпал выстрелами батарею и окрестность. Невознаградимой потерей была смерть Графа Кутайсова. Во время общей атаки наших на курган он отделился вправо, пожал руку Паскевичу, повел пехоту в штыки и более не возвращался. Вскоре прибежала его лошадь, и по окровавленному на ней седлу заключили о смерти Кутайсова. Ему было только 28 лет, но Отечество веселилось уже его быстрыми шагами на поприще славы. Общим голосом признаваемы были в нем способности необыкновенные. Его смерть имела важные последствия на весь ход сражения, лишив 1-ю армию начальника артиллерии, в такой битве, где преимущественно действовали орудия. Неизвестность сделанных Кутайсовым распоряжений произвела то, что многие роты, расстреляв заряды, не знали, откуда их пополнить, и против батарейных Французских орудий действовали у нас, в иных местах, легкие. Когда впоследствии заходила речь о Бородинском сражении, Князь Кутузов обыкновенно говаривал, что, если не одержан полный успех, на какой, по своим соображениям, мог он надеяться, тому причиной была смерть Кутайсова. От великой убыли в людях два раза переменяли орудия на отбитой батарее. Для прислуги брали солдат из пехотных полков. Еще полтора часа продолжал неприятель покушения на батарею. На ней распоряжался Ермолов; Раевский командовал прикрывавшими ее войсками, «и, – по словам его, – держался до тех пор против повторенных атак, пока убитыми и ранеными не приведен был в совершенное ничтожество»[263]. Тогда отвели назад расстроенный корпус Раевского. Место его заступила 24-я дивизия, Лихачева[264]. Ермолов сдал ему батарею, а сам, отправляясь на левый фланг, был ранен[265]. Во все продолжение сих повторенных нападений Крейц, с 3-м кавалерийским корпусом, несколько раз ходил в атаку на пехоту и на конницу, то с успехом, то с неудачей. Он получил три раны, но оставался во фронте, пока в рубке не был сброшен с лошади.

Немного прежде атаки Вице-Короля на Раевского Наполеон поставил более 400 орудий. Под их защитой густые колонны пехоты и конницы возобновили напор на Князя Багратиона. Более 300 соединенных с нашей стороны орудий и сближенный резерв приготовились принять неприятеля, дали ему подойти и открыли жесточайший огонь; но Французы смело стремились вперед и даже вынудили похвалы у самого Князя Багратиона. Когда один Французский полк, осыпаемый картечами, продолжал идти без выстрела, неся ружья под курок, Князь Багратион воскликнул: «Браво!» Видя, что пушечный и ружейный огонь не останавливали неприятеля, он приказал выступить к ним навстречу. Весь фронт наших колонн левого крыла двинулся в штыки. Завязался кровопролитнейший ручной бой, где истощились все усилия храбрости. Нельзя было различить Французов от своих. Конный, пехотинец, артиллерист – в пылу сражения все перемешались; бились штыками, прикладами, тесаками, банниками; попирая ногами падших, громоздились на телах убитых и раненых. Некоторые неприятельские всадники, увлеченные запальчивостью, захвачены даже в наших гвардейских полках. Одни только резервы оставались с обеих сторон в отдалении, неподвижны. Черепок чиненого ядра ударил Князя Багратиона в правую ногу и пробил переднюю часть берцовой кости. Боготворимый войсками, он хотел утаить от них боль и превозмочь ее, но течение крови изменило ему. Зрение его помрачилось; он едва не упал с лошади. Удаляясь с поля славы, Князь Багратион беспрестанно обращал взор на место сражения. Коновницын, оставшись после него старшим, послал к Раевскому, пригласить его в Семеновское для принятия команды. Раевский отвечал, что не может отлучиться, не отразив сперва направленной на него атаки Вице-Короля, и просил Коновницына действовать сообразно с обстоятельствами, присовокупляя, что не замедлит приехать после того[266]. Между тем Князь Багратион, не успев еще выехать из-под неприятельских выстрелов, заботился о распоряжениях, посылал к Коновницыну узнавать о происходившем и останавливался в ожидании ответа.

Следствием ужасного боя на левом крыле было уступление неприятелю укреплений, защищенных Русскими несколько часов с геройским мужеством. Успеху Французов способствовали превосходство их в числе и рана Князя Багратиона, лучшего из наших боевых Генералов. Его львиная храбрость, величавое спокойствие, быстрые соображения получали полное развитие в пылу сечи, составлявшей стихию Багратиона. С удалением главного начальника прекратилась общая, необходимая связь в действиях, не направляемых более одной мыслью, одной волей. Коновницын отвел войско к Семеновскому и занял ближние высоты. На них, в один миг, взвезли батареи, чем на самое короткое время удержано наступление Французов. Прибыл Герцог Александр Вюртембергский, до тех пор находившийся подле Князя Кутузова и посланный им на левый фланг при первом известии о ране Князя Багратиона. Вскоре потом поручено начальство над 2-й армией бесстрашному защитнику Смоленска, Дохтурову.

Овладев укреплениями впереди Семеновского, Наполеон распространил свои успехи далее. Он приказал Мюрату, с кавалерийскими корпусами Нансути и Латур-Мобура, атаковать наше левое крыло, обойти его, отрезать от тех войск, которые стояли на старой Смоленской дороге, и таким образом утвердить за собой победу. Громимая Русскими батареями, неприятельская конница стройно подвигалась вперед. Успех ее казался Наполеону несомненным. Любуясь порядком, с каким кавалерийские корпуса шли напролом, сперва шагом, потом рысью, наконец понеслись во весь опор, захлопал он в ладоши. Французы шли прямо на полки лейб-гвардии Измайловский и Литовский, примыкавшие к левому флангу дивизии Коновницына. Полки построились в кареи и, допустив Французских кирасир на ближайший выстрел, открыли батальный огонь. Латы, не придавая мужества Французам, были им слабой защитой. Враги показали тыл. Конные гренадеры покусились исправить неудачу кирасир, но, принятые одинаковым образом, имели равную участь: их опрокинули. Несколько конных гренадер, осмелившись доскакать до кареев, за дерзость свою наказаны штыками. Третья атака была так же безуспешна, как и первые две. Если бы в Русских рядах, хотя на самое короткое время, водворился беспорядок или наши оробели, сражение было бы проиграно. Громады неприятельской кавалерии только и ждали поры броситься опрометью и обрушиться на нас всей своей тяжестью. В промежутки атак ядра и картечи сыпались на гвардейские полки, которые почитали нападения кавалерии настоящим отдохновением, потому что, хотя на время, избавлялись от выстрелов артиллерии. Полковник Кутузов, командовавший Измайловским полком, за ранами старших, Храповицкого, Козлянинова и Мусина-Пушкина, доносил: «Истребляя ряды наши, неприятельский огонь не производил в них никакого беспорядка. Ряды смыкались и были поверяемы с таким хладнокровием, как бы находились вне выстрелов»[267]. Командир Литовского полка, Удом, выстрелив батальным огнем, закричал «Ура!», пошел на штыки и гнал неприятеля до ближней высоты. «По ожесточению солдат, – говорит Удом, – в плен никого не взяли»[268]. Такие подвиги не могли совершаться без больших потерь. В Литовском полку из 1733 человек убито, ранено и без вести пропало 953!

Во время атак Дохтуров и Коновницын были в гвардейских кареях. Первый из них говорит в донесении Князю Кутузову: «Измайловский и Литовский полки оказали достойную Русских храбрость. Необыкновенным своим мужеством они удерживали стремление неприятелей и поражали его повсюду штыками». Вот слова Коновницына: «Не могу с довольной похвалой отозваться Вашей Светлости о примерной неустрашимости, оказанной в сей день полками лейб-гвардии Литовским и Измайловским. Прибывши на левый фланг, непоколебимо выдерживали они наисильнейший огонь неприятельской артиллерии; осыпаемые картечами ряды их, несмотря на потерю, пребыли в наилучшем устройстве, и все чины, от первого до последнего, один перед другим, являли рвение свое умереть, прежде нежели уступить неприятелю. Три большие кавалерийские атаки неприятельских кирасир и конных гренадер на оба полка сии отражены были с невероятным успехом; несмотря на то что кареи были совсем окружены, неприятель с крайним уроном прогнан огнем и штыками. Одним словом, полки Измайловский и Литовский покрыли себя ввиду всей армии неоспоримой славой. Ставлю себе за счастие, что мне предоставлено свидетельствовать о подвигах их перед Вашей Светлостью».

Французские кирасиры и конные гренадеры все еще носились вокруг кареев гвардии, 3-й дивизии и остатков от дивизий Принца Мекленбургского, Графа Воронцова и Неверовского. Несколько эскадронов доскакивали даже до бывших в резерве полков Преображенского и Семеновского. Едва приближался неприятель, командовавший сими полками Барон Розен, с барабанным боем, вел их вперед, встречая кавалерию штыками[269]. Поражение неприятеля довершено кирасирскими полками Его и Ея Величества, Екатеринославским, Орденским и Астраханским. Они ходили неоднократно в атаку, врезывались в пехоту, причем полк Его Величества отбил 2 орудия[270].

Действовали и другие полки кавалерийских дивизий: Дуки, Графа Сиверса, Дорохова. В суматохе каждый полковой командир распоряжался, как умел, как внушало ему усердие. Но сила войск наших, при всем их мужестве, начинала истощаться. Это не скрылось от Наполеона. В подкрепление кавалерийских атак Мюрата послал он молодую гвардию. Назначенная решить участь сражения, гвардия тронулась, но, едва прошла небольшое расстояние, Наполеон вдруг заметил на своем левом фланге Русскую кавалерию, отступление нескольких колонн Вице-Короля, беготню и тревогу в обозах и в тылу армии. Остановив молодую гвардию, Наполеон сам отправился к Вице-Королю, желая узнать о причине замечаемого у него смятения. Оно произошло следующим образом.

Незадолго до начала атаки, в которой ранен Князь Багратион, и до нападения на батарею Раевского Князь Кутузов беспрестанно получал донесения, что неприятель все более и более стягивает силы против нашего левого крыла. Он был подле батареи на Горках, немного левее столбовой дороги. Желая лично удостовериться в справедливости донесений, Князь Кутузов взъехал на пригорок, осыпаемый гранатами и обломками их, летавшими во все направления. На волоске была жизнь того, на ком лежала надежда России. Тщетно уговаривали его спуститься с пригорка, и, когда никакие убеждения не действовали на него, адъютанты взяли его лошадь за узду и вывели его из-под выстрелов. Следствием сего личного обозрения были два приказания, отданные Кутузовым: 1) Милорадовичу, с стоявшим на правом крыле 4-м пехотным корпусом, Графа Остермана, и 2-м кавалерийским, Корфа, сблизиться к центру; 2) Платову, с казаками, и Уварову, с 1-м кавалерийским корпусом, переправиться вброд через Колочу, выше Бородина, и атаковать левое крыло неприятеля. Сим движением Князь Кутузов надеялся развлечь внимание Наполеона и оттянуть часть сил его от нашего левого крыла.

Местоположение для действия 1-го кавалерийского корпуса, Уварова, было невыгодно. Надлежало переходить через овраг и речку и потом подыматься на крутой берег. Деревня, на левой стороне, и лес, на правой, были заняты неприятельской пехотой. Переправившись через Колочу, Уваров возложил первую атаку на Графа Орлова-Денисова, с полками Лейб-гусарским, Лейб-казачьим и Елисаветградским гусарским. Граф Орлов-Денисов должен был спуститься в ров и выстроить полки на противолежащем высоком берегу, под огнем неприятельской артиллерии. Все препятствия были преодолены; наши пустились в атаку на стоявшую вблизи пехоту. Отстреливаясь, пехота поспешно отошла назад. Находившаяся при ней батарея едва успела отступить. Елисаветградский гусарский полк отбил два орудия, но не мог увезть их. Уваров предпринял вторичную атаку, но она не удалась, потому что неприятель успел усилить пехоту и сформировать ее в кареи. В одном из них принужден был искать спасения сам Вице-Король, прискакавший из центра, где он велел прекратить нападения и откуда велено части войск идти на левый берег Колочи. Князь Кутузов смотрел на действия Уварова с Горской батареи и приказал ему отступить, заметив, что цель, для которой послана кавалерия, была достигнута, то есть что войска неприятельские стали подаваться на левое крыло их. Невзирая на повеление, Уваров не отходил еще несколько времени и разными движениями давал вид, будто намерен возобновить атаку. Он отошел обратно на позицию, когда получил вторичное приказание. Платов находился правее Уварова.

Казаки перешли вброд через Войну, рассыпались в тылу неприятельском и произвели такую тревогу, что бывшие там обозы, в величайшем беспорядке, обратились в бегство[271]. По отступлении Уварова отошел назад и Платов.

Действия Платова и Уварова имели на участь сражения влияние чрезвычайно важное, вполне оправдавшее ожидания Князя Кутузова. Левый фланг наш был оттеснен, укрепления впереди Семеновского взяты, Наполеон уже отдал повеление молодой гвардии двинуться для подкрепления кавалерийских корпусов, возобновлявших с бешенством одну атаку за другой; наконец, он в то же время приказал Вице-Королю атаковать курганную батарею, и вдруг изменился вид дел. Гвардии велено остановиться и Вице-Королю не идти в атаку на батарею Раевского. Этого мало. Вице-Король и сам Наполеон, завидя кавалерию Платова и Уварова и произведенную ими тревогу на левом крыле и в тылу, понеслись к берегам Войны, желая удостовериться в силах, какие Князь Кутузов отрядил для обхода их и нападения. Тем, кто находился в Бородинском сражении, конечно, памятна та минута, когда по всей линии неприятеля уменьшилось упорство атак, огонь видимо стал слабее, и нам, как тогда кто-то справедливо заметил, «можно было свободнее вздохнуть». Вот одна из главных причин, лишивших Наполеона возможности воспользоваться победой, уже склонявшейся на его сторону. Столь счастливый оборот был непосредственным следствием превосходного маневра Князя Кутузова – маневра, до сих пор не оцененного достойным образом.

Было третий час пополудни, когда Наполеон возвратился с берегов Войны к Шевардину, где от раннего утра распоряжал войсками. Он приказал ограничиться пальбою из орудий против нашего левого крыла и обратился против центра, в намерении овладеть курганной батареей. Но центр наш был уже обеспечен прибытием корпусов Графа Остермана и Корфа, переведенных туда с правого фланга. Граф Остерман стал в первой линии, между курганом и Семеновским, где с начала сражения находился корпус Раевского. Позади расположились полки Преображенский и Семеновский; за ними 2-й и 3-й кавалерийские корпуса; в последней линии Кавалергардский и Лейб-Гвардии Конный полки. Дохтуров, с остатками второй армии и войсками, в течение утра отправленными к ней на подкрепление, примыкал правым флангом к Семеновскому, левым стоя косвенно по направлению к старой Смоленской дороге. Дивизии, составлявшие собственно корпус Дохтурова: 24-я, Лихачева, занимала курганную батарею, 7-я, Капцевича, стояла правее от нее.

В таком положении были Русские войска, обставленные артиллерией, когда началось второе действие сражения. С правой стороны и по протяжению всей нашей линии били Французские орудия, действовавшие против центра и курганной батареи, а с левой – артиллерия, размещенная Наполеоном на позиции, отнятой у Князя Багратиона. «Этого неудобства, – говорит Барклай-де-Толли в донесении Князю Кутузову, – нельзя было избежать, оттого что надлежало сделать преграду неприятельским успехам и удерживать остальные, защищаемые нами места. В противном случае должны мы были оставить курганную батарею. В сем положении, – присовокупляет Барклай-де-Толли, – наши храбрые войска выдержали страшный огонь с удивительным мужеством»[272]. Самое пылкое воображение не в состоянии представить сокрушительного действия происходившей здесь канонады. Гранаты лопались в воздухе и на земле, ядра гудели, сыпались со всех сторон, бороздили землю рикошетами, ломали в щепы и дребезги все, что встречали в своем полете. Выстрелы были так часты, что не оставалось промежутка между ударами; они продолжались беспрерывно, подобно неумолкающему раскату грома. Некоторые артиллерийские роты наши, прибывшие из резерва, простояв короткое время на одном месте, теряли прислугу и ящики; приходилось вывозить орудия из дела на двух лошадях. С небольшим в час убито в конной роте Никитина 90 человек и 115 лошадей. Недоставало людей для поднятия орудий на передки. Из пехоты брали солдат для прислуги, ратников ополчения сажали верхом на артиллерийских лошадей. Чугун дробил, но не колебал груди Русских, лично оживляемых присутствием Барклая-де-Толли, Милорадовича и Графа Остермана. Наперерыв друг перед другом становились они на местах, где преимущественно пировала смерть. Завидя Барклая-де-Толли там, где ложилось множество ядер, Милорадович сказал: «Барклай хочет меня удивить!» – поехал еще далее, под перекрестные выстрелы Французских батарей, и велел подать себе завтрак. Граф Остерман, сильно контуженный, должен был удалиться с поля сражения; оба дивизионные начальника его корпуса, два брата Бахметевы, ранены; одному из них оторвало ногу. В намерении воспользозаться губительным действием артиллерии, Наполеон повел кавалерийские атаки. Кирасиры и уланы понеслись на корпус Графа Остермана. «Наша пехота, – говорит Барклай-де-Толли, – встретила их с удивительной твердостью, подпустила на 60 шагов и открыла такой деятельный огонь, что неприятель был опрокинут и искал спасения в бегстве. Особенно отличились: 34-й егерский и Перновский полки»[273]. Последний сам пошел на неприятельскую кавалерию, опрокинул ее и побежал за нею; гренадеры первой шеренги бросали в догонку Французов ружья со штыками. Это было в 4 часа пополудни. Полки 2-го кавалерийского корпуса, Сумский и Мариупольский гусарские, за ними Иркутский и Сибирский драгунские, преследовали и гнали неприятеля до самых его резервов и, только принятые пушечным и ружейным огнем, обращены назад. Неприятельская конница преследовала нашу, прорвалась сквозь интервалы пехотных кареев и зашла в тыл 7-й и 11-й пехотных дивизий; но «эта бесподобная пехота, – как Барклай-де-Толли называет ее в своем донесении, – нимало не расстраиваясь, встретила Французов батальным огнем». Между тем конные полки 2-го корпуса вновь собрались, пошли в атаку и, опрокинув неприятеля, принудили отступить за пехоту. Французы скрылись на время из вида. Табуны лошадей без всадников, разметав гривы, ржали, бегали посреди мертвых и раненых; по полю разбросаны были подбитые орудия, остовы ящиков. Вскоре замечены у Французов новые приготовления к атаке. Конница их опять показалась впереди пехоты, в колоннах. Тут необходимы были последние с нашей стороны усилия. Барклай-де-Толли послал за полками Кавалергардским и Конно-Гвардейским; они, из всей Русской кавалерии, одни не были еще введены в дело. Отправленный к командовавшему сими полками, Генерал-Майору Шевичу, адъютант объявил приказание идти вперед; отборные латники огласили воздух радостными восклицаниями. Пока они подвигались, неприятельская конница, предводимая Коленкуром, заступившим место Монбрена, убитого при атаке редутов нашего левого крыла, врубилась в пехоту 24-й дивизии, прикрывавшую курганную батарею, а пехотные колонны Вице-Короля подошли под самый курган. Бывшие на нем орудия, после окончательного залпа, умолкли. Неприятельская пехота взбиралась на вал со всех сторон; ее опрокидывали штыками в ров, наполнившийся трупами убитых; свежие колонны заступали места и с новой яростью лезли умирать; наши встречали их с равным ожесточением и сами падали вместе с врагами. Наконец, бывшая в голове Французов Саксонская конница, Тильмана, ворвалась в редут с тыла. За Саксонцами мчался весь корпус Коленкура. Груды тел лежали внутри и вне окопа; почти все храбрые его защитники пали. Одним из последних выстрелов, пущенных с нашей батареи, убит Коленкур. Начальник 24-й дивизии, Лихачев, несмотря на полученные им раны, искал смерти в рядах неприятеля. Заметя в нем генерала, Французы уважили его мужество и предпочли полонить его. Лихачева тотчас представили Наполеону, и он возвратил ему шпагу.

Покорение курганной батареи было последним усилием истощенных сил неприятельских. Их конница двинулась еще на пехоту 4-го корпуса и 7-й дивизии. Барклай-де-Толли успел присоединить к Кавалергардскому и Конно-Гвардейскому полкам остатки 2-го и 3-го кавалерийских корпусов, до чрезвычайности претерпевших от действия артиллерии и бесчисленных атак (например, в Сибирском драгунском полку оставалось только 120 человек и 3 офицера; старшим был поручик). Участь сражения зависела от отпора в сем пункте. Барклай-де-Толли лично вел войска. Он ехал впереди их, в полном генеральском мундире и шляпе с черным пером. Навстречу к нему шла неприятельская конница. Одна атака следовала за другой, но поле битвы осталось наконец за нами. К 5 часам неприятель, несколько раз опрокинутый и с новой яростью возобновлявший нападения, отступил. Милорадович расположил батареи на картечный выстрел против курганной батареи, на случай если бы неприятель вознамерился идти еще вперед, но он не двигался.

Узнав об успехе, одержанном в центре, то есть о взятии батареи Расвского, Понятовский возобновил нападения. Начальствовавший против него Багговут был уже заблаговременно подкреплен другой динвизией своего корпуса, Принца Евгения, чем Князь Кутузов обеспечил себя от обхода по старой Смоленской дороге. После довольно жаркого дела Багговут отступил к вершине ручья Семеновского. К отступлению побудили его две причины: 1) Известие, что левое крыло наше, с коим ему надлежало находиться в связи, отведено за Семеновский овраг; 2) Появление в кустарниках, на правом его фланге, вестфальских войск корпуса Жюно, угрожавших отрезать его от армии. Что касается до левого фланга армии, где предводительствовал Дохтуров, все усилия Французов, действия их артиллерии и многочисленные атаки кавалерии не могли сбить его с занятой им позиции. С нашей стороны не было ни маневров, ни движений: отстреливались, отбивали атаки, между тем как Дохтуров, сидя на барабане посреди войск, подавал им пример необыкновенного хладнокровия. Часов в шесть по всему полю только ревела канонада до самого наступления мрака. Изнурение обеих воевавших армий положило естественный предел действиям их. Последней вспышкой сражения может почесться дело, загоревшееся в Семеновском. Около 9 часов вечера неприятель овладел им, но был вытеснен штыками лейб-гвардии Финляндского полка. Глубокая темнота летнего вечера спустилась на гробовую равнину, безмолвную, как огнедышащая гора без извержений.

Следствия Бородинского сражения

Упорство Бородинского сражения. – Князь Кутузов. – Князь Багратион. – Барклай-де-Толли. – Потери и трофеи обоюдных армий. – Наполеон в Бородине. – Расположение войск после сражения. – Причины отступления от Бородина. – Распоряжения к отступлению. – Состояние неприятельской армии. – Донесение Князя Кутузова о Бородинском сражении.

«С нынешним днем и самое сражение при Эйлау сравниться не может», – сказал Князю Кутузову Беннигсен во время Бородинской битвы. Сущность ее совершенно определяют слова Князя Кутузова в донесении Государю: «Батареи переходили из рук в руки, и кончилось тем, что неприятель не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами». С лишком 170 000 человек, из коих большая часть 20 лет искушались в войне и жили только ею, под предводительством полководца, не знавшего поражений, бились со 115 000 Русских, не хотевших пережить порабощения отчизны. В продолжение 15 часов все устремлено было к взаимному сокрушению армий, заключавших в себе цвет народонаселения от устьев Таго и подошвы Везувия до отдаленных краев Сибири, или, по выражению Державина:

Тут Север с Западом сражался,

И ударялся гром о гром.

Медь и чугун оказывались недостаточными к смертельному истреблению. Раскаленные пушки не выдерживали действия пороха, разрывались и лопались. Пальба огнестрельных орудий, звук барабанов, восклицания победителей, стенания раненых, ржание лошадей, вопли умирающих, произносимые на всех Европейских языках крики командования, угроз, отчаяния, лютое ожесточение сражавшихся превратили поле Бородинское как будто в обитель ада. Не помогли Наполеону великое превосходство в числе войск, бешенство нападений, неумолкавший огонь семисот орудий, против нас гремевших. Конечно, нигде не показывали Русские более равнодушия в опасностях, более терпения, твердости, презрения смерти, как при Бородине. Они горели личной ненавистью к врагам, сражались с полным убеждением, что дело идет о всей отечественной славе минувших веков, о всей настоящей народной чести, о будущей судьбе и предназначении России. Успех, долгое время сомнительный и всегда более льстивший неприятелю, не ослабил духа войск и воззвал к напряжениям, едва ли не превосходившим силы человеческие. В Бородине все было испытано, до чего может возвыситься воин. Преданность к Государю, любовь к Отечеству никогда не имели достойнейших жертв. Повиновение беспредельное, строгость в соблюдении порядка, гордое чувство быть защитником святой Руси никогда не являли более славных примеров. Европа очами сынов своих убедилась в Бородине, что Русские могут скорее пасть с оружием в руках, чем остаться побежденными.

Хладнокровие ни на минуту не изменяло Князю Кутузову. Его великая заслуга под Бородином состояла в решимости принять сражение и в искусстве, с каким он противодействовал усилиям неприятеля. Куда Наполеон ни замышлял обрушиться, где ни думал сломить Русских, везде, вовремя, в урочную пору, подоспевали подкрепления нашим войскам. Не довольствуясь одним отпором нападений, Князь Кутузов атаковал левый фланг Наполеона, и это наступательное движение имело на все дело благотворнейшее влияние. Ни ужасные потери армии, ни остервенение неприятеля, ни исполинская слава Наполеона, исполнявшая ум и воображение каждого, ничего не колебало Кутузова. В молчании следил он ход битвы, сохраняя совершенное спокойствие духа, внимательно выслушивая привозимые к нему донесения, без торопливости отдавая повеления. Не оставляла его надежда удержать, опрокинуть Наполеона, и он хотел даже атаковать его в следующий день, о чем писал Дохтурову и Графу Ростопчину. Приказание Дохтурову, диктованное мне Князем Кутузовым, часу в 5-м после полудня, при взрыве лопавшихся вокруг него гранат, было следующего содержания: «Я из всех движений неприятельских вижу, что он не менее нас ослабел в сие сражение, и потому, завязавши уже дело с ним, решился я сегодня все войска устроить в порядок, снабдив артиллерию новыми зарядами, завтра возобновить сражение с неприятелем». Еще прежде отправления повеления Дохтурову Князь Кутузов послал к нему Раевского, для предупреждения его о намерении своем атаковать на другой день неприятеля. Следующее письмо к Графу Ростопчину писано часа два позже, когда атаки неприятельские совсем прекратились и гудевшая канонада утихала: «Сегодня было весьма жаркое и кровопролитное сражение. С помощью Божией, Русское войско не уступило в нем ни шагу, хотя неприятель в весьма превосходных силах действовал против него. Завтра надеюсь я, возлагая мое упование на Бога и на Московскую Святыню, с новыми силами с ним сразиться. От вас зависит доставить мне из войск, под начальством вашим состоящих, столько, сколько можно будет». Тогда же Князь Кутузов подозвал к себе одного из стоявших возле него офицеров, Граббе, и сказал ему: «Поезжай от левого фланга до правого, поздравь всех с отражением неприятеля и предвари, что завтра атакуем». Войско было восхищено вестью предположенного нападения; от радости бросались в объятия вестника и снимали его с лошади. Оба Главнокомандующих, Князь Багратион и Барклай-де-Толли, явили себя достойными помощниками Князя Кутузова, который, по преклонности лет и великим лежавшим на нем обязанностям, не мог и не должен был находиться везде, где кипела сеча. Доколе роковой удар не сразил Князя Багратиона,

Французы не могли приобресть над ним перевеса. Мюрат, Даву, Ней, Жюно не были в состоянии оттеснить его. Впоследствии, удаляясь с поля сражения, Князь Багратион видел, что наши редуты не были взяты, что знамена Александра еще развевались на твердынях, где накануне были водружены. Когда привезли его на перевязочное место и Лейб-Медик Виллие начал перевязывать рану, он встретил раненого Барклаева Адъютанта Барона Левенштерна, возвращавшегося в дело, подозвал его к себе и слабеющим голосом поручил ему уверить Барклая-де-Толли в своем искреннем уважении. Не один Князь Багратион, но и вся армия примирилась с Барклаем-де-Толли в Бородине. Вряд ли осталось в центре опасное место, где он не распоряжался бы, полк, не ободренный словами и примером его. Под ним убито и ранено пять лошадей; из Адъютантов и офицеров его весьма немногие уцелели. Велико было прежде негодование против Барклая-де-Толли, но в Бородине общее мнение решительно склонилось на его сторону. Уже несколько недель не приветствовали его войска обычным восклицанием, но в Бородине от каждого полка гремело ему: ура! Однако же хвала, воздаваемая его бесстрашию, не могла искоренить из души его горести упреков, какими прежде его осыпали. Глубоко чувствовал он оскорбление и искал смерти, желая пожертвованием жизни искупить примирение с укорявшей его Россией. В письме к Императору, за день до Бородинского сражения, он говорил: «Государь! С тем большей откровенностью пишу сии строки, что мы теперь накануне кровопролитного и решительного сражения, в котором, может быть, удастся мне найти совершение моих желаний»[274]. После сражения Барклай-де-Толли не таил своей скорби, зачем неприятельский свинец не сразил его! Он писал Императору: «Что касается лично до меня, то с твердостью покоряюсь моему жребию. 26 Августа не сбылось мое пламеннейшее желание: Провидение пощадило жизнь, которая меня тяготит»[275].

Наша потеря убитыми, ранеными и без вести пропавшими, считая всех, выбывших из строя 24 и 26 Августа, составляла более 55 000 человек. По ведомости, представленной Дежурным Генералом 1-й армии, убыль ее в оба дня сражения была следующая:

Подобного исчисления о 2-й армии не находится. Ее Главнокомандующий, Начальник Главного Штаба Граф Сен-При, офицеры дежурства и множество частных начальников были ранены, следственно, некому было составлять ведомостей. Сверх того, две недели после Бородина были беспрестанные переходы, уступление Москвы и вообще такое тревожное время, что невозможно было заниматься письменными делами, тем более что 2-я армия почти всегда находилась в арьергарде и в виду неприятеля.

Примерно полагать можно потерю ее с лишком в 20 000 человек. Некоторые части 2-й армии были совсем расстроены; например, в сводных гренадерских батальонах Графа Воронцова перед началом сражения находилось 4000 человек, а через несколько часов осталось только 300; из 18 Штаб-офицеров 15 выбыло из строя, осталось во фронте 3, но и из тех двое ранены[276]. Огромная растрата людей в Бородине, 24 и 26 Августа, около 60 000 человек, не подлежит сомнению еще и по следующему вычету. Перед Бородинским сражением было у нас под ружьем 113 000, а по прибытии в Тарутино 52 343 человека (кроме 7690 рекрут, присоединившихся к армии во время движения от Бородина к Тарутину), следственно, разница в 61 000. Из них надобно полагать от 3 до 4 тысяч убитыми и раненными в делах, случившихся между Бородином и Тарутином, а также слабых и запоздавших выходом из Москвы; остальные затем 57 или 58 000 сделались жертвой страшного побоища. Урон Французов, как то доказывается частью рапортами, отбитыми у них во время войны, частью показаниями пленных генералов, простирался до 50 000 человек, в том числе убитыми и ранеными 43 генерала. Поутру потеря их была гораздо более нашей, потому что они атаковали батареи, обороненные рвами и палисадами, но после полудня, когда они овладели уже укреплениями, огонь их был несравненно губительнее нашего, ибо Русские войска долго стояли под перекрестными выстрелами, как неподвижные стены. Трофеи с обеих сторон почти равны. У неприятеля отбито 13 орудий; нами потеряно 15; сверх того, у нас подбито 37 пушек, да взорванных и доставшихся неприятелю зарядных ящиков 111[277]. В плен взято нами до 1000 человек, и столько же неприятелем. По ожесточению обеих воевавших сторон, пленных много быть не могло; даже безоружных прикалывали, как у нас, так и у неприятеля. В самом пылу сражения Милорадович и Раевский давали червонцы тем из нижних чинов, которые не убивали пленных и приводили их живыми. По изгнании неприятелей из России на Бородинском поле сожжено человеческих тел 58 521 да конских трупов 35 478[278].

Неприятель сражался, как можно было ожидать от армии, образованной в победоносных станах, и от битвы, долженствовавшей довершить все прежние успехи, увенчать двадцатилетние торжества и упрочить владычество Наполеона, но счастье изменило своему наперснику: Русские остались непобежденными. Недоумевая, как объяснить то, что после невероятных усилий своих, превосходя нас более чем на 50 000 человек, неприятели не нанесли конечного поражения Русской армии, Французы утверждают, что мужеству войск не соответствовали распоряжения Наполеона и под Бородином нельзя было узнать его. «С самого начала сражения, – говорит один Французский писатель, – Наполеон оставался на одном месте, прохаживаясь с Бертье взад и вперед. Вопреки своему обыкновению, он был нерешителен. Известие о наступлении Багратиона увеличило его смущение. Он советуется с Бертье и не отдает приказаний. Присланный от Нея офицер повторяет несколько раз, что нельзя терять ни минуты, что Ней будет сокрушен. Наполеон приказывает объявить молодой гвардии повеление идти вперед. Адъютант едет; Наполеон ворочает его и снова советуется с Бертье; наконец посылает к Нею дивизию Фриана. От его колебания потеряно полчаса, что имело великое влияние на сражение и, следственно, на участь самого Наполеона»[279]. Другой писатель говорит, что Наполеон отвечал генералам, просившим подкреплений: «Я вижу лучше вас; сражение еще не началось; оно разгорится через два часа. День долог; надобно уметь выжидать; дела не приняли еще настоящего развития. Почти во весь день Наполеон сидел или тихо прохаживался подле редута у Шевардина, далеко от сражения, которое едва было видно ему, с тех пор как войска спустились с высот. Он не беспокоился, когда наши принуждены были отступать, и по временам только движением руки выражал свою покорность судьбе, когда поминутно извещали его о смерти лучших генералов. Потом он вставал, делал несколько шагов, вновь садился. Все смотрели на него с удивлением. Прежде, в решительные минуты, видна была в нем спокойная деятельность, но под Можайском обнаруживались какое-то тяжелое спокойствие, вялость, бездействие. Одни приписывали упадок духа следствию сильных ощущений, другие полагали, что он сделался ко всему равнодушен, даже к самым сражениям. Наконец, с большей справедливостью должно отнести его нравственное состояние к ослабленному здоровью и тайным страданиям»[280].

Есть еще Французские писатели, которые, умалчивая о болезненных припадках Наполеона и даже не веря его недугу, говорят, что Русские не сокрушены потому, что нападения на нас были несвоевременны и подкрепления приходили к Французам не в надлежащую пору. Но они забывают, что сражение зависело столько же от Наполеона, сколько от Кутузова, столько же от нападающего, сколько и от того, кто защищается. Когда Кутузов удостоверился, что Князь Багратион атакован превосходными сидами, то подкрепил его кирасирами, гвардией, артиллерией, дивизией Коновницына. Когда Понятовский стал теснить Тучкова, подоспел Багговут. Когда корпус Раевского был расстроен, на смену его явился Граф Остерман. Неуместно оспаривать великие воинские дарования Наполеона, но справедливость требует указать и на мудрые распоряжения Князя Кутузова, поддержанные несокрушимой храбростью Русского войска. Со стороны Наполеона не было никаких маневров. Действия его походили на приступ, где крепостью были железная грудь и стойкость Русских. Упорный, ожесточенный бой и снова нападение, снова бой и снова отражение. Из всех обвинений, взводимых Французами на Наполеона за Бородинское сражение, открывается только собственное сознание неприятелей, что их надежды в Бородине не осуществились, хотя, впрочем, Наполеон возымел после предлог приписать победу себе, ибо следствием сражения было занятие им Москвы. Убедительным доказательством, что Наполеон не одержал победы, служат два обстоятельства: 1) что по окончании сражения Французы отошли назад с тех мест, на которых застала их вечерняя темнота, даже с курганной батареи и из села Бородина, следственно, уступили нам поле сражения, и 2) что до 11-го часа следующего утра армия их не трогалась с места, в ожидании, что Князь Кутузов атакует ее. У Наполеона оставалось еще неприкосновенными от 20 до 25 тысяч гвардии; артиллерия его гвардейского корпуса была в огне; из ее 180 орудий только 30 находились в резерве. Гвардейская пехота и конница Наполеона стояли весь день при Шевардине, сберегаемые для сражения, долженствовавшего, по мнению Наполеона, быть под Москвой. Вот собственные его слова, сказанные Генерал-Интенданту армии, Дюмасу, ввечеру, после окончания Бородинской битвы: «Будут удивляться, зачем я не употребил резервов для приобретения значительнейших успехов, но мне надобно сохранять резервы и нанесть ими решительный удар в сражении, которое неприятель даст нам под Москвой. Успех сегодня обеспечен, а потому мне должно помышлять об участи всего похода и для этой цели сберегать резервы»[281]. Князь Кутузов не ввел в огонь 6 полков: четыре егерских, бывших под начальством Полковника Потемкина на крайнем правом фланге, и Преображенского и Семеновского, которые стояли под ядрами и лишились 59 человек убитыми и ранеными[282]. Орудий было у нас в резерве гораздо более, нежели у неприятеля. Несколько рот артиллерии нашей не участвовали в деле. Сверх того, в Можайске, в 11 верстах от сражения, стояло 84 орудия, готовых двинуться по первому приказанию. Лошади под ними были уже запряжены; офицеры и солдаты, смотря с Можайских высот на дым сражения и внимая перекатам пальбы, рвались от нетерпения лететь на бой.

После окончания сражения Наполеон начал стягивать назад войска[283]; Князь Кутузов поехал в Татариново и велел Барклаю-де-Толли оставаться на поле и распоряжаться приготовлениями к бою на завтрашний день[284]. Войска стали следующим образом: правый фланг 6-го корпуса, Дохтурова, на столбовой дороге при Горках, где предполагали ночью построить сомкнутый редут. На левом крыле 6-го корпуса стал 4-й, поступивший, по причине контузии Графа Остермана, под начальство Милорадовича. Ему велено было занять курган, где днем находилась батарея Раевского[285]. Дохтурову поручено собрать пехоту 2-й армии, между 4-м корпусом и старой Смоленской дорогой. На этой дороге был Багговут с пехотными корпусами 2-м и 5-м. За пехотой расположились кавалерийские корпуса; позади их, против центра, пешая гвардия и кирасиры.

До 11-го часа вечера Князь Кутузов не отменял повелений к возобновлению сражения. Поверяя неприятельское положение, наши патрули открывали Французские передовые посты отступающими все далее и далее. Посланный, поздно вечером, патрульный офицер 1-го егерского полка донес, что он не нашел неприятеля на батарее Раевского. Того же полка унтер-офицеру, с 10 рядовыми, приказано было перебресть через Колочу, ниже моста, поутру истребленного. Через полчаса они возвратились и донесли, что в Бородине нет неприятеля, а за селением, на дальнем расстоянии, заметна конная цепь Французов. При таких обстоятельствах, когда Наполеон отошел назад, Князь Кутузов не находил причин оставлять поля сражения, но к отступлению побудили его донесения Дохтурова об убыли людей во 2-й армии. В 11 часов доложили о приезде Дохтурова. Кутузов вышел к нему навстречу и при всех сказал: «Поди ко мне, мой герой, и обними меня. Чем может Государь вознаградить тебя?» Он повел его в особенную горницу и, переговорив с ним, велел артиллерии тотчас отступать за Можайск и пехоте и кавалерии, по кратком отдыхе, идти туда же. Войска разделены были на 4 колонны; 1-я поручена Дохтурову, 2-я Милорадовичу, 3-я Платову; 4-я состояла исключительно из артиллерии. Барклай-де-Толли получил это повеление в полночь.

Отступление было необходимо, и по огромной убыли в людях, и для сближения с подкреплениями, формировавшимися за Москвой, между тем как Наполеон, следуя за нами, час от часу ослабевал в силах. Истины сии были очевидны, но вопрос состоял в том: куда отступать, на Москву или Верею и Боровск, для перенесения театра войны к Калуге, в том предположении, что и Наполеон свернет тогда вправо, остановит движение на Москву и последует за нашей армией? «Надобно идти по Московской дороге, – сказал Князь Кутузов. – Если неприятель и займет Москву, то он в ней расплывется, как губка в воде, а я буду свободен действовать как захочу». Намерение Князя Кутузова было: отвести армию за Можайск и, приведя ее там по возможности в устройство, ожидать, что укажут обстоятельства. Во все стороны, на утомленных лошадях, отправились с приказаниями офицеры Генерального Штаба. Мелкий холодный дождь кропил землю. Дул осенний ветер. Тускло и редко горели огни на кровавой равнине. Начальники с трудом собирали вокруг себя людей, разметанных огненным вихрем, бушевавшим весь день. С запекшейся на лицах и мундирах кровью, покрытые пылью и порохом, солдаты и офицеры отыскивали свои полки, находили знамена, но не встретили множества товарищей. Были полки, поступившие под команду поручиков. Слабый и невнятный говор прерывался только стоном раненых: одни просили помощи, другие призывали смерть. Однако же, несмотря на утомление войск, приказание к отступлению было принято с грустью, как весть неожиданная, ибо все были исполнены желанием и твердой надеждой сразиться на другой день.

Как в Татаринове Князь Кутузов, так в своей палатке, близ Шевардина, Наполеон получал донесения об ужасных потерях. Не веря, чтобы столь кровопролитный бой не доставил ему более трофеев, он несколько раз приказывал пересчитывать отбитые орудия и пленных. Последних допрашивали о духе и силах Русского войска. По свидетельству неприятеля, наши пленные были до того раздражены и ожесточены, что не только не хотели отвечать на вопросы, но даже произносили ругательства. Раненые дрожали от гнева, бросали на Французов презрительные взгляды, отказывались от перевязки ран. Казаки нарушали спокойствие Наполеона, подъезжая к неприятельской армии, отчего по нескольку Французских дивизий, из предосторожности против ночного нападения, становились в ружье. При одной из таких тревог гвардия Наполеона торопливо построила каре вокруг его шатра. Опасаясь, что истина огласится в раболепной ему Европе, Наполеон спешил диктовать известие о Бородинском сражении и, как обыкновенно поступал в своих бюллетенях, где ложь гналась за ложью, представил битву в самом искаженном виде. Но стан неприятельский не походил на стан победителей, какими Наполеон хотел изобразить свои войска.

Они провели холодную ночь без огня, посреди падших соратников, тревожимые Донцами, и терпели недостаток в пище, получа за несколько дней до сражения строгое запрещение отлучаться от знамен для добывания продовольствия. Пройдя столь великое пространство и испытав столь много трудов, чтобы принудить Русских к сражению, они выдержали бой насмерть и увидели, что их усилия и пролитая ими кровь не были увенчаны победой, что война должна еще длиться, а с нею нужды и лишения всякого рода. Неприятель, по собственному своему сознанию, был после Бородина «поражен оцепенением»[286].

И Князь Кутузов в ту ночь не смыкал глаз. Сделав распоряжения об отступлении армии, отвозе раненых, продовольствии, присылке из Москвы снарядов, принимал он Барклая-де-Толли и особенно долго беседовал с Беннигсеном. Потом, на рассвете, диктовал он донесение Государю. По какому-то странному предубеждению полагают, что он изобразил Императору Бородинское сражение как решительную победу, после которой будто Наполеон отступил на 15 верст. Кутузов ни одним словом не упоминал о победе и отступлении французов, а только говорил об упорности битвы, мужестве войск, великой потере и намерении своем отойти за Можайск. Вот слово в слово, что он писал Императору: «После донесения моего о том, что неприятель 24-го числа производил атаку важными силами на левый фланг нашей армии, 25-е число прошло в том, что он не занимался важными предприятиями, но вчерашнего числа, пользуясь туманом, в 4 часа, с рассветом, направил все свои силы на левый фланг нашей армии. Сражение было общее и продолжалось до самой ночи; потеря с обеих сторон велика: урон неприятельский, судя по упорным его атакам на нашу укрепленную позицию, должен весьма нашу превосходить. Войска Вашего Императорского Величества сражались с неимоверной храбростью: батареи переходили из рук в руки, и кончилось тем, что неприятель нигде не выиграл ни на шаг земли с превосходными своими силами. Ваше Императорское Величество изволите согласиться, что после кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армия не могли не расстроиться и за потерей, сей день сделанной, позиция, прежде занимаемая, естественно стала обширнее и войскам невместная, а потому, когда дело идет не о славе выигранных только баталий, но вся цель устремлена на истребление Французской армии, ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском, и, собрав расстроенные баталией войска, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в теплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск, увижу я, что могу предпринять против неприятеля. К сожалению, Князь Петр Иванович Багратион ранен пулей в левую ногу; Генерал-Лейтенанты Тучков, Князь Горчаков, Генерал-Майоры Бахметевы, Граф Воронцов, Кретов, ранены[287]. У неприятеля взяты пленные и пушки и один бригадный генерал. Теперь ночь, и не могу еще разобраться: есть ли с нашей стороны таковая потеря».

Происшествия в Петербурге

Радость в Петербурге. – Рескрипт Князю Кутузову. – Награды. – Повеление об устройстве армии. – Письмо графа Ливена к Барону Гарденбергу.

Донесение Князя Кутузова получили в Петербурге в день Святого Александра Невского.

Государь, обе Императрицы, Цесаревич Константин Павлович, Великие Князья Николай Павлович и Михаил Павлович и Великая Княжна Анна Павловна слушали в Невском монастыре обедню. По окончании литургии Управлявший Военным Министерством Князь Горчаков читал привезенное от Князя Кутузова донесение. Потом совершено благодарственное молебствие с коленопреклонением. Тезоименитство Государя, 12 лет славимое благодарной Россией, никогда не было праздновано с таким восторгом, как в тот день. Хотя Князь Кутузов вовсе не упоминал о победе, однако же одно то, что наконец дано сражение, ожидание которого почти три месяца томило сердца, считали уже счастливым событием. Оно служило доказательством, что наши армии были в состоянии бороться с Наполеоном и отражать его нападения. Печатной редакции еще не было обнародовано, а изустная молва преувеличивала успех, как прежде преувеличивала последствия отступления наших армий. Все жители предавались усладительной надежде и ликовали; встречавшиеся на улицах обнимали друг друга, полагая, что Отечество спасено. Государь удостоил Князя Кутузова следующим рескриптом:

«Князь Михаил Илларионович, знаменитый ваш подвиг в отражении главных сил неприятельских, дерзнувших приблизиться к древней Нашей Столице, обратил на сии новые заслуги ваши Мое и всего Отечества внимание. Совершите начатое то благоугодное вами дело, пользуясь приобретенным преимуществом, и не давайте неприятелю оправляться. Рука Господня да будет над вами и над храбрым Нашим воинством, от которого Россия ожидает славы своей, а вся Европа своего спокойствия. В вознаграждение достоинств и трудов ваших, возлагаем Мы на вас сан Генерал-Фельдмаршала, жалуем вам единовременно сто тысяч рублей и повелеваем супруге вашей Княгине быть Двора Нашего Статс-Дамой. Всем бывшим в сем сражении нижним чинам жалуем по 5 рублей на человека. Мы ожидаем от вас особого донесения о сподвизавшихся с вами главных начальниках, а вслед за оным и обо всех прочих чинах, дабы по представлению вашему сделать им достойную награду».

Главные награждения за Бородинское сражение были пожалованы следующие: Князю Багратиону 50 000 рублей единовременно, Барклаю-де-Толли орден Св. Георгия 2-й степени, Милорадовичу и Дохтурову алмазные знаки ордена Св. Александра Невского, тот же орден без бриллиантов Графу Остерману и Раевскому. В Генерал-Лейтенанты произведены: Бахметьев, Корф, Васильчиков, Неверовский, Дорохов, Граф Строганов и Принц Мекленбургский. Орден Св. Георгия 3-й степени получили: Капцевич, Лавров, Князь Голицын, Бороздины 1-й и 2-й, Князь Горчаков, Принц Евгений Вюртембергский, Лаптев, Костенецкий, Олсуфьев, Фок, Граф Сиверс, Кретов и Левенштерн. Шпаги с алмазами: Герцог Александр Вюртембергский, Принц Ольденбургский, Коновницын, Князь Шаховской, Граф Ожаровский и Панчулидзев. Орден Св. Анны 1-й степени: Князь Гурьялов, Ермолов, Цвиленев, Паскевич, Граф Воронцов, Барон Розен, Вистицкий, Шевич, Дука, Ивашев и Ферстер. Кроме тех, кто по особым представлениям получил орден Св. Георгия 4-го класса, награждены им по удостоению Кавалерской Думы 35 штаб– и обер-офицеров[288].

Вместе с рескриптом Государь дал Князю Кутузову различные повеления об устройстве армии, во все Его царствование составлявшем постоянный, неизменный предмет Его попечений:

1) Некоторое число пехотных и кавалерийских дивизий из первых двух армий употребить на укомплектование остальных, так чтобы полки сохраняемых дивизий были приведены в комплектное состояние офицерами и нижними чинами. Упраздненные полки, за оставлением в них по 60 человек, с приличным числом обер– и унтер-офицеров и барабанщиков, отправить во Владимир к Князю Лобанову-Ростовскому, для укомплектования рекрутами и потом возвращения их в армию. «Сим средством, – сказано в рескрипте, – сохраненные дивизии будут комплектны, а расстроенные полки будут иметь средство себя преобразовать, равномерно и обозы в армии убавятся, потому что останутся единственно принадлежащие к сохраненным дивизиям. Недостаток в генералах и штаб-офицерах будет также меньше ощутителен уменьшением числа дивизий и полков»[289]. 2) По причине убыли в штаб-офицерах Государь предоставил Фельдмаршалу сделать по двум первым армиям производство до Полковничьего чина, и «непременно требовал», чтобы он производил несмотря на старшинство, а только по отличию и храбрости[290]. 3) Насчет кавалерии было за год до войны постановлено правилом: всем кавалерийским полкам иметь лишний годовой ремонт строевых лошадей, для чего суммы и фураж были отпущены полкам. Однако Военное Министерство не имело надзора за исполнением. Во многих полках оказались или неполное число ремонтов, или неспособные к службе лошади, а резервные эскадроны не имели довольно лошадей для укомплектования находившейся в армиях кавалерии, начинавшей слабеть от сильных переходов и сражений. Вследствие того Император велел учредить кавалерийские депо и предоставил Князю Кутузову взять под квитанции из Москвы и губерний Московской, Калужской и ближних уездов Тверской, способных на службу лошадей, комплектуя ими полки[291].

С сими повелениями Государь послал в армию Флигель-Адъютанта Чернышева. Он привез с собою также начертанные Императором, еще прежде Бородинской битвы, предположения о действиях всех армий вообще и сосредоточении больших сил на Березине, в тылу Наполеона. На сем плане, как увидим впоследствии, основаны были главные направления армии. Цель его состояла в недопущении Наполеона вырваться из России. Возымев уже тогда исполинскую мысль уничтожить Наполеона или свергнуть его с престола, Государь приглашал к содействию Пруссию и Австрию и приказал бывшему перед войной посланником в Берлине Графу Ливену снестись о сем предмете с Прусским Министром Иностранных Дел, Бароном Гарденбергом. Письмо к нему Графа Ливена, предварительно утвержденное собственной рукой Государя, было следующего содержания: «Искреннее сожаление мое при разлуке с вами, которое столь же дружески было вами самими изъявлено, равно как почтительная привязанность моя к Августейшему Монарху вашему, возбуждают во мне желание воспользоваться первым благоприятным случаем, чтобы поручить себя вашему воспоминанию и побеседовать с вами о моем Отечестве, обращающем ныне взоры и участие всей Европы и вполне заслуживающем ее удивление блистательными опытами приверженности к своему Государю и почти сверхъестественными усилиями для содействия Его видам. Причислять вас к разряду тех людей, пораженное воображение коих доступно одному только страху, значило бы оскорблять вас. Думать, что я могу легкомысленно взирать на способы, собранные против моего Отечества, значило бы оскорблять меня. ИМПЕРАТОРУ, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕМУ ГОСУДАРЮ моему, известны были материальные силы неприятеля. Если желание сохранить мир довело дела до того, что неприятель явился в наших областях, то сие кратковременное пожертвование вознаграждается той выгодой, что армии Наполеона завлечены на поприще, удаленное от своих пособий, и воззванием к народу, который с излишеством доставил способы восстановить с нашей стороны перевес сил, неминуемо долженствующий отразить с успехом нападение столь же несправедливое, сколь огромны были средства для приведения его в исполнение. Наша система войны состояла в том, чтобы не подвергать отдельных армий случайностям; надобно было сосредоточить их и для того отступать. Сперва полагали дать общее сражение в Смоленске, но потом отменили, намереваясь присоединить к армии новые подкрепления, и наконец остановились на равнинах Можайска. Там подошли к армии резервный корпус Генерала Милорадовича и сформированное в Москве ополчение. 24 Августа Русский авангард со славой сражался один, а 26-го числа вся линия вступила в кровопролитный бой, продолжавшийся 15 часов. Все усилия Императора Наполеона прорвать линию были отражены с величайшим мужеством, и армия его принуждена была уступить нам поле сражения. Москва стояла под оружием, готовая принять его, если бы победа осталась за ним.

Во время отступления Главной армии мы одержали победу в четырех сражениях и останавливали на правом фланге усилия Маршала Удино, поддерживаемого Баварцами. Генерал Тормасов приобрел значительные успехи у Кобрина и Пружан и привлек на себя корпус Саксонцев и Австрийцев. Главная армия, Тормасов и Граф Витгенштейн уже одни в состоянии противостать неприятелю, но у нас находятся еще в резерве силы, равные действующим. Дунайская армия, состоящая из 50 000 человек отличных войск, приближается быстрыми шагами и уже подошла к Луцку. Корпус Дюка де-Ришелье, идущий из Крыма, примкнет к ней на марше. Ей предшествуют три дивизии, Генералов Сакена, Рата и Эртеля; первый в Житомире, второй в Луцке, третий в Мозыре. В сих трех дивизиях более 40 000 человек. Две дивизии, стоявшие в Финляндии и простирающиеся до 20 000 человек, посажены на суда и отправлены к местам, близким к театру войны. Петербург имеет гарнизон из 15 000 регулярных войск и 25 000 ополчения, выступающего теперь для присоединения к армии. 12 новых полков, формируемых внутри Империи, в скором времени получат таковое же назначение, и, кроме того, в 17 губерниях набирается более 200 000 человек ополчения. Вот наша внутренняя сила. Она существует не на бумаге, а на самом деле, потому что общее одушевление превзошло все расчеты вероятия и дозволило собрать по 10 человек со 100, между тем как народ привык давать по большей мере по 5 с 500. Сим воспользовались только в 17 губерниях, сберегая казенные селения и другие области Империи для сильных рекрутских наборов в регулярную армию. С такими средствами, при патриотическом порыве народа и твердости духа Государя, нисколько нельзя сомневаться в благоприятном окончании войны. Представив вам положение наших сил, я должен присовокупить несомненное участие Шведского Принца. Любовь народа дает ему обширные средства, и они будут теперь употреблены для диверсии, усиления коей можно ожидать от ненависти, внушаемой чужеземным и тиранским игом.

Наполеон недавно обнаружил миролюбивое расположение, сделав некоторые предложения, прежде нежели армия его подступила к Можайску[292]. Не заключает ли в себе такой поступок безмолвного сознания в опасности его положения? Не доказывает ли, что ни материальные силы, ни доверие к счастью, долгое время благоприятствовавшему, не ослепляют его насчет опасности его положения? Он далеко зашел в неприятельскую землю, к народу, готовому явить те же опыты любви к отечеству, какими ознаменовалась Испания. Император, не внимая предложениям его, занялся средствами для продолжения войны, даже в том случае, когда и обе столицы Его были бы заняты неприятелем. Сии меры твердости, заблаговременно принятые, внушают Его подданным новую доверенность и еще более возбуждают и усиливают их пламенный восторг. Император желает утвердить на прочных основаниях независимость и благоденствие Своей Империи; но Он не почел бы Своего стремления к сей цели успешным, если бы Пруссия и Австрия не заняли снова места в ряду независимых Государств. В сем отношении выгоды наши одинаковы с вашими. Сила обстоятельств могла увлечь вас на сторону, противную сим выгодам, но настало время нам объясниться. Завлекши неприятеля во внутренность Империи, мы доставили вам свободу воли и действия, а собственное ваше благо к спасению целой Европы предписывает вам воспользоваться ею. Соединитесь с Австрией для содействия такой высокой цели. Мы не требуем от вас раскрытия нам тайны ваших связей с Венским Двором и готовы дать вам всякое удостоверение, что и в переговорах с неприятелем, и в военных действиях на Севере будем действовать согласно с вашими выгодами. Сердце Императора извинило Пруссию в соединении ее с врагами России. Его Величество охотно изгладит воспоминание о сем союзе, и если бы можно было ниспровергнуть одно из Государств, воздвигнутых рукой Наполеона, то Россия не себе, но союзникам своим желала бы доставить сию добычу. Представьте Австрии очевидность ваших общих выгод; укажите ей падение Наполеона и свободу Европы, как непосредственные последствия того, что вы и Австрия покинете союз с Францией, и убедитесь в единстве твердой воли Императора и Его народа принесть все возможные жертвы свободе и независимости России и тем упрочить независимость всей Европы.

Зная меня, вы поверите, что я не стал бы изъясняться в таком смысле, не быв достаточно на то уполномочен. Путь, которым письмо мое дойдет к вам, кажется мне удобным для доставления вашего ответа. На всякий случай надлежало бы снабдить Генерала Йорка подробнейшими наставлениями; сношения с ним могут быть содержимы в тайне. Если Король решится дать ему инструкцию, то было бы весьма важно не медлить. Силы наши в этой стороне получают значительное приращение, и военные действия не могут быть остановлены переговорами, разве только направление обоюдных сил послужит шагом к верному сближению. Почитаю себя счастливым, что мог ныне явить вам доказательство моего уважения и доверенности, а вашему Августейшему Монарху опыт моей преданности и постоянного усердия к его священной особе. Я поручился здесь за ваше сердце и правила. Только всеобщий переворот, потрясший всю Европу, мог сделать нужными подобные уверения».

Отношение к Прусскому Двору и общий план военных действий, для преграждения Наполеону возвращения из России, были отправлены из Петербурга, первое в Берлин, а последний к Князю Кутузову, в один и тот же день, 30 Августа, когда Наполеон ломился к Москве, в полной уверенности заключить там блистательный мир. Не только в понятии Наполеона, но в глазах Европы, даже России падение Москвы почиталось тогда несомненным ручательством, что наше Отечество низойдет на чреду второстепенных Государств. Только наше земное Провидение, Александр, мыслил иначе. В великом удалении Наполеона от источников подкреплений, в стремлении его внутрь Империи, в воспламенении Своих верных подданных, в собственной готовности для продолжения войны не щадя даже обеих столиц, предвидел Государь зарю счастливой будущности и подвигал все средства обрушить гибель на главу врага. Этого было мало. Александр уже указывал Австрии и Пруссии на падение Наполеона. Последний из Монархов твердой земли, признавший Наполеона Императором, Александр был первый, Который объявил, что для блага Европы необходимо свергнуть Наполеона с престола. И в какое время произнес Он роковой приговор над неукротимым завоевателем? Когда определил Он обратить в ничтожество никем дотоле не побежденного? В то время, когда в России, от Немана до Москвы-реки и от Стыри до Двины, развевались вражеские знамена, когда Москва, Петербург и Киев были угрожаемы нашествием, а полуденная Россия была опустошаема моровой язвой. История не представляет ничего выше сего подвига. Он переживет самый гранит, воздвигнутый ИМПЕРАТОРОМ НИКОЛАЕМ ПАВЛОВИЧЕМ в изъявление признательности спасенного Александром Отечества!

От Бородина до Москвы

Наполеон обозревает поле сражения. – Неприятель подвигается вперед. – Русский лагерь под Можайском. – Отступление от Можайска. – Причины отступления. – Приближение армии к Москве. – Письма Князя Кутузова к Графу Ростопчину. – Наполеон останавливается в Можайске. – Его распоряжения. – Опасения Князя Кутузова за правое крыло армии. – Действия отряда Барона Винценгероде. – Распоряжения Князя Кутузова насчет устройства армии.

Сумрачно было на Бородинском поле утром 27 Августа. Скоро после полуночи тронулась артиллерия; за ней, часа через три, потянулись к Можайску и прочие войска. Когда рассвело, оставался на поле только арьергард, в тот день бывший, в последний раз, под командой Платова. Неприятели стояли неподвижно. Часу в 8-м отделилась от их лагеря толпа всадников. Они взъехали на высоты перед самым нашим арьергардом и остановились; потом из этой толпы понеслись в разные стороны офицеры. Тут находился Наполеон; его явственно видно было при помощи зрительной трубки Полковника Потемкина, стоявшего на передовой линии. Наполеон делал обозрение лично. Ни одно из многочисленных полей сражений, в течение беспримерного военного поприща его, не представляло ему столь ужасного зрелища. Куда ни обращал он взор, везде лежали груды человеческих трупов и убитых лошадей, умирающие, раненые. Земля была смочена потоками крови, усеяна обломками оружия. Единственным признаком жизни являлись ползавшие раненые воины и подстреленные лошади, бродившие по юдоли смерти.

Когда Наполеон лично удостоверился, что Князь Кутузов не готовится к атаке, ожидаемой французами, и что русские отступают от Бородина, двинулся он вперед, около полудня 27 Августа. Мюрат пошел с авангардом, столбовой дорогой к Можайску, за ним следовали в некотором расстоянии гвардия и корпуса Даву и Нея. Жюно оставлен был на поле сражения для уборки раненых и учреждения порядка в тылу армии. Вице-Король переправился в селе Успенском через Москву-реку и потянулся на Рузу; Понятовский пошел вправо, на Борисов. Наполеон хотел перенести к вечеру свою главную квартиру в Можайск и для того велел авангарду, пройдя город, расположиться в 7 верстах за ним. Русские войска все утро отходили назад и после полудня стали лагерем за Можайском, 1-я армия на правом крыле, 2-я на левом. Арьергард занял город, имея приказание держаться в нем как можно долее, для выигрыша времени к отправлению раненых, коими были наполнены дома и улицы, по недостатку подвод для перевоза их. По той же причине оставлено несколько раненых на поле сражения и на дороге от Бородина до Можайска. Гражданское начальство Московской губернии оправдывалось перед Князем Кутузовым в недостатке подвод тем, что ближние к театру войны уезды губернии Московской отошли в военное ведомство, а армейское управление находило мало жителей в селениях, ибо большая часть крестьян разбежалась по лесам, страшась нашествия кровожадного неприятеля. В самый день Бородинского сражения, гром которого слышен был на великом пространстве, жители выходили из деревни на поле, прислушивались к выстрелам, ложились на землю, чтобы внятнее слышать их. Другие становились на колени, моля Бога благословить российское оружие, священники совершали крестные ходы и увещевали прихожан переносить с смирением гнев Божий. Какое умилительное зрелище представлял в эту минуту великий народ русский, дотоле почитавший себя непобедимым, потому что всегда бывал торжествующим, а теперь в молитве ожидавший от Всемогущего Бога решения своей участи!

Часу в 4-м после полудня Мюрат показался перед Можайском. Он повел атаку, но не мог сбить нашего арьергарда и выполнить данного ему поручения занять Можайск и расположиться за ним в 7 верстах. Обоз главной квартиры Наполеона, следовавший за авангардом Мюрата, должен был возвратиться назад. День кончился тем, что Можайск остался за нами, и неприятель не делал никаких усиленных напряжений для овладения им. Наполеон провел ночь в селе Кривуше, в 6 верстах от Можайска. Во время арьергардного дела Князь Кутузов был на поле и несколько раз посылал высматривать, в каком положении находятся французские войска. Узнав, что некоторые кавалерийские колонны их, еще не оправившись после побоища, составлены были из сборных войск, то есть что в одном и том же фронте гусар стоял возле улана, кирасир подле конного егеря, он сказал: «Каково мы их потрясли вчера?» Князь Кутузов не рассудил оставаться долее у Можайска, за неимением времени привесть армию в устройство, и продолжал, 28 Августа, отступление к Землину и Лутинскому. Неприятель напирал сильнее, нежели накануне. Платов отступил слишком поспешно и подвел Мюрата версты за 3 к нашему лагерю. Недовольный атаманом, Князь Кутузов назначил на его место Милорадовича, который с того времени оставался постоянно передовым стражем армии во всю Отечественную войну и после, до сражения при Бауцене. С появлением Милорадовича в арьергарде, на усиление коего отправлены были свежие войска[293], близкий гул выстрелов уже не беспокоил армии. Милорадович умел удерживать от нее неприятеля верстах в 30, иногда и далее. Следуя за нашими войсками, Мюрат вступил в Можайск 28-го числа. За ним вскоре прибыл Наполеон из Кривуши. По выезде его из сего села господский дом был сожжен. В следующий день, 29 Августа, армия продолжала отступление до Крутицы. Натиск неприятеля становился сильнее. Мюрат, подкрепленный корпусом Даву, стремительно атаковал Милорадовича. Завязалось весьма жаркое дело, но Мюрат был отбит, после чего шел уже с большей осторожностью за нашим арьергардом и до Москвы оставался вне пушечного выстрела. В этом деле ранен Принц Гессен-Филипстальский, только что прибывший в Россию с письмом своего дяди, Курфирста Гессен-Кассельского, которого Наполеон, после Венского сражения, лишил престола. Курфирст писал Государю, что посылает своего племянника служить под знаменами того Монарха, на которого Германские владетели возлагали свое единственное упование. Последствия доказали, что надежды угнетенных, поруганных Наполеоном владетелей не были тщетны.

Причины, побуждавшие Князя Кутузова к отступлению, изложены в следующем донесении его Государю, от 29 Августа. Оно было последнее, представленное Его Величеству до уступления Москвы. «Баталия 26-го числа была самая кровопролитнейшая из всех тех, которые в новейших временах известны. Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, из которой пришел нас атаковать. Но чрезвычайная потеря и с нашей стороны, сделанная особливо тем, что переранены самые нужные генералы, принудила меня отступить по Московской дороге. Сегодня нахожусь я в деревне Наре и должен отступить еще потому, что ни одно из тех войск, которые ко мне для подкрепления следуют, еще не сблизились, а именно: 3 полка в Москве, сформированные под ордером Клейнмихеля, и полки формирования Князя Лобанова-Ростовского, которые приближаются к Москве».

30 Августа, когда в Петербурге праздновали отпор, данный неприятелю в Бородине, армия снялась с лагеря при Крутице и пошла к Вязьме. В следующий день продолжала она марш в Мамоново, в одном переходе от Москвы, быв все еще в твердой надежде на неминуемое, близкое сражение. В Мамонове отдан по сему поводу, 31 Августа, приказ, начинавшийся так: «Небезызвестно каждому из начальников, что армия Российская должна иметь решительное сражение под стенами Москвы». Действительно, на всем пути от Бородина до Мамонова Князь Кутузов не переставал помышлять о средствах вступить в бой. Доказательством тому служат следующие письма его к Графу Ростопчину. От 27 Августа, из Жукова, Князь Кутузов писал Графу Ростопчину: «Намерение мое состоит в том, чтобы, притянув к себе способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву. Помощи, которые требую я, различны, и потому отправляю я Полковника Князя Кудашева оныя вам представить лично и просить, чтобы все то, что может дать Москва в рассуждении войск, прибавки артиллерии, снарядов и лошадей и прочего, имеемого ожидать от верных сынов Отечества, все бы то было приобщено к армии, ожидающей сразиться с неприятелем. И к кому же надежнее могу я во всех сих нуждах обратиться, как не к известному любовью и усердием достойному предводителю древней Столицы?» От 28 Августа, из Шелковки: «Вручителя сего, Ротмистра Графа Апраксина, отправил я к вам для повторения покорной моей просьбы, о доставлении, если можно, сегодняшнего же числа, на курьерских лошадях, сколько можно более кирок и лопаток, в дополнение уже присланных в армию». От 30 Августа, из Вязьмы: «Мы приближаемся к генеральному сражению у Москвы, но мысль, что не буду иметь способов к отправлению раненых на подводах, устрашает меня. Бога ради прошу помощи скорейшей от вас». Другое от того же числа: «Отправляя нарочного с повторением прежних моих просьб, приношу еще следующую: вышлите с получения сего столько батарейных орудий, сколько есть в Московском арсенале, с ящиками и зарядами, на обывательских лошадях, с тем чтобы они как можно скорее к армии прибыли. Да, прежде просил я выслать на 500 орудий комплект зарядов, то надобно скорее выслать в то число на 200 батарейных и на 200 легких орудий снарядов». Третье, от того же числа: «Прошу вас приказать, сколь можно скорее, прислать в армию тысячу топоров и тысячу лопат, для делания засек, также выслать из Москвы всех выздоровевших, устроя их в порядок, при офицерах». Четвертое, тоже от 30 Августа: «Я нахожусь при Вязьме, но так как здесь позиций никаких нет, то отправился Генерал Беннигсен назад приискать место, где бы удобнее еще дать баталию».

Не столько нужна была позиция, как нужны были свежие войска; но они ниоткуда не приходили, а с 50 000 человек, выведенных из Бородина, как можно было решиться на сражение против 100 000, шедших с Наполеоном? Оставалось одно средство вступить в бой, а именно: высматривать, не разобщит ли Наполеон своих сил. Тогда можно было напасть на который-либо из отдельных его корпусов, но Наполеон держал войска в такой совокупности, что не было случая покуситься на частное или отдельное поражение их. Следовательно, во всех отношениях отступление от Бородина до Москвы было необходимостью. Между тем Наполеон остановился на три дня в Можайске: 1) по причине приключившейся ему простуды; 2) для отдохновения армии и приведения ее в некоторое устройство; 3) чтобы приготовиться к новому сражению, полагая, что Князь Кутузов будет упорствовать в защите Москвы, и, наконец, 4) в ожидании подвоза артиллерийских снарядов, в которых оказался недостаток, ибо в Бородине сделано было из неприятельских орудий 91 000 выстрелов[294].

Как перед выступлением из Смоленска, так и теперь, перед движением на Москву, Наполеон обращал особенное внимание на свой путь сообщений. Он велел корпусу Жюно, оставленному в Можайске, прикрывать дорогу к Смоленску. Виктору, имевшему поручение охранять главные собщения, Наполеон писал: «Кутузов хочет воспрепятствовать нам занятие Москвы и употребить все средства выгнать нас из нее, если мы туда войдем. Потому мне должно помышлять об усилении армии в Москве, по мере того как русские войска станут получать подкрепления. Атакованный в сердце, неприятель не будет более защищаться на оконечностях. Теперь не время направо и налево, в Витебск и Минск, рассылать подкрепления, маршевые батальоны и эскадроны и людей, приходящих к вам поодиночке. Все должно быть направлено на Смоленск и оттуда, в случае нужды, идти на Москву; вы сами с вашей армией должны быть готовы следовать туда же для соединения со мной»[295]. 30 Августа Наполеон выехал из Можайска в селение Татарки, от Можайска в 42 верстах. Здесь провел он ночь и на следующее утро велел только авангарду идти вперед, а боевым корпусам остановиться, возымев опасение: не двинулся ли Князь Кутузов против правого его крыла или не пошел ли на его сообщения? И так, через пять дней после Бородина, Наполеон потерял из вида русских. Вот обстоятельство, служащее новым доказательством расстройства неприятелей в Бородине. Оно было столь велико, что замедляло их движения и принуждало Наполеона, как говорит Князь Кутузов: «идти ощупью». Наконец, удостоверясь, что русская армия не сходила с столбовой дороги, выехал Наполеон, 31 Августа, из Татарок в Вязьму и приказал войскам продолжать наступательное, мгновенно приостановленное движение.

И Князь Кутузов опасался за свой правый фланг. Заметя слабость напора на Милорадовича и узнав, что неприятель в значительном числе показался около Рузы, Фельдмаршал подозревал, что «Наполеон, не преследуя живо нашего арьергарда, дает время войскам своим обойти его». Слова сии взяты из данного Милорадовичу повеления. Князь Кутузов писал ему: «Вам нужно сколько можно не выпускать из вида неприятеля и открывать силы его, ибо если он отдалит от себя большие силы на правый наш фланг, а вас не горячо преследуя, даст возможность быть в некотором от нас отдалении, тогда, не подвергаясь опасности, чтобы он успел прибыть на помощь, можно будет атаковать боевой его корпус и истребить. Храбрость войск арьергарда, под искусным вашим командованием, отдаляет от армии беспокойствие. Теперь, приближающимся нам к Москве, где должно быть сражение, решающее успехи кампании и участь Государства, на некоторое время неприятеля удержать должно, сколь возможно. Армия произвесть должна работы, распределить приспевающие на усиление ее войска: на все надобно время». Тогда же Князь Кутузов писал Графу Ростопчину: «По сведениям, ко мне дошедшим, неприятель 28-го числа ночевал в Рузе, а о силах его утвердительно знать невозможно; иные полагают на сей дороге целый корпус в 20 000, другие менее. Неприятель, за отделением сих войск, находится в 15 верстах передо мной, в виду моего арьергарда, и сегодняшний день не атакует. Сие может продолжить он и завтра, в том желании, чтобы армия моя оставалась здесь, а между тем, сделав форсированный марш на Звенигород и раздавив отряд Винценгероде, состоящий из 2000 кавалерии, 500 пехоты и 2 пушек, возыметь дерзкое намерение на Москву. Войска мои, несмотря на кровопролитное, бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным. Но между тем неприятельский корпус находится ныне на Звенигородской дороге. Неужели не найдет он гроба своего от дружины Московской, когда бы осмелился посягнуть на столицу Московскую по сей дороге, куда отступить и Винценгероде?»

Что касается до отряда Винценгероде, находившегося вправо от армии и на одной с ней высоте, то оный, стоя в селе Сорочневе, на дороге из Можайска в Волоколамск, узнал о Бородинском сражении от французов, шатавшихся по деревням для отыскания пищи и захватываемых казаками. Винценгероде тотчас поехал за приказаниями к Князю Кутузову и по возвращении повел из Сорочнева отряд на Рузу, где нашли уже неприятеля. Полагая там французов не в значительном числе, он велел атаковать их, но, подойдя ближе, увидел по правую сторону города обширный неприятельский лагерь, занимаемый Вице-Королем. Французы, встревоженные появлением отряда Винценгероде в их тылу, стали в ружье, а наши, дождавшись ночи, обошли Рузу, вступили в Велкине на дорогу, между Рузой и Звенигородом, и сим движением предупредили неприятеля на пути в Москву. Когда Вице-Король тронулся вперед, Винценгероде, замедляя сколько можно марш его, отступил к Звенигороду, перешел в Спасском через Москву-реку и потянулся к Черепкову. Здесь получил он повеление явиться в главную квартиру, бывшую в Филях, а начальство над отрядом сдать Полковнику Бенкендорфу. Во время движения Винценгероде проселками от Рузы мрачные осенние ночи освещались пожарами. Крестьяне зажигали деревни, стога сена и скирды хлеба; отвсюду подымавшийся к небу пламень должен был возвестить Наполеону об участи, ожидавшей его в Москве; но завоеватель был увлечен роком!

В заключение остается упомянуть о мерах, касательно состава армии, принятых Князем Кутузовым во время движения от Бородина до Москвы. Милорадович был назначен командовать 2-й армией на место Князя Багратиона; Князь Шаховской 3-й дивизией, вместо Коновницына, заменившого Тучкова 1-го в командовании 3-м корпусом; Чоглоков 11-й дивизией, вместо Бахметева 1-го, Лаптев 23-й дивизией, вместо Бахметева 2-го, Фок 24-й дивизией, вместо Лихачева. 2-й и 3-й кавалерийские корпуса составили один, под начальством Корфа. Кавалерийским полкам приказано образовать меньшее число эскадронов, но комплектных, а пехотным полкам, в которых осталось менее 300 человек, не делиться на 2 батальона, но сводить людей в один. Для замещения офицерских вакансий Фельдмаршал дал на волю полкам и артиллерийским ротам выбрать достойнейших к производству портупей-прапорщиков, подпрапорщиков, далее унтер-офицеров и велел об удостоенных представить списки. 14 000 человек Московского ополчения расписаны по армейским полкам, для составления 3-й шеренги. Если бы, по числу старых рядовых, оказалось ратников больше, нежели на 3-ю шеренгу нужно, то велено было ставить ратников за дивизии в резервах, колоннами, и употребить их для командировок, а во время сражения для отвода раненых. Постигая всю важность, какую должны были иметь ополчения, если бы война долго продлилась, Князь Кутузов обращался с ними особенно блогосклонно. При распределении дружин по армейским полкам он отдал в приказе: «Всем чинам и лицам принимать воинов ополчения не яко солдат, постоянно в сие звание определенных, но яко на время представившихся на защиту Отечества. Воины Московского ополчения одежд своих не переменяют, бород не бреют – одним словом: остаются в прежнем их состоянии и по исполнении священной обязанности возвратятся в свои дома»[296].

Лагерь под Москвой

Совещание на Поклонной горе. – Позиция перед Москвой. – Военный совет в Филях. – Решение оставить Москву. – Своз запасов на Калужскую дорогу.

1 Сентября армия выступила из Мамонова к Москве. Здесь, по общему убеждению, должно было произойти сражению, победить или пасть. Князь Кутузов опередил армию, осмотрел избранную накануне Беннигсеном позицию впереди Москвы и остановился на Поклонной горе, где встретил его Граф Ростопчин. Вокруг Фельдмаршала собрались первенствующие Генералы. Зрелище было величественное. На Поклонной горе соединились защитники России и совещались в виду Москвы, расстилавшейся, среди ясного, осеннего утра, во всей красоте своей, со всеми воспоминаниями Отечественной славы. Мысль оставить Москву без боя была еще чужда, но очаровательная надежда удержать неприятеля перед столицей продолжалась недолго. Один за другим возвращались посланные Князем Кутузовым для осмотра окрестностей Генералы: Беннигсен, Барклай-де-Толли и Ермолов, и Полковники: Толь, Мишо и Кроссар[297]. Одни утверждали мнение о невозможности принять сражение у Москвы; другие предлагали отвести армию левее от столицы и поставить ее правым крылом к Воробьевым горам, а левым к Калужской дороге.

Избранная Беннигсеном позиция пересекается рытвинами и излучистой речкою Карловкой, затрудняющей сообщения. Если бы построили на ней мосты, то они не были бы удобны для переправы, потому что, перейдя их, надлежало подниматься на крутые холмы. Позиция, препятствовавшая быстрому передвижению войск с одного места на другое, была также слишком пространна для армии, ослабленной Бородинским сражением. Позади, в самом близком расстоянии, находились столица и Москва-река, на которой стояло 8 плавучих мостов, но при столь крутых берегах, что, доступные пехоте, они были затруднительны для переправы конницы и артиллерии. К сим неудобствам присоединялось еще то обстоятельство, что в случае неудачного сражения армии надлежало проходить через один из обширнейших в свете городов, отчего трудно было соблюсти порядок на марше. Случись подобная позиция в нескольких переходах от Москвы, даже в одном марше, ее оставили бы при первом взгляде, но в виду Москвы медлили, совещались и придумывали: нет ли хоть какого-нибудь средства дать сражение? Иначе и случиться не могло. По тогдашнему общему образу мыслей не существовало столь великой жертвы, которой не должно было принести для спасения Москвы. Естественно, что в таких обстоятельствах продолжительны были соображения, попеременно представлявшиеся на Поклонной горе. Очевидным недостаткам позиции думали помочь многочисленной артиллерией и полевыми укреплениями, которые Беннигсен приказал строить рано поутру, еще прежде прибытия Князя Кутузова. Но пока сооружались редуты и утро проходило в совещаниях, окрестность покрывалась пыльными облаками, а из-за них показывались головы колонн, артиллерия и обозы: армия начала прибывать из Мамонова. Выслушивая различные предложения, Князь Кутузов не произносил ничего решительного. Он всегда держался правила одного древнего полководца, не хотевшего, чтобы и подушка его знала о его намерениях. Желая более скрыть свои мысли насчет оставления Москвы, которое он, конечно, уже предположил в уме, Князь Кутузов, выслушав Начальника Главного Штаба 1-й армии Ермолова, говорившего с жаром о невозможности принять на позиции сражение, взял его за руку и, пощупав пульс, спросил: «Здоров ли ты?» Около полудня Князь Кутузов уехал с Поклонной в Фили, не объявив своего мнения. Последние слова его были обращены к Принцу Евгению Вюртембергскому. Фельдмаршал сказал ему: «В этом деле мне надобно полагаться только на самого себя, каков бы я ни был, умен или прост». День склонялся к вечеру, однако не было еще отдано приказаний ни к сражению, ни к оставлению Москвы. Часу в пятом Фельдмаршал приказал созвать в свою главную квартиру, деревню Фили, Беннигсена, Барклая-де-Толли, Дохтурова, Уварова, Графа Остермана, Раевского, Коновницына, Ермолова, Кайсарова и Толя. Милорадович не был приглашен, по невозможности отлучиться от арьергарда. Беннигсена ждали долго. Приехав, он начал вопросом: «Выгоднее ли сражаться перед Москвой или оставить ее неприятелю?» Князь Кутузов заметил, что предварительно надобно объяснить положение дел, и, подробно изобразив неудобства позиции, сказал: «Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор останется надежда счастливо довершить войну, но по уничтожении армии и Москва, и Россия потеряны». Потом сделал он другой вопрос: «Ожидать ли нападения в неудобной позиции или отступить за Москву?»

В прении, возникшем при разрешении сего вопроса, главными действующими лицами были Беннигсен и Барклай-де-Толли, как старшие в чинах после Князя Кутузова. Они совершенно различествовали в своих мнениях. Доводы их сохранились в донесениях, представленных ими Государю, ибо журнала или протокола происходившего в Филях военного совета составлено не было. По выслушании предложенного Князем Кутузовым вопроса Барклай-де-Толли объявил, что для спасения Отечества главным предметом было сохранение армии. «В занятой нами позиции, – сказал он, – нас наверное разобьют, и все, что не достанется неприятелю на месте сражения, будет потеряно при отступлении через Москву. Горестно оставить столицу, но если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвою приготовит гибель Наполеону». Беннигсен возразил: «Обдуманы ль последствия, могущие произойти от уступления Москвы и сопряженных с тем бесчисленных потерь для казны и частных лиц? Обсуждено ли впечатление, какое произведет событие сие на народный дух, имеющий столь сильное влияние на средства продолжать войну? Приняты ль в уважение затруднения и опасности, предстоящие армии и артиллерии при проходе через Москву, когда неприятель будет идти по нашим пятам? Стыдно оставить столицу без выстрела. Если мы решимся отступить, то никто не поверит, что Бородинское сражение нами выиграно, если последствием его окажется потеря Москвы. Не будет ли это сознанием, что мы проиграли сражение? Какое действие произведет занятие Москвы неприятелем на Иностранные Дворы и вообще в чужих краях? Разве после уступления Москвы наша армия придет в лучшее устройство, потому что ведь надобно же будет где-нибудь нам остановиться? Я не постигаю, зачем думают о неминуемом поражении и потере артиллерии, между тем как, после Бородинского сражения, мы в отношении к неприятелю имеем ту выгоду, что получили разные подкрепления. Мы те же Русские, которые с примерной храбростью везде сражались. Если 26 Августа понесли мы значительный урон, то убыль неприятеля не меньше нашей; если наша армия расстроилась, то и неприятельская не в лучшем положении. Винценгероде уже известил нас, что Наполеон отрядил Вице-Короля на Рузу, для обхода нашего фланга. Мы знаем также, что другой корпус обходит нас слева. Потому я предлагаю: собрать ночью все силы на левом крыле и идти на центр Наполеона, ослабленный корпусами, посланными обходить нас. Мы разобьем центр его, и тогда два корпуса, отряженные Французами в обход, не только будут в бездействии, но в необходимости, чтоб не быть отрезанными, помышлять о поспешном соединении с главными своими силами. Если же нам придется отступить после сражения, то должно идти на старую или новую Калужскую дорогу, для угрожения сообщениям неприятеля». Барклай-де-Толли отвечал: «Надлежало ранее помышлять о наступательном движении и сообразно тому расположить армию. На то было еще время поутру, при первом моем объяснении с Генералом Беннигсеном о невыгодах позиции – теперь уже поздно. В ночной темноте трудно различать войска, скрытые в глубоких рвах, а между тем неприятель может ударить на нас. Армия потеряла большое число генералов и штаб-офицеров; многими полками командуют капитаны, бригадами неопытные штаб-офицеры. По свойственной ей храбрости, армия может сражаться в позиции и отразить нападение, но не в состоянии исполнить движения в виду неприятеля. Я предлагаю отступить к Владимиру и Нижнему Новгороду».

С Беннигсеном согласились Дохтуров, Уваров, Коновницын и Ермолов; с Барклаем-де-Толли Граф Остерман и Толь, который предложил, оставя позицию, расположить армию правым крылом к деревне Воробьевой, а левым к новой Калужской дороге, в направлении между деревнями Шатилово и Вороново, и потом, если обстоятельства потребуют, отступить к старой Калужской дороге[298]. Граф Остерман сказал: «Москва не составляет России; наша цель не в одном защищении столицы, но всего Отечества, а для спасения его главный предмет есть сохранение армии». Совещание приходило к концу, когда приехал Раевский. По приказанию Фельдмаршала Ермолов объяснил ему, о чем шло дело. Раевский сказал: «Если позиция отнимает у нас возможность пользоваться всеми нашими силами, если уже решено дать сражение, то выгоднее идти к неприятелю навстречу, чем ожидать его. Это есть лучшее средство расстроить план его атаки, но для подобного предприятия войска наши не довольно привычны к маневрам, и потому мы можем на малое только время замедлить вторжение Наполеона в Москву. Отступление после сражения через столь обширный город довершит расстройство армии. Россия не в Москве, среди сынов она. Следовательно, более всего должно беречь войска. Мое мнение: оставить Москву без сражения, но я говорю как солдат. Князю Михаилу Илларионовичу предоставлено судить, какое влияние в политическом отношении произведет известие о взятии Москвы»[299]. Выслушав различные мнения, Фельдмаршал заключил заседание следующими словами: «С потерей Москвы не потеряна Россия. Первой обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самым уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю. Из Москвы я намерен идти по Рязанской дороге. Знаю, что ответственность обрушится на меня, но жертвую собою для блага Отечества». Сказав, он встал со стула и присовокупил: «Приказываю отступать». Для принятия на себя великой ответственности в потере столицы надобно было иметь более мужества, чем при решении под стенами ее дать сражение. Из всех Русских генералов один Кутузов мог оставить неприятелю Москву, не повергнув Государства в глубокое уныние. Событие тяжело пало на душу Русских, однако, после первого поразительного впечатления, произведенного им на всех вообще, почитали его не малодушием, не опрометчивостью, но неизбежной мерой, потому что так оно было признано Кутузовым, который пользовался неограниченным верованием в его ум и прозорливость. При сем случае неоспоримо вновь подтвердилась истина, что в Отечественной войне Кутузов был сущей необходимостью для России.

Военный совет продолжался долго. Неописанно было любопытство узнать об его решении. Наконец, во мраке вечера, отворились двери избы, занятой Фельдмаршалом. Один за другим начали выходить оттуда Генералы, и мало-помалу, сперва шепотом, разгласилось намерение Кутузова оставить Москву. Из памяти очевидцев никогда не изгладится скорбь, овладевшая сердцами. Стыдно было глядеть друг на друга. С Москвой сопряжены были понятия о славе, достоинстве, даже самобытности Отечества. Отдача ее врагам казалась сознанием в бессилии защищать Россию. Продолжительное отступление от границ, неразлучные с ним трудности, кровопролитные сражения в течение трех месяцев, пылавшие, преданные на расхищение врагов города и селения, – все это были жертвы тяжкие, но жертвы, принесенные, мнилось, для сохранения Москвы, а не для потери ее. Чем сильнее были надежды, что под ее стенами судьба определила разведаться с нахлынувшей на нас Европой, тем поразительнее была весть о несовершившихся общих ожиданиях, удалении часа кровавой расплаты. Казалось, что с оставлением Москвы исчезла та определительная цель, для которой вели войну, настежь растворялись двери в Отечество, и Россия падала, сокрушалась под ударами ожесточенных врагов. После того понятны будут слезы, засверкавшие на глазах многих, когда узнали, что Кутузов не принимает сражения под Москвой. Чувство брало верх над рассудком.

По окончании совета Фельдмаршал остался один. Он ходил взад и вперед по избе, когда вошел к нему офицер, находившийся при нем 20 лет безотлучно (Полковник Шнейдер). Пользуясь правом свободного с ним разговора, он старался рассеять его и заводил речь о разных предметах. Слова его оставались без ответа. «Где же мы остановимся?» – спросил он наконец. Будто пробужденный вопросом, Фельдмаршал подошел к столу, сильно ударил об него и сказал с жаром: «Это мое дело; но уж доведу я проклятых Французов, как в прошлом году Турок, до того, что они будут есть лошадиное мясо!» Недолго продолжалось волнение Фельдмаршала. Он скоро успокоился и приказал: 1) Обозам тотчас идти на Рязанскую дорогу; за ними, после полуночи, артиллерии; потом пехоте и коннице. 2) Милорадовичу, по возможности, удерживать неприятеля, чтобы армия успела пройти через Москву, и 3) Винценгероде идти с отрядом на Ярославскую дорогу. Потом призвал он Генерал-Интенданта Ланского и сказал ему: «Распорядись продовольствием». – «Но куда мы идем?» – спросил Ланской. «На Рязанскую дорогу». – «Трудно подвезти туда запасы; они все около Калуги». – «А разве у Рязани ничего нет?» – спросил Фельдмаршал. «Прикажете, так будет, – отвечал Ланской, – но жаль, если продовольствие погибнет или не дойдет до нас». – «Подумаю, – сказал Князь Кутузов, – а ты приди ко мне завтра, когда мы приедем на место»[300]. К обстоятельству, что Князь Кутузов не велел перевозить продовольствия на Рязанскую дорогу, куда первоначально выступал, можно отнести, что он уже имел мысль бокового движения, произведенного потом на Калужскую дорогу, куда после Бородина, 29 Августа, велел направлять хлебные запасы. Тогда же Князь Кутузов известил Графа Ростопчина, что оставляет Москву, о чем до тех пор таил от него. Во всю ночь Князь Кутузов был чрезвычайно печален и, по свидетельству самого доверенного и любимого им офицера (Кайсарова), несколько раз горько плакал.

О состоянии Москвы

Москва после отбытия Государя. – Вид Москвы мирной изменяется. – Непоколебимая верность народа. – Высылка иностранцев. – Афишки Графа Ростопчина. – Проповедь Августина. – Москва после взятия Смоленска. – Отправление из Москвы казенного имущества и выезд жителей. – Заботливость Императрицы Марии Феодоровны. – Известие о Бородинском сражении. – Отъезд жителей из Москвы увеличивается. – Воззвание идти на Три Горы. – Митрополит Платон. – Москва 1 Сентября. – Письмо Князя Кутузова об отдаче Москвы. – Оставление столицы.

В Москве не знали еще о произнесенном над ней приговоре, не воображали, чтобы Русское войско могло не сразиться за матерь городов Русских, не искупить ее кровью или не погрести себя под ее развалинами. Но прежде нежели представим, в каком состоянии застала Москву весть о ее горькой участи, опишем дни, предшествовавшие ее пленению.

С отбытием Государя из Москвы, 19 Июля, радостное волнение, обыкновенно сопровождающее пребывание Монархов в древней столице, прекратилось и уступило место тишине и размышлению. Начали вокруг себя оглядываться. Не было страха, но появилась весьма понятная заботливость о будущем. Вместе с сыпавшимися отвсюду пожертвованиями рождалась мысль об опасности, мысль еще не определенная, потому что был цел Смоленск, почитаемый в народном поверье непреодолимым оплотом, которого не допустят перешагнуть неприятелю. Для Москвы не предполагали опасности, никто не помышлял уезжать из нее и вывозить имущество; только из предосторожности приготовляли к отправлению некоторые казенные вещи, для чего в Коломне наняты были суда. От 26 Июля Граф Ростопчин доносил Императору: «В городе до такой степени спокойно, что должно удивляться. Причиной бесстрашия суть ненависть к Наполеону и надежда в скором времени увидеть его уничтоженным. Государь! Ваш народ – образец храбрости, терпения, добродушия».

Вскоре вид Москвы мирной стал изменяться. На улицах двигались военные тяжести и артиллерия, приходившие из внутренних губерний или отправляемые в армию. Мастеровые были завалены подрядами на поставку для резервных войск и ополчения седел, мундиров, белья, обуви, обозов. Госпитали и частные дома наполнялись ранеными, привозимыми с разных полей сражения. Везде встречались офицеры в мундирах ополчения, ратники в смурых кафтанах, с крестами на фуражках и надписью, которая была выражением всеобщего чувства в России: «За Веру и Царя». Сближение театра войны к Смоленской губернии не произвело особенного впечатления на Москву, хотя ее печалили слухи, часто противоречившие одни другим, но согласные в том, что нашествие врагов все ближе и ближе подвигается к Днепру. Когда в исходе Июля воюющие армии остановились на две недели близ Смоленска, в Москве были уверены, что дальнейшее стремление неприятелей внутрь России будет удержано, и начали привыкать к мысли, что Наполеон стоит близ Смоленска. Спокойствие в городе соделывало ненужными всякие особенные меры, хотя, впрочем, были приняты некоторые предосторожности, например, отрезали у больших колоколов веревки, чтобы нельзя было ударить в набат. Последствия показали, что и сия мера была лишняя.

В Москве, как и во всей коренной России, не нашлось предателей, над которыми должно греметь проклятию в потомстве. Из 200 000 жителей Москвы только один 23-летний молодой человек подвергся законному осуждению за составление пасквильного сочинения. По рассмотрении дела Сенатом оказалось, что и этот молодой человек «поступил из одной ветрености»[301].

Народ возненавидел иностранцев и обижал их на улицах, равно как и тех, кто говорил на иностранных языках, а не по-Русски. В Москве жило тогда 3000 Французов; Правительство оказывало им возможную защиту. Где найдется земля, в которой такое число Французов, бывших в городе, угрожаемом нашествием Французской армии, могли бы жить не только спокойно, но даже занимаясь торговлей и промыслами? Из них только 43, замеченных особенно по дурному поведению и вредному образу мыслей[302], «выборная каналья из каналий»[303], были отправлены водою в Саратов. В числе их находились актеры, ремесленники, аферисты и 14 воспитателей юношества, учителей и гувернеров. Высылка Французских бездельников из Москвы не была мерой, принятой начальством произвольно, но основывалась на Высочайшем положении, состоявшемся 2 Июля, в лагере при Дриссе, об иностранцах вообще. Сим положением определялось: 1) В губерниях оставить только тех иностранцев, в благонадежности которых Губернатор примет на себя ответственность, что они ни личными внушениями, ни другими средствами не могут подать повода к нарушениио спокойствия или к совращению с пути Русских подданных. 2) Всех иностранцев, которые окажутся неблагонадежными, выслать за границу морем. 3) Тех из них, коих отправление за границу сочтется неуместным, по уважению, что разглашениями в чужих краях о внутреннем нашем положении они могут подать повод к неблагоприятным и невыгодным для России последствиям, выслать во внутренние губернии.

В печатных объявлениях, написанных простым, но сильным слогом, Граф Ростопчин беседовал с жителями и сообщал им известия из армии. Главное достоинство его объявлений, или, как их называли, афишек, состояло в том, что они согревали теплую любовь к Престолу и возбуждали к неприятелю ненависть и презрение. Несправедливо возражали, что слог афишек был неприличен в обнародованиях от имени Главнокомандующего столицей. Просвещенные люди не имели надобности в побуждениях на подвиг, внушаемый святым долгом любви к Отечеству, а потому простонародные объявления должны были в сердцах низших сословий воспалять Русское молодечество. Для образца приведем следующее объявление; из него можно судить, в каком смысле написаны были и другие: «Слава Богу! Все у нас в Москве хорошо и спокойно. Хлеб не дорожает, и мясо дешевеет. Одного всем хочется, чтобы злодея побить, и то будет. Станем Богу молиться, да воинов снаряжать, да в армию их отправлять. А за нас пред Богом заступники: Божия Матерь и Московские Чудотворцы, пред светом милосердый Государь наш Александр Павлович, а пред супостаты христолюбивое воинство; а чтобы скорее дело решить, Государю угодить, Россию одолжить и Наполеону насолить, то должно иметь послушание, усердие и веру к словам начальников, и они рады с вами и жить, и умереть. Когда дело делать, я с вами; на войну идти, перед вами, а отдыхать, за вами. Не бойтесь ничего; нашла туча, да мы ее отдуем; все перемелется, мука будет, а берегитесь одного: пьяниц да дураков; они распустя уши шатаются, да и другим в уши врасплох надувают. Иной вздумает, что Наполеон за добром идет, а его дело кожу драть: обещает все, а выйдет ничего. Солдатам сулит Фельдмаршальство, нищим золотые горы, а всех ловит за виски, да в тиски, и пошлет на смерть; убьют либо там, либо тут. А для сего и прошу, если кто из наших или из чужих станет его выхвалять и судить и то и другое, то, какой бы он ни был, за хохол да на съезжую: тот, кто возьмет, тому честь, слава и награда, а кого возьмут, с тем я разделаюсь, хоть пяти пядей будь во лбу; мне на то и власть дана, и Государь изволил приказать беречь матушку Москву, а кому ж беречь мать, как не деткам! Ей-Богу, братцы, Государь на вас, как на Кремль надеется, а я за вас присягнуть готов. Не введите в слово. А я верный слуга Царский, Русский барин и православный Христианин. Вот моя и молитва: Господи Царю Небесный! продли дни благочестивого земного Царя нашего! Продли благодать Твою на православную Россию, продли мужество Христолюбивого воинства, продли верность и любовь к Отечеству православного Русского народа! Направь стопы воинов на гибель врагов, просвети и укрепи их силой Животрящего Креста, чело их охраняюща, и сим знамением победиши».

Духовенство, в проповедях, врачевало унылые души. Как говорили пастыри церкви, может послужить примером следующий отрывок из проповеди, произнесенной Преосвященным Августином, 28 Июля, в Успенском Соборе: «Храбрый Российский народ! воззри на святые гробы опочивающих здесь угодников Божиих. Нетленные телеса их, сии залоги любви и чудодействиа Божия, вверены благочестию твоему. Восстани, восстани на охранение Святыни, благоговейно тобою чтимыя, восстани на защищение алтарей Бога твоего. Поборай по Господе, и Господь поборет по тебе. Вооружись на спасение достояния своего, жен и детей своих; приими щит веры и упования на Бога спасающего; облецыся в броню правды и мужества. Не предаждь законов отеческих; верностью к Царю посрами лесть врага, мужеством сокруши силы его. Россияне! Аще будете с Господем, дерзайте, стойте и зрите спасение, еже от Господа: Господь бо поборет по вас!»

Взятие Смоленска огромило Москву, как будто для врагов отверзся путь в столицу. Таково было и на всю Россию влияние известия о падении Смоленска. Вот собственные слова Государя: «Потеря Смоленска произвела ужасающее моральное действие на всю Империю»[304]. «Народ, – доносил Граф Ростопчин, – менее испуган, нежели раздражен; он видит себя унижеинным и готов отмстить за свою обиду. Москва и верные ее жители соединятся с армиями на защиту наследия Вашего Величества и Вашей славы. Никто не согласится пережить вечный стыд»[305]. Каждый день, с утра до вечера, во все заставы, кроме Дорогомиловской, тянулись вереницы карет, колясок, повозок и нагруженных телег. Бывали дни, в которые на иной заставе прописывали по 2000 выезжавших экипажей. На барках также отправляли имущество. «Я взял свои меры, – продолжает Граф Ростопчин, – чтобы ничего здесь не осталось, если неприятель дойдет до Москвы, но начну укладывать, когда неприятель будет около Вязьмы. Народ Вашего Величества может служить примером верности и повиновения». Как непреложное доказательство, что Смоленск уже во власти врагов, прибыла в Москву икона Смоленской Божией Матери, и поставлена сперва в первой от въезда церкви Св. Василия Неокесарийского, откуда потом понесли ее два Архимандрита в Успенский Собор. Впереди шли хоругви; за ними духовенство. Синодальные певчие пели канон Божией Матери. Из каждой церкви, мимо которой следовало шествие, духовенство выходило на сретение с Крестами; звонили в колокола; народ восклицал: «Матерь Божия, спаси землю Русскую!»

Пала Вязьма. Для отвоза из Москвы казенного имущества вытребованы подводы из всех уездов, кроме прилегавших к Смоленской губернии, где они были нужны для армии. Присутственные места и учебные заведения тронулись из Москвы в Казань; оставался только Сенат. На улицах всюду видны были отправлявшиеся обозы; в домах раздавался стук укладываемых вещей. Министры и начальники различных управлений посылали из Петербурга одно приказание за другим о мерах предосторожности и способах отправления. Неограниченна была заботливость общей Матери Русских сирот, Императрицы Марии Феодоровны, о заведениях Ея Величества. Без сердечного умиления нельзя читать распоряжений Ее. Вот между прочим собственноручные строки Государыни к Начальнику Опекунского Совета, Сенатору Лунину: «Не скрываю душевной Моей скорби о злополучных обстоятельствах, принуждающих вас, с заведениями, которыми я столько утешалась, искать убежища вне священных стен Москвы, но да будет воля Того, Кто испытует Веру нашу в Него. Уверьте всех родителей, что дети их для нас святой залог, которых мы будем защищать как наших собственных»[306].

Горестны были обстоятельства, но Москвичи не унывали. Граф Ростопчин доносил: «Жители требуют оружия, и оно готово, но я им вручу его накануне дня, который должен будет решить участь Москвы. Если Провидение определило Наполеону в нее войти, то он не найдет ничего для удовлетворения своего корыстолюбия. Деньги будут вывезены; вещи зарыты. Армия и Москва соединятся воедино для спасения России. Сегодня 5000 человек идут к армии; они выступают, как на праздник»[307]. В половине Августа составилось Ополчение. Перед выступлением из Москвы собралось оно у Спасских казарм, куда прибыл управлявший Московской Митрополией Викарий Августин благословить воинов. После молебного пения и водосвятия, совершенных при стечении многочисленного народа, пастырь кропил ратников святой водой, говоря: «Господь сил с вами! Господь поборет по вас!» Не было у Ополчения знамени. Преосвященный взял из приходской церкви Спаса во Спасской хоругвь и вручил ее земскому войску, предрекая победу.

Назначение Кутузова Главнокомандующим армиями произвело в Москве общий восторг и возродило уверенность в скорую и решительную битву. Когда узнали, что Кутузов остановился впереди Можайска, все жители столицы были измучены ожиданием близкого сражения, долженствовавшего определить участь Москвы, а с нею, по тогдашнему образу мыслей, и жребий Государства. Народ только ожидал слова от Графа Ростопчина, чтобы «идти на смерть, если бы вследствие сражения было нужно защищать Москву»[308]. В самый день Бородинской битвы, когда бывает крестный ход из Успенского Собора в Сретенский монастырь, носили туда икону Смоленской Божией Матери, вместе с Чудотворным Образом Владимирской Богородицы. Молили Божественную Заступницу осенить вновь Россию своим покровом, подобно тому как при нашествии Тамерлана, когда он уже дошел до Ельца и, после принесения Владимирской иконы в столицу, бежал, никем не гонимый. Томимые нетерпением узнать скорее вести из армии, многие выходили за Дорогомиловскую заставу и останавливали курьеров, которые обыкновенно и в улицах бывали по нескольку раз задерживаемы и осыпаемы вопросами. Наконец привезли в Москву известие, что загорелось общее сражение. В 2 часа пополудни 26 Августа Фельдмаршал послал к Графу Ростопчину следующее письмо: «Прошу вас ради Бога, Граф Федор Васильевич, прикажите к нам немедленно из арсенала прислать на 500 орудий комплектных зарядов, более батарейных». Внизу была приписка собственной руки Фельдмаршала: «Сражение самое кровопролитное. Будем удерживать. По сю пору идет порядочно». Перед окончанием битвы Князь Кутузов послал к Графу Ростопчину курьера с другим письмом, уведомляя о намерении своем возобновить сражение в следующий день. От одного конца Москвы до другого загремело: «Победа! Победа!» Спешили к Иверской Божией Матери служить благодарственные молебны. Казалось верным, что удержат неприятеля. Извещая о Бородинском сражении в печатном объявлении, Граф Ростопчин присовокупил: «Православные! Будьте спокойны; кровь наших проливается за спасение Отечества; наша готова, и если придет время, то мы подкрепим войска. Бог укрепит силы наши, и злодей положит кости свои в земле Русской».

Радость о данном неприятелю отпоре была кратковременна. Скоро весть об отступлении армии от Бородина достигла до Москвы. Не прошло трех дней, и жертвы Бородинского побоища начали вдвигаться в стены столицы. По улицам тянулись нескончаемые ряды повозок с ранеными. Когда повозки останавливались, Москвичи клали в них деньги, хлеб, спешили обмывать запекшиеся язвы храбрых, обвязывали их платками, полотенцами. Лефортовский дворец был главным пристанищем раненых. Для услаждения их скорби недоставало утешения Веры. Августин отправил к ним духовенство с чудотворными иконами Иверской и Смоленской Божией Матери. Посреди страдальцев совершены молебное пение и водосвятие. Труженики оставляли скорбное ложе и прекращали стоны, исторгаемые болью. Лишенные ног ползли, другие тащились на костылях приложиться к Подательницам отрад и окропиться святой водой, как будто предчувствуя, что благодатное посещение для многих из них было напутствием смерти. Усердие Бородинских воинов при священном действии было таково, что иконы возвратились в храмы уже ночью.

Увеличилось число отъезжавших. На пути своем часто должны были они слушать упреки крестьян за оставление столицы. «Куда бежите? аль Москва в невзгодьи вам не мила?» – говорили крестьяне удалявшимся из нее. Одного казенного имущества вывезено из Москвы на 63 000 подвод. В ночи с 30-го на 31-е отправили в Нижний Новгород колодников, на которых потом Наполеон бесстыдно взвалил зажжение Москвы. Пустела столица, но остававшиеся в ней не робели и толпились у арсенала, где продавалось всякое оружие дешевой ценой: ружье и карабин по 2 и по 3 рубля, сабля, пика, кортик по рублю и дешевле. «Народ Москвы и окрестностей, – писал Граф Ростопчин от 29 Августа[309], – будет драться отчаянно в случае приближения нашей армии, которая теперь уже в 87 верстах отсюда». Главными действовавшими в Москве лицами были Архиерей, Сенат и Граф Ростопчин. Народ смотрел на них, ждал, что они станут делать, внимал проповедям первого, читал воззвания последнего. До 29 Августа Сенат не закрывал присутствия, что во многом способствовало к успокоению жителей, ибо в мнении Русского народа, со времени Петра Великого, Сенат сохраняет особенную важность. Полагая, что Князь Кутузов даст сражение под Москвой, Граф Ростопчин и Преосвященный согласились идти на Три Горы с крестным ходом, для приготовления и благословения народа и воинства к решительной битве. Достопамятное воззвание, изданное по сему случаю Графом Ростопчиным, было следующего содержания: «Братцы! сила наша многочисленна и готова положить живот, защищая Отечество, и не впустить злодея в Москву. Но должно пособить, и нам свое дело сделать. Грех тяжкий своих выдавать. Москва наша мать. Она нас поила, кормила и обогатила. Я вас призываю именем Божией Матери на защиту храмов Господних, Москвы, земли Русской. Вооружитесь, кто чем может, и конные и пешие; возьмите только на три дни хлеба; идите со крестом; возьмите хоругви из церквей и с сим знамением собирайтесь тотчас на Трех Горах; я буду с вами; вместе истребим злодея. Слава в вышних, кто не отстанет; вечная память, кто мертвый ляжет; горе на страшном суде, кто отговариваться станет!»

Прибыл из Вифании в Москву 75-летний Митрополит Платон. По обширному уму, окрыленному теплой верой, и увлекательному красноречию был он предметом благоговейного почитания паствы и не хотел оставить ее в тогдашнем бедствии. Хотя он изнемогал под бременем лет и болезней и уже был уволен от управления епархией, однако думал, что его присутствие необходимо в столице для укрепления сердец, колебавшихся между страхом и надеждой. Разнесся слух, что сам Платон выйдет на Три Горы. Мысль сия таилась в сердце архипастыря, но язык его уже коснел, глаза тускнели, и он едва мог передвигать ноги. Старец скорбел о бессилии своем. Прибытие его в Москву обнаружило только последний порыв любви его к Отечеству. Услышав о движении войск наших от Можайска к Москве, Платон встревожился, целый день не вкушал пищи, но не хотел выезжать из Москвы. Говорили ему, что армия отступает к Москве, а неприятель идет следом за нею, что для спасения России, может быть, и Москва будет уступлена, но Платон твердил: «Что враги мне сделают?» – и оставался в Москве, тогда как таборы неприятельские были уже недалеко от Дорогомиловской заставы. Августин приехал к Митрополиту и убеждал его удалиться. Долго не соглашался Платон. Наконец он упал на колени перед образом Спасителя, молился со слезами, сам не мог встать: его подняли; карета уже была готова; его посадили в нее и повезли, вечером 31 Августа, с Троицкого подворья прямо в Вифанию.

Прошел Август. «До 26-го числа, – доносил Граф Ростопчин, – я употребил все средства к успокоению жителей и ободрению общего духа, но поспешное отступление армии, приближение неприятеля и множество прибывающих раненых, коими наполнялись улицы, произвели ужас. Видя сам, что участь Москвы зависит от сражения, я решился содействовать отъезду малого числа остававшихся жителей. Головой ручаюсь, что Бонапарт найдет Москву столь же опустелой, как Смоленск. Все вывезено, Комиссариат, Арсенал. Теперь занимаюсь ранеными, которых ежедневно привозят до 1500»[310]. Донесение свое Граф Ростопчин заключил следующими словами, которые суть самое верное изображение чувствований, исполнявших тогда всех Русских, Монарха и подданных Его: «Да будет слово: мир далеко от Вашего Величества. Русские восприимут свое место во вселенной, и Вы восторжествуете над Вашим врагом. Может быть, это сбудется скоро. Ваши подданные проливают кровь и не скорбят. Господь Бог не введет Вас во искушение. Вы будете избавителем света». Благодаря Графа Ростопчина за действия его, Государь отвечал: «Вам легко представить себе все, что во Мне происходит. Но Меня не оставляет надежда на Провидение, мужество наших войск и дух нашего достопочтенного народа. С постоянством и помощью Божией, мы поборем чудовище, которое губит Европу».

Настало 1 Сентября, день, предшествовавший пленению столицы. От раннего утра видели в Москве сооружение укреплений близ Поклонной горы, скопление у Дорогомиловской заставы войск, коими покрывалась вся окрестность; наконец, при закате солнца, зажглись бивачные огни. Народ не сомневался в близком сражении. Тысячи спешили в арсенал за оружием. В тот день его раздавали даром. Кто не хотел идти в арсенал, отдавал последние деньги за оружие, продававшееся чрезвычайно высокой ценой. Августин совершал литургию в Успенском Соборе. Во время служения он проливал слезы, вместе со всеми предстоявшими. Собор был полон молельщиков и рыдания. Обрекаясь умереть за родину, многие напутствовали себя приобщением Святых Тайн. Духовенство готовилось, с хоругвями и иконами, идти на Три Горы, куда стекались для защиты Москвы, вооруженные кто чем мог, ружьями, пиками, топорами, крича в один голос: «Да здравствует батюшка Александр Павлович!»[311] К вечеру на сборном месте было уже множество народа, ожидавшего там Графа Ростопчина и Преосвященного. Другие толпы теснились около подворья Архиерейского, говоря, что неприятель уже вступает в Москву. В таком положении была верная Москва, когда в 8 часов Графу Ростопчину вручили следующее письмо от Князя Кутузова, отправленное после военного совета в Филях: «Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение вынуждают меня с горестью Москву оставить. Армия идет на Рязанскую дорогу. Посему покорно прошу вас прислать мне с сим же адъютантом моим Монтрезором сколько можно более полицейских офицеров, которые могли бы армию проводить чрез разные дороги на Рязанскую».

Исполнив поведение Фельдмаршала, Граф Ростопчин приказал всем воинским командам и ведомствам выступать из Москвы, сняв предварительно караулы, что было сделано в 4-м часу пополуночи. Все подводы, какие только можно было найти, употребили для отвоза больных и раненых. Полиции и пожарной команде с трубами велено отправиться во Владимир. Посланы чиновники разбивать бочки с вином на винном дворе и жечь на Москве-реке все барки с частным и казенным имуществом, которые не успеют уйти до вступления неприятеля. Тогда же, среди темноты осенней ночи, Августин взял из Успенского Собора Владимирскую Богоматерь, а из часовни от Воскресенских ворот Иверскую и уехал из города. Вокруг столицы пылали села, деревни, биваки. Огромное зарево разливалось во мраке. По Владимирской дороге тянулись обозы и раненые, толпились пешие и конные. По ней ехал Архипастырь и слышал укоризны от встречавшихся крестьян за оставление паствы, подобно наемнику. То был патриотический ропот Русских: силу и могущество Государства полагали они в Москве. «Когда уж не устояла Москва, – говорили православные, – где устоять России!»

Оставление Москвы

Вступление войск в Москву. – Смятение в улицах. – Благонравие народа. – Войско и народ выходят за город. – Князь Кутузов у Коломенской заставы. – Затруднительное положение арьергарда. – Отправление Акинфова переговорщиком. – Разговор с ним Мюрата. – Условие, заключенное с неприятелем. – Москва открывается перед взорами Наполеона. – Он подъезжает к Дорогомиловской заставе. – Дополнение к условию о прекращении военных действий. – Неприятель вступает в Москву. – Народ встречает его в Кремле выстрелами. – Смелые действия Милорадовича. – Движение отряда Винценгероде. – Покинутые в Москве снаряды, оружие, доспехи воинские. – Число оставшихся в Москве раненых и жителей.

До зари, 2 Сентября, в понедельник, обозы и артиллерия вступили в Дорогомиловскую заставу; на рассвете последовали за ними пехота и конница. «Идем в обход», – говорили солдаты. Помышляя о новой встрече с неприятелем, они не знали, что в тот день назначалось не испытание мужеству их на поле ратном, но скорбное испытание любви к Отечеству. Часу в 8-м поутру Фельдмаршал, спокойный, величавый, въехал верхом в город, куда ночью без позволения никто не мог из лагеря отлучаться. Стоявшим у заставы жителям Князь Кутузов сказал: «Головой ручаюсь, что неприятель погибнет в Москве». За заставой, оборотясь к своей свите, Князь Кутузов спросил: «Кто из вас знает Москву?» Вызвался любимый его ординарец, Князь Голицын, и по приказанию Фельдмаршала провел его по бульварам до Яузского моста, такими улицами, где почти никого не было.

Ранее обыкновенного начал сходиться народ на улицах и площадях, особенно там, где проходила армия; прочие части города уподоблялись пустыне: на них не видно было ни души. Войска скоро узнали настоящую цель движения, шли в глубоком молчании, не теряли духа, не роптали, но на лицах заметно было огорчение, в рядах отзывался тихий, унылый говор. Жители смотрели на полки безмолвно, а иные укоряли их, зачем они не отразили неприятеля. Многие из простолюдинов сомневались, что неприятель идет вслед за нами. Надобно было убеждать их в истине честным словом, даже клятвой. Удостоверясь в справедливости наших слов, каждый спешил уходить. Недостаток в лошадях был общий. Ни за какие деньги нельзя было нанять их. Целые семейства бродили по улицам, спрашивая: в которую сторону безопаснее направить путь? Суетились, бегали, сами не зная куда, потому что предварительно не было повещено об оставлении города. Старались уносить с собой свое лучшее имущество и второпях, вместо вещей ценных, брали вещи, ничего не стоящие. Упрямство некоторых москвичей отвергать приближение неприятеля простиралось до того, что верили небылицам. За несколько дней разнеслись слухи о прибытии в Петербург и движении к Москве английского вспомогательного корпуса. Слухи сии до такой степени усилились, что при вступлении первых неприятельских войск в московскую заставу были слышны голоса: «Вот Англичане! Они идут выручать нас».

Большая часть лавок и магазинов были заперты; в остальных укладывали товары, заколачивали их в ящики, вязали в тюки, зарывали в землю. Почти все дома стояли опустелые; иные отворенные настежь, что подавало повод к шалостям, которых было, однако же, мало. Вообще, за немногими исключениями, неизбежными в подобных обстоятельствах, никакое бесчиние не нарушало общественного спокойствия во время прохода армии Москвы. Горестные часы сии были истинным торжеством блогонравия Русского народа. Вообразите обширнейший город в Европе, где не было тогда ни караулов, ни властей, и посреди его народ, ожидавший всех ужасов от кровожадного неприятеля. И никто не предавался грабежу или своеволию; толпились в церквах, становились по улицам на колени перед образами. Наступило время обедни, и хотя не раздавался благовест, однако же в немногих церквах не было молящихся. Генералы и офицеры, заливаясь слезами, принимали во храмах благословение духовенства. Священник Николоямской церкви (Петр Платонов), мимо коей шла одна колонна, стоял на паперти, в облачении, с иконой Святого Николая, напрестольным крестом и с зажженными свечами. Он окроплял святой водой войско, осенявшее себя знамением креста и с жаждой ловившее капли святой воды. Солдаты громко взывали: «Враг наш погиб, а не мы!»

У Яузского моста, по которому, как через дефилею, надлежало проходить войскам, теснота была неизбежна, тут Граф Ростопчин встретил Князя Кутузова, начал что-то говорить ему. Фельдмаршал не отвечал ни слова и приказал скорее очищать мост. Отсюда до Коломенской заставы движение народа и всякого рода тяжестей смещалось с движением полков, отчего произошли неминуемые беспорядки, разломано несколько кабаков и лавок, народ русский пьет одинаково и с горя, и с радости. Восстановили, как могли, порядок; город все более и более очищался. Миновав Коломенскую заставу, Граф Ростопчин сказал: «Занавес опустился; моя роль сыграна». У этой заставы, близ Старообрядческого кладбища, остановился Князь Кутузов, сошел с лошади и сел на дрожки, обращенные к Москве. Погруженный в глубокую думу, облокотясь головой на руку, смотрел он на златоглавую столицу, как будто прислушивался к последнему ее воздыханию. Войско становилось для привала по обеим сторонам дороги. От сонмов шедшего народа и теснившихся экипажей и повозок пыль вилась столбом и застилала лучи догоравшего солнца. Москва уходила от Москвы. Здесь старцы, согбенные летами, брели спотыкаясь; там родители, обремененные ношею детей и самого необходимого имущества, торопились уходить от лютого врага. Стороны дороги покрыты были толпами скитальцев, не знавших к отраде своей ничего, кроме слез и рыданий. Дети, затерявшие родителей, отыскивали отцов и матерей. Вокруг Фельдмаршала часто слышны были восклицания: «Что с нами станется? Куда идем? Куда он нас завел?» Но Князь Кутузов был неподвижен, как будто ничего не видя и не слыша; он ожидал известия от Милорадовича о том, что делалось в арьергарде. Первый приехавший от Милорадовича адъютант донес, что он будет драться, если Мюрат не примет сделанных ему предложений, и просит о подкреплении. Через четверть часа пришло из арьергарда другое донесение, о выговоренных у неприятеля условиях, которыми обеспечивалось движение нашего арьергарда. Князь Кутузов велел армии продолжать марш к Панкам, куда и сам отправился.

Возвратимся к Милорадовичу. Накануне вечером, после окончания военного совета в Филях, Фельдмаршал приказал ему по возможности задерживать неприятеля и тем дать время войскам и казенным и частным обозам выйти из города. «Если нужно, – писал ему Кутузов, – почтите видом сражения древние стены Москвы». Тогда же послано к Милорадовичу, для доставления к Бертье, подписанное Полковником Кайсаровым, французское письмо, в коем, по принятому на войне обыкновению, наши больные и раненые в Москве поручались неприятелю. Утро 2 Сентября застало Милорадовича у Фарфоровых заводов, в 10 верстах от Москвы. Когда французы двинулись вперед, он начал отступать медленно и в полдень пришел к Поклонной горе. Неприятельские колонны потянулись в обход нашего арьергарда, угрожая отрезать его от столицы. Тогда донесли Милорадовичу, что артиллерия и обозы так сперлись на Дорогомиловском мосту и в улицах, что стоят недвижимы. Одни предлагали Милорадовичу завязать дело; другие идти скорее назад. Такими средствами не была бы достигнута главная цель, состоявшая в выигрыше времени. Пока арьергард стал бы сражаться или отступать, обошедший его неприятель мог ворваться в Москву, завладеть обозами, стеснившимися в улицах, и отрезать его. Милорадович не принял ни одного из предложенных мнений, но потребовал офицера, умевшего свободно объясняться на французском языке.

Явился лейб-гусарского полка Штабс-Ротмистр Акинфов. Ему велено отвезти к Мюрату присланное накануне письмо о пощаде раненых и сказать, что если французы хотят занять Москву невредимой, то не должны наступать быстро и дать нам спокойно выйти из нее со всей артиллерией и обозами; иначе Милорадович перед Москвой и в улицах будет сражаться до последнего человека и вместо Москвы оставит одни развалины. Милорадович послал офицеров в город, для приведения в устройство спершихся обозов, а Паскевичу велел стать у Дорогомиловского моста, с 26-й дивизией, имевшей под ружьем не более 1200 человек. При них не было артиллерии, потому что ее заблаговременно отправили в Москву.

Акинфов отправился в неприятельскую армию. По сигналу трубача подъехал к нему полковник 1-го Французского конноегерского полка, провел его сперва к командовавшему аванпостами Генералу Себастиани, а потом к Мюрату. Проехав 5 кавалерийских полков, стоявших развернутым фронтом впереди пехоты, наш парламентер увидел Мюрата, в блестящей одежде и с многочисленной свитой. Завидя его, Мюрат приподнял свою шляпу, вышитую золотом и украшенную перьями, велел окружавшим его удалиться и, положа руку на шею лошади Акинфова, сказал: «С чем приехали вы ко мне?» Вручив Мюрату письмо о покровительстве раненых, Акинфов передал ему слова Милорадовича, что он вступит в сражение и не оставит в Москве камня на камне, если французы будут напирать и не остановят тотчас движения своих колонн, из коих одна была уже в самом близком расстоянии от Калужской заставы. На письмо Мюрат отвечал: «Напрасно поручать больных призору нашему; мы не имеем обычая смотреть на пленных как на неприятелей». На вторую статью, касательно приказания остановить движение колонн, Мюрат отозвался неимением власти удовлетворить желание Милорадовича, не испрося предварительно разрешения от Наполеона, к которому и отправил Акинфова, в сопровождении своего адъютанта. Проехав шагов с 200, по направлению, где предполагал найти Наполеона, Акинфов был остановлен другим адъютантом, воротившим его назад. «Желая сохранить Москву, – сказал ему Мюрат, – соглашаюсь на предложение Генерала Милорадовича и пойду так тихо, как вам угодно, с тем чтобы Москва занята была нами сегодня же». Получив заверение в оставлении Москвы русскими в тот же день, Мюрат послал к передовым войскам приказание остановиться и прекратить завязавшуюся перестрелку. Потом он спросил Акинфова: «Знаете ли вы Москву?» – «Я уроженец Московский», – было ему ответствовано. «Итак, – продолжал Мюрат, – прошу вас сказать жителям, чтобы они оставались спокойны. Им не сделают никакого вреда и не возьмут с них контрибуции; мы всячески будем заботиться об их безопасности. Да не оставлена ли Москва жителями? Где Граф Ростопчин?» – «Бывши беспрестанно в авангарде, – отвечал Акинфов, – я ничего не знаю о Москве и Графе Ростопчине». – «Где император Александр?» – «Не знаю». – «Где Великий Князь Константин Павлович?» – «Не знаю». – «Я уважаю вашего Императора, – сказал Мюрат, – а с Великим Князем дружен и очень сожалею, что обстоятельства заставили нас воевать. Тяжелая война!» – «Мы деремся за Отечество, – сказал Акинфов, – и не примечаем трудностей похода». – «Почему не заключить мира?» – спросил Мюрат. «Ни одна из воюющих армий еще не разбита, – отвечал Акинфов, – и не может похвалиться совершенной победою». Мюрат улыбнулся, сказал, что пора мириться, и предложил переговорщику завтрак, которого тот не принял. Потом он повторил уверение, что будет заботиться о сохранении Москвы, и в заключение сказал: «Если соглашаюсь на предложения Генерала Милорадовича, то единственно из особенного к нему уважения». В сопровождении того же конноегерского полковника поехал Акинфов назад и настиг Милорадовича у Яузы. Выслушав посланного, Милорадович сказал: «Видно, Французы рады занять Москву; возвратитесь к Мюрату и в дополнение условия предложите перемирие до 7 часов следующего утра, чтобы обозы и отсталые успели вьйти из Москвы; в противном случае остаюсь я при первом мнении и буду драться в Москве»[312]. По мере отступления Милорадовича с Поклонной горы к Москве подвигались за ним неприятели. Наполеон на рассвете отправился с ночлега к армии, находившейся в полном движении. В 10 часов утра он прибыл на лежащую в правой стороне от большой дороги дачу, не доезжая Москвы 12 верст. Тут встречен он был Мюратом; пошел с ним влево на особый подле церкви двор и там расхаживал более часа. Один из находившихся при нем статских чиновников расспрашивал взятых в плен крестьянина и ратника об окрестных местоположениях и Воробьевых горах и со слов их делал отметки на карте. После продолжительного разговора Мюрат отправился вперед, а Наполеон, отобедав, последовал за ним. Он ехал тихо, соблюдая всевозможные предосторожности. Бывшие на пути леса и овраги приказывал он осматривать, и сам, с возвышений, делал обозрения. Наполеону осталось подняться на Поклонную гору, скрывавшую от него столицу. Передовые всадники въехали на нее; раздались восклицания: «Москва! Москва!» Русским не трудно вообразить, какие чувствования в эту минуту наполняли врагов. Стоит только мысленно перенестись в то время, когда Александр привел нас на высоты между Бонди и Кле, откуда увидели мы впервые Монмартр и башни Парижа! Прибыл на Поклонную гору и Наполеон, предварительно, в некотором расстоянии от нее, извещенным Мюратом о соглашении, заключенном с Милорадовичем. Он утвердил условие. Увидя Москву, Наполеон радостно воскликнул: «Наконец-то мы взяли этот великий город!». Помолчав и насытясь созерцанием добычи, он присовокупил: «Время пришло!» Он сошел с лошади, рассматривал карту и в зрительную трубу глядел на окрестности и стоявшие там войска. Пробыв долго в сем положении и не видя депутатов из Москвы, он приказал сделать сигнальный выстрел, по которому авангарды всех корпусов должны были тронуться. Раздался гул орудия. Мюрат пошел к Дорогомиловской заставе, Понятовский к Калужской, Вице-Король к Пречистенской и Тверской. За авангардами двинулись корпуса. Свет померк от поднявшейся столбом пыли, и среди облаков ее понесся Наполеон к Москве. Через несколько минут очутился он у Дорогомиловской заставы, сошел с лошади и остановился на левой стороне дороги, у Камер-Коллежского вала.

Прежде Наполеона прибыл к заставе Мюрат, тут к нему снова явился Акинфов с предложением: не начинать военных действий до следующего утра. Мюрат ласково принял переговорщика и согласился беспрекословно на предложение, но с условием: останавливать все обозы, не принадлежащие русской армии. Потом спросил он: «Сообщил ли Акинфов московским жителям, что они могут быть спокойны насчет своей безопасности?» Авангард Мюрата входил в Москву, смешавшись с казаками нашего арьергарда. В голове был 10-й Польский полк Уминского; за ним Прусские уланы Майора Вертера, Виртембергские конные егеря, 4 полка Французской легкой конницы и конная артиллерия. Войскам велено было соблюдать строжайший порядок и ни под каким видом не слезать с лошадей. В Новинской части не встретили они ни одного человека; то же опустение было на Арбате. Тут наехали на двух иностранцев и взяли их проводниками, поминутно спрашивая: «Где жители? Где местные начальства?» От сих иностранцев узнали неприятели о выезде из Москвы дворян, духовенства, купцов, чиновников и что в городе, кроме весьма малого числа простого народа, никого не осталось. Удивление неприятелей увеличивалось на каждом шагу, по мере того как по безлюдному городу подъезжали они к Кремлю.

Народ, не знавший об уступлении Москвы и готовившийся отразить неприятелей, убедился наконец собственными глазами, что враги вступили внутрь города. Кипя любовью к Отечеству, верный народ побежал в арсенал. Человек 500 вооружились остававшимся там оружием и заняли Никольские ворота и пути, ведущие к соборам и чертогам Царским. Едва Мюрат въехал в Кремль – это было в половине пятого часа, как по нему сделан выстрел. В то же мгновение ратник Московского ополчения бросился на одного польского офицера, вероятно, приняв его, по богатому мундиру, за генерала, может быть и за самого Бонапарта, и убил врага, прежде нежели могли ему воспрепятствовать. К сожалению, неизвестно имя нового Курция, тут же окончившего жизнь под ударами врагов. Французы пошли к арсеналу, полному народом, встретившим их ружейными выстрелами. По приказанию Мюрата поставили пушку и тремя выстрелами разогнали толпу. Один крестьянин кинулся на офицера, бывшего при орудии, раздробил ему прикладом череп и рвал его лицо зубами. Настала гробовая тишина. Разъезды неприятельские пошли во все концы города.

Во время вступления неприятельского в Москву арьергард наш выходил из нее безвредно. Обеспечив шествие вверенных ему войск, Милорадович выехал за город и увидел влево двух Польских уланов, а за ними конницу, тянувшуюся наперерез Рязанской дороги. При Милорадовиче не было в ту минуту ни адъютантов, ни ординарцев: иные уехали с приказаниями, другие отстали за утомлением лошадей. Милорадович поскакал к польским уланам. Удивленные появлением русского Генерала, они остановились и на вопрос «Кто ими командует?» почтительно отвечали, что начальник их Генерал Себастиани, едущий вслед за ними. Милорадович, в сопровождении подъехавших к нему между тем офицеров его штаба, понесся по направлению, где должен был встретить французов. Первого увидел он

Себастиани, который был с ним коротко знаком в Бухаресте, и радостно вскричал: «Здравствуйте, дорогой Милорадович!» – «Не столь прекрасный день, как в Бухаресте», – отвечал Милорадович. «Вы поступаете вопреки народного права. Я условился с Неаполитанским Королем о свободном выходе арьергарда из города, а ваши войска уже заслоняют дорогу». – «Я не получил от Короля никакого уведомления, – отвечал Себастиани, – но, зная вас, верю вашему слову». Он приказал дивизии остановиться параллельно Рязанской дороге, по которой свободно прошли последние войска арьергарда и обозы. Смотря на них, Себастиани сказал Милорадовичу: «Признайтесь, что мы предобрые люди. Все это могло быть наше». – «Ошибаетесь, – отвечал Милорадович, – вы не взяли бы этого иначе, как перешагнув через мой труп, а сто тысяч, которые там, – указывая в направлении, где находилась наша армия, – отмстили бы за мою смерть»![313]

Когда арьергард и обозы отошли за 4 версты, назначены были черты для передовых постов обеих воевавших сторон. Генералы разъехались; офицеры начали выставлять передовую цепь. Милорадович расположился в ближней деревне, как вдруг прибыл к нему Генерал-Майор Панчулидзев с донесением, что два эскадрона его полка, которые или запоздали, или заблудились в Москве, не успели присоединиться к арьергарду и остановлены позади неприятельской цепи. Милорадович послал требовать возвращения их, но, почитая дело слишком важным, сел верхом, опередил Адъютанта, проскакал один, без трубача, через неприятельские посты, сказал приветствие Себастиани и, не ожидая его ответа, скомандовал нашим двум эскадронам: «По три направо заезжай!» Вывел их из неприятельской цепи и с ними вместе освободил еще множество подъехавших из Москвы экипажей. Итак: сдачи Москвы не было. По праву народному сдача происходит на положительных, определенных условиях и соглашениях. Милорадович просто сказал Мюрату: «Истреблю Москву и погибну сражаясь, если вы будете препятствовать моему отступлению». Это не условие, не соглашение, а угроза; следственно: Москва не была сдана.

Присутствие духа, оказанное Милорадовичем, принесло несметную пользу армии и Московским жителям. Оно сохранило великое число частного и казенного имущества, могшего достаться во власть неприятеля, и выиграло несколько часов бесценного времени, в которое армия, арьергард и обыватели столицы успели свободно выйти из нее. Положим, что нашелся бы другой Генерал с равными достоинствами, но Милорадович имел перед всеми то преимущество, что его имя, громкое в Европе с Италийского похода, было уважаемо неприятелем, и это обстоятельство во многом способствовало успешным действиям его при отступлении из Москвы, во время коего он распоряжался по внушению своей природной отваги. Он был на войне всегда таков, каким описан здесь, а в мирное время, беспечный, расточительный, затруднялся только в одном – изобретении наслаждений. «Чтоб быть с вами в деле, – сказал ему Ермолов, – нужно иметь две жизни: одну свою, а другую в запасе».

Когда Милорадович шел к Коломенской заставе, Винценгероде выступал на Владимирскую дорогу, обходя вокруг северных предместий Москвы. К нему примкнули лейб-казачий и Изюмский гусарский полки. Находясь у Милорадовича, были они посланы для обозрения неприятеля, на правое крыло, и потом, отрезанные от арьергарда, не могли более присоединиться к нему. Винценгероде стал сперва близ Ярославской дороги, потом поворотил к Клину и вышел при селе Пешковском на Петербургскую дорогу, оставя на Ярославской казачий полк, с приказанием сохранять сообщения влево с армией и вправо с отрядом. В обязанность полкового казачьего командира было также вменено обо всем, что произойдет важного и достойного примечания, доносить прямо в Ярославль, находившейся там Великой Княгине Екатерине Павловне. Ее Высочество только что разрешилась тогда от бремени Принцем, который ныне, находясь в России, добродетелями своими оживляет воспоминание о незабвенной своей родительнице.

В Москве оставлено Русских и иностранных пушек 156, более 80 000 ружей, карабинов, штуцеров, пистолетов, в том числе половина негодных, с лишком 60 000 белого оружия, 20 000 пуд пороха, 27 000 ядер, гранат, бомб, бранскугелей[314]. Причина, почему Артиллерийское Депо не было заблаговременно вывезено, заключалась в беспрерывном удовлетворении поступавших ежедневно из армии требований оружия и пороха, в общей уверенности насчет безопасности Москвы и в убеждении неминуемого сражения под ее стенами. Правда, велено было уложить и приготовить к отправлению Артиллерийское Депо, но вместе с тем ежедневно получались приказания об отпуске в армию снарядов. В исходе Августа 175 пушек отправлено в Нижний Новгород, но в то время, когда их отсылали, привозили в Москву новые орудия из Киева и Брянска. Для поднятия всего Депо, в коем заключалось 161 888 пудов веса, надобно было 6457 подвод, или 18 барок. В приискании тех и других встречались затруднения.

То подводы, назначенные для Депо, обращались под своз раненых, то барки оказывались ненадежными и без палуб, то не было лоцманов. Время проходило в переписке разных начальств, а между тем определительно не знали: отсылать ли Депо или оставаться ему в Москве для сражения, к которому все готовились. Часть пороха и свинца была уже погружена на 8 барках, отправленных с Комиссариатскими вещами, тоже сложенными на суда. Некоторые из передовых барок остановились за слишком большим грузом. Спасти их от неприятеля не было возможности, и по приказанию Князя Кутузова они сожжены или потоплены. То, что не было положено на барки, сгорело в пожаре, расхищено неприятелем или нашими потоплено перед самым вступлением французов. Вообще потеря Московского артиллерийского ведомства состояла в 2 170 820, а Комиссариатского в 2 676 896 рублях[315].

Также остались в Москве невывезенными 608 старинных Русских и 453 Турецких и Польских знамен и более 1000 старинных штандартов, значков, булав и других военных доспехов; почти все они сгорели. С начала войны свозили раненых в большом количестве с разных полей сражений в Москву, как в безопасное место, где они могли иметь приют и помощь. По сближении армий к Москве отправляли раненых внутрь Империи, но за всем тем накопилось их в последнее время до нашествия неприятельского 31 000[316]. Недостаток в подводах увеличивался; ближние уезды пустели и истощались чрезвычайными разного рода нарядами. Невзирая на все усилия гражданского начальства, принуждено оно было покинуть в Москве до 10 000 раненых, из коих весьма немногие спаслись от огня, голода и свирепства неприятелей. Что касается до числа жителей, бывших в Москве при нашествии неприятеля, то с достоверностью знать его нельзя. На запрос, сделанный по сему предмету Князем Кутузовым Графу Ростопчину, последний отвечал, что 2 сентября находилось в Москве примерно до 10 000 обывателей. Большая часть их старались уходить во время занятия Москвы французами, так что в Октябре, при выступлении неприятеля, было в столице не более 3000 человек[317]. Если не совершенно все было вывезено из Москвы, то потому, что всей Москвы нельзя было вывезть в один месяц. Когда одноглавый орел мгновенно вознесся над осиротелым Кремлем, Москва походила на безжизненный труп; однако же в ней оставались драгоценнейшие из сокровищ: церкви Божии, гробы Святителей, прах Царей.

Пленение и пожар Москвы

Наполеон у Дорогомиловской заставы. – Приготовления к торжественному вступлению в Москву. – Наполеон узнает об опустении Москвы. – Въезд его в Дорогомиловскую слободу. – Москва загорается. – Занятие Кремля. – Начало грабежа. – Въезд Наполеона в Кремль. – Пожар усиливается. – Наполеон уезжает в Петровский дворец. – Москва обращена в пепел и предана на расхищение. – Грабеж, убийства, святотатство. – Причины пожара. – Действия неприятельской следственной комиссии. – Опровержение приговора ее.

Между тем как по выезде из Москвы Князь Кутузов стоял у Коломенской заставы, Наполеон был у Дорогомиловской, где он долго, и сначала в спокойном расположении духа, ходил взад и вперед, ожидая депутатов из Москвы, с мольбою о пощаде и городскими ключами. Перед ним лежал на траве большой план Москвы. Не видя появления депутатов, Наполеон неоднократно посылал узнавать о происходившем в столице и причинах, замедлявших прибытие к нему Московских властей. Отправленные в город офицеры, большей частью Поляки, останавливали всех, кого встречали, спрашивая: «Где начальство? Где Губернатор, Комендант?» Никто не мог дать им удовлетворительного ответа. Напрасно блуждали они по бесчисленным улицам, не смея возвратиться к своему повелителю, не исполнив его воли. Наконец Наполеон приказал Государственному Секретарю Дарю ехать в Москву и сказал ему: «Приведите ко мне бояр». Легко представить себе, с каким успехом Дарю исполнил данное ему поручение отыскать бояр! Беспрерывно возрастало смущение Наполеона, избалованного пышными встречами в Европейских столицах, волнуемого памятью прежних триумфов. Шаги его становились неровны; он оглядывался в разные стороны, останавливался, снимал перчатки и надевал их, вытащил из кармана платок, мял его и ошибкою клал в другой карман[318]. Более часа представлял он собою человека, у которого вдруг исчезает призрак, очаровывавший его, наполнявший его воображение самыми обольстительными мечтами. Обуявшее Наполеона недоумение распространилось и на окружавших его. Они стояли в молчании, ожидая развязки необыкновенного и для всех тем более неожиданного случая, что распоряжения к торжественному вступлению в Москву были сделаны еще с утра. Маршал Мортье был назначен Губернатором столицы, Генерал Дюропель Комендантом, бывший прежде в России Французским консулом, Лессепс – Интендантом, или правителем Московской губернии. Для воспрепятствования своим голодным солдатам грабить Наполеон велел двум конным бригадам протянуть цепь вдоль Москвы-реки и никого не впускать в город. Понятовский получил приказание остановиться с корпусом у Калужской заставы, Вице-Король у Пресненской и Тверской, а остальные войска, гвардия и корпуса Нея и Даву, прибыв к Дорогомиловской заставе, готовились к церемониальному маршу, чистились и одевались во всю парадную форму. Следующая прокламация была напечатана для обнародования по вступлении в Москву: «Войска Е. В. Императора и Короля (то есть Бонапарта) заняли Москву. Жителям приказывается: 1) Донесть Коменданту Дюропелю о всех находящихся у них Русских военных, раненых и здоровых; 2) В течение суток объявить об имеющихся у них казенном имуществе, хлебе и вине; 3) Представить Коменданту всякого рода оружие, огнестрельное и белое, какое у них сохранилось. Мирные жители Москвы могут быть без всякого опасения насчет своей собственности и безопасности лиц, если они свято будут сообразоваться с содержанием настоящей прокламации».

Объявление сие оставлено под спудом, по той весьма естественной причине, что не для кого было его обнародовать. Напрасны были приготовления к церемониальному параду, прокламация, ожидание Наполеона, что его встретят первенствующие чины и поднесут ему с покорностью ключи столицы. Москва не пошла к нему на поклоненье. Мюрат уже неоднократно доносил из авангарда, что он никого не встречает в городе. Наконец, по долгом искании, возвратились и посланные Наполеоном офицеры, ведя с собой несколько живших в Москве иностранцев. Депутация, долженствовавшая представлять Московские власти, состояла из десятка гувернеров и промышленников; в числе их был книгопродавец. К нему обратился Наполеон с вопросами. «Кто вы?» – «Француз, поселившийся в Москве». – «Следственно, мой подданный. Где Сенат?» – «Выехал». – «Губернатор?» – «Выехал». – «Где народ?» – «Нет его». – «Кто же здесь?» – «Никого». – «Быть не может!» – возразил Наполеон. «Клянусь вам честью», – было ему ответствовано. «Молчи», – сказал Наполеон и кончил разговор. Как на высотах Бельвиля и Монмартра с быстротою молнии разнеслась в наших рядах весть, что Париж покоряется Александру и Французы просят пощады, так во мгновение ока распространилось в неприятельской армии известие, что в Москве нет ни жителей, ни властей. Неожиданность дела поразила Французов громовым ударом. Рушились победные грезы, смолкла общая радость и обратилась в уныние, а потом в ропот, повлекший за собой ослушание, своевольство, грабеж. С негодованием выслушав приведенных к нему из Москвы иностранцев, Наполеон отвернулся от них, велел подвесть себе лошадь, скомандовал близ стоявшим войскам: «Вперед!» – и в голове конницы въехал в Москву. Миновав Новинскую часть и приблизясь к берегу Москвы-реки, он остановился на правой стороне улицы, на береговом косогоре, и сошел с лошади. В Дорогомиловской слободе, по всем проулкам, расставили караулы с пушками. Скоро в Замоскворечье, в четырех местах, показался дым, а потом поднялось пламя, предвестник того пожара, которому летописи веков не представляют подобного. Наполеон расположился на ночлег в обывательском доме, в Дорогомиловской ямской слободе, где жителей, кроме четырех дворников, никого не было.

Между тем Мортье, с частью гвардии, занял Кремль и делал приготовления к приезду Наполеона, принимая также все меры предосторожности для его безопасного там пребывания. Весь народ до последнего Русского был выгнан из Кремля. Несколько проживавших в Москве Французских бродяг уверили придворных и гвардейцев Наполеона, что в Кремле зарыта большая часть церковных сокровищ, которые наше Правительство будто бы не успело вывезти. Тотчас кинулись Французы отыскивать богатства, обшаривать дворцы, подвалы, чердаки. Не находя добычи, начали они допрашивать остававшихся во дворце сторожей. Несчастные были мучимы побоями и сажаемы окованные под стражу, за то, что не хотели показать, где зарыты мнимые сокровища. Один Поляк, не зная, как утолить мщение свое к Русским, рвал бархат с Царского трона[319]. Отыскали типографию, наскоро напечатали на Французском и Польском языках объявление и отправили его с курьерами во все концы подвластных Наполеону стран. Оно было следующего содержания: «Большое сражение 7-го числа поставило Русских в невозможность защищать Москву, и они оставили столицу. Теперь половина четвертого, Победоносная армия только что вступила в столицу, куда Его Величество Император Наполеон прибыл в сию минуту с своей главной квартирой».

До наступления темноты в городе сохранялся некоторый вид порядка. Жители не показывались на улицах и прятались в домах; Французы бродили, сами не зная куда. Но когда пала ночь, насилия сделались повсеместны.

Войска входили в разные заставы, без вожатых и квартирьеров. Генералы и офицеры оставляли команды, выбирая сами себе помещение. Целые полки произвольно занимали несколько домов, другие становились биваками на улицах. Изнуренные недостатком пищи и усталостью, неприятели врывались в дома и, утолив голод и жажду, предавались всем порывам необузданных страстей. Офицеры подавали пример своим подчиненным; многие жители, не успевшие выйти из Москвы днем, пробирались ночью к заставам. Неприятель останавливал их, отбирал пожитки, обувь, хлеб. Ночью запылал Москотильный ряд и в Китай-городе распространился пожар, послуживший для неприятельских войск сигналом пуститься на грабеж всей Москвы.

Переночевав в ямской и не дождавшись там депутации, на другой день, 5 Сентября, поутру в 11-м часу, поехал Наполеон в город. Арбат был совершенно пуст. Единственные лица, которые видел он на этой большой улице, мелькнули в окне Арбатской аптеки, содержатель ее с семьею и раненый Французский генерал, поставленный к ним накануне постоем. Окинув их быстро глазами, Наполеон продолжал путь. Он ехал на маленькой арабской лошади, в сером сюртуке, без всякого знака отличия. Впереди, на расстоянии саженей ста, ехало два эскадрона конной гвардии. Свита Наполеона была многочисленна; посреди ее находились трое Русских пленных: лекарь Черниговского пехотного полка Рудзинский, чиновник Министерства Финансов Корбелецкий и ратник Московского ополчения. Пленные рассказывают, что на лице Наполеона изображалось негодование. Оно возрастало оттого, что в виду его, по обеим сторонам Арбатской улицы, показывались вдали пожары. Сделав несметные приготовления к войне, Наполеон вгнездил в ум одну только мысль: «Войду в Москву, во что бы то ни стало буду в Москве!» – и единственно для того, чтобы, очутившись в Москве, на первом шагу раскаиваться, зачем он к ней устремлялся! Наполеон сошел с лошади в Кремле и, посмотря на его стены, сказал: «Вот эти гордые стены!» Едва вступил Наполеон в чертоги Царей наших, как запылали Гостиный двор и Каретный ряд.

К вечеру оказавшийся в разных местах огонь, при поднявшемся вдруг порывистом ветре, соединился в один огромный, неизмеримый пожар. В полночь вокруг всего Кремля ничего не было видно, кроме извивавшегося в воздухе под облаками пламени. Среди противоположной борьбы стихий, ветра с огнем, настали ужасы природы, и всепожирающее пламя, сквозь черные тучи клубящегося дыма, устремлялось на поглощение Кремлевского дворца, оскверненного присутствием пришлеца. Со вступлением Наполеона в Кремль огонь еще более ожесточался и истреблял все, что могло служить пищей или добычей врагам. Ночью с 3-го на 4-е число пожар достиг высочайшей степени и нарушил равновесие атмосферы. Рассвирепевший вихрь носил во все стороны горящие головни и пламень. Огонь лился с церквей на дома, с домов на церкви. Буря и огонь рвали кресты с храмов Божиих. Растопленные металлы текли по улицам, как лава. На Москве-реке горели мосты и суда. Гибли сокровища наук и художеств, запасы торговли и промышленности, памятники искусств и изобретения роскоши, горели общественные здания, древние палаты Царей, Патриархов, Святителей, разрушались жилища мирных граждан, пылали храмы Господни! Остатки веков минувших и произведения времен новейших, гробы праотцев и колыбели настоящего поколения – все было пожираемо огнем; неприкосновенными остались только честь и свобода Государственные! Неприятели и Русские, очевидцы пожара, уподобляли Москву огненному морю, вздымаемому бушующими ветрами. Яркий свет, разливавшийся в окна дворца, неоднократно прерывал сон Наполеона. Он выходил на балкон, смотреть на сверкавшие волны. Пораженный зрелищем столицы, тонувшей в огне, он взывал: «Москвы нет более! Я лишился награды, обещанной войскам!…Русские сами зажигают!…Какая чрезвычайная решительность! Что за люди? Это Скифы!» Вся армия неприятельская разделяла изумление своего вождя[320]. Палящий жар согнал Наполеона с балкона; он не мог даже стоять у окон: стекла трещали и лопались. Головни начали падать на Кремль; несколько раз загорался арсенал. Лично для Наполеона опасность ежеминутно умножалась, тем более что патронные ящики гвардейской артиллерии, расположенные на Кремлевских площадях, подвержены были взрывам. Гвардия стала в ружье. Бывшие с Наполеоном, Вице-Король, и командовавшие гвардией Лефевр и Бессьер, упрашивали его выехать из Кремля за город. Он долго не соглашался и наконец приказал своему наперснику, Бертье, взойти на Кремлевскую стену и ближе обозреть пожар. От жестоких порывов ветра и редкости воздуха Бертье едва устоял на стене и поспешно возвратился донести, что все находившиеся в Кремле подвергаются неминуемой опасности сгореть живьем. Выслушав его, Наполеон все еще не хотел выехать из Кремля, доколе Бертье не убедил его в необходимости удалиться, сказав: «Если Кутузов вознамерится атаковать стоящие около Москвы войска, то Ваше Величество будете отрезаны от армии огнем»[321]. Тогда только решился Наполеон переехать в Петровский дворец. 4 Сентября, в два часа пополудни, он отправился из Кремля, оставя там для содержания караулов один батальон гвардии. Он не мог следовать ближайшей дорогой по Тверской, потому что и эта часть города горела. С оглушающим треском обрушивались кровли, падали стены, горевшие бревна и доски; в разные стороны летали железные листы с крыш. Пламя крутилось в воздухе над головой Наполеона; пылающие бревна и раскаленные кучи кирпичей преграждали ему дорогу. Он шел по огненной земле, под огненным небом, среди огненных стен. Видя невозможность бороться с стихией, он воротился и принужден был избрать дорогу, по которой входил в город. Вся окружавшая Наполеона толпа, перебираясь через огненный лабиринт, добралась наконец до Арбатской части и Дорогомиловской ямской слободы, откуда поехала вправо, вверх по Москве-реке, на плавучий мост при Хорошеве, а потом мимо кладбища Ваганькова открытым полем. В Петровском дворце жил Наполеон четыре дня, а между тем несчастная Москва была позорищем неслыханных злодейств. С прежней лютостью свирепствовали пожары до 7 Сентября и начали утихать 8-го числа. Посреди пламени совершались разбои, душегубство, поругание церквей. Не пощажены ни пол, ни возраст, ни невинность, ни святыня. Грабеж и пожар шли в уровень. В неприятельской армии исчезли узы повиновения; корысть соединяла генерала с простым солдатом[322]. Вооруженные мечом и пламенем, упоенные крепкими напитками и злобой, неприятели бегали по длинным улицам, пустырям и осиротевшим домам, стреляли в здания и окна, губили все тяжелое, уносили все драгоценное и легкое. Обагренные кровью, с ружьями в руках и махая обнаженными тесаками и саблями, они нападали на жителей, терзали их, отнимали последнее достояние, даже кресты, возлагаемые при крещении, оценяя в них только золото. Огнем, бурей, грабительством разрозненные члены семейств отыскивали и не находили друг друга. Отцы и матери кидались в пламя для спасения погибавших детей и сами сгорали. Жалостные вопли их заглушались завыванием вихря и обрушивавшимися домами. Трепетавшие от ужаса, изнемогавшие от голода, ран, пламени, задыхавшиеся от дыма, осыпаемые искрами и головнями, жители спасались из одного места в другое, отыскивая приют. Не обретая пристанища под заревом раскаленного неба, Москвичи, перенося одинаковую участь, встречались там, куда редко, может быть, никогда не заносили ноги. Солодовенные овины, погреба, подвалы были ими наполнены, но и в сих убежищах только на короткое время могли они предостеречь себя от огня и меча неприятелей, которых страшились, как лютых зверей[323]. Во всяком другом положении жизни, сколь ни тягостно было бы оно, можно найти облегчение и отраду в советах, помощи и утешении ближних, но наши соотечественники не имели и этого облегчения. Невозможно было найти его там, где все страдали. Неприятели, открывая сокровенные убежища, вытаскивали оттуда Русских силой, водили их во внутренность пылавшего города, по обгорелым домам и церквам и заставляли показывать богатейшие. Дорожа уцелевшими от огня остатками ценных вещей, с не меньшей алчностью кидались они на продовольственные запасы, потому что мучились смертельным голодом. Последний кусок хлеба вырывали они у жителей, навьючивали их рожью, мукой, овсом, картофелем, капустой, похищенными вещами, принуждая их переносить тяжести с одного места на другое, по мере того как дома делались добычей пламени. Как животных, впрягали они жителей в повозки, сопровождая каждый шаг ударами.

Упадавших под бременем ноши, изъязвленных, полумертвых били, топтали ногами, таскали по земле, доколе жертвы их варварства не лишались чувств.

Повсюду раздавались стоны изнемогавших от ран, вопли обруганных, умиравших жен, во храмах Божиих ржание коней, крик и проклятия разъяренных грабителей, треск падавших стен и железных листов, летевших с крыш, стрельба из ружей и пистолетов. Между дымившимися бревнами, на раскаленном прахе лежали сожженные части человеческих трупов и лошадей; окрест были развалины, а на них кровавые жертвы. Благочестивые, сединами украшенные священники, в облачении, с крестом в руках, чем надеялись воздержать извергов, при дверях церквей падали от острия меча. По телам их вбегали неприятели в средину церквей, срывали, разметывали по полу и попирали ногами иконы, украшения престолов. Конечно, от сотворения мира ни один изверг так не бешенствовал на земле, как шайки Наполеоновы в Москве. Конечно, во многие тысячелетия не было еще ни одного дня, в который солнце было бы свидетелем таких злочестий, ни одной ночи, мрак коей сокрыл столько преступлений. Не осталось закона нравственного и гражданского, ни одного обряда священного, над коим не поругались враги, преступления, которого не соделали, лютости, которой не привели в действие. Орды диких возымели бы более чувства, нежели так называвшиеся просвещенные Европейцы. Врываясь в Россию, Монголы и Татары чтили храмы нашего Бога: рука Азиатского языческого воина не прикасалась к святыне их, но в наше время мы видели Христиан, грабивших, осквернявших церкви Христовы.

Прошло более четверти века, а вопрос о причинах пожара Московского еще не решен. Наполеон в своих бюллетенях отклонял от себя вину в сожжении столицы. То же самое подтверждал он несколько раз на уединенной скале Св. Елены, где медленно умирал, терзаемый воспоминаниями о потерянном величии и грустным сознанием в ничтожестве своих усилий против России, виновницы его падения. Книги, журналы, все типографские станки, в 1812 году подвластные Наполеону, провозгласили зажигателем Русское Правительство, и орудием его выставляли Графа Ростопчина. Наполеон и его клевреты говорили о сей выдумке с такой уверенностью, подобрали столько правдоподобных доказательств, что никто не сомневается в их вымышленных показаниях. Поверили еще и потому, что видели, как в роковом борении с Наполеоном не жалела Россия ничего для своего спасения, от которого зависела участь Европы. У нас, во время войны, слагали вину в зажигательстве на неприятелей, а ныне мнения о Московском пожаре разделены и колеблются. Обозрим происшествие с разных сторон, после него нетрудно будет вывесть справедливое заключение и единожды навсегда определить истину.

Сжечь столичный город Империи надлежало иметь Главнокомандующему Москвы Высочайшее повеление. Такого повеления дано не было. Скажут, может быть, что в военные соображения Князя Кутузова входило истребление столицы и что, по званию Главнокомандующего армией, облеченный во власть Императорского Величества, он уполномочил Графа Ростопчина на пожар. Фельдмаршал не давал ему на то никаких приказаний, и не прежде, как по окончании совета в Филях, уведомил его об оставлении Москвы без боя. До какой степени сохранение Москвы озабочивало Князя Кутузова, видно из донесения его Государю, где он говорит, что одной из причин, побудивших его не принять сражения близ Поклонной горы, было опасение, что «в случае неудачи последовало бы кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы»[324]. Остается третье предложение, что Граф Ростопчин самопроизвольно зажег город. Одаренный пылким, отважным духом, он был способен на такой отчаянный поступок; однако же он не привел его в действие. Надежда на сражение, в котором уверяли его, сперва Барклай-де-Толли, от Витебска до Царева Займища, а потом Князь Кутузов, до вечера 1 Сентября, была достаточной причиной к сохранению столицы, дабы не лишить Русскую армию всех источников пособий, какие представлял обильный город, находившийся в тылу ее. До вечера 1 Сентября не могло входить в расчет и было противно выгодам нашим истреблять Москву, а потому не делано было приготовлений к пожару, который не нанес бы вреда и самому неприятелю, ибо не лишил бы его способов помещения и продовольствия. Сжечь Москву вовсе, дотла, было невозможно. Сколь ни великий предположить пожар, но все еще осталось бы довольно казенных зданий и частных домов, где мог поместиться неприятель. Жизненные припасы, находившиеся в Москве, были незначительны. Москва снабжается посредством зимнего пути и весеннего плавания до Сентября, а потом на плотах до зимы. Но война началась в Июне, и Наполеон занял Смоленск 7 Августа. Все подвозы в Москву оттого остановились. Не заботились уже о снабжении припасами города, без защиты, без укреплений, угрожаемого неприятельским вторжением. В течение Августа большая часть муки, бывшей в казенных магазинах и в лавках хлебных продавцов, перепечена в хлебы и сухари. 13 дней сряду, по 600 телег, нагруженных сухарями, крупой и овсом, отправлялись каждое утро к армии, и потому пожаром лишить неприятеля продовольствия не могло входить в соображение, а равно и средств к помещению. Наконец, если бы предположение сжечь Москву и существовало, то даже и в военном отношении было для нас полезнее не приводить его в исполнение и тем удержать Наполеона несколько времени в уцелевшей Москве, не заставляя его, чего также от пожара можно было ожидать, тотчас выступить с пепелища и тем принудить Князя Кутузова к сражению, выгоды коего были тогда на стороне неприятеля, ибо в то время Наполеон превосходил нас силами. Следующие два собственноручных донесения Графа Ростопчина к Государю свидетельствуют, что не он был главным виновником пожара: 1) «Приказание Князя Кутузова везти на Калужскую дорогу провиант было отдано 29 Августа. Это доказывает, что он тогда уже хотел оставить Москву. Я в отчаянии, что он скрывал от меня свое намерение, потому что я, не быв в состоянии удерживать города, сжег бы его и лишил бы Бонапарта славы взять Москву, ограбить ее и потом предать пламени. Я отнял бы у Французов и плод их похода и пепел столицы. Я заставил бы их думать, что они лишились великих сокровищ, и тем доказал бы им, с каким народом они имеют дело»[325]. 2) «До 30 Августа Князь Кутузов писал мне, что он будет сражаться. 1 Сентября, когда я с ним виделся, он то же самое мне говорил, повторяя «И в улицах буду драться». Я оставил его в час пополудни. В 8 часов он прислал мне известное письмо, требуя полицейских офицеров, для препровождения армии из города, оставляемого им, как он говорил, с крайним прискорбием. Если бы он мне сказал это за два дня прежде, то я сжег бы город, отправивши из него жителей»[326].

Таким образом, уничтожается обвинение в умышленном и заранее придуманном зажжении Москвы Российским Правительством. Спрашивается: отчего же произошел пожар? Известясь, в 8 часов вечера, 1 Сентября, от Князя Кутузова, о намерении отступить от Москвы без сражения, Граф Ростопчин велел разбивать бочки с вином, что делаемо было во всю ночь и на следующее утро. Легко представить себе происходивший при подобном действии беспорядок. Дело исполнялось по большей части в ночном мраке и в такое время, когда каждый, кто мог, старался спасаться, а другие обрекали себя на смерть, когда снимались караулы, улицы загромождены были обозами, уходили воинские команды и полиция и над Москвой носилось зарево бивачных огней. Сверх того, 2 Сентября, в 5 часов утра, Граф Ростопчин приказал одному следственному приставу отправиться на Винный и Мытный дворы, в Комиссариат и на не успевшие к выходу казенные и партикулярные барки у Красного Холма и Симонова монастыря и в случае вступления неприятеля истреблять все огнем, «что, – пишет пристав в донесении, – было мной исполняемо в разных местах, по мере возможности, в виду неприятеля, до 10 часов вечера, а в 11-м часу из-за Москворечья, переправясь верхом вплавь ниже Данилова монастыря, около 2 часов пополуночи, соединился я с нашим арьергардом, следовал до главной квартиры, расположенной за Боровским перевозом, и после отправлен Князем Кутузовым в Ярославль»[327]. Князь Кутузов, с своей стороны, известясь, что не было никакой возможности спасти от неприятеля Комиссариатские барки, следовавшие позади остановившихся за тяжестью груза артиллерийских барок, приказал их жечь и топить. В одно время загорелись амуничные вещи и полетели на воздух огнестрельные снаряды.

Таковы были причины первых пожаров. В то же время загорались дома и лавки, но уже не по чьему-либо приказанию, не по наряду, но по патриотическим чувствованиям Русских или по врожденному в них свойству скорее уничтожить, чем уступить, придерживаясь поговорки: «Не доставайся же никому!» Русские дележа не любят: не наше, так ничье. До пленения столицы думали, что с нею сопряжена участь России, но когда Москва пала, говорили в народе: «Пусть пропадает Москва, лишь бы в ней похоронить Французов». Жалели не о том, что горело, но хотели только, чтобы ничего не осталось злодеям. При вступлении неприятеля в Москву многие из Французских генералов и офицеров бросились в Каретный ряд, занимающий целую улицу. Они выбирали кареты, коляски, дрожки, брички и замечали их своими именами. Хозяева в тот же вечер, по общему между собою согласию, не желая снабдить неприятеля экипажами, зажгли свои лавки. Еще до вторжения Французов купцы, мастеровые и люди простого народа, сходясь между собой, судили о предстоявшей грозе, о возможности неприятельского вторжения в Москву и обыкновенно говорили: «Лучше все сожечь». Слова сии не принадлежат исключительно Москвичам, но суть выражение того духа истребления, который был общим в коренных Русских губерниях. Везде были приняты меры для сожжения казенных запасов, на случай приближения неприятелей, а частные люди сами истребляли свое имущество. Во время отступления армий, когда через деревни проходили последние войска арьергарда, крестьяне спрашивали: «Не пора ли зажигать избы?» Всюду действовали одни и те же побуждения, с той разницей, что в селениях и деревнях происходили пожары в малом размере, а в Москве разлился огонь в огромном объеме.

В ночи с 2 на 3 Сентября загорелась зажженная Русскими в разных концах Москва. Распространению пожара способствовали и Французские зажигатели, что свидетельствуют Русские, бывшие тогда в Москве. Дослушаем достовернейшого из них, начальника Воспитательного Дома, Действительного Статского Советника Тутолмина. Он имел Высочайшее повеление от Императрицы Марии Феодоровны оставаться в Москве, с малолетними воспитанниками, отправив заблаговременно в Казань имевших от роду более 11 лет. При вступлении неприятеля в Москву Французский Комендант Дюропель, по просьбе Тутолмина, поставил в Воспитательный Дом, для охранения, 12 жандармов с офицером. Вскоре загорелась Москва. Тутолмин употреблял все усилия, стараясь предохранить от огня вверенное ему заведение, расставил воспитанников и надзирателей, с шайками и вениками, гасить искры, сыпавшиеся, как снег, и заливать загоравшиеся места. «Таким образом спасен дом, – доносил он Императрице Марии Феодоровне, – но невозможно было спасти нашей аптеки, со всем строением и медикаментами, ибо, когда я и подчиненные мои, с помощью пожарных труб, старались загасить огонь, тогда Французские зажигатели поджигали с других сторон вновь. Наконец некоторые из стоявших в доме жандармов, оберегавших меня, сжалившись над нашими трудами, сказали мне: «Оставьте; приказано сжечь». После чего все обратилось в пламя и не было возможности спасти аптеки. После того ужасного пожара я все еще оставался в величайшей опасности, ибо не переставали ходить Французские зажигатели около дома»[328].

С первой ночи пустились на грабеж толпы неприятелей, ибо всем стоявшим близ Москвы войскам Наполеоновым было разрешено грабить столицу. К ним, без сомнения, присоединились бродяги из Русских, остававшиеся в Москве, и легко статься может, что вместе с неприятелями старались о распространении пожара, в намерении с большей удобностью грабить в повсеместной тревоге. Тут напрасны были усилия некоторых Французских генералов к утушению пожара, разрушавшего занимаемые ими дома. Они в огонь, огонь за ними. Выводимые ими для гашения команды поразбегались и приставали к хищникам. Огнем и вихрем заглушался голос начальников, а иные из них делили с солдатами награбленную добычу и сами ходили за ней. Скоро забушевали жестокие ветры, и во все стороны разносили головни, дым, пламя; всякое средство, всякое усилие рук человеческих к утушению огня сделались невозможным, и в трое суток сгорело 6496 разного рода зданий[329].

Стараясь решительно отклонить от себя нарекания в пожаре, и особенно в ужасных его следствиях, Наполеон не удовольствовался одним отрицанием. Попиравший ногами все права народов, по произволу срывавший венцы с Монархов, восхотел он облечься в законные формы и учредил Комиссию для суждения 20 Русских, коих Французы назвали зажигателями. Комиссия состояла исключительно из Французских военных[330]. Ее определение было следующего содержания: «Комиссия открыла заседание чтением следствия об уликах и оправдании подсудимых. Потом представлено было 26 обвиненных[331], не имевших на себе оков. Комиссия выслушала поодиночке показания свидетелей и обвиненных, пойманных на месте преступления, когда они зажигали дома. Принесли разные вещи, употребленные к зажиганию: фитили, ракеты, фосфорные замки, серу и другие составы, найденные частью при обвиненных, а частью во многих домах, где они были нарочно подожжены. Комиссия удостоверилась, что Российское Правительство, уже за 3 месяца предвидя опасность, в какую повергнуло себя начатием войны, и невозможность препятствовать Французской армии вступить в Москву, решилось употребить в свое защищение необыкновенные средства зажигательства и истребления, отвергнутые просвещенными народами. С сей целью оно приняло предложение Английского доктора Шмита, называвшего себя Немцем, по ремеслу механика и машиниста. Быв призван в Россию и приехав туда в начале Мая, после некоторых тайных переговоров с начальством, поселился он в селе Воронцове, в 6 верстах от города по Калужской дороге, куда поставили 160 человек пехоты и 12 драгун, для охранения тайных действий Шмита и недопущения к нему любопытных. Всем известно, что он строил воздушный шар, чрезвычайной величины, где должна была находиться истребительная машина, и коим, по его уверению, он мог управлять по произволу. Около двух недель перед вступлением Французской армии в Москву послано в Воронцово 7 больших бочек пороха с фейерверками. Доказано, что приготовление к построению шара только выдумано для сокрытия истины: в Воронцове ничем другим не занимались, кроме составления фейерверков и зажигательных машин, на что отпускались Правительством деньги.

После сражения при Можайске Граф Ростопчин, уверенный в скором прибытии Французской армии, решился сжечь столицу всеми средствами, находившимися в его власти. Между разными объявлениями его к жителям примечательны следуюшие: «Вооружитесь чем бы то ни было, особливо вилами, оружие сие тем более способно против Французов, что они не тяжелее соломенного снопа; если не победим врагов, то сожжем их в Москве, когда они осмелятся войти в столицу». Для вернейшего достижения цели Граф Ростопчин, прежде своего отъезда, велел выпустить из тюрьмы до 800 преступников. Свобода дана им с условием поджечь город в 24 часа после вступления Французских войск. Офицеры Русской армии и полицейские получили тайно приказ остаться в Москве, переодетыми, дать сигнал к пожару и распоряжать им. Доказано, что Граф Ростопчин для отнятия всех средств к потушению огня приказал вывезть, поутру 2/14 Сентября, все пожарные трубы, крючья, ведры. Разные зажигательные составы, особливо замки, или пузыри, наполненные фосфором и обвернутые в холстине, обсыпанной серой, которые были запрятаны в домах, явно доказывают, что пожар произошел от намерения, принятого заблаговременно. Фитили и ракеты, найденные у многих солдат и захваченных людей разного звания, открыли настоящих начинщиков пожара. Большая часть их, пойманные при самом преступлении, тотчас, при первом движении негодования, расстреляны Французскими патрулями или убиты на месте жителями. Комиссия, совещавшись при запертых дверях, в присутствии одного только Императорского Прокурора, приговорила 10 обвиненных к смертной казни, которая немедленно и приведена в исполнение, а остальных 16 осудила на тюремное заключение».

Таковы были действия Комиссии. Обвинителями, доносчиками, свидетелями, судьями были Французы, выдумавшие обвинение для отстранения от Наполеона нареканий в бедствиях Москвы. То было судилище раболепное, кровавое, а доводы его и заключения о намерении нашего Правительства сжечь Москву посредством шара и колодников не что иное, как сцепление вымыслов и лжи. Неоспоримым тому доказательством послужит следующее изложение истинных обстоятельств дела. 5 Мая 1812 года был послан в Москву иностранец Леппих. Он взялся сделать огромный шар, подняться с ним на воздух, с 50 человеками, и спустить на неприятельскую армию два ящика, наполненные истребительными веществами. Работы производились в тайне. Несколько мастеров приехало с изобретателем; кузнецы и слесаря были высланы из Петербурга, для того чтобы не огласить предприятия. Леппиху отвели дом в 7 верстах от Москвы на Калужской дороге, приставили к нему полицейскую команду и распространили слух, будто он делает земледельческие орудия для Гражданского Губернатора Обрескова. Однако же скоро узнали в Москве, что готовится шар, о чем и Граф Ростопчин напечатал следующее объявление: «Здесь мне поручено от Государя сделать большой шар, на котором 50 человек полетят, куда захотят, и по ветру и против ветра, а что от него будет, узнаете и порадуетесь. Если погода будет хороша, то завтра или послезавтра ко мне будет маленький шар для пробы. Я вам заявляю, чтоб вы, увидя его, не вздумали, что это от злодея, а он сделан к его вреду и погибели». Изобретение казалось сначала удобоисполнительным до такой степени, что Граф Ростопчин писал: «Леппих уничтожил мои сомнения. Когда шар будет готов, машинист хочет лететь в Вильну. Не улетит ли он к неприятелю?»[332]; «Я совершенно уверен в успехе. Леппих предлагает мне с ним вместе отправиться в путь, но я не смею оставить моего места без Высочайшего разрешения»[333].

Два маленьких шара, назначенные для опыта, были готовы 13 Августа; большой надеялись окончить 30-го того же месяца. На пробном шаре хотели пустить 5 человек, для чего назначили день и предупредили город печатным объявлением. Вскоре, однако, оказалось, что предприятие не может состояться. Вместо назначенных для приготовления 6 часов прошло 5 дней, и тогда, вместо пяти человек, могли подняться только двое. Тут нашлись опять затруднения; кончилось тем, что Граф Ростопчин, сперва не имевший сомнения в успехе, назвал Леппиха шарлатаном. 1 Сентября отправил он его в Петербург, а шар, инструменты и другия снадобья, стоившие 163 000 рублей, в Нижний Новгород. Второпях не успели всего уложить, а потому оставшиеся в небольшом количестве материалы, найденные неприятелями, послужили им предлогом к вымыслу, будто шар готовили для сожжения Москвы. Может показаться странным: почему прибегали к новому, опытом не доказанному средству истребления против врагов? Такой вопрос весьма понятен ныне, среди мира и благоденствия, когда под мощной Державой НИКОЛАЯ, видимо осененная благодатью Всевышнего, Россия ограждена от неприятельских против нее покушений. Но надобно мысленно перенестись в тогдашнее время бурь и треволнений, когда вся Европа нахлынула на наше Отечество и висело над ним иго, подобное ярму, некогда наложенному на Россию Татарами. В таких обстоятельствах явилось предложение нанести гибель врагам, которые уже не издали грозили, но дотрагивались до самого сердца Государства. Следовательно, надлежало бы более тому удивляться, если бы подобное предложение было отринуто, нежели тому, что согласились испытать его. Почему нам было не изобретать необычайных средств против нашествия, имевшего целью наложить на Россию оковы рабства? Ад надобно было отражать адом.

Определение кровавого судилища о 800 арестантах, будто бы выпущенных из тюрьмы для поджога, столь же несправедливо, как и заключение о шаре. В Москве было 620 колодников[334]. Такое значительное число накопилось оттого, что по мере приближения неприятельской армии к губерниям Витебской, Могилевской, Смоленской и Минской отправляли арестантов в Москву. 31 Августа все они, кроме двух, отосланы из Москвы в Нижний Новгород, под конвоем 10-го полка ополчения. Из дел Нижегородского Губернского Правления видно, что, за исключением умерших и заболевших дорогой, арестанты прибыли 23 Сентября к месту своего назначения. Доказательством тому служит следующее письмо Нижегородского Гражданского Губернатора Руновского к Графу Ростопчину: «Вместе с отношением ко мне Г-на Владимирского Гражданского Губернатора, по повелению Его Светлости Князя Михаила Ларионовича Кутузова, доставлены в Нижний Новгород, минувшего Сентября 23-го, бывшие при 10-м пехотном полку, полученные от Г-на Московского Гражданского Губернатора арестанты, из числа 620, за убылью некоторых из них в пути, остальные 540 человек»[335]. Следственно, Москву жгли не колодники, потому что во время пожара были они на пути в Нижний Новгород.

Собственное сознание подсудимых, будто им велено зажигать, было вымышлено Французской Комиссией или сделано подсудимыми из страха, для избежания лютости врагов. Во всяком случае признание ложно, потому что повелений к поджогу дано не было. Что касается до ракет, фитилей, пузырей с порохом, отысканных в домах и у подсудимых, то зажигательные вещества, если и в самом деле были они найдены Французами, нигде иначе не могли быть взяты, как в частных заведениях, где приготовляются фейерверки для праздников, даваемых в Москве и за городом, или на даче, где изготовлялся шар. Наконец, увезение пожарных труб из Москвы, которых было 96, по 3 в каждой части, не есть доказательство заблаговременно принятого намерения предать город огню. Это была обыкновенная, тогда принятая мера, на основании коей, при сближении неприятеля, отправлялись все присутственные места, архивы, чиновники, казенные суммы и имущества. Из сей общей меры не была изъята и Московская полиция. Но если бы трубы и остались на своих местах, действие их не могло быть успешно в городе, имеющем 50 верст в окружности, который зажигался в разных местах вдруг и где, среди ужаснейшего вихря, единовременно горело до 7000 зданий. Трубы имели бы одинаковую участь с домами; они сгорели бы.

Найдя лишь золу и уголь вместо богатой, многолюдной, покорной ему Москвы, Наполеон осыпал Русских ругательствами, называл их в бюллетенях Татарами, Калмыками, варварами, не умеющими защищать себя иначе, как сожигая собственные дома. За ним твердили Французские писатели и журналисты о необходимости загнать Русских в Азию, очистить от них Европу. Предметом особенной злобы избрал Наполеон Графа Ростопчина; имя его, как припев, беспрестанно упоминалось в бюллетенях: «Это Ростопчин, который сжег Москву!» Все поступки Графа Ростопчина были наперекор желаний и надежд Наполеона, потому что он всеми силами способствовал к опорожнению Москвы, сохранению в ней спокойствия, возжению в сердцах народа не только ненависти, но и презрения к Наполеону. Тогда Наполеон уже сроднился с мыслью, что столицы Государств должны беспрекословно пред ним падать; он даже привык к ненависти, вообще в Европе к нему питаемой, и пренебрегал ею; но для него ново было презрение, которое Граф Ростопчин старался распространить к нему в России. Такой обиды Наполеон не простил. В отмщение выставлял он Графа Ростопчина зажигателем Москвы и в сем отношении хотел явиться невинным пред судом света. Конечно, Русские никому не уступят чести быть первыми виновниками Московского пожара: это одно из драгоценных наследий, какое наш век передаст будущим; но истинным виновником пожара и злополучия столицы останется Наполеон. Без его нашествия не сгорела бы Москва, преданная им на расхищение. Потомство спрашивает: почему Наполеон был безмолвным, равнодушным зрителем неистовств в Москве? Злодеяний нельзя отнести к остававшимся в столице Русским: число их было ничтожно в сравнении со ста тысячами неприятелей, из коих редкий не жег и не грабил. Утушить пожар, возженный Русскими, было не во власти Наполеона, потому что укрощение пламени превосходило силы человеческие, но в четыредневное пребывание свое в Петровском дворце он решительно не принял никаких мер прекратить злодейства и обуздать свою армию, продолжавшую грабить и потом, до самого того времени, когда она принуждена была со срамом бежать из Москвы. Зачем распускал он войска на грабеж, не отправил их за заставы, не запретил им всеми мерами убеждений, строгости, угроз отлучаться от знамен? Зачем преступным послаблением своевольству, буйным страстям, душегубству умножил он до бесконечности число зажигателей, разбойников, святотатцев? Так, не простым завоевателем, а убийцей показался Наполеон на стогнах Московских! На его память должны лечь кровавые явления, совершавшиеся на развалинах Москвы, и обременить его проклятием веков.

Получение императором Александром известия о падении Москвы

Молва о падении Москвы доходит до Петербурга. – Донесение Графа Ростопчина. – Отправление в Армию Князя Волконского. – Высочайший рескрипт Князю Кутузову. – Разговор Государя с Полковником Мишо. – Донесение Князя Кутузова. – Обнародование известия о падении Москвы. – Письмо Государя к Шведскому Принцу. – Слова Государя Графу Ливену. – Сбор войск на дороге между Петербургом и Москвой. – Вооружение выходцев из занятых неприятелем губерний. – Меры к опорожнению Петербурга. – Различные Правительственные распоряжения.

По оставлении Москвы весь следующий день 3 Сентября армия простояла в лагере при Панках; Милорадович, с арьергардом, при Вязовке. 4-го числа армия отступила к Боровскому перевозу, на правый берег Москвы реки; главная квартира была в Кулакове. Дорогой из Панков в Кулаково Князь Кутузов остановился в Жилине, откуда представил Государю донесение об уступлении Москвы. Прежде нежели дошел рапорт его, носилась уже по Петербургу глухая молва о печальном событии, но ей верили мало, ибо она начала оглашаться через неделю после того, как узнали в Петербурге о Бородинском сражении и с часу на час ждали известия о новой битве. Чего желаем, того и надеемся. Молва о падении Москвы распространилась в Петербурге от одного приехавшего оттуда помещика. Его задержали, как разгласителя неблагоприятных слухов, но вскоре показания его подтвердились на самом деле, и разразилось зловещее облако громовыми словами: «Москва взята!» Мертвое оцепенение последовало за сим ударом.

По окончании военного совета в Филях Князь Кутузов не донес Государю тотчас же, как следовало, о своем намерении уступить Москву без сражения. От его непостижимого, тревожного молчания несколько времени продолжалось недоумение Императора. Весь Петербург говорил, что Наполеон в Москве, а Государь не имел о том официального донесения от Главнокомандующего. Наконец Его Величество получил от Графа Ростопчина следующее письмо, которое пришло поздно, отправленное через Ярославль: «Адъютант Князя Кутузова привез мне Письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров, для сопровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! Поступок Кутузова решает жребий столицы и Вашей Империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах Ваших Предков. Я последую за армией. Я все вывез: мне остается плакать об участи моего Отечества!» Письмо Графа Ростопчина не объясняло двух, самых главных обстоятельств: 1) по каким причинам Князь Кутузов не сразился под Москвой и отступил? 2) зачем он обратился на Рязань? Государь особенно беспокоился о последнем, потому что Рязанская дорога не была путем, который надлежало избрать в военном отношении. Император призвал к себе того из Генерал-Адъютантов, коего с юности своей удостаивал дружественным расположением, Князя Волконского, и сказал ему: «Не понимаю, зачем Фельдмаршал пошел на Рязанскую дорогу. Ему следовало идти на Калужскую. Тотчас поезжай к нему; узнай, что побудило его взять это направление; расспроси об армии и дальнейших намерениях его». Тут же Государь вручил ему следующий рескрипт для доставления Князю Кутузову: «Князь Михаил Илларионович: с 29 Августа не имею Я никаких донесений от вас. Между тем от 1 сентября получил я через Ярославль от Московского Главнокомандующего печальное известие, что вы решились с армией оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело сие известие, а молчание ваше усугубляет Мое удивление. Я отправляю с сим Генерал-Адъютанта Князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь несчастной решимости»[336].

На другой день после отъезда Князя Волконского, 9 Сентября, в 9 часов вечера, прибыл в Петербург Полковник Мишо, отправленный Князем Кутузовым с давно ожиданным донесением. Он ехал на Владимир и Ярославль, посреди многих тысяч жителей, спасавшихся из Москвы и ее окрестностей. «На сем пространстве, – говорит Мишо, родом иностранец, но по чувствам русский, – все были одушевлены мыслью, что Отечество не останется без отмщения, все были исполнены беспредельной преданности к Престолу. Попеременно предавался я то горести, при виде зрелища, представлявшегося моим глазам, то радости, замечая всеобщий энтузиазм и все то, что я слышал на каждом шагу»[337]. Мишо немедленно был представлен Государю, на Каменном Острове. По грустному виду посланного заключил Император, что привезенное им донесение было нерадостное. «Конечно, вы присланы с печальными вестями?» – были первые слова Монарха. «По несчастию, весьма печальными. Москва нами оставлена…» – «Как! – прервал Император. – Разве мы проиграли сражение, или Мою древнюю Столицу отдали без боя?» – «К сожалению, – отвечал посланник, – окрестности Москвы не представили выгодного местоположения для сражения с превосходным в числе неприятелем, а потому Главнокомандующий уверен, что он избрал спасительную меру, сохранив Вашему Величеству армию. Погибель войск не могла спасти Москвы и должна была иметь самые пагубные последствия. Теперь армия, получа все назначенные ей Вашим Величеством подкрепления, встреченные мною повсюду на дороге, где я проезжал, в состоянии будет начать наступательные действия и заставить неприятеля раскаяться, что он дерзнул проникнуть в сердце Вашей Империи!» – «Вошел ли неприятель в Москву?» – «Вошел, Государь, и в эту минуту она превращена уже в пепел; я оставил ее объятую пламенем». Слезы полились из глаз Монарха и затмили их. «Боже мой! – сказал Он. – Что за несчастия!» – «Не огорчайтесь, Государь! Ваша армия ежедневно усиливается…» Прервав слова Мишо, Император сказал: «Из всего, что с нами сбывается, Я заключаю, что Провидение требует от нас великих пожертвований, особенно от Меня. Я готов покориться воле Его, но скажите: что говорили войски, когда древнюю Столицу Мою оставили без выстрела? Не подействовало ли это на нравственность солдат? Не заметили ль вы упадка в духе?» – «Позволите ли мне, Ваше Величество говорить Вам откровенно, как солдату?» – «Я этого всегда требую, но теперь прошу, вас: не скрывайте от Меня ничего, скажите Мне чистосердечно все, что знаете». – «Государь! я должен Вам признаться, что оставил армию, от Главнокомандующего до последнего солдата, в неописанном страхе…» – «Что вы говорите? От чего происходит страх? Ужели Мои Русские сокрушены несчастием?» – «Нет, Ваше Величество, они только боятся, чтоб Вы, по доброте Вашего сердца, не заключали мира; они горят желанием сразиться и доказать Вам храбростью своей и пожертвованием жизни, сколь они Вам преданы!»

Государь, потрепав Мишо по плечу, сказал: «Вы облегчили Мое сердце; вы Меня успокоили. Возвратитесь в армию, говорите Моим верноподданным, везде, где вы будете проезжать, что если у Меня не останется ни одного солдата, то Я созову Мое верное Дворянство и добрых поселян, буду Сам предводительствовать ими и подвигну все средства Моей Империи. Россия представляет Мне более способов, чем полагает неприятель. Но если судьбой и Промыслом Божьим предназначено Роду Моему не царствовать более на Престоле Моих Предков, то, истощив все усилия, Я отращу себе бороду до сих пор (показывая рукою на грудь Свою) и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать стыд Моего Отечества и добрых Моих подданных, пожертвования коих умею ценить. Провидение испытывает нас; будем надеяться, что оно нас не оставит». При сих словах Император начал ходить по комнате; лицо Его пламенело. Возвращаясь скорыми шагами, Он крепко сжал руку посланного и продолжал: «Не забудьте, что Я вам теперь говорю; может быть, настанет время, когда мы вспомним об этом с удовольствием: Наполеон или Я, Я или он – но: вместе мы не можем царствовать. Я узнал его; он более не обманет Меня». – «Государь! – отвечал Мишо. – Ваше Величество подписываете в сию минуту славу Вашего народа и спасение Европы». – «Да исполнится предсказание ваше, – сказал Александр, – подите отдыхать и будьте готовы возвратиться в армию»[338].

Как в зеркале, выражаются в сих словах чувствования Монарха, Коему Отечество обязано избавлением. Велико было несчастие Александра, но Он был выше злополучия. Об Его твердость, как волны моря о гранитную скалу, разбились надежды завоевателя, мечтавшего покорением Москвы поколебать Российского Монарха. Без железной воли Александра: не вступать ни в какое соглашение с Наполеоном, биться с ним до крайности – тщетны были бы храбрость войск, самоотвержение народа. В исполинском подвиге, предпринятом Александром, судьба готовила Ему тяжкие испытания, но тем более подобает Ему вечное благодарение России, что на пути к великой цели Он мужественно и твердо боролся с превратностями счастья.

Донесение Князя Кутузова, привезенное Полковником Мишо, было следующее: «После столь кровопролитного, хотя и победоносного с нашей стороны от 26 Августа сражения должен я был оставить позицию при Бородине, по причинам, о которых имел счастие донести Вашему Императорскому Величеству. После сражения того армия была приведена в крайнее расстройство; 2-я армия весьма уже ослабела. В таком истощении сил приближались мы к Москве, имея ежедневно большие дела с авангардом неприятельским, и на сем недальнем расстоянии не представилось позиции, на которой мог бы я с надежностью принять неприятеля. Войска, с которыми надеялись мы соединиться, не могли еще прийти; неприятель же пустил две новые колонны, одну по Боровской, а другую по Звенигородской дорогам, стараясь действовать на тыл мой от Москвы; а потому не мог я никак отважиться на баталию, которой не выгоды имели бы последствием не только разрушение остатков армии, но и кровопролитнейшее разрушение и превращение в пепел самой Москвы. В таком, крайне сомнительном положении, по совещанию с первенствующими нашими Генералами, из которых некоторые были противного мнения, должен был я решиться попустить неприятелю войти в Москву, из коей все сокровища, арсенал и все почти имущества, как казенные, так и частные, вывезены, и ни один дворянин в ней не остался.

Осмеливаюсь всеподданнейше донести Вам, Всемилостивейший Государь, что вступление неприятеля в Москву не есть еще покорение России. Напротив того, с войсками, которые успел я спасти, делаю я движение на Тульскую дорогу. Сие приведет меня в состояние защищать город Тулу, где хранится важнейший оружейный завод, и Брянск, в котором столь же важный литейный двор, и прикрывает мне все ресурсы, в обильнейших наших губерниях заготовленные. Всякое другое направление пресекло бы мне оные, равно и связь с армиями Тормасова и Чичагова, если бы они показали большую деятельность на угрожение правого фланга неприятельского. Хотя не отвергаю того, чтобы занятие Столицы не было раной чувствительнейшею, но, не колеблясь между сим происшествием и теми событиями, могущими последовать в пользу нашу с сохранением армии, я принимаю теперь в операции со всеми силами линию, посредством которой, начиная с дорог Тульской и Калужской, партиями моими буду пересекать всю линию неприятельскую, растянутую от Смоленска до Москвы, и тем самым отвращая всякое пособие, которое бы неприятельская армия с тылу своего иметь могла, и, обратив на себя внимание неприятеля, надеюсь принудить его оставить Москву и переменить всю свою операционную линию. Генералу Винценгероде предписано от меня держаться самому на Клинской, или Тверской дороге, имея между тем по Ярославской казачий полк, для охранения жителей от набегов неприятельских партий. Теперь, в недальнем расстоянии от Москвы собрав мои войска, твердой ногой могу ожидать неприятеля, и, пока армия Вашего Императорского Величества цела и движима известной храбростью и нашим усердием, дотоле еще возвратная потеря Москвы не есть потеря Отечества. Впрочем, Ваше Императорское Величество Всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерей Смоленска и с тем расстроенным состоянием войск, в котором я оные застал. Полковник Мишо объяснит Вашему Императорскому Величеству обстоятельнее положение наших дел».

Донесение Князя Кутузова, им самим диктованное, есть выражение сердца скорбного, духа спокойного, мысли ясной, дальновидной. Он излагает неопровержимые причины, побудившие его отказаться от сражения под Москвой; как Русский, болеет о Москве, которой сражением не хотел подвергнуть гибели и разрушению; как подданный, дерзает утешать Монарха, что потеря столицы не есть потеря Отечества. Наконец, в кратком очерке, достойном великого полководца, представляет он дальнейшие предположения, совершенно оправдавшие впоследствии предусмотрительность его и глубоко обдуманные мысли. Неверно только одно в его донесении: вывоз арсенала из Москвы; но в тогдашней суматохе нельзя было знать Князю Кутузову, что успели спасти из казенного имущества.

О столь важном событии, как занятие столицы неприятелем, Император повелел издать во всенародное известие следующее объявление: «С крайней и сокрушающей сердце каждого сына Отечества печалью сим извещается, что неприятель Сентября 3-го числа вступил в Москву. Но, да не унывает от сего великий народ Российский. Напротив, да поклянется всяк и каждый воскипеть новым духом мужества, твердости и несомненной надежды, что всякое наносимое нам врагами зло и вред обратятся напоследок на главу их. Неприятель занял Москву не от того, чтобы преодолел силы наши или ослабил их. Главнокомандующий, по совету с первенствующими Генералами, нашел за полезное и нужное уступить на время необходимости, дабы с надежнейшими и лучшими потом способами превратить кратковременное торжество неприятеля в неизбежную ему погибель. Сколь ни болезненно всякому Русскому слышать, что первопрестольный град Москва вмещает в себе врагов Отечества своего, но она вмещает их в себе пустая, обнаженная от сокровищ и жителей. Гордый завоеватель надеялся, вошед в нее, соделаться повелителем всего Российского Царства и предписать ему такой мир, какой заблагорассудит, но он обманется в надежде своей и не найдет в столице не только способов господствовать, ниже способов существовать. Собранные и от часу больше скопляющиеся силы наши окрест Москвы не престанут преграждать ему все пути и посылаемые от него для продовольствия отряды ежедневно истреблять, доколе не увидит он, что надежда его на поражение умов взятием Москвы была тщетная и что поневоле должен он будет отворять себе путь из нее силой оружия. Положение его есть следующее: он вошел в землю нашу с тремястами тысяч человек, из которых главная часть состоит из разных наций людей, служащих и повинующихся ему не от усердия, не для защиты своих отечеств, но от постыдного страха и робости. Половина сей разнонародной армии его истреблена, частью храбрыми нашими войсками, частью побегами, болезнями и голодной смертью. С остальными пришел он в Москву. Без сомнения, смелое или, лучше сказать, дерзкое стремление его в самую грудь России и даже в самую древнейшую столицу удовлетворяет его честолюбию и подает ему повод тщеславиться и величаться, но конец венчает дело. Не в ту страну зашел он, где один смелый шаг поражает всех ужасом и преклоняет к стопам его и войска и народ. Россия не привыкла покорствовать, не потерпит порабощения, не предаст законов своих, веры, свободы, имущества. Она до последней в груди капли крови станет защищать их. Всеобщее повсюду видимое усердие и ревность в охотном и добровольном против врага ополчении свидетельствуют ясно, сколь крепко и непоколебимо Отечество наше, ограждаемое бодрым духом верных его сынов. И да не унывает никто: и в такое ли время унывать можно, когда все состояния Государственные дышат мужеством и твердостью? Когда неприятель с остатком отчасу более исчезающих войск своих, удаленный от земли своей, находится посреди многочисленного народа, окружен армиями нашими, из которых одна стоит против него, а другие три стараются пересекать ему возвратный путь и не допускать к нему никаких новых сил? Когда Испания не только свергла с себя иго его, но и угрожает ему впадением в его земли? Когда большая часть изнуренной и расхищенной от него Европы, служа поневоле ему, смотрит и ожидает с нетерпением минуты, в которую бы могла вырваться из-под власти его, тяжкой и нестерпимой? Когда собственная земля его не видит конца проливаемой ею для славолюбия своей и чужой крови? При столь бедственном состоянии всего рода человеческого не прославится ли тот народ, который, перенеся все неизбежные с войной разорения, наконец терпеливостью и мужеством своим достигнет до того, что не токмо приобретет сам себе прочное и ненарушимое спокойствие, но и другим Державам доставит оное, и даже тем самым, которые против воли своей с ним воюют? Приятно и свойственно доброму народу за зло воздавать добром. Боже Всемогущий! обрати милосердные очи Твои на молящуюся Тебе с коленопреклонением Росийскую Церковь. Даруй поборающему по правде верному народу Твоему бодрость духа и терпение. С ними, да восторжествует он над врагом своим, да преодолеет его и, спасая себя, спасет свободу и независимость Царей и Царств!»

Так говорил наш Монарх при падении Москвы. Мысль Его, выраженная в сем объявлении, величием своим совершенно уничтожила впечатление, какое Наполеон думал произвесть в России и Европе вторжением в Москву. Занятие неприятелем столицы послужило для Государя только поводом возобновить перед лицом вселенной обет: не заключать мира; оно было новым случаем торжественно подтвердить ту великую истину, что война была не за одну Россию, но за независимость всех Держав. Ни один из новейших народов не имеет в хранилищах своих столь знаменитого памятника. Неизъяснимо было чувство, с каким в армии и во всей России читали Манифест. Истины, сильно начертанные искусным пером, врезывались в сердца, усугубляли мужество, подвигали Россию на кровавое мщение. Все видели, что Государь не унывает и уверен в спасении Отечества и самой Европы. Всякий еще более убедился, что в смертной борьбе не могло быть середины, что Наполеону или нам должно было погибнуть. Князь Кутузов приказал перевести объявление по-французски. Печатный перевод был разослан на передовые цепи, для распространения его в неприятельских войсках. Из содержания Манифеста Наполеон должен был видеть, что для поколебания Императора Александра напрасно вооружил он весь запад Европы и напрасно залил кровью и осветил пожарами пространство от Немана до Оки. Москва пала, но, опершись на Александра, устояла Россия.

«Потеря Москвы жестока, – писал собственноручно Государь к Шведскому Принцу, – но она чувствительна более в нравственном и политическом отношении, чем в военном. По крайней мере, она дает Мне случай представить Европе величайшее доказательство, какое могу явить ей, в Моем постоянстве продолжать войну против угнетателя Царств. После этой раны все прочие ничтожны. Повторяю Вашему Королевскому Высочеству торжественное уверение, что ныне, более нежели когда-либо, Я и народ Мой решились упорствовать и скорее погребсти себя под развалинами Империи, нежели мириться с Аттилой новейших времен. В бешенстве, что не нашел в Москве сокровищ, каких жаждал, мира, который надеялся там предписать, он сжег Мою прекрасную столицу, обращенную теперь в пепел и развалины»[339].

Когда же отправлял в Лондон Посла Своего, Графа Ливена, Государь сказал ему: «Я избрал для твоего отъезда то время, когда французская армия заняла Москву, и тем лучше хочу подтвердить Мою непоколебимую решимость продолжать войну, несмотря на такое важное событие. В то мгновение, когда Наполеон находится в Моем Кремлевском кабинете, я посылаю тебя в Лондон, передать Мою там крепкую решимость: до тех пор не заключать мира, пока изгоню неприятеля за наши пределы, если даже, для достижения к тому, Я должен буду удалиться за Казань».

Малосильный отряд Винценгероде, стоявший между Клином и Подсолнечной, был единственным войском, заслонявшим дорогу из Москвы в Петербург. Оборона слабая! В подкрепление ей, тотчас по получении известия о падении Москвы, Государь велел: 1) Тверскому ополчению и находившимся в Твери 8 рекрутским батальонам быть под командой Винценгероде; офицерам и унтер-офицерам сих батальонов обучать Тверское ополчение[340]. 2) Генерал-Адъютанту Кутузову набрать с ямов между Вышним Волочком и Москвой, с каждого, по 200 молодых и способных к казачьей службе ямщиков, с их собственными лошадьми и пиками. 3) В Новгороде составить, под начальством Генерал-Майора Новака, корпус из 2-го морского и 2 казачьих полков, той части Петербургского ополчения, которая еще не пошла к Графу Витгенштейну, одной роты конной артиллерии и всего Новгородского ополчения, за исключением 4000 человек, выступивших к Графу Витгенштейну; 2-й морской полк назначен был учить ополчение. Новгородский корпус, равномерно подчиненный Винценгероде, долженствовал, кроме Московской столбовой дороги, обеспечивать пути, ведущие от Гжатска через Зубцов и Ржев на Осташков[341]. Для вооружения сих новых войск ожидали с каждым днем выписанных в августе месяце из Англии 50 000 ружей и 40 000 пудов пороха.

Распоряжения о войсках для прикрытия Петербурга подписаны Государем 12 Сентября, в самые тяжкие минуты войны, когда Он знал только, что Москва в руках неприятеля, но не был еще извещен ни об успехе бокового движения, которое хотел совершить Князь Кутузов, ни о том, куда пойдет Наполеон. Император вознамерился даже вооружить выходцев из губерний, занятых неприятелем. Это обстоятельство живо изображает, как наш Монарх помышлял извлекать отовсюду средства к продолжению войны и, так сказать, изобретал способы обороны. «Уповательно, – писал Император к Псковскому Губернатору Князю Шаховскому, – что по случаю занятия неприятелем некоторых, от Польши присоединенных, губерний большое число бывших в них русских жителей перебралось на жительство в близлежащие губернии, особенно в Псковскую, и что они, лишась всего имущества, претерпевают нужду и в самом пропитании. Для преподания им к тому способов и для пользы общей полагаю полезным предложить им временное служение, основанное на правилах учрежденного ныне временного ополчения, где, сверх провианта, положено производить жалование, урядникам по 1 рублю 25 копеек, а казакам и егерям по рублю в месяц». Губернатору велено: 1) Объявить о сей Монаршей воле всем таким в Псковской губернии пришельцам, предоставляя на волю каждого исполнение ее. 2) Принимать в сие служение всякого, в произвольной одежде, выдавая от казны провиант и жалование. 3) Если предложение возымеет успех и число людей, поступаюших во временное служение, окажется значительным, назначить сборные места и потом отправлять людей партиями, куда от Графа Витгенштейна будет указано. 4) Предоставить Губернатору власть назначить способнейших в урядники и определить к ним нужное число офицеров, из чиновников гражданских или отставных[342].

В Петербурге принимались меры, чтобы в случае нашествия неприятеля ничто не досталось во власть его. Руководством к отправлению различных предметов служило Высочайшее повеление, данное Графу Салтыкову, из лагеря под Дриссой. Начальникам всех частей управления велено было отсылать то, что считали важнейшим. Тяжести назначалось перевозить сухим путем и водой. Для первого приказано выставить по дороге из Петербурга до Ярославля, на каждой станции по 500 подвод, и столько же иметь в совершенной готовности, для поставления по первому востребованию. На каждую лошадь производила казна по 50 копеек ежедневной платы. До какой степени наряды подвод были огромны, может служить следующий пример. Когда Новгородскому Губернатору, Сумарокову, предписали собрать на дороге к Ярославлю по 1000 подвод на станции, он отозвался невозможностью исполнить повеление, донося, что 15 000 подвод находились уже в разгоне, а 76 000 назначены были для своза запасов, рекрутов и воинских тяжестей. Тогда в пособие Новгородской губернии нарядили 3000 подвод из Вологодской и столько же из Олонецкой. Для отправления тяжестей водой казна заключала контракты с купцами, покупала и нанимала суда. Желая избежать накопления судов в столице, ставили их в Шлиссельбурге, Рыбачьей слободе и других местах. Учебные заведения тронулись в Свеаборг, дела присутственных мест отправлены были к пристани Крохинской, а оттуда назначались в Белозерск, куда были посланы архитектор и чиновники с поручением заняться способами помещения и понижения цен на жизненные припасы.

В избежание огласки и преждевременной тревоги нанимали сперва суда под предлогом доставки из Петербурга в Ладейное Поле материалов, для строения там военных транспортов. Истина не могла быть долго сокрыта. Частные люди последовали примеру Правительства. Все помышляли об отъезде, заботились об экипажах, покупали барки и всякого рода лодки. Они покрывали Неву и каналы и находились в готовности к отплытию, при первом известии о приближении неприятеля. Если бы Наполеон обратился на Петербург, то нашел бы его так же опустелым, как и Москву. Провидение спасло северную столицу; но общие распоряжения к вывозу из Петербурга всего, что можно увезти, были для Государя опять поводом к возобновлению обета не мириться с Наполеоном. Это случилось следующим образом. От повсеместных приготовлений к отправлению казенного и частного имуществ возникли преувеличенные слухи об опасности. Говорили, что французы то в Твери, то в Великих Луках, что Наполеон, со всей армией, в полном движении на Петербург. Грозные вести, как привидения, носились над головами. Никто не смел спросить другого; каждый боялся ответа. Тогда издано было, по Высочайшему повелению, объявление, что меры к опорожнению столицы принимались только из предосторожности, а не потому, чтобы Петербург действительно был угрожаем нашествием. За тем следовал краткий обзор расположения действующих армий, а в конце объявления помещены следующие достопамятные слова: «Настоящее время не представляет никакой опасности; но мы погрешили бы против Бога, если бы с несомненной уверенностью стали утверждать будущее, о котором Он один знает. Вся надежда на искоренение врагов, невзирая на успех движения их внутрь России, на нашей стороне, однако в самых надежных обстоятельствах помышление о предосторожности не долженствует наводить ни страха, ни уныния. Меры сии берутся в безопасное время, и на тот один конец, что ежели бы опасность, – от чего да сохранит нас Бог! – стала угрожать сему городу, тогда Правительство, известя о том заблаговременно и имея уже все тяжелые вещи вывезенными, облегчило бы жителям способы с лучшим порядком и без смятения выезжать отселе внутрь земли. Ибо положено единожды и твердо, с чем, без сомнения, каждый Россиянин согласен, что какой бы ни был успех неприятельского оружия, но прежде испить всю чашу бедствий, нежели поносным миром предать Россию порабощению». Кронштадт начали приводить в такое положение, чтобы он мог защищаться зимой, если бы неприятель к зимнему времени вторгнулся в Петербург. Балтийский флот, по изъявленному на то желанию Государя, на которое Лондонский Двор согласился с великой охотой, был послан зимовать в Английские гавани. Ружья и порох, выписанные из Англии, велено было отправить из Лондона в Архангельск, потому что Петербург считали местом не совсем безопасным. Все многочисленные, формировавшиеся резервные войска велено было, за недостатком зеленого сукна, одевать в серое. Облегчили правила в наборе рекрутов. Допустили прием людей, имевших 40 лет, но не моложе узаконенного возраста. Принимали рекрутов несмотря ни на какой рост и недостатки, лишь бы они были заменяемы крепким сложением. Имели намерение, которого, однако, не привели в исполнение, для удобнейшего вооружения войск и ополчений, учредить по губерниям заводы оружейные, селитренные, литейные, серные и пороховые. Желая сберечь хлеб для армии, предлагали остановить винокурение на заводах губерний Калужской, Тульской и Орловской.

Падение Москвы чрезвычайно затруднило быстрое сообщение Петербурга со средней и южной полосами России. Нельзя было всех дел предоставлять на распоряжение губернских начальств и поручить одному Князю Кутузову управление всеми губерниями, которые находились близ театра войны или, быв объявлены в военном положении, вышли из общей связи государственного управления. Военные заботы не дозволяли Князю Кутузову заниматься делами правительственными, между тем когда необходимо было содействие последних для успеха воинских предприятий. Для сохранения в сих губерниях возможного единства в мерах и твердого и единообразного по всем частям направления положили на время затруднения в сообщении Петербурга с средней полосой России учредить, как можно ближе к пребыванию Фельдмаршала, особенную Комиссию, снабдив ее достаточной властью, чтобы она, находясь в беспрерывных сношениях с Князем Кутузовым, содействовала в точном, правильном и скором исполнении его требований и вместе сохраняла в губерниях порядок и устройство, не истощая без нужды источников Государства и тем доставила бы Правительству средства к продолжению войны. По важности Комиссии и по уважению, какое сохранено к Сенату древними привычками, полагали назвать Комиссию: Отделением 1-го Департамента Правительствующего Сената, временно при армии учреждаемым[343]. Она должна была состоять из 5 Сенаторов, под председательством старшего, доносить прямо Императору о своих распоряжениях и действовать с такой же властью, какая указом 26 Марта предоставлена была Комитету Министров, то есть, в отсутствие Государя, в делах, не терпящих отлагательства, приводить их в исполнение под общую всех членов ответственность и о том доносить немедленно Его Величеству[344]. Все губернские чиновники и присутственные места, к какой бы части ни принадлежали, подчинялись сему Отделению Сената; Министры должны были прикомандировать к нему чиновников своих ведомств. Дела назначалось разделить между Сенаторами и, в случае разногласия, председателю исполнять то, что по убеждению своему признает он за лучшее, хотя бы оба других Сенатора были противного мнения. Это предположение, утвержденное Комитетом Министров, облеченным тогда особенной доверенностью Государя, и куда поступали даже донесения о военных действиях, не состоялось, но и об нем следовало упомянуть, потому что не должна оставаться в забвении ни одна мысль, проблеснувшая в душе Императора Александра для блага и целости России.

Движение с рязанской дороги на калужскую и отступление к Тарутину

Причина отступления по Рязанской дороге. – Свидание Милорадовича с Мюратом. – Движение от Боровского перевоза к Подольску и Красной Пахре. – Наполеон теряет из вида Русскую армию. – Расположение неприятельских войск. – Наполеон отряжает сборный корпус на старую Калужскую дорогу. – Появление неприятеля близ Красной Пахры. – Различные мнения о военных действиях. – Цель, предложенная Князем Кутузовым. – пребывание Русской армии в Моче. – Движение к Тарутину. – Описание Тарутинского лагеря. – Письмо Князя Кутузова к Калужскому Градскому Голове. – Приказ Фельдмаршала.

По оставлении Москвы Князь Кутузов отступил сначала по Рязанской дороге, в намерении сокрыть от Наполеона цель будущих своих действий и путь, на котором хотел поставить армию. Совершенный успех увенчал его предположение. Наполеон был введен в продолжительное заблуждение насчет избранного нашей армией направления, а Князь Кутузов успел беспрепятственно стать на Калужской дороге. На другой день по выступлении из Москвы, 3 Сентября, армия тронулась из Панков к Боровскому перевозу. Милорадович стоял еще в Вязовке и, объезжая передовую цепь, увидел Мюрата, находившегося на французских аванпостах. Сближаясь понемногу, они подъехали друг к другу. «Уступите мне вашу «позицию», – сказал Мюрат. «Ваше Величество», – отвечал Милорадович… «Я здесь не Король, – прервал Мюрат, – а просто Генерал». – «Итак, Господин Генерал, – продолжал Милорадович, – извольте взять ее; я вас встречу. Полагая, что вы меня атакуете, я приготовился к прекрасному кавалерийскому делу; у вас конница славная; пусть сегодня решится, чья лучше: ваша или моя? Местоположение для кавалерийского сражения выгодно; только советую вам не атаковать с левой стороны: там болота». Милорадович повел Мюрата на левое крыло и показал ему топкие места. Удивленный откровенностью, Мюрат не завязывал дела, а Милорадович к вечеру отошел к Панкам, откуда армия отступила накануне к Боровскому перевозу. На следующее утро, находясь опять в виду Милорадовича, Мюрат прислал известить его о намерении своем атаковать через четверть часа. Между тем они съехались на передовой цепи. «К чему проливать кровь? – сказал Мюрат. – Русская армия отступает; арьергард ваш должен соображаться с ее движениями; отойдите без боя». – «Не могу, – отвечал Милорадович, – и если вам угодно поехать со мной, то вы удостоверитесь лично в причине моего отказа». Они поехали через нашу цепь. Увидя себя посреди Русских, Мюрат оробел и оглянулся на свиту свою, оставшуюся позади. «Не бойтесь ничего, – сказал Милорадович, – вы здесь безопасны». Он послал за стоявшими в отдалении адъютантами и ординарцами Мюрата, приглашая их приехать за нашу цепь, показал свою позицию Мюрату и по просьбе его уступил ему находившуюся впереди ее деревню, не имев надобности удерживать ее. После Мюрат хотел было ехать ближе к нашему авангарду, но Милорадович, указав ему на войска, сказал: «Моим храбрым солдатам неприятно будет, если они увидят нас долго разговаривающих вместе» – и проводил Мюрата до французских аванпостов[345].

Сделав два перехода по Рязанской дороге, Князь Кутузов остановился на сутки у Боровского перевоза. Рассчитывая, что сих двух маршей достаточно было для обмана неприятеля и убеждения его, что русские идут к Коломне, за Оку, Князь Кутузов вознамерился двинуться на старую Калужскую дорогу, долженствовавшую служить основанием его действий. Для прикрытия своего марша он велел Милорадовичу пробыть еще день на Рязанской дороге и потом параллельно армии произвести то же самое боковое движение, оставя на прежде занимаемых им местах отряд, с приказанием давать вид, будто вся армия отступает к Рязани. 5 Сентября, перед рассветом, армия тронулась левым крылом, двумя колоннами, от Боровского перевоза к Подольску, через Жеребятово и Домодово, по проселочной дороге, прикрытой справа речкою Пахрой. Куда шли и зачем? То, по повелению Князя Кутузова, сохранялось в величайшей тайне. Кроме корпусных командиров, никто не знал настоящего направления, и все истощались в догадках о намерениях Светлейшего – так называли в армии Князя Кутузова. Путь вел мимо опустелых селений и господских домов, где еще недавно обитали счастливые семейства, не воображавшие, что война, с ее опустошениями, когда-либо коснется подмосковных сел их. Часто встречали мы спасшихся из столицы выходцев. Их рассказы о происходивших в Москве ужасах почитались сначала преувеличенными. После удостоверились в справедливости показаний, казавшихся сперва несбыточными, потому что злодейства неприятеля превышали всякое вероятие.

Поздно вечером 5-го числа, после усиленного перехода, армия прибыла на Тульскую дорогу и расположилась у Подольска, при страшном зареве пожара Московского, освещавшего весь небосклон. Густые облака, в которых отражался пламень Москвы, текли, как поток лавы, по темной синеве неба. Два корпуса стали впереди Подольска, ближе к Москве, другие позади города; главная квартира заняла деревню Кутузову. По прибытии на Тульскую дорогу стала для всех понятна истинная причина бокового движения. Первой заботою Фельдмаршала было донести Государю об удачном начале его маневра. «До сих пор, – писал он Императору, – получаю я сведение об успехе моего фальшивого движения, ибо неприятель последовал частями за казахами (то есть за отрядом, оставленным на Рязанской дороге). Это дает мне ту удобность, что армия, сделав завтра фланговой же марш в 18 верст, на Калужскую дорогу, и послав сильные партии на Можайскую, весьма озаботить должна тыл неприятельский. Сим способом надеюсь я, что неприятель будет искать мне дать сражение, от которого на выгодном местоположении равных успехов, как и при Бородине, я ожидаю». Разъезды доносили, что неприятель нигде не показывался, а потому дана была армии дневка. 7 сентября продолжали мы движение из Подольска на старую Калужскую дорогу и вступили на нее у Красной Пахры, чем совершилось боковое движение вокруг Москвы. Став твердой ногой на Калужской дороге, Князь Кутузов имел возможность: 1) прикрыть полуденные губернии, изобиловавшие запасами; 2) угрожать пути неприятельских действий: от Москвы через Можайск, Вязьму и Смоленск; 3) пересекать отрядами растянутые на чрезмерном пространстве сообщения французов и 4) в случае отступления Наполеона к Смоленску предупреждать его по кратчайшей дороге.

Когда армия совершала боковое движение, Милорадович с арьергардом, в назначенное время, пошел тоже влево. Его марш направлен был наперерез путей, лежащих из южных губерний в Москву и сосредоточивающихся в ней, как в общем центре, а потому Милорадович, на всех пересекаемых им дорогах, оставлял отряды, с приказанием каждому из них особо, не следовать уже за общим движением армии, но, при появлении неприятеля, отступать по той дороге, на которой отряд был поставлен. Посылаемые Милорадовичем в разные стороны к Москве партии не открывали неприятеля, исключая французских бродяг. На Рязанской дороге оставил он Полковника Ефремова, с двумя казачьими полками. Мюрат шел за ними до Бронниц, в уверенности, что идет вслед за всей Русской армией. Не прежде, как по прибытии в Бронницы, узнал он, что вместо главных сил Князя Кутузова имеет перед собой только два Донских полка. Неведение Мюрата об истинном направлении Князя Кутузова тревожило Наполеона. В ожидании верных известий о месте пребывания Русской армии, не трогал он войск из окрестностей Москвы. Авангарды его находились от нее частью на расстоянии одного марша, частью только на половину перехода от столицы. Заблуждение Мюрата и Наполеона насчет движений наших произошло от смятения, в которое ввергнул их пожар Москвы, и от искусных маневров Князя Кутузова[346]. «Армия, – доносил Кутузов Государю, – из Красной Пахры, делая фланговое движение, для скрытности сего направления вводила неприятеля на всяком своем марше в недоумение. Направляясь сама к известному пункту, она маскировалась между теми фальшивыми движениями легких войск, делая демонстрации, то к Коломне, то к Серпухову, за коим и неприятель следовал большими партиями».

При вступлении нашем на Калужскую дорогу расположение неприятельских войск было следующее: гвардия в Кремле и ближних кварталах; корпус Даву занял Новинскую часть, имея передовую цепь между дорогами Тульской и Звенигородской. Вице-Король имел главную квартиру в Петровском дворце, а посты на дорогах Звенигородской, Волоколамской, Петербургской, Дмитровской и Ярославской. Жюно стоял в Можайске; левое крыло его простиралось до Рузы, а правое до Вереи; Ней был на Тульской и Рязанской дорогах. Он имел повеление подкреплять Мюрата, который с корпусом Понятовского, двумя пехотными дивизиями и резервной кавалерией должен был наблюдать за русской армией и, обманутый ее движениями, шел к Бронницам. Не видя из донесений Мюрата, куда девалась Русская армия, Наполеон велел составить сборный корпус из пехоты и конницы и, поручая его Бессьеру, приказал ему идти по старой Калужской дороге до селения Десны. В повелении Бессьеру сказано: «Старайтесь разведать о марше неприятеля, доколе Неаполитанский Король не найдет его следов и не остановится на них»[347]. Из переписки Наполеона с Мюратом и Бессьером видно, что он первоначально имел намерение, по получении достоверных известий о направлении Князя Кутузова, лично выступить против него и оттеснить нашу армию на несколько маршей от Москвы[348]. Догадки о дальнейших предположениях Князя Кутузова сильно тревожили неприятелей. Ни один из Французских Маршалов не был изъят от опасения насчет его дальнейших замыслов. Наполеону нужно было употребить все средства убеждения, чтобы успокоить своих сподвижников и опровергнуть их стратегические и политические заключения. «Маршалы воображали видеть повсюду Кутузова, – говорит секретарь Наполеона, – особенно боялись они движения его на Можайск, чем он отрезал бы нам Смоленскую дорогу»[349]. Бессьер, посланный к Десне, разделял сие мнение. «Неудивительно, – писал он, – что старик Кутузов, ускользнув от Неаполитанского Короля, теперь находится в полном движении, стараясь со всей армией стать на наши сообщения». Для обеспечения сих сообщений Наполеон вверил Генералу Орнано все команды, исходившиеся между Москвой и Можайском, и потом писал Бессьеру: «Вы в центре и должны наблюдать за тем, что происходит вправо у Орнано и влево у Неаполитанского Короля. Впрочем, весьма естественно, что Кутузов разослал по всем дорогам кавалерию, для разведания о наших движениях и охранения себя. Может быть, он пересечет нам на несколько дней Можайскую дорогу, но больше, конечно, ничего не сделает»[350].

Не найдя Русской армии на Рязанской дороге, Мюрат поворотил из Бронниц к Подольску, где, 13 сентября, соединился с Понятовским. В тот же день Бессьер занял Десну. Тут и в Подольске оба неприятельских генерала узнали наконец, где русские, о чем тотчас донесли Наполеону, коего неведение о местопребывании нашей армии продолжалось до 14 Сентября[351]. Он приказал Мюрату напирать на Князя Кутузова и теснить его. Сборный корпус Бессьера, находившийся на старой Калужской дороге, должен был, в случае нужды, служить ему подкреплением. Наполеон полагал, что Князь Кутузов заключит из сего наступательного движения о следовании за Мюратом всей Французской армии для начатия атаки и потому отступит. В противном случае, если бы Князь Кутузов, не отступая, упорствовал в защите позиции при Красной Пахре, Наполеон хотел выступить против него из Москвы со всеми войсками. Как будто предугадывая мысли Наполеона, наш Главнокомандующий перевел, 9 Сентября, армию на правый берег Пахры, в намерении прикрыть себя рекой. Авангарды были выставлены в двух направлениях: один, Милорадовича, на Калужской дороге, в Десне; другой, Раевского, в виде бокового корпуса, на дороге из Красной Пахры к Подольску. Сверх того, не желая терять ни минуты в действиях на пути неприятельского сообщения, Князь Кутузов, немедленно по прибытии в Красную Пахру, велел Генерал-Майору Дорохову, с 2000 конницы и 2 конными орудиями, идти на Можайскую дорогу, для истребления неприятельских транспортов и команд, шедших в Москву. Набеги Дорохова были удачны. В течение 7 дней истребил он парк из 80 ящиков и взял в плен до 1500 человек, в том числе 48 офицеров[352]. Узнав о появлении наших войск на Можайской дороге, Наполеон послал для ее очищения отряд, составленный из пехоты и конницы. Дорохов отступил, но так искусно, что, отходя назад, почти совсем истребил посланные за ним для преследования 2 эскадрона гвардейских драгунов. На них сделали блистательную атаку, поставленные в засаде, 2 эскадрона нашего лейб-драгунского полка, сформированного в 1809 году, по образцу драгунов Наполеоновой гвардии. На дорогах Владимирской, Рязанской, Тульской и новой Калужской также находились наши разъезды, для прикрытия края от набегов неприятеля и для причинения ему, при удобных случаях, возможного вреда. Винценгероде, стоя в Черной Грязи, тревожил французов по дорогам Рузской, Тверской и Ярославской. Ко всем нашим разъездам присоединились вооруженные крестьяне. Вместе с казаками, они прерывали сообщение между Мюратом, Понятовским и Бессьером, нападали на отдельные команды и фуражиров и начинали впервые испытывать силы свои на ратном поле.

В таком положении находились воевавшие армии, когда, 13 Сентября, наконец показались французы в виду наших авангардов. Бессьер шел по Калужской дороге на Десну, Мюрат от Подольска на Дубровицу и Ознобишино, по дороге на Чириково, в тыл нашего лагеря у Красной Пахры. Князь Кутузов стянул авангарды ближе к армии: Милорадовича к Ватутинке, Раевского к Поливанову. Для предупреждения внезапного нападения на тыл корпус Графа Остермана был отряжен в Немчинино; на его правом крыле, в Сатипе, стал отряд Паскевича. Заключения о намерениях Наполеона были различны в нашей главной квартире. Полагая, что Наполеон приближается к нам от Подольска со всеми силами, одни советовали не уклоняться от сражения и принять его при Красной Пахре. Другие говорили, что Наполеона тут быть не могло и что он не изберет для своих действий такого пути, на котором, при проигранном сражении, подвергался он опасности быть отрезанным от Москвы, Смоленска и своих сообщений. Посему заключали, что к нашей позиции подходила только часть неприятельских войск, и советовали, возложив на Милорадовича оборону переправы через Пахру, всем прочим войскам выступить к Подольску и атаковать неприятельские корпуса, которые там встретятся. Первое предложение: ожидать французов при Красной Пахре, было сделано Барклаем-де-Толли; второе: идти на неприятеля, Беннигсеном. В происходившем у фельдмаршала совещании оба с жаром поддерживали свое мнение. Князь Кутузов не согласился ни с тем, ни с другим, намереваясь отступить, но на всякий случай велел армии быть готовой к сражению. Он доносил Государю: «Главная забота моя есть укомплектование войск. Сегодня ожидается из Калуги Генерал-Майор Ушаков, и с ним пехоты, формирование Милорадовича, до 6000 человек, 2 Рязанских полка, формирование Князя Лобанова-Ростовского, которые, говорят, довольно хороши. С Ушаковым более 1000 лошадей для кавалерии. Сверх того Рязанское ополчение дает мне 800 лошадей, Тульское 500 и 12 эскадронов порядочной казачьей конницы, формирование Князя Щербатова. Я при сем случае всеподданнейшим долгом считаю свидетельствовать перед Вашим Императорским Величеством об успехе, с коим большая часть Тульского ополчения сформирована; оное видел посланный от меня Генерал-Лейтенант Уваров. Сии прибывающие лошади и конница весьма мне вовремя, ибо многие части кавалерии от беспрестанных действий весьма ослабели, так что из 4 эскадронов едва составиться могут два, как то 2-й и 3-й кавалерийские корпуса. Теперь же, достигнув предполагаемой точки операции, для действия в тылу неприятеля, кавалерия весьма нужна. Войска Донского Атаман Платов уверяет меня, что много у него казаков в скором времени прибыть должны к армии; их голову полагает он уже в Воронеже».

Князь Кутузов имел в виду собраться с силами, дать время разгореться народной и партизанской войне, и в особенности, по любимому его выражению, усыпить Наполеона в Москве. Никто не мог знать, что предпримет Наполеон; но со стороны Князя Кутузова начинали уже развиваться соображения, упрочившие за ним в военном отношении перевес над Наполеоном. Достигнута была самая главная цель: настоящий, безошибочный путь действий. Желая воспользоваться сим путем, Князь Кутузов вознамерился отступать еще по старой Калужской дороге и ожидать подкреплений. Выиграть время, усилить русскую армию, не встревожить Наполеона, но ослабить и изнурить его мало-помалу: вот к чему стремился Кутузов. Все, что способствовало сей цели, было им предпочтено ничтожной славе иметь поверхность над неприятельским авангардом. Великий ум его постиг, обнял свойство войны. Уже в Красной Пахре начинал Князь Кутузов пожинать плоды своей дальновидности при боковом движении, совершенном им вокруг Москвы. Дорохов на Можайской дороге продолжал удачные поиски на неприятельские подвозы, а от разосланных в разные стороны разъездов приводили ежедневно по нескольку сот пленных. Яркими красками изображали они претерпеваемые неприятельскими корпусами недостатки, как в самой Москве, так и в окрестностях. В числе пленных были и гвардейские солдаты. Все они говорили единогласно об обманутых надеждах, о несбывшихся ожиданиях при занятии ими Москвы.

15 Сентября армия выступила из Красной Пахры в знаменитый Тарутинский лагерь, избранный за несколько дней перед тем. Первый переход был до селения Бабенкова; главная квартира заняла деревню Мочу, куда приехал Генерал-Адъютант Князь Волконский, отправленный Императором узнать, по какой причине Князь Кутузов пошел на Коломну, а не на Калужскую дорогу, и донести о положении армии. По прибытии Князя Волконского в главную квартиру войска найдены им были именно на том пути, на котором Государю угодно было, чтобы они находились. Одного поверхностного взгляда было достаточно Князю Волконскому для убеждения, сколь наше положение было выгоднее в сравнении с неприятельским. В донесении своем Государю он между прочим говорит: «Смело можно уверить, что Наполеону трудно будет вырваться из России». В Моче Князь Кутузов простоял три дня, не желая дать движению своему вида поспешного отступления, и между тем выждать, не обнаружатся ли какие-либо действия Наполеона, вследствие которых, может быть, нужно будет принять скорые и особенные меры. Мюрат несколько раз показывался в значительных силах против авангарда и завязывал с ним дела. Самое жаркое происходило под Чириковом, 17 Сентября, где взяли в плен начальника штаба Мюрата, Генерала Феррье. Мюрат присылал просить об освобождении его на честное слово, в чем Князь Кутузов отказал ему. Несравненно важнее в сем деле было то, что Московское ополчение не уступало в огне линейным войскам. Таким образом, если бы, по воле Божьей, продлилась Отечественная война, то можно было иметь твердую надежду на самое деятельное участие ополченных дружин. Трехдневное пребывание Князя Кутузова в Моче подало Наполеону повод к заключению, что наш Полководец, может быть, не намерен отходить далее и имеет в виду принять сражение, а потому Наполеон приказал стоявшим в Москве и окрестностях войскам готовиться к выступлению. Он хотел атаковать Князя Кутузова, но отложил свое намерение, получив от Мюрата донесение об отступлении русских. 19 Сентября наша армия продолжала движение к Тарутину, через село Вороново, принадлежавшее Графу Ростопчину, который велел прибить к дверям Вороновской церкви следующую записку, на французском языке: «Восемь лет украшал я мое село и жил в нем счастливо. При вашем приближении, крестьяне, в числе 1720, оставляют свои жилища, а я зажигаю мой дом, чтобы он не был осквернен вашим присутствием. Французы! в Москве оставил я вам два моих дома и движимости на полмиллиона рублей; здесь же вы найдете один пепел». Завидя приближение неприятелей, Граф Ростопчин, действительно, зажег село свое.

2 °Cентября армия перешла через Нару и вступила в Тарутинский лагерь. Обозрев местоположение, Князь Кутузов остановился на высоком берегу Нары и, как будто предрекая будущее, сказал: «Теперь ни шагу назад!» В последние три марша Мюрат, идя столбовой дорогой за Милорадовичем, сильно атаковал его при Воронове, потом при Спас-Купле. Обе стороны приписали себе успех: французы потому, что подались вперед; наши потому, что отступали в совершенном порядке, не дав неприятелю никакой поверхности над собою. 22 Сентября Милорадович отошел к Винькову. Далее нельзя уже было пускать Мюрата, ибо позади нашего авангарда начиналась покатость до самого лагеря. Завязалось жаркое дело. Мюрат несколько раз переменял пункты атак, но не имел успеха и к вечеру немного отступил. На следующее утро Милорадович объезжал войска и, сжалясь над неприятельскими ранеными, лежавшими на поле сражения позади нашей передовой цепи, поскакал к французским пикетам и сказал им, что позволяет перевезти раненых и прислать подводы за ними. Мюрат пригласил Милорадовича на свидание и, поблагодарив его за попечение о раненых, завел речь о прекращении войны, но едва намекнул он, что пора мириться, как получил от Милорадовича следующий ответ: «Если заключат теперь мир, то я первый снимаю с себя мундир». Мюрат не возобновлял более покушений против нашего арьергарда и стал в виду Милорадовича у Винькова; сборный корпус Бессьера занял Красную Пахру. В сем расположении оставались они две недели, до 6-го Октября, когда Мюрат был разбит. Что касается до главной неприятельской армии, то, узнав об отступлении Князя Кутузова к Тарутину и заключая по сему движению, что русские не имели намерения вступать в дело, Наполеон, помышлявший единственно о мире, а не о продолжении войны, разместил войска пространнее для удобнейшего продовольствия. Вице-Король пошел на Черную Грязь и к Подсолнечной, Ней выступил в Богородск, Даву и гвардия расположились в Москве, Жюно оставался в Можайске.

Таковы были действия воюющих армий до прибытия нашего в Тарутино. Сие село находится на старой Калужской дороге, в равном расстоянии от Москвы и Калуги. Оно принадлежало Обер-Гофмейстерине Нарышкиной, некогда доверенной особе Екатерины Великой. Лагерь был на правом берегу Нары, которая течет из Московской губернии и впадает в Оку при Серпухове. Глубина ее при Тарутине один аршин, а ширина 20 сажен. Крутые берега Нары обороняли фронт войск, правое крыло коих также было защищено крепким местоположением, но левое, упиравшееся в лес, составляло слабую часть позиции. Вдоль фронта построили временные укрепления; в лесу поделали засеки. Разъезды пошли влево к Боровску и Верее, вправо до Оки, по дорогам Тульской, Каширской и Рязанской. Выбор Тарутинского лагеря был чрезвычайно удачен, представляя возможность предупреждать движение Наполеона на Тулу и Калугу и заслонять полуденные губернии. Тула, по своему оружейному заводу составлявшая предмет особенной важности, решительно была обеспечена армией, стоявшей в Тарутине. Двинувшись из Москвы на Тулу, Наполеон обнажал свое правое крыло и предавал сообщение с Москвой во власть Князя Кутузова, который, в случае надобности, мог прибыть на Тульскую дорогу прежде неприятеля или ударить во фланг и тыл его. Князь Кутузов писал в Тулу, чтобы там были совершенно спокойны и удержались отправлением завода. Согласно с Высочайшим повелением от 26 Августа, в Туле уже было заготовлено 400 подвод, для вывозки на Ижевский завод оружейников и тяжестей. При движении Наполеона на Калугу Князь Кутузов мог действовать против него столь же успешно, своим левым флангом. Тарутинский лагерь представлял великие выгоды не для одного только оборонительного положения, но и для угрожения пути неприятельских сообщений от Смоленска до Москвы, тем удобнее, что путь сей, начиная от Гжатска, склоняется в правую сторону, отчего дорога к Можайску, Вязьме и Дорогобужу ближе от Тарутина, нежели от Москвы. В 1-й линии стали корпуса: 2-й Багговута и 6-й Дохтурова; во 2-й линии: 7-й Раевского, 3-й Графа Строганова и 4-й Графа Остермана; в 3-й линии: 8-й Бороздина, 5-й, или Гвардейский, Лаврова и вся кавалерия; в 4-й линии обе кирасирские дивизии, а за ними резервная артиллерия. Пять егерских полков заняли лес на левом крыле, а два на правом. Несколько полков 1-й кирасирской дивизии, как войско отборное, особенно сберегаемое, разместили в ближних деревнях. Главная квартира Князя Кутузова была сперва в самом Тарутине, но через три дня переведена в деревню Леташевку, 5 верст позади лагеря.

В Тарутине встретили Князя Кутузова депутаты от Калужских граждан, с хлебом и солью. Они предлагали ему услуги и пожертвование и вместе представляли об опасности, угрожавшей городу их, говоря и о принятых ими мерах осторожности. Фельдмаршал отвечал Градскому Главе следующим письмом: «Похвальное усердие ваше, сопряженное с предосторожностью, при настоящих обстоятельствах необходимою, поставило меня в приятный долг изъявить вам мою признательность. Прошу вас успокоить жителей Калуги и уверить, что состояние армии нашей как было, так и есть в благонадежном положении. Силы наши не только сохранены, но и увеличены, надежд на верное поражение врага нашего никогда не оставляла нас. Гражданин ваш, Г. Муромцов, был очевидным свидетелем невыгод неприятеля, какие встречает он на каждом шагу. Истребление сил его, недостаток в продовольствии и совершенная гибель предстоят ему неизбежно, и затем дети мои и любовь к Отечеству дают мне право требовать вашей доверенности, силой коей уверяю вас, что город Калуга есть и будет в совершенной безопасности».

В тот же день Князь Кутузов велел отслужить в лагере молебствие и отдал следующий приказ: «Да всесильная десница Божия, управляющая судьбами Царств, поможет нам преодолеть врага нашего. Приготовиться к делу, пересмотреть оружие, помнить, что вся Европа и любезное Отечество на нас взирают»[353].

Случаи во время движения с рязанской дороги на Калужскую

Соединение 1-й и 2-й армий в один состав. – Отъезд Барклая-де-Толли. – Смерть Князя Багратиона. – Чернышев привозит Князю Кутузову операционный план. – Сущность плана. – Рескрипт Государя. – Объяснение Чернышева с Князем Кутузовым. – Высочайшие повеления отдельным армиям и корпусам.

Со вступлением в Тарутинский лагерь настала новая, светлая эпоха войны. Но прежде, нежели станем говорить, как занялась на берегах Нары заря прекрасного, давно желанного дня, между тем как в Москве померкала звезда Наполеона, должно изобразить несколько важных обстоятельств, случившихся со времени отступления от Москвы до прибытия армии к Тарутину, а также что происходило тогда, то есть до 2 °Cентября, в стане неприятеля и в плененной столице. Во время марша из Москвы к Тарутину не менее военных соображений занимала Князя Кутузова необходимость водворить в армии порядок, расстроенный беспрерывным трехмесячным отступлением, кровопролитными сражениями, ежедневными сшибками, уступкой Москвы, смертью, ранами, болезнями многих начальников. Одной из причин неустройств было также раздробленное управление двумя армиями. На марше, в лагерях, находились они вместе, а между тем каждая имела отдельное начальство, особенный штаб, отчего происходило неминуемое столкновение властей. Главным средством для прекращения таких неудобств было ввести единообразное управление и слить войска в один состав. Приказом, отданным 16 Сентября в Мочах, Князь Кутузов соединил обе армии и назвал их 1-й Западной. Начальство над ней поручил он Барклаю-де-Толли, а Милорадовичу, командовавшему после Князя Багратиона 2-й армией, подчинил резерв, состоявший из пехотных корпусов: 5-го и гвардейского, и двух кирасирских дивизий.

По прошествии трех дней Барклай-де-Толли, уже несколько времени чувствовавший сильное расстройство в здоровье, от телесных и душевных недугов, просил Князя Кутузова об увольнении в отпуск. «С прискорбием, – говорит он в своем рапорте, – удаляюсь я от храбрых войск, служивших под моим начальством, ибо мое желание было умереть с ними на поле чести, но болезнь моя сделала меня совсем неспособным к исправлению моей должности». Получив отпуск, он отправился в Калугу, прожил несколько времени во Владимире и, минуя Петербург, поздней осенью прибыл в свою деревню в Лифляндии. Дорогой несколько раз доходил до него голос народа, неблагоприятно смотревшего на его военные действия, ибо тогда не постигали, в каком чрезвычайно затруднительном положении находился Барклай-де-Толли и сколь важную, незабвенную услугу оказал он сохранением армии, во время отступления до Царева Займища, преследуемый главными силами Наполеона и не дав ему нигде ни малейшей над собой поверхности. Получа донесение о прибытии его в деревню, Император писал ему: «Я был уверен, что вы весьма охотно останетесь в армии, чтобы вашими подвигами принудить к уважению вас даже ваших недоброжелателей, так, как вы это сделали в Бородине. Я вполне уверен, что вы неминуемо достигли бы этой цели, если бы остались в армии. По дружбе, которую не престану к вам сохранять, Я с беспредельным сожалением узнал о вашем отъезде. Вопреки всех неудовольствий, которые вы встречали, вам должно было оставаться, потому что есть случаи, когда надобно поставить себя выше всего в мире. Я никогда не забуду важных услуг, которые вы оказали Отечеству и Мне, и надеюсь, что вы окажете важнейшие. Хотя нынешние обстоятельства не могут быть благоприятнее для нас, судя по положению, в котором находится неприятель, однако борьба еще не кончена; она представит вам возможность ознаменовать ваши великие дарования, которым вообще начинают отдавать справедливость». Барклай-де-Толли отвечал: «Государь! Вы возвратили спокойствие человеку, самому преданному Вашей священной Особе, человеку, которого сердце было раздираемо при одной мысли, что он лишился благосклонности наилучшего из Царей, Государя любимого и обожаемого. Не могу лучше ответствовать на все милости, которыми Ваше Величество меня осыпаете, как поспешив пасть к стопам Вашим. Надеюсь всей России доказать, что Вы доверенностью Своей почтили не недостойного». Вслед за сим письмом Барклай-де-Толли поехал в Петербург, но уже не застал там Государя. Это было в Декабре. Император отправился тогда в Вильну. В ночь, предшествовавшую отъезду, Его Величество три раза посылал осведомляться, не прибыл ли Барклай-де-Толли. В самый день отъезда его из армии получено известие о смерти Князя Багратиона. Так оба полководца, при открытии похода предводительствовавшие армиями, сошли с поприща. Рана Князя Багратиона сначала не казалась опасной, но стечение неблагоприятных обстоятельств час от часу усиливало болезнь. Беспрестанные переезды с одного места на другое, осенняя погода, тряская дорога, невозможность строго соблюдать советы врачей, застарелые болезни, душевные страдания о России, особенно при известии о падении Москвы, – все вместе истощило жизненные силы Багратиона. Через две недели после Бородинского сражения, 12 Сентября, он скончался в деревне Симах, во Владимирской губернии, унося в могилу соболезнование о нем всей России и неведение о возмездии врагам Отечества.

По отбытии Барклая-де-Толли Князь Кутузов объявил приказом, 21 Сентября, что все его обязанности по армии принимает на себя, пока Государю угодно будет определить Главнокомандующего первой армией. Обширный круг действий Князя Кутузова, которому надлежало распоряжать не одними войсками, находившимися непосредственно под его начальством, но и отдельными армиями и корпусами, ополчениями и губерниями, объявленными в военном положении, побудило его к избранию лично при себе Дежурного Генерала, в руках которого должны были сосредоточиться все военные дела и сношение со всеми войсками, действовавшими в разных концах России. Дежурным Генералом назначен был Коновницын. С кротостью нрава он соединял строгость в службе, с геройской храбростью совершенное знание фронта и хозяйственных частей армейского управления.

Также до прибытия армии в Тарутино, когда она только что вышла на Калужскую дорогу у Красной Пахры, приехал туда Флигель-Адъютант Чернышев, отправленный Государем к Князю Кутузову 30 Августа, с общим планом военных действий для всех армий. То были предположения одного из самых обширных военных предприятий, долженствовавшие привестись в исполнение на пространстве от Волыни до Двины, от Немана до Тарутина.

Начертывая сей план, Государь горел целью воспользоваться вторжением Наполеона в Москву, то есть отдалением его с главной армией от Днепра, чтобы 1) в тылу его сосредоточить большие силы; 2) боковые его корпуса выгнать из России, а именно: Князя Шварценберга и Ренье в Галицию и Варшавское Герцогство, а Макдональда, Сен-Сира и Удино в Пруссию, и 3) Наполеона с главными его силами искоренить до последнего. Князь Кутузов должен был удерживать Наполеона и поражать его с фронта, между тем как войскам, находившимся в губерниях: Витебской, Лифляндской, Волынской и Минской, назначалось стать на операционном пути неприятеля. Для действий их предписывалось два пути: 1) от Севера, через Двину, в губернии Виленскую и Минскую, корпусами Графов Витгенштейна и Штейнгеля; 2) от Юга, в губернии Гродненскую и Минскую, армиями Чичагова и Тормасова. Соединенные войска сих четырех Генералов должны были разбить боковые корпуса, оставленные Наполеоном в своем тылу, двинуться на его сообщения и преградить ему обратный путь из России. Наступление на тыл Наполеона Государь приказывал произвесть следующим образом: Граф Штейнгель, сделав высадку из Финляндии в Ревеле, с 15 000 человек, должен был идти к Риге, соединиться с тамошним гарнизоном и открыть наступательные действия против левого крыла корпуса Макдональда, в направлении на Видзы и Свенцяны. Предполагали, что там встретит он остатки корпуса Сен-Сира, вытесненного из Полоцка Графом Витгенштейном. Сменив Графа Витгенштейна, Граф Штейнгель долженствовал быстро преследовать неприятеля за Вилию и Неман, потом расположиться при Вильне и служить резервом для армий, соединенных на Березине. Граф Витгенштейн, усиленный подкреплениями, высланными к нему из Петербурга и Новгорода, получил повеление перевести большую часть сил на левый берег Двины, выше Полоцка, и с тыла взять сей город, в котором укрепился неприятель.

Вытеснив оттуда Сен-Сира и прогнав его к корпусу Графа Штейнгеля, должен был Граф Витгенштейн обратиться к Докшицам и войти в связь с Чичаговым, которому предписывалось обойти левый фланг Князя Шварценберга, а потом, оставя против него 3-ю Западную армию, следовать с Дунайской через Несвиж к Минску, куда должен был прийти корпус Эртеля из Мозыря. Соединившись с Эртелем, Чичагов имел бы под начальством своим 50-тысячную армию, назначенную к наблюдению вдоль Березины и охранению Борисова и дефилей между сим городом и местечком Бобром, в тылу главной армии Наполеона, где Чичагов должен был подать руку Графу Витгенштейну. 3-й Западной армии надлежало сперва оттеснить Князя Шварценберга и Ренье за Буг, а потом, расположась при Несвиже, быть в готовности поддерживать Чичагова и составить правое крыло соединенных армий.

Главное достоинство операционного плана состояло в том, что армии Чичагова и Тормасова и корпуса Графов Витгенштейна и Штейнгеля переставали действовать отдельно и получали одно общее, совокупное, сосредоточенное направление. Каждое из сих четырех отделений войск должно было поспевать к назначенным местам в урочное время, определенное в плане. Но как движения зависели от препятствий, какие могли встретить войска со стороны неприятеля, чего заранее никак нельзя было предусмотреть и отвратить, то в плане произошли изменения; однако они не совсем воспрепятствовали сближению отдельных войск в тылу неприятеля на Уле и Березине, для постановления ему преграды, когда он отступал из России. Если предначертания Государя не могли быть выполнены во всей точности, то, по крайней мере, приведена в действие основная мысль Императора, то есть: на Березине встретили Наполеона значительные силы наши, которые хотя и не заградили ему совершенно отступление, однако способствовали к нанесению жестоких ударов. Император предвидел, что будут препятствия в исполнении плана, а потому писал Чичагову: «Не требую, чтобы все делалось буквально; это только очерк; ваша прозорливость укажет вам, как поступить». Желая не раздроблять начальства над войсками и тем сохранить более единства в мысли, воле и действиях, Государю угодно было подчинить армии Дунайскую и 3-ю Западную одному главнокомандующему, для чего назначен Адмирал Чичагов, «по решимости его характера». Тормасова приказал Государь Князю Кутузову отозвать к себе и поручить ему начальство над 2-й армией, вместо Князя Багратиона, ибо в то время, когда Император отправлял к Фельдмаршалу Свое повеление, Его Величеству еще не было известно, что Князь Кутузов соединил уже обе 1-е армии в один состав.

Повеление Тормасову, Чичагову, Графу Витгенштейну и Графу Штейнгелю не были препровождены прямо к ним из Петербурга, но отосланы с Чернышевым к Князю Кутузову, на предварительное его соображение. По выезде из Петербурга Чернышев узнал дорогой об отступлении армии от Можайска к Москве. Предполагая, однако, по мнению Государя, что перед столицей непременно произойдет сражение, он сколь можно поспешал в главную квартиру. Миновав Клин, увидел он большое зарево. Толпы бегущих жителей известили его о плачевной участи Москвы и приближении неприятельских войск, но никто не мог сказать ему, куда направилась наша армия. Чернышев поворотил влево на Дмитров, Киржач, Покров, Коломну, Каширу и Серпухов. Здесь узнал он наконец, что армия в Красной Пахре, куда прибыл он с великим трудом и опасностью. Везде шатались Французские бродяги. Во многих местах не было ни лошадей, ни городничих, ни почтовых чнновников. Проезжая проселочными дорогами, делал он по 100 и по 150 верст на одних лошадях, должен был останавливаться, кормить их, терял таким образом время. Государь, получив между тем известие о падении Москвы, заботился о Чернышеве и послал фельдъегеря осведомиться, не попался ли он в плен. Высочайшее повеление, врученное Чернышевым Князю Кутузову, было следующего содержания: «Из последнего донесения вашего усматриваю, с каким постоянным мужеством войска, вам вверенные, преодолевали быстрое на них нападение 24-го и 26-го сего Августа и сколь значительно должна простираться потеря неприятеля убитыми и ранеными. Основываясь на сем заключении, остаюсь в надежде, что военная прозорливость ваша, преградив успехи неприятеля, удержит и дальнейшее его вторжение. В сие самое время счел Я полезным препроводить к вам некоторые примечания для операционного плана наступательных действий армии Генерала Тормасова, Адмирала Чичагова и корпусов Графа Витгенштейна и Графа Штейнгеля, отделяемого из Риги, где состоящий ныне корпус усилится прибывшими из Финляндии войсками. Если вы, по соображению вашему, найдете исполнение сего плана удобным, на таковой случай, для приведения его в действие, прилагаю вам проекты и самых по сему предписаний. Из сего плана усмотрите вы, что главные действия предполагается произвести армией Адмирала Чичагова; посему следующее ему на сей случай повеление доставляю к вам за Моей подписи, в котором не определено времени его действий, ибо сие подлежит собственному соображению вашему, а для сего в повелении сем и выставлены означающие сие время числа единственно карандашом. К удобнейшему выполнению сего плана, сделаны следующие распоряжения: 1) состоящие ныне войска в Риге усиливаются перевезенным из Финляндии в Ревель корпусом Графа Штейнгеля, который, прибыв в Ревель 26-го числа сего месяца, выступит из оного через Пернов в Ригу; 2) корпус Графа Витгенштейна усиливается отправляющимися 3 и 5 Сентября из Петербурга войсками, в числе 19 000 человек, кои прибудут в Себеж 23-го, а в Великие Луки 24 Сентября. О составе же сих войск и настоящем их числе прилагается у сего особая подробная записка. Наконец прилагаю вам копии с донесений Адмирала Чичагова, таковые же в подлиннике от Генерал-Лейтенанта Эртеля, и ведомости о числе войск, в их команде состоящих. Все сие отправляю Я к вам с Флигель-Адъютантом Моим, Полковником Чернышевым. По известной Мне его скромности, в испытанных уже прежде сего поручениях, прочтен мною ему проект сего плана, дабы он мог, по требованию вашему, дать вам нужные объяснения. Если план сей вами признан будет полезным, то отправьте Чернышева с сими бумагами к Чичагову».

Согласно с повелением Государя, Чернышев прочитал Князю Кутузову привезенные из Петербурга бумаги. Выслушав их, Фельдмаршал сказал, что совершенно разделяет мнение Его Величества, сознается в пользе и выгодах, могущих воспоследовать от операционного плана, но что, к сожалению, за два дня перед тем, 6-го числа, послано им Чичагову повеление, не во всем сходное с предполагаемыми в плане действиями. В этом повелении Фельдмаршал приказывал Чичагову, оставя Тормасова с армией для прикрытия Волыни, следовать с Дунайской армией через Мозырь и Рогачев на Могилев, для сближения с главными нашими силами и угрожения неприятелю в тыл. Чернышев отвечал Князю Кутузову, что по такому предположению нельзя отрезать Князя Шварценберга и Ренье от главной армии Наполеона и Минской губернии, нельзя предупредить их в занятии важных пунктов: Минска, Несвижа, Борисова, и вообще большой Смоленской дороги, главной, единственной черты сообщений неприятеля. «Армия Тормасова, – присовокупил Чернышев, – оставаясь совершенно отдельной, не только не может нанесть решительного удара Князю Шварценбергу и Ренье и принудить их к бездействию, но даже по нынешнему ее расположению не будет в состоянии воспрепятствовать им в движении на Минск и далее, где, соединясь с Макдональдом, Удино и Виктором, могут они сосредоточить значительные силы между Вильной, Минском и Борисовом, для успешного отражения отдельно и без всякой связи действующих наших армий, которым уже не будет возможности ни отрезать, ни совершенно лишить главную неприятельскую армию всех ее сообщений и подкреплений. Дунайская армия принесет гораздо более пользы, если двинется в тыл неприятеля по пунктам, назначенным от Государя, тем более что движение Эртеля для соединения с Чичаговым будет угрожать и удерживать неприятеля, расположенного в Могилеве и окрестностях».

С должной осторожностью и уважением представляя Фельдмаршалу свое мнение, Чернышев повторял, что Государь совершенно оставляет на произвол его исполнение новых предположений. Князь Кутузов отвечал: «Вижу неоспоримую пользу плана, однако предварительно надобно мне переговорить с Беннигсеном» – и велел Чернышеву перевесть для Беннигсена по-французски привезенные им бумаги, что ночью и было исполнено[354]. На следующее утро Фельдмаршал, призвав Беннигсена и Коновницына, приказал Чернышеву прочитать сделанный им перевод. Беннигсен был совершенно согласен с планом, и Фельдмаршал вознамерился тотчас привести его в исполнение, без малейшей перемены. Он приказал Чернышеву быть готовым ехать к Чичагову и Тормасову и надеялся, что, по важности поручения, Чернышев ускорит ездой и достигнет до Дунайской армии через три или четыре дня после курьера, отправленного к Адмиралу 6-го числа, и что до тех пор, вероятно, Чичагов еще не успеет произвести никакого большого движения, противного новому плану. Что касалось до выставления чисел на повелениях, то Фельдмаршал прибавил к каждому из них по 5 суток, желая тем заменить время, невольно утраченное Чернышевым дорогой из Петербурга до Красной Пахры. При том Фельдмаршал словесно приказал ему объявить Чичагову: не очень стесняться выставленными числами и, отправляя Чернышева на Волынь, доносил Государю: «Я оставил план сей, объясненный мне подробно Чернышевым, в полной его силе. Сказать должно, что отдаленные диверсии от главного действия войны не могут иметь над ней такого влияния, как ближние; для того, если бы случились препятствия в подробном исполнении плана, данного Адмиралу Чичагову, то в таком случае все, однако же, не должен он потерять из вида перейти на неприятельскую операционную линию, или соображаясь с армией Графа Витгенштейна, или сколь можно скорее приблизиться к окрестностям Могилева; сим заботливее сделается положение главных неприятельских сил, и тем скорее вынужденным он будет оставить сердце России.

Так как Чернышев на пути своем встречал частые остановки и должен был делать большие объезды, то все числа месяца, назначенные в плане для движений и действий войск, поставлены пятью днями вперед, о истолковании чего поручил я особенно Полковнику Чернышеву».

Нельзя не привесть слов, которыми Чернышев заключает свое донесение Государю об исполнении поручения, данного ему к Князю Кутузову. Он писал: «Люди всех состояний, даже крестьяне, встреченные мною на дороге, страшатся, что нынешнее положение дел может произвесть наклонность к миру и что мир несомненно основан будет на бесчестии России. Зная совершенно мнение Вашего Императорского Величества на этот счет, я старался успокаивать их, утверждая, что образ мыслей, твердое намерение и характер Вашего Величества должны служить залогом всем верным сынам Отечества в употреблении еще больших усилий для уничтожения коварного и уже ослабевшего врага, который столь далеко зашел».

Общий операционный план есть один из важных документов Отечественной воины, а потому помещается здесь во всем объеме своем, в том виде, в каком был прислан Государем к Князю Кутузову: 1.) Адмиралу Чичагову: «Отдаление главных сил неприятельских за Днепр, приготовленные и уже соединенные там способы наши, быв достаточны для занятия и поражения их, дают нам возможности сделать сильное впадение в тыл неприятеля и действовать на его операционную линию: от севера, через Двину, в губернии Виленскую и Минскую двумя армиями, Графа Штейнгеля и Графа Витгенштейна; от юга, в губернии Гродненскую и Минскую, тоже двумя армиями, одной, бывшей Тормасова, а другой под вашим предводительством. От излагаемого здесь общего на врага наступления последовать должно освобождение и спасение России. Если бы на столь великом пространстве все части вообще и каждая особенно не шли к предметам, им определенным, сообразно и к лучшему успеху целого, тогда и наиполезнейшее предприятие могло бы обратиться в предосуждение. Всякое не единовременное движение войск наших, в настоящем их положении, может произвесть не иное что, как утрату людей, без важных последствий, если оно будет только отдельное, а не всеобщее и сообразное с целым, и со всеми другими отдельными частями, да и то так исполнено, чтобы повсюду действия совершаемы были даже в определенное время и к определенным пунктам. Итак, при общих усилиях и при облегчении друг друга самые успехи соделаются несомнительны, да и последствия будут полезнее и важнее. Нам, конечно, следует воспользоваться отдалением главных сил неприятеля для восстановления разорванных наших сообщений и обратить превосходные силы наши, с одной стороны, от Полоцка за Двину на левый фланг неприятельских корпусов Удино и Макдональда, по Двине расположенных, и, отрезав их от главной неприятельской армии, разбить и опрокинуть на наступающие войска, Графом Штейнгелем предводимые. Сии войска, довершая истребление и заменяя корпус Графа Витгенштейна, дадут ему способы стремительно обратиться в северную часть Минской губернии, для соединения с вами. Между тем, с другой стороны, армия, бывшая Тормасова, озабочивая отбитые ею соединенные два корпуса Князя Шварценберга и Ренье, будет удерживать их на дороге от Пружан до Слонима, до тех пор, пока успеете вы прийти с армией, вами предводимой, в Пинск. Отсюда, быв закрыты движениями бывшей армии Тормасова, стремительно должно вам броситься через Несвиж до Минска и, тем отрезав Шварценберга и Ренье от главной неприятельской армии, тогда же соединиться в одну сторону с бывшей армией Тормасова, между Смоленском и Несвижем, дабы войска Шварценберга и Ренье от Минской губернии тем еще более совершенно и конечно отрезаны были, а впоследствии и в другую сторону, через Минск, также соединиться с Графом Витгенштейном, в одно и то же время присоединив к себе в Минске корпус из Мозыря, так чтобы при неразрывном соединении всех сил наших в Литве могли быть опрокинуты и принуждены обратиться: Саксонцы в Герцогство Варшавское, Цесарцы в Галицию, Пруссаки и Вюртембержцы за Неман, а Французы искоренены до последнего. При исполнении сего важного плана всегда соображать должно и движение неприятеля с общей целью нашей, и со временем где какая часть войск Наших тогда находиться может, или действительно находится, а потому, для сведения и соображения вашего, прилагаются здесь копии с данных наставлений начальникам войск Наших, которым взаимно должно извещать один другого, не только о движении неприятеля, но и о месте своего пребывания, что кто предпринимает и где через несколько дней быть уповает, дабы каждый всегда видеть мог ход действий, общими усилиями производимый, поверять их с генеральным планом и сообразно оному приводить все к желаемому окончанию.

К непременному и точному исполнению за благо признаю предписать вам: 1) От Острога обратить предводимую вами армию на Пинск, где 25 Сентября должно ей быть непременно, поелику один из главных успехов всей операции есть: закрываясь движениями Тормасова, выиграть вам над корпусами Ренье и Шварценберга несколько переходов от Пинска на Несвиж и Минск, дабы, предупреждая их в сих местах, совершенно отрезать их от Минской губернии, Березины и главной неприятельской армии. 2) Не позже к 1 Октября, а если ранее, тем лучше, армия, вами предводимая, должна быть в Несвиже. Тут, учредя сообщение с бывшей армией Тормасова, к 5 Октября усилить ее, если нужно, отрядом ваших войск и тем поставить в лучшую возможность сильно поразить и преследовать Шварценберга и Ренье, выгоняя их в Герцогство Варшавское или в Галицию. 3) К 9 Октября наипозднее, а если прежде, тем лучше, главные силы ваши должны быть в Минске, где к тому же дню придет к вам отряд из Мозыря. Из Минска, как можно скорее, в одну сторону займите реку Березину и Борисов, где должно укрепить сильный лагерь, занимая и далее лес и дефилеи по дороге от Борисова до Бобра и укрепляя по всей дороге сей все способные к тому места, так чтобы на возвратном пути главной неприятельской армии, преследуемой нашими войсками, тут на каждом шагу могло быть производимо сильное сопротивление, а в другую, к 15 Октября, соединитесь с Графом Витгенштейном к стороне Докшиц, чем и прямейшие коммуникации ваши, как с Петербургом, так и с Киевом, совершенно утверждены и обеспечены будут. 4) Занимая таким образом центр соединенных трех армий и имея четвертую резервом в Вильне, под начальством Графа Штейнгеля, между тем происшествия в главных армиях откроют то, чего предвидеть нет возможности, и тогда по стремлению неприятеля, или на левый фланг через Улу, или на центр, через Бобр, или Борисов и Березину, или на правый фланг к Бобруйску, и наши три армии соединиться должны для отражения неприятеля, или в центр, или на котором-либо фланге. Одним словом: везде, где бы он только какое покушение сделать мог, всегда деятельностью и быстротой предупреждая, по крайней мере в равных силах, и удерживая так расположение войск Наших, чтобы не только в неприятельскую главную армию из-за границ наших ничего доходить не могло, но чтобы и из оной курьеры, или шпионы, нигде прокрасться не могли и ни малейшая часть той главной неприятельской армии, столь далеко зашедшей внутрь пределов наших, столь изнуренной понесенными уже утратами, теми поражениями и тяжкими походами, какие еще понести может, без поражения вконец и совершенного истребления из пределов наших отступить не могла. Наконец, если отраженный от Москвы неприятель покусится обратиться на Киев или Петербург, то и тут от вашей центральной позиции возможно успеть обратиться в ту или другую сторону, закрывая или Днепр, или Волхов, и предупредить там неприятеля, с другой стороны всегда неотступно поражаемого в тыл от главных соединенных армий Наших под предводительством Князя Кутузова. До того же времени, быв тут в неразрывном соединении и непрестанных сношениях со всеми другими частями войск Наших, в сем положении ожидать должно, что произойдет в главных армиях, и по тем происшествиям в свое время без дальнейших наставлений оставлены не будете».

2.) В бывшую армию Генерала Тормасова: «Препровождаю здесь, в копии, данные от Меня предписания Генералам: Чичагову, Графу Штейнгелю и Графу Витгенштейну, по случаю общего впадения войск наших в губернии Литовские, для сведения и соображений ваших, обращая оные в наставление, при том за благо признаю предписать вам к непременному и точному исполнению: 1) К 25 Сентября Чичагов будет в Пинске. 1 Октября вступит он в Несвиж; следовательно, вам должно быть от 25 Сентября до 30-го в Пружанах и тем отвлекать неприятеля, как можно далее, от Пинска и Несвижа, а с 1 Октября начать должны вы наступательные движения на неприятеля, собрав перед тем и присоединив к себе все отряды ваши, стараться или разбить его, или, если он возьмет сильную позицию, то, обойдя оную вправо, 5 Октября соединиться с подкреплениями из Несвижа и тогда уже совокупными силами разить неприятеля. 2) Предметы для вашей армии суть: сокрыть движение Адмирала Чичагова, так чтобы он успел выйти из Пинска, не быв открыт неприятелем, и вступить в Несвиж, отрезывая тем корпуса Шварценберга и Ренье от губерний Минской и от главной Французской армии. Потом предлежит вам разбить те корпуса и отдалить их так чтобы, оставя только известительные посты по реке Щаре, от впадения ее в Неман через Слоним до Пинска, дать тем средство спокойно между Минском и Докшицей соединиться Графу Витгенштейну с армией Чичагова. Тогда вы армию свою поставьте при Несвиже, откуда равно наблюдать можете в одну сторону до Щары, а в другую до Бобруйска и до Березины, при Борисове, быв в неразрывном соединении и частных сношениях с войсками в Вильне и в Минске. 3) В сем положении ожидать, может быть, нужно будет, что произойдет в главных армиях, и по тем происшествиям в свое время без наставления оставлены не будете».

3.) Графу Витгенштейну: «Приложив здесь копии данных от меня предписаний Генералам: Тормасову, Чичагову и Графу Штейнгелю, по случаю всеобщего впадения войск наших в губернии Литовские, для сведения и соображений ваших, обращая те предписания и в наставление вам, при том за благо признаю предписать к непременному и точному исполнению: 1) В усиление корпуса, вами лично с толикой славой предводимого, к 25 Сентября придут в Себеж 11 000 человек Петербургского ополчения. 2) Между 20 и 24 Сентября соберутся в Великие Луки из Петербурга 9000 человек пехоты, конницы и артиллерии, да из Новгорода ополчение той губернии 8000 человек, что все подробнее усмотрите из приложенного здесь расписания, и сей корпус поручаю предводительству вашему. 3) Сделайте предварительно, не упуская времени, распоряжения ваши о снабжении всех сих войск подвижными магазинами и запасными артиллерийскими парками. В Великих Луках должен быть провиантский магазин, собранный и свезенный в Псковской губернии, тогда как предполагаемо было, что большая наша армия остановится при Витебске. 4) С 25 Сентября все сии вновь пришедшие войска и, собрав все отряды ваши, уже ненужные по причине наступательных действий Графа Штейнгеля, распорядите движениями так, чтобы корпус Великолуцкий следовал чрез Невель по Полоцкой дороге, а Петербургское ополчение от Себежа к месту вашего пребывания. При сближении сих последних к стану вашему, отделите от корпуса своего 5-ю дивизию, несколько лучших запасных батальонов и большую часть конницы, с достаточной артиллерией, и при сих войсках вы сами лично с главной квартирой выступите, дабы соединиться с корпусом Великолуцкиим на пути к Полоцку, где, по лучшему усмотрению вашему, вы то за удобное признаете, поелику наступательное предназначение сей части весьма важно; правый же корпус, под главным начальством вашим, поручите Генерал-Лейтенанту Князю Яшвилю. 5) К 1 Октября корпус, пришедший из Великих Лук, усиленный теми отборными войсками, которые вы к нему присоедините, и не менее 35 000 человек, переправьте на левый берег Двины. Предвидя трудности преодолеть Полоцк спереди и избегая траты людей в атаке укреплений, сей переправой не только Полоцк возьмете с тыла, но и корпус Удино отрежете совершенно от большой неприятельской армии, а к тому же времени и Князь Яшвиль от правого берега Двины приступит к Полоцку. Ваша переправа через Двину может быть между устья впадающей в Двину реки Оболи, прикрывая переправу сию от стороны Витебска и большой неприятельской армии сей рекой на правом берегу Двины, а на левом берегу рекой Улой и Полоцком, скрывая в том намерение ваше от неприятеля демонстрациями, что будто Полоцк хотите взять с правого берега Двины приступом. 6) Овладев Полоцком с тыла, истребя тут неприятеля и присоединя к себе корпус Князя Яшвиля, устремиться вам должно, как можно быстрее, на истребление отрезанного Удино от главной неприятельской армии, опровергая его на войска Графа Штейнгеля, который к тому же времени, при успехах над Макдональдом, уже сблизится к Видзам и к Свенцянам. Тут Граф Штейнгель, заменяя вас, продолжает истреблять остатки неприятелей, и если не успеет забрать всех, то гонит их за Вилию и за Неман и, заняв Вильну, наблюдает Неман от Пруссаков для хранения Риги и разом служит резервом для трех соединенных армий над Березиной и в Минской губернии. 7) Таким образом отрезавши Удино и закрыв себя с той стороны действием Графа Штейнгеля, стремительно обратитесь к Докшице, где к 15 Октября быть можете, и, отсель открыв коммуникацию на Минск и соединясь с Чичаговым, через Березино, займите Лепель и все течение Улы, от Березины до впадения в Двину. 8) Тут укрепить должно дефилеи самым сильным образом, к чему обратите все усилия ваши, ибо предвидеть не можно, куда неприятель, при отступлении из-за Днепра, устремиться вздумает. Оставаясь в непрерывном соединении и частых сношениях со всеми другими войсками Нашими, впоследствии, когда все связано и устроено будет, снабдив себя сведениями о состоянии неприятеля в Витебске, можно будет и туда сделать поиск, отъемля от врага всякую точку, где он при отступлении своем мог бы опереться. В сем положении ожидать должно будет, что произойдет в главных армиях, и по тем происшествиям в свое время без дальных наставлений оставлены не будете».

4.) Графу Штейнгелю: «Препровождаю здесь, в копиях, данные от Меня предписания Генералам: Тормасову, Чичагову и Графу Витгенштейну, по случаю общего впадения войск наших в Литовские губернии, для сведения и соображений ваших, обратите оные и в наставление ваше. При том за благо признаю предписать вам к непременному и точному исполнению: 1) Когда войска придут из Финляндии к Риге, Эссен предпишет Левизу выступить с Рижским гарнизоном, в числе 20 000 человек, на левый берег Двины и, следуя по дороге чрез Экау и оттоль к Фридрихштату, очистит окрестности от неприятеля и расположится тут, в ожидании дальнейшей от вас Диспозиции. Между тем он не потерпит присутствие какого-либо неприятельского отряда в расстоянии менее двух переходов от Фридрихштата и будет стараться истреблять все приходящее к сему городу, чтобы до прибытия Финляндского корпуса в Ригу обратить на себя внимание Макдональда и отвлечь его тем от Графа Витгенштейна. Если соберутся против Левиза превосходные неприятельские силы, чего, однако, не предвидится, то с прибытием Финляндского корпуса в Ригу вы будете в состоянии дать ему сильное подкрепление. 2) Со всеми вашими войсками, высаженными в Ревеле, поспешайте через Пернов в Ригу, где по сведениям из-за Двины распорядитесь так, что если бы в случае соединения неприятелей против Левиза трудно ему было отдельно производить впадение внутрь Виленской губернии, то при выступлении вашем из Риги до Экау, не теряя из вида истребления неприятельской осадной артиллерии, или соединитесь с корпусом Левиза, если бы соединение неприятеля в превосходных силах того востребовало, или обратитесь чрез Бауск в Биржу, приказав Левизу, равняясь с вами, перейти из Фридрихштата в Нерыт. В сем положении, быв неразрывно соединены между собою, снабдив себя всеми потребностями, подвижным запасным парком и провиантским магазином, с 2 °Cентября откройте наисильнейшие наступательные действия, соображая оные так, чтобы наиболее отвлечь внимание и силы Макдональда от Графа Витгенштейна. 3) Если в правой стороне останется мало войск неприятельских, что вероятно, ибо и первым движением Генерала Левиза к Фридрихштату отвлечены они быть могли от Митавы, для соединения с теми, которые были в Крейнбурге и в Якобштате, то само собою разумеется, что при подобном их движении должно, не допуская их до соединения, истреблять частями отдельно. Однако если собирающийся в Тильзите корпус Виктора вас не заставит принять других мер, то Финляндскому корпусу всегда держаться влево, в губернию Виленскую, к стороне Видз и Свенцян, где вам быть должно к 4 Октября, дабы встретить Удино, разбитого и преследуемого Графом Витгенштейном, сменить сего последнего, истреблять неприятеля и, прогнав остатки его войск за Неман, остановиться в Вильне и оттуда наблюдать Неман от Пруссаков для охранения Риги. В этом положении войска ваши будут служить резервом для трех соединенных армий у Березины. 4) Быв тут в непрерывном соединении и частых сношениях со всеми другими частями войск Наших, ожидайте, что произойдет в больших армиях, и по тем происшествиям в свое время без дальных наставлений оставлены не будете».

Наполеон в Москве

Наполеон намеревается угрожать Петербургу. – Противное сему мнение Маршалов. – Наполеон решается оставаться в Москве. – Возвращение его из Петровского дворца в Москву. – Вид столицы. – Меры осторожности в Кремле. – Разорение Кремля. – Разговор Наполеона с Яковлевым. – Письмо Наполеона к Императору Александру. – Отзыв Государя о сем письме. – Разговор Наполеона с Тутолминым. – Грабеж Москвы продолжается. – Прогулки Наполеона по Москве. – Наполеон просит мира.

Вторгаясь в Москву, конечно, не воображал Наполеон, чтобы в то самое время Александр не только был далек от мира, но уже направлял армии в тыл врага Своего, с намерением искоренить в России до последнего француза. Решимость сия до такой степени не входила в соображение Наполеона, что первой его мыслью по въезде в Москву было: выжидать, какое впечатление произведет на Императора Александра падение Его столицы. Он ждал недолго. Возженный русскими пожар был началом его разочарования. Огненное море, разлившееся перед глазами Наполеона, изумило его, но повело, однако же, к справедливому заключению, что покорение Москвы не принесет желанных им последствий – мира. Выгнанный из Кремля пожаром, Наполеон, по прибытии в Петровский дворец, тотчас занялся предположениями угрожать Петербургу. Он вознамерился сделать на него ложное движение, пустить по Петербургской дороге корпус Вице-Короля, другими корпусами подкреплять его, арьергардом удерживать несколько времени Москву и, показав вид, что идет на Петербург, обратиться со всей армией на Великие Луки, ударить в тыл Графу Витгенштейну и соединиться с Сен-Сиром, Макдональдом и Виктором. Потом хотел Наполеон занять линию Двины, поставить левое крыло по направлению к Риге, правое к Смоленску, имея корпуса и отряды в Витебске, Могилеве, Минске и Вязьме. Он предполагал, что последствия сего движения будут столь решительны, что не придется помышлять о зимних квартирах на Двине. По мнению его, угрожавшая Петербургу и корпусу Графа Витгенштейна опасность должна была восторжествовать над единственной преградой его мечтаний – непреклонностью Александра[355].

В составлении сего плана провел Наполеон первую ночь в Петровском дворце, с 4 на 5 Сентября. Исчислив на карте расстояние, он начал диктовать поведение корпусным командирам; но едва узнали маршалы о намерении Наполеона выступить из Москвы, как все, за исключением Вице-Короля, громко заговорили о неудобствах сего предположения. Мнение их тотчас дошло до Наполеона. Ему представляли, что стужа неминуемо застигнет армию во время движения ее к Северу; что войскам необходимо отдохновение, а большому числу раненых потребно время для излечения и перевоза их в Смоленск; что выгоднее оставаться в Москве, где, вероятно, найдутся под пеплом разного рода обильные запасы, достаточные для армии, доколе не заключат мира, составлявшего единственную цель, какую имели в виду маршалы. Они советовали обратиться немедленно к императору Александру, с предложениями, и в крайнем случае отступить к Смоленску, дорогами южнее от Москвы, на Калугу или Тулу, и мимоходом разорить Тульский завод, в котором Наполеон и французы полагали корень могущества России. Главная причина противоречия, встреченного Наполеоном в предположении его идти через Великие Луки к Двине, состояла в том, что пораженные необыкновенностью войны, веденной в России, маршалы лишились надежды восторжествовать, приобресть успех силой и желали мира, на каких бы условиях он ни был заключен[356]. Мнение сподвижников Наполеона, 20 лет неразлучных с ним на полях сражений, людей, коих преданность ему была известна, заставило его, в первый раз в жизни, усомниться в верности своих собственных соображений. Обстоятельства приняли уже такой оборот, что ответственности за последствия не захотел он принять на себя одного и уступил представлениям, но, быв дальновиднее маршалов, сказал им: «Не думайте однако, что Русские, решившись зажечь Москву, через несколько дней придут просить мира»[357]. Так, против своего личного убеждения, отказался Наполеон от наступательных действий и опять вознамерился ожидать мирных предложений от Императора Александра.

Три дня провел Наполеон в Петровском дворце, которого даже стены были согреты от огня[358], пожиравшего столицу, терзаемую в то время всевозможными злодеяниями. На пятые сутки не существовало и четвертой части Москвы. Стоял только обезображенный, ограбленный, дымящийся остов столицы. Пожар утихал, курились пепелища: громада золы, в окружности на 50 верст. В иных местах вспыхивал пламень, а в других, как червь по человеческим костям, превращающимся в прах, пробирался огонь по обгоревшим, разрушившимся зданиям. В таком положении предстала Наполеону Москва, когда 7 Сентября возвращался он туда из Петровского дворца. В ненастный, холодный день ехал он мимо расставленных в вязкой грязи биваков и огней, где горели мебель, двери домов, оконные рамы, образа. Вокруг, на мокрой соломе, на роскошных креслах и шелковых диванах, валялись солдаты и офицеры, покрытые дымом и кровью. У ног их лежали ткани, меха, священнические одеяния, церковные сосуды, служившие для варения лошадиного мяса. В Тверском предместье и в средине города Наполеон едва мог переводить дыхание в смрадном воздухе. Вместо улиц тянулись бесконечные ряды труб и печей. Из роскошной, гостеприимной столицы Москва обратилась в бивак двадцати народов. Дорогой Наполеон встречал солдат с награбленной добычей, которую несли они сами или тащили Русские, вынужденные к тому врагами. Кучами стояли солдаты у погребов догоравших домов и у церквей, выламывая в них двери. К ногам Наполеона падали выбрасываемые из окон полусгоревших зданий мебели, картины, зеркала. На площадях и улицах продавали солдаты свою добычу, выменивали ее на вещи маловесные и пригоршнями давали серебро за небольшое количество золота, надеясь легче уложить его в ранцах. На грудах колониальных товаров, на бочках вина, тюках товаров сидели Французы и союзники их, предлагая уступить похищенную добычу за кусок хлеба. Другие, лишившись чувств от крепких напитков, валялись полумертвые на улицах, рядом с обгоревшими трупами товарищей и конским падалищем. Встречал Наполеон и Русских. Жертвы плена или голода, скитались Москвичи по огородам и по горевшим садам, питаясь истлевшим быльем, скребли землю, в надежде найти овощи, или ныряли в реку добывать потопленный хлеб.

Наполеон остановился опять в Кремле. Все ворота, за исключением двух, завалили наглухо. Для охранения Кремля употреблялись самые строгие меры осторожности, как будто ежеминутно опасались нападения. Вот приказ, отданный по гвардейскому корпусу в день возвращения Наполеона в Москву: «Гвардии расположиться по-прежнему в Кремле. Всякий день наряжать в караул один полк; у каждых из двух отпертых ворот ставить по 106, а у заваленных по 8 человек. Ни под каким предлогом не впускать ни одного Русского, если он будет даже сопровождаем офицером Императорского штаба или придворным лакеем, выключая только тех Русских, которых Император сам потребует к себе. Стрелять по Русским, если кто из них, несмотря на запрещение, будет пробираться в Кремль. Патрулям ходить по Кремлю беспрерывно, поставить цепь часовых по стенам и отводные караулы на углах. Денно и нощно отправлять службу, как делается в виду неприятеля». Через несколько дней вышло следующее дополнение к приказу: «Всякий день, в 4 часа пополудни, отправлять из двух незаваленных ворот по 40 человек, всю ночь находиться им вне Кремля, выставлять часовых и посылать частые патрули, чтобы никто не мог приблизиться к Кремлю, не быв замечен и узнан»[359]. Сколь ни велики были предосторожности, но один из наших соотечествеников – кто и с каким намерением, неизвестно – вошел однажды в Кремль. Это случилось ночью с 11 на 12 Сентября, как видно из приказа об арестовании офицеров, бывших тогда в карауле[360]. Соборы Успенский, Благовещенский и Архангельский, уже разграбленные во время пожара, были обращены в казармы. В церквах Спаса на Бору и Николая Гостунского хранились овес, сено и солома для Наполеоновых лошадей. В Сенат и Оружейную Палату сваливали жизненные припасы, привозимые из окрестностей Москвы. От гвардейской кавалерии посылали всякий день на фуражировку, и, по оказавшемуся вскоре недостатку в сене и овсе, люди возвращались с навьюченными на лошадях немолочеными снопами ржи. Некоторые биваки в Кремле были построены из больших местных образов.

В чертогах Царей, среди истлевшей Москвы, Наполеон ожидал предложений о мире, но посланные от Императора Александра не являлись. Наполеон вознамерился сам писать к Государю и для отправления письма воспользовался следующим случаем: отставной Гвардии Капитан Яковлев, собираясь 2 Сентября выехать из Москвы, был в ней захвачен и ограблен неприятелями. Окруженный своими дворовыми людьми и сотней подмосковных крестьян, прибежавших из деревни к своему помещику, бродил он по горевшей Москве, отыскивая возможность выбраться из города, и наконец явился за паспортом к Маршалу Мортье, вступившему, по возвращении Наполеона из Петровского дворца, в должность Военного Губернатора. Мортье отвечал, что не может дать паспорта без позволения Наполеона и испросит у него разрешения. 8 Сентября Наполеон приказал Секретарю своему Лелорн-Дидевилю привести в Кремль Яковлева, которого имя знал он потому, что брат его был до войны посланником при Вестфальском Короле. Наполеон принял его в тронной зале и, после нескольких слов обыкновенной вежливости, вступил при Лелорне в следующий разговор: «Не мы жжем Москву. Я занимал почти все столицы в Европе и не истреблял их. Я сжег в Италии один город, потому что там защищались в улицах. Возможно ли? Вы сами поджигали Москву, Святую Москву, где погребены предки ваших Монархов». – «Не знаю причины несчастия, – отвечал Яковлев, – но я ношу на себе следы его; теперь все мое имущество заключается только в лохмотьях, которые на мне». – «Кто ваш Губернатор в Москве?» – «Граф Ростопчин». – «Что он за человек?» – «Человек умный». – «Может быть, умный, – отвечал Наполеон, – но сумасшедший. Я и прежде имел некоторое понятие о России; теперь, судя по тому, что я видел от границы до Москвы, я убедился, что Россия прекраснейшая страна. Везде обработанные поля, везде селения, но дома нашел я или пустыми, или сгоревшими. И вы сами обращаете их в пепел, разоряете вашу прекрасную землю! Впрочем, это не помешало мне идти вперед. Понятно, если б вы так поступали в Польше. Поляки того заслуживали. Они встретили нас с распростертыми объятиями. Надобно положить конец пролитию крови. Я веду войну чисто политическую. Мне нечего делать в России; я от вас требую только исполнения Тильзитского договора. Главное дело для меня Англия. Если бы я взял Лондон, то не скоро бы его оставил. Я хочу воротиться назад. Если Император Александр желает мира, пусть только даст мне знать. Я пошлю к нему кого-нибудь из моих адъютантов, Нарбонна или Лористона, и мир заключим скоро. Если же Он хочет войны, то будем продолжать ее. Мои войска настоятельно требуют, чтобы я вел их в Петербург. Стоит только пойти туда, и Петербург испытает одну участь с Москвой». Воспользовавшись минутой, когда Наполеон нюхал табак, Яковлев спросил его: «Где наша главная армия?» – «На Рязанской дороге», – отвечал Наполеон. «А Граф Витгенштейн?» – «В направлении к Петербургу; он совершенно разбит Сен-Сиром». Тут начал Наполеон говорить о своих силах и преувеличивал их. «Русские солдаты превосходны и офицеры хороши, – сказал он, – но они не в состоянии перенести столько трудностей, как мои офицеры, которые одинаково выдерживают холод, жар, лишение. Ваши бумажные деньги скоро потеряют цену, и вы обанкротитесь. Мои солдаты завели в городе рынки, нашли множество запасов, лучшие вина в погребах. Когда они напишут к своим родным о здешнем изобилии, вся Европа к вам нахлынет. Вы хотите ехать из Москвы? Согласен, но с условием, чтоб вы отправились в Петербург. Императору Александру приятно будет видеть свидетеля тому, что происходит в Москве, и вы Ему все объясните». На замечание Яковлева, что по своему чину и званию он не имеет права надеяться быть допущенным до Государя, Наполеон отвечал: «Обратитесь к Обер-Гофмаршалу Графу Толстому; он человек честный, или велите камердинеру доложить о себе Императору, или подите навстречу Государя во время Его ежедневных прогулок». – «Теперь я во власти вашей, – было ответом Яковлева, – но я не переставал быть подданным Императора Александра и останусь им до последней капли крови. Не требуйте от меня того, чего я не должен делать; я ничего не могу обещать». – «В таком случае, – сказал Наполеон, – я напишу письмо к вашему Государю; скажу, что посылал за вами и поручил вам доставить письмо»[361]. На другой день Лелорн-Дидевиль привез письмо и повеление пропустить пленного из города. В сопровождении более 500 человек вышел Яковлев пешком из Москвы, к вечеру добрался до Черной Грязи, где явился на передовой цепи отряда Винценгероде и был им отправлен с офицером в Петербург. Здесь привезли его к Графу Аракчееву, который доложил об нем Государю и получил повеление: не представлять его императору, а только взять от него письмо Наполеона. Оно было следующего содержания: «Узнав, что брат посланника Вашего Императорского Величества при Кассельском Дворе находится здесь, я поручил ему отправиться к Вашему Величеству, для изъявления Вам моих чувствований. Прекрасная, великолепная Москва уже не существует! Ростопчин сжег ее; 400 человек схвачены в то время, когда они зажигали город. Все они показали, что действовали по приказанию Губернатора и начальника полиции. Виновные расстреляны. Кажется, что наконец пожар прекратился. Три четверти домов сгорели, остается четвертая доля. Поступок ужасный и не имеющий цели! Для того ли зажгли город, чтобы лишить нас способов продовольствия? Но запасы находились в погребах, куда огонь не коснулся. Стоило ли для достижения столь маловажной цели истреблять один из прекраснейших городов в свете, сооруженный веками? Точно так же поступают от самого Смоленска: это довело до нищеты шестьсот тысяч семейств. Пожарные трубы Московские изломаны или вывезены из города; часть оружия, находившегося в арсенале, была роздана преступникам, и нам пришлось выгонять их из Кремля выстрелами. Человечество, выгоды Вашего Величества и сего обширного города требовали вверить мне столицу, покинутую Русской армией. Необходимо было оставить в ней власти, чиновников и гражданскую стражу. Так поступали в Вене два раза, в Берлине, в Мадриде, так поступили и мы в Милане, когда входил туда Суворов. Пожар подал солдатам право грабить: они присваивают себе то, что не сгорело. Я не писал бы к Вашему Величеству, если бы предполагал, что все это совершается по повелению Вашему. Я считаю невозможным, чтобы с Вашими правилами, Вашим сердцем и светлым образом мыслей Вы допустили такие неистовства, недостойные великого Монарха и великого народа. Когда увозили из Москвы пожарные трубы, оставили в ней 150 полевых орудий, 70 000 новых ружей, 1 600 000 патронов, великое множество пороха, селитры, серы и прочего. Без озлобления веду я войну с Вашим Величеством. Если бы прежде последнего сражения или вскоре после него Вы написали мне записку, то я остановил бы армию и охотно пожертвовал бы выгодой вступить в Москву. Если Ваше Величество хотя отчасти сохраняете ко мне прежние чувствования, то с благосклонностью прочтете мое письмо. Во всяком случае Вы мне будете благодарны, что я известил Ваше Величество о том, что происходит в Москве».

Это было последнее письмо Наполеона к Государю, писанное с целью подать повод к начатию дипломатических сношений. Презрительное молчание Александра было единственным ответом на миролюбивый вызов Наполеона. Как мыслил Император о письме Наполеона, видно из следующих строк, писанных тогда Его Величеством к Наследному Шведскому Принцу: «Наполеон искал в Москве кого-нибудь для доставления ко Мне письма. Наконец захватил он отставного гвардейского офицера Яковлева, который, сопровождая старого, больного дядю своего, хотел уехать во внутренние губернии и нечаянно был застигнут неприятелем. Я велел показать письмо Графу Левенгельму. Он прочитал его и о содержании донесет Вашему Высочеству. Впрочем, письмо заключает в себе только пустое хвастовство!»[362]

Накануне отправления письма с Яковлевым Наполеон посылал за начальником уцелевшего от пожара Воспитательного дома, Тутолминым, сделал ему несколько вопросов о воспитании и содержании детей, улыбнулся, узнав об увезении взрослых девиц, и потом сказал: «Намерение мое было сделать для всего города то, что я теперь могу сделать только для одного вашего заведения. Я желал поступить с Москвой так, как поступал с Веной и Берлином, но, оставя город почти пустым, Русские совершили беспримерное дело. Они сами хотели предать пламени свою столицу и, чтобы причинить мне временное зло, разрушили создание многих веков. Нанесенный вами самим себе вред невозвратим. Все рапорты, ежечасно мною получаемые, и зажигатели, пойманные на самом деле, доказывают, откуда происходят варварские поведения о таких ужасах. Донесите о том императору Александру. Ему, без сомнения, неизвестны сии злодеяния. Я никогда не воевал подобным образом. Солдаты мои умеют сражаться, но не жгут. От самого Смоленска я ничего не находил, кроме пепла. Известно ли вам, что в день вступления моего в Москву выпущены были из тюрьмы колодники? Правда ли, что увезены пожарные трубы?» В заключение Наполеон велел Тутолмину донести обо всем Государю и сказал, что отправляемого чиновника пропустит через аванпосты, посредством коих можно получить в ответ повеление, какое Государь соблаговолит прислать[363]. И этот способ сближения с Императором остался тщетным: на донесение Тутолмина не последовало ответа. Присутствие Наполеона в Москве не положило конца неистовствам. Претерпевая во всем недостаток, войско искало под развалинами и пеплом продовольствие, обуви, теплой одежды, богатств, долженствовавших заменить обманутые надежды на блистательный мир, на спокойную, веселую жизнь в Москве. Разорив и похитив все, находившееся на поверхности города, европейские варвары втыкали в землю сабли, палаши и пики, испытывая, не спрятано ли что в земле. Разгребали кучи песку и обгорелых кирпичей, для отыскания, не спрятано ли что под ними. Вечный сон мертвых не был пощажен. Разрывали могилы, выбрасывали из гробов тела усопших, отрезывали у покойников пальцы, когда находили на них золотые кольца. Генералы и офицеры, рассеянные по обширному городу и во время пожара бегавшие за помещением из дома в дом, с трудом отыскивали начальников и подчиненных. По сей причине приказания ни к кому не доходили в настоящую пору, следственно, оставались без своевременного исполнения. Войска, находившиеся в Москве и стоявшие за заставами, пускаемы были для грабежа поочередно, по наряду. Так велено было Наполеоном и называлось: «разрешение на грабеж»[364]. Получив законное полномочие на грабеж, каждый делал что хотел, никого не слушая. Начальство не было в состоянии укротить преступления и ослушания: Наполеон сделался рабом своих рабов. Одной гвардии отпускалось продовольствие и запрещено было грабить, но напрасно: она не повиновалась. Два следующих приказа, отданных по гвардейскому корпусу, живописуют, до чего достигла неподчиненность во французской армии: 1-й, от 9 Сентября: «Император чрезвычайно недоволен, что, невзирая на строгие повеления остановить грабеж, только и видны отряды гвардейских мародеров, возвращающиеся в Кремль». 2-й, от 17 Сентября: «В старой гвардии беспорядки и грабеж сильнее, нежели когда-либо, возобновились вчера, в последнюю ночь и сегодня. С соболезнованием видит Император, что отборные солдаты, назначенные охранять его особу, долженствовавшие подавать пример подчиненности, до такой степени простирают ослушание, что разбивают погреба и магазины, заготовленные для армии. Другие унизились до того, что не слушали часовых и караульных офицеров, ругали их и били. Наконец, против грабителей ополчились русские, остававшиеся в Москве. Погреба, подвалы, пруды, колодцы, отхожие места делались могилами неприятелей. Нарочно поили врагов допьяна и потом, когда они засыпали, убивали сонных и прятали мертвые их тела.

Не ранее 17 Сентября могли разобраться в сумотохе и учредить призрак управления, названный Муниципалитетом. Появились белые перевязи на руках, красные ленты, разноцветные шарфы, означавшие комиссаров, полицейских, приставов. Начальником Муниципалитета, душой и полновластным распорядителем был Лессепс, пожалованный Наполеоном в Интенданты Московской губернии. Когда дошло до сведения Государя, что Наполеон учреждал в Москве управление и страхом и соблазном склонял Московских страдальцев принимать на себя обязанности членов, так называвшегося, правления, Его Величество велел обнародовать извещение, что вступать в учреждаемые неприятелем должности есть уже признавать себя ему подвластным, а не просто пленником. В извещении сказано: «Обращая внимание и попечение свое о благе каждого и всех, Правительство не может оставить без предварительного увещания, чтобы всяк опасался верить лукавому гласу врагов, пришедших сюда устами обещать безопасность и покой, а руками жечь, грабить и разорять Царство наше. Какому надлежит быть, или безумию, или крайнему развращению, дабы поверить, что тот, который пришел сюда с мечом, на убиение нас изощренным, с пламенем для воспаления наших домов, с цепями, для возложения на выю нашу, с конницами, для наполнения их разграбленным имуществом нашим, что тот желает устроить нашу безопасность и спокойствие? Сохранит ли тот славу и честь нашу, кто пришел отнять их у нас? Пощадит ли тот кровь нашу, кто, ничем от нас не оскорбленный, пришел ее проливать? Оставит ли тот беспрепятственно соблюдать нам древнюю предков наших веру, кто святотатственной рукой дерзает обдирать оклады с почитаемых нами Святых и Чудотворных Икон? Что ж значат его слова и обещания? Сын ли тот Отечества, кто им поверит? По сим причинам Правительство почитает за нужное обвестить всенародно: 1) что оно прилагает всевозможное попечение о помощи и призрении разоренных от неприятеля, скитающихся без пристанища людей; 2) что сим предварительным извещением надеется спасти простоту от позднего раскаяния в легковерности, дерзость же, не стыдящуюся нарушать долг и присягу, устрашить праведным и неизбежным наказанием».

Открыв свои заседания, Муниципалитет обнародовал следующее воззвание, напечатанное на одной стороне по-Русски, а на другой по-Французски и подписанное Наполеоном: «Жители Москвы! Несчастия ваши жестоки, но Его Величество Император и Король хочет прекратить течение оных. Страшные примеры вас научили, каким образом он наказывает непослушание и преступление. Строгие меры взяты, чтоб прекратить беспорядок и возвратить общую безопасность. Отеческая администрация, избранная из самих вас, составлять будет ваш Муниципалитет или Градское Правление. Оное будет пещись об вас, об ваших нуждах, об вашей пользе. Члены оного отличаются красной лентой, которую будут носить чрез плечо, а градской голова будет иметь сверх оного белый пояс. Но, исключая время должности их, они будут иметь только красную ленту вокруг левой руки.

Городовая полиция учреждена по-прежнему положению, а чрез ее деятельность уже лучший существует порядок. Правительство назначило двух генеральных комиссаров, или полицмейстеров, и 20 комиссаров, или частных приставов, постановленных во всех прежних частях города. Вы их узнаете по белой ленте, которую будут они носить вокруг левой руки. Некоторые церкви разного исповедания открыты, и в них беспрепятственно отправляется божественная служба. Ваши сограждане возвращаются ежедневно в свои жилища, и даны приказы, чтоб они в них находили помощь и покровительство, следуемые несчастью. Сии суть средства, которые правительство употребило, чтобы возвратить порядок и облегчить ваше положение; но чтоб достигнуть до того, нужно, чтобы вы с ним соединили ваши старания, чтоб забыли, если можно, ваши несчастия, которые претерпели, предались надежде не столь жестокой судьбы, были уверены, что неизбежимая и постыдная смерть ожидает тех, кои дерзнут на ваши особы и оставшиеся ваши имущества, а напоследок и не сомневались, что оные будут сохранены, ибо такая есть воля величайшего и справедливейшего из всех Монархов. Солдаты и жители, какой бы вы нации ни были! восстановите публичное доверие, источник счастия Государств, живите, как братья, дайте взаимно друг другу помощь и покровительство, соединитесь, чтоб опровергнуть намерение зломыслящих, повинуйтесь воинским и гражданским начальствам, и скоро ваши слезы течь перестанут».

Большая часть Московских церквей и монастырей стояли сожженными и разграбленными. Церковная утварь была вывезена в отдаленные губернии или в окрестности Москвы или сокрыта в церквах, под полами и над сводами. Инде утварь разграблена, инде осталась в целости, не быв найдена Французами; некоторые церкви обращены были в казармы, другие в магазины, конюшни и бойни; во всех престолы были сдвинуты с мест и святость храмов поругана. Враги гнусно издевались в церквах над облачениями и образами, обдирали оклады с икон, обезображивали их, выбрасывали на улицы, рубили, жгли и употребляли как простые доски, а престолы вместо столов и на другие надобности, облекались в рясы и ризы, разъезжали в них с зажженными свечами по улицам и ходили по домам. У Красных ворот устроена была мишень из образов для стрельбы в цель. Из Вознесенской церкви, на Гороховом поле, неприятели похитили с другими вещами брачные медные венцы, надевали их на медведя и заставляли плясать его. Священно– и церковнослужители по большей части выехали, или заблаговременно, или по вступлении неприятеля в Москву; оставшиеся укрывались с семействами на пожарищах приходов своих, инде до последнего дома догоравших. Они не были холодными зрителями грабительства и поругания святыни, но с опасностью жизни тушили огонь, пожиравший церкви, защищали церковное имущество и обличали врагов в богомерзких поступках. Одни запечатлели свое усердие к дому Божию ранами, а другие вкусили смерть от меча неприятельского[365].

Ровно две недели со вступления неприятеля не было в Москве отправляемо богослужение и не оглашалась она благовестом. Кавалергардского полка священник Грацианский, запоздавший в Москве при выходе наших войск и взятый в плен, был первый, просивший Французское начальство о дозволении совершать службу Божию, но с условием, что не будет возбранено молиться о Государе и поминать на ектиньи Императорский Дом, без чего ни он, ни другие священники не хотели служить обедни. Французское начальство согласилось на их просьбу. К истинному утешению и духовной отраде скорбевших православных, начал Грацианский, 15 Сентября, служение в церкви Архидиакона Евпла. В тот день, когда во всей России совершалось молебствие о короновании Государя, воссылал он в плененной столице мольбы о покорении врагов и супостатов под ноги Российского Самодержца и о даровании ему победы. Пример его не мог найти многих последователей, по причине разорения храмов. Видя, с каким усердием стекались жители к богослужению, Наполеон велел приставить часовых к малому числу церквей, где оно отправлялось, но часовые не препятствовали бесчинству и наглостям своих единоземцев. В Троицкой церкви священник, исправляя крещение, увидел за собой двух Французов, стоявших в киверах. Обратясь к ним, он произнес по ревности своей строгое напоминание, что и они христиане. За то один из неистовых врагов дал ему сильную пощечину[366].

Несколько раз выезжал Наполеон из Кремля для прогулок по городу, в сопровождении генералов, придворных и трех Русских пленных, тех самых, которые были при нем во время вступления его в Москву и постоянно содержались в Кремле. Они рассказывали, что Наполеон бывал всегда в мундире темно-зеленого сукна, с красным воротником, без шитья, с звездою на левой стороне, лентой по камзолу и в низенькой треугольной шляпе. Он езжал на простой Польской лошади; под генералами и придворными были Английские, а под пленными изнуренные крестьянские, спотыкавшиеся на каждом шагу. При первой прогулке Наполеона многие из жителей, испивших всю чашу бедствий, завидев вдали блестящую свиту, убегали прочь. Другие, посмелее, отваживались украдкой выглядывать из-за обвалившихся стен. Напоследок, в одном переулке близ Охотного ряда, одетая в лохмотья толпа мещан, человек до 40, на которых от страха, голода и холода едва оставалось подобие человеческое, выждав приближения Наполеона, упали среди грязи на колени, простерли к нему руки, вопияли о претерпенном ими конечном разорении и просили пощады. Наполеон поворотил лошадь в сторону, не удостоил их своего взгляда и только приказал узнать: о чем они просят? К сиротам, разрозненным от семейств и с воплями отыскивавшим родителей своих на пепелищах, оказывал Наполеон менее нечувствительности и приказал отсылать их в Воспитательный Дом. Из донесений Тутолмина видно, что Наполеоном было прислано к нему две сироты, а маршалом Мортье и Комендантом Французским 20. По всему пространству Москвы представлялись Наполеону свежие следы небывалого в мире пожара, неслыханных насилий, совершенного запустения. Сожженные дома и церкви все еще дымились; уцелевшие строения были разграблены, храмы обруганы. Везде валялись по мостовым разбросанные, разорванные или разломанные люстры, зеркала, столовая посуда, мебели, картины, книги, утвари церковные, лики угодников Божиих. На площадях и улицах видел Наполеон трупы людей, убитых, сгоревших, умерших от голода. Никто не убирал человеческих тел и конского падалища. Из жителей злополучного города, оставшихся в живых, большая часть бродили раненые, изувеченные, избитые; все вообще были ограблены, полунаги и босы, в ежеминутном страхе лишиться жизни от руки неприятеля. Сколь ни ужасны были такие явления под безжизненным небом Москвы, однако же для Наполеона молчание Александра было грознее. Уже близ двух недель проходило с того времени, когда отправил он письмо к Государю, но не имел еще не только ответа, даже обыкновенного извещения о получении письма. Тревожное недоумение тяготило Наполеона. Он восчувствовал свое бессилие бороться с Александром, решился просить мира и отправил Лористона с формальными о том предложениями к Князю Кутузову. Это случилось 22 Сентября, через три месяца и 10 дней по вторжении Наполеона в наши пределы. Можно ли найти доказательство неодолимости России очевиднее этого примера: с небольшим три месяца достаточны были убедить первого полководца нашего века в невозможности потрясти наше Отечество!

Император Александр отвергает предложенный Наполеоном мир

Отправление Лористона к Князю Кутузову. – Свидание Князя Волконского с Лористоном. – Разговор Князя Кутузова с Французским посланным. – Письмо Наполеона. – Продолжение разговора с Лористоном. – Высочайший рескрипт. – Формирование резервов. – Деятельность Императора Александра.

Только два дня минуло со вступления Русской армии в Тарутинский лагерь, как 23 Сентября, поутру, Князю Кутузову доставили письмо от Маршала Бертье, извещавшего о желании Наполеона отправить к нашему Главнокомандующему Генерал-Адъютанта Графа Лористона, с важными поручениями. При вскрытии письма находился у Фельдмаршала один Князь Волконский. «Чего хочет от меня Наполеон? – сказал Кутузов и присовокупил: – Который теперь час?» – «10 часов», – отвечал Князь Волконский. «Я спросил об этом для того, – продолжал Фельдмаршал, – что должно выиграть время и сколько можно долее держать Французов в бездействии. Обыкновенно атакуют они не ранее полудня, когда отобедают. Надобно известить Лористона, что я сам приеду на передовые посты для переговоров, а между тем пройдет день». Вскоре, однако, Князь Кутузов отменил свое намерение и велел Князю Волконскому ехать в авангард, спросить Лористона, с чем он прислан, и если у него есть от Наполеона письмо, то взять его. «Но что прикажете делать, ежели Лористон не отдаст мне письма и не захочет обявить своего поручения?» – спросил Князь Волконский. «В таком случае, – возразил Фельдмаршал, – скажи, что пошлешь ко мне за приказаниями; но только вели адютанту ехать как можно тише»[367].

Прибыв на аванпосты, Князь Волконский увидел Французских Генералов, разъезжавших вдоль передовой цепи. Он дал им знать, что ожидает Лористона, который немедленно явился. Князь Волконский объявил ему о полномочии своем узнать о предмете его поручения и принять от него письмо Наполеона, если он привез его с собой. Лористон отвечал, что ни того, ни другого исполнить не может, имея от Наполеона повеление объясниться с Фельдмаршалом лично. «В таком случае, – сказал Князь Волконский, – я пошлю к нему Адъютанта». Он велел своему ординарцу Нащокину донести Князю Кутузову об ответе Лористона и потихоньку присовокупил, чтобы Нащокин, пока будет в виду Лористона, понесся во весь опор, а потом, когда скроется от его глаз, ехал шагом и не торопился. Оставшись наедине с Лористоном, Князь Волконский сказал ему, что в ожидании ответа лучше каждому из них отправиться в свой авангард. Предложение принято, но в ту минуту, когда они поворачивали лошадей, подъехали к ним: с Французской цепи Мюрат, а с нашей Беннигсен и Мидорадович. «Долго ли длиться войне?» – спросил Мюрат. «Не мы начинали войну», – отвечал Милорадович. «Как Неаполитанский Король, – продолжал Мюрат, – я нахожу, что ваш климат суров». После короткого, незначительного разговора Генералы обоюдных войск возвратились в свои авангарды. Когда совсем смерклось, Нащокин возвратился с ответом Князя Кутузова, приглашавшего в свою главную квартиру Лористона. Извещенный о том, Лористон не замедлил приехать в наш авангард и отправился с Князем Волконскнм на дрожках. Армии велено было разложить множество огней. Казалось, что в лагере стояло 200 или более тысяч человек. Некоторые полки были переведены с одного места на другое, в намерении скрыть от Лористона настоящее расположение войск, и размещением их на обширном пространстве дать вид многочислия. Людям велено было варить кашу с мясом и петь песни, сопровождаемые музыкой. Солдаты торжествовали, как победу, известие, что Наполеон шлет посла, и догадывались, что враг принужден просить мира. Среди шумного веселия войск и бесчисленных огней Князь Волконский и Лористон ехали мимо биваков в Тарутино. Быв старыми знакомыми, они, как водится в подобных случаях, разговаривали только о предметах посторонних, неважных. «Кто думал, – сказал между прочим Лористон, – что мы увидимся под Москвой и в таких обстоятельствах?» В ожидании Посла Князь Кутузов принарядился. Обыкновенно на нем был сюртук и через плечо нагайка и портупея, но при этом случае он впервые надел мундир. Он вышел на улицу и сказал окружавшим его: «Господа! может быть, с Лористоном приедут Французские офицеры; прошу вас ни о чем другом не говорить с ними, кроме о дожде и погоде». В 10 часов вечера приехал Лористон. С ним не было ни одного Француза. Фельдмаршал пригласил его в избу и остался с ним вдвоем. Лористон начал разговор замечаниями о пожаре Москвы и обвинял в зажигательстве Русских, оставшихся в столице. Потом он предлагал размен пленных, в чем Князь Кутузов отказал ему. Более всего распространялся он о жестоком образе войны с нашей стороны и относил ожесточение не к армии, а к жителям, жалуясь, что они сами жгут дома свои и хлеб и нападают на Французов, идущих поодиночке или небольшими командами. Лористон сделал, как говорит Князь Кутузов в донесении, «неслыханное» предложение унять такие поступки. «Я уверял его, – писал Фельдмаршал Государю, – что если бы и желал я переменить сей образ мыслей в народе, то не мог бы в том успеть, потому что народ почитает настоящую войну как бы за нашествие Татар, и я не в состоянии переменить его воспитания. Наконец Лористон дошел до истинного предмета своего посольства, то есть стал говорить о мире. Дружба, сказал он, существовавшая между Вашим Императорским Величеством и Наполеоном, разорвалась несчастным образом, по обстоятельствам посторонним, и что теперь удобный случай восстановить ее. Я ответствовал ему, что на это я не имею никакого наставления и что при отправлении меня к армии и название мира ни разу не упомянули. Впрочем, все сии слова, от него мною слышанные, происходят ли они так, как его собственное рассуждение, или имеют источник свыше, что я сего разговора ни в котором случае и передать Государю своему не желаю. Тут Лористон подал мне письмо от Наполеона, с коего при сем список прилагается».

Письмо Наполеона к Князю Кутузову. «Посылаю к вам одного из моих Генерал-Адъютантов, для переговоров с вами о многих важных предметах. Прошу Вашу Светлость верить всему, что он вам скажет, особенно когда он станет выражать вам чувствование уважения и особенного почтения, питаемые мною к вам с давнего времени. Засим молю Бога о сохранении вас под Своим священным кровом». «После сего, – продолжает Князь Кутузов в донесении Государю, – Лористон просил меня испросить у Вашего Императорского Величества согласие прибыть ему по этому предмету в Петербург. В ожидании ответа он предложил перемирие, в котором я ему отказал. Он с нетерпением рассчитывал время, когда на мое донесение ответ прийти может. Я обещал исполнить его требование, то есть донесть о сем желании Наполеона Вашему Императорскому Величеству»[368]. Разговор Князя Кутузова с Лористоном продолжался ровно 50 минут. Потом Фельдмаршал послал за Князем Волконским, повторил ему при Лористоне все то, о чем было рассуждаемо, и присовокупил, обращаясь к Французскому Послу: «Вы спрашиваете, зачем народ нападает на ваши войска? Народом я не начальствую и не могу воспрепятствовать вооружению его. Что ж касается до армии, надеюсь, что она соблюдает все правила, существующие между просвещенными Державами. Может быть, вас ожидают еще большие несчастия со стороны народа. Относительно же переговоров, Государь запретил мне даже произносить слова: мир и перемирие. Спросите у Князя Волконского: он прислан сюда подтвердить мне сию Монаршую волю». При самом окончании свидания Лористон узнал о скором отъезде Князя Волконского в Петербург и предлагал обиняками, что ближе и удобнее ехать ему через Москву. Князь Кутузов не изъявил на то своего согласия. Тогда Лористон сказал: «Не лучше ли послать к Государю Фельдъегеря? Он скорее доедет»[369]. Это предложение, вырвавшееся у Лористона, свидетельствовало, до какой степени простиралось нетерпение Наполеона узнать мнение Государя о продолжении войны и намерение Его Величества войти в соглашение о мире. Но и оно было отклонено. На следующее утро Князь Кутузов отправил в Петербург Князя Волконского. Император не только не одобрил поступков Главнокомандующего, но, непоколебимый в Своих правилах, коим Россия обязана спасением, не вступать с неприятелем ни в какие переговоры, изъявил Князю Кутузову Свое неудовольствие в следующем рескрипте: «Из донесения вашего, с Князем Волконским полученного, известился Я о бывшем свидании вашем с французским Генерал-Адъютантом Лористоном. При самом отправлении вашем к вверенным вам армиям, из личных Моих с вами объяснений известно вам было твердое и настоятельное желание Мое, устраняться от всяких переговоров и клонящихся к миру сношений с неприятелем. Ныне же, после сего происшествия, должен с той же решимостью повторить вам: дабы сие принятое Мною правило было во всем его пространстве строго и непоколебимо вами соблюдаемо. Равным образом с крайним неудовольствием узнал Я, что Генерал Беннигсен имел свидание с Королем Неаполитанским, и еще без всякой к тому побудительной причины. Поставя ему на вид сей несовместный поступок, требую от вас деятельного и строгого надзора, дабы и прочие Генералы никогда не имели никаких свиданий, а кольми паче подобных переговоров с неприятелем, стараясь всемерно оных избегать. Все сведения, от Меня к вам доходящие, и все предначертания Мои в указах на имя ваше изъясняемые, одним словом, все убеждает вас в твердой Моей решимости, что в настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят Меня прервать брань и тем ослабить священную обязанность: отомстить за оскорбленное Отечество».

Так отвергнуты были Государем формальные предложения о мире, сделанные Наполеоном, который с своей стороны не переставал ласкать себя надеждой получить удовлетворительный ответ. В ожидании его, оставался он в Москве в совершенном бездействии, между тем как император Александр готовил для гибели врагов все средства, врученные Ему Промыслом. Составление резервов особенно озабочивало Государя. Резервы были троякого рода: пешие, конные и артиллерийские. Пешие формировались в Арзамасе, Ярославле и Петербурге. Князь Лобанов-Ростовский формировал в Арзамасе 67 батальонов, то есть для каждого пехотного и егерского полка главной армии по одному сильному батальону в 1000 человек; Генерал-Лейтенант Клейнмихель в Ярославле по одному такому же батальону для каждого из 12 гренадерских и 12 полков корпуса Графа Витгенштейна; Генерал-Майор Башуцкий в Петербурге 6 батальонов для гвардии и 18 для Финляндского корпуса. Сверх штатного числа людей, при каждом резервном батальоне была особая команда из 2 офицеров, 5 унтер-офицеров и 60 рядовых, назначенных по выступлении батальонов в поход, оставаться на месте для образования рекрут или, лучше сказать, новой формировки батальонов из рекрут, набиравшихся по Манифесту 7 Августа. Генерал-Лейтенант Кологривов командовал главным конным резервом, расположенным в Муроме, где формировались для каждого из 47 кавалерийских полков, бывших в действующих армиях, по два сильных эскадрона, из 208 человек, всего 94 эскадрона, а в них 19552 человека[370]. В Петербурге формировался особенный резерв для гвардейских кавалерийских полков, в каждый по 2 эскадрона. Генерал-Адъютант Кутузов набирал 5747 конных ямщиков, с ямов между Москвой и Петербургом. Артиллерийские резервы были в Нижнем Новгороде, Петербурге, Костроме и Тамбове: 8050 человек для пешей и 1550 для конной артиллерии. В низовых губерниях производилось формирование 46 000 ополчения 3-го округа, начальник которого, Граф Толстой, от 29 Сентября доносил, что в скором времени надеялся быть готовым к выступлению. Рекрут по Манифесту 7 Августа ставили с чрезвычайной поспешностью. В людях не было недостатка, но затруднения встречались в снабжении запасных войск оружием, амуницией, обозами, седлами, тем более что сперва подряды на постройку обозов и вещей были заключены в Москве. С падением ее рушились контракты и кончилось правильное довольствие войск из Московских Комиссий. Мастеровые, подрядчики и комиссионеры разбежались. Надобно было снова делать заказы, выписывать из Петербурга провиантских и комиссариатских чиновников, вновь заводить отчетность, которой многие нити, или связи с предшествовавшим, были разорваны. На всех главных дорогах умножили число почтовых лошадей и на них возили амуницию, порох, свинец, оружие, даже пушки и зарядные ящики, с офицерами и прислугой.

Бесчисленные заботы не истощали деятельности императора Александра. По обширному пространству, на коем находились армии, были они без взаимных между собой сообщений, потому что неприятели занимали центральное положение. Государь был средоточием, в которое стекались донесения главнокомандующих и отдельных начальников и откуда исходили к ним повеления. Каждого из них Император поставлял в известность о том, что делалось в других частях театра войны. Доходило ли до Его сведения какое-либо важное или любопытное известие, тотчас неслись от Него Фельдъегери к главнокомандующим, с предположениями о последствиях, какие могли произойти на основании полученных сведений, мерах, какие должно было предпринять. Он не ограничивался одними повелениями армиям, Военному Министру, отдельным корпусным командирам, но Сам собственноручно вел переписку с Генерал-Кригс-Комиссаром, с начальниками резервов, оружейных заводов, губернских ополчений, с гражданскими губернаторами, даже с отдельными небольшими рекрутскими командами. Желая знать о точном исполнении своих распоряжений, приказывал Он тем, кому посылал повеление, чтобы они, кроме своих рапортов по команде, представляли также донесения прямо к Нему. Деятельность Его превосходила всякое вероятие. Александр мысленно носился по всем концам Империи, стараясь воспламенять сердца подданных, находить средства отмстить за оскорбленную честь Отечества. Это выражение употреблено во многих собственноручных бумагах ИМПЕРАТОРА, поклявшегося достояние Предков передать в целости Державным Преемникам.

Партизанская война

Числительная сила воюющих армий. – Состояние их. – Образование партизанских отрядов. – Цель действий их. – Взятие Вереи. – Набеги партизан. – Действие отряда Генерала Винценгероде. – Спасение Троицкой Лавры. – Польза партизанской войны.

При вступлении в Тарутинский лагерь в армии состояло налицо 75 565 рядовых, в том числе 15 530 ратников Московского ополчения и 7600 рекрут, следственно: старых солдат только 52 545 человека. Орудий было 216 батарейных, 294 легких и 112 конных, всего 622. Сверх того находилось при армии 28 казачьих полков, о наличном числе коих, по причине беспрестанных командировок, нельзя было иметь верных сведений[371]. У Наполеона, в Москве и окрестностях стояло более 100 000 человек, кроме корпуса Жюно, расположенного в Можайске. Утомление обеих воевавших сторон было одинаково; обе с лишком три месяца находились в беспрерывном движении, почти во всегдашнем огне. В течение сего времени не проходило ни одного дня без того, чтобы где-нибудь не гремели выстрелы, не лилась кровь. Однако же Наполеон все еще превосходил нас многочисленностью войска. Уравновесить силы свои с силами противника, укрепить состав войск и ослабить всеми способами неприятеля – таковы были намерения Князя Кутузова, когда он остановился в Тарутине, где не тревожил его Наполеон, пребывавший в совершенном бездействии на развалинах Москвы, в ожидании мира. Выгоды были очевидно на стороне Князя Кутузова. Он находился в недрах отечества, среди сограждан, готовых принесть в жертву жизнь и достояние, между тем как Наполеон был в неизмеримом удалении от источников подкреплений, среди народа, одушевленного против него святым мщением. Связь военных действий и сообщение Наполеона сделались чрезвычайно затруднительны со времени вступления его в Москву. При начале войны центр его, то есть главная армия, лично им предводимая, была близко от боковых корпусов: влево от Сен-Сира и Удино, вправо от Князя Шварценберга и Ренье. До самого Смоленска положение его было грозно, потому что он находился в непосредственной связи с боковыми корпусами и мог действовать всей громадой своих сил. Но положение дел изменилось, когда он перешел за Днепр и особенно когда занял Москву. Корпуса, оставленные на флангах и в тылу, на Двине, в Курляндии и на Волыни, были от него совершенно отделены, а путь его сообщений без меры растянут и мог быть удобно пресечен на протяжении от Смоленска до Москвы.

Желая воспользоваться столь благоприятными обстоятельствами, Князь Кутузов тотчас отрядил во все стороны партизан, с повелением переноситься с одного места на другое, нападать внезапно и действовать, то совокупно, то порознь. Отряды редко превышали 500 человек и были большей частью составлены из казачьих войск; иногда присоединяли к ним малое число регулярной кавалерии. Фельдмаршал обыкновенно предоставлял начальникам партий выбирать себе в товарищи из офицеров кого пожелают. При отправлении они получали только назначение, в какую сторону следовать и где преимущественно производить поиски. Их извещали также, какие партии будут находиться к ним ближе других, для взаимной с ними связи, или для совместного действия в случае превосходства неприятеля, или какого-нибудь важного предприятия. Главная цель состояла в нанесении возможного вреда неприятелю; больше ничего определительного не предписывалось; все прочее зависело от начальников партий: отважности их представлялось обширное поле. Полковник Князь Вадбольский, Капитан Сеславин и Поручик фон-Визин были посланы на пространство между Можайском, Москвой и Тарутином. Левее от них, между Гжатском и Вязьмой, находился, с самого Бородинского сражения, Подполковник Давыдов. Вправо от армии действовали: Полковник Князь Кудашев на Серпуховской дороге и войска Донского Полковник Ефремов на Коломенской. Таким образом составилась цепь летучих отрядов по южную сторону Москвы и проходила от Вязьмы до Бронниц, между тем как Генерал-Адъютант Винценгероде, стоя около Клина, посылал партии вправо к Звенигороду, Рузе, Гжатску, Сычевке и Зубцову, а влево к Дмитрову. Капитан Фигнер делал набеги в окрестностях Москвы, переодевался во Французский мундир и несколько раз съезжался и разговаривал с неприятелями, не быв ими узнан. Кроме всех сих партий, казачьи разъезды ходили проселками в тыл неприятельских войск, стоявших против Тарутинского лагеря. Подполковник Давыдов вызвался первый на партизанские действия в главной армии, чему поводом было следующее обстоятельство: Поручик Орлов, отправленный в Смоленск для получения сведений о пленном Генерале Тучкове, возвратясь рассказывал о беспорядках, совершавшихся в тылу Французской армии. «Она походит на Ксерксовы толпы, – прибавил Орлов, – и с сотней казаков можно нанести неприятелю много бед». Услышав слова сии, Давыдов испросил у Фельдмаршала отряд для налетов в тылу Французов и получил под свое начальство 50 гусар и 80 казаков. С ними пошел он, 25 Августа, к Юхнову и постоянно находился в окрестностях Вязьмы до прибытия туда армии в исходе Октября.

Имея в виду свободнее действовать на неприятельском пути сообщения, Князь Кутузов приказал Генерал-Майору Дорохову взять Верею, занятую и укрепленную Наполеоном после Бородинского сражения. Дорохову подчинили 5 батальонов пехоты, 4 эскадрона гусар, 2 казачьих полка, 8 орудий и партию Князя Вадбольского. 27 Сентября Дорохов пришел в Боровск, где составил несколько отрядов: одному велел расположиться в Боровске для наблюдения Каменской и Московской дорог и сообщения с армией; другому следовать на Купелицы и стать на дороге из Вереи к Москве; третьему пробираться проселками к Митяевой, между Вереей и Можайском. Целью двух последних отрядов было пресечение пути Французам, когда они будут вытеснены из Вереи, и извещение о приближающихся к ним подкреплениях. С остальными войсками Дорохов пошел из Боровска на Верею, сложил ранцы в Волченке, ночью переправился через Протву и в 4 часа утра приблизился к городу, не быв примечен неприятельским гарнизоном, состоявшим из одного батальона Вестфальцев. Ободрив войска приветствием, Дорохов приказал им спускаться в город от Калужской заставы, не стрелять, но атаковать штыками и не кричать «ура». Внезапность и быстрота имели полный успех. Неприятели были взяты врасплох; их часовые, согнанные с вала, бросились в укрепление; за ними погнались наши. Вестфальцы начали стрелять из церкви и домов, но после кратких переговоров положили оружие. Один полковник, 15 офицеров, 377 рядовых и одно знамя достались победителям. В то время показались Французы из Борисова. Дорохов послал подкрепление к отряду, стоявшему в Митяеве, но Французы, увидя, что Верея находится в руках наших, отступили. Тотчас по занятии Вереи явились к Дорохову 1000 вооруженных крестьян Вышегородской волости, предводимых соборным священником Иоанном Скобеевым. Уже во время первого своего появления около Можайска Дорохов разослал воззвание в окрестные селения. «Вооружайтесь и присоединитесь ко мне для истребления злодея Веры и Отечества, который разоряет храмы Божии, оскверняя их, опустошает селения, забирает собственность», – писал он. Священник с Вышегородцами срыл Верейские укрепления, отыскал запрятавшихся Вестфальцев и очистил собор от нечистоты, которою неприятели осквернили храм. Запасы хлеба, найденные в городе, розданы крестьянам, а военная добыча солдатам. Четверо Верейских мещан и один отставной солдат вели наши колонны на приступ. Князь Кутузов наградил их знаками отличия Военного ордена.

Взятие Вереи открыло партизанам столбовую Московскую дорогу. По ней тянулось из Смоленска в Москву и обратно большое число неприятельских обозов, парков, конвоев, больных. Французские мародеры наводняли край по обеим сторонам дороги, на пространстве 50 или 40 верст. Они состояли из беглых и отсталых, принадлежавших пехотным и конным корпусам, ходили большей частью малыми шайками, а иногда колоннами, человек в 500, предводимые офицерами и головорезами, избираемыми из среды их. Пользуясь безначалием, мародеры не знали меры насилиям. Пожары разливались по широкой черте опустошения. Устрашенные грабителями, целые волости, с остатками своего имущества, бежали от всепожирающей лавы, кочевали в лесах или находили гостеприимный кров в удаленных селениях, где жители разделяли с выходцами последний кусок хлеба. В таком виде был путь сообщений неприятельских, когда на нем появились партизаны. Они захватывали фуражиров и бродяг, нападали на отдельные команды, транспорты, даже два раза на провозимые пушки, отнимали или истребляли запасы, перехватывали курьеров, ежедневно брали сотни пленных, а отбитое оружие, по повелению Князя Кутузова, раздавали крестьянам. Неоднократно удавалось им освобождать Русских пленных, ведомых из Москвы к Смоленску, и пленные поступали на усиление партий. Часа за два или за три до рассвета поднимались партизаны на поиск. Схватив мародеров или на столбовой дороге сорвав в транспорте что по силе, обращались они на новый удар или уходили в леса. Следуя правилу, что для летучей партии выгоднейшая позиция есть беспрестанное движение, а лучшее руководство: налететь, как снег на голову, и уйти, партизаны часто переменяли свое местопребывание, стараясь не быть открытыми неприятелем и ускользнуть от команд, отряжаемых против них Французскими комендантами городов и этапов. Командовавший в Вязьме генерал разослал по своим войскам описание примет Давыдова и велел схватить его, живого или мертвого. Станы наших летучих отрядов по наружному виду похожи были на притоны разбойников или Цыганские таборы. Крестьяне с вилами, косами, топорами, французскими ружьями и пистолетами, казаки, гусары, ратники ополчений, пестрыми толпами были перемешаны с неприятелями, одетыми во все Европейские мундиры, женами их и детьми. Иные из наших пленных, после своего освобождения поступившие в партии, за неимением Русских мундиров, были одеваемы во Французские. В лагери партизанов свозили отбиваемые у Французов и награбленные ими в Москве экипажи, книги, картины, платья и всякие другие вещи. Золото и серебро ходили в таком количестве, что Донцы, главные действующие лица в летучих отрядах, променивали их на ассигнации за третью и четвертую часть цены металла. Крестьяне служили для партизан проводниками и обыкновенно содержали передовые цепи; в добычу себе присваивали они охотнее всего рогатый скот, лошадей, телеги, оружие.

С северной стороны Москвы, на Петербургской дороге, находился Генерал-Адъютант Винценгероде, с отрядом из 5216 человек[372]. Впоследствии присоединилась к нему часть Тверского ополчения, не уступавшего в храбрости линейным войскам. Казачьи заставы стояли на дорогах Ярославской, Владимирской и Дмитровской. Генералу Винценгероде дано было Князем Кутузовым повеление доносить прямо от себя Государю, и как он ближе всех наших Генералов находился к Москве, то через него Император получал первые и самые свежие известия обо всем, что происходило в несчастной столице. К нему были прикомандированы Графом Ростопчиным пять офицеров Московской полиции. Часто посылали их переодетых в Москву, разведывать о силе и движениях неприятеля, запасах продовольствия, оставшихся там жителях и дальнейших намерениях Французов. Посланным не трудно было исполнять даваемые им поручения. Караулы Французские на заставах отправляли службу небрежно, и от каждого Русского, бывшего в Москве, видели наши посланные самое деятельное пособие. Винценгероде получал также сведения из Москвы от чиновников Воспитательного Дома, посланных Тутолминым с разрешения Наполеона в окрестности, для добывания съестных припасов.

Сперва отряд Винценгероде расположился в селении Пешковском, в 30 верстах впереди Клина, имея авангард в Черной Грязи. Против него стояли передовые войска Вице-Короля, корпус которого был на биваках около Петровского дворца. Пожар скоро истребил в Москве главные способы продовольствия, какие Наполеон надеялся там найти; грабеж довершил уничтожение последних средств, бывших в столице. Неприятели принуждены были искать продовольствие в окрестностях, но и здесь их фуражировки сопровождались также разбоем, как в самой Москве. В скором времени прилегавшие к Москве селения превратились в пустыню, где осенний ветер разносил во все стороны уцелевшие от пламени снопы хлеба и стога сена. Французам надлежало расширить пространство для добывания скудного пропитания; отряды их раздроблялись на малые части, отчего и началось казаками и крестьянами губительное истребление врагов. Вправо, к Волоколамску, Винценгероде послал Флигель-Адъютанта Полковника Бенкендорфа. Узнав о появлении его отряда, неприятель отступил из Волоколамска к Можайску. Бенкендорф, в сопровождении множества присоединившихся к нему крестьян, следовал за Французами до Сорочина. Однако Винценгероде, имевший повеление наблюдать также Дмитров, приказал Бенкендорфу не отходить слишком далеко от Волоколамска и стать в Порохове. Отсюда партии его ходили к Рузе, Звенигороду, которые были сильно заняты неприятелем, и даже на столбовую Смоленскую дорогу. С сотнями пленных приводили они перехваченные почты и Французских курьеров. Правее от Бенкендорфа и столь же удачно действовал войска Донского Подполковник Чернозубов. Он делал счастливые набеги между Можайском и Гжатском и посылал партии к Сычевке и Зубцову. Авангард Винценгероде, под начальством Полковника Иловайского 12-го, также не оставался праздным и во все время тревожил неприятеля, часто нападая на него из засад.

Каждый день увеличивалась отвага Донцов, между тем как неприятель более и более терял бодрость. Заботясь о беспрерывной убыли людей и претерпевая нужду в продовольствии, Наполеон велел Вице-Королю и Нею подвинуться вперед, для занятия большого пространства земли и получения через то способов к пропитанию. 2 °Cентября Вице-Король пошел с одной дивизией своего корпуса от Петровского дворца к Подсолнечной, другую послал к Волоколамску, третью по Ярославской дороге, а четвертая заняла Дмитров. Ней, стоявший в Богородске, подвинул войска к Покрову. Разъезды его доходили до речки Дубны, но, найдя на ней мост разрушенным крестьянами ближних селений, не пошли далее, а потому речка Дубна пребудет достопамятной, как крайняя черта на восток, до коей простерлось вторжение Наполеона в Россию. Общее, единовременное наступательное по разным дорогам движение Французов, цели которого сначала нельзя было угадать, прикрыло их фуражиров и заставило Винценгероде отойти к Клину. Неприятель остановился у Подсолнечной Горы, в Дмитрове и вдоль границ Владимирской губернии и в сем расположении пробыл до 1 Октября, когда Наполеон начал сосредоточивать корпуса около Москвы.

Ничто не могло воспрепятствовать неприятелю овладеть Троицкой Лаврой, огражденной только слабыми казачьими заставами; Французы были от нее не далее 12 верст. Князь Багратион, привезенный из Бородина в Троицу, припадая к раке Преподобного Сергия, упрашивал братию отправить сокровище мощей Угодника и драгоценности, но Митрополит Платон не велел прикасаться к святыне, и только сняли балдахин с престола и раки. С каждым днем возрастала опасность. Нельзя было предполагать, чтобы неприятель, стоя 7 дней в самой близости от обители, не простер на нее хищнической руки. Молитвы в Лавре не умолкали. Наконец Французский отряд был послан в Троицу и выступил в поход. В тот самый день, на праздник Покрова Богоматери, были носимы вокруг обители иконы с крестным ходом. Молебствие еще не кончилось, как неприятельский отряд, направленный на Лавру, получил приказание возвратиться с дороги. За два века перед тем Палицын и мужественные иноки отстояли Лавру достославной защитой; но теперь, когда она совершенно была обнажена от войск, только особенному Промыслу Божию должно было воздать благодарение, что Лавра спаслась от нашествия врагов, что ее богатства уцелели от их алчности, ее заветная Святыня от расхищения и буря потопления не поглотила Ковчега всея Руси. Малочисленность наших партизанских отрядов, в сравнении с каждым неприятельским прикрытием транспорта, даже часто с шайками мародеров, новость партизанской войны, только что Князем Кутузовым созданной и не успевшей еще развиться, усовершенствоваться, наконец самый состав армии Наполеона, заключавшей в себе, по большей части, старых, опытных служивых, – все сии обстоятельства не дозволили партизанам ознаменовать себя такими набегами, какими прославились потом Русские начальники летучих отрядов в заграничных походах. В Отечественную войну не было партизанского подвига, могущего сравниться со взятием Берлина, Люнебурга, Касселя, Бремена, Амстердама, Суассона. Ни один из городов, занятых неприятелем между Смоленском и Москвой, не был покорен партизанами; они не сорвали даже ни одного Французского этапа. Не менее того действия их были чрезвычайно полезны, по беспрестанному вреду, наносимому ими ежедневно неприятелю, особенно тем, что своим появлением в разных местах поддерживали они воспламенение в народе, единодушно восставшем против врагов.

Война народная

Общее вооружение в Смоленской губернии. – Смерть Энгельгарда и Шубина. – Пастырское увещание. – Народное восстание в Московской губернии. – Воззвание Графа Ростопчина. – Образ ведения народной войны. – Ожесточение народа. – Напрасная клевета. – Неподдатчивость народа. – Повсеместное сохранение порядка и повиновения властям. – Происшествие в Калужской губернии. – Примеры верности в Твери, Рязани и Тамбове.

Война народная возгорелась с самого Поречья, когда Наполеон сделал первый шаг на старинную, коренную землю Русскую, и продолжалась, доколе, в Ноябре, не был он изгнан из Смоленской губернии. Как скоро в Июле месяце наша армия отступила от Поречья к Смоленску, отважнейшие из жителей, оставшись в окрестностях своей родины, сели на коней и начали истреблять неприятелей по мере сил своих. Они были первыми народными партизанами в Отечественную войну. Их примеру последовали прочие уезды Смоленской губернии. Всех Смолян постигло одинаковое разорение и одушевила одинаковая любовь к Отечеству: все бежали от срама неприятельского нашествия или бросились к оружию на погибель врагов. Из 12 уездов, составляющих Смоленскую губернию, 8 были совершенно заняты неприятелем, но четыре города уцелели от нашествия: Рославль, Юхнов, Сычевка и Белой. В них дворянские предводители, исправники, городничие, волостные начальники устраивали вооруженную силу, явно и скрытно нападали на неприятелей, убивали мародеров и фуражиров, отстаивали города и селения. К сим добровольным ополчениям присоединялись разбежавшиеся жители других уездов, бывших во власти неприятеля, и подвизались вместе с ними. Вооружение соделалось общим, единодушным. Смоленская губерния, покрытая пеплом городов и сел, три месяца напоялась кровью неприятельской и ежедневно оглашалась выстрелами.

В Рославле купцы и мещане вооружили и содержали на свой счет 400 человек пеших и конных, избранных из своей среды. В Белом и Сычевке составилось добровольное ополчение. В Юхнове уездный предводитель Храповицкий, имевший трех сыновей в армии, собрал вокруг себя до 2000 человек и из числа их сформировал несколько десятков конных для разъездов. Под его начальство поступили 22 отставных дворянина, бывших прежде в военной службе. Храповицкий перешел через Угру, стал на ее берегу и заслонил дорогу из Вязьмы в Калугу. Несколько раз показывались Французы, в намерении захватить не разоренный еще край, но всегда были отбиваемы. Начальники народного вооружения Смоленской губернии, кроме гибели, наносимой неприятелю, сохраняли повиновение там, где проявлялась наклонность к ослушанию. Они предупреждали своеволие, какое могло произойти от смущения неприятельского и воззваний, рассеваемых врагами, вселяли смирение и покорность в имениях помещиков, находившихся в удалении или в армии, наблюдали за порядком, приказывали осеменять поля, убирать жатвы, молотить хлеб. По причине удаления из Смоленска духовного начальства, церкви были без главного пастыря. Не желая оставить православных в сиротстве среди неприятельского нашествия, Калужский Епископ отправил к ним увещание, убеждая пребыть твердыми в Вере. Он писал им: «Примите от меня сие напоминание, яко состраждущего вам и усердствующего духовно всяким способом помочь. Разошлите всем благочинным, коим возможно, сие мое любви и сострадания свидетельство. Подтверждайте, пекитесь и надзирайте все купно, да прославляется наша Вера и Церковь, а не хулится».

Никто не думал повиноваться управлению, учрежденному Французами в Смоленске; предписания его оставались без исполнений, и оно было крайне стеснено в своих действиях, имея возможность распоряжаться только в городах и селах, где находились неприятельские войска. Народное восстание разлилось, как пламя, по всей губернии и соделало невозможным наполнение магазинов, которые Наполеон велел закладывать в Смоленске. Провиантские комиссары, посылаемые для закупки хлеба, и команды, отряжаемые на фуражировки, или гибли под ударами православных, или возвращались израненные, избитые, не исполнив данных им поручений. Наконец неприятели вознамерились устрашить жителей, употребя кровавые меры. С сей целью старались они захватить кого-либо из помещиков, начальствовавших вооруженными поселянами и дворовыми людьми. Двое пали их жертвой: отставной Подполковник Энгельгард и Коллежский Асессор Шубин. Защищая против мародеров свое и соседние имения, они были схвачены, привезены в Смоленск и осуждены на смерть. Французы медлили исполнением казни, склоняя их вступить в свою службу, но безуспешно. Выведенный на место казни, Энгельгард не дозволил завязать себе глаз. Французы сперва прострелили ему ногу и вновь старались поколебать его верность[373], обещая залечить рану, в случае согласия на их предложение. Энгельгард остался непреклонен и пал под неприятельскими пулями. Одинаковой участи подвергся Шубин. По окончании войны Государь повелел производить пенсии: брату Энгельгарда по 6000 рублей, племяннику его и племяннице, обоим по 3000, вдове Шубина по 10 000, матери его по 6000 и двум сестрам, девицам, по 3000. ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ соорудил Энгельгарду памятник на самом месте мученической его смерти.

Московская губерния не уступала Смоленской в самопожертвовании. Сначала разметанные в разные стороны нахлынувшими на них армиями, крестьяне Московской губернии начали потом мало-помалу собираться; вооружались вилами, рогатинами, топорами, косами, а впоследствии запаслись ружьями, отбитыми у неприятеля, и не выпускали их из рук до изгнания Французов, бились с неприятелем, или одни, или соединенно с партизанами. Появление летучих отрядов бывало для крестьян истинным праздником, живым свидетельством, что наша армия недалеко и помощь близка. Священники, благословенные Синодом, увещевали прихожан защищать храмы Божии, стоять за Веру и Государя, почитать смерть против еретиков долгом христианским, гибель временную вечным спасением. Дьячки и пономари ополчались вместе с крестьянами. Редкий приход не ознаменовался каким-либо подвигом. В одном селе несколько крестьян, от испуга, поднесли неприятелю хлеб и соль. Вскоре Французы были выгнаны. Духовенство отслужило благодарственный молебен, и, когда встречавшие неприятеля стали подходить к Кресту, священник не допустил их к Распятию, сказав им: «Вы не Русские, вы не наши; вам не принадлежит торжество наше; поднося хлеб и соль, вы хотели, чтобы Французы восторжествовали над нами: удалитесь из нашего общества!»

Губернаторы, дворянские предводители и помещики рассылали для чтения по церквам и на мирских сходках увещания, написанные простым, но убедительным слогом. Замечательнее других следующее воззвание Графа Ростопчина: «Крестьяне! Жители Московской губернии! Враг рода человеческого, наказание Божие за грехи наши, дьявольское наваждение, злой Француз вошел в Москву, предал ее мечу и пламени, ограбил храмы Божии, осквернил алтари непотребствами, сосуды пьянством, посмешищем. Надевали ризы вместо попон, посрывали оклады, венцы с Святых икон, поставили лошадей в церкви православной Веры нашей. Разграбил дома и имущества; надругался над женами, дочерьми, детьми малолетними. Осквернил кладбища и до второго пришествия тронул из земли кости покойников, предков наших, родителей. Заловил кого мог и заставил таскать, вместо лошадей, им краденное. Морит наших с голоду, а теперь как самому есть нечего, то пустил своих ратников, как лютых зверей, пожирать вокруг Москвы и вздумал ласково сзывать вас на торги, мастеров на промысл, обещая порядок, защиту всякому. Уж ли вы, православные, верные слуги Царя нашего, кормилицы матушки каменной Москвы, на его слова положитесь и дадитесь в обман врагу лютому, злодею кровожадному? Отымет он у вас последнюю кроху, и придется вам умирать голодной смертью; проведет вас посулами, а коли деньги дает, то фальшивые; с ними ж будет вам беда! Оставайтесь, братцы, непокорными христианскими воинами Божией Матери, не слушайте пустых слов. Почитайте начальников и помещиков; они ваши защитники, помощники, готовы вас одеть, обуть, кормить и поить. Истребим достальную силу неприятельскую, погребем их на Святой Руси; станем бить, где ни встренутся; уже их мало и осталось, а нас сорок милльонов людей; слетаются со всех сторон, как стада орлиные. Истребим гадину заморскую и предадим тела их волкам и воронам, а Москва опять украсится, покажутся золотые верхи, дома каменны; навалит народ со всех сторон. Пожалеет ли Отец наш Александр Павлович мильонов рублей на выстройку каменной Москвы, где Он миром мазался, короновался Царским венцом? Он надеется на Бога всесильного, на Бога Русской земли, на народ, Ему подданный, богатырского сердца молодецкого. Он один Помазанник Его, и мы присягали Ему в верности. Он отец, мы дети Его, а злодей Француз некрещеный враг. Он готов продать и душу свою; уже был он и Туркою, в Египте обусурманился; ограбил Москву, пустил нагих, босых, а теперь ласкается и говорит, что не быть грабежу, а все взято им собакою, и все впрок не пойдет. Отольются волку слезы горькие. Еще недельки две, так кричать пардон, а вы будто не слышите; уж им один конец; съедят все, как саранча, и станут стенью, мертвецами непогребенными; куда ни придут, тут и вали их живых и мертвых в могилу глубокую. Солдаты Русские помогут вам; который побежит, того казаки побьют, а вы не робейте, братцы удалые, дружина Московская, и где удастся поблизости, истребляйте сволочь мерзкую, нечистую гадину, и тогда к Царю в Москву явитесь и делами похвалитесь. Он вас опять восстановит по-прежнему, и вы будете припеваючи жить по-старому. А кто из вас злодея послушается и к Французу преклонится, тот недостойный сын отеческий, отступник закона Божия, преступник Государя своего, отдает себя на суд и поругание, а душе его быть в аду с злодеями и гореть в огне, как горит наша мать Москва».

И в Смоленской и Московской губерниях народная война была ведена одинаковым образом. В селениях запирали ворота и ставили к ним караулы; у околиц устраивали шалаши, в виде будок, а подле них сошки для пик. Никому из посторонних не дозволялось приближаться к селениям; проезжающие, даже наши курьеры и партизаны, были задерживаемы и пропускались не иначе, как по точном убеждении, что они не враги. На уверения наших офицеров, что они Русские, едут по казенному делу или идут с отрядом на защиту Веры и Царя, первым ответом бывал выстрел или пущенный с размаха топор. С каждым селением партизаны должны были вступать в переговоры, и, когда, по окончании объяснений, спрашивали крестьян: зачем они, слыша, что с нашей стороны говорили по-Русски, принимали нас за неприятелей, поселяне отвечали: «Да ведь у злодея всякого сбора люди». Однажды православные истребили 60 человек Тептярского казачьего полка, приняв их за неприятелей, по нечистому произношению Русского языка. Жен и детей скрывали крестьяне в лесах, а сами были на денной и ночной страже, ставили часовых на колокольнях и возвышенных местах, клятвенно, целованием Креста и Евангелия обещаясь не выдавать друг друга. Они составляли партии; из малых деревень присоединялись к большим селениям и, ведомые кем-либо из отставных солдат или отважных товарищей и старост, во имя Бога и Государя нападали на неприятеля, ежедневно становясь страшнее врагам, по мере того как привыкали к кровавым встречам. Когда Французы бывали в превосходном числе, в таком случае против них употреблялись разные хитрости. Ласково, с поклонами встречая бродяг и фуражиров, поселяне предлагали им яства и напитки и потом, во время сна или опьянения гостей, отнимали у них оружие, душили их либо, выждав, когда неприятели уснут, припирали двери домов бревнами, окладывали сени хворостом и зажигали их, тешась криком и воплем незваных гостей Московского Царства, горевших вместе с избами. Трупы убитых бросали в колодцы, пруды и реки, сжигали в овинах. Старались, чтобы места, где зарывали неприятелей, не были приметны по свежей, недавно вскопанной земле, и для того на могилы бросали каменья, бревна, золу. Военную добычу, мундиры, каски, кивера и ремни жгли, чтобы новые приходившие шайки мародеров не видали следов погибших товарищей. Иногда крестьяне зарывали пленных живыми в землю или убивали их как хищных зверей. Иноземцы, шедшие против Бога и Руси, перестали в понятии народа казаться людьми; всякое мщение против них почитали не только позволительным, но законным, угодным Небу. Весть о бедствиях Москвы дала новую силу, новое ожесточение народному движению. «Французы жгут и грабят Москву!» – перелетало из уст в уста, было общим кликом, и никакие истязания не казались достаточными против злодеев. Зарево Москвы, виденное на 150 верст, и поругание церквей довели ненависть к Французам до исступления. Французы ли жгли Москву или нет, разуверять было не время: лишь только бы резали Французов.

Перевозы запасов, снарядов, амуниции, рекрут, казны, сопровождение раненых и пленных требовали беспрестанно новых усилий разъездов, подвод, отчего селения пустели мужчинами. Обязанности их принимали на себя женщины, которые употреблялись вместо сотских, сторожей, провожатых и для почтовой гоньбы. Случалось, что женщины, в отсутствие отцов, мужей и братьев, нападали на мародеров и брали их в плен. С косами и вилами сопровождали они партии пленных, и воины, так называвшиеся, Великой армии, пришедшей наверное покорить Россию, должны были со стыдом, а иногда с бешенством и слезами, повиноваться приказаниям наших сельских Амазонок. Из них сделалась известнее других, по своему ожесточению против неприятеля, Старостиха Василиса, дородная женщина с длинной Французской саблей, повешенной через плечо сверх Французской шинели. Покинув колеи родных привычек и отношений домашнего быта, простые сыны и дочери России преобразились в воинов, чем и как могли разили врагов, не ожидая воздаяния. Князь Кутузов раздавал Георгиевские кресты храбрейшим, подвиги которых прославлялись в песнях, тогда нарочно сочиняемых. Имена храбрецов несколько лет после войны повторялись с глубоким уважением в тех волостях, где ратовали воины-поселяне, а теперь они забыты, не дойдут до потомства, но сливаются в одно эхо, которое не умолкнет в веках, в один торжественный отгул: «Русский народ!»

В самом пылу своего праведного мщения не избегнули крестьяне от клеветы. Когда отвсюду Государь получал донесения о доблестях народа, вдруг прислан был в Петербург рапорт из Волоколамского уезда, что крестьяне трех помещиков взбунтовались, грабят господское имение, называют себя принадлежащими Французам. Тотчас велено Генералу Винценгероде повесить виновных. Он поручил Бенкендорфу сделать следствие, обезоружить крестьян и исполнить приговор. Бенкендорф был крайне удивлен повелением, потому что, стоя с отрядом вблизи мнимых мятежников, он был ежедневным свидетелем того, что ополчившиеся против Французов крестьяне и в помышлениях не имели измены. «Не могу взять оружие из рук тех, – отвечал он, – кому сам вручил его, не признаю бунтовщиками людей, жертвующих жизнью для защиты Веры, Царя, жен и детей; но, напротив того, изменниками должно почитать того, кто в такое священное для России время осмеливается клеветать на самых ревностных ее защитников»[374].

В соседних с Москвой губерниях народ не хотел сначала верить вступлению неприятелей в Москву. Разглашатели об ее падении были называемы лгунами и трусами и с трудом избегали побоев. Когда удостоверились в горькой истине, Русские вещие сердца замерли, но вскоре воспрянули неизменная надежда на Бога и Государя и свойственная нашему народу неподдатчивость. Бессмертное изречение Александра: «Нет мира с врагами» – перелилось во все души. Однажды на мирской сходке столпились около старика, который, уткнув в седую бороду длинную палку, что-то толковал молодежи. Начальник одного Тверского ополченного полка, Князь Шаховской, спросил: о чем у них идут поговорки? Старик отвечал: «Да все о матушке Москве». – «Что ж вы думаете?» – «Да, вот, пока ее матушку супостаты не взяли, так думалось и то и се, а теперь думать нечего: уж хуже чему быть? И только бы батюшка наш Государь милосердный, дай Бог ему много лет царствовать, не смирился с злодеем, а то ему у нас несдобровать. Святая Русь велика, народу многое множество; укажи поголовщину, и мы все шапками замечем аль своими телами задавим супостата». Падение Москвы произвело не одно непримиримое ожесточение к врагам: оно возродило желание сильного, громкого отмщения Наполеону – покорением Парижа. Это не преувеличение, но истина, проявление которой в разных видах помнит каждый из современников. Один 70-летний дворянин, вступивший в ополчение и представленный Князю Кутузову в Тарутине, сказал ему, указывая на свою саблю, под тяжестью коей, казалось, он изнемогал: «Не сниму ее, прежде чем не побываем мы в Париже». Первые стихи, напечатанные в Петербурге по получении вести о взятии Москвы, были не излиянием скорби о напастях Отечества, но выражением чувства отмстить Наполеону в корне его могущества, Париже. Через полтора года оправдалось предвидение Русского сердца.

Восстание Русского народа представляет зрелище величественное, но еще достославнее, что нигде в губерниях, прилегавших к театру губительнейшей из войн, и в самой близи от нее не были нарушены законы. В разных местах Московской и Смоленской губерний всеземские начальства упразднились, помещиков не стало, потому что они были на службе, но учредились сами собою власти, образовалась подчиненность безусловная. Повиновались тому, в ком полагали наиболее пламенной любви к Вере и Монарху, более ненависти к чужеземному игу, грозившему России. В губерниях Псковской, Тверской, Владимирской, Рязанской, Тульской и Калужской, пределы которых три месяца были угрожаемы нашествием, все исполняли обязанности, возлагаемые на них Правительством, охотно вступали сами или отдавали детей и братьев на службу, безостановочно взносили подати хлебом, скотом, деньгами, одеждой, обувью. При удивительном единодушии, воспламенявшем все сословие, не колебалась безусловная покорность к властям. Повсюду кипела величайшая деятельность, ставили рекрут, снаряжали ополчение, формировали полки; все горело усердием, двигалось, переносилось, поспевало где было нужно, везде царствовал какой-то самодельный порядок. Фабриканты и ремесленники преимущественно занимались военными изделиями; каждый ремеслом своим способствовал общим пользам. Кузнецы и слесаря ковали оружие, портные и сапожники приготовляли одежду и обувь для воинов, седельники сбрую для конницы, плотники и столяры строили обозы для полков и дружин. Десятки тысяч подвод были в движении по губерниям. Никто не ослабевал при понесении трудов и чрезвычайных издержек. Каждый действовал по способностям и состоянию, кто советом, кто иждивением, кто оружием и жизнью; все силились преодолеть врага, но общественный порядок оставался ненарушимым, святость законов неприкосновенной. Без неволи и принуждения отправляли тяжкие повинности, ополчались за родину, переносили несчастие, как действие гнева Божия, безропотно, с христианским смирением, и великое ручательство силы Государства – покорность начальству и помещикам ни в каком случае не прерывалась.

Для полноты рассказа о народной войне должно изобразить, в каком положении находились сопредельные с армиями губернии. Изберем одну из них, и по ней, с немногими местными изменениями, можно будет заключить, что делалось и в других. Пусть примером послужит Калужская, не потому, чтобы соседи ее чем-либо уступали ей в рвении, но по той причине, что в ней тогда стояла армия при Тарутине, и на этот тесный утолок Калужского горизонта были обращены взоры целой России, с теплой мольбой ко Всевышнему. Через два дня после Бородинского сражения Князь Кутузов объявил Калужскую губернию в военном положении и приказал: «1) Закрыть присутственные места и оставить только Губернское Правление, камерную часть Казенной Палаты и рекрутское присутствие. 2) При сближении неприятеля к губернскому или уездным городам отправить провиант, а остальной истребить, дела и казну вывезть, вино из бочек выпустить». По получении повеления губернские начальства, собравшись на совещание, положили: кому именно из чиновников отправляться с казною и архивами и кто на время должен оставаться для исполнения различных должностей. Вскоре приказано закрыть камерную часть и рекрутское присутствие. Все дела сосредоточились в учрежденном Временном Воинском Комитете, который зависел непосредственно от фельдмаршала, руководствовался Положением для большой действующей армии и имел под своим начальством внутреннюю стражу. Ежедневно, без определенного времени, собирались: Губернатор, начальник ополчения и губернский предводитель. Приговоры и определения, смотря по важности, отсылались на утверждение Князя Кутузова. Должность интенданта возложена была им на Губернатора, имевшего в ведении своем весь запас, собранный для армии с Калужской и привозимый из других губерний в Калугу. Губернатору поручено было доставление всех потребностей в армию, для быстрой перевозки коих пришло из Тульской губернии в Калугу 5000 подвод, а в Калуге находилось их ежедневно до 8000.

Земской полиции велено было принять все меры к сохранению тишины и спокойствия, чтобы пустые разглашения о военных действиях или развратные толки праздных людей не были распространяемы. Для пресечения внушений, могущих воспоследовать от неприятеля, и недопущения в губернию бродяг, производящих при таких обстоятельствах ложный страх и тревогу между жителями, удаленными от источников истинных известий, учреждены были кордоны по границам уездов: Жиздринского, Мещовского, Мосальского, Медынского и Боровского. Кордоны ставили пикеты, каждый из 20 пеших и конных поселян, вооруженных кто чем мог. Они расположены были на трехверстном расстоянии. Конные делали непрестанные разъезды, и в случае появления подозрительных людей брали их и представляли в волости, а оттуда к начальству. Стража сия находилась под начальством земской полиции и кордонных офицеров, избранных из дворянства. Для поселян были назначены сборные места, куда, в случае неприятельского нападения, по данным знакам, колокольному звону, маякам или зажженным вехам, должны были от малого до старого собираться с оружием и быть в готовности к отражению врагов. Для подкрепления кордонов посылались отряды ополчения. Сверх того, стояли пикеты на всех дорогах, и при каждой деревне содержались ночные караулы. Сельские жители, видя таким образом свои дома защищенными, не удалялись из них; подозрительные и беглые были задерживаемы, и многие партии Французских мародеров, врывавшиеся в губернию, истреблены.

Особенно в Мосальский уезд теснились неприятельские шайки; большая часть из них были убиваемы, иногда без всякой пощады. Из донесения кордонного начальника сего уезда Поручика Суходольского видно, что всего убито и утоплено 987 человек разных наций и в плен взято 450. Кроме того, ходил он для поисков в смежный уезд Смоленской губернии, где действовал также удачно. Из своих дворовых людей составил он для себя лично стражу с ружьями. В Медынском уезде убито 894 и полонено 593 человека. Но здесь, как и по другим кордонам, число убитых показано меньше, потому что многие партии были без счета истребляемы. В Медынском уезде ожесточение крестьян против неприятеля достигло до высочайшей степени; изобретались самые мучительные казни; пленных ставили в ряды и по очереди рубили им головы, живых сажали в пруды и колодцы, сжигали в избах и овинах. Один волостной староста просил проезжающего офицера научить его: «какой смертью карать Французов, потому что он уже истощил над ними все известные ему роды смертей». В Боровске, всех ближе лежащем к Московской губернии, кордонная стража не в состоянии была удержать великого числа нахлынувших мародеров. Тогда горожане и соседние крестьяне, числом более 3000, собрались в Боровске, настоятельно требовали от городничего и исправника стоять против врагов заодно и, получа от них согласие, клялись не давать пощады неприятелю. Появившаяся от Вереи команда Французов, видя вооруженных жителей, не отважилась напасть на город. Крестьяне и граждане делали вокруг Боровска разъезды, истребляли мародеров, даже нападали на передовую цепь корпуса Жюно, убили 2193, в плен взяли более 1300 человек и не допускали разорять своих жилищ до тех пор, когда принуждены были уступить неприятельской армии, которая, 10 Октября, заняла, разграбила и сожгла Боровск.

Все уездные города наполнены были выходцами из Москвы и Смоленской губернии. За недостатком помещения в домах, ночевали на поле. Сборным местом бывали храмы Божии. Лишь только раздавался благовест, выходцы стекались к церквам; площади вокруг них покрывались тысячами людей всякого звания и возраста, для усердного и слезами растворенного моления с коленопреклонением. Самые раскольники из приезжих обращались к православной Вере и просили служить молебны[375]. Каждый город был разделен на участки из 50 дворов. Они находились под смотрением пятидесятника, избираемого из граждан известной честности, имевших свои дома. Под присягою обязали их: все начальнические повеления и увещания объявлять каждому в своем участке и надзирать за исполнением; ежедневно по два раза осведомляться о приезжающих и отъезжающих, отбирая от них письменные виды и разные частные сведения, и обо всем дважды в день доносить полиции, а праздношатающихся представлять начальству. Для прекращения всех средств пробираться через города беглым или подозрительным людям, выходы загорожены были палисадами, и оставлены только главные проезды, занятые караулом; в ночное время делались беспрестанные разъезды. По улицам только и слышен был скрип повозок и телег с казенным и частным имуществом, которое погружали также на барки. Мужчины, однако, не трогались, несмотря на отправление присутственных мест, казны и церковных сокровищ. В храмах оставлялось только самое нужное для богослужения. Градские общества и экономические селения оставались непоколебимы, собирались в думы и мирские сходки и делали приговоры: отпустив семейства, самим не выезжать, но каждому вооружиться, а в случае приближения неприятеля защищаться до последней капли крови. Первый подобный приговор состоялся в Козельске. Так, не страхом к Наполеону исполнялись верные подданные Александра, когда к родным полям их подходили бранные тревоги, неизвестные им с незапамятных лет. Везде ждали неприятеля, чтобы сразиться и за собою оставить один пепел. Из Твери присутственные места были вывезены в Бежецк. В самой Твери сделано распоряжение: при появлении неприятеля казенную соль топить, казенное вино выпустить из бочек, хлеб жечь и все истреблять, «сколь можно действительнее и скорее». Губернатор Кологривов доносил Государю: «Мною предприняты уже меры к разведанию о неприятельских действиях и приготовлено ему на каждом шагу отражение. Я получаю донесение, что народ готов до последней капли крови защищать свое благоденствие, Престол и православную Церковь. Беспримерный сей патриотизм понудил меня удовлетворить ревностному жителей желанию; я одобрил их усердие, предписал полициям поощрить еще, чтобы они, подъяв какое кто может иметь орудие, стали при нападении неприятеля на защиту и единодушно положили отражать злодея, не повинуясь пагубным его обольщениям. Когда по сему же случаю получено было повеление Генерал-Губернатора, позволяющее убивать Француза, яко злодея России, и мое подтверждение, то уже в пограничных к Смоленской губернии уездах, Ржевском, Старицком, Зубцовском и Тверском, начались и разъезды, которые обязаны при приближении врага к пределам, донести земской полиции и повестить крестьянам, чтобы изготовились, а между тем во всей губернии, мне вверенной, делается с успехом приготовление. Я имею наблюдение, не терпят ли жители какого принуждения, какое имеют влияние нынешние обстоятельства на нравы; но можно ли сомневаться в Россиянах? Они готовы с удовольствием пролить последнюю каплю крови за искупление себя от злодейских рук»[376]. Когда внезапным поворотом Князя Кутузова от Боровского перевоза к Подольску открылась вторжению Рязанская губерния, оставшаяся под ненадежной защитой одного ополчения, уложили к отправлению водой присутственные места, денежную казну, сокровища духовного ведомства и ждали нашествия. Но как ждали? Губернатор Бухарин издал печатное объявление, начинавшееся сими словами: «Приглашаю всех жителей городских и деревенских, особенно дворянство здешней губернии, соединиться и противостать на случай скорого к нам прихода Французов. Единодушие и поголовщина могут еще удержать злого неприятеля, который губит все огнем и мечом. Ежели же случится, что чрез нашу губернию враг покусится идти далее по России, то пусть прежде мертвыми телами нашими устелет путь свой; Бог накажет его, а соседи наши отмстят ему»[377]. В Тамбове, по получении печатного воззвания Графа Ростопчина идти на Три Горы, дворяне положили: независимо от производившегося рекрутского набора, составить внутреннее ополчение, собрать с владельческих имений более 12 000 человек, половину конных, другую пеших, и поставить их на границах губернии. Сверх сих 12 000 человек, положили иметь еще столько же в готовности. В определении сказано: «Ведая, какие насилие, грабительства, злодейства употреблены, где прошел враг человечества, особенно узнав, что злодей приближается уже к Москве, дворянство согласилось идти с вооруженным народом всюду, куда слава, честь, Отечество и Его Императорское Величество потребуют»[378]. Что можно прибавить к таким выражениям? Лишь одно пожелание, чтобы сии и подобные им слова были вырезаны на мраморе или меди и в память и назидание будущих поколений выставлены в дворянских собраниях тех губерний, где их произнесли.

Тарутинский лагерь

Усиление и устройство армии. – Изобилие и веселость в лагере. – Частности о Князе Кутузове. – Меры осторожности. – Расположение ополчения 1-го Округа. – Прибытие в Тарутино Донских полков. – Высочайший рескрипт о начатии наступательных действий.

Когда на всем протяжении неприятельских сообщений от Москвы до Смоленска пировала смерть, Русская армия, огражденная в Тарутине окопами и извещательными отрядами, насладилась, впервые после отступления от Немана, трехнедельным отдохновением. В Тарутине стала она сильнее числом, крепче устройством. Из резервов пришло 20 000 солдат, обмундированных и вооруженных, приходили полки с Дона и Урала, шли кавалерийские ремонты, привозились снаряды, сукна. Амуничные вещи были исправлены, людей снабдили сапогами, валенками, полушубками, для которых уже с Августа велено было заготовлять овчины, для главной армии в губерниях: Воронежской, Курской, Екатеринославской, Харьковской и Тамбовской, для корпуса Графа Витгенштейна в Лифляндской и Псковской. После Бородинского сражения Высочайше повелено было укомплектовать дивизии, расформировав для того слабейшие, из коих люди долженствовали поступить на пополнение дивизий, понесших менее урона. Вместо того Князь Кутузов, не уничтожая дивизий, в каждой обратил один егерский полк на укомплектование прочих пяти полков. Расформированные полки, за оставлением в них малого числа людей, отправил он к Князю Лобанову-Ростовскому для преобразования. В Тарутине объявлены были награды за Бородинское сражение и розданы пожалованные нижним чинам по 5 рублей на человека; офицерам отпущено третное жалованье. В разных местах в тылу армии учреждены госпитали, усугублены меры для скорого доставления к полкам выздоровевших, устроено следование подвод с продовольствием. Три раза в неделю отпускалась винная порция, а в дурную погоду ежедневно. Вино, овощи, плоды были привозимы целыми обозами от купеческих обществ из разных городов. Отправляя в Тарутино приказчиков с запасами, хозяева приказывали продавать товар за самую умеренную цену. У маркитантов было изобилие всякого рода товаров. Из соседних губерний приезжали крестьяне в лагерь, узнавать об участи своих родственников; жены и матери приходили с гостинцами отыскивать мужей и сыновей. Бывали радостные встречи, или проливались слезы о падших за родину. Простые шалаши, сначала наметанные наскоро, становились обширнее, красивее; в иных были даже комнаты. Для освежения солдат после четырехмесячного кочеванья на биваках устроили бани в деревнях и на берегах рек. Дни проходили в обучении молодых солдат и рекрут, особенно стрельбе в цель. У генералов и офицеров бывали роскошные обеды. По вечерам, в полках гремела музыка, раздавались песни, и среди их веселых перекатов зажигались огни биваков. Происшествия от Немана до Тарутина казались тяжелым сном, размыкалось прежнее горе, тускло в душах недавнее зарево Москвы: все оживало новой жизнью; воспрянуло убеждение, что наконец достигнули до крайней точки отступления, что неприятель не перешагнет за Нару и близок час кровавой расплаты за оскорбленную честь Державы Александра!

Для успокоения России Князь Кутузов приказал рассылать во все губернии печатные известия из армии. Уверенность всего Государства в его ум и прозорливость, о которой ходило много поговорок и анекдотов, породила заключение, всюду сделавшееся общим, что он держит Наполеона в Москве, как лютого зверя в западне. Пребывание в Тарутине было для Кутузова одной из блистательнейших эпох его достославной жизни. Со времен Пожарского никто не стоял так высоко в виду всей России. Духовные присылали ему в благословение образа и извещали о молитвах, воссылаемых ими об успехе его предначинаний. Из Казанского женского монастыря доставлены были деньги для раздачи часовым, поставленным у дверей Фельдмаршала. Граждане города Курска, по общему приговору, поднесли ему список с чудотворной иконы Знамение Божией Матери, некогда защитившей город их от врагов Отечества. Князь Кутузов получал письма, с убедительными просьбами: уведомлять, что наиболее нужно для армии. Из губерний являлись к нему от дворянского и купеческого сословий нарочные, с изъявлением совершенной готовности на всякие пожертвования. «Требуйте, – говорили они, – Светлейший Князь, требуйте, и Вы увидите, с какой поспешностью исполним ваши приказания. Имение и жизнь, все Царю в ноги!» Принимая депутатов с обворожительной лаской, Фельдмаршал обыкновенно отвечал, что повелениями Государя и общим усердием готовы уже силы и средства к безопасности Отечества, «но – присовокуплял он, – если встретится надобность, то уверен, что ваша преданность к Государю поставит врагу тысячи препон, которых он не в силах будет преодолеть». Часто приходили к нему воины-крестьяне и были награждаемы им знаками отличия Военного ордена, ибо он старался всеми средствами поддерживать и распространять народную войну. В избе его, в Леташевке, встречались и дети, лет 10–12. Не быв в состоянии, по слабости возраста, владеть ружьем, они обыкновенно просили Фельдмаршала, называя его «дедушкою», снабжать их пистолетами. Несколько раз приезжали из Калуги депутаты к Князю Кутузову узнавать о положении дел и вызывались на пожертвования. Успокоенные его уверениями, возвращались они в свои общества, с письмами от Фельдмаршала. Вот одно из них к Градскому Главе, от 3 °Cентября: «С сердечной признательностью, сопряженной с полным удовольствием, вижу я усердие ваше к любезнейшему Отечеству нашему и, присовокупляя теплые молитвы мои к вашим, прошу Всевышнего о ниспослании помощи оружию нашему на поражение и конечный удар коварному врагу, вступить на землю Русскую дерзнувшему. В настоящее время мы видим во изобилии к нам милость Божию: злодеи наши со всех сторон окружены; свободный выезд из стана, партиями, от нас везде посланными, совершенно воспрещен; люди и лошади изнуряются голодом, и каждый день во всех местах убитыми и пленными теряют они до 500 человек, что подтвердить могут и граждане ваши Гг. Елисеев и Лебедев. После чего вы видите, что молитвы наши услышаны и что Всевышнего десница ниспосылает к нам благословение свое, которое, при непрерывных восклицаниях наших к Царю Царей, усилясь, доставит нам новое доказательство, сколь много Отечество наше Им хранимо и сколь мало неприятель найдет случая гордиться долговременной поверхностью над войсками Богом данного нам Всеавгустейшего Монарха».

При всей безопасности Тарутинского лагеря, Князь Кутузов не пренебрегал мерами осторожности. Он писал Милорадовичу[379]: «По случаю теперешнего бездействия можно заключить, что неприятель делает некоторые скрытные приуготовления, а как позиция наша окружена большей частью обширнейшими лесами, то желаю, чтоб вы подтвердили казачьим полкам, содержащим передовую цепь и делающим разъезды вправо и влево, сколь можно делать оные далее, подслушивая ночью, не прорубается ли неприятель лесами, делая себе сквозь оные новые дороги». Впрочем, Князь Кутузов не полагал, чтобы Наполеон вознамерился атаковать Тарутинские укрепления. Он говорил (это его собственные слова): «Бонапарт не придет сюда. Он более заинтересован в маневре, нежели в сражении». Однажды присовокупил он: «Разбить может меня Наполеон, но обмануть – никогда!» К одной из дочерей своих писал он, от Октября: «Мы стоим на одном месте и с Наполеоном смотрим друг на друга; каждый выжидает время. Между тем маленькими частями деремся и поныне везде удачно. Всякий день берем в полон по нескольку сот человек».

Для большего обложения неприятелей в Москве и окрестностях и обеспечения соседних губерний от вторжения неприятельских шаек и грабителей Князь Кутузов велел Ополчениям 1-го Округа выступить к пределам их губерний. Тверское стало между Клином и Тверью, и частью усилило отряд Винцегероде; Ярославское, при Переславле-Залесском, прикрывало Ярославскую дорогу; Владимирское, у Покрова, заслоняло путь во Владимир; Рязанское, при Коломне, наблюдало дороги в Рязань и через Егорьевск на Касимов; Тульское было от Каширы до Алексина, а Калужское в уездах пограничных с Московской и Смоленской губерниями, делая разъезды к Ельне и Рославлю, для чего назначены были еще два казачьих полка. Пятитысячный отряд Калужского ополчения был послан охранять Брянск. От всех ополчений расставлены были ближе к Москве нети, называвшиеся кордонами. Самым значительным подкреплением армии было прибытие 26 Донских полков, составленных из ополчения, собранного на Дону по Манифесту 6 Июля. Когда впоследствии, Манифестом 18 Июля, отменено было повсеместное вооружение и для ополчения назначены только 17 губерний, приготовленные на Дону войска были остановлены впредь до востребования. Скоро прогремело Бородинское сражение и нельзя уже было медлить собранием новых сил, а потому, 29 Августа, Платов велел тронуться запасному войску. Он писал к Наказному Атаману Денисову об отправлении в 24 часа всех приготовленных к ополчению казаков, кроме дряхлых стариков и сущих калек. Против состоявшегося в Войсковой Канцелярии положения об ополчении Платов сделал одно изменение: не посылать 17– и 18-летних выростков. Их оставили по молодости лет, для исправления внутренних повинностей и присмотра за имуществом. Всему наряженному в поход войску велено следовать к Москве усиленными переходами, без роздыхов, делая в день не менее 60 верст: «Я в полной уверенности, – так заключил Платов свое предписание, – что Войсковая Канцелярия, с общим содействием с г-м Войсковым Наказным Атаманом, употребит все средства к самопоспешнейшему выкомандированию из войска в поход приготовленных к тому чиновников, тем более что войско Донское, пользовавшись издревле Высокомонаршими милостями Августейших Монархов своих, особенно ныне царствующего Всемилостивейшего Государя императора, обязано верноподданническим долгом и данной пред Богом Государю и Отечеству присягой жертвовать всеми силами для защиты любезнейшего Отечества и Августейшего Престола, против нашествия злоковарного врага, нарушающего общее спокойствие». Слова Платова нашли горячий ответ в сердцах Донцов. 26 полков, в числе 15 002 человек, и 6 орудий конной артиллерии, ведомые Генерал-Майорами Иловайским 5-м и Грековыми 1-м и 2-м, шли по 60 верст в сутки, без роздыха, чего ни одна конница Европейская не в состоянии исполнить. Наказной Атаман Денисов, уведомляя Платова о выступлении запасного войска, начинает донесение следующими словами: «Ополчение Донское двинулось уже в поход. Я должен к чести рода нашего по справедливости донесть, что все чиновники и казаки идут на защиту Отечества с совершенной ревностью и охотой, а некоторые, не довольствуясь тем, что выступают сами, помогают по мере избытка своего и другим сотоварищам своим. Не могу пред вами сокрыть прискорбия моего, что я почти один лишаюсь высокой чести быть с собратиями моими на поле брани; но что делать! Если такова судьба, безмолвно покоряюсь ей».

Первые 5 Донских полков пришли в Тарутино 29 Сентября. В иных взводах рядом находились деды и внучата их; первые – убеленные сединой, другие – в отроческих летах. Вслед за 5 полками должны были прийти и остальные 21. Из всех 26 Князь Кутузов намерен был составить 10 летучих отрядов и поручить их отличнейшим армейским Штаб-Офицерам и Донским Полковникам, а Платова с 4000 казаков отрядить для отдельных действий на путь сообщений неприятельских. Но еще не успели прийти все казачьи войска, как в первых числах Октября обстоятельства изменились и не дозволили Князю Кутузову привести в исполнение его намерение, которое, впрочем, и не соответствовало видам Государя. Его Величество уже не довольствовался одними поисками и набегами, нападением на фуражиров, бродяг и проходящие по Смоленской дороге команды и транспорты, но повелевал решительное наступление. Да и можно ли было терпеть Российскому Монарху, чтобы Наполеон присутствием своим долее осквернял Москву? Как мыслил в то время Государь о военных действиях, видно из следующего рескрипта к Князю Кутузову, от 2 Октября, то есть от того числа, до которого доведено наше описание.

«Князь Михаил Илларионович! С 2 Сентября Москва в руках неприятельских. Последние ваши рапорты от 20-го, и в течение всего сего времени, не только что ничего не предпринято для действия противу неприятеля и освобождения первопрестольной столицы, но даже по последним рапортам вашим вы еще отступили назад. Серпухов уже занят отрядом неприятельским, и Тула, с знаменитым и столь для армии необходимым своим заводом в опасности. По рапортам от Генерала Винценгероде вижу Я, что неприятельский 10 000-ный корпус подвигается по Петербургской дороге. Другой, в нескольких тысячах, также подается к Дмитрову. Третий подвинулся вперед по Владимирской дороге. Четвертый, довольно значительный, стоит между Рузой и Можайском. Наполеон же сам по 25-е число находился в Москве. По всем сим сведениям, когда неприятель сильными отрядами раздробил свои силы, когда Наполеон еще в Москве сам с своей гвардией, возможно ли, чтобы силы неприятельские, находящиеся пред вами, были значительны и не позволяли вам действовать наступательно? С вероятностью, напротив того, должно полагать, что он вас преледует отрядами или, по крайней мере, – корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что, пользуясь сими обстоятельствами, могли б вы с выгодой атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или, по меньшей мере заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и прочих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург для угрожения сей столице, в которой не могло остаться много войска, ибо с вверенной вам армией, действуя с решительностью и деятельностью, вы имеете все средства отвратить сие новое несчастие. Вспомните, что вы еще обязаны ответом оскорбленному Отечеству в потере Москвы. Вы имели опыты Моей готовности вас награждать. Сия готовность не ослабнет во Мне, но Я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов, которые ум ваш, воинские таланты ваши и храбрость войск, вами предводительствуемых, нам предвещают».

Строжайшее повеление Князю Кутузову действовать наступательно получено было им, когда война уже приняла другой оборот, Наполеон выступил из Москвы, а Русская армия тронулась из Тарутина. Не менее того, рескрипт сей должно сохранить в благоговейной памяти потомства, как свидетельство тогдашних чувствований Императора Александра. Не утомлять только врага и ждать определение судьбы хотел Он, но, с верой в помощь Бога и надеждой на Русскую силу, Он требовал битвы решительной!

Последние действия Наполеона в Москве

Скудность продовольствия в Москве. – Грабежи продолжаются. – Воззвание неприятеля к окрестным жителям. – Неприятели отправляют лазутчиков в Русскую армию. – Русские отказываются принимать деньги от Наполеона. – Заботливость его о благосостоянии Франции. – Наполеон требует войск от союзников. – Повеление о том же Министру Иностранных Дел. – Распоряжения Наполеона о ремонтах, продовольствии и пути сообщения. – Состояние неприятельских войск. – Театр в Москве. – Ярость Наполеона против Императора Александра. – Положение неприятельского авангарда.

Со всех сторон, от Смоленска до Москвы, окруженный пламенем, вооруженным народом, летучими отрядами, Наполеон видел себя более осажденным в развалинах Москвы, нежели обладающим ими. Продовольствие скудело. Слабых партий нельзя уже было посылать на фуражировку; надлежало назначать для того большие отряды, с орудиями, и, сражаясь, силой исторгать клок сена, сноп ржи и овса. Отряды, наряженные искать не побед, но пропитание, встречая повсюду сопротивление крестьян и пики Донцов[380], вынуждены были возвращаться с пустьми руками и ждать с поникшей головой решения судьбы своей на тлеющем пепле столицы. В Москве французы устроили магазины, куда свозили муку, овес, овощи, вино, сушеную рыбу, все, что находили в городе и окрестностях. Правильной раздачи провианта не производилось войскам, кроме гвардии, и потому армейские солдаты добывали пропитание насилием, ходили по городу на охоту стрелять ворон и употребляли их в пищу; ели также лошадей и кошек[381]. Попечение о продовольствии лежало особенно на Лессепсе. Но сколь ни славились между французами его сведения о России и знание Русского языка, однако же все старания его для прокормления войск были тщетны. Лессепс сам едва имел пропитание. До какой степени нуждался он в пище, свидетельствует следующее, найденное в Москве письмо его к одному из французских Генералов, просившему у него припасов для обеда: «Из толпы мужиков спешу отвечать на вашу приветливую записку. Я ничтожнейший Губернатор в свете. Вам нетрудно будет поверить моим словам, когда вы узнаете, что, посылая к вам то, что могу и от чего краснею, я делюсь с вами по-братски. У меня нет ни хлеба, ни муки и еще менее куриц и баранов. Но мне подарили вчера несколько яиц, и я имел случай купить четыре бутылки вина; тороплюсь уделить вам половину. Крайне счастлив, если это слабое доказательство моей готовности послужит залогом желания моего быть вам угодным».

Крестьяне не ехали из уездов в Москву; в самой столице войска по-прежнему предавались своеволию. В приказе Бертье, от 29 Сентября, 27 дней после вступления французов в Москву, сказано: «Грабежи продолжаются в некоторых частях города, несмотря на повеление прекратить их. Порядок еще не восстановлен, и нет ни одного купца, отправляющего торговлю законным образом. Только маркитанты позволяют себе продавать, да и то награбленные вещи. Прекращение грабежа и учреждение порядка возвратит изобилие в столицу». Лучше, нежели из приказа Бертье, можно судить о состоянии Москвы по рапортам, которые ежедневно представлялись комиссарами, или частными приставами, французскому начальству. Несколько таких рапортов находятся у нас в числе бумаг, перехваченных во время бегства неприятеля. Вот выписки из них. От 2 °Cентября, Пристав Яузской части доносил: «Грабеж продолжается; солдаты 3-го корпуса не довольствуются отнятием последнего куска хлеба у несчастных жителей, спасшихся в погребах и подвалах, но рубят их саблями, чему я сам видел несколько примеров». Пристав Арбатской части, от 23 Сентября: «Священник, которого я нашел и уговорил служить обедню, очистил и запер церковь, но в прошедшую ночь снова разломали в ней двери и замки, изорвали церковные книги и бесчинствовали». Пристав Басманной части, от 27 Сентября: «Нет ничего нового, кроме того, что солдаты позволяют себе воровать и грабить». Он же, от 29 Сентября: «Воровство и грабеж продолжаются. В моей части находится шайка воров; против нее надобно послать сильный отряд». – «Грабежи, – доносил Тутолмин, – продолжались до того времени, покуда у бедных жителей уже ничего не осталось, и они, будучи лишены домов, пищи, одежды, принуждены были искать себе насущного хлеба у самого неприятеля»[382].

Истощив бесполезно все меры к добыванию продовольствия, чего при всеместном грабеже и сделать было нельзя, учрежденный в Москве Муниципалитет прибегнул к последнему средству. Желая убедить городских жителей к возвращению в Москву, а крестьян к привозу в город хлеба на продажу, издано было следующее воззвание, названное провозглашением и напечатанное с одной стороны по-французски, а с другой по-русски. Оно помещается здесь точно в том виде, как было напечатано:

ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ

«Вы, спокойные Московские жители, мастеровые и рабочие люди, которых несчастие удалило из города, и вы, рассеянные земледельцы, которых неосновательный страх еще задерживает в полях, слушайте! Тишина возвращается в сию столицу, и порядок в ней восстановляется. Ваши земляки выходят смело из своих убежищ, видя, что их уважают. Всякое насильствие, учиненное против их и их собственности, немедленно наказывается. Е. В. Император и Король их покровительствует и между вами никого не почитает за своих неприятелей, кроме тех, кои ослушиваются его поведением. Он хочет прекратить ваши несчастия и возвратить вас вашим дворам и вашим семействам. Соответствуйте ж его благотворительным намерениям и приходите к нам без всякой опасности. Жители, возвращайтесь с доверием в ваши жилища; вы скоро найдете способы удовлетворить вашим нуждам! Ремесленники и трудолюбивые мастеровые! Приходите обратно к вашим рукоделиям; дома, лавки, охранительные караулы вас ожидают, а за вашу работу получите должную вам плату! И вы, наконец, крестьяне, выходите из лесов, где от ужаса скрылись, возвращайтесь без страха в ваши избы, в точном уверении, что найдете защищение. Лабазы учреждены в городе, куда крестьяне могут привозить излишние свои запасы и земельные растения. Правительство приняло следующие меры, чтоб обеспечить им свободную продажу: 1) Считая от сего числа, крестьяне, земледельцы и живущие в окрестностях Москвы могут без всякой опасности привозить в город свои припасы, какого бы роду ни были, в двух назначенных лабазах, то есть на Моховую и в Охотный ряд. 2) Оные продовольствия будут покупаться у них по такой цене, на какую покупатель и продавец согласятся между собой; но если продавец не получит требуемую им справедливую цену, то волен будет повезти их обратно в свою деревню, в чем никто ему ни под каким видом препятствовать не может. 3) Каждое Воскресенье и Среда назначены еженедельно для больших торговых дней; почему достаточное число войск будет расставлено по Вторникам и Субботам на всех больших дорогах, в таком расстоянии от города, чтоб защищать те обозы. 4) Таковые же меры будут взяты, чтоб на возвратном пути крестьянам с их повозками и лошадьми не последовало препятствие. 5) Немедленно средства употреблены будут для восстановления обыкновенных торгов. Жители города и деревень, и вы, работники и мастеровые, какой бы вы нации ни были! Вас взывают исполнять отеческие намерения Е. В. Императора и Короля и способствовать с ним к общему благополучию. Несите к его стопам почтение и доверие и не медлите соединиться с нами».

Таково было от слова до слова мятежническое объявление, изданное Наполеоном для приглашения русских соединиться с ним! Оно раздавалось в большем числе экземпляров Комиссарам Муниципалитета, отправляемым с фуражирами. Воззвание оставалось без действия. Комиссары боялись распространять его, потому что некоторые из них, попавшись крестьянам, были ими биты и потом, связанные, как возмутители, представлены ближним нашим военным и гражданским начальникам. На вызов соединиться с злодеями отвечал русский народ: умрем за Веру и Царя! Несколько русских купцов и мещан были по повелению Наполеона отправлены из Москвы лазутчиками в русскую армию, узнавать о силе ее и шедших к нам подкреплениях: укомплектованы ли полки после Бородинского сражения; не идет ли Князь Кутузов на Смоленскую дорогу; что в народе говорят о мире? Им велено было также разглашать об изобилии и дешевизне в Москве и намерении Наполеона зимовать в нашей столице. Отправление лазутчиков лежало на обязанности Маршала Даву. За удачное исполнение поручений он сулил большие награды, даже каменные дома. Наши принимали поручение с тайным намерением воспользоваться по выходе из Москвы свободою и избежать плена. Ни один из посланных не возвращался к неприятелю, но все являлись в наш лагерь и представляли деньги, полученные ими от французов, вместе с письменными вопросами, которые иными из них вручены были неприятелем[383]. Русские гнушались принимать от Наполеона деньги, предлагаемые даже под благовидными предлогами. В больницу для бедных, где оставалось несколько русских лекарей, свезены были французские раненые. Осматривая больницу по поручению Наполеона, Генерал-Адъютант Граф Нарбонн выхвалял наших врачей и сказал, что донесет Наполеону о попечении их о французских больных и испросит им жалование. Главный лекарь, именем врачей, благодарил Нарбонна, но, «помня долг чести и присяги, от жалования отрицался и гнушался оным, представляя, что мы, по нашему месту и службе, жалование имеем, а от другого ни от кого не желаем, и просим только, по невозможности чего-либо съестного достать, о нашем содержании, о защите заведения, о безопасности лиц и собственности»[384]. Лессепс предлагал Тутолмину взять для расходов по Воспитательному Дому денег ассигнациями. Тутолмин денег не принял и писал в донесении: «Их была одна зловредность, чтобы ссужать меня своими фальшивыми ассигнациями, коих привезли с собою весьма большое число и ими даже, по повелению Наполеона, выдавали своим войскам жалование»[385]. Поставленный твердостью Императора Александра и Русского народа в самое необыкновенное положение, Наполеон лично не ослабевал в деятельности на счет своих вооружений и управления Франции. Много декретов подписано им в Кремле о внутренних делах его Империи, даже новое Положение о Парижских театрах. Попечением о различных отраслях гражданского устройства он хотел доказать своим подданным, что великое расстояние от Москвы до Парижа не мешало ему помышлять об их благосостоянии. И действительно, спокойствие во Франции не было еще нарушено, законы сохраняли всю силу, и власть нового правления казалась твердо обеспеченной. Могущество Наполеона было в глазах парижан так велико, что, почитая завоевание России упроченным и видя Москву управляемую французским интендантом, они думали, не пойдет ли он из Москвы в Индию[386]. Сметливые немецкие книгопродавцы напечатали даже карту, с означением на ней дорог, ведущих от Днепра к Индостану. Главная забота Наполеона состояла в усилении армии его, находившейся в России. Он просил Императора Франца о подкреплении десятью тысячами человек Князя Шварценберга и приказании Австрийскому корпусу, бывшему в Галиции, произвести ложное наступательное движение в тылу Тормасова, а Короля Прусского убеждал послать в Россию 7000 человек из Кенигсберга, Кольберга и Данцига. От всех союзников своих требовал Наполеон новых войск. В этом отношении достопримечательна переписка его с Министром Иностранных Дел, Маре, постоянно находившимся в Вильне.

«Во Франции, – говорит ему Наполеон, – набираю я 140 000 рекрут, в Италии 30 000. Из Мюнхена уведомляют меня об отправлении 10 000 для укомплектования Баварского корпуса в России. Надобно набрать в Варшаве сколько можно более людей для пополнения корпуса Понятовского и ремонт для кавалерии и артиллерии. Пишите к нашему Послу в Варшаве, возбуждайте его к большей деятельности. В его донесениях много красноречия, но мало дела. Пишите также Военным Министрам в Варшаву и в Саксонию о присылке рекрутов и ремонта для Саксонского корпуса. О том же подтверждайте всем Дворам Рейнского Союза. Бородинская победа и занятие Москвы не должны усыплять рвение наших союзников[387]. Не говорю вам о поспешнейшем формировании Литовских полков. Литва должна видеть, что от ее усердия зависит ее спокойствие. Если бы в Литве было более деятельности, то теперь находилось бы тысячи четыре человек у Дриссы и они остановили бы набеги казаков; столько же стояло бы у Бобруйска и у Пинска, что избавило бы от казаков всю Литву[388]. Вам легко уверить Австрию, Пруссию и другие Дворы, что их собственные выгоды зависят от скорейшего окончания дел моих в России. Остается только одно средство благополучно довершить настоящую войну: доказать Императору Александру невозможность расстроить, извести нашу армию, как Он надеется, и убедить Его в бесполезности Его усилий против огромных способов умножения армии, находящихся у меня во Франции и заключающихся в добром расположении моих союзников. Отвсюду должно присылать ко мне подкрепление и увеличивать на словах и бумаге число войск, ко мне отправляемых. Надобно приказать союзным Дворам печатать в газетах, что они посылают ко мне вдвое более, нежели на самом деле».

22 роты артиллерии шли от Рейна к Эльбе и Одеру. 4 000 000 франков и неограниченный кредит был дан Генералу Бурсье для покупки 14 000 лошадей в Немецкой земле, Польше и Литве; 4000 лошадей велено купить в Могилеве и 1000 в Варшаве. Из Франции назначено прислать в каждую роту полков ручные мельницы, и предписано делать таковые же в Кенигсберге, Вильне, Минске и Варшаве. Для продовольствия в тылу армии, где все еще царствовало безначалие, велено заключить торги на покупку хлеба; в Ковно и Вильну назначено прислать амуничные вещи из Данцига и Кенигсберга, а привезенное из Триеста пшено сарачинское доставить в Гродно и Минск. Что касается до пути сообщения от Смоленска до Москвы, то после первого набега Дорохова Наполеон велел войскам, сопровождавшим транспорты, идти вместе, не разрываясь, и на биваках становиться вокруг обозов, а обозы отправлять из Смоленска под начальством штаб-офицеров, с прикрытием не менее 1500 человек. Наполеон приказал перепечатать и разослать к комендантам и этапным начальникам, от Ковно до Москвы, существовавшие в его армии постановления насчет следования обозов. Он велел также купить хлеба и мяса на 250 000 рублей в Можайске, Гжатске, Дорогобуже и Вязьме и довольствовать оными проходящие войска. Для большего обеспечения сих последних назначил он проложить новую дорогу из Смоленска, верстах в 7 или 10, параллельно со старой, в краю менее разоренном, но таким образом, чтобы новый проселочный путь выходил на Вязьму, Дорогобуж и другие города. Велено всех людей, к какому бы роду войск они ни принадлежали, проходивших поодиночке, задерживать в Смоленске, составлять из них маршевую колонну, в 10 или 12 000 человек, с 12 орудиями, и, снабжая их десятидневным провиантом, посылать по новой дороге, со всеми обозами, столпившимися в Смоленске. Наполеон приказал Маршалу Виктору, вступившему 23 Августа в Россию: 1) наблюдать дороги из Вильны к Смоленску через Минск и Могилев; 2) в случае нужды подкреплять Сен-Сира в Полоцке и сторожить, чтобы какие-нибудь из Русских войск, ускользнув от наблюдения Сен-Сира и Князя Шварценберга, не пробрались в тыл Наполеона; 3) служить резервом главной армии, находившейся в Москве. Повеление застало Виктора в Минске, откуда он тотчас выступил и, 15 Сентября, пришел в Смоленск. Через несколько дней получил он приказание возвратиться и стать между Полоцком и Минском. «В сей позиции, – писал ему Наполеон, – составите вы главный резерв и, смотря по обстоятельствам, пойдете на помощь Князю Шварценбергу для заслонения Минска, или подкрепления Сен-Сира, или прикроете Вильну, или наконец двинетесь к Москве для моего усиления»[389]. Оставя в Смоленске одну дивизию, Бараге д’Илье, Виктор расположил остальные войска своего корпуса в Сенно, Бабиновичах и Орше, куда перешла и его корпусная квартира.

Ежедневно присутствовал Наполеон на разводах гвардии в Кремле, где также осматривал полки, стоявшие близ города. Пехота была лучше конницы и артиллерии. Она отдыхала весь Сентябрь; ее ряды пополнились выздоровевшими; мундиры и обувь были исправлены найденными в Москве сукнами и кожами. Из кавалерии только гвардейская оказывалась годной для службы, а армейские конные полки доведены были до крайности усиленными переходами от Немана до Москвы, Бородинским сражением, недостатком корма и фуражировками, подвергавшими французов беспрестанным поражением со стороны крестьян и казаков. Донцы гарцевали иногда в виду Москвы; бывали примеры, что они врывались даже в самые заставы столицы[390]. Артиллерийские и обозные лошади с каждым днем приходили в худшее состояние. Более всего страдала нравственная сила армии. Наполеон не мог восстановить подчиненности, потрясенной четырехнедельным своеволием и грабежом в Москве. Из отданных по его гвардейскому корпусу приказов видно, до чего ослабела служба и достигло неуважение даже к самому Наполеону. Приведем примеры. В приказе от 22 Сентября сказано: «Невзирая на все повеление, караулы не исполняют своей обязанности; ночью часовые не окликают проходящих». От 24 Сентября: «Сегодня, на разводе, офицеры не салютовали шпагою Императору».

Наполеон укреплял Кремль и хотел привести его в такое положение, чтобы можно было держаться в нем против внезапного набега наших войск. Безмолвный, вековой свидетель дивных судеб Отечества, Кремль должен был служить оплотом для врагов, и 50 орудий взвезли на стены, и для удобнейшего действия артиллерии приказано сломать несколько строений вне Кремля, «а именно, – сказано в повелении Наполеона, – срыть мечеть»[391]. Он называл мечетью церковь Василия Блаженного, памятник покорения Казани, торжества Христианства над Исламизмом! Потом Наполеон отменил это повеление и стал укреплять Новодевичий монастырь, куда сам приезжал 23 Сентября. Он лично приказал заколотить задние ворота наглухо, завалить их землей и поставить на них по одной пушке; для входа оставить боковые ворота и против них соорудить батарею. В церкви Иоанна Предтечи, близ Новодевичьего монастыря, велел он стены подбить и потом церковь взорвать, что и было исполнено[392]. Стараясь поддержать в войсках бодрость, Наполеон приказал рассевать слухи о мнимых успехах, одерживаемых его боковыми корпусами, об осаде Петербурга, разбитии Графа Витгенштейна, приближении к Москве больших подкреплений и обильных запасов и, наконец, о намерении своем зазимовать в Москве. Устроили два театра, один в доме Познякова, другой в Кремле, и собрали остатки находившейся в Москве французской труппы. «Когда нам велели играть комедию, – пишет одна из тогдашних актрис, – то мы подумали, что над нами шутят. У нас не было ни платья, ни башмаков; однако ленты и цветы были скоро найдены в солдатских казармах; поставили декорации, зажгли лампы, и мы начали представление на дымящихся развалинах города»[393]. Оркестр состоял из музыкантов одного Лифляндского помещика, который переселился из Риги в Москву, а при нашествии неприятеля уехал, оставя там музыкантов. Когда припасы начали скудеть, проголодавшимся французам пришлось не до музыки, и они с хлеба долой выслали оркестр за Тверскую заставу, откуда он пришел к отряду Генерала Винценгероде.

Театр, смотры, разводы, декреты о внутреннем устройстве Франции не утоляли кипучей деятельности Наполеона, не удовлетворяли замыслам, исполнявшим его душу при вторжении в Россию. Не затем пришел он в Москву, чтобы в Кремле смотреть на комедии, слушать концерты, любоваться церемониальным маршем своей гвардии. Скука одолела его, а презрительное молчание Александра разъярило новым мщением. Он приказал отыскивать в уцелевших от пожара архивах и книгах все, относившееся до Пугачевского бунта. Этого мало. Государственный Секретарь Дарю изготовил возмутительное воззвание против нашего Правительства. Нелепость сия осталась в проекте, о существовании которого нет официальных документов, но сохранилось показание одного добросовестного Московского жителя. Он находился тогда в Москве и часто был призыван к Дарю на совещание, а потом явился к Князю Кутузову и был отправлен им в Петербург[394]. Душевные свойства Наполеона, его намерение раздробить Россию, поступки его в Вильне, где Литву, Волынию, Подолию и Белоруссию торжественно приглашал он к отторжению от Империи, присяга, к коей старались приводить жителей в занятых неприятелем губерниях, печатное провозглашение Наполеона в Москве, призывавшее русских соединиться с ним, словом, все обстоятельства не дозволяют усомниться в справедливости показания насчет проекта сумасбродной прокламации, изобличавшей также величайшее невежество в нашей истории. Наполеону были известны манифесты Государя, воззвание Синода, печатные объявления Правительства об ополчении и вооружениях. Все сии акты, как видно из отбитых у неприятеля бумаг, были переводимы для Наполеона[395]. Из них удостоверился он, что Император Александр подвигал на брань все силы России, физические и нравственные, хотел, чтобы война была почитаема войной за Веру, за Церковь, войной религиозной, следственно, самой губительной. Тогда злоба Наполеона против Государя дошла до исступления, и для поколебания России он прибегнул к средствам, изложенным в воззвании, которые показывают, что разум его был омрачен страстями, и вместе с тем служат доказательством, что он решительно не имел понятия о России и насчет ее был в таком же заблуждении, в каком и поныне коснеет Западная Европа.

Когда Наполеон предавался в Москве порывам бешенства против Императора Александра, а войска его разбойничали, авангард Мюрата бедствовал. Лагерь его, с 2 °Cентября по 6 Октября, стоял вдоль Чернишны, на дороге из Тарутина в Москву. По сторонам его, иногда и в тылу, вооруженные крестьяне и летучие отряды нападали на французов. Мюрат приказал наконец сопровождать фуражиров пехоте с артиллерией[396]. Час от часу менее привозили с фуражировок. Рожь, ячмень и гречу варили сырыми, кипятя в воде до тех пор, пока зерна лопались. Тогда снимали с зерен шелуху и употребляли их в похлебки. За недостатком мельниц, офицеры и солдаты мололи руками на жерновых каменьях несушеные и непровеянные зерна и пекли из них хлеб или мякину, смешанную с соломой и шелухой. Редко удавалось фуражирам пригонять рогатый скот и овец, а потому войско принуждено было питаться конским падалищем, валявшимся по полям и в лагере. Всего более нуждались в соли и вместо ее употребляли порох, но от такого соления происходили неутолимая жажда и поносы, заставившие отказаться от пороха. Масла и сала вовсе не было; клали в пищу сальные свечи, предварительно вынимая из них светильны. Голод достиг до такой степени, что и с этой приправой находили кушанья вкусными[397]. В дровах тоже был недостаток. Сначала топили хлевами, амбарами и омшниками соседних селений, а потом принялись ломать крестьянские домы; в ближних окрестностях осталось только малое число изб, занятых генералами и больными. Последние страдали особенно зубной болью, кашлем, поносом, рожей, следствием несварения пищи и простуды, коей подвергались люди, едва имевшие небольшое количество соломы. Стараясь согреться в холодные ночи, обкладывали себя соломой, но не находили теплоты. Заморозы становились уже столь сильны, что по утрам солома обыкновенно покрывалась ледяной корой. Тощие лошади, без корма и по ночам замундштученные, стояли возле биваков, под открытым небом, и заносились инеем.

Сообщение авангарда неприятельского с Москвой почти прекратилось. Нельзя было ездить из Винкова в Москву иначе, как в сопровождении сильного конвоя. Без того отправлявшиеся из Мюратова лагеря в столицу подвергались нападениям казаков и поселян[398]. Таким образом, авангард Наполеона стал как будто отрезанный от главной его армии. Офицеры и солдаты, одинаково терпевшие от голода, болезней и осенней погоды, собирались вокруг бледных бивачных огней укорачивать разговорами бессонные ночи. Горевали о своем положении, судили о жребии, ожидавшем их в неизмеримом Отечестве нашем, но не колебались, однако же, в веровании в счастье и военное искусство Наполеона. Многолетние успехи его были для войск ручательством, что он выведет их из России невредимыми, торжествующими, что труды и изнурение скоро вознаградятся блистательным миром. В неприятельской армии знали о сделанных Императору Александру предложениях и посылке Лористона в Тарутино, а потому временное бездействие воюющих сторон неприятели почитали перемирием, заключенным до получения ответа из Петербурга. В скором подписании мира тем менее сомневались в войсках Мюрата, что на передовых цепях совсем не завязывали перестрелки и стояли спокойно. На наших аванпостах ежедневно разъезжал Милорадович, рисуясь на статном коне. Вдоль своей цепи то же самое делал Мюрат. Иногда, съезжаясь на близкое расстояние, они раскланивались и один другого приветствовали, но не вступали между собой в продолжительные разговоры, как писали о том в современных газетах. Мюрат несколько раз посылал уведомлять Наполеона о лишениях, претерпеваемых войсками, и опасности авангарда, стоявшего в виду Русской армии, которая могла с часа на час атаковать его. От Мюрата не могло быть и то сокрыто, что в Тарутине не помышляли о мире. Он ежедневно слышал, как производились у нас ученья с пальбою, получал беспрестанно донесения фуражиров о восстании народном. Переговорщики его, приезжавшие к Милорадовичу для осведомления о пленных или для доставления к ним писем и денег, возвращаясь к своим, говорили, что Русские в изобилии, веселы, бодры, убеждены, что война не только не близка к окончанию, но едва начинается. В самом деле, эта мысль становилась у нас все более и более общей и была одним из великих последствий оставления Москвы. Слова «Москвы нет!» пресекли разом все связи с ней и разрушили заблуждение, видевшее в ней всю Россию. Падение Москвы открыло Русским высший предмет для их усилия: оторвало их от Столицы и обратило к защите Государства.

Сколь ни были справедливы опасения Мюрата, но он не получал удовлетворительного ответа от Наполеона. Наконец отправил он к нему адъютанта, для подробного донесения о своем положении. Выслушав посланного, Наполеон отвечал: «Имея легкую конницу, можно найти продовольствие везде, и селения вокруг авангарда еще не вовсе разорены». Потом, рассматривая на карте позицию авангарда, спросил: «Что за странная мысль пришла Мюрату стать в лощине? Ему следовало расположиться на Наре». – «Он хотел стать на берегах ее, – отвечал адъютант, – но неприятель не допустил». Наполеон возразил: «Русские не будут атаковать вас; им покой нужнее, чем вам. Моя армия теперь в лучшем положении, нежели когда-либо; несколько недель стоянки принесли ей великую пользу. Скажите Неаполитанскому Королю, что завтра пришлю ему муки и приказываю непременно держаться на занятой им позиции. Он не будет атакован, но если последует на него нападение, то пусть остановится при Воронове и укрепит там дефилеи»[399]. Разговор сей происходил 3 °Cентября, накануне того дня, когда, отчаясь получить из Петербурга ответ на мирные предложения, Наполеон начал готовиться к выступлению из Москвы.

Действия, в августе и сентябре, финляндского корпуса, рижского гарнизона и графа Витгенштейна

Расположение отдельных корпусов и отрядов. – Бездействие около Риги. – Прибытие Финляндского корпуса в Ревель. – Назначение Финляндского корпуса и Рижского гарнизона. – Недоразумение насчет числа войск. – Наступательные действия на Экау, Бауск и Митаву. – Причина неудачи. – Возвращение наших войск из Курляндии в Ригу. – Замечания Государя на действия Графа Штейнгеля. – Выступление Финляндского корпуса на соединение с Графом Витгенштейном. – Прибытие Макдональда в Курляндию. – Бездействие около Риги до глубокой осени. – Взаимное положение Сен-Сира и Графа Витгенштейна. – Повинности и пожертвования Псковской губернии. – Партизаны Графа Витгенштейна. – Прибытие Петербургского ополчения к Полоцку.

Происшествия от Смоленска до Тарутина столь важны, что нельзя было отвлекать от них внимания читателя и занимать его тем, что делалось тогда во второстепенных армиях, находившихся в областях, удаленных от сердца России. Сражение под Смоленском, Бородинское побоище, падение Москвы, Тарутинский лагерь, восстание Русского народа, обманутые надежды Наполеона, железная воля Александра отмстить за оскорбленное Отечество – вот предметы, перед которыми если не исчезают, то бледнеют случаи, происходившие в то самое время в других частях театра войны. Доведя описание ее до 1 Октября, когда Наполеон приступает к распоряжениям об отступлении, между тем как Александр шлет Князю Кутузову повеление двинуться вперед, необходимо изобразить, что совершалось в течение Августа и Сентября в боковых армиях и корпусах, стоявших в Литве, на Волыни и на берегах Двины.

Говоря в последний раз о войсках, действовавших отдельно от главных армий Князя Кутузова и Наполеона, мы оставили их в следующем расположении: 1) Граф Витгенштейн был против Полоцка, где стоял Сен-Сир. 2) Эссен в Риге; против него Макдональд, на пространстве от Митавы до Якобштата. 3) Игнатьев в Бобруйске, наблюдаемый Домбровским. 4) Эртель в Мозыре; против него Австрийский Генерал Мор. Наконец, 5) Тормасов, отступивший после Городеченского сражения за Стырь, ждал там соединения с Дунайской армией, ведомой Чичаговым из Молдавии. Против Тормасова стояли Князь Шварценберг и Ренье. Таким образом, в Августе месяце наши отдельные корпуса и армии, на обширном пространстве, были без взаимной связи одни с другими. Все они, в течение двух месяцев, не предпринимали никаких значительных действий: Эссен, Граф Витгенштейн и Тормасов ждали усиления; Игнатьев и Эртель были слишком слабы в силах, а первый и по причине самого назначения своего защищать крепость должен был оставаться на одном месте. Находившиеся против наших войск неприятели, также на большом расстоянии поставленные, находились, однако, в связи между собою, занимая внутренний путь действий и упираясь на корпус Виктора, поставленный Наполеоном в центре общих сообщений. Расположение войск Русских и неприятельских, между Неманом и Днепром, Стырем и Двиной, было в Августе следующее:

У Риги Эссен, Макдональд.

На марше к Риге Граф Штейнгель

У Полоцка Граф Витгенштейн, Сен-Сир

У Мозыря Эртель, Мор

У Бобруйска Игнатьев, Домбровский

У Лука Тормасов, Князь Шварценберг и Ренье

На марше в Луцк Чичагов

В Орше Виктор

После пожара Ряжских предместий и неуспешного требования Прусским Генералом Гравертом сдачи Риги, в окрестностях ее все было спокойно. Макдональд, с одной дивизией своего корпуса, Гранжана, находился в Динабурге; другая дивизия, из Пруссаков, наблюдала Ригу с левого берега Двины. Во весь Август Макдональд не трогался из Динабурга, где ожидал назначенного для осады Риги парка, состоявшего из 130 Прусских орудий и 16 Мая отправленного водой из Данцига через Кенигсберг в Тильзит. 1 Августа выгрузили его на берег и 29 привезли в Руэнталь, подле Бауска. Не успел еще Макдональд сделать предварительных распоряжений к осаде, как получил от Наполеона повеление не начинать ее. Повеление было отправлено на марше из Бородина в Москву, куда устремлялись все надежды Наполеона. По его расчетам, в древней столице нашей долженствовал решиться вопрос о мире, к ускорению коего взятие Риги не могло способствовать. Дело состояло в огромлении Императора Александра вступлением в Москву, а потому предположенная при начале похода осада Риги была отменена, как предмет побочный, не могший уже иметь влияние на жребий войны.

Макдональд из Динабурга и Граверт из Митавы не делали против Риги никаких покушений, которые, впрочем, и не могли произвесть ничего другого, кроме бесполезной траты людей. Эссен с своей стороны почитал себя слишком слабым для вылазок. Его разъезды завязывали иногда между Ригой и Олаем перестрелку с Пруссаками, но сии мирные неприятели, с течением политических обстоятельств и против воли увлеченные под знамена Наполеона, никогда не атаковывали первые. Они ограничивались одним отпором, отстреливались и отбивали набеги наших легких войск. Вскоре Генерал Йорк поступил на место Граверта; приняв начальство над Пруссаками, он имел тайное свидание с Эссеном и уверил его в своих чувствованиях ненависти к Наполеону. Сшибки на передовых цепях прекратились.

Прибытие из Финляндии Графа Штейнгеля с корпусом должно было изменить положение дел около Риги. Корпус его, посаженный на суда в Або, Гельсингфорсе и на Аландских островах, начал в разных отделениях прибывать в Ревель. Первые войска вступили на берег в самый день Бородинского сражения, но многие суда были застигнуты противными ветрами; иные возвратились в Свеаборг, с изломанными снастями, другие сели на мель. Не желая терять времени в ожидании не прибывших еще за бурями войск, Граф Штейнгель выступил в поход с теми полками, которые уже были на берегу, числом до 10 000 человек. 8 Сентября пришел в Ригу авангард его, а через два дня явились и остальные войска, высаженные в Ревеле. Появление их в Риге было почтено жителями, более двух месяцев находившимися в великом страхе, знаком избавления.

При отправлении войск из Финляндии первоначально хотели употребить их для освобождения Риги от осады и овладения неприятельской осадной артиллерией[400]. Но, по возвращении Своем из Або в Петербург, когда составлен был общий операционный план, Государь назначил Графу Штейнгелю обширнейший круг действий. Корпус его входил в состав движений, предписанных всем армиям, о чем подробно дано было знать, 1 Сентября, ему и Эссену, в Высочайших повелениях, сущность коих заключалась в следующем: 1) Когда Финляндский корпус станет приближаться к Риге, то Эссену употребить ддя внутренней службы в крепости находившиеся на судах морские экипажи, а 20 000 человек послать с Левизом по левому берегу Двины, через Экау на Фридрихштат, с целью, до прибытия Финляндского корпуса, обратить на себя внимание Макдональда и отвлечь его от Графа Витгенштейна. 2) Финляндскому корпусу выступить из Риги к Экау. Не теряя из вида истребление осадной артиллерии, или соединиться с Левизом, если превосходство неприятеля против последнего того востребует, или взять направление через Бауск на Биржи. 3) В сем случае Левизу равняться с Финляндским корпусом и идти из Фридрихштата в Нерфт, после чего оба корпуса, находясь в тесной связи, долженствовали открыть самое сильное наступление. Им велено было отвлекать Макдональда от Графа Витгенштейна и придерживаться влево к Виленской губернии, к стороне Видз и Свенцян, чтобы там встретить Сен-Сира, долженствовавшего уже быть разбитым и преследуемым войсками Графа Витгенштейна, сменить сего последнего и, прогнав остатки неприятеля за Неман, стать в Вильне, откуда наблюдать вдоль Немана за Пруссаками, служа резервом для армий, назначенных соединиться на Березине.

Такова была воля Императора касательно Финляндского корпуса и Рижского гарнизона, но наши Генералы не смогли привесть ее в исполнение. Началось с того, что произошло недоразумение между ними насчет взаимного старшинства в чинах. Потом оказалось войск меньше, нежели полагали в операционном плане. Считали, что с Левизом могут выступить из Риги 20, а с Графом Штейнгелем 15 тысяч. На деле оказалось, что Эссен оставил для защиты Риги и Динаминда 5000 человек, а Левизу отряжал с небольшим 10 000, то есть половину того, что предполагалось Государем, но и сии 10 000, по превосходству в числе неприятеля, Эссен не решился отправить в Фридрихштат прежде прибытия Графа Штейнгеля. Что касается до сего последнего, то у него также недоставало еще до 5000 человек, задержанных бурями и которых он не остался ждать в Ревеле. Следственно, для предположенных действий назначалось Государем: в корпусе Левиза 20 000, у Графа Штейнгеля 15 000, всего 55 000 человек, а налицо оказалось: у первого 10 000, у второго 11 000, всего 21 000 человек. По совещании в военном совете, Эссен, Граф Штейнгель и Левиз положили начать немедленно наступление и атаковать Йорка, стоявшего с большей частью своего 16-тысячного корпуса между Митавой и Олаем; парк, первоначально назначенный для осады Риги, находился в Руэнтале. Атаку провели 14 Сентября, с трех сторон: 1) На правом фланге Контр-Адмирал Моллер с Флотилией пошел по Больдер-Аа. Двухтысячный отряд Генерал-Лейтенанта Бриземана должен был содействовать ему к вытеснению неприятельских постов из Шлока и Кальнецема, а потом к атаке Митавы и угрожению тыла Пруссаков. 2) Против Олая поставили Полковника Барона Розена с 1000 человек и приказали ему прикрывать плотины от Риги до Митавы, преследуя неприятелей, когда они будут отступать. При отряде Барона Розена находился Эссен. 3) Главная колонна, состоявшая из Финляндского корпуса и Рижского гарнизона, 18 000 пехоты, 1500 конницы и 23 орудия, построилась на Бауской дороге у Кательгольма. Поутру 14 Сентября авангард главной колонны тронулся к Фламенкругу, опрокинул Прусские передовые отряды и к вечеру дошел до Таможни. Корпус расположился при Даленкирхе, откуда один батальон послан в Берземюнде, а 2 батальона в Плакенцен, во фланг неприятельской позиции у Олая. Узнав о сем наступательном движении, Йорк начал сосредотачивать весь корпус у Экау, куда, как на сборное место, избранное им для прикрытия осадного парка в Руэнтале, велел спешить всем отрядам и разъездам, стоявшим на разных дорогах. 15 Сентября Граф Штейнгель продолжал движение, после полудня подошел к Экау и атаковал Йорка. После краткой обороны Пруссаки отступили за реку Экау, заняли позицию и держались упорно, пока на обоих флангах их не показались войска, посланные им в обход. Тогда Йорк отошел за реку Аа и стал между Бауском и Руэнталем, впереди парка, в намерении защищать его до последней крайности[401]. К отступлению побудило Йорка и то обстоятельство, что к нему не присоединился еще Генерал Клейст, которого он ожидал из Митавы. Бауск в ту же ночь был занят нашим авангардом. Граф Штейнгель ночевал при Экау.

До сих пор выгоды были на нашей стороне, по причине превосходства в числе. Оставалось пользоваться успехом и всему корпусу пройти Бауск, откуда стоило только, так сказать, протянуть руку на осадную артиллерию; в виду ее уже стояли бывшие в авангарде 2 запасных эскадрона Гродненских гусар. Вместо того, в решительную минуту Граф Штейнгель добровольно себя ослабил, отрядив из Экау через Гарозен на Митаву Полковника Экельна, с 3000 человек, и велев 2 батальонам, посланным накануне на Плакенцен, идти тоже на Митаву, для совокупного действия с Бриземаном, шедшим от Шлока, и Бароном Розеном, стоявшим у Олая. В то время когда наш Генерал раздроблял свои войска, Йорк сделал противное и тем склонил успех на свою сторону. Он решился пожертвовать временно Митавой, велел Клейсту спешить к нему на соединение, отчего стал сильнее Графа Штейнгеля, и для спасения осадного парка вознамерился не выжидать нападения, но перейти на правый берег Аа у Низотена и атаковать наших.

Оставив впереди Руэнталя отряд, Йорк двинулся вниз по Аа, к Низотену, где примкнул к нему Клейст. Граф Штейнгель, узнав о сем движении, оставил Баускую дорогу и повернул вправо, тоже к Низотену, чтобы атаковать Йорка. Ночью послал он часть корпуса вброд через Аа, при Цемалене, в левый фланг Пруссаков. За темнотой, переход через реку и нападение не были произведены в порядке; люди сбились с дороги и даже стреляли в своих, после чего велено перейти обратно за реку и Граф Штейнгель не отважился продолжать наступательных действий. «Ночью открылось, – говорит он в донесении, – что неприятель был третьей частью сильнее меня, а не так, как прежде полагали, от 10 до 12 000 человек. Столь великая несоразмерность сил, особливо кавалерии и конной артиллерии, заставила меня, для сохранения войск на важнейшие предприятия и для соединения моего с полками, идущими от Ревеля, отступить к Риге, к чему меня также понудило и то, что в пространных равнинах Курляндии не мог я нигде взять крепкой позиции»[402].

Йорк тотчас воспользовался превосходством сил и ошибками своего противника. С рассветом 18 Сентября он перешел со всем корпусом через Аа, атаковал наш арьергард и преследовал его до Анненбурга. Тут местоположение позволило арьергарду держаться несколько времени, между тем пока главный корпус отступал через Гарозен на Олай, где Граф Штейнгель соединился с отрядами Бриземана и Барона Розена, которые, во время движения его на Экау и Руэнталь, вошли в Митаву, но, узнав об отступлении Графа Штейнгеля, возвратились. Два дня защищали наши Митаву, истребили там материалы, приготовленные для построения моста на Двине, и взяли 4 медных осадных орудия и много разной амуниции. Это были единственные трофеи предпринятого похода в Курляндию, стоившего нам 1900 убитых и без вести пропавших и 578 раненых; у неприятеля взято в плен более 400 человек. 2 °Cентября отошли войска в Ригу, где их возвращение, после неудачи, произвело тем более грустное впечатление, что в тот самый день пришло известие о занятии Французами Москвы. Падение ее почитали в Риге за разрушение всех надежд; уныние было общим[403]. Государь сделал Графу Штейнгелю следующие замечания: 1) «Если вы предвидели, что вверенный вам корпус, до прибытия остальных из Ревеля полков, находится в слабом для действия состоянии, то следовало бы вам дождаться оных. 2) Я нахожу неправильным оставление ваше в Митаве части войск без всякой нужды, ибо в сие самое время войска неприятельские уже вышли все из сего города, почему таковое бесполезное раздробление вашего корпуса полагаю Я причиной сей неудачи. 3) Выступивший из Риги 14 Сентября корпус, для действия на Митаву и Экау, составлял по Моему счету, исключая последние, не прибывшие из Ревеля войска, с лишком 20 т, следовательно, с вероятностью полагать можно было, что сие число устроенных Российских войск могло с пользой сражаться противу равного числа, собранного из разных наций неприятеля. В военных предприятиях меры средние весьма редко удаются. Самая их умеренность и бережливость часто препятствуют успеху, особливо раздробя свои силы, как сие было сделано в сем случае, оставя отряд в Митаве, а другой у Шлока»[404].

Так рушилась первая попытка исполнить операционный план, повеленный Государем. Не желая оставаться в бездействии в Риге, Граф Штейнгель испросил у Генерала Эссена разрешение идти усиленными маршами правым берегом Двины на соединение с Графом Витгенштейном. Он надеялся прибыть к Придруйску дней в 10 или 11 и там, в одно время с Графом Витгенштейном, перейти через Двину, дабы пресечь неприятелю дорогу на Вильну, действовать с выгодой в тесных местах между Придруйском и Брацлавом против нападений Макдональда или вместе с Графом Витгенштейном атаковать Полоцк. «Если нам посчастливится разбить совершенно Сен-Сира, – доносил он Государю, – тогда один Макдональд будет слишком слаб, чтобы нам сопротивляться, и при нашем движении к Неману ему должно будет покинуть свои замыслы на Курляндию. Если Графу Витгенштейну не назначено идти к Неману, то он может своими движениями, клонящимися к соединению с Тормасовым и Чичаговым, быть в состоянии действовать с успехом в тылу большой армии Наполеона. Наконец, ежели Макдональд собрал все свои силы для нападения на Графа Витгенштейна, то он очистит Курляндию и лишит себя через то выгод своей кавалерии, которой придется действовать в неудобных для нее местах. Что касается до осадного парка, то неприятель, держась близ орудий, защищает их с великим упорством, так что теперь еще нельзя взять парка»[405]. Копию с своего донесения Государю представил Граф Штейнгель Эссену, который решился, для выигрыша времени, не ожидать Высочайшего повеления о предположенном движении Финляндского корпуса и приказал ему выступить из Риги на соединение с Графом Витгенштейном. 25 Сентября корпус отправился к Придруйску, по проселочной дороге, через Кайнен, Эрлу, Берсон, Каменец и Креслав. В нем находилось под ружьем 10 000 челове[406] потому, что несколько полков, удержанных противными ветрами, не успели еще присоединиться к нему. В Риге и Динаминде осталось гарнизона с лишком 17 000 человек[407]. Узнав о новом движении Графа Штейнгеля, Государь писал ему: «По отдаленности, в коей Я нахожусь, и по неудобностн переменить нынешнее ваше направление, не могу дать вам иного разрешения, как изъявить желание Мое, чтобы новые действия ваши увенчаны были лучшими успехами»[408].

Следствием покушения Графа Штейнгеля против Йорка на Экау и Митаву было то, что Макдональд, узнав о его наступательном движении, оставил один полк и два орудия в Динабурге, а с прочими войсками пошел поспешно на Экау. По прибытии нашел он, что военные действия прекратились, наши уже отошли к Риге, а Пруссаки занимали места, на которых они прежде были расположены. Макдональд стал в Салгалене, между Митавой и Бауском, а пришедшую с ним дивизию Гранжана отослал назад к Иллуску, на один переход от Динабурга. От такого неблагоразумного распоряжения дивизия Гранжана вовсе не приняла участия в войне. Макдональду следовало оставить Гранжана при себе, для оборонительных или наступательных действий против Рижского гарнизона, или отослать его к Сен-Сиру в Полоцк. Отправляя же его в Иллуск, он поставлял его в невозможность быть кому-либо полезным. Макдональд приказал Пруссакам занять пространство от Балтийского моря до Экау и Фридрихштата. Резервы стали в Митаве, Анненбурге, Салгалене и Якобштате. Бывший в Руэнтале осадный парк отправлен назад. Наши передовые войска защищали Олай, Балдон и Нейгут. До глубокой осени обе воюющие стороны пробыли в сем положении и совершенном бездействии. И Сен-Сир стоял у Полоцка неподвижно в течение Августа и Сентября. Он укрепил город и ближние селения редутами и батареями и на речках построил шлюзы, чтобы в случае нужды затопить окрестности. Из наступательного положения, предписанного Наполеоном, Сен-Сир перешел в оборонительное. Причиной тому было, что Макдональд, на предложение Сен-Сира отрядить к нему 12 000 человек, отвечал: «Более 4 или 5000 прислать вам не могу, будучи обязан оберегать великое пространство от Балтийского моря до Динабурга. Ослабив себя 12 тысячами, подвергаюсь я атаке Рижского гарнизона, ибо, после отправления к вам требуемых вами войск, он будет сильнее меня. Но и 5 тысячам, которые могу отрядить к вам, опасно идти по правому берегу Двины на соединение с вами: Граф Витгенштейн не допустит их до вас и разобьет на пути». Сен-Сир отвечал, что ему мало 5000 для наступательных движений против Графа Витгенштейна, начинавшего получать подкрепления. В переписке проходило время; Макдональд не посылал войск Сен-Сиру, а сей последний не почитал себя довольно сильным атаковать Графа Витгенштейна и ограничился одним наблюдением, стараясь только, чтобы наш Генерал, как о том писал Наполеон Сен-Сиру из Москвы, не сделал какого-нибудь движения в тыл главной Французской армии[409].

Граф Витгенштейн также не предпринимал наступательных действий, сперва потому, что корпус его понес большую потерю в людях и имел необходимость в отдыхе после трехнедельных, беспрестанных сражений, начавшихся 17 Июля при Якубове и кончившихся 6 Августа под Полоцком. Малочисленность корпуса не дозволяла атаковать Сен-Сира, который укрепился и превосходил нас силами. Потом, в начале Сентября, Граф Витгенштейн получил общий операционный план, по коему обещаны ему были свежие войска и предписывалось начать действия не ранее 1 Октября. В ожидании сего срока и усилений, ему нельзя было трогаться с места; следственно, он и Сен-Сир были осуждены обстоятельствами на временное бездействие, а между тем выгоды склонились на нашу сторону, чему главной причиной был недостаток продовольствия в неприятельских войсках. Сперва добывали жизненные припасы реквизициями, но вскоре мера сия оказалась безуспешной. Сен-Сир разделил окрестности Полоцка на округи, с расписанием и разграничением на картах, в какой из округов посылать каждой дивизии за припасами. Вскоре ближние к городу деревни и мызы оскудели от излишних требований и грабежа, которыми сопровождались фуражировки. Сам Сен-Сир сознается, что большое число солдат расходилось для мародерства[410]. Потом появились повальные болезни, особенно между Баварцами; их умирало ежедневно от 100 до 150 человек. В лазаретах не стало лекарств. Баварский историк войны 1812 года говорит: «Можно считать чудом, если кто из нас не погиб на берегах Двины от меча Русских, болезни или голода. Нужны были все усилия начальства, для удержания войск в повиновении. Когда пальба с Полоцких укреплений возвестила нам о Бородинской победе, то в наших рядах уже оставалось так мало людей, что почти некому было защищать знамен, и полки сдавали их в Комиссариатское ведомство»[411].

Полоцк опустел. По улицам видны были только голодные, больные Французы, Швейцарцы и Баварцы; заразительным воздухом опасно было дышать. Сен-Сир, в своих Записках, говорит: «Полоцк превратился в госпиталь, и, к довершению несчастия, ощущали мы недостаток во всем нужном для больных»[412].

В лагере Графа Витгенштейна, как в Тарутине, не знали нужды, жили в изобилии, чему способствовало неограниченное усердие Псковитян, имевших счастие видеть, что главным вождем сил Александра был тогда один из их земляков – Кутузов. Они несли в дар Отечеству что могли: деньги, хлеб, скот, подводы. Псковская губерния служила главным источником продовольствия для корпуса Графа Витгенштейна, а также подвозила съестные припасы из Новгородской губернии. С Июля месяца были отправляемы через Псков на Себеж 10-дневные пропорции сухарей, овса, мяса и вина на 35 000, а с 5 Сентября на 55 000 человек. Псков и Остров были главными складочными, а Люцин и Себеж развозными местами, откуда продовольствие отправлялось по следам корпуса Графа Витгенштейна. Великолуцкое дворянство предложило пожертвовать всем хлебом, снятым с полей, за оставлением только необходимого количества, не требуя ни денег, ни квитанций. За хлеб, обращенный из сельских магазинов на сухари, Порховское дворянство не просило никакой платы. Пожертвование Псковской губернии хлебом, деньгами, овчинами, подводами и прочим превышало 14 миллионов рублей, полагая самые умеренные цены и не включая в то число взятого из сельских магазинов хлеба. Более 100 000 подвод были в беспрестанном движении по Псковской губернии. Кроме того, крестьяне охотно оставляли свои занятия и вспомоществовали земской полиции, особенно для препровождения большого числа пленных. По великому скоплению раненых, все дома в губернии были ими заняты, а от недостатка врачей происходили заразительные болезни и сильная смертность. Ни чрезвычайные повинности, ни близость театра войны, ничто не нарушало спокойствия. Гражданский Губернатор Князь Шаховской, имея Высочайшее повеление доносить в собственные руки Императора о чрезвычайных по тогдашним обстоятельствам случаях, писал в одном донесении: «Народ, пребывая в безмятежном спокойствии и горя любовью, усердием и ревностью к Вам, Государь, и Отечеству, готов во всякое время единодушным восстанием противиться неприятелю, дерзающему покушаться нарушить общественное спокойствие»[413].

По обоим берегам Двины Граф Витгенштейн рассылал партизан ловить неприятельских фуражиров и бродяг; ежедневно приводили их от 50 до 100 человек. Летучие отряды также восстановляли порядок в тех волостях Витебской губернии, где пребывание неприятелей производило своеволие. Для прекращения там безначалий помогали партизанам разъезды, которые, по совершенному недостатку воинских команд в Псковской губернии, были на границах ее добровольно учреждены Псковитянами. Разъезды ходили, с одной стороны, по дорогам к Белому, Поречью, Велижу и Усвяту, с другой к Динабургу, Крейцбургу и Риге. Из находившихся при корпусе Графа Витгенштейна партизан сделались известными: Полковник Непейцын, Майор Бедряга и войска Донского Полковник Родионов. Последний до такой степени тревожил неприятеля, что Сен-Сир посвятил несколько страниц в своих «Записках» описанию его набегов. Непейцын уже 20 лет жил в отставке, потеряв еще под Очаковом ногу, оторванную ядром. Несмотря на свою тяжелую рану, явился он к Графу Витгенштейну, получил начальство над летучим отрядом и делал удачные поиски. Встретив на дороге шедшее из Петербурга ополчение, он сказал ратникам: «Вот, ребята, я и без ноги, а уже успел поколотить злодеев; постарайтесь и вы хорошенько!» – «Не бойсь, – отвечала в один голос дружина, – не положим на руку охулки; дал бы Бог только дойти до них!» Петербургское ополчение сдержало слово. Первое отделение его прибыло к Графу Витгенштейну 28 Сентября, второе 5 Октября. На марше из Петербурга соблюдаемы были все военные правила; на дневках производились ученья. Стараясь ввести более воинского порядка между ратниками, Государь велел прикомандировать к каждой дружине по 32 человека из армейских полков и солдатам сим идти в походе вместе с ополчением. Офицеры шли у своих взводов, с ранцами на плечах. Несмотря на дожди и грязь, ополчение делало самые большие переходы и отсталых не было. Вдруг на дороге поразила его весть о занятии Москвы. Первое впечатление было, как и везде в России, ужасно, но потом горестное известие исполнило дружины, как и всех Русских, новым мужеством и мщением. Ратники ускорили шаг, жаждя встречи с неприятелем. Граф Витгенштейн нашел в ополчении такую исправность и такой воинский дух, каких не ожидал от землельцев, недавно покинувших соху, предводимых офицерами, до того времени чуждыми военному ремеслу. Он приказал размещать дружины во время сражения по армейским полкам, составляя из них резервы.

По прибытии в лагерь среди ополчения служили молебен. Начальники поздравляли ратников с достижением цели. «Вот уже и неприятель близко, – сказал начальник 1-й колонны, Бегичев, – мы должны исполнить то, для чего Государь и Отечество нас послали. Бог нам помощник: мы Ему молились. Дело наше святое; неизвестно еще, кому из нас судит Бог положить живот за святую Веру Его, и потому должно приступать к нему с чистой совестью. Если кто из вас недоволен и сердится на кого-либо из товарищей или начальников, примиритесь братски и оставьте всякую злобу. Я, как старший, более всех, может быть, досадил вам – простите меня!» При сих словах начал Генерал со всеми обниматься; офицеры и ратники отвечали ему взаимным целованием. Вот одно из самых трогательных доказательств силы и действия Веры над сердцами Русских воинов: таинственный обряд обречения на смерть истинных сынов Отечества, хотевших ценой жизни исторгнуть победу из рук вражеских! 3 Октября, когда прибыло к Полоцку второе отделение ополчения, пришел из Риги в Придруйск Граф Штейнгель с Финляндским корпусом. Это было накануне дня, назначенного Графу Витгенштейну к наступательным действиям.

Действия, в августе и сентябре, Тормасова и Чичагова

Причины бездействия армий на Волыни. – Ночное нападение при Чарукове. – Соединение Дунайской армии с 3-й Западной. – Наступательное движение их к Любомлю. – Отступление Князя Шварценберга. – Верность губерний Волынской и Подольской и Тарнопольской области. – Подвиг Подольского православного духовенства. – Опорожнение Киева. – Отъезд Тормасова в Тарутино. – Чичагов принимает начальство над двумя армиями. – Князь Шварценберг становится у Бреста. – Предположение атаковать его. – Отступление Князя Шварценберга. – Набег на Слоним. – Действие Чернышева в Варшавском Герцогстве. – Дело при Бяле. – Расположение отдельных армий и корпусов.

В таком же спокойствии, как Макдональд и Сен-Сир на Двине, стояли вдоль Стыри Князь Шварценберг и Ренье. Продолжительное бездействие воюющих сторон у Риги, Полоцка и на Волыни, в течение Августа и Сентября, составляло совершенную противоположность с кровавыми явлениями, происходившими в то время между Смоленском, Москвой и Тарутином. Как сам Наполеон был убежден, что в Москве должен разрешиться гордиев узел его нашествия на Россию, так в том же уверены были и генералы, оставленные им в тылу его главной армии. Внимание их было обращено более на Москву, нежели на Русские войска, находившиеся против них.

Со времени отступления своего от Городечны за Стырь Тормасов не трогался с места, в ожидании войск, веденных Чичаговым, а Князь Шварценберг, во весь Август, не тревожил его ни разу и дал время прийти к нему Дунайской армии, колонны которой, в первых числах Сентября, начали приближаться к Дубно и Острогу, откуда тянулись к Луцку. Тогда только неприятельские генералы вышли из бездействия и стали делать обозрение. Особенно хотели они знать: вся ли Дунайская армия направлялась на Луцк и не обратилась ли часть ее на Житомир?[414] Последнее обозрение производил 7 Сентября Генерал Цехмейстер, с отрядом, состоявшим из Ореллиева легкоконного полка и 6 эскадронов Поляков и Саксонцев. В следующий день посланные на левый берег Стыри казаки взяли в плен 40 австрийцев и узнали от них, что Цехмейстер расположился с отрядом ночевать у Чарукова. Граф Ламберт вознамерился захватить австрийцев врасплох. Ночью, 8 Сентября, переправил он в Красном часть своей конницы и казаков; на 15 охотников Татарского уланского полка, знавших по-немецки, велел надеть цесарские каски и плащи и пустил их вперед. На оклик польского пикета наши охотники объявили себя за австрийский патруль и захватили пикет до последнего человека. Один поляк успел выстрелить из пистолета и тем произвел тревогу в лагере. Однако же Граф Ламберт так быстро ворвался в биваки неприятельские, что бывшие там 13 эскадронов австрийцев, саксонцев и поляков, не успев оседлать лошадей, бросились бежать. В плен взято 150 человек. Один эскадрон Ореллиева полка, с 5 штандартами, попал на окольную дорогу, где стоял поручик Граф Буксгевден со взводом Александрийских гусар. Он только что хотел скомандовать: «Марш-марш!», но гусары, одушевленные пламенным мужеством, не выждав команды, устремились на неприятеля и отбили штандарты, составившие единственные трофеи, когда-либо взятые русскими у австрийцев. Государь возвратил их тогда же при письме Австрийскому Императору.

Ночное нападение при Чарукове происходило накануне прибытия Дунайской армии к Стыри. 9 Сентября начала она подходить к берегам его, быв на пути своем из Валахии задержана проливными дождями и разлитием рек. Дорогой присоединились к ней два полка 15-й дивизии, стоявшей в Одессе[415]. Тормасов имел повеление от Князя Кутузова идти к нему на соединение, как скоро приблизится Дунайская армия, долженствовавшая, вместо него, охранять Волынь и действовать против австрийцев. В исполнение сего приказания намеревался он выступить через Мозырь и Бобруйск на Мстиславль, держа сколь можно параллельное направление с дорогой, ведущей от Минска через Оршу на Смоленск, дабы в случае отступления Наполеона действовать на правый фланг и тыл его[416]. Однако, по приходе Дунайской армии, Тормасов счел выгоднее вместе с ней перейти через Стырь и, пользуясь превосходством сил, разбить неприятеля и вытеснить его из Волыни, а потом, согласно с волей Князя Кутузова, идти к нему на соединение через Мозырь и Бобруйск[417].

Соединенные на Стыри обе армии наши составляли более 60 000 человек; у Князя Шварценберга и Ренье было 43 000, в том числе 26 000 австрийцев, 12 000 саксонцев и 5000 поляков. Тормасов условился с Чичаговым перейти через Стырь и атаковать неприятеля, который был расположен так: австрийцы в Голобах, саксонцы в Киселине, поляки во Владимире. 1 °Cентября Дунайская армия, имея в авангарде Графа Орурка, переправилась при Берестечке и Хрынниках; 3-я армия, коей авангардом командовал Граф Ламберт, при Луцке и Торговице. Князь Шварценберг, получа известие о наступательном против него движении, сосредоточил войска за рекой Турией. Наши армии шли по направлению к Владимиру, действуя левым флангом, с намерением оттеснить правое крыло Князя Шварценберга от Буга и лишить его прямого сообщения с Варшавой, откуда, как у нас полагали, должен он был получить подкрепление.

Два дня спустя после переправы через Стырь армии стояли: 3-я в Киселине, а Дунайская во Владимире, занимая отрядом Устилуг. Граф Ламберт, предшествовавший первой из них, не встретил неприятеля, но Граф Орурк имел с поляками незначительное, хотя, впрочем, удачное дело при Локачах, замечательное тем, что от пленных, в нем взятых, известились о падении Москвы, чего до тех пор в наших армиях на Волыни не знали. Вот как об этом обстоятельстве пишет очевидец, находившийся при Дунайской армии: «Сие извествие не только не поселило уныние в душах воинов, но, напротив, еще родило пламенное желание к ежеминутным сражениям, чтобы мстить неприятелю. Всякое уклонение его от сражения поселяло ропот, что войска не смогут сделать доказательств, как им приятно умереть за освобождение Отечества»[418].

На следующий день соединенные наши армии продолжали наступление к реке Турии. На левом берегу ее стоял неприятель, давая вид, что хочет держаться на избранной им там позиции. Приблизившись к реке, узнали, что Князь Шварценберг начал уже отводить главные силы свои к Любомлю, а на Турии оставил только арьергарды, имевшие повеление защищать переправу, пока армия успеет отойти назад. На берегах реки завязалось дело, но оно скоро кончилось, когда неприятель заметил, что Граф Орурк переправляется на его правом фланге при Туричанах. Неприятельский арьергард последовал общему движению армии. На марше к Любомлю Князь Шварценберг возымел опасение, что наши Генералы отправят отряд для взятия Замостья, обороняемого слабым гарнизоном, а потому послал он туда усиленными маршами бывшее при армии его польское ополчение, под командой Косинского, чем без нужды ослабил себя.

Князь Шварценберг остановился у Любомля, в намерении высмотреть настоящие силы наших армий, о чем до тех пор не имел он достоверных сведений[419]. Австрийцы стояли на левом крыле, позади Любомля, саксонцы на правом, между деревнями Римач и Теребейкой. Фронт защищен был вырытым для осушения болота каналом; по берегам его рассыпались стрелки; в лесу, против Вишнева, поставили батарею. 16 Сентября, под вечер, начали подходить наши корпуса по дороге от Олесек, и отдан приказ выступить в полночь к Любомлю, для начатия атаки с рассветом. Вскоре приказ отменили, по донесению из авангарда, что мосты на дороге истреблены. 17-го русские войска еще более сосредоточились около Любомля: 3-я армия, находившаяся на правом крыле, прибыла по Туриской дороге, Дунайская шла из Олесек; корпус Эссена потянулся к Березцам на Буге, откуда отряд послан в Римач. На передовых цепях началась перестрелка. Полагая, что неприятель примет сражение, наши Главнокомандующие решились атаковать его 18-го числа. С сей целью Чичагов хотел двинуться на Вишнев, Тормасов обойти Любомль справа; Граф Ланжерон и Эссен назначены были овладеть Теребейкой и потом ударить на правое крыло неприятеля. Во время сих приготовлений Князь Шварценберг узнал о превосходном числе наших войск и, не желая завязывать неравного боя, отступил за Буг. Ночью он снялся с позиции и пошел к Опалину, где часть армии его переправилась на левый берег Буга, а другая, для выигрыша времени, послана на переправу к Влодаве. Только одна дивизия пошла вверх по правой стороне Буга, к Бресту, куда и вся неприятельская армия потянулась левым берегом Буга. К Опалину, вслед за австрийцами и саксонцами, послан корпус Эссена, а прочие корпуса стали около Любомля. Так, на короткое время, в этой части театра войны почти очищены были от неприятеля пределы Империи, и Волынская губерния уже более не подвергалась его нашествию, за исключением нескольких ничтожных набегов, произведенных в Октябре, на пограничные места, вооруженными шайками ополчения Варшавского Герцогства.

Во все продолжение войны спокойствие и порядок не нарушались в губерниях Волынской и Подольской и в Тарнопольской области[420]. Ни против кого не надобно было принимать мер строгости, на которые Тормасов был разрешея[421]; только небольшое число помещиков и шляхтичей уехали тайно за границу. Находившийся в Варшаве Французским Послом Прадт сознается в тщетности своих усилий найти в Волынской губернии предателей, хотя из Варшавы были подсылаемы бунтовщики и распространяемы воззвания. В одной прокламации видны делаемые жителям Волыни упреки за их равнодушие к восстановлению Польши. Правда, не было принесено никакой особенной жертвы Отечеству, но повиновение властям пребыло во всей силе; безостановочно составляли подвижные магазины, подвозили продовольствие для войск, ставили рекрутов и лошадей. Православное духовенство ознаменовалось прекрасным подвигом. По приглашению Подольского Архиепископа молодые люди духовного сословия, числом 53, добровольно вызвались поступить в военную службу. Узнав о сем поступке, Князь Кутузов писал Подольскому Губернатору: «Что может быть приятнее человеку в мои лета, как видеть, до какой степени чувства соотечественников моих запечатлены непоколебимою верностию к своему долгу, чем Русские страшны врагам своим и чем слава наша вознесена превыше всех Царств!» Товары с таможен, казенные запасы и деньги были большей частью перевезены из Подолии и Волыни в Киев, где, вскоре после начала войны, приняты были все меры к опорожнению города. Провиантскую и Комиссариатскую Комиссии отправили в Кременчуг, госпиталь и военно-сиротское отделение в Переяславль, арсенал в Москву. Дела присутственных мест, святыни монастырей и лавры были уложены к отправлению; некоторые из дорогих церковных вещей спрятаны в сокровенные места, другие назначены к отсылке по Днепру; многие из жителей вывозили свое имущество. Если бы нашествие коснулось Киева, на священных горах коего впервые воссияла благодать Господня над Русской землей, неприятель нашел бы колыбель России так же опустелой, как и златоглавую Москву.

На марше от Луцка к Любомлю получили наши Главнокомандующие от Князя Кутузова повеление, которым отменялось данное им прежде назначение, состоявшее в том, чтобы Чичагову действовать на Волыни, а Тормасову идти для соединения с Фельдмаршалом. Новым приказанием предписывалось Тормасову действовать по-прежнему против Князя Шварценберга, а Чичагову выступить на Мозырь, Рогачев и Могилев, дабы сблизиться с главной армией и угрожать сообщению неприятелей. Трудно было немедленно исполнить повеление, ибо оно пришло в то время, когда армии находились в движении и ожидали, не примет ли Князь Шварценберг сражение, а потому Чичагов намеревался отправиться в поход на соединение с Князем Кутузовым не ранее, как по окончании предпринятого им, вместе с 3-й армией, действия против австрийцев и саксонцев. Воля Императора указала ему другой путь и открыла пространнейший круг действий. 17 Сентября, когда готовились атаковать Любомль, прибыл в главную квартиру обеих наших армий Флигель-Адъютант Чернышев. Он вручил Тормасову Высочайший рескрипт о назначении его Главнокомандующим 2-й армией на место Князя Багратиона, а Чичагову повеление об исполнении общего операционного плана, на основании коего должен был Чичагов обойти левый фланг Князя Шварценберга, а потом, оставя против него 3-ю армию, идти с Дунайской на Минск, соединиться там с Эртелем, вступить в сообщение с Графом Витгенштейном и, став в тылу Наполеона, воспретить ему возвращение из России. Тормасов отправился в Тарутино к новому своему назначению, а Адмирал Чичагов остался предводительствовать обеими армиями. Он не обратился тотчас на новый, предписанный ему путь к Минску, но продолжал следовать вниз по Бугу, имея в виду наблюдать за Князем Шварценбергом до Бреста Литовского, куда тянулись от Любомля австрийцы и саксонцы. Он располагал свои марши сообразно с движениями Князя Шварценберга и, держась с ним на одной высоте, шел медленно. 18 Сентября заняли Любомль, а 23-го был Чичагов от этого местечка не далее 40 верст, в Орхове, откуда пошел к Бресту, отрядив предварительно корпус Воинова через Ратно и Дивин на Кобрин, с намерением отрезать отступление к Бресту двум австрийским отрядам Генералов Мора и Зигенталя.

Для пояснения сего обстоятельства надобно знать, что Князь Шварценберг, став после Городечненского сражения на берегах Стыри, послал Мора к Пинску для наблюдения за Эртелем у Мозыря, а Зигенталя в Ратно, для содержания сообщений между Мором и своими главными силами. Весь Август не происходило у Мозыря никаких действий. Эртель посылал партии в разные стороны, стараясь усмирять в Минской губернии безначалие, разгонять конфедерации и содержать сообщение с Бобруйском, который был наблюдаем Домбровским издалека и слабо. В начале Сентября предпринимал Эртель два поиска и оба кончил удачно. Первый имел целью истребление магазинов, собранных Домбровским около Бобруйска, в Глуске, Волчих и Горбачевичах. Запасы были уничтожены, после довольно сильного сопротивления со стороны неприятеля. Другой поиск, под начальством Генерал-Майора Запольского, был направлен к Пинску, против отряда Мора. Запольский опрокинул авангард австрийский, взял одну пушку и занял Пинск, после чего воротился к Мозырю. Поиски сии происходили за несколько дней перед открытием Тормасовым и Чичаговым наступательных действий, побудивших австрийско-саксонскую армию отступить от Стыри к Бугу. Во время отступления своего Князь Шварценберг послал повеление Зигенталю в Ратно и Мору в Пинск соединиться с армией. Против них отряжен был Воинов, за коим, в подкрепление, следовал корпус Булатова. Воинов не успел отрезать Зигенталю дороги в Брест, но заслонил прямой туда путь Мору, который и был принужден обратиться на Пружаны, сильно теснимый на марше авангардом Воинова. Из Пружан Мор поспешил через Лихосельцы на Беловежье, где кончилось преследование его.

Когда после отправления Воинова к Кобрину Чичагов медленно тянулся из Орховки на Збураж, Князь Шварценберг перешел на правую сторону Буга в Бресте и занял позицию впереди города, между реками Мухавцом и Лесной: саксонцы стали на правом крыле, австрийцы на левом. Фронт их был защищен Мухавцом и тремя укреплениями; отряд саксонцев занимал Тересполь. Чичагов вскоре осведомился о прибытии неприятеля в Брест, но в то же время получил донесение, оказавшееся впоследствии несправедливым, о выступлении Князя Шварценберга из Бреста к Слониму. Вследствие того Адмирал, находясь еще в Збураже, велел Графу Ланжерону, с корпусами его и Эссена, атаковать Брест. По прибытии к сему городу Граф Ланжерон узнал, что австрийско-саксонская армия не выступала к Слониму и стоит у Бреста, а потому счел неуместным исполнить данное ему приказание атаковать. Пока донесение его о том пришло в главную квартиру армии, Чичагов, недовольный медленностью в исполнении, ибо не знал еще о настоящем положении дел, приказал Флигель-Адъютанту Чернышеву ехать к корпусам нашим, стоявшим у Бреста, и если найдет, что атака еще не произведена, то, по силе врученного ему тайного повеления, отозвать Графа Ланжерона в главную квартиру, с тем чтобы он сдал предварительно команду над войсками старшему по себе. Приехав к Бресту, Чернышев удостоверился, что вся армия Князя Шварценберга сосредоточена впереди сего города, и донес о том поспешно Чичагову, известив его также, что не отдал Графу Ланжерону повеление об отправлении его в главную квартиру. По сему донесению Чичагов принял намерение атаковать Князя Шварценберга, повел войска усиленными маршами к Булкову и, по переправе на правый берег Мухавца, стал между Шебрином и Чернавчицами. Недоставало только корпусов Воинова и Булатова. Первый, занятый преследованием Мора, находился в Пружанах; второй был в Кобрине. Оба получили приказание идти к Бресту, для участия в предположенной атаке.

Три дня прошло в приготовлениях к нападению, ожидании Воинова и Булатова и обозрении неприятельской позиции. Князь Шварценберг стоял на ней неподвижно, как будто не видя опасного своего положения. Против него была армия, превосходившая его 20 тысячами. При неудаче он имел два трудные пути к отступлению: первый через Тереспольский дефиле, второй по болотистой Лесне. 29 Сентября было назначено для нападения. Накануне отдано в приказе расписание соединенных армий Дунайской и бывшей 3-й обсервационной, Тормасова. Они получили общее название 3-й Западной и были разделены на 7 корпусов: 1-й Графа Ламберта, 2-й Маркова, 3-й Графа Ланжерона, 4-й Эссена, 5-й Воинова, 6-й Булатова и резервный Сабанеева, да отдельный отряд Энгельгарда. При предположенной атаке на Князя Шварценберга у Бреста корпуса должны были стать следующим образом: на правом фланге Граф Ламберт у Чернавчиц, куда в тот день ожидали из Пружан Воинова; на левом, у Вичолки, Эссен; в центре Граф Ланжерон и Марков; за ними Булатов и Сабанеев. В таком боевом порядке армия должна была выступить против неприятеля. Сверх того находились два отдельных отряда: 1-й Энгельгарда у Прилук, имевший предписание атаковать Брест с левого берега Мухавца и, при замеченном успехе наших войск, калеными ядрами зажечь город; 2-й отряд поручен Чернышеву[422]. Ему назначалось перейти ночью через Буг и в ту минуту, когда раздадутся пушечные выстрелы, означавшие общую атаку, овладеть Тересполем, сжечь и истребить там плотины и мосты, а в случае отступления неприятелей наносить им возможный вред и преследовать их.

Из сих распоряжений видно, что все внимание Чичагова обращено было на Тересполь, между тем как Князь Шварценберг имел другой, менее невыгодный путь отступления – через Лесну. На правый берег сей реки вовсе не было отправлено наших войск, чем Австрийцы не замедлили воспользоваться. Пала мрачная осенняя ночь. Под ее покровом, в величайшей тишине, снялся Князь Шварценберг с лагеря и, не примеченный нашими войсками, отступил на правый берег Лесны. Чернышев, переправясь через Буг, тщетно ждал условленных пушечных выстрелов. Не слыша их, велел он казакам подойти как можно ближе к Тересполю и узнать, что там происходит. Казаки вскоре возвратились с донесением, что в Тересполе никого нет. В удостоверение привели они с собой несколько отсталых Австрийцев, показавших, что еще ночью Князь Шварценберг отступил со всей армией. Чернышев занял Тересполь, а Энгельгард Брест. Между тем огонь, поднявшийся от зажженных неприятелем мостов на Лесне, возвестил об его отступлении. Для преследования отряжен был Эссен. Он догнал при деревне Клинниках часть неприятельского арьергарда, еще находившегося по левую сторону Лесны, и принудил его к поспешному отступлению. Неприятельские стрелки рассыпались по ту сторону лесистого берега реки, уставленного батареями. Пушечный и ружейный огонь неприятеля, занимавшего выгодную позицию, не допустил Эссена устроить немедленно переправы через реку.

29 и 3 °Cентября Князь Шварценберг продолжал отступление на Немиров и Высоко-Литовск к Дрогочину. Его преследовали легкие отряды, а армия стала вдоль левого берега Лесны и построила на ней мосты. Только Князь Щербатов пошел к Пружанам, с корпусом Маркова, которому Адмирал отказал в команде. По прошествии нескольких дней корпус Маркова поручен Сакену, нарочно для того вызванному из Житомира, где он до тех пор командовал запасными войсками. Чичагов перенес главную квартиру в Брест и оставался в нем около трех недель, не выступая к Минску, как ему было назначено, и не предпринимая никаких важных действий. Причиной тому был недостаток в продовольствии и медленный подвоз провианта и фуража на воловых подводах, шедших за армией[423]. В продолжение сего времени Чичагов послал Чернышева с отрядом для истребления неприятельских запасов в Варшавском Герцогстве и угрожения Варшавы; тогда же Сакен отправил Чаплица из Пружан, с предписанием захватить формировавшийся в Слониме из мятежных Литовцев гвардейский 2000-ный полк, под командой Конопки.

Отряд Чаплица состоял из двух егерских, Павлоградского гусарского, двух казачьих полков и конной роты Арнольди. Чаплиц шел чрезвычайно скоро. Последний переход в 70 верст сделан в сутки, и усталых не было! Только тот поверит сему случаю, кто был свидетелем духа, оживлявшего Русские войска в 1812 году. Перед рассветом 8 Октября подошли наши к Слониму. Передовую колонну вел командир конной роты Арнольди, знавший подробно местность города. Ему приказано было подойти скрытно к дому Конопки и окружить его. На заре пробравшись благополучно в город, Арнольди не нашел в нем никакого движения, даже караула у дома Конопки, который за час перед тем, узнав о приближении наших, собрал полк и пошел на Дзенциолы, а бывших в Слониме жен Польских генералов Зайончека и Домбровского и свою отправил на Деречин, с полковой казной в сопровождении 250 уланов. Получа о сем донесение, Чаплиц погнался за Конопкой, а капитана Арнольди послал за казной. Оба поиска кончились удачно. Чаплиц настиг и разбил полк, а войска Донского Полковник Дячкин ранил пикой Конопку и полонил его. Арнольди рассеял улан и взял казну, состоявшую из 200 000 франков. Жены Польских генералов избежали плена, успев в виду казаков переправиться на пароме и удержав его за собой на противоположном берегу, отчего дальнейшее преследование их было невозможно. Вообще в этом набеге взято в плен отрядом Чаплица, кроме Конопки, 15 офицеров и 235 нижних чинов. Лишившись своего начальника, весь волонтерный полк разбежался, что имело важные последствия и на остальные формирования в Литве. Они приведены были в тем больший страх, что полк Конопки почитался ядром сих скопищ, состоя из офицеров лучших фамилий и таких, которые в Испанской войне, особенно при осаде Сарагосы, приобрели себе известность и Поляками почитались за неодолимых витязей.

Посланный в Варшавское Герцогство отряд Флигель-Адъютанта Чернышева состоял из 1 казачьего полка, 3 эскадронов улан и 4 конных орудий. 3 Октября пришел Чернышев из Бреста в Бялу, где в замке Радзивилла, поднявшего оружие против России, заклепал и потопил 15 пушек, а с имения взял денежную дань. Из Бялы направился он к Мендержицу и Седлицу, наперерез шедшим к Венгрову для соединения с Князем Шварценбергом 2000 Австрийцам, которые, найдя дорогу в Венгров занятой разъездами Чернышева, обратились к Модлину. Услышав о появлении наших войск в тылу своем и не зная числа их, Князь Шварценберг переправился у Дрогочина на левый берег Буга. Чернышев оставил против Австрийской армии наблюдательный пост и обратился к Люблину, а для устрашения Варшавы послал разъезды через Сточек и Гарволин к Висле. В Седлице, Мендержице, Лукове и Коцке уничтожил Чернышев неприятельские запасы, отправя что можно было из них в Брест. При сожжении магазинов в Лукове произошел в городе пожар. Русские бросились помогать, а Чернышев велел оценить убытки погоревших и раздал им деньги. Таким образом Адъютант Императора Александра исторгал из огня имущества Поляков, в то самое время, когда братья, родные, отцы тех же самых Поляков с остервенением терзали внутренность России и ногами попирали ее святыню. Черту сию должно сохранить в потомстве: она живописует век Александра. «При появлении Чернышева в Герцогстве смятение в Варшаве было чрезвычайное, – пишет Французский Посол, там находившийся, – все готовились к отъезду»[424]. Комендант принял меры к защите города, запер заставы и силой отбирал лошадей у жителей, стараясь наскоро составить конный отряд. Он издавал печатные объявления, именовал отряд Чернышева Татарами и призывал к общему вооружению. «Поляки! – говорил он. – Великий Наполеон смотрит на вас с Московских колоколен». Риторическая фигура безграмотного коменданта о Наполеоне, стоявшем на обгорелых колокольнях, не принесла пользы. Поляки уже перестали доверять своим мнимым покровителям, не давали лошадей для ополчения, и, едва только отворены были заставы, все лучшее общество удалилось из Варшавы и более не возвращалось туда[425]. Известясь через нарочных об опасности, угрожавшей Варшаве, Князь Шварценберг, перешедший в Дрогочине на левый берег Буга, потянулся на Венгров и Седлиц к Бяле. В то же время выступил из Замостья гарнизон против Чернышева, которому нельзя было долее оставаться в Герцогстве, потому что Чичагов прислал ему повеление идти назад в Брест. Он обратился на Влодаву, перешел 7 Октября через Буг, привел с собой 200 пленных, забранных в 8-дневном поиске, во время коего прошел до 500 верст, сжег несколько магазинов, ускользнул от войск, посланных за ним в погоню из Замостья, Тарногуры и Модлина, встревожил Варшаву и все Герцогство и был поводом, что Князь Шварценберг оставил позицию при Дрогочине и пошел назад для обороны Варшавы.

Желая удостовериться в силах неприятельских, собиравшихся у Бялы, и обеспечить действие Чернышева[426], Чичагов послал к Бяле Эссена, а в подкрепление ему Булатова, к Пещацам. Эссену было предписано, соединенно с Булатовым, разбить неприятеля, если найдут его слабым, а в противном случае отступить. 5 Октября Эссен перешел через Буг и 6-го с рассветом выступил из Залесья к Бяле. Стоявшие в Вокржавнице 2 эскадрона Саксонцев были опрокинуты, и наш корпус беспрепятственно подвинулся к реке Бялке, за которой стояли в первой линии Саксонцы, а во второй Австрийцы. Цепь их стрелков была рассыпана вдоль правого берега Бялки. Наши стрелки стали на противном берегу, и завязалось дело. Эссен старался овладеть переправой у Селец, на своем левом крыле, дабы войти в сношение с Булатовым, которого он ежечасно ожидал из Пещац. Князь Шварценберг и Ренье не трогались с места, полагая сначала, что Эссен составляет только авангард, назначенный выманить их из крепкой позиции, ими занимаемой, и что за авангардом нашим следует вся наша армия. По прошествии некоторого времени, видя, что к нашему корпусу не подходят подкрепления, отрядили они войска в обход правого крыла Эссена. Известясь о сем движении неприятеля и о том, что Булатов запоздал и скоро прибыть не может, Эссен приказал отступать, опасаясь быть отрезанным при Цне. На обратном походе он останавливался в трех позициях для отпора неприятелей, которые далее Залесья не преследовали его. Этот поиск стоил нам 400 человек и одного орудия, захваченного неприятелем в лесу, при начале отступления. Взамен потерянной при Бялом, 6 Октября, пушки, в тот же день, как вскоре увидим, взял Князь Кутузов под Тарутином 38 Французских орудий. Когда Эссен отступал, Чичагов тронулся из Бреста к Залесью, в намерении атаковать неприятеля, соединившегося при Бяле. Князь Шварценберг не выждал нападения, отошел через Лосице к Дрогочину и занял, 8 Октября, позицию на правом берегу Буга при Скрисеве. Чичагов возвратился в Брест. В таких движениях длилось время в армии, имевшей от Государя важное назначение ударить в тыл Наполеона, а между тем Император и Князь Кутузов были в неизвестности о происходившем у Чичагова. Прямой путь сообщения с ним из Петербурга и Тарутина находился во власти неприятеля. Иначе нельзя было посылать курьеров к Адмиралу и от него получать донесений, как через губернии Орловскую, Черниговскую и Волынскую. Прошла еще неделя в бездействии, ожидании подвод с хлебом и приготовлениях к движению на Березину.

Итак, в начале Октября положение отдельных армий и корпусов было следующее: Князь Шварценберг и Ренье стояли против Дрогочина; Чичагов готовился выступать к Борисову; Макдональд занимал пространство от Динабурга до Балтийского моря, а Граф Витгенштейн, усиленный Петербургским ополчением и Финляндским корпусом, должен был выбить Сен-Сира из Полоцка, потом направиться к Докшицам, на верховье Березины, и там войти в сообщение с Чичаговым. Следственно, тыл Наполеона угрожался двумя армиями: Чичагова и Графа Витгенштейна, которые были сильнее, нежели стоявший против них неприятель. Равновесие в числе на одном каком-либо из угрожаемых пунктов мог только восстановить корпус Виктора, занимавший Оршу, Смоленск, Сенно и Бабиновичи. Но Виктор не получал еще повеления трогаться из своего места расположения, потому что Наполеон не знал, куда более нужно будет двинуть его корпус: назад ли к Березине, против Чичагова, влево ли к Полоцку, на помощь Сен-Сиру, или оставить на Днепре, резервом для главной армии, отступление коей из Москвы наконец было решено.

Выступление Наполеона из Москвы

Наполеон ждет ответа от Императора Александра. – Приготовления его к оставлению Москвы. – Отправление из Москвы раненых и военной добычи. – Неприятельские войска сосредотачиваются в Москве. – Колебания Наполеона в том, по какой дороге отступать. – Предлоги для скрытия истинной цели отступления. – Последние смотры Наполеона в Кремле. – Приказание выходить из Москвы.

Сделанное Наполеоном предложение о мире явно означало его слабость, было выражением его бессилия бороться долее с Императором Александром и собственным сознанием его в невозможности одолеть Россию. Но в глазах света не хотел еще он обнаружить неудачи своего предприятия, не решался оставлением Москвы разорвать завесу, под которой таилось очарование его непобедимости. Доколе находился он в Москве, раболепная Европа, не знавшая его опасного положения в России, не постигавшая великости Александра и Русского народа, верила по-прежнему в неизменность счастья Наполеонова. Французские бюллетени и все заграничные газеты представляли овладение Москвой самым дивным и счастливым подвигом, уподобляли поход Наполеона в Россию походу Александра Македонского в Индию, говорили, что гром пушек Французских слышен в пределах Азии, что Русские трепещут, Россия поражена в самое сердце ее и гибель ее неизбежна. Пребывание свое в Москве почитал Наполеон средством иметь влияние на Императора Александра и воображение Французов и своих данников. Нелегко было ему сойти с высокой степени величия, куда вознесли его дарование, счастье, дерзость, нелегко было обнаружить, что вторжение в Россию было тщетно и не устрашило Александра, что в Москве не решена была по произволу Наполеона судьба мира политического. Одно слово Государя Наполеону, малейшая наклонность к миру, о чем некоторые сановники почти на коленях упрашивали Императора, – и могущество Наполеона осталось бы непоколебимо, упрочилось бы в его потомстве надолго, может быть, на целые века. До последней крайности ждал Наполеон вожделенного слова о мире, но оно не приходило. Уста Александра разверзались только на призыв к оружию и отмщению за оскорбленную честь Его Державы. Между тем Наполеону беспрестанно доносили, что солдат его берут в плен сотнями, что путь сообщений от Москвы до Смоленска пересекаем Русскими, что каждый сноп хлеба и клок сена должно искупать не металлом, но ценою крови, что восстание народа повсеместно, что Русская главная армия усиливается, Граф Витгенштейн получает подкрепления, и Дунайская армия, соединясь в Волынской губернии с Тормасовым, открыла наступательные действия. К молчанию Александра и ополчению народа Его и воинства – грозным намекам бед, висевших над Наполеоном, – присовокупились изменения в воздухе. Долго длилась теплая осень. Просыпался ли Наполеон в Кремле? Утро Сентябрьское, заняв прелесть дней Майских, приветствовало его. Но к концу Сентября заморозы становились по ночам чувствительны для не привыкших к холоду, легко одетых неприятельских войск. Небо задергивалось серыми тучами, заморосили дожди, задули осенние ветры, выпал мелкий снег, предвестник непогод, и все еще не было ответа от Императора Александра. Наполеон решился не медлить долее и 1 Октября начал готовиться к выступлению из Москвы. Гвардии и корпусу Даву, стоявшим в Москве и близ нее, повещено снаряжаться к походу; корпусам Нея и Вице-Короля велено прибыть в Москву, первому из Богородска, второму из Подсолнечной, Волоколамска и Дмитрова. Желая обеспечить выступление из Москвы от набегов наших легких войск, назначено оставаться в ней на некоторое время Маршалу Мортье, с молодой гвардией, двумя спешенными кавалерийскими полками, не имевшими лошадей, и людьми из разных корпусных депо, расположенных в Москве по церквам и монастырям, наскоро укрепленным. Больных и раненых, из госпиталей, устроенных в Москве, Рузе, Гжатске и Колоцком монастыре, отправили в Смоленск. Стали укладывать для отсылки во Францию военную добычу, названную Наполеоном трофеями. Она состояла из нескольких уцелевших от пожара Турецких и Польских знамен, бунчуков, булав, старинных доспехов, деревянного Московского герба с крыши Сената, награбленного и содранного с окладов икон золота, обращенного в слитки[427] и снятого с Ивана Великого креста, назначенного Наполеоном для новой церкви, которую намерен он был выстроить против Лувра[428]. Ни одна из добыч Московских не перенеслась за Днепр, где все они по повелению Наполеона были потоплены, а памятник чистой веры, в день Пасхи воздвигнутый в Париже христолюбивым Александром на месте богоотступления и цареубийства, не изгладится из скрижалей веков.

Когда отступление было решено, представился вопрос: по какому пути возвращаться? Сперва избрал Наполеон столбовую Смоленскую дорогу, которой пришел, но опасение голода в местах, совершенно разоренных, побудило его отменить сие намерение и идти с главными силами на Витебск через Волоколамск, Зубцов и Белой, а на Смоленск отправить только Мюрата с войсками, составлявшими авангард армии. Посредством движения на Витебск надеялся Наполеон скрыть от Князя Кутузова несколько маршей, найти продовольствие в краю, где, за исключением сшибок между жителями и мародерами, война еще не свирепствовала, и не встретить сопротивления, потому что там не находилось других войск, кроме отряда Винценгероде. 2 Октября велено Мюрату запастись хлебом и стараться разведать о дорогах, удобных для движения его от Винкова на Можайск. «Думаю, – писал ему Наполеон, – что ваши обозы, парки и большая часть пехоты могут отойти, не быв замечены неприятелем». Повеления о марше армии на Витебск были изготовлены, но не разосланы войскам. Наполеон отвергнул и это намерение, решась обратиться на Смоленск через Боровск, Малоярославец и Калугу. Мюрат должен был заслонять движение армии, оставаясь по-прежнему у Винкова, до тех пор, пока армия, совершая марш по новой Калужской дороге, не придет на одну высоту с ним. 3, 4 и 5 Октября тронулись из Москвы подводы с ранеными, больными и награбленной добычей. Их прикрывали пехотная дивизия Клапареда и кавалерийский отряд Генерала Нансути. Дано было повеление обращать в Смоленск команды и транспорты, какие встретятся на дороге. Стоявшему в Можайске Жюно предписано примкнуть к обозам и составить арьергард тяжестей, отправленных из Москвы, истребив предварительно ружья и амуницию, во множестве находившиеся в Колоцком монастыре, после раненых и убитых. Вся кавалерия Вице-Короля и пехотная дивизия его корпуса, Брусье, отряжены были в виде авангарда на новую Калужскую дорогу, к Фоминскому.

Более распоряжений к обратному походу озабочивала Наполеона мысль: каким образом известить Европу о своем отступлении? Как уменьшить, ослабить впечатление, которое долженствовало произвести его возвращение из Москвы, повсеместно, особенно в Вене и Берлине, где оно могло возродить надежду на низвержение тяжкого союза, подать повод к новым политическим соображениям, противным пользе Наполеона, даже клонившимся к его гибели? Желая предупредить невыгодные суждения о предпринимаемом отступлении, он изыскивал благовидные предлоги, стараясь не выводить Европы из заблуждения насчет неудачи нашествия на Россию. Данное им по сему случаю повеление Министру Иностранных Дел, Маре, было следующего содержания: «За несколько дней уведомлял я вас о намерении моем стать на зимние квартиры между Днепром и Двиной. Теперь настало к тому время. Армия выступает; я выхожу из Москвы по Калужской дороге. Если неприятель вздумает защищать Калугу, я его разобью; потом, смотря по погоде, или сделаю поиск на Тулу, или пойду прямо на Вязьму. Во всяком случае, в начале Ноября поставлю я армию на пространстве между Смоленском, Могилевом, Минском и Витебском. Решаюсь на сие движение потому, что Москва не представляет больше военной позиции. Иду искать другой позиции, откуда выгоднее будет начать новый поход, действие которого направлю на Петербург или Киев. Находясь в Москве, я был в 215 лье от Киева и в 180 от Петербурга; в Витебске буду от Петербурга во 130, а от Киева во 110 лье. И так, мне должно стать в Витебске, в средоточии резервов и обоих флангов, опираясь на Польшу, дружественный нам край, и на многочисленные запасы, которые я давно велел заготовлять. Новая позиция сблизит меня в одно время с Петербургом и Вильной, и на следующий поход буду я 20 переходами ближе от средств и цели. Основываясь на сем общем обозрении, вам легко развить мою мысль в депешах к Иностранным Дворам». В таком же смысле написан был 25-й бюллетень. В нем, как и в повелении к Маре, помещено исчисление расстояния между главными городами России; в окончании находится всегдашний припев бюллетеней того времени о прекрасной погоде в России. Следовательно, отступление из Москвы возвещено Европе в виде марша на зимние квартиры, необходимого для приближения к Петербургу и Киеву, и начатия с весны нового похода.

В первые дни Октября стали корпуса приходить в Москву из ее окрестностей. По мере вступления их в город раздавали они, в первый еще раз по занятии неприятелями Москвы, сухари и вино, также холст и кожи, но солдатам некогда было шить белья и обуви. Все войска поочередно смотрел Наполеон в Кремле и объявлял в приказах о производстве и пожаловании орденами. Награждения служили обыкновенно предвещанием скорого начатия военных действий. Завоеватель возбуждал соревнование в ту минуту, когда войска должны были явить новые опыты храбрости. Не раз покрывалось чело его задумчивостью при виде малочисленности рядов во взводах. Желая увеличить или растянуть фронт батальонов, он приказал пехоте строиться не в три шеренги, как прежде, но в две. Каждый день происходили смотры. 6 Октября, после полудня, когда полки только что пошли церемониальным маршем, прискакал адъютант Мюрата с донесением, что на рассвете Князь Кутузов сделал нападение на авангард его. Наполеон расспрашивал адъютанта о подробностях, не доверял словам его и, не докончив смотра, возвратился во дворец, приказывая войскам тотчас выступать из Москвы. На другой день хотел он сам выехать вслед за ними. С сего времени победа покинула своего прежнего любимца, обратилась к Александру и для блага человечества сопутствовала Ему, доколе двуглавый орел не воспарил над Парижем.

Сражение при Тарутине

Расположение войск Мюрата. – Казаки открывают оплошность его. – Предложение Беннигсена. – Распоряжения к бою. – Отмена нападения. – Армия выступает из Тарутинского лагеря. – Намерение схватить Мюрата. – Атака Графа Орлова-Денисова. – Атака Багговута. – Замедление 4-го корпуса. – Бездействие прочих корпусов. – Причины бездействия. – Трофеи. – Вид неприятельского лагеря. – Последствие сражения. – Донесение Государю. – Разговор Его Величества с Полковником Мишо. – Высочайший рескрипт.

Князь Кутузов не мог еще знать о приготовлениях Наполеона к выступлению из Москвы. Также не дошло до него и Высочайшее повеление о начатии наступательных действий, отправленное 2 Октября. Стоя твердой ногой в Тарутине, он ограничивался устройством армии и истреблением неприятеля летучими отрядами и народом, приказывая раздавать поселянам как можно более оружия. Против нашего авангарда расположен был Мюрат со всей резервной кавалерией и четырьмя пехотными дивизиями, всего до 25 000 человек. Французы стояли на правом берегу Чернишны, от впадения ее в Нару до селений Тетеринки и Дмитриевского. Правый фланг Мюрата был защищен крутыми берегами Нары и Чернишны, но его левое крыло стояло в местах открытых, без природной и искусственной обороны. Находившийся на оконечности сего фланга лес не был занят неприятелями; они даже не сделали в лесу засек и не имели в нем постов.

Несколько раз казаки авангарда Милорадовича пробирались сквозь лес, до крайней опушки, откуда ясно видели лагерь неприятельский и все, в нем происходившее. Казачья партия с сотником Урюпинским заходила даже в тыл французам, не бывши ими примечена. Об оплошности Мюрата уведомили казаки начальников своих, и, когда показание донцов были дознаны справедливыми, родилась мысль о возможности подвести скрытно часть армии к нашей передовой цепи, а с другой частью пройти лесом и ударить во фланг французов. Беннигсен предложил Князю Кутузову напасть на Мюрата. Фельдмаршал не вдруг с ним согласился, держась других мнений об образе настоящей войны и способах восторжествовать над Наполеоном. Довольный положением, в какое поставил французскую армию, Князь Кутузов не хотел выводить Наполеона из бездействия, считал полезнее не вызывать на бой, не будить усыпленного в Кремле льва. «Чем долее останется в Москве Наполеон, – говорил Князь Кутузов, – тем вернее наша победа». Беннигсен основывал свое мнение не на одном только оплошном расположении Мюрата, но и необходимости атаковать французов, прежде нежели Виктор присоединится к Наполеону. Для пояснения сего обстоятельства надобно сказать, что у нас имели сведения о выступлении Виктора из Минска к Смоленску, но не знали о данном ему повелении остановиться в Орше, а потому полагали, что Виктор идет на Москву. Беннигсен не довольствовался одними словесными доводами и 5 Октября представил Князю Кутузову следующее письменное предложение: «По всем сведениям видно, что ожидаемые Наполеоном подкрепления, под начальством Виктора, находятся на марше и уже близко. И так, кажется необходимым, без потери времени, со всеми силами атаковать стоящего против нас Мюрата, прежде нежели подкрепления прибудут к неприятелю. Тем более следует не откладывать нападение, что, как слышно, сам Наполеон с гвардией в Москве, а у Мюрата артиллерии немного, и вся его кавалерия не превышает 8000 человек. Если мое предложение, важность которого вы лучше меня обсудить изволите, удостоится вашего одобрения, то прошу приказать мне представить на ваше рассмотрение диспозицию к атаке; тем удобнее атаковать неприятеля, что против нас равнины, с небольшими лесами».

Согласившись с мнением Беннигсена, Князь Кутузов назначил произвести нападение 5 Октября, рано поутру. Беннигсен должен был управлять главным действием, то есть обходом левого крыла французов. С сей целью поручил ему фельдмаршал 2-й, 3-й и 4-й пехотные и 1-й кавалерийский корпуса и 10 казачьих полков, под начальством Графа Орлова-Денисова. Остальная часть армии назначалась поддерживать атаку, действуя на неприятеля с фронта. Дорохову дано предписание атаковать французов с тыла. В сих чертах заключалась сущность распоряжений к нападению; подробности их были следующие: 1) 4 Октября, в 7 часов вечера, выступить армии из лагеря правым флангом в 6 колоннах и переправиться через Нару по 5 мостам у Спасского и Тарутина. 2) Первая колонна, Графа Орлова-Денисова, из 10 казачьих полков, роты Донской артиллерии, 20-го егерского полка, имеет в подкрепление Генерал-Адъютанта Миллера-Закомельского, с гвардейской легкой кавалерийской дивизией, Нежинским драгунским полком и полуротой конной артиллерии. Колонне сей назначается зайти в тыл левого крыла неприятельского, овладеть столбовой Московской дорогой и пресечь Мюрату отступление. 3) Второй колонне, Багговута, состоящей из корпусов его и Графа Строганова, ударить во фланг Мюрата и, подаваясь вправо, сохранять сообщение с первой колонной. 4) Корпусу Графа Остермана составлять 3-ю колонну и связывать действие Багговута с остальною частью армии, влево. Сии три колонны, или правое крыло, будут под начальством Беннигсена. 5) Дохтурову со своим корпусом составить центр армии и принять также команду над корпусом Графа Остермана, когда сей последний с ним соединится. 6) Милорадовичу, с гвардией, корпусами Раевского и Бороздина, резервной кавалерией и артиллерией, составлять левое крыло, при котором намеревался присутствовать Князь Кутузов. 7) Всем войскам прибыть ночью позади цепи ведетов и стоять в возможной тпшине до рассвета, ожидая трех сигнальных выстрелов. Тогда Беннигсену быстро пройти лес, начать атаку левого неприятельского крыла, а Милорадовичу, с кавалерийскими корпусами, ночью сближенным к ведетам, атаковать все, что перед ним будет находиться; пехоте его следовать за конницей скорым шагом. 8) Дорохову, действовавшему с отрядом левее от армии, у новой Калужской дороги, идти на Вороново и отрезать Мюрату дорогу в Москву. 9) В лагере оставить большое число музыкантов и барабанщиков и в свое время бить зорю. Огней раскладывать не более и не менее обыкновенного; шалашей не жечь и за наблюдением порядка оставить в лагере от каждой роты по одному унтер-офицеру с тремя рядовыми, а от каждого полка по одному офицеру.

Диспозиция отправлена была из главной квартиры Князя Кутузова, Леташевки, в Тарутино, вместе с повелением армии быть готовой к выступлению к 6 часам пополудни[429]. По пробитии 6 часов Фельдмаршал поехал из Леташевки в Тарутино, уверенный, что застанет войско уже в ружье, но, напротив того, он встретил на дороге артиллерийских и конных полков лошадей, ведомых на водопой, а в лагере увидел полки, спокойно стоявшие на биваках, хотя уже время было выступать. Узнав о приезде Князя, начали сбираться к нему корпусные командиры, и на вопрос каждому из них: почему полки не выступают? – отвечали они, что не было приказания. Выведенный из терпения сими повторенными ответами, Фельдмаршал был весьма разгневан и отменил атаку. Вскоре объяснилась причина происшедшего недоразумения. Она состояла в несвоевременном получении в Тарутинском лагере посланного из Леташевки повеления. Вместо 5 Октября назначили атаковать Мюрата 6-го числа. Фельдмаршал приехал в лагерь ввечеру 5-го. При нем переправлялись колонны через Нару. Смеркалось; облака покрыли небо. Погода была сухая, но земля влажна, так что войска шли без шума, даже не слышно было движение артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь; лошадей удерживали от ржания, все приняло вид таинственного предприятия. Наконец, при светлом зареве огней неприятеля, показавших нам место расположения французов, остановились колонны на ночь, там, откуда в следующее утро надлежало вести атаку, поставили ружья в козлы и улеглись на холодной земле.

Граф Орлов-Денисов был у крайней опушки леса, на тропинке из Стромилова в Дмитриевское. Перед зарей, 6 Октября, явился к нему польский унтер-офицер корпуса Понятовского, вызываясь, если дадут ему конвой, схватить Мюрата, ночевавшего, по его уверению, в деревне позади лагеря, с незначительным караулом. Сто червонцев при успехе, смерть в случае обмана обещаны переметчику. С ним отрядили Генерал-Майора Грекова, с двумя казачьими полками, в том числе Атаманским. Едва отправились они за лакомой добычей, как начало светать. Граф Орлов-Денисов вышел из леса и, взглянув с возвышения влево, откуда наши колонны должны были наступать, не видел ни одной из них. Напротив, в неприятельском лагере, позади которого стоял он, приметно было, что начинали подниматься от сна. Опасаясь быть открытым французами и ожидая ежеминутно появления наших пехотных колонн, он отменил намерение схватить Мюрата, послал воротить Грекова и тотчас по прибытии его понесся с 10 Донскими полками прямо на французов. Внезапность нападения не допустила неприятелей стать в ружье; они едва успели поворотить пушки и, сделав несколько выстрелов, побежали за Рязановский овраг. Весь лагерь на правом берегу Чернишны и 58 орудий схвачены казаками; сотня Донцов, с сыном Платова, проскакала через лагерь мимо Тетеринки, прямо к нашей пехоте.

Пока Граф Орлов-Денисов собирал рассыпавшиеся по французским бивакам полки, чтобы вести их далее против неприятеля, начавшего за оврагом выстраиваться, показался из леса Багговут, не со всем своим корпусом, но только с егерской бригадой Пиллара и полуротой артиллерии. Ее выстрелы долженствовали, по диспозиции, служить сигналом общей атаки, по вышеизложенным причинам уже произведенной Графом Орловым-Денисовым, прежде нежели последовали сии выстрелы. Марш корпуса Багговута, за которым шел корпус Графа Строганова, был задержан в лесу разными противоречащими приказаниями, привозимыми к войскам. Сверх того, полки 4-й дивизии, Кременчугский и Волынский, и следовавшая позади их 17-я дивизия, Олсуфьева, впотьмах сбились с дороги в лесу, и оттого ни они, ни корпус Графа Строганова не поспели вовремя на назначенные им места[430], а пришли только бригада Пиллара и бывший в голове 4-й дивизии Тобольский пехотный полк, при котором находился дивизионный ее начальник, Принц Евгений Вюртембергский. Вьшли из леса с бригадой, Багговут тотчас открыл огонь из орудий, но был убит одним из первых ядер, пущенных с неприятельской батареи при Тетеринке. Со смертью сего отличного Генерала прекратилась общая связь действий его корпуса[431]. Егеря рассыпались в стрелки, нападали храбро, но не были своевременно поддержаны запоздавшими в лесу колоннами; частные усилия их оставались тщетны, потому что Мюрат успел уже выстроиться, переменил фронт и осадил левый фланг назад. Слева отбивал он кирасирами атаки Графа Орлова-Денисова, с фронта открыл огонь с батарей, а между тем отправлял назад обозы, чтобы они не мешали его отступлению.

Движение 4-го пехотного корпуса было также медленно. Не видя его появление в урочный час, Беннигсен приказал корпусу Графа Строганова, по диспозиции назначенному в обход вправо, идти, напротив того, на левый фланг Багговута, имея в виду обеспечить свое соединение с армией. Наконец и 4-й корпус вступил в лес и прогнал оттуда 2 батальона поляков, стоявших впереди неприятельской боевой линии. За недостатком конницы нельзя было преследовать их, без чего не спасся бы ни один поляк. «Я сам, – пишет Беннигсен в донесении, – отправился к 4-му корпусу и нашел, что он еще не соединился с Дохтуровым. Не знаю, отчего это могло произойти; наставления были даны ясные и точные»[432]. Когда головы колонн 4-го корпуса показались из леса, составилась связь между всеми войсками, загремел огонь из длинного ряда батареи, но минута удачного нападения уже прошла, и Мюрат был в полном отступлении. Отряд Графа Орлова-Денисова несколько раз покушался отрезать ему дорогу на Спас-Куплю, но не мог в том успеть, хотя и был поддержан частью дивизии Принца Евгения. Другие корпуса, при которых лично находился Фельдмаршал, долго стояли неподвижно на месте. По диспозиции было им назначено быстрым наступлением опрокинуть все находящееся перед ними, но при начале сражения Князь Кутузов не ввел их в дело. Он рассчитывал, что успех тотчас решится в нашу пользу, если Беннигсену удастся произвести внезапную атаку, а в противном случае, если Беннигсена отобьют, то корпуса, не вступившие в сражение и стоявшие в виду неприятеля в боевом порядке, одним появлением своим будут достаточны для предупреждения последствий, какие могла повлечь за собой неудача нашего правого крыла. Не так думали собравшиеся вокруг Главнокомандующего Генералы. Милорадович несколько раз просил его о позволении идти вперед. Решительный отказ был ответом Кутузова. Наконец он сказал: «У вас только на языке атаковать, а вы не видите, что мы еще не созрели для сложных движений и маневров!» Приметя, что наше правое крыло начало подаваться вперед и неприятель отступает, Фельдмаршал велел стоявшим в центре пехотным корпусам, предшествуемым кавалериею Корфа, двинуться к Чернишне, а Васильчикова с отдельным отрядом послал в правый фланг неприятеля. К этой минуте сражение можно отнести слова Князя Кутузова, помещенные в донесении его Государю, что движение войск под Тарутином уподоблялось маневру на учебном месте. Вся линия колонн центра и левого крыла шла стройно вперед. Неоднократно покушался Мюрат останавливаться, не для отпора, но для устройства войск и удаления тяжестей, однако каждый раз был опрокидываем. Несколько полков его обратились в бегство; кавалеристы, без седел и мундштуков, мчались туда и сюда по произволу своих тощих кляч. Преследование продолжалось 7 верст, до Спас-Купли, где Мюрат занял позицию и прикрыл ее батареями; но они не помешали бы дальнейшему за ним преследованию, если б была на то воля Князя Кутузова. Ввечеру Мюрат потянулся к Воронову, тревожимый нашими легкими войсками. Регулярная кавалерия и пехотные корпуса Графа Остермана и бывший Багговута получили приказание остановиться, не доходя до Спас-Купли, а все другие корпуса не переступая за Чернишню. Поводом к приказанию не идти далее было следующее. Во время общего наступательного движения урядник Жирова полка привез от находившегося с партией на Подольской дороге Полковника Князя Кудашева перехваченное предписание Маршала Бертье к одному французскому генералу об отправлении всех тяжестей на Можайскую дорогу. Прочитав предписание, Князь Кутузов заключил, что Наполеон намерен выходить из Москвы, но куда, когда, с какою целью – было неизвестно. Фельдмаршал ходил несколько минут взад и вперед и в тайном совещании, один с самим собою, решил не преследовать французов, возымев в виду не одно поражение Мюрата, но начало, так сказать, зародыш нового похода, долженствовавшего воспоследовать в самом скором времени. Он предвидел, что с часу на час ему придется выдержать против главной неприятельской армии ряд кровопролитных сражений, в которых, конечно, Наполеон будет биться на жизнь и смерть. Неудовольствие, что не идут далее пожинать плодов одержанной над Мюратом победы, было на всех лицах, но в присутствии Князя Кутузова никто не смел подавать мнение, не бывши им спрошен. Когда опять стали просить у него дозволение преследовать неприятелей, он отвечал: «Если не умели мы поутру взять Мюрата живьем и прийти вовремя на места, то преследование будет бесполезно. Нам нельзя отдаляться от позиции». Князь Кутузов сел на разостланном ковре. Приехал Беннигсен. Фельдмаршал сделал несколько шагов к нему навстречу и сказал: «Вы одержали победу; я обязан вам благодарностью, а Государь вас наградит». Беннигсен казался недовольным, возымев странную мысль, что Главнокомандующий оставил половину армии в бездействии из недоброжелательства к нему, как будто желая лишить его успеха в сражении, им предложенном и веденном по его распоряжению. Он не сошел с лошади, холодно поклонился Фельдмаршалу, в нескольких словах донес о ходе дела на левом крыле и присовокупил, что, получив ядром контузию, имеет на несколько дней нужду в покое. С того времени началась вражда его к Кутузову и сошла с ним во гроб.

Трофеи заключались в 38 орудиях, одном знамени, 40 зарядных ящиках, 1500 пленных и большом количестве обоза. В числе убитых находились генералы Фишер и Дери. Мюрат был дружен с Дери и присылал просить о возвращении его тела или, по крайней мере, его сердца. В неприятельском лагере и отбитых обозах найдено много награбленных в Москве вещей и предметов роскоши.

Они составляли разительную противоположность с недостатком в жизненных припасах, претерпенном неприятелем во время продолжительной стоянки его при Чернишне. Вокруг догоравших бивачных огней валялись заколотые для пищи или уже объеденные лошади и ободранные кошки.

На дымившихся очагах стояли чайники и котлы с конским отваром; кое-где были видны крупа и горох, но и следов не находилось муки, хлеба и говядины. Вина, головы сахара и другие лакомства, привезенные из Москвы, брошены были подле жареной конины и пареной ржи. Больные, лишенные всякого призрения, лежали на холодной земле. Между ними находились дети и женщины, француженки, немки, польки. Около шалашей разметаны были иконы, похищенные из соседних церквей и употребляемые святотатцами вместо дров. В находившихся близ стана неприятельского церквах престолы были разрушены, лики святых ниспровергнуты, попираемы лошадьми, которые даже стояли в алтарях, оглашая ржанием священные стены, где искони возносились хвалебные песни Божеству. Тарутинское сражение, стоившее нам 500 убитых и раненых, имело на воевавшие войска великое нравственное влияние. С самого начала похода было оно первым наступательным действием нашей главной армии и увенчалось хотя и несовершенным, как следовало ожидать, но, по крайней мере, значительным успехом. Неприятелей лишило оно отрадной надежды на мир, составлявший, со времени занятия ими Москвы, предмет любимой мечты их армии, от Наполеона до последнего солдата. Это сражение провело резкую черту между прошедшим и будущим, показав, что русские не помышляли о прекращении войны. Наполеон хотел прикрыть оплошность Мюрата, допустившего атаковать себя врасплох, и напечатал в бюллетенях, что Мюрат не мог ожидать на себя нападение, потому что наши и французские передовые войска условились предворять одни других за три часа о возобновлении военных действий и что русские внезапной атакой имели бесстыдство нарушить сие условия[433]. Клевету должно опровергнуть: того требуют и честь Русского оружия, и святость народного нрава, нами глубоко чтимого. Условие никогда не существовало и быть не могло, как противное воле Государя. Только приказано было на передовых постах не перестреливаться понапрасну, но при том строжайше запрещалось иметь какие-либо сходки или разговоры с неприятельскими ведетами. Следственно, Мюрат должен был приписать свое поражение не вероломству Князя Кутузова, но собственной своей неосторожности. Под вечер армия возвратилась в Тарутино. На половине дороги стояла линия неприятельских орудий. Тут же был Князь Кутузов, сидевший на крыльце полуразрушенной избы. Указывая на трофеи, он приветствовал колонны сими словами: «Вот сегодня ваш подарок Государю и России. Благодарю вас именем Царя и Отечества!» «Ура», перемешанное с веселыми песнями, долетало эхом радости к нашему лагерю. Шумно и весело вступали в него войска. Покой не шел им на ум, как будто праздновалось воскресение умолкнувшей на время Русской славы. Милорадович расположился при Винкове, где наши в первый еще раз стали на отбитой у неприятеля земле. Под начальством Милорадовича были кавалерийские корпуса: Корфа и Васильчикова, заступившего место Графа Сиверса; пехотные: Графа Остермана и бывший Багговута, место которого занял Князь Долгоруков, приехавший незадолго перед тем в армию и бывший прежде Посланником в Неаполе. На другой день служили благодарственный молебен. Князь Кутузов слушал его в походной церкви гвардейского корпуса, куда принесен был образ Смоленской Божьей Матери. Любопытство влекло многих к французским пушкам, потому что с 1805 года, когда начались наши войны с Наполеоном, нигде не отбивали у его армии столь большого количества орудий, как под Тарутином. Честь овладения ими принадлежала Графу Орлову-Денисову, о котором Беннигсен, виновник и распорядитель сражения, доносил Князю Кутузову: «Граф Орлов-Денисов вел себя самым блистательным образом; его храбрость делает честь Российскому оружию. Он первый подал мысль обойти левое неприятельское крыло, основываясь на сделанных им обозрениях, и по донесению его о том решился я письменно предложить Вашей Светлости атаковать неприятеля»[434].

Выбор офицера, с кем отправить в Петербург донесение о победе, был уже за несколько недель указан Князю Кутузову самим Императором в следующем рескрипте: «Известный ревностной службой Полковник Мишо был прислан с печальным известием о впущении неприятеля в первопрестольный град Москву. Грусть сего достойного офицера быть вручителем подобного донесения была очевидна. Я нахожу справедливым, в утешение ему, предписать вам прислать его с первым радостным известием, после его приезда последующим»[435]. Этот рескрипт проливает новый луч света на благость Императора Александра. Видим Монарха, в тяжкий час Своего Державства, при вторжении неприятелей в столицу, помышляющего даже о том, как усладить участь офицера, на которого пал жребий возвестить Ему, что Москва, венец Царства Русского, опозорена присутствием иноплеменных. Изобразив Государю подробности Тарутинского сражения, Мишо просил позволение доложить Его Величеству о желании армии. «Что такое?» – спросил Государь. «Одержанная нами победа, – отвечал Мишо, – прекрасное состояние войск, оживляющий их дух, преданность их к особе Вашей, отвсюду прибывающие к армии подкрепления, бедственное положение Наполеона, присланные Вашим Величеством повеления затруднят ему отступление, словом, все подает несомненную надежду, что Наполеон будет со срамом изгнан из России. Войска уверены, что настает самый счастливый поход, но знают также, что всем обязаны усилием Вашего Величества. Им известно, сколь много до сих пор претерпевала душа Ваша, и теперь просят единственной милости, чтобы Ваше Величество лично приняли начальство над армией: присутствие ваше соделает ее непобедимой». С приметным удовольствием отвечал Государь: «Все люди честолюбивы; признаюсь откровенно, что и Я не менее других, и если бы теперь внял только этому одному чувству, то сел бы с вами в коляску и поехал в армию. Рассматривая невыгодное положение, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух армии, неисчерпаемые источники Империи, приготовленные Мною многочисленные запасные войска, распоряжения, посланные Мною в Дунайскую армию, Я несомненно уверен, что победа у нас неотъемлема и что остается только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если Я буду при армии, то вся слава отнесется ко Мне и что Я займу место в Истории.

Но когда подумаю, как мало опытен Я в военном искусстве в сравнении с Наполеоном и что, невзирая на добрую волю Мою, Я могу сделать ошибку, от которой прольется драгоценная кровь Моих детей, то, невзирая на Мое самолюбие, охотно жертвую личною славою для благополучия армии. Пусть пожинает лавры тот, кто более Меня достоин их. Возвратитесь к Фельдмаршалу, поздравьте его с победою и скажите ему, чтобы он выгнал неприятелей из России»[436]. Государь наградил Князя Кутузова золотой шпагой, с алмазами и лавровым венком, и удостоил его следующим собственноручным рескриптом: «Победа, одержанная вами над Мюратом, обрадовала несказанно Меня. Я льщу себя надеждою, что сие есть начало, долженствующее иметь за собою еще важнейшие последствия. Слава России неразделима с вашею собственною и со спасением Европы».

Совершенное оставление Москвы врагами

Неприятели трогаются из Москвы. – Числительная сила и состояние неприятельской армии. – Наполеон выезжает из Москвы. – Повеление истребить Москву. – Винценгероде подходит к Москве. – Плен его. – Взрыв Кремля. – Вступление Русских войск в Москву. – Состояние Кремля. – Чудесные явления. – Брошенные неприятелем пушки и раненые. – Состояние Москвы. – Освящение ее. – Счет убытков от пожара.

При первом известии о нападении на Мюрата все Французские корпуса тотчас выступили из Москвы и расположились за заставой на старой Калужской дороге. В следующее утро, 7 Октября, должны они были тронуться в поход в следующем порядке: Вице-Король составлял авангард; за ним Даву, потом гвардия; в арьергарде Ней. На новую Калужскую дорогу, к Фоминскому, была послана, за два дня прежде, пехотная дивизия Брусье и кавалерия Вице-Короля. Мортье оставлен был на некоторое время в Кремле. Он имел приказание издать печатное объявление к жителям и убеждать их быть спокойными, не веря слухам о совершенном оставлении Москвы Наполеоном, только временно удаляющимся на Калугу и для истребления Тульского оружейного завода.

Неприятель выходил из столицы так торопливо, что многие генералы и офицеры не успели увезти с собой всех похищенных ими вещей, бумаг своих и планов. Число неприятельских войск, выступивших из Москвы, простиралось до 105 000 человек под ружьем. Принимая в соображение с одной стороны этот счет, а с другой, что Наполеон вошел в Москву 2 Сентября со 110 000 и с тех пор, до 6 Октября, прибыло к нему свежих войск, отсталых, выздоровевших от ран после сражений под Смоленском и Бородином, всего, как полагают, 25 000 человек, выходит, что в шестинедельное пребывание в Москве лишился он 30 000 человек, погибших от пожара и болезней, взятых партизанами и убитых народом. При 105 000 вооруженных, выступавших из Москвы, было 605 пушек и многие тысячи нестроевых, принадлежавших к штабам, паркам, обозам, придворному штату, следовавших за армией ремесленников, маркитантов и иностранцев, живших в Москве и с семействами своими отправившихся вместе с неприятелем. В пехоте заключалась главная сила Наполеона, но его конница, кроме 5000 гвардейской, находилась в великом изнурении, как равно и артиллерийские лошади. Вообще армия была лишена скорой движимости, по причине несметного количества обозов. Кто только мог, запасся в Москве и окрестностях экипажами, и в них садились даже простые солдаты, начинавшие не обращать внимания на приказания начальников[437]. На расстоянии более 50 верст тянулось в 4 ряда более 10 000 карет, колясок, дрожек, бричек, фур, телег, нагруженных продовольствием и награбленной добычей[438]. Не поместившееся на повозках и экипажах было навьючено на кавалерийских лошадей, на зарядные и патронные ящики, наполняло ранцы пехотинцев, изгибавшихся под тяжестью своей ноши. В числе погонщиков находились также Русские крестьяне, силой вынужденные служить неприятелю. За армией ехала стая распутных женщин. Несколько подобных жертв разврата были найдены и полонены в Тарутинском деле. Выступавшая из Москвы Наполеонова армия похожа была на дикие племена Азии, после набега возвращающиеся на родину с похищенным имуществом враждебного края, разорив его сперва огнем и мечом[439]. Наполеон не принял мер к уменьшению воинских тяжестей, почитая обозы необходимыми в обратном, нового рода походе, им предпринимаемом. Неизвестно ему было, по каким дорогам поведет его судьба из России, но он знал, что, где ни случилось бы ему идти, везде ожидала его большая или меньшая скудость в продовольствии, а потому, вместе с награбленной добычей, завалены были экипажи и повозки съестными припасами и фуражом, чтобы хотя на первых переходах кормить войска и лошадей. Сверх того, пускаясь снова по необъятному пространству России, надобно было иметь средства, на чем перевозить раненых, больных, отсталых: покидать их на дороге значило предавать на жертву приближавшейся глубокой осени и мщению Русских, которому Наполеон имел перед глазами столь много кровавых примеров. Вот причины, заставившие Наполеона покориться необходимости и иметь такое количество тяжестей, какого никогда не бывало ни при одной армии.

Когда 7 Октября Тарутинский лагерь оглашался молебным пением за победу над Мюратом, тронулась неприятельская армия от Калужской заставы и выехал из Москвы Наполеон, в 5 часов поутру. За ним, как некогда за Татарами и Ляхами, раздавались проклятия несчастных, до крайности доведенных жителей. Он назвал свое отступление боковым движением, предпринятым с целью угрожать Петербургу и приблизиться к зимним квартирам, но как не от Наполеона, а от Русских зависело назначить место отдохновения так называвшейся Великой Армии, то газетчики Европы, тогда подвластной Наполеону, возглашали, что не должно угадывать намерений гения, ведущего войско к славе, и нельзя еще предполагать, где именно будут зимние квартиры: в Смоленске, Витебске или Киеве. Последствия оправдали заключение журналистов: не надобно и нельзя было угадывать, да никто бы из них и не угадал, что зимними квартирами для армии будет смерть, не тихая, не безмятежная, но сопряженная с неслыханными дотоле ужасами, а для самого Наполеона карета, в которой наконец был он принужден на почтовых лошадях спасаться бегством.

С трудом мог Наполеон проехать сквозь обозы, загромождавшие Большую Ордынку и Калужскую улицы. У заставы остановился он и впоследние взглянул на Москву, покорение которой долженствовало быть венцом поприща его славы, залогом решительного первенства его над Александром. Он не знал, что праведное Небо карало уже его в средоточии его могущества, Париже, где в самый день и даже час выступления его из Москвы вспыхнул заговор Малле и Логори, доказавших минутным успехом своего предприятия, как ненадежна и шатка была власть Наполеона, не основанная на законности наследия. Из Москвы Наполеон пошел по старой Калужской дороге, намереваясь сразиться с Князем Кутузовым, если бы встретил его преследующим Мюрата, или, в противном случае, поворотить направо, на новую Калужскую дорогу, а оттуда через Малоярославец в Калугу и потом через Юхнов и Ельню неразоренным краем, на Смоленск. В тот день, 7 Октября, неприятельская армия дошла до Троицкого, где Наполеон имел дневку, получив от Мюрата донесение, что Русские его не преследуют. Итак, Наполеону оставалось только привести в исполнение задуманный марш на новую Калужскую дорогу. Что касается до Мюрата, то после поражения при Тарутине провел он несколько часов в Спас-Купле и, собрав расстроенные войска, перед рассветом 7 Октября, в то время когда Французы выходили из Москвы, отступил за Вороново и стал на левом берегу Мочи. За ним наблюдал Милорадович, а Князь Кутузов возвратился в Тарутино, ожидать в укрепленном лагере развнтия предприятий Наполеона. Он не пошел со всей армией за разбитым Мюратом, не желая вызывать Наполеона на сражение, которое несравненно выгоднее было принять в укрепленной позиции, если бы Наполеон пришел атаковать ее. До тех пор оставалось употреблять все средства для узнания дальнейших намерений неприятеля.

8 Октября Французы тронулись из Троицкого, перешли при Горках через Пахру и правым берегом ее повернули на Фоминское. Сам Наполеон оставался в Троицком. Видя, что Князь Кутузов не ищет сражения, Наполеон послал к Мортье повеление очистить Москву совершенно, вывезть сколько можно больше раненых и идти через Кубинское на Верею. Причина, почему Наполеон прежде не приказывал Мортье выходить из Москвы, заключалась в ожидании встречи дорогой с Князем Кутузовым, вследствие которой, может быть, нужно было бы удержать за собой Кремль, как укрепленное место или цитадель. К Мортье отправлено было притом злодейское повеление зажечь при выходе из Москвы Кремлевский дворец, казармы, все еще уцелевшие казенные здания, выключая Воспитательного Дома, и взорвать Кремль, к чему уже заранее, когда еще Наполеон гнездился в Москве, делались приготовления[440].

Прежде получения Маршалом Мортье сего предписания, то есть в те два дня, когда он оставался в Кремле один, в Москве царствовало гробовое молчание. Печатным объявлением запретили жителям, под смертной казнью, подходить к Кремлю; но не все поняли объявление, потому что оно было написано по-Французски, и несколько Русских застрелены Португальскими ведетами, расставленными по улицам, ведущим к Кремлю. Вскоре приблизился к Москве, из Черной Грязи, отряд Винценгероде. Между Петровским дворцом и Тверской заставой произошло кавалерийское дело; неприятель был опрокинут, потерял 400 пленных и побежал в город. Казаки подъехали к заставам, несколько раз прорывались в улицы, перестреливались в них, но при появлении пехоты должны были удалиться. 24 Донца проскакали мимо Кремля, по всей Москве, и выехали в противоположную Серпуховскую заставу. Испуганные таким удальством, стоявшие на Тверской Португальцы бросились искать спасение в Кремле. Потом, опомнившись от тревоги, возвратились на прежние места и с пистолетами в руках ходили по пепелищам домов, отыскивая, не спрятались ли там казаки[441].

От пленных и выходцев слышал Винценгероде о выступлении Наполеона из Москвы, но не имел сведений: на какую дорогу обратился неприятель, Калужскую или Смоленскую? Из найденных у перехваченного курьера бумаг знал он только, что Мортье велено держаться в Кремле. Для наблюдения за ним хотел Винценгероде оставить один полк, а с отрядом идти за неприятельской армией и тревожить ее на марше[442]. Между тем полицейские чиновники, посланные от Винценгероде переодетыми в Москву, донесли ему, что Французы подводят мины под Кремль. С ужасом выслушал он слова их, воображая, как велика будет, при известии о взрыве Кремля, скорбь России, благоговеющей пред Кремлевской святыней! Он изменился в лице, вскочил со стула и воскликнул: «Нет! Бонапарт не взорвет Кремля! Я объявлю ему, что все пленные Французы будут повешены, если хоть одна церковь взлетит на воздух!»[443] Это происходило поздно вечером 9 Октября. На другой день, поутру, Винценгероде поехал к Тверской заставе и послал сотника Попова пригласить Мортье на переговоры. Каждая минута была дорога для отклонения Мортье от неистового разрушения, повеленного ему Наполеоном. С величайшим нетерпением ждал Винценгероде возвращения сотника. Не видя его, взял он с собой своего Адъютанта Нарышкина, оставил у Тверской заставы казачий полк и, несмотря на увещания окружавших его, поехал в город, имея впереди себя только одного казака. Запальчивость характера затмила в уме его все, кроме мысли о спасении Кремля. Любовь и благодарность к Императору Александру равнялись в нем ненависти к Наполеону и Французам, которые разорили его отечество и лишили его состояния.

Заметя, уже в улицах города, что забыл взять с собой трубача, Винценгероде велел привязать к пике казака белый платок. На Тверской не встретил он никого, кроме нескольких крестьян. Они сказали, что подле генерал-губернаторского дома находится караул, но его, однако, не было видно, потому что он стоял в одной из боковых улиц. Вскоре Винценгероде очутился против караула молодой гвардии. Солдаты прицелились, но офицер велел им опустить ружья, услышав от нашего генерала, что он приехал для переговоров, и согласился послать к Мортье вестового, с донесением о приезде Винценгероде и желании с ним видеться. Едва офицер пошел в караульню за вестовым, как другой, тут же случившийся, Французский офицер схватил за узду лошадь Винценгероде и потащил его в Кремль. Солдаты окружили Нарышкина. Он просил, чтобы не разлучали его с Генералом, и пешком, за конвоем, был отправлен в Кремль. Там застал он гарнизон в ружье, а Винценгероде в жарком споре с Мортье. На укор, что Французы поступили вероломно, вопреки принятому на войне обычаю насчет переговорщиков, Мортье хладнокровно отвечал: «Я отправлю курьера к Императору Наполеону; его дело решить ваш жребий, а между тем пожалуйте шпагу и извольте идти за Бароном Сикаром; он укажет вам назначенную для вас горницу»[444].

В тот день последние неприятели, обозы и раненые выступали из Москвы; Французы жгли понтоны, зарядные и патронные ящики, уничтожали снаряды, опорожнивали госпитали, где, однако, осталось много больных, за неимением лошадей для подъема их. В 6 часов пополудни тронулся Мортье с молодой гвардией и войсками, составлявшими Кремлевский гарнизон. Посреди них везли Винценгероде. За гвардией следовали сборные из разных депо команды и безлошадные кавалеристы. По непривычке к ходьбе, они поминутно останавливались, изрыгая ругательства. По мере того как чужеземная сволочь выбиралась из города, Русская чернь появлялась из подвалов и развалин, нападала в глухих улицах на отсталых и запоздавших неприятелей, бросая некоторых из них в реку. С наступлением мрачного вечера буйство начинало утихать, как вдруг, в полночь, темную и туманную, выстрелили из пушки и раздался необычайный грохот. Дома задрожали, разбитые стекла посыпались из окон, камни летели по воздуху, земля затряслась, удары, сильнейшие самых близких громовых, повторились один за другим, и эхо, продолжая во влажном воздухе оглушающие звуки, сливало их между собой. Небо запылало багровым заревом: Кремлевские башни и стены летели к облакам, и горел дворец, в то же время зажженный. Ужасный треск, сопровождавший взрыв части Кремлевских зданий, возвестил Москве окончание ее бедствий, бегство злодеев, лютое, бессильное мщение Наполеона за то, что не сбылись мечты его поколебать Александра. Между просвещенными народами приняты и свято соблюдаются на войне некоторые правила человеколюбия и сохранения. В пылу сражений щадят безоружного. За стыд и преступление почитается нападать на беззащитного, предаваться грабежу и разбою. Вступая в оборонявшийся город, не прикасаются до собственности частных людей, оберегают безопасность каждого. Случалось, что солдаты, раздраженные упорным сопротивлением, одержав победу, или после кровопролитного приступа, оказывали жадность к расхищению и в порыве страстей минутно проливали безвинную кровь; но никогда не бывало примеров жадности к разрушению всего, особенно же повеления, данного на то самим главным предводителем войск. Посягнув на Кремль, Наполеон запятнал имя свое посрамлением, которое не изгладится в потомстве, и в пламени Капитолия Русского Царства зажег он погребальные факелы своей славы.

Долго ждал возвращения Винценгероде отряд его, стоявший в Чашниках. Узнав о плене начальника, Полковник Бенкендорф написал к Мортье, что находящиеся у нас в плену Французские генералы будут отвечать жизнью за Винценгероде[445]. Генерал-Майор Иловайский 4-й, остававшийся в отряде старшим, тотчас пошел к Москве и вступил в нее 11 Октября. Через пепелище, уставленное печными трубами, остовами каменных домов, обезглавленными церквами, можно было видеть от Тверского вала даже Калужские ворота. В Кремле и Китай-городе продолжались еще пожары, зажженные неприятелем. Во всех частях опозоренной Москвы господствовало совершенное безначалие. Кое-где бродили пьяные мародеры Французские, изредка стреляя в казаков и в народ, который вместе с казаками бил их или брал в плен. В большей части улиц, покрытых мертвыми телами и падалищем, царствовало гробовое молчание и не видно было ни следа живого существа, потому, что во время своего пленения жители пользовались каждым удобным случаем и уходили из Москвы, где наконец оставалось их только 3000[446].

В течение шести недель, а особливо в последние дни жители были в ежеминутном ожидании смерти, зная о делаемых неприятелем приготовлениях к совершенному обращению Москвы в пепел. Некоторые Французские офицеры, движимые состраданием, уговаривали перед своим выходом сорокадневных узников плена Московского бежать из города, уверяя их, что по приказанию Наполеона все должно было дожигать. Многие из Москвичей исповедались и приобщились Святых Тайн в ожидании страшного часа. Увидя Русские войска, они почитали себя восставшими из мертвых и поздравляли друг друга, как в Светлое Воскресенье. При появлении казаков на погорелище Каретного ряда, первозажженного бескорыстной доблестью Русских, вышла женщина из развалин, взглянула на казаков, воскликиула: «Русские!» – и в исступлении радости, перекрестясь, поклонилась в землю. Кремль был подорван в пяти местах; дворец догорал; в подкопах лежали еще бочки с порохом, и по временам слышны были небольшие взрывы. Наполеон хотел поднять на воздух не одни стены, но и все здания Кремлевские. Второпях и мраке, Французские инженеры не успели зажечь всех подкопов; загорелось только пять мин. Губительному действию других помешал дождь. Свидетель бедствий Москвы, Тутолмин, донося Императрице Марии Феодоровне о подорвании Кремля, говорит: «Еще гораздо ужаснейших последствий надлежало ожидать, если бы не было дождя, который во всю ночь сильно шел»[447]. Также не успели Французы зажечь некоторых казенных домов и церквей, как то было приказано Наполеоном и для чего заблаговременно наносили в них много горючих веществ[448]. Так, например, в Новодевичьем монастыре Французы натаскали под соборную церковь 6 ящиков пороха и при выходе своем из монастыря положили на них зажженные фитили, а в церквах и кельях разбросали зажженные свечи, от которых внутренность келий начинала загораться, однако невозникавший пожар был погашен монахинями[449]. Все ворота Кремлевские до такой степени были загромождены каменьями, что не находили возможности иначе пробраться в Кремль, как карабкаясь по грудам развалин. Любимый народный драматический писатель наш, Князь Шаховской, командовавший полком Тверского ополчения в отряде Винценгероде, первый вошел в Кремль, когда уже совсем смерклось и здания, как потухающая свеча, еще ярко вспыхивали и по временам, освещая мрачную окрестность, показывали чудесное спасение храмов Божиих, вокруг которых все, и даже прикосновенные к ним строения, сгорело или догорало. Огромная пристройка Патриарха Филарета к Ивану Великому, оторванная взрывом, обрушилась подле него и лежала при его подножии, а он, мимо которого два века протекли с благоговением, стоял так же величественно, как будто только что воздвигнутый Годуновым, будто насмехаясь над бесплодной яростью Европейских варваров XIX века.

Из Кремлевских храмов один Спас на Бору, древнейший из всех храмов Московских, был заметан опламененными выбросками горевшего над ним дворца, и внешние двери Благовещенского Собора зауглились. Все посвященное Богу не истребилось огнем, а только осквернилось святотатством рук человеческих. В Кремле церкви были сплошь ободраны от самых куполов до низа. В алтарь Казанского Собора была втащена мертвая лошадь. В Архангельском Соборе грязнилось вытекшее из разбитых бочек вино, валялась рухлядь, выкинутая из дворцов и Оружейной Палаты, между прочим две обнаженные чучелы, представлявшие старинных латников. Большая часть прочих Соборов, монастырей и церквей были превращены в гвардейские казармы.

Чудесным покровом Божиим пребыли мощи Святых невредимы[450]. В Успенском Соборе нигде не оставалось ни лоскутка серебра, кроме одного уголка, как будто для того, чтобы находившаяся там серебряная резьба могла впоследствии, при возобновлении храма, послужить образцом. В сем Соборе уцелели еще серебряная рака Св. Митрополита Ионы и при ней серебряный подсвечник. От раки была только содрана на четверть аршина верхняя личинка; мощи же Святителя остались невредимы в раке. Мощи Св. Филиппа найдены на помосте храма, но были невредимы, как в день успения Угодника Божия. Подле них лежала Французская сабля. Рака Св. Митрополита Петра, дотоле закрытая, была разломана, что и подало случай оставить мощи открытыми. Дощатые надгробия Всероссийских Архипастырей были обнажены, но из них только одно порублено, а именно Патриарха Гермогена. Сие святотатство падает на Поляков, помещавшихся вместе с уланами Наполеона в Успенском Соборе. То же буйство, которое за 200 перед тем лет подняло руку Ляхов на Гермогена, благословлявшего восстание Русской земли против ее губителей, посрамилось теперь их храброзаньем и местью над утлыми досками, прикрывающими гроб Святителя. Вокруг стен Успенского Собора стояли горны, в коих Французы плавили ободранные ими оклады с образов и похищенные в храмах металлы; количество их было записано мелом на Царском месте: «325 пудов серебра и 18 пудов золота». Вместо огромного серебряного паникадила, пожертвованного некогда боярином Морозовым, спускались со свода большие весы. Ободранные иконы были разбросаны по полу, и между ними расставлены, как будто в посмеяние, трофеи рыцарские из Оружейной Палаты: панцири, щиты и шлемы. В Чудове монастыре, где жил Маршал Даву, рака Св. Алексея, вместе с мощами, была нашими вынесена и спрятана в ближний Благовещенский придел. Из Архангельского Собора мощи Св. Царевича Димитрия были также вынесены Русским благочестием и сохранены в Вознесенском монастыре. К особенным знамениям Божия милосердия принадлежит уцеление на Спасских воротах образа в золотой ризе. Находясь посреди пламени, со всех сторон охватившего Кремль, не только образ остался неприкосновенным от огня, но даже самый железный навес над иконой, деревянная рама и шнур, державший фонарь перед образом, сохранились в совершенной целости. По вступлении наших в Москву тотчас затеплили фонарь. Еще чудеснее было уцеление на Никольских воротах образа, висевшей перед ним на тонкой цепочке лампады и стекла на киоте его, хотя взлетевшим на воздух арсеналом разрушило верх самых ворот почти вплоть до образа. В церкви Иоанна Предтечи, что в Казенной, иконы Смоленской Божией Матери и Преподобного Сергия не сгорели во время пожара, несмотря на то что за киотом, в котором поставлена Смоленская икона, найдены головни. Подобных чудесных случаев в разных церквах было много.

В развалинах подорванных Кремлевских стен, и вообще под пеплом Кремля, найдено Русских 14 орудий и 50 зарядных ящиков, неприятельских 28 пушек и 207 зарядных ящиков, наполненных боевыми зарядами, и 109 разного рода армейских фур и повозок. Старинные Русские пушки, находившиеся подле арсенала, были оставлены Наполеоном. Он не вывез из Москвы ни огнестрельного, ни белого Русского оружия, при вступлении его в Москву находившегося там в большом количестве. Оно найдено разметанным и перегоревшим, равно как и множество лоскутьев знамен, так что какие они, различить было нельзя[451]. В разных местах Москвы найдено более 2000 неприятельских и до 700 Русских раненых и больных. Без призрения и пищи, они умирали с голода, посреди мертвых, которыми наполнены были дома, обращенные Наполеоном в госпитали, где тела лежали без погребения и валялись по коридорам и лестницам. Несколько мертвых приставлены были к печкам и стенам и для забавы нарумянены кирпичом. В лазаретах лежали полусгнившие трупы; сведенные смертью мышцы их уже не скрепляли членов, и при усилии подымавших тела распадались. Остававшийся при Католической церкви в Москве Аббат сказывал, что он мог причастить только немногих умиравших Итальянцев, а Французы с ругательством отгоняли его от смертного одра. Все дома, где гнездились неприятели, даже их генералы, были наполнены всякой мерзостной нечистотой. Например, в уцелевшем доме Познякова, где давались театральные представления, нельзя было дышать от зловония и давно издохших лошадей, гнивших на дворе. Во внутренность дома нанесено было множество фортепиан, зеркал, мебелей, а за сценой театра брошены были остатки священнических риз и выкроенные из них кафтаны и платья для комедиантов, разгонявших тоску жертв Наполеонова властолюбия.

Два дня продолжались пожары; тушить их было нечем, но они сами собою гасли от обширности выжженных пустырей, окружавших уцелевшие здания. Огонь не мог распространяться, не находя пищи. Грабеж тоже не утихал. Расхищали соляные магазины, винные подвалы, кладовые, где кучами лежали медные деньги. Инде вместе с чернью грабили казаки. Половина отряда Иловайского 4-го пошла вслед за неприятелем, по дорогам Смоленской и Калужской, а оставшиеся в Москве три полка того же отряда, делая разъезды по всему пепелищу Московскому, терялись в пространстве. Не прежде, как на третий день, были в состоянии прекратить беспорядки, необходимое следствие шестинедельного беспримерного безначалия. Скорее, чем ожидать было можно, явились во множестве подмосковные крестьяне, самые досужие и сметливые во всей России. Уверясь в выходе неприятеля из Москвы и полагаясь на суматоху, которая должна была произойти в городе, они приехали на возах, захватить недограбленное. Флигель-Адъютант Бенкендорф, назначенный тогда Комендантом Москвы, расчел иначе. Он приказал взваливать на возы тела и падаль и вывозить за город на удобные для похорон или истребления места, чем избавил Москву от заразы, жителей от дальнейшего грабежа, а крестьян от греха. Но если подмосковная промышленность встретила неудачу в дурном намерении, зато успела в добром. На площади против дома Генерал-Губернатора открылась обширная ярмарка, уставленная телегами с мукой, овсом, сеном, печеными хлебами, сайками, калачами, самоварами с сбитнем, даже обувью, и ясно показывала, что около Москвы не было пропитания только для неприятеля. К народной чести надобно заметить, что цена на съестные припасы не возвысилась против прежней, а изобилие беспрерывно умножалось, по мере наполнения опустелой Москвы. К военному начальству представляли жители доставшиеся им по разным случаям во время неприятельского нашествия сторублевые ассигнации Французского изделия, искусно подделанные и отличавшиеся от Русских ассигнаций только тем, что подпись на них была выгравирована. Большой запас этого бездельничества был найден нами впоследствии в Кенигштейне. Итак, повелитель всего западного материка Европы, владевший силами и богатствами 20 народов, приведенных им для покорения России, промышлял фальшивыми ассигнациями!

Хотя вскоре порядок был некоторым образом восстановлен, но недоставало еще торжественного освящения Москвы Верой. На третий день по вступлении наших все было приискано и приготовлено для совершения литургии и благодарственного молебствия. По неимению серебряных сосудов, похищенных и вывезенных Французами, кто-то представил сохраненные им древние стеклянные. Одна только большая церковь в Страстном монастыре нашлась удобной к совершению литургии. Неприятели, исполняя просьбу остававшихся в монастыре престарелых монахинь, не осквернили в нем храма Божия. На всех уцелевших колокольнях явились звонари, церковники, посадские мальчики и мещане, ожидая условленной повестки. Прежде 9 часов ударил большой колокол Страстного монастыря, и вдруг по всему обгорелому пожарищу Москвы раздался благовест, которым она искони тешилась и славилась. Не было никого, чье сердце не вздрогнуло бы, на чьих глазах не навернулись бы слезы. На другой день рассказывали, что посадские Москвичи, заслыша примолклый в черные дни благовест, выбегали на улицу, крестились и взывали: «Слава Богу! опять очнулась Москва!» Двор Страстного монастыря, переходы, паперть и церковь были наполнены богомольцами. Все тогдашнее народонаселение столицы Всероссийских Царей вмещалось в это необширное здание. Со времен победы Пожарского и всенародного избрания Царя Михаила Феодоровича не было отправлено в Москве обедни, петой с таким умилением, слушанной с таким благочестием. Когда, по окончании литургии, начался молебен и клир возгласил: «Царю Небесный, Утешитель Душе истинный», – все наполнявшие монастырь, начальники, солдаты, народ, Русские и иностранцы, православные и разноверцы, даже Башкиры и Калмыки, пали на колени. Хор рыданий смешался с священным пением, пушечной пальбой и всеместным трезвоном колоколов. Сердца всех присутствовавших торжественно возносились к Источнику общего спасения, общей радости, к Тому, чьим милосердием к православной России исторгся из плена первопрестольный град Царей, уцелела в пламени святыня и воссияла из пепла Русская слава!

До нашествия Наполеона считалось в Москве монастырей, соборов, церквей, казенных строений, частных домов и фабрик 9257. Из них сгорело 6496[452]; все прочие более или менее разграблены. Потери, понесенные частными людьми, от пожара, грабежа и вообще от нашествия неприятельского, в Москве и уездах Московской губернии, простирались по представленным объявлениям на следующие суммы:

Следственно, потеря частных людей в столице и уездах превышала 271 миллион рублей. Сии сведения взяты из Московской Казенной Палаты. По делам Комитета Министров показано разорение в 278 969 289 рублей 69 копеек, а по делам Государственного Казначейства в 280 009 507 рублей 70,5 копейки, и в заключение помещено следующее примечание: «Ведомость о разорении составлена на показаниях жителей, которые собраны городничими и земскими судами, и как многие объясняли потерю без цены, по Московскому же уезду от некоторых и сведений не отобрано за отлучкою, а по Рузскому уезду от помещичьих крестьян объявления поданы без цены, равно и по Дмитровскому уезду разорение числом суммы не объяснено, то общего по губернии заключения о разорении сделать невозможно». К сему исчислению должно присовокупить огромные, но неизвестно до какого количества простиравшиеся убытки в зданиях и движимости, понесенные в Москве и Московской губернии дворцовыми, духовными, военными и другими казенными и общественными ведомствами. Неизмеримо было поле разорения, но тем славнее было восстать Москве из пепла и углей. Сгоревшие здания воздвиглись снова, промышленность развилась, храмы освятились и украсились; возрожденная Столица еще более возвысилась в глазах света. Не нашел в ней Наполеон рабов и изменников; не встретили его в ней униженными приветствиями. Из развалин ее и с окрестных полей слышал он только громовой отзыв брани и мести. Москва пала, как жертва за искупление свободы полусвета. Ее пламя, подобно заре, предвестнице ясного дня, осветило стенавший в цепях Запад и знаменам Александра озарило путь к победам и спасению Европы.

Движение воюющих армий с старой калужской дороги на новую

Письмо Маршала Бертье Князю Кутузову. – Ответ. – Прибытие Наполеона на новую Калужскую дорогу. – Распоряжение его насчет новой операционной линии. – Князь Кутузов узнает о появлении неприятелей на новой Калужской дороге. – Движение Дохтурова к Аристову. – Донесение его о прибытии Наполеона в Боровск. – Распоряжения Князя Кутузова. – Армия выступает из Тарутина. – Письмо Князя Кутузова к Г-же Нарышкиной. – Тарутинский памятник. – Числительная сила Русской армии.

Мы оставили Наполеона на старой Калужской дороге, в Троицком, между тем как армия его поворачивала оттуда вправо, к Фоминскому, на новую Калужскую дорогу. Желая скрыть от Князя Кутузова сие движение, особенно выход свой из Москвы, Наполеон вздумал войти с ним в переговоры. Он приказал Бертье отправить к Князю Кутузову следующее письмо, умышленно выставив на нем, будто оно писано из Москвы: «Генерал Лористон имел поручение предложить Вашей Светлости о принятии мер, чтобы войне дать ход, сообразный с установленными правилами, и избавить край от всех бедствий, кроме тех, какие неизбежны в военное время. В самом деле, опустошение собственной земли столь же вредно для самой России, сколь прискорбно Императору Наполеону. Ваша Светлость легко постигнете, как важно для меня узнать окончательное решение вашего Правительства по сему предмету».

Ответ Князя Кутузова: «Полковник Бертеми, принятый лично мною, вручил мне ваше письмо, содержание коего уже представлено Государю и, как без сомнения вам известно, отправлено с Князем Волконским. Однако, по дальности расстояния и дурным дорогам в настоящее время года, нельзя еще было получить ответа. И так мне остается только сослаться на сказанное мною Генералу Лористону, относительно сего дела. Здесь позвольте повторить истину, которую, конечно, вы сами уважите: ту, что хотя я и желал бы, но очень трудно удержать народ, раздраженный всем, совершающимся в его глазах, народ, уже 200 лет не знавший войны внутри Государства, готовый жертвовать собою за Отечество и неспособный различать, что именно принято или воспрещается в войнах обыкновенных. Относительно же армий, мне вверенных, надеюсь, что в образе действия их все признают правила, отличающие народ храбрый, доблестный, великодушный. Я никогда не знал иных правил в моей долговременной военной службе и надеюсь, что неприятели, с которыми я сражался, всегда в этом отношении отдавали мне справедливость».

Главная выгода, извлеченная Наполеоном из сей переписки, состояла в получении удостоверения через Бертеми, принятого Князем Кутузовым в Леташевке, что Русские еще не выступили из Тарутина. Это известие подало Наполеону надежду совершить беспрепятственно предпринятое им боковое движение с старой Калужской дороги на новую. 9 Октября он выехал из Троицкого в Игнатово, в промежутке сих дорог, где тянулись его войска, в том самом порядке, как они выступили из Москвы. В авангарде шел Вице-Король, 9-го числа прибыл он в Фоминское и соединился с пехотной дивизией Брусье и конной Генерала Орнано, находившимися там уже несколько дней. Гвардия и Даву следовали за Вице-Королем. На старой Калужской дороге остался Ней, к которому должен был присоединиться сборный корпус Мюрата и вместе с ним преследовать общему движению на Фоминское, где 10 и 11 Октября сосредоточилась вся армия. 10 Октября прибыл Наполеон в Фоминское и лично производил обозрение, на дальнее расстояние влево, высматривая, не показывается ли ему во фланг с той стороны Русская армия, что особенно озабочивало его. Не видя там никого, кроме разъезжавших поодиночке казаков отряда Дорохова, Наполеон приказал Понятовскому идти на Верею, открыть сообщение с Можайском и послать разъезды к Медыни; армию двинул он на Боровск, а сам остался на несколько часов в Фоминском, для извещения Генералов, находившихся в Вязьме, Смоленске, Орше и других местах, что избирает новый путь действий и идет через Калугу на Ельню. Самое важное повеление послано было к Виктору, который, находясь в центральном положении, долженствовал служить резервом главной армии и Сен-Сира, и оплотом на Березине. Наполеон писал Виктору: «Если ваш корпус не был вынужден сделать какого-либо движения против Графа Витгенштейна или Чичагова, то пошлите одну пехотную дивизию и одну кавалерийскую бригаду на Ельню, а оттуда для соединения с главной армией на Калугу; до тех пор, то есть до соединения моего с сими войсками, и пока они не проложат нового пути на Ельню, я принимаю операционную линией дорогу из Калуги через Юхнов, Знаменское и Вязьму, а потом, когда войду в сношение с вами, через Ельню и Смоленск. На каждой станции по этой дороге учредите этапы, поставьте на них по 100 человек и заготовьте лошадей для эстафетов». Находившемуся в Можайске Жюно велено отступить к Вязьме, а генералу, командовавшему в Вязьме, идти в Юхнов. Окончив распоряжение, Наполеон отправился 11 Октября в Боровск, с уверенностью прийти в Калугу прежде Князя Кутузова.

Таковы были действия и намерения нашего врага, со времени выступления его из Москвы до прибытия в Боровск. Обратимся к вождю Русских сил. О первом появлении на новой Калужской дороге французов, то есть дивизий Брусье и Орнано, Князь Кутузов немедленно был извещен Дороховым, стоявшим в Катове, где ежедневно имел он сшибки с неприятелями и не оставлял их в покое. От взятых им 7 Октября пленных узнал он, что к Фоминскому пришли Брусье и Орнано. «Удостоверясь в сем лично, – доносил Дорохов, – думаю, что неприятель намерен удержать Фоминское и, может быть, пользуясь превосходством сил, истребить вверенный мне отряд. Я оставил на прежних местах легкую кавалерию, а с остальным отрядом отошел к Корякову. Я стараюсь скрывать от французов мои силы и, кажется, уверил их, что мой отряд состоит из одной кавалерии, без пехоты и пушек. Думаю, что ободренные этою мыслью, они пойдут вперед, чтобы занять Катово, за что надеюсь строго наказать их»[453]. По получении сего донесения тотчас посланы были из Тарутина 2 полка пехоты в подкрепление Дорохова. Фельдмаршал возлагал полную надежду на его опытность и был уверен, что неприятельские движения не ускользнут от него. Следующие строки из донесения Дорохова могут послужить доказательством его верного взгляда на военные соображения и того, что Князь Кутузов мог быть спокоен, поручив ему наблюдение одного из самых главных путей. «Что касается до движения Брусье, – пишет Дорохов, – то полагаю оное необходимым для неприятеля по следующим причинам: коль долго армия французская находилась около Москвы, то линия коммуникации ее простиралась от Можайска до Москвы, но теперь неприятель находится около Воронова, выбирая себе кратчайшее сообщение, открыл оное на Вороново и Ожигово и оттоль на Кубинское и Можайск. Для прикрытия сей линии нужны ему Фоминское и Борисов. Но так как сие действие неприятеля может быть предварительным движением целой его армии на Боровск, то я за нужное почел взять все меры, чтобы как можно скорее быть извещаему о всех его движениях». Это донесение свидетельствует также, что без меры прославленное движение Наполеона на новую Калужскую дорогу было предусмотрено Дороховым и отнюдь не удивило русских, как о том пишут иностранцы.

По одному только донесению Дорохова не мог Князь Кутузов оставить Тарутинского лагеря со всей армией, не будучи вполне уверен в истинных замыслах Наполеона. Легко могло случиться, что Наполеон отрядил часть войск к Фоминскому, единственно с намерением выманить Фельдмаршала из неприступного Тарутина. Важны были минуты; все дело состояло в искусстве маневрировать. Князь Кутузов начал с того, что послал Дохтурова с его корпусом, легкой гвардейской кавалерийской дивизией и частью конной Тульской дружины через Аристово к Фоминскому, приказав ему схватить Брусье и удостовериться в намерениях Наполеона, не вступая, однако, в дело, если неприятель окажется в превосходных силах. Дохтурову подчинили также отряд Дорохова и дали двух партизан, Сеславина и Фигнера. В то же время Милорадовичу велено сделать ложное нападение на Вороново[454] и вообще на неприятеля, стоявшего на старой Калужской дороге, с целью занять его во время движения Дохтурова на Фоминское и тем отвлечь внимание, не допуская отправить подкрепление к Брусье в Фоминское. 10 Октября, рано поутру, Дохтуров выступил из Тарутина, приказав Сеславину и Фигнеру, каждому с партией из 500 конницы, идти вперед, открывать движение неприятеля и присылать частые донесения. Под вечер корпус пришел в Аристово и расположился на несколько часов. Вскоре явился Дорохов и донес, что он заметил около Фоминского и за Нарой биваки, огни и артиллерию, но по причине лесистых мест сил неприятеля определить не может. Дохтуров решился ожидать в Аристове известий от партизан, находившихся на левом берегу Нары[455]. Он ждал недолго. Через 2 часа, в половине 9-го, приехал Сеславин, ведя с собой несколько схваченных им гвардейцев Наполеона. Пленные показали, что в Быкасове, в 6 верстах от Фоминского, расположились на ночлег корпус Нея, две дивизии гвардии и сам Наполеон, что сии войска уже пятый день выступили из Москвы и вся армия идет по той же дороге от Мочей к Быкасову, а в Москве, кроме больных, никого не осталось, и подорвано множество снарядов, за неимением лошадей к отправлению их вслед за выступившими оттуда войсками. Пленные заключили показанием о слухах, распространенных в неприятельской армии о предположении Наполеона идти на Можайскую дорогу. Тогда же явился к Дохтурову дворовый человек из Боровска и объявил, что сам видел, как неприятели туда входили. Дорохов равномерно известил о занятии французами Боровска. Донося Фельдмаршалу о сих различных показаниях, Дохтуров присовокупил:

«Я остановил корпус в Аристове и далее не пойду, ибо вблизи большие неприятельские силы не дают возможности атаковать. Кавалерию подвину я вперед для наблюдения за неприятелем, не выпуская его из вида. На Боровскую дорогу пошлю сильнейшие партии узнать о количестве и роде войск, туда следующих, что довольно может обнаружить неприятеля»[456].

Доставление Князю Кутузову столь важного донесения поручено было находившемуся при Дохтурове за дежурного Штаб-Офицера, Болговскому. Не доверяя быстроте своей лошади, Болговской взял для перемены несколько других лошадей и, несясь с возможной скоростью, прискакал в Леташевку прямо к Коновницыну, который, вместе с Полковником Толем, немедленно понес к Фельдмаршалу привезенное донесение и через несколько минут, по приказанию его, ввел в его избу Болговского. Фельдмаршал сидел на постели, в сюртуке, потому что на войне никогда по ночам не раздевался. Чувство радости сияло в глазах его. «Скажи, друг мой, – спросил он посланного, – что такое за событие, о котором привез ты мне весть? Неужели воистину Наполеон оставил Москву и отступает? Говори скорей, не томи сердца; оно дрожит!» Болговской донес подробно обо всем, происходившем в Аристове. Когда он окончил рассказ, Князь Кутузов захлипал от слез и, обратясь к образу Спасителя, произнес следующие слова: «Боже, Создатель мой! наконец ты внял молитве нашей, и с сей минуты Россия спасена!»[457] Фельдмаршал приказал: 1) Дохтурову употребить все способы для скорейшего перехода из Аристова к Малоярославцу и прикрытие Боровской дороги до прибытия туда главной армии[458]. 2) Ему же тотчас отправить 4 казачьих полка, усиленным маршем, для предупреждения неприятеля на Боровской дороге. 3) Платову со всеми казачьими полками и ротой конной артиллерии идти к Малоярославцу[459]. 4) Всей армии быть готовой к выступлению. 5) Милорадовичу сделать обозрение, стараясь открыть настоящее расположение неприятельского авангарда, и если этот авангард станет делать фланговый марш вверх по Наре, то отделить казаков и часть кавалерии для наблюдения за его движением, а самому Милорадовичу, с 2-м и 4-м пехотными корпусами и кавалерией, идти вслед за армией[460]. 6) Партизану Князю Кудашеву обратиться для поисков на старую Калужскую дорог[461]. 7) Калужскому Губернатору Каверину принять все нужные в таких обстоятельствах меры[462]. Вскоре после рассылки повелений Милорадович донес, что вследствие ложного нападения на Вороново, предписанного ему накануне, когда Дохтуров пошел к Аристову, и по всем известиям, какие можно было собрать, открылось, что неприятель тянется к новой Калужской дороге. Таким образом, не осталось и тени сомнения насчет умыслов Наполеона. Очевидно было, что он производил большое движение, намереваясь обойти Тарутинский лагерь слева и достигнуть Калуги через Боровск и Малоярославец. Надлежало спешить для преграждения ему пути, а как уже нельзя было предупредить его в Боровске, то Князь Кутузов положил вести армию на Малоярославец и там, соединенно с Дохтуровым и Платовым, дать Наполеону отпор. Выступление из Тарутина замедлилось несколькими часами, потому что под конец пребывания в укрепленном лагере надлежало посылать верст за 20 и далее на фуражировку, куда накануне было отправлено много лошадей из конных полков и артиллерии. Когда фуражиры возвратились, армия двинулась из Тарутина, 11 Октября после полудня, через Леташевку и Спасское. Милорадовичу велено, на другой день с рассветом, следовать за армией с авангардом по той самой дороге, по которой она пошла, а казакам его прикрывать марш со стороны Боровска[463].

Еще прежде получения сего повеления послал Милорадович своего Адъютанта Киселева, с казачьей партией, к Москве, приказав удостовериться, действительно ли очищена она от неприятеля, и узнать, что в ней происходило. Киселев вошел в Москву вскоре после выступления оттуда Мортье; таким образом восстановлено было прерванное в течение шести недель прямое сообщение армии с столицей.

К вечеру 11 Октября тронулись обозы за армией и совсем опустел Тарутинский лагерь. Не обагрились кровью твердыни, заслонявшие собой избраннейших защитников России, но под кровом их отдохнуло войско, собралось с силами, первое «ура!» возвестило бегство неприятеля, первое выражение радости блеснуло на лицах полков, приветствовавших в Тарутине зарю освобождения Отечества. Выходя из Тарутина, Князь Кутузов писал к помещице, Обер-Гофмейстерине Нарышкиной: «Река Нара будет для нас так же знаменита, как Непрядва, на берегах которой погибли бесчисленные ополчения Мамая. Покорнейше прошу вас, чтобы укрепления, сделанные нами близ Тарутина, укрепления, которые устрашили полки неприятельские и были твердой преградой, близ коей остановился быстрый поток разорителей, грозивший наводнить всю Россию, чтобы сии укрепления остались неприкосновенными…. Пускай время, а не рука человеческая их уничтожит; пускай земледелец, обрабатывая вокруг них мирное свое поле, не трогает их своим плугом; пускай и в позднее время будут они для России священными памятниками их мужества; пускай наши потомки, смотря на них, будут воспламеняться огнем соревнования и с восхищением говорить: «Вот место, на котором гордость хищников пала пред неустрашимостью сынов Отечества!» Сосед ваш, Князь Волконский, вызывается поставить памятник Русским воинам на земле принадлежащего ему селения Леташевки, но вы не имеете нужды воздвигать памятников. Тарутинские укрепления, грозно возвышающиеся между спокойными вашими нивами, будут сами по себе неизгладимыми следами Русского мужества и Русской славы».

Благодарность современников превзошла скромные желания Князя Кутузова, и Тарутино, где был первый рассвет победы, украсилось и первым, сооруженным во славу Отечественной войны, памятником. Сын Фельдмаршала Графа Румянцева-Задунайского, получив Тарутино в наследство от госпожи Нарышкиной, испросил в 1828 году позволение отпустить крестьян в вольные хлебопашцы, желая, чтобы сие село никогда не переходило в руки частным лицам. Крестьяне восчувствовали, что за такое пожертвование помещика обязаны они случаю, приведшему в 1812 году Русскую армию на их пажити, и изъявили готовность воздвигнуть монумент на собственной свой счет. Когда ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ соизволил на желание Графа Румянцева и просьбу крестьян, приступлено было к сооружению памятника, который окончен и освящен в 1834 году. На нем помещена следующая надпись: «На сем месте Российское воинство, предводительствуемое Фельдмаршалом Кутузовым, укрепясь, спасло Россию и Европу».

Состав и числительная сила армии, 11 Октября, были следующие: Пехотные корпуса 2-й, Князя Долгорукого, 3-й, Графа Строганова, 4-й, Графа Остермана, 5-й, или гвардейский, Лаврова, 6-й, Дохтурова, 7-й, Раевского, и 8-й, Бороздина. Кавалерийские корпуса: 1-й, Барона Миллера-Закомельского, 2-й (к коему после Бородинского сражения присоединен и 3-й), Барона Корфа, 4-й, Васильчикова, и кирасирский, Князя Голицына. Артиллерией командовал Барон Левенштерн. Во всех корпусах было:

Вычтя из 97 112 человек, бывших под ружьем, 5498 ополчения, остается регулярных войск 91 614 человек; при вступлении в Тарутинский лагерь, 22 Сентября, было регулярных войск 62 033 человека; следственно, во время трехнедельного пребывания при Тарутине армия усилена 29 131 человеком регулярных войск да сверх того 26 Донскими и несколькими другими казачьими полками. Начальство над всеми войсками Князь Кутузов разделил на две части. Бывшему Главнокомандующему 3-й армии, Тормасову, 8 Октября прибывшему из Любомля в Тарутино, подчинил он составлявшие собственно главную армию пехотные корпуса 3-й, 5-й, 6-й и часть 7-го, 1-й кавалерийский и обе кирасирские дивизии, а Милорадовичу отдал в заведывание находившиеся в авангарде корпуса, пехотные 2-й и 4-й и часть 7-го да кавалерийские 2-й и 4-й. Почти все казачьи полки были размещены в отдельных отрядах и партиях.

Сражение при Малоярославце

Движение воюющих армий к Малоярославцу. – Дохтуров спешит из Аристова в Спасское. – Нечаянная остановка на Протве. – Дохтуров приходит к Малоярославцу. – Причины медленного движения неприятелей. – Начало сражения. – Прибытие Наполеона. – Русская армия сосредотачивается у Малоярославца. – Упорность сражения. – Дальнейшие намерения Наполеона и Кутузова. – Неприятель занимает Малоярославец. – Русская армия вступает в новую позицию. – Состояние Калуги.

Небольшой, до тех пор едва известный уездный город Калужской губернии, Малоярославец, на правом берегу реки Лужи, стал целью, куда 11 Октября обратились воевавшие армии. К нему шел Наполеон из Фоминского, для открытия себе пути в Калугу, и туда же обратился Князь Кутузов из Тарутина, заградить неприятелю дорогу. Из наших Генералов Дохтуров был ближе всех к Малоярославцу, потому что находился в Аристове, откуда должен был поспешать к угрожаемому месту. Повеление Князя Кутузова было привезено Дохтурову поутру 11-го числа. Он тотчас выступил с пехотой прямо на Спасское, а кавалерию подчинил Дорохову, приказав ему держаться на одной высоте с пехотой, идти вниз по Протве и наблюдать Боровскую дорогу. Дорохову видно было, как тянулись по ней неприятели к Малоярославцу. Бежавший слуга французского генерала известил его, что Наполеон, в 10 часов утра, прибыл в Боровск, и к вечеру ожидали туда его гвардию, для продолжения следующим утром марша на Калугу.

Неприятелям предстоял кратчайший путь от Боровска до Малоярославца, нежели Дохтурову, и, кроме того, они имели выгоду идти столбовой дорогой, между тем как Дохтуров должен был пробираться проселками. Наша пехота удвоила шаг. По расчету времени и общему усердию людей казалось, что мы успеем предупредить Наполеона в Малоярославце, как вдруг представилось неожиданное препятствие. При известии о вступлении неприятеля в Боровск обыватели села Спасского истребили плотины на Протве; река стала так глубока от спущенных мельниц, что без моста нельзя было переправиться войскам[464]. Узнав об остановке по рапорту Дохтурова, Князь Кутузов подтвердил ему приказание прибыть в Малоярославец до рассвета, употребляя все возможные средства для скорейшей постройки мостов на Протве, а по переправе корпуса оставить при них два батальона, с двумя орудиями[465]. В мостах при Спасском настояла тем большая необходимость, что через несколько часов после того должна была проходить по ним армия, на марше своем из Тарутина. Несмотря на всю деятельность, над мостами трудились более 6 часов. Наконец работа была приведена к окончанию, и в 2 часа пополуночи переправился Дохтуров через Протву, где примкнула к нему кавалерия, отряженная им в течение дня направо. Дохтуров продолжал движение ночью и за час до наступления дня, 12 Октября, прибыл к Малоярославцу. В виду города стоял уже Платов, с казаками и ротой конной артиллерии, заранее отправленный туда из Тарутина. По повелению Князя Кутузова, Платов, тотчас по прибытии к Малоярославцу, послал Генерал-Майора Иловайского 9-го и Полковника Быхалова наблюдать дорогу, ведущую из Можайска в Калугу через Медынь.

Как ни ускорял Дохтуров марша, но неприятель предупредил его в занятии Малоярославца, к счастью, однако незначительными силами. Это произошло оттого, что вслед за своим авангардом, состоявшим из корпуса Вице-Короля, Наполеон тихо подвигал армию из Фоминского на Боровск и далее, быв уверен, что Князь Кутузов не замедлит явиться на его левом фланге у Боровска. Вице-Король, с которым Наполеон неоднократно рассуждал о сем предположении, разделял его мнение. Виденные Наполеоном, два дня сряду, беспрестанно в левой стороне казаки отряда Дорохова подавали ему повод к заключению, что Донцы принадлежат к авангарду нашей главной армии, долженствовавшей, вероятно, быть не в дальнем от них расстоянии. К его заблуждению способствовало также прибытие Дохтурова в Аристово. В догадках о намерениях Князя Кутузова утрачено Наполеоном много неоцененного для него времени. Выступив из Москвы поутру 7 Октября, был он по прошествии четырех дней, 11-го вечером, только что в Боровске, расстоянием от Москвы в 88 верстах. Наконец, не видя с левой стороны появление Кутузова, Наполеон приказал продолжать движение к Малоярославцу, не оставляя, однако, прежнего ложного своего убеждения, что, вероятно, будет вскоре атакован с левого фланга. Для того приказано было находившейся в голове авангарда дивизии Дельзона отступить, как скоро позади ее, у Боровска, послышатся пушечные выстрелы[466]. По этой же причине и Дельзон, подойдя 11-го числа пополудни к Малоярославцу, послал туда только 2 батальона, но всей дивизией не занял города, а остановился на левом берегу Лужи, чтобы иметь возможность поспешнее отойти к Боровску, когда придет на то повеление. Быв одинакового мнения с Вице-Королем, своим корпусным командиром, Дельзон ожидал скорее повеления возвратиться к Боровску, нежели приказания идти вперед на Калугу. Если бы Наполеон не останавливал армии в Фоминском и Боровске, а со всеми силами, как решился в Москве, шел прямо на Малоярославец, то встретил бы только Дохтурова и Платова. Этого не случилось, и 11 Октября прошло, с одной стороны, в быстром движении Князя Кутузова к Малоярославцу, а с другой – в колебании Наполеона. Настало 12 Октября, день обильный величайшими последствиями, ибо им поставлена была преграда дальнейшим наступательным действиям завоевателя и началось сокрушение исполинского могущества, сооруженного шестнадцатилетними победами. Дохтуров дал войскам небольшой отдых после усиленного перехода из Аристова. Потом, не желая допустить неприятеля утвердиться в Малоярославце, послал он, в 5 часов темного утра, 2 егерских полка выбить французов из занятого ими квартала. Егеря прогнали неприятеля до нижней части города, где французы удержались в крепких и укрытых местах. Успех егерей был непродолжителен. Дельзон ввел в огонь всю свою дивизию и оттеснил егерей, к которым пошли на подкрепление свежие войска. Приехал Вице-Король и увидя корпус Дохтурова, отбросил мысль о появлении Князя Кутузова слева, приказывая спешить к полю сражения остальным трем девизиям своего корпуса: Брусье, Пино и гвардейской. До прибытия их, то есть до 11 часов утра, Малоярославец пять раз переходил из рук в руки, причем Дельзон был убит. Вскоре пришла дивизия Брусье и вступила в город, куда и Дохтуров посылал один полк за другим. В улицах загорелось самое упорное сражение, но победа не склонялась ни на ту, ни на другую сторону. Все наши полки соревновались в храбрости; Софийский и Либавский несколько раз без выстрелов кидались в штыки. Наши батареи, особенно стоявшие влево от Малоярославца, сильно поражали неприятеля во время перехода его через мост. Для действия конницы не было места в городе, а потому она осталась при наблюдении бродов и дороги к Спасскому, откуда должна была прийти наша главная армия. Дохтуров ожидал ее прибытие тем с большим нетерпением, что у него оставалось в резерве мало пехоты, и он мог видеть с возвышения свежие неприятельские колонны, подвигавшиеся к Малоярославцу. То были дивизии Пино, Итальянская гвардия и корпус Даву, которому Наполеон велел идти для подкрепления сражавшихся, когда на дороге из Боровска получил от Вице-Короля донесение о возгоревшемся бое. Сам Наполеон приехал в полдень к Малоярославцу и остановился на берегу Лужи. Окинув взором место битвы, он приказал навести понтонный мост выше Малоярославца, но его главное внимание было обращено не столько на сражение, сколько на левую сторону, к Спасскому, откуда мог прийти Князь Кутузов. Вскоре собственными глазами удостоверился он в приближении Русской армии – обстоятельство самое неблагоприятное, какое только могло случиться в его положении. Из-за пыльных облаков, обыкновенно поднимающихся впереди громады движущихся войск, блеснули штыки и ружейные стволы. Наполеон не мог долее сомневаться, что Князь Кутузов подоспевал заградить ему желанный путь в Калугу. Всю ночь шел Фельдмаршал из Тарутина, с корпусами: Графа Строганова, Раевского, Бороздина, гвардией и всей находившейся в Тарутине кавалерией. Милорадович, с корпусами Князя Долгорукого, Графа Остермана и кавалерией авангарда, был еще позади. При выступлении из Тарутина показалось войскам, что их ведут не против французов, но назад. В грустном раздумье промаршировали они всю длинную, темную ночь. На рассвете послышался гул выстрелов. Гром орудий становился с каждым шагом внятнее, и, к неизъясненной радости войск, они увидели, что не назад идут, но приближаются к полю сражения. С восходом солнца открылся Малоярославец. Переправясь через Протву и не доходя до города 5 верст, Князь Кутузов велел сделать привал, составить ружья и отдохнуть, а сам сел посреди колонн на скамейку. Только корпус Раевского продолжал марш к Малоярославцу. Желая подробно узнать о положении дел, Князь Кутузов послал вперед Коновницына, который, по своему обыкновению, не удовольствовался одним обозрением, но с первыми встреченными ими войсками ударил на неприятеля. Потом пришел Раевский и решительно восстановил бой в нашу пользу. В 6-й раз город остался за нами, исключая крайние дома близ Лужи, где французы удержались.

Вице-Король тоже усилил сражавшихся дивизией Пино. Не бывав еще с начала похода в огне, дивизия атаковала нас яростно. В голове полков шли офицеры Генерального Штаба, принадлежавшие к лучшим фамилиям Италии. Они хотели блеснуть храбростью перед французами, но большая их часть была убита и ранена; между последними находился и дивизионный начальник. Вслед за дивизией Пино пришли Итальянская гвардия и две дивизии Даву, переправлявшиеся по понтонному мосту. Невзирая на огонь наших батарей, стрелявших по мостам, неприятели ворвались в Малоярославец и овладели им, среди разлившегося по всем улицам пламени. Дохтуров и Раевский должны были отступить за город, на самое близкое расстояние, где поставили батареи. В густых колоннах высыпал неприятель из города и атаковал нашу линию, но, встреченный картечами, поворотил назад, преследуемый, в свою очередь, русскими батареями, стрелками и колоннами. Командовавший гвардейской конной артиллерией Полковник Розен приказал для скорейшего действия зарядить на месте 4 орудия картечами, подскакал с ними к Калужской заставе, где едва мог выстроиться по причине лежавших на земле грудами мертвых и раненых, и так удачно стрелял, что до конца сражения не дозволял неприятелю показываться из заставы. В улицах кипел самый кровопролитный бой. Случалось, что французы минутно брали верх, но не могли выходить из города на нашу сторону, подвергаясь перекрестному огню русских пушек. И наши встречали непреодолимые препоны, каждый раз, когда оттеснив неприятелей, устремлялись к мосту, ибо на левом берегу Лужи были батареи; одна из них, поставленная Наполеоном, действовала под личным его распоряжением. Следственно, битва ограничивалась пространством, которое занимает Малоярославец, где дрались с переменным успехом, но с одинаковым ожесточением. Часть переправившихся по понтонному мосту неприятелей стала левее от города. Между тем все пришедшие из Тарутина корпуса выстроились на новой Калужской дороге под неприятельскими ядрами, перелетавшими через Князя Кутузова; вокруг него свистели даже пули. Тщетно упрашивали его удалиться из-под выстрелов. Он не внимал просьбам окружавших его, желая удостовериться собственными глазами в намерениях Наполеона, ибо дело шло об обороте всего похода, а потому ни в одном из сражений Отечественной войны Князь Кутузов не оставался так долго под выстрелами неприятельскими, как в Малоярославце. В непродолжительном времени, гораздо ранее, чем ожидали, подоспел Милорадович, пройдя в один день с лишком 50 верст. Обрадованный его появлением, Фельдмаршал обнял его, сказав: «Ты ходишь скорее, чем летают Ангелы». В то время Наполеон разместил на высотах левого берега Лужи остальные дивизии корпуса Даву, гвардию и конницу. При склонении дня к вечеру, с обеих сторон стояли свежие войска в виду сражения, долженствовавшего решить великий вопрос: дозволено ли будет воинству 20 вторгнувшихся в Россию народов открыть себе путь отступления через полуденные области ее? Достойно замечание, что в этот день, долженствовавший иметь столь важные последствия на участь похода, не все корпуса Французской армии были сосредоточены у Малоярославца. Мортье находился на марше из Москвы к Верее, Ней между Боровском и Фоминским, а Понятовский около Медыни. Медленность движений Наполеона из Москвы до Боровска и разобщение войск его в день Малоярославецкого сражения, самую решительную минуту войны, свидетельствуют, до какой степени был он нравственно поражен в Москве, увидев там ниспровержение дерзких замыслов своих против России. Хотя Князь Кутузов достиг своей цели, состоявшей в предупреждении Наполеона на новой Калужской дороге, однако же тем не удовольствовался. Он желал не дать Французам утвердиться в Малоярославце и иметь его в своей власти, для действий, какие могли воспоследовать на другой день. Призвав Коновницына, Фельдмаршал сказал ему: «Ты знаешь, как я тебя берегу и всегда упрашиваю не кидаться в огонь, но теперь прошу тебя очистить город». Коновницын повел с собой 3-ю пехотную дивизию, Князя Шаховского, и подкрепил ею сражавшиеся в городе полки, оттеснил Французов. Вслед за Коновницыным пошел 8-й корпус, Бороздина, с поручением сменить утомленные сражением войска и остаться на ночь в городе. Вечерний мрак не прекращал перестрелки. Она длилась вокруг обгорелых труб, посреди пламени, пожиравшего уцелевшие дома, и кончилась часу в 11-м. Одна часть испепеленного Малоярославца осталась за неприятелем, другая за нами. В нашей и неприятельской армии выбыло из строя тысяч по пяти. У Французов убито 2 генерала и 5 ранено. Из Русских Генералов ранен один, Дорохов, пулей в пятку. Он страдал более двух лет и сошел в гроб от сей раны, мучимый болью и сожалением, что не мог больше делить славы и трудов с армией, быв долго украшением ее. Перед смертью он писал к Верейским жителям: «Если вы слышали о Генерале Дорохове, который освободил ваш город от врага Отечества нашего, почтенные соотчичи! то ожидаю от вас за сие воздаяние: дать мне три аршина земли для вечного моего успокоения, при той церкви, где я взял штурмом укрепление неприятеля, истребив его наголову, и за что дети мои будут вам благодарны». Просьба Дорохова была исполнена, и тело его положено в Рождественском соборе. Дохтуров за сражение под Малоярославцем награжден был орденом Св. Георгия 2-й степени.

Поздно вечером возвратился Наполеон с гвардией в Городню, верстах в 10 от Малоярославца, на Боровской дороге. Ночью призвал он на совет Бертье, Мюрата и Бессьера и сказал им: «Прибытие Кутузова на Калужскую дорогу совсем переменило положение дел!» После сих слов он взялся руками за голову и, опершись локтями на стол, неподвижно вперил глаза в лежавшую перед ним карту. Приглашенные на совещание Маршалы с удивлением смотрели друг на друга, в ожидании, что Наполеон прервет безмолвие, живо выражавшее его недоумение касательно будущих действий его. После долгого молчания Наполеон отпустил Маршалов, не объявив им своего мнения. Вслед за тем послано повеление Даву принять начальство над авангардом и дано ему знать, что поутру Наполеон придет к Малоярославцу с гвардией. Нею приказано с двумя дивизиями идти туда же, а две другие дивизии оставить у Боровска, для прикрытия парков и великого числа скопившихся там тяжестей[467]. Итак, Наполеон решался пробиваться. И Князь Кутузов имел твердое намерение не уклоняться от сражения, а потому не трогал войск с места, где они стояли во весь день, и сам расположился на биваках в ружейном выстреле от Малоярославца. Ночь была теплая, о чем также надобно упомянуть в опровержение ложного мнения иностранцев, будто одни морозы причиною поражения неприятеля в России. Победы над ними начались гораздо прежде наступления стужи. Когда под Тарутином разбили Мюрата и дали грозный отпор Наполеону под Малоярославцем, воздух был самый благорастворенный.

У нас в лагере все утихло; не было повода думать о каком-либо особенном происшествии до утра, как вдруг, неожиданно, после полуночи донесли Князю Кутузову, что передовая цепь Бороздина, без выстрела и приказания, отступила из Малоярославца, который и заняли французы. Нельзя было впотьмах видеть, каким образом Наполеон воспользуется нечаянным случаем, предоставившим город во власть его, и знать, сколько введет он туда войск для начатия на другой день атаки. Местность не дозволяла принять нападение в той позиции, где наша армия стояла, ибо сзади находились овраги и нельзя было употребить нашей кавалерии, обещавшей нам в сражении решительный перевес. Возобновить бой ночью тоже было неудобно, а потому Князь Кутузов приказал армии занять, до рассвета, другую позицию, в 2,5 версты позади первой. Передвижение войск исполнено ночью, с 12 на 13 Октября; только Милорадовичу велено было не трогаться и стоять в виду города, на прежней позиции. Донося Государю в кратких словах о происшествиях дня, Фельдмаршал писал: «Завтра, полагаю, должно быть генеральное сражение, без которого я ни под каким видом Наполеона в Калугу не пущу». В самой Калуге, где уже за два дня перед тем получили от Князя Кутузова извещение о движении неприятеля на Малоярославец, все жители переселились на правый берег Оки, на которой наведены были два моста и стояло много судов и лодок. На них перевозили за реку хлебные запасы, снаряды, казенное имущество. Раненых и больных отослали в Белев и Одоев. В самый день сражения при Малоярославце, в 58 верстах от губернского города, калужане от старца до младенца, толпами стояли у огней, разложенных на возвышенных берегах Оки, ожидая своей участи, с растерзанным сердцем, но и с твердым намерением бежать от нашествия неприятеля и ничего не оставлять ему в добычу. На случай, если бы не успели отправить всех казенных запасов, были приготовлены для сожжения их горючие вещества.

От Малоярославца до решительного отступления неприятелей

Ночное нападение Платова. – Колебание Наполеона. – Дело при Медыни. – Записка Бертье к Генералу Сансону. – Отступление Кутузова к Детчину. – Причины сего движения. – Наполеон решается возвратиться по Смоленской дороге. – Занятие Малоярославца Милорадовичем. – Паскевич идет к Медыни. – Движение Русской армии на Медынскую дорогу. – Отступление Наполеона.

13 Октября Наполеон хотел атаковать, а Князь Кутузов намеревался принять сражение. На рассвете не видно было в обгорелом, дымящемся Малоярославце ни одного неприятельского стрелка: все они, попрятавшись, сидели за развалинами домов и заборов. Мертвая тишина согласовалась с пасмурным днем и предметами опустошения, нас окружавшими. Во все утро французы не трогались. Милорадовичу приказано было отойти назад и присоединиться к армии. Полки авангарда, стоявшие во всю ночь под ружьем, отступали медленно. Неприятель пустил в них из города несколько гранат; они лопнули на воздухе, не причинив вреда. Одна легкая кавалерия наша осталась перед Малоярославцем, откуда неприятель, при отступлении Милорадовича, вывел несколько войск, протянул свое правое крыло по направлению к Медыни и по временам, но без цели, стрелял из пушек. В готовности принять Наполеона, Князь Кутузов ожидал известие об его движениях от Платова, который во время происходившего накануне сражения, с 20 казачьими полками, стоял отдельно от армии, влево, по берегу Лужи. Отсюда должен был Атаман наблюдать дорогу, ведущую из Боровска в Малоярославец, тревожить неприятелей в тыл и правый фланг и тем разделять внимание и силы Наполеона. В продолжение 12 Октября, когда шло сражение под Малоярославцем, не сделано было Платовым наступательного движения, а потому Князь Кутузов послал ему строжайшее повеление непременно произвести ночной поиск.

В ночь с 12 на 13 Октября Платов отрядил 3 сильные партии на левый берег Лужи. Выступив из лагеря, партии шли на одной высоте, находясь между собой в расстоянии версты. Часу в 4-м пополуночи переправились они через Лужу, двинулись с величайшей тишиной к столбовой дороге и остановились, увидя за ней бивачные огни неприятелей. Стали всматриваться и приметили тянувшееся по дороге войско, пешее и конное, имевшее между собой частые промежутки. Эго была артиллерия, следовавшая к Малоярославцу. Начальники казачьих партий съехались и, переговоря, положили ударить на орудие. Сперва пошли шагом, потом рысью, наконец с обычными криками высыпали донцы на дорогу, прямо на артиллерию, которая, завидя их, своротила в сторону, стараясь спастись по полям, но была настигнута, причем схвачено более 50 орудий. Пока одни из казаков поворачивали пушки, в намерении увезти их, другие кинулись на обозы, а иные понеслись далее за дорогу и наскакали прямо на 3 кавалерийских взвода, стоявшие неподвижно на месте. Посреди них находился Наполеон. При заре, только что занимавшейся, нельзя было приметить его. Казаки не атаковали регулярной кавалерии и продолжали в рассыпную колоть, забирая что попадалось. Наполеон очутился тут следующим образом. В 5-м часу поутру поехал он из Городни в Малоярославец, в сопровождении только 3 взводов, ибо остальной конвой не успел еще отправиться за ними. Дорогой у одного из его генералов, Паца, упал эполет. Он сошел с лошади поднять его и, наклонясь к земле, услышал справа конский топот и ржание лошадей. Едва успел он доложить о том Наполеону, как вся окрестность наводнилась казаками. Наполеон обнажил шпагу, принял влево, на поле, и остановился с 3 конвойными взводами и находившимися при нем чиновниками. Сумотоха подле дороги продолжалась, и тщетны были усилия и крики казачьих начальников, старавшихся собрать войска, ибо оно нашло в обозах бочонки с золотом. Между тем появились из Городни конвойные драгуны и конные гренадеры. Вместе с свитой Наполеона атаковали они Донцов и принудили их отступить. Наши благополучно переправились через Лужу, увезя с собой богатую добычу деньгами и 11 орудий, заблаговременно, при начале нападения, отправленных в лагерь Платова. В то же самое время Генерал-Майор Кутейников сделал набег близ Боровска, взял много пленных, отбил обоз с церковным серебром и между другими бумагами одну весьма важную, о которой вскоре будем говорить.

После тревоги Наполеон продолжал путь к Малоярославцу, обозревал поле сражения и нашу позицию, но не делал распоряжений к бою. Все сопровождавшие его Маршалы, без исключения, советовали не завязывать дела и поспешнее отступать. Они основывали свои заключения на двух причинах: 1) что Кутузов непременно примет сражение, которое как ни кончилось бы, но во всяком случае должно расстроить французскую армию; 2) что раненые останутся без приюта и помощи, а потому единогласно говорили о необходимости отступать к Смоленску, как можно скорее. Долго продолжались совещания и обозрение нашей позиции. Наполеон, ни на что не решившись, поехал обратно в Городню, в 5 часов после обеда. Так предложенное в течение 13-го числа Князем Кутузовым сражение не было принято неприятелем. Бездействие Наполеона повело нашего Полководца к заключению, что, без сомнения, противник его имеет какие-либо новые замыслы и что, не успев при Малоярославце пробиться на Калугу и изобильные места, Наполеон, вероятно, хочет открыть себе туда путь через Медынь на Юхнов. Князь Кутузов укрепился еще более в сем мнении, получив рапорт находившегося на Медынской дороге Генерал-Майора Иловайского 9-го о появлении авангарда Понятовского при Медыни и удачном с ним деле, подробности коего были следующие: стоявший между Медынью и Кременским казачий Полковник Быхалов известил Иловайского 9-го, что неприятель, с 4 полками кавалерии, одним пехотным и артиллерией, выступил из Кременского к Медыни. Иловайский пошел туда с отрядом и увидя, неприятелей на марше, в 6 верстах от Медыни, устроил засаду, поставил один казачий полк на левом крыле, а другой на правом и в этом положении ждал поляков, тянувшихся по большой дороге за Быхаловым. Как скоро они поравнялись с засадой, сделано на них стремительное нападение с флангов, а Быхаловым с фронта. Неприятель обратился в бегство, потерял 5 орудий и много пленных, в том числе Генерала Тишкевича, объявившего, что он составляет авангард корпуса Понятовского. Разбитые поляки отступили к Кременскому[468]. Тогда же получена Князем Кутузовым найденная Генерал-Майором Кутейниковым, в отбитом близ Боровска обозе, собственноручная записка Маршала Бертье к Начальнику топографического депо Сансону. Содержание ее было следующее: «Постарайтесь собрать сведение о старой дороге из Москвы через Боровск, Малоярославец и Песок, из Песок в Медынь, из Медыни в Вязьму, из Вязьмы и Калуги в Мосальск, из Мосальска в Ельню, из Ельни в Смоленск»[469]. Сия записка, появление Понятовского на Медынской дороге и соображение обстоятельств, что для отступления своего должен Наполеон избрать какой-либо другой путь, кроме голодной, разоренной Смоленской дороги, – все заставляло заключать о намерении его обратиться на Медынь и Юхнов. Желая предупредить Наполеона со стороны Медыни и в то же время не упустить из вида новой Калужской дороги, Князь Кутузов отошел, в ночь с 13-го на 14-е, к Детчину, а на позиции, занятой армией при Малоярославце, оставил Милорадовича. Платову и партизанам, Князю Кудашеву, Сеславину и Фигнеру велено наблюдать неприятеля, подходя к нему сколь можно ближе. Фельдмаршал доносил Государю о своем движении в следующих словах: «Легкие наши войска, простиравшиеся до дороги, ведущей к Медыни, по которой неприятель мог еще пробраться в Калугу, стали единогласно уведомлять, что корпуса его стремятся по сей дороге. Сие тем вероятнее, что на ней были уже сражения между нашими легкими войсками и неприятелями. Очевидно, что намерение Наполеона клонится к тому, чтобы всеми способами обойти нас к Калуге, почему, оставя сильный авангард под командой Милорадовича, 14-го числа пошел я к селу Детчину»[470].

Не было причины стоять долее при Малоярославце. Удержание его было необходимо для прикрытия флангового марша из Тарутина на новую Калужскую дорогу, но когда марш совершился удачно, дело шло не об обладании Малоярославцем, но о преграждении Наполеону пути на Калугу и Юхнов, что было гораздо удобнее исполнить при Детчине, чем при Малоярославце. Позиция у Детчина крепче, и расстояние от нее к Медынской дороге вдвое ближе, нежели от Малоярославца. Возражение, что, удаляясь к Детчину, Князь Кутузов лишает себя возможности преследовать Наполеона при его отступлении к Можайску, уничтожается тем, что тогда и повода не было думать о намерении Наполеона обратиться на Можайск, в страну, лишенную всех способов продовольствия, чему, кроме донесения от казаков о движении неприятелей на Медынь, служит доказательством и собственное, два дня продолжавшееся в Городне колебание Наполеона, касательно выбора путей отступления. Коль скоро Князь Кутузов приблизился к Медынской дороге и потом вышел на нее, Наполеону не оставалось ничего другого, как отступать на Можайск, Гжатск и Вязьму, по пепелищам сожженных городов и селений, где не было заготовлено никаких запасов и ожидал его голод. Но при отступлении Наполеона даже и по этой дороге Князь Кутузов, приблизясь к Медыни, приобретал возможность предупредить его кратчайшим путем у Вязьмы, Дорогобужа и Смоленска.

Когда наша армия прибывала к Детчину, 14 Октября поутру, Наполеон отправился опять из Городни к Малоярославцу. За ним шли гвардия и 2 кавалерийских корпуса. На половине дороги привезли ему из авангарда донесение об отступлении передовых постов наших от Малоярославца. Наполеон остановился, велел на поле разложить огонь и сел возле него. Куда и с какой мыслью отходил Князь Кутузов? Наполеону не было известно, а потому надлежало решиться на одно из двух: или идти вслед за Русской армией, сразиться с ней и, оттеснив ее, обеспечить свое движение на Юхнов, или тотчас, без сражения, отступать к Днепру. Избрать первое значило предаваться случайностям битвы и при поражении подвергнуться самым гибельным последствиям, не имея нигде твердой точки для опоры и сбора разбитой армии. Что касалось до второго предположения, идти к Днепру, то в сем случае предстояли два пути: на Медынь и Ельню или Можайск и Вязьму. Дорога на Ельню была короче, край цел, но Наполеон был уверен, что на ней встретит Русскую армию. От его прозорливости не ускользнуло намерение Князя Кутузова, который отошел от Малоярославца только потому, что, проникнув замыслы своего противника, хотел заградить ему все пути на полдень. Наполеон положил обратиться по Смоленской дороге, предпочитая бороться на ней с недостатком в продовольствии, нежели на другой быть поставленным в необходимость пробиваться силою туда, куда замышлял идти, выступая из Москвы. Повеления, тут же с поля между Городнею и Малоярославцем разосланные Наполеоном, заключались в следующем: 1) Даву с двумя пехотными дивизиями и кавалерией его корпуса идти весь день за Русским арьергардом, а вечером, в 10 часов, следуя общему отступательному движению армии, возвратиться к ней через Боровск и Верею, истребляя дорогой все, что можно[471], дабы тем остановить Русских и замедлить наше преследование. 2) Гвардии, корпусам Нея и Вице-Короля и всем тяжестям идти через Верею на Можайск. 3) Понятовскому остановиться на Медынской дороге у Егорьевского, для прикрытия отступления, а потом повернуть на Гжатск. 4) Корпусу Жюно, стоявшему в Можайске, и всем войскам, высланным по прежде данным повелениям из Вязьмы к Юхнову и Ельне, возвратиться в Вязьму и 5) Выслать из Вязьмы сколь можно более продовольствия навстречу армии, долженствовавшей возвращаться от Малоярославца к Вязьме. Разослав повеление или, как последствия показали, произнеся смертельный приговор своей армии и занеся первый шаг, низвергавший его с высоты беспримерного могущества, Наполеон возвратился в Боровск. Так совершился перелом похода и счастия Наполеона! От Малоярославца до Ватерлоо поприще завоевателя представляет уже не что иное, как цепь поражений, изредка освещаемую проблесками победы.

В молчании, с видом унылым, как будто предчувствуя свой тяжкий жребий, ибо они были уже обреченными жертвами судьбы, тронулись неприятели в обратный путь к Смоленску. Посреди печальных полков ехал Наполеон, задумчивый, рассчитывая с Бертье огромное, предстоявшее ему расстояние и время, когда можно будет достигнуть Смоленска и Минска, единственных на пути до Вильны городов, где были заготовлены запасы и снаряды. Только Даву остался у Малоярославца и прошел вперед еще несколько, но уже последних верст по земле Русской. Милорадович вскоре остановился, заметя, что неприятельская армия отступила и что за ним идет только авангард. С обеих сторон открылась канонада и без всяких последствий продолжалась несколько часов, после чего Даву тихо пошел назад к Малоярославцу, переправился через Лужу и расположился в 5 верстах за ней, на дороге к Городне. Милорадович занял Малоярославец, откуда писал Князю Кутузову: «Я оставил против Даву казаков, 4 полка регулярной кавалерии и 4 конных орудия для преследования. Пехоту разместил я по сю сторону города; егерей, с подкреплением двух полков, за городом на высотах, тоже по сю сторону Лужи»[472]. В Малоярославце из 200 дворов сгорело 180. Улицы были устланы трупами, обгорелыми и раздавленными проездом Французских пушек. Сотни раненых и умиравших лежали среди смрада курившихся домов. Одна церковь оставалась на площади, до половины сверху обгоревшая; в каменных стенах нижней ее части были пробиты неприятелями бойницы. Ее вход был так унизан Русскими пулями, что едва можно было различить находившийся над ним образ Спасителя. Содранные с образов медные оклады, с слабой позолотой или посеребренные, обманувши блестящей своей наружностью алчность грабителей, валялись по полу, вместе с расколотыми образами и лоскутьями риз, среди всякой нечистоты. Царские двери были выломаны, алтари исколоты, священная утварь разбросана. Образ Святыя Присно-Девы лишен очей, а образ небесного нашего Искупителя изъязвлен поругательно оружием осатанелых Европейцев. На одной церкви была Французская надпись: «Конюшня Генерала Гильемино». Кто из Русских, взирая на такие ужасы, не призывал небесного гнева на главу святотатцев?

Князь Кутузов остановился 14 Октября у Детчина, ожидая донесений о движениях неприятеля. Из Детчина отправил он на Медынскую дорогу младшего из всей армии по летам, но уже громкого своей службой, дивизионного начальника Паскевича, усилив 26-ю дивизию его одним драгунским полком, батарейной и конной артиллерией и дав ему следующее повеление: «Вы назначены следовать к Полотняным Заводам, на дорогу, идущую из Медыни в Калугу. Прибыв к Полотняным Заводам, сделайте привал на 2 часа, следуйте потом к Медыни и, не доходя 15 верст, остановитесь в удобном месте. Казачьи полки Быхалова и Иловайских 9-го и 11-го, находящиеся в Медыни, имеют состоять в вашей команде. Предмет назначения вашего заключается в том, чтоб иметь сию дорогу во власти нашей и воспрепятствовать покушению неприятеля, который был бы в равных силах с вами и имеющего намерение идти по сей дороге в Калугу, для чего давайте как можно чаще известия о неприятеле. Если все силы Наполеона оставят новую Калужскую дорогу, в таком случае наша армия перейдет к Полотняным Заводам»[473].

Прибытие армии к Детчину, в 37 верстах от Калуги, исполнило Калужан опасением. Они прислали нарочных в главную квартиру, узнать о предстоявшей им грозе. Князь Кутузов писал к Градскому Главе следующее: «Именем моим поручаю вам успокоить купеческое и мещанское сословие, которые, как я слышал, пустыми слухами приведены в волнение и опасность. Уверьте их, что я ищу дать врагу сражение, но никак не ретируюсь и что цель моя не в том состоит, чтоб выгнать неприятелей из пределов наших, но чтоб, призвав в помощь Всемогущего Бога, изрыть им могилы в недрах России. Уповайте на Бога, молите его о поддержании храбрости нашего воинства, исполняйте ваши обязанности и будьте спокойны. Вы есть и будете защищены».

Уверения Князя Кутузова не были напрасны. Едва Паскевич, перед рассветом 15 Октября, пошел к Медыни, как в 6 часов поутру получено от Милорадовича известие об отступлении неприятелей от Малоярославца к Боровску. Немедленно отдано было Фельдмаршалом три повеления: 1) Паскевичу как можно ускорять марш и не останавливаясь идти в Медынь. 2) Армии выступить из Детчина на Медынскую дорогу, к Полотняным Заводам. 3) Милорадовичу фланговым движением перейти из Малоярославца в Медынь, оставя для наблюдения неприятелей между Малоярославцем и Боровском Генерал-Майора Карпова, с пехотной бригадой, 5 полками казаков и несколькими орудиями[474].15 Октября поутру совершалось движение армии к Полотняным Заводам, откуда можно было действовать кратчайшим путем на Юхнов и Вязьму. Ежечасно стали приходить донесения, что Наполеон потянулся со всеми силами к Верее и отправлял обозы на Смоленскую дорогу. Отступление Наполеона обозначилось ясно, но еще нельзя быдо видеть: пойдет ли он из Боровска на Верею и Можайск или на Медынь и Юхнов, а потому, в ожидании полного развития предположений Наполеона, Князь Кутузов имел в Полотняных Заводах дневку. Она была также нужна для присоединения к армии парков и провиантских фур, отставших от армии при быстром переходе ее с старой Калужской дороги на новую. Стараясь не выпускать Наполеона из вида, Князь Кутузов послал вперед большое число легких войск. Платов, с 15 казачьими полками, и партизаны: Кайсаров, Князь Кудашев, Сеславин, Ефремов и Фигнер должны были в самой близости наблюдать неприятеля и теснить его. Графу Орлову-Денисову, с 6 казачьими полками, велено идти к Гжатску, имея в подкрепление 26-ю пехотную дивизию Паскевича. Давыдову, находившемуся с партией близ Вязьмы, послано в подкрепление 2 казачьих полка. Тогда же отовсюду партизаны извещали, что Французы при отступлении взрывают зарядные и патронные ящики. Платов доносил собственноручно так: «По всему видно, что гордый и дерзкий неприятель испошовал и поколебался; теперь направил лыжи. Бог, да поможет! Еще не то ему будет: по повелению Его Светлости Фельдмаршала нашего и совсем побежит»[475].

Случаи до выступления к вЯзьме

Расположение воюющих армий 16 Октября. – Встреча Наполеона с Винценгероде. – Рескрипт Государя Князю Кутузову. – Проезд Наполеона через Бородинское поле. – Прибытие неприятелей на Смоленскую дорогу. – Выступление Князя Кутузова из Полотняных Заводов. – Причины медленного движения Русской армии. – Распоряжения к выступлению на Вязьму. – Повеления партизанам. – Приказ об оставлении неприятелем Москвы.

Расположение воюющих армий и летучих отрядов было, 16 Октября, следующее: Князь Кутузов у Полотняных Заводов; Милорадович, с авангардом армии, в Егорьевском, на дороге из Медыни в Верею; Граф Орлов-Денисов и Паскевич, левее Егорьевского, по дороге к Гжатску; Платов в Серединском; Карпов на марше из Боровска на соединение с Милорадовичем; Князь Кудашев правее от Боровска; Кайсаров у Сатина; Сеславин и Фигнер у Купреева, между Медынской и Смоленской дорогами; Ефремов между Москвой и Можайском. Главные силы неприятеля еще не достигали, 10 Октября, столбовой Смоленской дороги, но находились в полном движении к ней, между Можайском и Боровском. Сам Наполеон приехал из Боровска в Верею 15 Октября, в тот самый день, когда Князь Кутузов прибыл в Полотняные Заводы. В Верее примкнул к Наполеону Мортье с отрядом, составлявшим Кремлевский гарнизон.

Мортье вез с собой Генерала Винценгероде и его Адъютанта, Нарышкина, потребованных к Наполеону. Они нашли его за Вереей, на поле, обозревающего окрестности. Подле него стоял проводник, какой-то оборванный, дрожащий от страха Верейский житель. Когда приблизились пленные, Наполеон отворотился от них и продолжал осматривать местоположение; потом сошел с лошади, равно как окружавшие его, Мюрат, Бертье, Коленкур, Лористон и Рапп. Они стали поодаль, возле конного конвоя. Жандармы подвели пленных. «Вы служите Российскому Императору?» – сказал Наполеон Генералу Винценгероде. «Служу», – был ответ. «А кто вам это позволил? Бездельник! я вас встречаю везде в рядах неприятелей моих. Зачем въезжали вы в Москву? Выведывать, что там делалось? О чем хотели вы говорить с моими войсками? Взгляните, в каком состоянии Москва. До того довели ее 50 бездельников, подобных вам. Вы уговорили Императора Александра воевать против меня с Австрией. Мне сказывал это Коленкур. Вы употребляли все средства для убиения моих солдат на больших дорогах. О, ваша судьба кончилась. Жандармы! возьмите его, расстреляйте, избавьте меня от него. Со мной борьба неравна; через шесть недель буду я в Петербурге. Сей час расстреляйте его, если он уроженец какой-либо области Рейнского Союза. Я ваш Монарх, вы мой подданный». Слушая неистовые слова, внушенные яростью, Винценгероде был совершенно спокоен. На угрозу быть расстрелянным Винценгероде отвечал: «25 лет жду я смерти от Французской пули и совершенно приготовлен к ней; жена моя и дети в безопасности; Император Александр их не покинет». Обратясь к Нарышкину, Наполеон сказал: «Вы Русский и, как благородный человек, исполняете ваш долг, но зачем находитесь при таком мошеннике? Вам надобно служить при Русских генералах». Пленных отвели в сторону. Нарышкина пригласили к обеду Наполеона. Рапп делал допрос Винценгероде и вместе с Бертье и Нарбонном стращал его смертью. По следствию оказалось, что Винценгероде не принадлежал к Рейнскому Союзу, но родился в Пруссии, где служил и отец его; казнь была отменена, и Винценгероде, как военнопленного, отослали во Францию[476]. Не прошло бы даром Наполеону, если бы он велел умертвить Винценгероде. Получив донесение о взятии его в плен, Государь писал Князю Кутузову: «Вы должны, конечно, уже быть извещены по рапортам от Генерал-Майора Иловайского 4-го о несчастном приключении, случившемся с Генерал-Адъютантом Бароном Винценгероде. Даже Турки и Азиатские народы умеют уважать выезжающих на переговоры. Но, кажется, все правила, доселе свято чтимые и во время самой революционной войны соблюдаемые, ныне презрены и уступили место жестокому своеволию Наполеона. Если вы до получения сего повеления не требовали обратно Генерала Винценгероде, захваченного, невзирая на переговорный знак, который он имел в руках, предписываю вам послать нарочного парламентера, с изъяснением, что он взят против всех правил, в войне соблюдаемых, и что следует его возвратить. Если же, невзирая на справедливость, он почитаться будет пленным, то предложите его выменять на аванпостах в назначенный час на Генерала Ферриера. Но буде бы, паче чаяния, злость Наполеона простерлась на лишение жизни Генерала Винценгероде, то объявите, что жизнь Генерала Ферриера будет отвечать за сохранение Винценгероде, которого перед аванпостами и прикажите расстрелять непременно, если вы узнаете от посланного от вас, что Винценгероде уже в живых нет, и тогда дайте знать в неприятельский лагерь, что впредь пять Французов будут отвечать за одного, носящего Российский мундир и лишенного жизни, начиная всегда с старших чином из имеющихся у нас пленных. Прикажите также вытребовать или, по крайней мере, разменять Изюмского Гусарского полка Ротмистра Нарышкина, захваченного вместе с Бароном Винценгероде».

Переночевав 15 Октября в Верее, на другой день Наполеон продолжал отступление, оставил Можайск вправо и дошел до Успенского, близ Бородина. 17-го утром проезжал он через равнину, где густо колосилась трава, на земле, утучненной страшной жатвой крови и являвшей признаки недавнего побоища. Там лежали обломки оружия, окровавленные лоскутья мундиров, мертвые тела, издохшие лошади, объеденные хищными птицами человеческие кости. Жюно, 6 недель стоявший в Можайске, не имел свободных людей для погребения убитых, не находя в окружных селениях жителей, употребляемых обыкновенно в военное время для зарытия тел. Ничто в Бородине не обратило на себя взоров Наполеона, хотя он имел привычку, проезжая ознаменованные сражениями места, осматривать их с особенным вниманием. В молчании удалялся он от поля самого упорного боя новейших времен, не взъехал ни на одно возвышение, чтобы бросить прощальный взгляд на свежие могилы многих тысяч своих старинных соратников, тлевших на поверхности равнины, где вскоре потом застлала их завеса снегов и пламя костров превратило в пепел. В рядах гвардейских полков его, безмолвных и грустных со времени отступления от Малоярославца, послышался говор, когда они проходили Бородинским полем. «Вот поле великой битвы!» – говорили охриплым голосом враги, указывая друг другу на потухший вулкан. В Колоцком монастыре нашел Наполеон более 2000 человек, лечившихся от ран, полученных при Бородине. Он приказал, по недостатку лазаретных фур, поместить больных в генеральские и офицерские кареты и коляски, на телеги маркитантов, частные и казенные повозки, даже в свои придворные экипажи. Жребий раненых оттого не облегчился: изувеченные, слабые, лишенные пищи, попечения и лекарств, не могли они переносить тряской езды, холодных ночей на биваках и вскоре стали жертвой смерти. Многие безжалостно были оставляемы на дороге, даже выбрасываемы на поля владельцами экипажей, в которых везли страдальцев.

За Наполеоном и его гвардией, составлявшей авангард армии, начали 17 Октября выходить на Смоленскую дорогу и другие корпуса, тянувшиеся от Вереи и ее окрестностей. Даву командовал арьергардом и, исполненный ненависти к Русским, довершал истребление всего, уцелевшего при проходе прочих войск, до чего не коснулись шедшие впереди его сто тысяч отъявленных грабителей. До какой степени простиралось опустошение, свидетельствуют слова Даву, жаловавшегося, что передовыми войсками все расхищено и погублено, так что он уже не находит способов для существования корпуса своего. «Следует одному арьергарду моему предоставить сожжение оставляемых нами селений», – доносил он[477]. Для конечного истребления края Наполеон приказал составить маршевые колонны и особую команду из 500 саперов, с факелами, долженствовавших ходить по разным направлениям и жечь уцелевшие строения, но приказ этот, уже отданный, был отменен[478]. Боровск, Верея, Борисов, все без исключения сел и деревни, лежавшие на дороге, были сожигаемы. Имея на то повеление, войска исполняли его с истинным ожесточением, выламывали в домах окна, двери, кидали в них горящие головни[479], патроны с порохом, даже патронные ящики, тешась взрывами их[480]. В городах и селениях не было возможности дышать от дыма пожаров и гнивших трупов. На далекое расстояние весь край освещался огненными столбами, восходившими до облаков. Наконец, среди пожаров все корпуса Наполеоновой армии достигли 17 Октября до знакомой им Смоленской дороги и поворотили на Вязьму. Так увенчались полным успехом маневры Князя Кутузова. Ровно через два месяца после принятия им, 17 Августа, в Царевом-Займище предводительства над армиями, были обращены назад орлы завоевателя. Боковым движением из Тарутина к Малоярославцу, а потом к Полотняным Заводам уничтожил он замыслы Наполеона, заградил ему путь на Калугу и Юхнов и принудил его идти по дороге, в течение двух месяцев до конца разоренной, пустыне, самим Наполеоном себе приготовленной. Правда, стотысячная неприятельская армия сохраняла еще в то время вид грозного ополчения, но, по недостатку в продовольствии и готовившимся на нее нападениям, сила ее должна была с каждым днем разрушаться. Голод, как ненасытный червь, должен был подточить врагов, а меч Русских довершить поражение. Ближайшие Французские магазины находились в Смоленске, в 300 верстах. Без огромных потерь проходить такое расстояние, с скудными запасами, бывшими при войсках, подверженных беспрерывным нападениям, – вот подвиг, предстоявший Наполеону, и положение, в какое поставил его Кутузов!

В тот самый день, когда неприятели вышли на Смоленскую дорогу, 17 Октября, Князь Кутузов тронулся из Полотняных Заводов, убедившись, что Наполеон оставил всякое покушение на Медынь и вообще на наше левое крыло, ибо до тех пор еще не было верных, несомненных указаний: не имеет ли Наполеон намерения поворотить из Вереи влево? Можно было думать, что только для ускорения такого поворота и избежания на марше затруднений пустил он обозы по Смоленской дороге. Еще накануне, 16-го числа, Паскевич доносил о показании одного пленного, говорившего о слухах, распространенных в неприятельской армии, будто она направляется через Медынь в Калугу[481]. Когда исчезло всякое сомнение касательно движения Наполеона к Можайску, выступил и Князь Кутузов. В первые два перехода пришел он через Адамовское в Кременское, где пересекаются две дороги: одна на Вязьму, другая на Можайск. Последней нельзя было оставить без внимания, ибо не знали еще: решится или нет Наполеон идти из Можайска к Витебску, на Зубцов, Сычевку, Белой и Велиж. Хотя по причине поздней осени, неизвестности края и недостатка топографических карт трудно было ему предпринять это движение, однако оно не выходило из области возможного. Если бы Наполеон избрал дорогу на Витебск через Белой, то, поворотя на Вязьму из Полотняных Заводов или Медыни, Князь Кутузов остался бы далеко назади, а потому, не зная наверное о предположениях неприятеля, Фельдмаршал приблизился сперва к Можайску. Может показаться странным его неведение в продолжение некоторого времени о направлении неприятелей, тем более что он имел перед собой множество легких войск, а от них не должен был ускользать ни один шаг Наполеона. Неизвестность, в коей находился Фельдмаршал, происходила от несвоевременной присылки донесений, отправляемых летучими отрядами, которые едва могли поспевать за неприятельской армией, отступавшей к Смоленской дороге с невероятной быстротой[482]. «Не имея о неприятеле скорых и верных известий, – писал к Платову Князь Кутузов из Кременского, – армия сделала один марш совсем не в том направлении, как бы ей надлежало»[483]. «Целые сутки не получал от вас Фельдмаршал известий, – писал в тот же вечер Коновницын к Платову, – почему Его Светлость убедительно просит вас как можно чаще о себе уведомлять»[484].

Представились вопросы: каким образом преследовать Наполеона? Куда вести армию, чтобы извлечь из его отступления возможную пользу? Идти столбовой дорогой по пятам неприятельским было невозможно, не подвергнув войск голоду: «Думаю, – говорил Князь Кутузов, – нанести Наполеону величайший вред параллельным преследованием и наконец действовать на его операционном пути»[485]. Вот светлая мысль, послужившая основанием дальнейших движений Князя Кутузова. Он приказал: 1) армии идти из Кременского к Вязьме через Кузово, Сулейку, Дуброву и Быково; 2) Милорадовичу, с пехотными корпусами Князя Долгорукого и Графа Остермана, двумя кавалерийскими, Корфа и Васильчикова, и казачьим отрядом Карпова, следовать из Егорьевского на Головино, между армией и Смоленской дорогой, сблизиться к этой дороге около Гжатска и потом, идучи подле нее в направлении к Вязьме, пользоваться всеми случаями, удобными для нападения на неприятеля; 3) Платову, усиленному дивизией Паскевича, преследовать Французов с тыла и, наконец, 4) партизанам делать набеги в голове и во фланге неприятельских колонн. Тогда же был сформирован новый отряд, подчиненный Генерал-Адъютанту Графу Ожаровскому[486]. Фельдмаршал дал ему следующее повеление: «Главный предмет ваш нападать на малые неприятельские отряды и транспорты, идущие по Смоленской дороге; уничтожать учрежденные Французами на сем пути магазины, а по селениям фураж, и тем отклонять все способы продовольствия для неприятельской кавалерии и артиллерии. В особенности доставляйте вернейшие сведения о неприятеле, старайтесь перехватывать его курьеров. По мере приближения нашей армии к Смоленску перемените и вы направление ваших действий, то есть к стороне Могилева и Орши. Отряжайте нарочные партии для истребления мостов, по коим неприятель идти должен, чтобы всячески затруднять марш его, словом сказать, употребите все способы, которые ко вреду его послужить могут»[487].

Такого же рода наставление дано отряду, стоявшему в Москве и находившемуся прежде под командой Винценгероде. Князь Кутузов приказал сему отряду предупреждать неприятелей, действуя в их правый фланг и открывая сообщение с Графом Витгенштейном. Начальником отряда назначил он Графа Сен-При, явившегося незадолго перед тем в главную квартиру, вылечившись от раны, полученной им при Бородине. По прибытии в Москву Граф Сен-При нашел там Генерал-Адъютанта Кутузова, назначенного Государем заступить место Винценгероде, когда Его Величество получил донесение о взятии последнего в плен. Генерал-Адъютант Кутузов не мог тотчас выступить из Москвы к своему назначению, потому что нельзя ему было оставить столицы, обнаженной от войск, необходимых для содержания караулов. Он должен был ожидать прибытия Владимирского ополчения, получившего от Фельдмаршала повеление идти из Покрова в Москву, как скоро он узнал об удалении из нее неприятелей. Хотя сие обстоятельство удержало Генерал-Адъютанта Кутузова на несколько времени в Москве, однако он успел усиленными маршами присоединиться к Графу Витгенштейну.

О занятии Москвы Русскими Войсками Фельдмаршал получил достоверные известия в Полотняных Заводах и объявил следующим приказом: «Наполеон, не усматривая впереди ничего другого, кроме продолжения ужасной народной войны, способной в краткое время уничтожить всю его армию, видя в каждом жителе воина, общую непреклонность на все его обольщения, решимость всех сословий грудью стоять за любезное Отечество, постигнув наконец всю суетность дерзкой мысли: одним занятием Москвы поколебать Россию, предпринял поспешное отступление вспять. Теперь мы преследуем силы его, когда в то же время другие наши армии снова заняли край Литовский и будут содействовать нам к конечному истреблению врага, дерзнувшего угрожать России. В бегстве своем оставляет он обозы, взрывает ящики с снарядами и покидает сокровища, из храмов Божиих похищенные. Уже Наполеон слышит ропот в рядах своего воинства, уже начались там побеги, голод и беспорядки всякого рода. Уже слышен нам глас Всеавгустейшего Монарха, Который взывает: потушите кровью неприятельской пожар Московский![488] Воины! Потщимся выполнить сие, и Россия будет нами довольна, и прочный мир водворится в неизмеримых ее пределах. Бог поможет нам в том, добрые солдаты Русские!»

Преследование неприятелей до Вязьмы и вяземское сражение

Движение русской и неприятельской армий. – Начало расстройства неприятелей. – Наполеон ускоряет движение войск. – Повод к Вяземскому сражению. – Движение Милорадовича для атаки Даву. – Начало сражения. – Действие Платова – Вице-Король и Понятовский спешат на помощь Даву. – Отступление неприятеля. – Милорадович упорствует в нападении. – Покорение Вязьмы. – Причины, почему главная армия не участвовала в Вяземском сражении. – Наполеон устраивает засаду. – Дальнейшее отступление неприятелей.

19 Октября началось движение к Вязьме. Армия выступила из Кременского в Кузово, Милорадович пошел из Егорьевского через Головино к Гжатску, а Платов по столбовой Смоленской дороге, где в то же утро настиг у Колоцкого монастыря арьергард, под начальством Даву. Неприятель намерен был держаться там несколько времени, желая дать возможность уйти вперед армии и обозам, но Платов атаковал его, расстроил 2 батальона и взял у них 2 знамени. Даву принужден был отступить и бросил в монастырской ограде 27 орудий, по негодности находившихся под ними лошадей. Это были первые трофеи, взятые на столбовой Смоленской дороге. Тотчас при появлении на ней Платова, оказались признаки изнурения неприятельской армии. След ее означался отсталыми солдатами, подорванными зарядными ящиками, преданными огню обозами. «От Можайска до Колоцкого монастыря бросил неприятель более 500 лошадей», – доносил Платов[489], дошедший 19 Октября до Гриднева. В следующие два дня продолжалось общее движение нашей и неприятельской армий к Вязьме. Князь Кутузов перешел 20 Октября из Кузова в Сулейку, 21-го в Дуброву. Французы следовали по столбовой дороге: в голове Наполеон с гвардией, за ним Жюно и Понятовский, потом Вице-Король и Ней; Даву заключал марш. Они шли с такой быстротой, что Милорадович не успел предупредить их в Гжатске, и потому, 20 Октября, спустился через Никольское к Воронцову, а 21-го к Спасскому. Платов шел позади Даву, но едва мог нагонять его и доносил: «Неприятели бегут так, как никакая армия никогда ретироваться не могла»[490].

Французы покидали на дороге раненых, больных, тяжести. Кавалерия их перестала показываться в арьергарде; по недостатку в корме и подковах лошади так ослабели, что конницу отвели за пехоту, беспрестанно ускоряющую отступление. Поспешность была для неприятеля единственным средством скорее миновать пустыню, обнаженную от средств пропитания, достигнуть Днепра, где надеялись найти хлебные запасы, и вступить в соединение с корпусами Виктора и Сен-Сира, маршевыми батальонами, разными находившимися там командами, депо и множеством солдат, отставших от армии и бродивших в тылу ее. Все постигали сию поспешность во французской армии, начиная от Маршалов до последнего солдата, все торопились, но Наполеону казалось, что все еще идут слишком тихо. Он посылал к Даву подтвердительные повеления не останавливаться, но усиливать марши, делал выговоры за медленность и за то, что при каждом нападении на него казаков Даву строил войска в боевой порядок и посылал к шедшим впереди его Вице-Королю и Понятовскому требовать от них подкреплений, чем задерживал их корпуса и свой собственный[491]. Между тем погода с каждым днем становилась суровее. Холодный осенний ветер делал неприятелям биваки нестерпимыми и рано, гораздо прежде зари выгонял их из ночлегов. Впотьмах снимались они с лагеря и освещали путь свой фонарями. Все роды войск старались обгонять друг друга. При переходах через плотины и мосты не было соблюдаемо никакого порядка, отчего загромождались они обозами, препятствовавшими движению войск. Взятые из Москвы и находившиеся на людях запасы были скоро съедены; начали употреблять в пищу лошадиное мясо. Цены на жизненные припасы, теплую одежду и обувь увеличивались с каждым днем и часом. Сворачивать с дороги для добывания продовольствия было невозможно, потому что казаки рыскали по сторонам, кололи и брали всех, кто ни попадался. К донцам и авангарду Милорадовича присоединялись из соседних селений крестьяне, нередко во французских плащах, киверах, касках с лошадиными хвостами, стальных кирасирских нагрудниках. Иной был с косой и большим гвоздем, утвержденным на древке, другой с штыком, прикрученным к дубине, третий с рогатиной, немногие с огнестрельным оружием. Они выезжали из лесов, где скрывались их семейства, приветствовали появление Русского войска, поздравляли его с бегством супостатов и изливали на врагов, в последний раз, на прощанье, свое праведное мщение. Страх попасть в руки казакам и крестьянам превозмогал в неприятелях чувство голода и удерживал их от мародерства. Враги начинали уже бросать оружие, чему первые подали пример спешенные кавалеристы, которым в Москве дано было вооружение пехотных солдат. Мешаясь между полками, они положили корень страшному злу – неподчиненности. Из безоружных составились сперва небольшие толпы; тащась за войском, они увеличивались подобно катящемуся снежному клубу. Больные и усталые без малейшего сострадания были покидаемы на дороге. Опасаясь потерять знамена, полковые командиры, особенно войск Рейнского Союза, стали снимать их с древков и вручали на сохранение надежным и крепкого сложения солдатам, приказывая им прятать знамена в ранцы или под мундир, обвязывая их вокруг тела. Ослепленные не знали еще, что никакая сила человеческая не возможет спасти не только знамен, но и всего ополчения, грозившего разгромить Россию! Миновав Гжатск, Наполеон не ехал более верхом среди войск, а сел в карету, надев соболью шубу, покрытую зеленым бархатом, теплые сапоги и шапку. В таком положении была неприятельская армия в первые четыре дня своего марша на Вязьму. Выйдя с гвардией на столбовую дорогу гораздо ранее армейских корпусов, Наполеон достиг, усиленными маршами, 19 Октября до Вязьмы, где 20-го имел дневку. Сведений о Князе Кутузове ниоткуда не мог он получить, кроме казаков, изредка попадавшихся в плен, но и те не были в состоянии сообщать верных известий о движении нашей главной армии[492]. В лежавших на дороге выжженных городах и селениях не оставалось ни одного жителя, да если бы кто там и был, то опыт доказал Наполеону, что между русскими не находилось предателей, каких встречал он в других государствах, и людей, которых можно было употребить лазутчиками. Также не имели способов посылать партии и разъезды для разведывания, потому что они попадались казакам. Однако Наполеон угадал параллельное движение Князя Кутузова, к чему имел он некоторым образом и указание. Когда находился он близ Бородина, привели к нему пленного русского офицера. На вопрос: «Куда идет Князь Кутузов?» – офицер отвечал, что Фельдмаршал обратился на Смоленск. Неизвестно, кто был офицер, но, конечно, принадлежал к числу смышленых, потому что хотя в то время у нас не было отдано повеление на движение в сторону Смоленска, но, соображая положение воюющих сторон, он заключал, что по сему пути для нас идти было всего выгоднее. После допроса, взятого с пленного, Наполеон писал Даву: «Тем лучше, если неприятель действительно идет на Смоленск. Все силы наши соединены, и мы ударим в тыл его с большим числом войск, нежели за неделю. Но весьма неприятно, что подобные слухи распространяются, и адъютанты об них говорят; оттого рождаются в войсках преувеличенные понятия о силах неприятеля. Наверно, ваш переводчик не хорошо понял ответы пленного; будучи простым русским офицером, пленный не может знать о движении армии»[493]. Читая сие повеление, покажется странным желание Наполеона быть предупреждену Князем Кутузовым в Смоленске, но он писал в этом смысле не по военным соображениям, а единственно желая удалить от войск мысль об опасности, угрожавшей им преграждением обратного пути русскими. До какой степени сам Наполеон почитал важным показание пленного, доказывает то, что, выслушав его, он немедленно решился идти с одной гвардией, не останавливаясь, на Вязьму, для занятия ее прежде русских, в чем и успел. Дав в Вязьме сутки отдохнуть гвардии, он продолжал с нею марш в Семлево, 21 Октября, а Нею приказал по прибытии в Вязьму остановиться, пропустить прочие корпуса и потом вместо Даву составить арьергард армии. 21-го пришли: Ней в Вязьму, а Вице-Король и Понятовский в Федоровское, куда из Царева-Займища подходил Даву. В тот день Князь Кутузов был в Дуброве, Милорадович в Спасском, а Платов шел позади Даву.

Командовавшие кавалерией Милорадовича, Генерал-Адъютанты Васильчиков и Корф, приблизясь к большой дороге, 21 Октября, взошли на сельскую колокольню, откуда в зрительную трубу ясно увидели неприятельскую армию, шедшую в большом беспорядке. В глазах их Генерал-Майор Карпов сделал набег на столбовую дорогу и выхватил несколько обозов из самой середины французских корпусов. Желая воспользоваться таким расстройством, Васильчиков и Корф предложили Милорадовичу атаковать неприятеля всем авангардом. Корф, знавший местоположение, потому что перед войной стоял с дивизией в Вязьме, вызвался подвести войско, скрытно от неприятеля, к удобному для атаки месту. Милорадович охотно согласился на предложение, и как день начинал склоняться к вечеру, то решился произвести атаку в следующее утро. До рассвета 22 Октября выступили из Спасского кавалерийские корпуса Васильчикова и Корфа и проселками пошли на столбовую дорогу, через деревню Максимову. Пехота была в некотором расстоянии сзади. У Вязьмы, близ Крапивны, стоял Ней, наблюдаемый Сеславиным и Фигнером. Вице-Король и Понятовский тянулись к Вязьме и начинали входить в нее, а Даву находился при Федоровском, где обозы и отсталые затрудняли его движение. В таком положении были обоюдные войска, 22 Октября, при начале Вяземского сражения. Недоставало только присутствия главных предводителей, Наполеона и Князя Кутузова: первый был в Семлеве, второй в Дуброве, оба в 27 верстах от Вязьмы.

Милорадович поравнялся с неприятелем у Максимова и, пройдя это селение на рассвете, приказал Васильчикову атаковать. Полковник Эммануель, с Ахтырским гусарским и Киевским драгунским полками, вскакал на столбовую дорогу, в промежуток между головами колонн Даву и задними войсками Вице-Короля, отрезал бригаду Генерала Нагеля, из корпуса Вице-Короля, частью рассеял, частью полонил ее и стал поперек дороги. Полковник Юзефович, с Харьковским драгунским полком, принял левее Эммануеля и перешел за дорогу, против которой Милорадович поставил 3 конные батареи. За ними и по сторонам расположились прочие кавалерийские полки, в ожидании пехоты. Если бы подошла она в это время, то Даву, уже отрезанный от Вязьмы, нашелся бы в самом затруднительном положении, но пехотные полки были еще удалены от места сражения. Платов, шедший по следам Даву, услышав влево от себя выстрелы, думал сперва, что дело завязалось в одном из наших летучих отрядов, но, получив известие о нападении Милорадовича, тронулся с ночлега. Все регулярные войска своего отряда, то есть 26-ю дивизию Паскевича и два драгунских полка, поручил он в команду Начальника Главного Штаба армии Ермолова, находившегося в авангарде. 26-я дивизия была еще позади, а потому Платов велел посадить на казачьих лошадей 300 человек стоявшего вблизи 5-го егерского полка. С ними были отправлены Донская артиллерия и подоспевшие два драгунских и несколько казачьих полков. Паскевичу послано приказание поспешать. Платов вогнал французский арьергард в Федоровское, где сопротивление было упорное. Видя себя окруженным и путь в Вязьму в руках наших, Даву остановился, в намерении собраться и устроившись идти напролом. Находившиеся уже в Вязьме товарищи его, Вице-Король и Понятовский, услышав сильную канонаду и получив донесение о появлении Русских в значительном числе, заключили, что Даву должен был находиться в опасности, и на выручку его воротились из Вязьмы. От их движения случайность успеха перешла минутно на сторону неприятеля, по причине превосходства его в числе и потому, что не пришла еще вся пехота нашего авангарда, а только прибыли две дивизии, 17-я, Олсуфьева, и 4-я, Принца Евгения, ставшая тотчас поперек дороги, для пресечения маршалу Даву отступления.

Хотя Милорадовичу доводилось иметь дело с несколькими французскими корпусами, однако, завязавши сражение, он не хотел прекращать его, имея в виду замедлить движение неприятеля и тем дать время приспеть нашей главной армии из Дубровы. Было 10 часов утра. Даву выступил из Федоровского в сомкнутых колоннах. Вице-Король и Понятовский пришли от Вязьмы к Мясоедову и открыли батареи. Их огонь, обращенный на левый наш фланг, и приближение колонн и стрелков Даву к правому крылу заставили Милорадовича переменить фронт войск левым флангом назад. Также должно было свести с дороги дивизию Принца Евгения и полки Ахтырский гусарский и Киевский драгунский. Стрелки Вице-Короля, подкрепленные колоннами, так быстро подавались вперед, что находившемуся за столбовой дорогой Харьковскому драгунскому полку отрезали сообщение с нашей кавалерией. Однако полк проскакал во весь опор мимо неприятельских колонн, столь изумленных сим смелым движением, что они не сделали выстрела и Харьковцы не потеряли ни одного человека. Усилия Вице-Короля обратились на наши батареи, которые, стреляя по дороге, препятствовали Даву идти по ней и соединиться с войсками, прибывшими к нему на помощь из Вязьмы. Но атаки Вице-Короля и Понятовского не имели успеха, потому что подошла вся пехота Милорадовича. Она отразила Вице-Короля, не имевшего, впрочем, более надобности упорствовать в атаке, ибо он уже обеспечил отступление Даву. Совершенно расстроенный повторенными атаками Платова и Паскевича и огнем батарей Милорадовича, Даву бросил обозы и стороною от большой дороги, левым берегом речки Черногрязья, пробрался в тыл корпуса Вице-Короля и построился за ним. При невозможности отрезать неприятеля от Вязьмы, оставалось живо теснить его. Милорадович двинул войска вперед и в полдень соединился направо с Платовым, рассеявшим по большой дороге остатки арьергарда Даву. Вице-Король и Понятовский отступили, но, получив от Нея из Вязьмы в подкрепление дивизию, остановились, стараясь дать способ войскам и тяжестям, загромождавшим город, выйти оттуда. Сопротивление было непродолжительно. Неприятель отступил на другую позицию, между Ржавцом и хутором Рибопьера, а наша кавалерия, к которой присоединились партизаны Сеславин и Фигнер, обходила фланги неприятелей, угрожая отрезать их от Вязьмы. Вскоре положение французов стало еще опаснее, ибо после полудня прибыл к Вязьме Уваров с двумя кирасирскими дивизиями, посланными Князем Кутузовым на подкрепление Милорадовича, когда Фельдмаршал, находясь на марше из Дубровы, узнал о возгоревшемся сражении. Уваров остановился против деревни Крапивны, лежащей на болотистой речке Улице. Мост на ней был сожжен Маршалом Неем, все утро стоявшим неподвижно между Крапивной и Вязьмой, в намерении удержать за собой город, необходимый для отступления неприятельской армии и сообщения ее с Наполеоном. Хотя Уваров ограничился одной канонадой на дальнем расстоянии, ибо местоположение не дозволяло ему действовать кавалерией, однако одно появление его у Крапивны поселило в неприятеле опасение быть отрезанным от Вязьмы. Вице-Король, Даву, Ней и Понятовский съехались на совещание. Теснимые с фронта, угрожаемые на своем пути сообщение, они решились поспешно занять позицию и сосредоточиться сперва перед самой Вязьмой, дать отпор и потом продолжать отступление. Милорадович шел по пятам их. С обеих сторон началась жестокая, более часа продолжавшаяся канонада. Милорадович построил колонны к атаке и повел их вперед. Неприятель не выждал нападение и ушел в город, употребляя там последние усилия для обеспечения своего отступления. Арьергард его засел в домах и за заборами, но Милорадович, невзирая на сумрак и происшедший в городе пожар, велел дивизиям Чоглокова и Паскевича выбить неприятельский арьергард. Находившиеся в голове полки Перновский и Белозерский, с музыкой, барабанным боем и распущенными знаменами, ворвались в Вязьму, объятую пламенем. С другой стороны Милорадович сам вводил в город войска. Неприятель стрелял из домов; разбросанные бомбы и гранаты с треском разряжались в пожаре, но ничто не остановило натиска: французы были прогнаны штыками, а защищавшиеся в домах истреблены или взяты в плен. Таким образом еще одно пепелище родного города вырвано было из рук хищников!

Начавшееся на рассвете сражение кончилось в 7 часов пополудни. Пройдя мост на реке Вязьме, маршалы уничтожили его, расположили арьергард в ближних лесах, а сами, после краткого отдыха, в полночь, в глубокой темноте, продолжали отступление к Семлеву. Значительное число появившихся в течение дня безоружных солдат побудило некоторых неприятельских корпусных командиров отдать приказание уменьшать в полках число батальонов, составляя даже один батальон. Многие полковые начальники велели остальные знамена снимать с древков и прятать их в ранцы и под мундиры солдат[494]. Вот одна из причин, почему в Отечественную войну немного взято неприятельских знамен и штандартов, ибо люди, которым они были вверяемы, погибали вместе с ними. Отряд Платова стал за городом близ реки, войска авангарда параллельно Юхновской дороге, правым флангом к Вязьме, левым к Крапивне. Во всю ночь догорали остатки города, уцелевшие при нашествии неприятеля в августе месяце, и раздавались взрывы артиллерийских снарядов, остававшихся от лаборатории, устроенной Наполеоном в Вязьме. Неприятели потеряли 3 орудия, 2 знамени, большое количество обозов и 4000 убитыми и ранеными; в плен взято более 2000 и артиллерийский Генерал Пеллетье. Он принял дивизию Принца Евгения Вюртембергского за французские войска и наехал прямо на нее, когда она при начале сражения стояла поперек дороги. По словам Пеллетье, маршалы французские до такой степени были уверены в намерении Князя Кутузова отрезать им путь в Дорогобуж, что хотели своротить на Витебск. Но если неприятелям не преградили отступление под Вязьмой и они не понесли здесь совершенного поражения, зато сражение Вяземское возымело сильное действие на нравственное их состояние. Прежде думали они, что их преследуют одни казаки, но, удостоверясь под Вязьмой в близости нашей армии, предались паническому страху быть на каждом шагу настигнутыми и атакованными пехотой и регулярной конницей и потому пустились бежать без оглядки.

В неослабности нападений Милорадовича, неотступно и упорно продолжавшихся с утра до вечера, узнаем питомца Суворова. Появление новых сил неприятеля и прибытие на поле сражения четырех маршалов не колебали его уверенности в мстительной храбрости Русских. Шаг за шагом преследовал он неприятеля, не давал ему утвердиться ни на одной позиции и беспрерывно, 10 часов сряду, возобновляя атаки, прекратил их только по причине темноты вечерней. Под Вязьмой не смела показаться кавалерия Наполеона; артиллерия его действовала против прежнего слабее, потому что изнурение лошадей не дозволяло быстро перевозить орудие с одного места на другое. За пехотными колоннами, особенно в корпусе Даву, уже были видны толпы безоружных солдат, во время дела бросавших ружья. Следственно, Милорадович и тем явил уже великую услугу под Вязьмой, что первый из Русских Генералов поднял завесу, скрывавшую расстройство Наполеоновой армии. Вяземское сражение останется памятным еще и в другом отношении: с сей битвы начинается новый период в войнах Александра с Наполеоном. Первенство в ратном деле, много лет оспориваемое у нас Наполеоном, колебавшееся между Русскими и Французскими войсками с 1805 года, решительно утвердилось за Русскими, и победа, с весьма малыми исключениями, стала неразлучна с нашими знаменами до самого Парижа.

Милорадович остановился в Вязьме в том самом доме, где за два дня жил Наполеон. Назначив коменданта, он устроил полицию и разослал по уезду приглашение к жителям возвращаться в город и восстановлять храмы Божьи. В Вязьме не было почти ни одного уцелевшего дома; стояли одни обгорелые стены; многие из них, рассыпавшись, заграждали сообщение. По улицам лежали трупы убитых неприятелей, обломки оружия, опрокинутые фуры, остатки взорванных зарядных ящиков. На площади были собраны все пленные, оборванные, почерневшие – и чем они занимались? Дележом мяса издохших лошадей. Одни усердно резали себе большие куски конины; другие с жадностью делили печенку и легкое; иные держали конское мясо за плечами на шомполах или тут же, над огнем догоравших домов, жарили его, посыпая вместо соли порохом.

Во время сражения наша главная армия находилась на марше из Дубровы, ввечеру пришла к Быкову, в 8 верстах от Вязьмы, и в деле не участвовала, что по неведению настоящих причин подало повод к противоречащим суждениям. Одни обвиняют медленность Князя Кутузова, зачем не ударил он во фланг и тыл французов, не отбросил их от Вязьмы, не сбил с пути их действий, словом, зачем пренебрег верной победой. Другие превозносят его похвалами, что он не вступал в сражение, предпочитая без боя выжидать разрушения неприятельской армии, долженствовавшего само собой последовать от стужи и голода. Упреки и похвалы несправедливы. Причина неприбытия главной армии к Вяземскому сражению зависела не от Кутузова. Вот его собственные слова из донесения Государю: «Главная армия боковой дорогой направилась к Вязьме. Случилось, что я более трех дней не мог получить от авангарда сведения, потому что бегущий неприятель рассыпался по сторонам дороги, а также пришло ложное известие, будто Милорадович, после сражения с неприятелем, не доходя до Вязьмы, должен был отступить. Сии обстоятельства остановили меня на 8 часов, и армия не могла приблизиться к Вязьме; сделав в тот день 40 верст марша, она прибыла не ранее как за полночь, а могли поспеть только 40 эскадронов кирасиров, с конной артиллерией, под командой Уварова. Вот причины, которые препятствовали нанесть неприятелю чувствительнейший удар при Вязьме. Ошибки, от ложных известий иногда происходящие, неизбежны. Предприятия в военных операциях не всегда основываются на очевидности, но иногда на догадках и слухах. Ложные известия, о коих упомянул я выше, произошли от самих казаков, но и они впали в сие недоразумение невинным образом»[495]. Для пояснения рапорта Князя Кутузова надобно рассказать следующий случай. Решась, 21-го вечером, атаковать на следующее утро французов, Милорадович донес о намерении своем Фельдмаршалу, описал ему, в каком разброде идут неприятели, и, зная его осторожность, присовокупил в окончании: «Уверяю Вашу Светлость, что нам не предстоит опасности». – «Будь Суворов на месте Кутузова, – сказал Милорадович, – то, не прибавляя этих слов, я написал бы просто: «Иду атаковать». Суворов отвечал бы мне: «С Богом!» Но с Кутузовым надобно поступать иначе»[496]. Конверт, где должно было находиться донесение, отослали в главную квартиру. Распечатав его, Дежурный Генерал Коновницын нашел его пустым, ибо, ошибкой, донесение забыли вложить в него. Это упущение было виной, что Князь Кутузов не мог знать в надлежащее время о предположенной Милорадовичем атаке и побудительных причинах к нападению. Вот обстоятельство, разрешающее вопрос, почему главная армия не подоспела к Вяземскому сражению.

Что касается до Наполеона, то он был от поля сражение далее, нежели Князь Кутузов. Наш Фельдмаршал, обманутый ложными донесениями, хотя медленно, но подходил к Вязьме, а Наполеон, напротив того, удалялся от нее. В день Вяземского сражения, поутру, выступил он из Семлева в Славково, по дороге в Дорогобуж, и там получил донесение о возгоревшемся под Вязьмой сражении. Заключая, что Князь Кутузов со всеми силами производит сие нападение, решился он стать скрытно между Дорогобужем и Славковом в засаде, лично им избранной, намереваясь сторожить в ней приближение нашей армии. Предполагая, что Князь Кутузов будет преследовать из Вязьмы французские корпуса, Наполеон хотел выждать его в засаде и ударить на него нечаянно. С сей целью была составлена и подписана Маршалом Бертье диспозиция. Она оканчивалась следующими словами, ясно изображавшими негодование Наполеона на маршалов за поражение их под Вязьмой: «Как могло статься, что не взяли в плен неприятельского корпуса, отважившегося отрезать сообщение нашим войскам?»

Весь следующий день, 25 Октября, пробыл Наполеон в Славкове, получая от маршалов донесения о происшествиях, случившихся накануне под Вязьмой. Описывая претерпенное поражение, Ней доносил: «Мы могли ожидать благоприятнейших последствий, если бы распоряжения наши были лучше. Всего прискорбнее, что мои войска были свидетелями расстройства корпуса Даву: такие вредные примеры пагубны для солдат». Узнав истинное положение дел, Наполеон убедился в бесполезности искать сражение, отменил намерение ожидать Князя Кутузова в Славкове, приказал не рассылать диспозиции и выступил 24 Октября из Славкова в Дорогобуж, велев идти за собой прочим корпусам как можно скорее. Не теряя еще надежды остановиться на зиму в Смоленске и за Днепром, отправил он вперед офицеров для квартирного расписания войскам. Также было заготовлено повеление о составлении 6000-ного кавалерийского отряда, назначавшегося, под начальством Латур-Мобура, прикрывать зимние квартиры. Вся неприятельская армия была в уверенности, что в Смоленске найдет конец злаполучиям и в изобилии проведет там зимние месяцы. Смоленск сделался предметом разговоров, желаний, целью французов. Они устремлялись туда с таким же нетерпением насладиться вожделенным покоем, как за два месяца перед тем шли к Москве, где надеялись завоевать славный мир.

От Вязьмы до Смоленска

Распоряжение к преследованию неприятеля. – Общее движение. – Прибытие Кутузова в Ельню. – Занятие Дорогобужа Русскими. – Наступление морозов. – Расстройство неприятельской армии. – Действия Юрковского и Карпенкова. – Дело под Ляховом. – Поражение Вице-Короля. – Донесение Кутузова Государю об успехах войск. – Его приказ войскам. – Движение на Мстиславльскую дорогу. – Состояние неприятельской армии. – Донесение Бертье. – Наполеон в Смоленске. – Его приказание оттеснить Графа Витгенштейна за Двину. – Состояние Смоленска.

После Вяземского сражения Князь Кутузов приказал: 1) Милорадовичу идти по пятам неприятелей и теснить их сколько можно больше; 2) Платову стараться с правой стороны дороги опережать их одним переходом, нападать на головы Французских колонн во время марша их и беспрестанно тревожить; 3) то же самое исполнять Графу Орлову-Денисову с левой стороны дороги. «Такой род преследования, – писал Фельдмаршал, – приведет неприятеля в крайнее положение и лишит его большой части артиллерии и обозов»[497]. Давыдову и Графу Ожаровскому велено по возможности приблизиться к Смоленску[498]. С главной армией Князь Кутузов хотел идти влево, параллельно и на одной высоте с Милорадовичем. «Через то, – писал он, – приобретаю я разные выгоды: 1) Кратчайшим путем достигаю Орши, если неприятель на нее станет отступать; если же Наполеон обратится на Могилев, то пресеку ему туда совершенно путь. 2) Прикрываю край, откуда к армии подходят запасы»[499]. Все помышления Князя Кутузова устремлены были на то, чтобы удержать Наполеона на разоренной Смоленской дороге, выморить его на ней голодом и не пускать влево, где он мог найти продовольствие. Озабочиваясь: не свернет ли Наполеон влево, через Ельню и Мстиславль на Могилев, Князь Кутузов не ограничился тем только, что сам хотел вести армию путем, на котором мог воспрепятствовать движению Наполеона на Могилев, но сверх того велел заблаговременно ополчениям: Калужскому, усиленному 2 казачьими и несколькими полками регулярной конницы, идти из Калуги и Рославля к Ельне; Тульскому в Рославль, Смоленскому в Ельню, а Малороссийскому употребить все средства для скорейшего занятия Могилева. Всем партизанам главной армии подтверждено было тревожить Французов с левой стороны столбовой дороги. Эртелю, находившемуся у Мозыря, велено следовать к Бобруйску, если он не имел какого-либо особенного повеления от Чичагова. В отдельные армии Князь Кутузов писал: 1) Чичагову: «Сколь бы полезно было, если б и вы, оставя против Австрийцев обсервационный корпус, как можно поспешнее с другою частью войск обратились к направлению через Минск на Борисов»[500]. 2) Графу Витгенштейну, от которого только что получено было донесение о начатии наступательных действий и взятия приступом Полоцка: «С особенным удовольствием читал я рапорт ваш от 8-го сего Октября. После сего удачного сражения вижу я, что действия ваши сообразны будут общему плану, мною утвержденному, направляясь чрез Лепель на Борисов, буде неприятель в сем направлении отступать будет. Когда же достигнете вы сего пункта, полагаю я, достаточно будет корпуса Графа Штейнгеля следовать за Сен-Сиром и наблюдать движение его, а вам, соображаясь с моими движениями, сближаться к Днепру. К какому же пункту главные неприятельские силы стремиться будут, можете вы узнать заранее от ваших партизанов и тогда, соглашаясь с сим, отрезывать Наполеону отступной марш. Если же Сен-Сир отступать станет на соединение главной своей армии, что, вероятно, чрез Сенно к Орше произведено будет, в таком случае, заняв отрядом в выгодном месте большую дорогу, из Докшицы к Бешенковичам идущую, сильно преследовать неприятеля и не упуская его из вида, дабы тем лишить его средств форсированными маршами соединиться с превосходными силами и напасть на одну из наших армий. Я с моей стороны не перестаю идти за бегущим неприятелем, который почти нигде не останавливается. Все мои партизаны предупреждают его в марше, затрудняя всячески отступное неприятельское движение, нанося ему притом величайший вред»[501].

25 Октября, на другой день после Вяземского сражения, согласно повелениям, Милорадович пошел по столбовой дороге, Платов правее, а Граф Орлов-Денисов влево от нее. Главная армия имела дневку в Быковой. Наполеон был с гвардией в Славкове, куда тянулись его корпуса; арьергардом неприятельским командовал Ней. Милорадович и Платов ночевали у Полянова. 24-го продолжалось общее движение. Неприятели шли, почти бежали по столбовой дороге. Милорадович прибыл к Зарубежу; Платов был правее от него и на одной с ним высоте, а Князь Кутузов перешел из Быкова в Красную. Он писал: «С главной армией надеюсь я быть 29-го на высоте Смоленска, откуда, соображаясь с движением неприятельским, действовать буду по обстоятельствам»[502]. 25-го Князь Кутузов выступил из Красной в Гаврюково, где принял намерение: «перерезать дорогу из Ельни в Дорогобуж, выйти потом на дорогу из Ельни в Смоленск и, пройдя некоторое пространство по ней, оставить Смоленск вправо, продолжая марш прямо на Красной, и далее к Орше, на операционную линию неприятеля». «Избрав сей путь, – говорил он, – достигаем мы кратчайшим путем Орши, переправляясь только один раз через Днепр при сем городе, тогда как неприятелю, по прямейшему пути, предстоят три переправы через оную реку, при Соловьеве, Смоленске и Орше»[503]. Вследствие сего предположения, Фельдмаршал хотел иметь армию в совокупности и приказал Милорадовичу преследовать неприятеля только за Дорогобуж, а потом, не доходя до Михалевки, спуститься влево на соединение с армией, которая 27-го пришла в Ельню и остановилась там на сутки.

Во время движения главной армии из окрестностей Вязьмы к Ельне, от 23 до 27 Ноября, Милорадович и Платов шли по данному им после Вяземского сражения назначению, первый столбовой дорогой, второй правее, а Наполеон, находясь с гвардией в голове своей армии, спешил через Соловьево в Смоленск, куда велено было собраться всем корпусам, за исключением Вице-Короля, получившего приказание повернуть из Дорогобужа через Улхову слободу и Духовщину на Витебск, в подкрепление действовавших на Двине и теснимых Графом Витгенштейном корпусов.

26 Октября, не доходя 8 верст до Дорогобужа, передовые войска Милорадовича атаковали неприятеля, расположенного на ночлеге при реке Осме, и привели его в такое замешательство, что Французы бросали орудия с моста и, толпясь на нем, падали в реку. Вскоре подошел Милорадович к Дорогобужу, где находился Ней, имея повеление удерживать несколько времени город и тем дать возможность армии и обозам отойти к Соловьевой переправе, а Вице-Королю к Улховой слободе. Авангард Милорадовича, под начальством Юрковского, очистил половину города без затруднения, но потом был остановлен выстрелами из укрепления, устроенного неприятелями на высоте собора и обнесенного палисадами. Одна часть авангарда атаковала укрепление с фронта, другая пошла в обход, что побудило Французов оставить укрепление и удалиться в остальную часть города, в намерении там защищаться. На так называемой Соборной высоте поставили наши 2 орудия. Огонь их и натиск егерей заставили Французов поспешно отступить и бросить 6 орудий. Уходя, они зажгли Дорогобуж; пожар начал распространяться, но был потушен густым снегом и усердием Русских солдат. Милорадович назначил в город коменданта и разослал объявление, сзывая жителей к возвращению в дома. Расставив городовые и загородные посты, все войска расположились в Дорогобуже на отдых; преследование неприятеля, по причине бурной погоды, было отложено до другого дня. Едва замолкли выстрелы и прошло несколько часов по освобождении города, как отовсюду, из лесов и дебрей, стали стекаться в него граждане, едва веря от радости глазам своим и едва чувствуя от изнеможения радость: видеть родной город их во власти соотечественников. В благочестивом восторге престарелый священник бросился со слезами к ногам Милорадовича, призывая Господа во спасение воинов, подвизающихся на освобождение Русского Царства и Святой Церкви. Жители умоляли сказать им: могут ли они привести в дома свои семейства, живущие в лесной глуши, и не придут ли опять Французы? Получив утешительное уверение, что пленение кончено, они, отбежав несколько шагов в те стороны, где были их страждущие семейства, опять возвращались с вопросом: «Ну, как мы притащим стариков и детей, а злодеи-то привалят опять сюда?» Когда повторенными заверениями рассяно было опасение их, то, положа несколько земных поклонов перед опустошенным неприятелями собором, священным для них и в самом срамном опустошении, они спешили за семействами. Получа донесение о занятии Дорогобужа, Князь Кутузов приказал Смоленскому ополчению идти туда из Ельни и, расположась там, заняться введением порядка в городе и уезде. Милорадович, имея повеление сблизиться с армией, поворотил за Дорогобужем влево, на Алексеевское, отправив за неприятельским арьергардом по столбовой дороге Карпова с казаками, имевшего в подкрепление отряд Генерал-Майора Юрковского. Платов обратился из Дорогобужа вправо, на Улхову слободу, за Вице-Королем.

Таково было общее направление войск в первые, последовавшие за Вяземским сражением дни, когда неприятелям пришлось бороться с новой, для них еще неизвестной бедой – стужей. От Можайска до Вязьмы терпели они только недостаток в съестных припасах, и по ночам бывал небольшой холод от легких заморозов, но на другие сутки после поражения их под Вязьмой выпал снег, забушевали ветры, поднялись метели. К голоду присоединилась свирепость зимы, и хотя термометр показывал не более 10 градусов, но вьюги сделали холод нестерпимым для обитателей полуденной Европы. Пространство от Вязьмы до Смоленска представляло вид беспрерывного кладбища, позорище опустошительной чумы. На дороге, по которой, за два месяца перед тем, гордо шли в Москву не побежденные дотоле никем неприятели, валялись они теперь мертвые и умирающие, ползали, как гады, по пепелищам сожженных ими селений, вокруг опрокинутых фур, взорванных пороховых ящиков, по конским и человеческим трупам. Голод, стужа и обуявший их после Вяземского сражения страх ежеминутного нападения начали помрачать рассудок и налагать немоту на уста их. Иные потеряли употребление языка: не могли отвечать на наши вопросы, смотрели мутными глазами на вопрошавшего их и обнаруживали признаки жизни только движением рук или тем, что молча продолжали глодать лошадиные кости.

Ослепительной пеленой разостлался глубокий снег, не перестававший идти 5 дней и почти беспрерывно сопровождаемый порывистым ветром. Сперва дороги покрылись, после утренних морозов, стеклянистым льдяным лоском, были бойки и скользки. Французские лошади, не подкованные на шипы, падали под пушками и седоками, а когда выпал снег, истощались в бесплодных усилиях. Кавалерия гибла, для артиллерии стали брать лошадей от обозов, а обозы покидать на дороге, вместе с награбленной в Москве добычей. Близ Семлева французы бросили в озеро большую часть старинных воинских доспехов из Московского арсенала. Наполеону было уже не до трофеев; он старался только о сохранении лошадей для увезения орудий, отвергнув предложение начальника артиллерии, испрашивавшего разрешения покинуть на дороге половину всех бывших при армии орудий и лошадей из-под них запрячь под остальные пушки. За некоторыми полками шел до Вязьмы рогатый скот, питавшийся подножным кормом, но под снегом стало нечем довольствовать бродящие стада, и они издыхали. Наполеон и его корпуса шли в Смоленск усиленными маршами, без дневок. Войска не получали и не могли получать продовольствия, ибо его не было заготовлено на дороге. Они должны были питаться конским падалищем, и сколько ни дорожили лошадьми, но радовались, когда они падали, и кидались на стерво с жадностью; иных за этой отвратительной ествой окаменял мороз.

Число отсталых и безоружных возрастало до такой степени, что Наполеон начинал опасаться превращения всей армии в нестройную толпу людей, не связанных узами подчиненности. Только шедшая с ним впереди гвардия, получая все припасы, какие можно было достать, сохраняла воинственный вид. В армейских полках соделались позволительны всякие средства для сохранения жизни. Солдаты обирали изнемогавших товарищей, снимали с них мундиры и обувь, оставляя их нагими на произвол судьбы. Разрушались связи родства, приязни, службы; исчезало сострадание к ближнему: каждый помышлял только о себе.

Проведя день без пищи, в борьбе с усталостью и морозом, на ночь приходилось располагаться на мерзлой земле в глубоком снегу. Холод скрючивал члены, и по утрам, вокруг биваков, лежали мертвыми те, которые накануне надеялись найти там успокоение. Многие из неприятелей, не быв в состоянии следовать за армией, оставались назади; среди мрака ночи, как привидения, подкрадывались они к нашим огням, сперва с трепетом, не зная: найдут ли благотворную теплоту и приют или сделаются жертвами справедливого мщения Русских. На них редко можно было отличить одежду; головы их были обыкновенно окутаны лохмотьями, а недостаток обуви заменялся мешками и всякого рода тряпьем. Вряд ли остался один из сих несчастных, кому не уступали у нас места у огонька, не уделяли сухаря, не давали стакана чая. Когда Русские согревали неприятелей и делили с ними скудные припасы свои, Наполеон, в то же самое время, расстреливал наших пленных, не имевших силы следовать за его армией[504]. Бесчеловечная и просвещенными народами отвергнутая мера сия была повелена для того, чтобы пленные, оставшись позади армии и быв настигнуты Русскими, не могли рассказать нам подробно о расстройстве неприятелей[505]. Наполеон подтверждал приказ, и без подтверждения со всей лютостью исполняемый, предавать огню все селения, не делая никаких исключений. За то и крестьяне мстили ему. Большими ватагами разъезжали они по лесам и дорогам, нападали на обозы и мародеров, которых по-своему называли миродерами, то есть людьми, обдирающими мир, и безжалостно губили их. Крестьянские дети и жены беспощадно секли розгами ползавших Французов. В каждой из наших партий брали ежедневно пленных сотнями, а Милорадович и Платов тысячами. По великому числу пленных перестали обращать на них внимание. Передовые войска предоставляли подбирать их полкам, шедшим за авангардом, или отдавали их крестьянам гуртом, валовым счетом, для дальнейшего препровождения. Мало заботились о конвое пленных. «Ступайте назад!» – говорили Французам, и они, нередко без всякого прикрытия, брели по указанию назад, радостно, в надежде получить пищу, согреться и сохранить жизнь.

Отряд Юрковского, 27 Октября оставленный Милорадовичем для преследования Французов прямо к Смоленску, выступил из Дорогобужа в тот же день, по дороге, покрытой мерзлыми Французами, и достиг села Усвят. На пепелище его, за рекой, толпились Французы у огоньков, под прикрытием 8 орудий и сдвинутых фур. Юрковский подвез свои 10 орудий и открыл огонь. При первых выстрелах неприятель снялся с места, бросил пушки и побежал к Смоленску. Починя мост, наш отряд перешел через Ужу и продолжал погоню. На каждой версте было по 50 и более замерзавших неприятелей. Кучами сидели они по сторонам дорог, без ружей, в смертельном изнеможении. У Михалевки, кроме мертвых Французов, было до 2000 отсталых разных чинов, отдававшихся в плен, на волю победителей. Из Михалевки Юрковский поспешил к Соловьевой переправе и, не доходя 5 верст, остановился в лесу, за метелью. В тот день отобрано у неприятеля 19 орудий.

28 Октября, получив повеление примкнуть к Милорадовичу, повернувшему влево, на соединение с армией, Юрковский велел Полковнику Карпенкову преследовать неприятеля к Соловьевой переправе и далее к Смоленску. У Карпенкова были полки: 1-й егерский, Московский драгунский, один казачий и 4 орудия. 28 Октября подошел он к Соловьеву. Посланные вперед отборные стрелки сбили передовые Французские посты с левого берега Днепра и расположились по рытвинам, откуда старались препятствовать Французам в ломке моста, несколько уже неприятелем разобранного; потом из наших 4 орудий открыли пальбу, на которую неприятель сначала отвечал из укрепления, окопанного рвом. Вскоре отступили Французы из укрепления, но стрелки их продолжали огонь, доколе не изломали мостов. В следующее утро наши перебрались через реку по тонкому льду, нашли на противоположном берегу 12 орудий и множество обозов, наполненных всякой всячиной, кроме хлеба. Солдаты выбирали себе что поукладистее; прочее оставили в добычу стекавшимся со всех сторон поселянам. За Соловьевым, Карпенков соединился с партией Грекова и пошел с ним к Валутиной горе, откуда должен был, по данному приказанию, соединиться вправо с Платовым.

Левее от столбовой дороги были партизаны Давыдов, Сеславин и Фигнер. Во время марша главной армии к Ельне подошли они к Ляхову, где стоял 2000-ный отряд Генерала Ожеро, находившегося там по следующему случаю: когда, выходя из Москвы, Наполеон имел намерение пробраться через Калугу в Ельню, то послал бывшему в Смоленске Генералу Бараге д-Илье повеление подвинуться к Ельне, с маршевыми батальонами, составленными из сборных команд. Найдя путь в Калугу прегражденным, Наполеон приказал Бараге д-Илье возвратиться в Смоленск, но повеление не дошло до него, и он остался по-прежнему между Ельнею и Смоленском, у Долгомостья и Ляхова. В сем последнем местечке находилась одна бригада его, Генерала Ожеро. Три партизана наши, подошедшие к Ляхову, имели в сложности не более 1200 человек, а потому для совокупного нападения пригласили Графа Орлова-Денисова, стоявшего недалеко от них, с 6 казачьими и 1 драгунским полками. Он тотчас соединился с партизанами и, приняв над ними начальство, вознамерился сперва отрезать Ожеро от Бараге д-Илье и для того послал отряд к Долгомостью, а с прочими войсками пошел на Ожеро, который никак не полагал быть атакованным, потому что не имел известия о приближении Русских. Завидя наших, он принял меры к обороне. Вскоре завязалось дело. Выстрелы нашей артиллерии поражали изумленных Французов, не постигавших, откуда появились Русские. Граф Орлов-Денисов послал известить Ожеро о бегстве Французской армии, сказать ему, что он отвсюду окружен, и требовать сдачи. Ожеро не согласился на предложение, тем более что заметил отступление казаков, бывших от него влево, к стороне Долгомостья. Отступление произошло оттого, что Бараге д-Илье, узнав об атаке на Ожеро, послал кирасир на его выручку. В намерении удержать их, Граф Орлов-Денисов отрядил против них столько войск, сколько мог. Получив подкрепление, казаки кинулись на кирасир и начали рукопашный, отчаянный бой. Французы побежали, преследуемые 5 верст, и наконец были приперты к болотистому ручью, где их совсем уничтожили. 700 кирас, снятых с убитых, доказывали поражение их. Кирасы переданы впоследствии в Псковский драгунский полк. Граф Орлов-Денисов опять послал к Ожеро требовать сдачи и велел уведомить его, что Бараге д-Илье также окружен. Ожеро выехал лично для переговоров и сдался с 60 офицерами и 2000 рядовых. Офицерам оставлены по капитуляции шпаги и обещано сохранение собственности их. Этот успех примечателен тем, что в первый еще раз в походе целый неприятельский отряд положил оружие. Наступившая ночь помешала усилить действие против Бараге д-Илье, а он, пользуясь темнотой, отступил к Смоленску, оставленному таким образом совсем без защиты с южной стороны, откуда между тем подходила главная Русская армия, о движении коей не мог Наполеон получить известия. В том заключалась особенно важность дела под Ляховом.

В это же самое время претерпевал совершенное поражение корпус Вице-Короля. Имея повеление идти чрез Духовщину на Витебск, он переправился, 26 Октября, через Днепр в Дорогобуже и потянулся к Улховой слободе. Платов следовал за ним по пятам, гнал и рассеивал в разные стороны хвост его колонн, причем взял 3000 пленных и 64 орудия, брошенные на дороге. Ночью, с 27-го на 28-е, Вице-Король послал наводить мост на Вопи, куда на рассвете пошел с корпусом, но дорогой получил донесение, что от прибылой воды и шедшего по реке льда мост снесло. Обозы, заранее отправленные вперед, стояли возле переправы, где вскоре столпился весь корпус. Между тем подходили казаки и начинали перестреливаться с арьергардом, которому послана на помощь дивизия Итальянцев, с приказанием как можно долее удерживать Платова. Вице-Король велел войскам перейти реку вброд, но спуски с берега и брод все более портились, а потому невозможно было перевезть всей артиллерии. О переправе обозов уже не помышляли. В величайшей суматохе каждый выбирал из повозок лучшее свое имущество, а особенно съестные припасы, навьючивал их на себя или на лошадей и торопился пускаться по реке, покрывшейся между тем трупами неприятельскими. Солдаты рассеялись по обозам, и грабеж сделался общим. Артиллеристы бросили орудия.

Когда совершалась переправа корпуса через Вопь, почитаемая Французами одной из самых гибельных[506], начал отступать и арьергард, теснимый казаками. Во власть Донцов достался весь обоз, стоявший вдоль берега на пространстве более 3 верст. Между экипажами было множество везенных из Москвы дрожек, особенно нравившихся неприятелю, не успевшему, однако же, пощеголять ими на родине. Платов взял на берегу 2000 пленных и 23 пушки, после чего у Вице-Короля, за отбитием накануне 64 орудий, осталось их только 12. Наступившая ночь увеличила бедствие неприятелей, большею частью Итальянцев. Вымокшие в Вопи, лежали они на снегу без пищи, не имея даже достаточно дров. У небольшого числа огней жарили конину, клали на манерки снег и, распуская его, утоляли жажду. Тщетно Вице-Король и генералы хотели на рассвете привести в порядок полки: голос начальников не имел власти над голодными, полузамерзшими сынами Италии. Толпами поднялись они с ночлега и пошли на Духовщину, но сколь велико было их уныние, когда увидели перед городом казаков. То были 2 полка Иловайского 12-го, составлявшего авангард Генерал-Адъютанта Кутузова, который шел из Москвы через Звенигород, Рузу и Сычевку. При вступлении в Духовщину Иловайский захватил начальника Французского Депо карт Сансона, посланного для обозрения дорог, ведущих в Витебск. Рассчитывая, что Русские не могли быть в значительных силах в Духовщине Вице-Король пошел с гвардией против Иловайского, оттеснил его и занял город, откуда послал донесение к Наполеону о своем поражении, испрашивая приказаний. Так как курьеру нельзя было проехать в Смоленск, потому что казаки наводняли все окрестности, то для конвоя Адъютанта нарядили пехотную дивизию. В положении, до какого доведен был Вице-Король, нужны ему были не повеления Наполеона, но требовалась мгновенная решимость. В Духовщине не нашел он съестных припасов, потому что город был совершенно пуст. Не имея для изнеможенных войск хлеба, потеряв артиллерию, видя, что казаки показывались отвсюду, дал он корпусу отдохнуть сутки и, не дожидаясь возвращения посланного к Наполеону Адъютанта, решился не идти на Витебск, но поспешить к Смоленску на присоединение к главной армии. Уходя, неприятель сжег Духовщину. Платов следовал за Вице-Королем, во всю дорогу брал пленных, отбил еще 2 пушки и 31 Октября приблизился к Смоленску, где в тот день сосредоточились все корпуса Наполеона. О потере своей при поражении Вице-Короля Платов писал Князю Кутузову: «О убитых и раненых с нашей стороны не доношу; будет в том домашний счет, которых благодаря Бога немного»[507].

Об успехах Платова и вообще передовых войск Князь Кутузов доносил Государю так: «Велик Бог, Всемилостивейший Государь! Припадая к стопам Вашего императорского Величества, поздравляю Вас с новой победой. Казаки делают чудеса, бьют на артиллерию и пехотные колонны. Все Французы, в плен забираемые, неотступно просят о принятии их в Российскую службу. Даже вчера Итальянской гвардии 15 офицеров приступили с той же просьбой. Они говорят, что нет выше чести, как носить Русский мундир».

Войскам отдал Фельдмаршал следующий приказ: «После чрезвычайных успехов, одерживаемых нами ежедневно и повсюду над неприятелем, остается только быстро его преследовать, и тогда, может быть, земля Русская, которую мечтал он поработить, усеется костьми его. И так мы будем преследовать неутомимо. Настают зима, вьюги и морозы; но вам ли бояться их, дети севера? Железная грудь ваша не страшится ни суровости непогод, ни злости врагов: она есть надежная стена Отечества, о которую все сокрушается. Вы будете уметь переносить и кратковременные недостатки, если они случатся. Добрые солдаты отличаются твердостью и терпением; старые служивые дадут пример молодым. Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить и голод и холод, когда дело шло о победе и славе Русского народа. Идем вперед! С нами Бог! Перед нами разбитый неприятель! Да будут за нами тишина и спокойствие!»

Среди успехов передовых войск Князь Кутузов продолжал свое боковое движение, повторяя в окрестностях Смоленска маневр, произведенный им под Москвой, с Рязанской дороги на Калужскую. Проведя два дня в Ельне, он выступил оттуда, 29 Октября, на Рославльскую дорогу к Балтутину, 30-го перешел в Лобково, где имел дневку, а 1 Ноября прибыл к Щелканову на Мстиславльскую дорогу и стал на одной высоте с Наполеоном, находившимся тогда в Смоленске. Движение главной армии совершалось так быстро, что ею были опережены два партизана. Из Щелканова Фельдмаршал послал отряды Графа Орлова-Денисова и Графа Ожаровского к Красненской дороге, узнать, что происходит на сем главном пути неприятельских сообщений. Дорогой к Красному, в Пронине, Граф Орлов-Денисов разогнал разные неприятельские депо, полонил до 1300 человек и, что тогда было гораздо полезнее, взял шедших в Смоленск 1000 лошадей, назначенных под артиллерию, 400 телег с вином и хлебом и стадо рогатого скота. Далее, в Червонном, он напал ночью на Польский корпус Понятовского, посланный Наполеоном в Могилев, для переформирования и потом дальнейшего оттуда следования в Варшаву[508]. Увидя дорогу в Могилев отрезанной, корпус возвратился в Смоленск. Важнейшим следствием отправления Графа Орлова-Денисова к Красненской дороге было донесение его, что от значительного числа пленных он удостоверился в намерении Наполеона не оставаться в Смоленске и что армия его начинает отступать к Красному в величайшем беспорядке. Граф Орлов-Денисов заключил свое донесение просьбой о присылке ему в подкрепление сильного отряда, для действий на отступающего неприятеля. Главнокомандующий благодарил его за известия и отвечал, что вместе с тем приказал немедленно соединиться с ним Милорадовичу, составлявшему авангард армии, и что сам с армией предпринимает движение тоже на Красной. Немедленно велено вновь сформированным отрядам Генерал-Майоров Бороздина и Крыжановского присоединиться к Графу Орлову-Денисову, Милорадовичу идти равномерно к Красненской дороге, куда вскоре потом тронулась и вся армия. Между тем желая открыть сообщение с Графом Витгенштейном, находившимся, по последним известиям, в Чашниках, на Уле, фельдмаршал послал к нему Сеславина с партией, предоставя, однако, на волю его не исполнять поручения, если найдет его слишком затруднительным, а бывшему в Духовщине Генерал-Адъютанту Кутузову вслед вступить в связь с Графом Витгенштейном через Бабиновичи.

По выступлении из Тарутина Князь Кутузов приказал из губерний Тверской, Калужской, Тульской, Рязанской и Владимирской отправлять за армией подвижные магазины с запасами, теплой одеждой и обувью. Глубокая осень и испортившиеся дороги препятствовали скорому прибытию обозов. Навстречу им посылал Князь Кутузов офицеров и часто рассчитывал дни, даже часы, когда запасы должны были прийти. До тех пор довольствовали армию как могли: иногда бывал хлеб, а иногда обходились без него. Всего более терпели войска, действовавшие с Милорадовичем и Платовым на столбовой дороге и вблизи от нее. У них мало привозилось с фуражировок; лошади насилу тащились; убыль в людях становилась велика. Солдаты ночевали без палаток, жарились подле огней, забивались спать вокруг лошадей и под лафеты, но шли с необыкновенным духом и веселостью, тешились гибелью, постигшей врагов, и мыслью, что бивакировали на отнятой у Французов земле. В самые голодные дни Милорадович говаривал солдатам: «Чем меньше хлеба, тем больше славы!» Общее «ура!» и «рады стараться!» бывало ответом любимому вождю. Во время движения от Вязьмы к Мстиславльской дороге, когда наступили непогоды, Князь Кутузов располагал главную армию по квартирам, где только можно было. Правда, дома были с выбитыми окнами, иногда с разломанными печами, без дверей, однако служили некоторой защитой от вьюги, равно как сараи и овины, бывшие иногда приютами для войск. Генералы и полковые начальники большей частью находили теплые избы и потому сохраняли телесные силы и были в состоянии распоряжаться, между тем как в неприятельской армии начальники и нижние чины одинаково терпели от холода, не находя дорогой ничего, кроме выжженных селений, где нельзя было укрыться от непогод. Оставим Князя Кутузова в 1-й день Ноября на Мстиславльской дороге, в Щелканове, откуда хотел он идти на Красной, и обратимся к Наполеону. Он пришел в Смоленск с гвардией 29 Октября, 2,5 месяца после выступления оттуда в Москву. Происшедшая с тех пор в его положении перемена была столь велика, что трудно поверить, как могла она совершиться в столь короткое время. В Августе предавался он в Смоленске упоительным мечтам завоевателя, а в исходе Октября был там беглецом, с обломками огромнейшей армии, какую когда-либо освещало солнце. Самым верным изображением ее положения есть следующее донесение Наполеону Начальника его Штаба Бертье, писанное за день до вступления его в Смоленск: «Долгом поставляю донесть Вашему Величеству о состоянии корпусов, осмотренных мною на марше в последние три дня. Они почти в совершенном разброде. Только четвертая часть солдат остается при знаменах; прочие идут сами по себе разными направлениями, стараясь сыскать пропитание и избавиться от службы. Все думают только о Смоленске, где надеются отдохнуть. В последние дни много солдат побросали патроны и ружья. Какие ни были бы ваши дальнейшие намерения, но польза службы Вашего Величества требует собрать корпуса в Смоленске и отделить от них спешенных кавалеристов, безоружных, лишние обозы и часть артиллерии, ибо она теперь не в соразмерности с числом войск. Необходимо продовольствие и несколько дней покоя; солдаты изнурены голодом и усталостью; многие умерли на дороге и на биваках. Такое бедственное положение беспрестанно усиливается и подает опасение, что если скоро не отвратить его, то не будет у нас войск в сражении»[509].

В день прибытия Наполеона в Смоленск привезли ему одно за другим несколько горестных для него донесений: 1) Ожеро положил в Ляхове оружие; 2) Вице-Король разбит на Вопи; 3) Витебск взят Русскими, и Виктор с Сен-Сиром отчаиваются удержать наступательные действия Графа Витгенштейна; 4) Чичагов идет на Минск. Все сии известия пришли к Наполеону, когда он был глубоко огорчен, получив накануне донесение о вспыхнувшем в Париже бунте генералов Малле и Логори, имевшем целью учредить республиканское правление. Хотя бунт скоро потушили, однако Наполеон был до такой степени опечален минутным успехом заговорщиков, доказывавшим зыбкое основание его власти, что не мог скрыть своей скорби и при всех обнаружил ее. К довершению досады, Наполеон не нашел в Смоленске никаких заготовлений, хотя многократно приказывал о заложении там магазинов. Запасы были в таком небольшом количестве, что едва оказались достаточными для гвардии и первых после Наполеона пришедших в Смоленск войск. «Раздача провианта, – пишет его секретарь, – была не что иное, как продолжительный грабеж»[510]. Повсеместное народное восстание в Смоленской губернии соделало наполнение магазинов невозможным. К тому присоединилась алчность провиантских чиновников, употреблявших в свою пользу казенные деньги, назначенные Наполеоном для закупки вина, мяса и хлеба, в то время, когда он убедился, что требованиями от обывателей не было способов добывать продовольствия. В порыве гнева приказал Наполеон расстрелять главного из сих чиновников, конечно виновного в растрате денег, но не в том, что он не покупал запасов, ибо не было продавцов.

Невозможность оставаться в Смоленске, как то Наполеон прежде полагал, идучи туда из Москвы, была очевидна, и по причине недостатка в запасах и потому, что тыл его был угрожаем наступательными действиями Графа Витгенштейна и движением Чичагова из Бреста к Минску. От военной прозорливости Наполеона не могло сокрыться, что сии два Генерала, без сомнения, имели какое-либо важное назначение и что целью их действий долженствовало быть поражение боковых его корпусов и пресечение ему обратного пути из России. Для отступления от Смоленска хотел он только сождать там Вице-Короля из Духовщины и войск, находившихся еще назади, между Смоленском и Соловьевой переправой, однако не помышлял о возвращении за Неман и намеревался зимовать в Белоруссии. Первым условием для исполнения сего предположения было оттеснить Графа Витгенштейна за Двину, что приказывалось самым строгим, даже убедительным образом Сен-Сиру, Удино и Виктору. «С вашими войсками, – писал Наполеон Виктору, – успех не подвержен сомнению, а если вы скоро одержите победу, то она возымеет величайшие последствия, дав нам возможность занять Витебск и стать на зимние квартиры между Могилевом, Оршей и Полоцком. Тут заключим мир или приготовим себе верные успехи на будущий поход, угрожая Петербургу. Если вы не разобьете Графа Витгенштейна, то Кутузов успеет с ним соединиться через Витебск, и уже не иначе можно будет вытеснить его из этой позиции, как генеральным сражением, которого нельзя дать зимой. Тогда придется нам занять зимние квартиры далее, оставя неприятелю Двину и часть Литвы, отчего на следующий поход, в военном отношении, будут у Русских выгоднейшие позиции, нежели у нас»[511]. Надежда Наполеона зимовать в Белоруссии происходила также от неведения о действиях Князя Кутузова, шедшего на путь его отступления и потерянного из вида с Вязьмы. «Главная Русская армия еще далеко назади, – писал Наполеон из Смоленска к Даву, – против нашего левого крыла только один обсервационный корпус»[512]. Этот корпус, названный Наполеоном обсервационным, был – вся главная Русская армия. Наполеон думал, что Князь Кутузов находится около Дорогобужа и ожидает там, пока Французы очистят Смоленск, дабы идти в Витебск на соединение с Графом Витгенштейном. Так снова явилась в полном блеске мудрость соображений Князя Кутузова. Он заслонил все пути, по которым мог Наполеон двинуться на полдень, в уцелевший край, ввел его в совершенное заблуждение насчет своих замыслов, а сам шел на сообщения неприятелей. «Желаю только, – писал он, – чтобы Наполеон хоть на некоторое время остановился в Смоленске, чем даст нам способ его отрезать»[513].

Наполеон прожил в Смоленске три дня, употребленные на устройство армии. Все конные полки разделил он на две части: одну, имевшую лошадей, а другую безлошадных. Из 4 резервных кавалерийских корпусов составили один, порученный Латур-Мобуру; наделили ружьями тех солдат, которые дорогой их кинули, и спешенных кавалеристов; на каждого человека дали по 50 патронов. Полки снабдили ручными мельницами, привезенными в Смоленск из Франции и Немецкой земли. Мера сия не только не принесла никакой пользы, но походила на горькую насмешку, потому что на мельницах молоть было нечего. Между тем вслед за Наполеоном начали подходить и прочие корпуса к Смоленску, куда они спешили, как в обетованную землю, не сомневаясь, что остановятся там на зимних квартирах. Эта мысль поддерживала утомленных, согревала замерзавших; каждый напрягал последние силы для достижения города, где должны были кончиться злоключения. Завидя издали верхи Смоленска, неприятели ликовали, забывали голод и стужу, в беспорядочных толпах, тысячами, ломились в город. От тесноты в воротах убивали друг друга, бежали к мнимым запасам, на теплые жилья; но, внезапно, как громовой удар, поражала их весть, что нет припасов и помещения в домах, что в Смоленске не останавливаются и надобно идти дальше. К усугублению их бедствий сделался сильный мороз, более нежели в 20 градусов. По несчастью, стужа была непродолжительна, и на другие сутки оттеплело, без чего погибель врагов была неотвратима. В то время, 1 Ноября, Смоленск представлял ужасное зрелище. От Московской заставы до Днепра дорога была усеяна человеческими трупами и падалищем. Московское предместье от пожаров сделалось полем. На нем и на снежной поверхности Днепра стояли фуры, зарядные ящики, лазаретные кареты, пушки, понтоны, лежали ружья, пистолеты, штыки, барабаны, кирасы, кивера, медвежьи шапки, музыкальные инструменты, шомпола, тесаки, сабли. На набережной, между мертвыми телами, стоял длинный ряд фур, еще с невыпряженными, но упавшими лошадьми и едва дышавшими на козлах погонщиками. Инде лежали лошади с выпущенной внутренностью и разрезанными животами, куда вползали неприятели согреться или кониной утолить голод. Где оканчивается набережная, по дороге около городовой стены, в 6 и более рядов, с лишком на 5 верст, брошены были зарядные и патронные ящики, Московские коляски, кареты, дрожки, военные кузницы. Неприятели кутались от холода в священнические рясы, стихари, женские салопы, обвертывали ноги соломой, на голову надевали капоры, жидовские шапки, рогожи. Большая часть проклинали Наполеона, изрыгали богохуления, а иные, с отчаяния расстегнув мундир и обнажа грудь, призывали смерть и падали под ее косой.

Битвы под Красным

Движение воюющих армий к Красному. – Дело 3 Ноября. – Поражение Вице-Короля 4 Ноября. – Прибытие Князя Кутузова к Красному. – Наполеон и Кутузов готовятся к нападению. – Сражение 5 Ноября. – Дело при Добром. – Причины, воспретившие атаковать Наполеона всеми силами. – Приближение Платова к Смоленску. – Выступление Нея из Смоленска. – Поражение Нея 6 Ноября. – Расстройство неприятелей после Красненских сражений. – Басня Крылова. – Возвращение в Смоленск иконы Божией Матери. – Исчисление разорения Смоленской губернии. – Состояние ее после нашествия. – Бегство неприятелей из Смоленской губернии.

В один и тот же день, 2 Ноября, выступили к Красному: Наполеон из Смоленска, Князь Кутузов из Щелканова. Уже накануне тронулись из Смоленска на Красной корпус Жюно, гвардейская артиллерия, парки, спешенные кавалеристы и обозы. Левой стороной дороги следовал Польский корпус, за болезнью Понятовского порученный Зайончеку. 2 Ноября, выходя из Смоленска с гвардией, Наполеон намеревался ночевать в Корытне, велев прочим корпусам выступать из Смоленска в следующем порядке: сперва Вице-Королю, потом Даву и наконец Нею; все корпуса должны были находиться между собою на расстоянии одного перехода. Нею, составлявшему арьергард, велено было выпроводить больных и отсталых и при выступлении из Смоленска сжечь все, чего нельзя было увезти, артиллерию, ружья, обозы, и взорвать стены и башни, для чего во время пребывания Наполеона в Смоленске в разных местах подведены были мины. Еще одним преступлением хотел Наполеон обременить память своего нашествия на Россию.

Князю Кутузову не могло быть известно точно: куда Наполеон отступит из Смоленска, на Витебск или на Оршу? Полученные Князем Кутузовым в Щелканове сведения гласили, что неприятели идут тремя дорогами: 1) через Каспль на Витебск; 2) через Любавичи на Бабиновичи и 3) на Красной и Оршу. «Сии известия, – писал Фельдмаршал Графу Витгенштейну, – требуют подтверждения. Между тем я продолжаю марш на Красной, и ежели неприятель разделился на 3 части, то, без сомнения, та, которая идет чрез Красной на Оршу, понесет сильный урон от меня и чрез то подаст мне способы, переправясь при Орше или другом каком месте чрез Днепр, обратиться по направлению чрез Смольяны на Сенно или Лепель. Полагаю, что главное поражение, которое неприятелю нанести можно, должно быть между Днепром, Березиной и Двиной, и для того содействие ваше в сем случае необходимо, ибо отдаленность Адмирала Чичагова так велика, что он более имеет удобства расстроить Виленскую конфедерацию, нежели участвовать в поражении главной неприятельской армии»[514]. «Направление главных сил армии, – писал Князь Кутузов Чичагову, – было и будет с левой стороны Наполеона. Сим сохраняю я сообщение с хлебородными губерниями, верную коммуникацию с вами, а неприятель, видя меня рядом с собою идущего, не посмеет останавливаться, опасаясь, чтобы я его не обошел»[515].

Движение наших войск с Мстиславльской дороги к Красному было произведено, 2 Ноября, следующим образом: 1) Сам Князь Кутузов выступил к Волкову и Юрову. 2) Милорадович, с корпусами: пехотным Князя Долгорукова и кавалерийским Миллера-Закомельского, пошел чрез Княгинино к Рогайлову, где должен был присоединиться к нему корпус Раевского. 3) Граф Остерман, с своим корпусом и кавалерийским Васильчикова, направлен на Кобызево, откуда велено ему было посылать разъезды сколько можно далее влево и к Смоленску и иметь казачьи посты на дорогах Мстиславльской, Рославльской и Ельненской. Прикрытие сих дорог было нужно потому, что по ним бродили рассеянные неприятели и шли наши обозы. Еще другая, гораздо важнейшая причина побудила поставить Графа Остермана в Кобызеве. Узнав о великом числе неприятельских войск, тянувшихся из Смоленска к Красному, Князь Кутузов не отвергал возможности, что они, услышав о прибытии Русской армии к Красному, повернут влево на Могилев, через Горы или Мстиславль. В таком случае Граф Остерман должен был удержать их. 4) Граф Ожаровский стоял в Кутькове, откуда в тот день сделал удачный набег на Красной. 5) Два партизана находились левее от Красного, и 6) Платов, стоя в виду Смоленска, на Покровской горе, при Петербургском въезде, вгонял в Смоленск передовые войска Нея и, обложив город со всех сторон, посылал всюду разъезды, стараясь препятствовать Нею фуражировать. Одним разъездом было найдено 9 брошенных Французами пушек. К Платову примкнул отряд Карпенкова, подошедший к Смоленску от Соловьевой переправы. В Юрове Князь Кутузов имел дневку, ожидая окончательных известий о движениях Наполеона, дабы сообразуясь с ними располагать своими действиями. Милорадовичу велел он идти через Ржавку на Красненскую дорогу и отрезать неприятеля, отступавшего к Красному[516]. 3 Ноября, в 4 часа пополудни, приблизился Милорадович к столбовой дороге и увидел шедшее по ней войско. То была, как после узнали, Французская гвардия, ведомая Наполеоном. Появление Русской пехоты и регулярной конницы было для Наполеона вовсе неожиданно. Он не предполагал возможности быть предупрежденным Русской армией и думал, что преследуют его одни казаки. Милорадович тоже сначала не знал, какую именно часть неприятельских войск и в каком числе имет перед собою. Он поставил батареи, стрелял по неприятелю и, произведя в нем расстройство, атаковал его конницей, но Наполеон уже прошел к Красному. Только задние его колонны были отрезаны. Одни из них оборонялись и взяты с оружием в руках, другие побежали назад, к Смоленску, третьи рассыпались по лесам, прилегающим к Днепру. С боя взяты 6 пушек и найдено несколько брошенных орудий. «Вообще, – доносил Ермолов, свидетель дела, – сопротивление было самое слабое: все бежит в ужасе и страхе. Одна колонна, атакованная Генерал-Адъютантом Миллером-Закомельским, сдалась»[517]. Наполеон остановился в Красном ждать из Смоленска Даву, Нея и Вице-Короля. Узнав, что в 4 верстах от Красного, в Кутькове, стоял отряд Графа Ожаровского, он выслал часть гвардии для истребления его. Нападение произведено ночью. Граф Ожаровский был оттеснен, потерял много людей, однако спас артиллерию. Милорадович оставил у столбовой дороги наблюдательный отряд Юрковского, отвел прочие войска за 4 версты в сторону и расположился с ними на ночлег при Угрюмове.

4 Ноября Князь Кутузов выступил из Волкова к Красному, приказав накануне Милорадовичу перейти боковым маршем к Мерлину, для сближения с армией[518]. Все утро не показывалось ни одного Француза на дороге из Смоленска. Часа в 3 пополудни казаки донесли, что Вице-Король тянется густыми колоннами из Ржавки. Милорадович поставил пехотный корнус Князя Долгорукова и 1-й кавалерийский поперек дороги, а параллельно с нею Раевского, имевшего с собой только 26-ю дивизию Паскевича, потому что 12-ю, Колюбакина, Милорадович послал на дорогу, при первом известии о появлении на ней неприятеля. Видя себя отрезанным от Красного, Вице-Король построил корпус в боевой порядок. Его сопровождали толпы безоружных солдат, кавалеристов без лошадей, канонеров без орудий. Артиллерия, которой Наполеон снабдил в Смоленске своего пасынка, потерявшего почти все орудия на Вопи, была большей частью брошена Вице-Королем на последнем переходе из Смоленска; у него оставалось только 17 орудий. Одна колонна Вице-Короля атаковала правый фланг Паскевича, другая пошла напролом по большой дороге, третья осталась в резерве. Неравный бой не мог долго продолжаться. Неприятель был всюду опрокинут, где штыками, где кавалерийскими атаками. Дав отпор, Милорадович послал требовать сдачи, но, видя медленность в ответе, приказал атаковать. Неприятель был сбит с большой дороги и рассеялся, стараясь пробраться к Красному проселками и полями, в чем и успел, благодаря наступившей вечерней темноте, потеряв одно знамя, 1500 пленных, в том числе генерала, и 17 пушек, то есть всю находившуюся при нем артиллерию. У Французского интенданта Смоленской губернии, Вильбланша, снесло ядром голову, как будто для того, чтобы не осталось и следов того, кто был душой Наполеонова управления в Смоленске.

Между тем Князь Кутузов был на марше из Волкова и, не доходя до Красного 5 верст, расположился лагерем между Новоселками и Шиловой. Корпус Графа Строганова и 2-я кирасирская дивизия стали при Новоселках; за ними корпуса Дохтурова и Бороздина, в резерве гвардия и 1-я кирасирская дивизия. Отряд Бороздина 2-го, которому подчинили также отряд заболевшего Графа Орлова-Денисова, содержал вправо сообщение с Милорадовичем, стоявшим между Никулином и Мерлином. Князь Кутузов лично обозрел позицию, занимаемую неприятелем впереди Красного, лицом к деревне Уваровой. Тут были: гвардия, пришедшие заранее из Смоленска корпуса Жюно и Зайончека и остатки корпуса Вице-Короля. Войсками предводительствовал Наполеон, имевший намерение ожидать в Красном Маршалов Даву и Нея; первый должен был присоединиться к нему 5-го, а последний 6 Ноября. Видя, что сим Маршалам нельзя примкнуть к нему без сильных потерь, доколе Милорадович стоял у Мерлина и Никулина, Наполеон решился атаковать на следующее утро нашу главную армию, в том предположении, что Князь Кутузов, при нападении на него, непременно притянет к себе Милорадовича и тем даст возможность Даву и Нею беспрепятственно пройти к Красному. Вечером 4-го числа сделаны были распоряжения к атаке. Готовясь к бою, Наполеон полагался преимущественно на гвардию: прочие находившиеся с ним армейские войска были в большом расстройстве.

И Князь Кутузов готовился атаковать неприятеля, располагая завести поутру 5 Ноября большую часть войск в тыл его, к Доброму, и отрезать ему дорогу в Ляды. Для предположенного нападения Фельдмаршал разделил армию на две неравные части. Одну поручил он Князю Голицыну, другую, большую, Тормасову, приказав ему, с корпусами Дохтурова, Бороздина, гвардейским, и 1-й кирасирской дивизией, идти 5 Ноября, в 8 часов поутру, из Шилова через Зунькову, Сидоровичи, Кутьково и Сорокино к Доброму. Авангард его, под начальством Барона Розена, состоял из гвардейских полков Егерского и Финляндского, одного казачьего, кирасирских Его и Ея Величества и роты легкой гвардейской артиллерии. Барону Розену назначалось выступить в 6 часов поутру из Сидоровичей. Другая, меньшая часть армии, порученная Князю Голицыну, состояла из корпуса Графа Строганова и 2-й кирасирской дивизии. Ему велено было идти 5-го числа из Новоселок на деревню Уварову и начать движение через полтора часа после выступления Тормасова к Доброму. Извещая о своих предположениях Милорадовича, Князь Кутузов писал ему: «При приближении неприятеля (то есть Даву) к Красному не тревожьте его в марше, но, как он вас минет, поставьте его между вашим и нашим огнем, чтобы принудить его сдаться»[519]. Графу Остерману приказано было двинуться из Кобызева влево, на Корытню, и послать кавалерию во все стороны к Смоленской и Мстиславльской дорогам, давая вид, будто хотим атаковать Французов под Смоленском, а между тем не препятствовать им идти в Красной, теснить их с тыла и гнать на нашу главную армию, «которая, – сказано в повелении, – отрежет неприятелю отступной марш»[520]. Графу Ожаровскому велено делать набеги левее от Тормасова, к Синякам[521].

В сих чертах заключались распоряжения Князя Кутузова, но они не были приведены в действие вполне. Рано поутру 5 Ноября приехал Наполеон к своим войскам, впереди Красного. Он был в темно-зеленой бекеше, подбитой соболем, в собольей шапке и, по причине гололедицы, подпирался березовым суком. Высмотрев нашу позицию, где был только Князь Голицын, с корпусом Графа Строганова и 2-й кирасирской дивизией, потому что Тормасов находился с прочими войсками у Шиловой и Зунькова, Наполеон приказал атаковать деревню Уварову, занятую Черниговским пехотным полком. Князь Голицын двинул Графа Строганова вперед к оврагу, послал подкрепление к Уварову, в правую сторону ее отрядил кирасирскую бригаду и поставил орудия на высоты правого берега Лосминского оврага. Огонь их был обращен и на неприятельскую позицию, и на столбовую дорогу, куда Наполеон отрядил часть войска, для скорейшего открытия сообщений с Даву. С обеих сторон началась канонада. Князь Голицын был слишком слаб и не мог один продолжать наступления против всех войск, соединенных Наполеоном, а потому для начатия решительного движения выжидал содействия Милорадовича, долженствовавшего подкрепить его с правой стороны. В то время батареи Милорадовича действовали по корпусу Даву, который всеми силами ускорял марш и почти бегом старался соединиться с Наполеоном. Иные из его колонн, желая уклониться от наших выстрелов, бросались с дороги вправо, в леса, дабы невредимо пройти до места своего назначения. Дав Маршалу Даву поравняться с деревнею Еськовой, Милорадович вышел на дорогу и теснил его с тыла, причем полонил более 1000 человек и взял знамя и 13 орудий. Видя свое правое крыло обеспеченным, Князь Голицын начал переводить войска за Лосминский овраг. Наполеон хотел остановить его наступательным движением и послал гвардейский волтижерный полк против нашей батареи, бывшей впереди Уваровой. Кирасирские полки Новгородский и Малороссийский пошли в атаку на волтижеров, свернувшихся в каре, но были отбиты. Подвезли орудия и картечами расстроили неприятеля, после чего Князь Шаховской, с двумя полками, ударил в штыки, а кирасиры, врубившись, довершили истребление каре. Из неприятельской линии двинулись войска вперед для поддержания волтижеров, но, увидев поражение их, возвратились; Наполеон велел повсеместно отступать, потому что завязал дело только в намерении соединиться с Даву и Неем. Убедясь в невозможности дождаться обоих, он должен был удовольствоваться появлением первого, тем более что ему донесли из Доброго о приближении туда Русских. То был авангард Тормасова. Приказав Даву распоряжаться у Красного, Наполеон поскакал через Доброе к Лядам, куда предварительно послана была часть гвардии для обеспечения отступления. Милорадович и Князь Голицын продолжали сильно напирать на неприятеля. Полковник Никитин, о котором Князь Голицын в донесении говорит, что «его деятельность, храбрость и искусство превышали всякую похвалу»[522], не давал неприятелю времени останавливаться, но, следуя по пятам его, поражал отступающих картечами. Отступление скоро превратилось в бегство. Не желая напрасно тратить выстрелов, Никитин атаковал бегущих канонерами и отбил 3 пушки. Одна неприятельская колонна, не успевшая войти в Красной, была отрезана. Она старалась пробраться мимо города; ее атаковали Орденский и Екатеринославский кирасирские полки, частью изрубили, частью взяли в плен. Число захваченных Милорадовичем и Князем Голицыным пленных простиралось до 7000 человек; взято 28 орудий, с боя и брошенных Французами на мостах, пригорках и в улицах Красного.

Обратимся к Тормасову, долженствовавшему с большей частью армии зайти в тыл Французов у Доброго. Этого не случилось. Когда он начал свое движение, Князь Кутузов узнал от одного Красненского жителя и от пленных, что в Красном находится сам Наполеон. Фельдмаршал велел Тормасову остановиться, потому что диспозицию к маршу на Доброе, в обход неприятеля, дал накануне только в том предположении, что немалая часть Французских войск, собравшихся под Красным, вероятно, отойдет ночью к Лядам, но коль скоро удостоверился в противном, отменил намерение стать на пути отступления всей неприятельской армии. Расстройство ее не было у нас в точности известно. Мы видели кучи отсталых, безоружных, которые тянулись за войсками, падали от изнурения, шатались по сторонам, но у нас не знали, как велико число находившихся под знаменами, способных обороняться. Тайна всей слабости Наполеона еще не была и не могла быть вполне раскрыта, и потому Князь Кутузов не хотел случайностям боя предоставить то, до чего мог достигнуть вернейшим способом – повременив немного. Он предпочел, не вдаваясь в генеральное сражение, бить Французов по частям и пожинать верные плоды своих соображений, рассчитывая, что каждый день отступления неприятелей, по причине голода, зимы и беспрестанных на них нападений, был для Наполеона истинным поражением, влача за собою множество отсталых людей и брошенных пушек и обозов. Война приняла совершенно новый, необыкновенный оборот и не походила ни на одну из войн минувших времен. Дело состояло не в ратовании с Наполеоном, не в сражениях с ним, но в истреблении его армии. Обращенная на разоренную дорогу и подверженная ежедневным нападениям, она долженствовала сама собою гибнуть, между тем как Русские войска оставались целы. В Бородине, где надобно было дать сражение, Князь Кутузов не усомнился померять сил своих с Наполеоном, озаренным тогда лучами непобедимости и имевшим войско многочисленнейшее против нашего. Под Малоярославцем тоже предлагал он ему бой, тогда необходимый для преграждения Наполеону пути в Калугу, но в Красном Князь Кутузов не атаковал неприятеля, слабейшего числом, почитая сражение бесполезной растратой Русских войск. Не подлежало сомнению, что полки Наполеона, лично им предводимые, увидев себя отрезанными, предпочли бы скорее смерть с оружием в руках, нежели плен. Отчаяние придало бы им новые силы, и пролилось бы много Русской крови для получения того, что можно было приобресть без потерь. С Тарутинского сражения до прихода к Красному было взято у Наполеона уже 208 орудий, не считая 26 пушек, оставленных им в Москве. Его войска претерпевали страшные бедствия, долженствовавшие увеличиваться с каждым шагом и часом. Стоило только запастись терпением на несколько дней, и тогда, без принесения особенных жертв, можно было ожидать разрушения главной армии Наполеона. Данное Фельдмаршалом Тормасову повеление остановиться не порадовало, однако, войск, горевших желанием сражаться. Заметя на лицах неудовольствие, Князь Кутузов сказал: «За десятерых Французов не отдам я одного Русского. Неприятели скоро все пропадут, а если мы потеряем много людей, то с чем придем на границу?» Припомним, что за границей, на которую указывал Князь Кутузов, была еще вся против России вооруженная и Наполеону раболепно повиновавшаяся Европа.

В 11 часов, когда Милорадович обогнул тыл Даву, послано Тормасову повеление продолжать остановленное движение. Впереди Тормасова шел Барон Розен, по узкой тропинке шестирядной колонной. Люди увязали в снег по колени. Розен приблизился к столбовой дороге в 3-м часу пополудни, когда Наполеонова гвардия, остатки корпусов Вице-Короля и Даву уже миновали Доброе, и только Французский арьергард подходил к сему селению, загроможденному пушками и обозами и с одного конца объятому пламенем.

Под прикрытием стрелков и артиллерии приближались наши с барабанным боем к Доброму. Желая обеспечить отступление арьергарда, неприятель сомкнул колонны и двинулся нам навстречу. Кирасиры Его и Ея Величества пошли в атаку и были отбиты. Гвардейские егеря ударили в штыки; неприятель принял их батальным огнем, однако не устоял против натиска. Дав последний залп, Французы повернули назад к деревне. Финляндский полк ворвался в нее и взял 6 пушек. Неприятель рассыпался по домам и за заборы, продолжая перестрелку, но, окруженный со всех сторон пламенем, егерями, кирасирами и штыками, бросил оружие. Многие из неприятелей, не успевшие по выходе из Красного пробраться в Доброе, побежали вправо, к Днепру, рассеялись в лесах и поодиночке искали спасения. Вскоре по прекращении дела в авангарде пришел Тормасов и поставил корпуса на большой дороге лицом к Орше. Милорадович и Князь Голицын стали между Лосминским оврагом и Красным, фронтом к Смоленску, в ожидании оттуда Нея. Князь Кутузов расположился на ночь в Добром; Наполеон был в Лядах, куда под вечер пришла его гвардия. Во время марша ее гарцевали Донцы близ дороги, тщетно покушаясь оторвать кого-нибудь от сомкнутых колонн. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, в белых ремнях, с красными султанами и эполетами, гвардейцы казались как маков цвет среди снежного поля. Колонны валили одна за другой, отгоняя казаков ружейными выстрелами. Наполеон потерял в этот день, кроме убитых и раненых, пленными: 2 генералов, 52 офицера, более 9000 нижних чинов, 70 орудий, 3 знамени, 3 штандарта и множество обозов, в коих найден маршальский жезл Даву. С нашей стороны убито и ранено до 800 человек.

Ночью, когда все утихло, в авангарде Барона Розена раздался крик часовых: «Становись!» Ударили подъем; казачьи ведеты сомкнулись. При свете пылавших деревень увидели выходившие на дорогу толпы неприятелей. Гвардейские егеря и Финляндский полк побежали к ним навстречу, но толпы, составленные из отсталых и спешенных кавалеристов с карабинами, не долго сопротивлялись. При первой стычке они были обращены в бегство к деревне Синякам, хотели в ней обороняться, но вскоре бросили оружие, причем захвачено до 1000 нижних чинов и 3 орудия. Трофеи сии принадлежат к числу показанных выше. К нашим бивакам всю ночь подходили бродившие по снегу неприятели, вымаливая кусок хлеба и место подле огня. С некоторого времени наши часовые уже не обращали никакого внимания на бродяг, в полном смысле слова наводнявших все окрестности.

Они шатались, как голодные звери, подбирая на снегу объедки, кости, замерзших птиц и всякую падаль. Иные, подходя к уцелевшим в Красном домам и стучась в окна, спрашивали: «Не здесь ли принимают тех, кто сдается в плен?»

Поспешным бегством из-под Красного Наполеон предавал на жертву корпус Нея. Он составлял арьергард армии и последний выступал из Смоленска. Ней оставался там до 4 Ноября, наблюдаемый Платовым, который все более и более подавался вперед и наконец занял Петербургское предместье, но не покушался врываться в самый город, зная, что там находилось 15 000 пехоты. Перестрелка происходила беспрестанно; каждый день казаки подбирали пушки, брошенные неприятелем в окрестностях. 4 Ноября замечено было из нашего лагеря движение Французских войск и обозов по улицам и площадям Смоленска. Перед вечером получил Платов от беглого Польского капитана известие о скором выступлении Неева корпуса. Созвав к себе всех генералов, штаб– и обер-офицеров, Платов велел отслужить в виду Смоленских церквей благодарственный молебен, с пушечной пальбой и с восклицаниями «ура!» за здравие Государя. Потом, не сомневаясь более, что неприятели ночью очистят город, оставил он под Смоленском Майора Горихвостова с 20-м егерским полком, а сам со всеми прочими войсками своего отряда и 1-м егерским полком пошел правым берегом Днепра на Катань, в намерении продолжать оттуда движение на Оршу.

В полночь на 5 Ноября, в тот день, когда шло сражение под Красным, тронулся Ней из Смоленска. Предварительно, по данному ему повелению, сожигал он Французское казенное имущество, которого не мог увезть с собой, и распорядился взрывом города. Когда последние войска вышли из заставы, загорелся Смоленск, зажженный неприятелем. Ночь была звездная и морозная. Пожар ярко осветил небосклон и высоты противоположного берега, отливаясь в гладкой поверхности светлого льда, покрывавшего Днепр. В половине второго часа взрыв первой мины грянул в облака и покатил грохот свой по крутизнам горных окрестностей. Камни различной тяжести и величины, окрыленные силой пороха, разнесясь кругом, застучали по мерзлому пожарищу города и предместий. Треск лопавших, раскинутых во все стороны бомб и гранат был прерван взрывом второй и третьей мины, грянувших почти единовременно. Через четверть часа поднялись еще две мины. «Вот, – говорит один очевидец, – единственное подобие Страшного Суда Божия, где предназначено пылать и трястись земле, и всем громам, от начала мира бывшим, возгреметь во знамение гнева Божия на земнородных грешников»[523]. Мины были подведены под все башни, но и здесь, как при посягательстве на Кремль, Французские инженеры не успели или не умели зажечь всех подкопов. Только 8 Годуновских башен и Королевская крепость разрушены. В то же время неприятель предал огню 800 ящиков с порохом. При взрывах повреждено много строений, уцелевших во время неприятельского нашествия, и загорелось несколько домов, в том числе и те, где лежало более 2000 больных Французов и других пришельцев, которых Ней не мог увезти с собой. Даже не оставил он при страдальцах ни одного лекаря и не поручил их, как в подобных случаях водится, покровительству наших Генералов. На пожарищах явилось множество мародеров, умышленно не последовавших за Неем. Они пустились грабить, но большая часть из них находила смерть вместо добычи, ибо ее уже не было в Смоленске, в три месяца до конца врагами опустошенном. Лишь только начало светать, вышли из подвалов, ям и потаенных мест жители, остававшиеся в то время в Смоленске, в числе шести или семи сот человек. Уверясь собственными глазами в своем избавлении, устремились они на злодеев, которые мучили их с Августа месяца. Они бросали неприятелей в пламя горевших зданий и заперли целую кучу Наполеоновцев в большой погреб под Спасской церковью, куда для пропитания им кинули дохлую лошадь. Потом отворили двери погреба, вытащили оттуда несчастных, походивших на исступленных, ибо они почитали себя обреченными на голодную смерть, и с высоких берегов Днепра низвергали их в проруби.

Истязания против врагов прекратились тотчас по вступлении Майора Горихвостова с 20-м егерским полком. Кроме 2000 больных неприятелей, нашел он в Смоленске разбредшихся по городу 40 офицеров и 2075 нижних чинов Наполеоновой армии; много рассыпанного по улицам пороха, коего под стенами лежало 18 бочек; подле них были фитили; Русских пушек 17, Французских 140, лазаретных, сухарных и всяких других фур 600[524]. Нельзя лишить себя удовольствия поместить следующие слова из повеления, данного Платовым Горихвостову. Он писал ему: «Раненых и больных неприятелей, которые найдутся в Смоленске, продовольствовать, сколько по человечеству, столько и потому, что пленные большей частью Немецких наций и Итальянцы, и дабы чрез то показать им, что Российское Правительство поступает с военнопленными совсем не так, как им внушено. Российским же больным и раненым, если они есть здесь, оказывать особенное призрение»[525]. Достойно замечания, что оба Французских Маршала, бывшие орудиями кровожадной мести Наполеона в подорвании Кремля и Смоленска, умерли насильственной смертью: Мортье пал на улице под выстрелами так называемой адской машины, а Ней расстрелян был как изменник законному Королю.

Выступление Нея из Смоленска было известно Князю Кутузову по отбитым у неприятеля бумагам и объявлениям пленных. Вследствие того, после сражения 5-го числа, велено было Милорадовичу преградить Французам путь, став лицом к Смоленску. В подкрепление ему назначили корпус Графа Строганова и 2-ю кирасирскую дивизию. Усиление Милорадовича, ослабленного беспрестанными сражениями и трудными переходами, от старой Калужской дороги до Красного, почитал Князь Кутузов нужным, справедливо рассчитывая, что к Нею присоединились все отсталые прочих неприятельских корпусов и возвратившиеся в Смоленск, не успев, 3, 4 и 5 Ноября, пробраться к Красному с Наполеоном, Вице-Королем и Даву.

Отнимая у Нея возможность броситься с дороги влево и вправо, послали казаков к Сырокоренью, на Днепре, сторожить там переправу, а к деревне Уваровой и правее двинули большой кавалерийский отряд. 6 Ноября, в ожидании Нея, Милорадович поставил корпуса Князя Долгорукова и Графа Строганова и кирасир поперек дороги, Раевского по правую ее сторону, кавалерию Корфа параллельно с нею, у Никулина и Ларионова. Утро прошло в совершенной тишине; неприятель не показывался. Тучи заволокли небо, и пал на землю густой туман: в нескольких шагах трудно было различить предметы. В 3 часа пополудни казаки донесли о приближении неприятеля, но в каких силах, за туманом определить было нельзя. Едва Милорадович успел поставить войско в ружье, Ней был уже в нескольких саженях; головы колонн его входили в Лосминский овраг, не замечая за сгустившимся воздухом стоявших перед ними Русских батарей. Мгновенно загремели против Французов 40 орудий. Стоявший на правом крыле Паскевич, видя, что неприятели были слишком близки к пушкам, почти касались до них руками, ударил в штыки и опрокинул Французов[526]. Гвардейский уланский полк пошел в атаку и довершил поражение, причем отбил орла. Такую же участь претерпевали войска Нея, посланные им вправо, на наш левый фланг, где были встречены Князем Долгоруковым. Подскакав к стоявшему там Павловскому гренадерскому полку и указывая на Французов, Милорадович сказал: «Дарю вам эти колонны!» – и Французы легли под штыками Павловцев. Отбитый на всех пунктах, Ней собрал корпус и опять пошел напролом. Громимые картечами и осыпаемые пулями, Французы лезли умирать на те же места, на которых за час перед тем были поражаемы. Усилия их остались тщетны; смерть носилась по рядам неприятельским, и они обратились назад в нестройных толпах. Милорадович послал требовать сдачи, велев сказать Нею, что Вице-Король и Даву разбиты, всякое отступление преграждено и путь к соединению с Наполеоном отрезан. Ней задержал переговорщика (Майора Ренненкампфа), под предлогом, что во время приезда к нему нашего офицера было пущено неколько ядер с Русских батарей. Настоящая причина, почему Ней лишил свободы офицера, состояла в желании не допустить Милорадовича узнать через посланного, в каком жалком положении находился неприятель, чему переговорщик был личным свидетелем.

Видя совершенную невозможность пробиться к Красному, Ней решился искать личного своего спасения. Покровительствуемый наступившей темнотой, он собрал тысяч до трех самых надежных людей и пошел с ними к Сырокоренью, намереваясь переправиться там через Днепр. На пути был он настигнут казачьим отрядом и оставил ему в добычу 8 пушек, но пришел к Сырокоренью, куда не поспели войска, которые Князь Кутузов приказал отрядить Милорадовичу и Князю Голицыну. Обоим Фельдмаршал писал 6 Ноября: «Удвойте осторожность; посылайте сколь можно чаще в стороны патрули, дабы открыть настоящее направление Нея и успеть его предупредить. В Сырокореньи удобная переправа чрез Днепр, почему не угодно ли иметь Сырокоренье более в виду». Ночью с 6-го на 7-е между Сырокореньем и Гусиным положили Французы бревна с берега на лед, за оттепелью державшийся только на средине реки. По полыньям клали они доски и с великим трудом перебирались на противолежащий берег, побросав все пушки, лошадей и часть отряда; иные провалились сквозь лед, другие предпочли нейти за своим начальником и остаться на берегу, предоставляя свой жребий судьбе. На рассвете 7 Ноября пришел Ней к Гусиному, где уже находились разъезды Платова, и началась за Неем погоня – живое подобие звериной травли; она продолжалась до Орши. Следствием неослабной погони казаков было рассеяние всего Неева отряда.

Когда Ней обратился для своего спасения к Сырокоренью, корпус его, оставленный в виду Милорадовича, находился в совершенном безначалии. Офицеры и солдаты не знали, куда девался Маршал их; никто не распоряжался войсками. Впотьмах, на снегу, без пищи и крова, смешались между собой полки, артиллерия и обозы. Пока начальники отыскивали друг друга и совещались, солдаты думали только, как согреться, и разложили такое множество огней, что стан Французов уподоблялся лагерю многочисленного войска. Из этого табора явился в полночь к Милорадовичу посланный, с объявлением, что все находившиеся тут неприятели сдаются военнопленными. Их было до 12 000 рядовых и более 100 офицеров, с 27 орудиями. В заключении своего донесения Князю Кутузову Милорадович писал: «Сие дело решило, что Русская пехота первая в свете. Наступающие неприятельские колонны, под сильным картечным и ружейным огнем, в отчаянном положении решившиеся умереть или открыть себе путь, опрокинуты штыками храбрых Русских, которые, ожидая их с хладнокровной твердостью, бросились на них с уверенностью в победе. Урон неприятельский чрезвычайно велик: все 4 командующих генерала, по словам пленных, убиты; все место сражения покрыто грудами неприятельских трупов. С нашей же стороны во все сии дни убитыми и ранеными не более 500 человек. Известный храбростью, лейб-гвардии уланский полк, отличившийся во всех делах, превзошел себя в сей день; равномерно отличился Орловский пехотный полк. Действия сих двух полков заставили меня на месте сражения обещать им исходатайствовать у Вашей Светлости: первому Георгиевские штандарты, а второму серебряные трубы»[527].

Поражением Нея заключались четырехдневные победы Князя Кутузова под Красным. Корпуса Вице-Короля, Даву и Нея, разбитые поодиночке, были обращены в бегство, потеряли артиллерию, обозы и разрушились в своем составе. Трофеи Красненских сражений, 3, 4, 5 и 6 Ноября, – состояли в 26 000 пленных, в том числе 6 Генералах, 116 пушках и несметном обозе. Убитым французам счета свести было нельзя: их трупы валялись везде, по полям, дорогам, лесам, на Днепре. С нашей стороны выбыло из строя 2 000 человек. Никогда с такой маловажной потерей не приобретались столь огромные успехи! Следующие примеры докажут, до чего были в то время доведены неприятели. В ночь с 6-го на 7-е наши фуражиры открыли большую Французскую колонну, сбившуюся с дороги: она блуждала у Винных Лук. Стоявший вблизи с корпусом Генерал-Адъютант Барон Миллер-Закомельский, узнав о ее появлении, не счел нужным послать против нее более 3 эскадронов гвардейских улан, и колонна, в числе 2500 человек, положила ружья[528]. В следующий день Граф Орлов-Денисов, пригласив с собою Лейб-Медика Виллие, поехал в санях для обозрений проселками, в сопровождении только одного урядника лейб-казачьего полка. На дороге встретили они колонну вооруженных неприятелей, послали урядника требовать сдачи, и по первому вызову 400 человек, побросав ружья и тесаки, тотчас сдались. В три дня, проведенные Графом Остерманом в Кобызове, собрал он без выстрела до 4000 поджарых Французов, в изорванных шинелях, под измятыми киверами, с подвязанными ушами и в самой безобразной обуви. Выступив из Смоленска к Катани, Платов нашел на пространстве 17 верст 112 пушек. Донесение Фельдмаршалу о сих орудиях Платов заключил следующими словами: «Со всеми предводимыми вами войсками скажу: «Ура, Ваша Светлость!» Из числа взятых 6 Ноября 12 000 пленных досталось 5000 следующим образом. Когда Ней был отражен и пальба стихла, Раевский поехал в ближнее селение отдохнуть. Вскоре разбудил его ординарец и сказал, что явились два офицера от пятитысячной колонны, которая никому, кроме Раевского, сдаться не хочет. Французским офицерам приказано войти в комнату. Один из них был лекарь, другой служил долго камердинером у брата Раевского и потому знал коротко сего последнего. В Москве пристал он к Французской армии и был при одной из колонн Нея, когда, отрезанная Милорадовичем, она расположилась ночевать на открытом поле. Сбившийся с дороги лейб-гусар, приняв ее огни за Русские, подъехал к ним и был взят Французами. Между ними находился бывший камердинер. Он вступил с пленным в разговор и, узнав, что Раевский стоит близко с корпусом, предложил колонне сдаться Генералу, ему знакомому. Тогда, взяв с собою лекаря Француза и в проводники пленного лейб-гусара, явился он к Раевскому уполномоченный от своих товарищей и остался при нем камердинером, а лекарь, в сопровождении ординарца и двух казаков, привел к нам всю колонну. «Так, – говорит Раевский, – взял я в плен 5 000 человек, не вставая с постели»[529]. Наконец, чему не бывало примера в военных летописях, после Красненских сражений пленные и даже орудия перестали считаться в числе трофеев, заслуживающих особенное уважение. В награду за победы под Красным и вообще за поражения, нанесенные Наполеону в Смоленской губернии, повелел Государь Князю Кутузову именоваться Смоленским. Герою Красненских сражений Милорадовичу пожалован орден Св. Георгия 2-го класса; в то же время Платов возведен в Графское достоинство.

По окончании сражения, вечером 6 Ноября, Князь Кутузов подъехал к бивакам гвардейского корпуса и был встречен генералами, офицерами и солдатами. Поздравив отборное войско с победой, он сказал: «Дети! знаете ли, сколько взято орудий? Сто шестнадцать! – И, указывая на везенные за ним Французские орлы, присовокупил: – Как их, бедняжек, жаль! Они и головки повесили; ведь им холодно и голодно». Приняв от войска поздравление, Фельдмаршал остановился у бивака Генерала Лаврова и пил чай. Весь гвардейский корпус, от старшего до младшего, собрался вокруг бивака с обнаженными головами, желая наглядеться на обожаемого вождя. «Согретые его присутствием, – говорит один очевидец, – мы не чувствовали ни грязи под собою, ни обливавшего нас дождя». Фельдмаршал сказал: «Крылов сочинил басенку и рассказывает, как волк попал не в овчарню, а на псарню. Увидя беду, пустился он в переговоры и стал умолять о пощаде, но псарь сказал ему: ты сер… – При сих словах Князь Кутузов снял свою белую фуражку и, потрясая наклоненной головой, продолжал: – А я, приятель, сед!» Воздух потрясался от восклицаний гвардии.

По совершенном разбитии и пленении корпуса Нея очистилось сообщение между армией и Смоленском. В тот же день возвращена в Смоленск чудотворная икона, при следующем письме Коновницына к старшему духовному лицу: «Августа 5-го, при оставлении войсками нашими Смоленска, святая чудотворная икона Смоленской Божией Матери взята была артиллерийской ротой Полковника Глухова и с того времени возима при полках 3-й пехотной дивизии, которая во всех делах против неприятеля сохраняла оную в рядах своих. Войска с благоговением зрели посреди себя образ сей и почитали его благоприятным залогом Всевышнего милосердия. При одержании над неприятелем важных побед и успехов приносимы были всегда благодарственные молебствия пред иконою. Ныне же, когда Всемогущий Бог благословил Российское оружие и с покорением врага город Смоленск очищен, я, по воле Главнокомандующего всеми армиями, Князя Михаила Илларионовича Кутузова, препровождаю Святую икону Смоленской Божией Матери обратно, да водворится она на прежнем месте и прославляется в ней Русский Бог, чудесно карающий кичливого врага, нарушающего спокойствие народов. С сим вместе следуют учиненные образу вклады и приношения 1810 рублей ассигнациями, 5 червонных золотом, и серебра в лому, отбитого у неприятеля, один пуд». Так исполнились слова Святого Евангелия: «Пребысть же Мариам с нею яко три месяцы и возвратися в дом свой». С того времени в Смоленске установлено праздновать изгнание врагов ежегодно всенощным служением 5 Ноября, во славу и пред чудотворной иконой Пресвятыя Богородицы Одигитрии, то есть Благодатной Путеводительницы.

Понесенное Смоленской губернией разорение во время неприятельского нашествия простиралось на следующие суммы:

В городах и уездах разорено и сожжено домов, заводов, фабрик, мельниц, лавок, кузниц 38 088, кроме Красненского узда, о котором не получено сведений. Скота расхищено: лошадей 79 409, коров 132 637, овец 278 619. Не засеяно озимым хлебом 57 843 и яровым 263 223 десятины. Всего разорено в Смоленской губернии на 74 372 843 рубля 89 копеек.

Сколько во время нашествия погибло людей в Смоленской губернии, с достоверностью неизвестно. При сравнении народных переписей, бывших за год до Отечественной войны и через четыре года потом, в 1816 году, видно, что в податном состоянии было в 1811 году 480 948, а в 1816 году 423 366 мужеского пола душ[530]. Убыль, превышающая 57 000 душ мужеского пола, в одном податном состоянии, произошла от убийств и истязаний, коим жители подвергались со стороны неприятеля, от изнурения и недостатков всякого рода, печали о потере имущества и родных, влияния сырой и холодной погоды, скитанья по лесам и болотам, питания сырыми огородными овощами, сшибок с Французами, даже от самого воздуха, который, смешавшись с гнилыми испарениями человеческих и животных трупов, соделался проводником злокачественного действия их в тела. Все сии причины породили повальные болезни, свирепствовавшие после изгнания неприятелей, как в Смоленской, так и в Московской губерниях, где зараза обходила города и селения. Через несколько дней после бегства Французов из Смоленской губернии появились в городах и селениях во множестве собаки и волки. В виду жителей, неся руку, ногу, голову или часть человеческого тела, спокойно доедали они свою добычу или убегали с нею в поля и леса. Жители ездили и ходили без разбора прямо по человеческим телам. Когда началась уборка тел, то, положа их на подводы, свозили в назначенные для сожигания места возами, как дрова, что продолжалось более 3 месяцев. Для сожжения неприятельских тел и скотских трупов были назначенные городов места, например, в Смоленске за Казанской горой, недалеко от Королевской крепости, над Чертовым рвом и на Воздвиженской горе. Трупы клали скирдами, имевшими пространства более чем на полверсты каждая и вышиною слишком в 2 сажени. На открытом месте, сверх сделанных печей, устроены были железные решетки, длиною около 4 и шириною до 2 саженей. На них стлали рядами тела человеческие и скотские трупы и предавали их огню, для чего, вместо дров, употребляли Французские фуры и лафеты. Пепел трупов ссыпали в особые вырытые тут же ямы. Когда не стало дров, вырывали большие могилы, и в них по нескольку сот тел клали рядом, пересыпая известью через каждый третий ряд. Когда снег растаял, явились вновь из-под снега тела и началась новая уборка: опять повезли их возами на сожжение, из садов, огородов, погребов, колодезей. При оттепелях оказался воздух заразительным. В предохранение от болезни перед каждым домом по улицам наметывали кучи навоза, зажигали его и производили курение денно и нощно. В городах и уездах Смоленской губернии сожжено 61 886 и закопано в ямы 107 188 человеческих тел; скотских трупов сожжено 27 752, закопано в ямы 81 902.

Всякого рода оружия оставлено было неприятелями великое множество. В первые недели после возвращения несчастных Смольян на родные пепелища торг неприятельским оружием составлял их промысел, а в некоторых местах единственный способ пропитания. Крестьяне ссыпали порох в мешки и бочки и изобрели особенный способ расчинивать бомбы. Одних пушек, тотчас после изгнания неприятелей, найдено в губернии 423. В последовавшие за войною годы отыскивали орудия в прудах, болотах, реках, зарытые в землю. Поля были покрыты ядрами, картечами и пулями. Долго топили дома Французскими обозами. Доныне Французские ядра служат для нагревания воды при мытье белья и топлении бань, а Французские сабли и тесаки вместо поварских ножей.

Бегство неприятелей чрез Смоленскую губернию или, лучше сказать, проводы их, от Вязьмы за Красной, были ужасны. Уже перед Вязьмой оказался между ними недостаток в продовольствии, потому что взятые из Москвы запасы были съедены. Страх попасться в плен удерживал сперва Французов на дороге, но еще до Дорогобужа голод заглушил в них всякую другую мысль. В обе стороны от столбовой дороги кинулись многие из неприятелей за хлебом, потянулась часть обозов, в надежде найти фураж, и туда же потом устремились беглые после Красненских сражений. Тогда на неприятелей обрушилось мщение народа. В лесах дремучих, где жители целыми селениями стояли временными таборами, за древесными засеками, под защитой болот, появлявшиеся из засад толпы крестьян бросались на мародеров, останавливали кареты и ряды экипажей, в которых сидели раненые или истомленные Французские чиновники, часто с прелестными женщинами и детьми невинными. Сверкающие ножи, топоры и рогатины были первым вступлением к страшной судьбе, ожидавшей врагов среди темных, осенних ночей, в стране, для них неизвестной. Напрасны бывали слезы, убеждения, напрасны обещания богатого выкупа, клятвы прислать из Отечества еще богатейшие. Неприятели говорили языком чуждым: их мольбы были непонятны. Напрасно отпрашивались на родину, под ясное небо Италии, на цветущие долины Лангедока, на берега Тибра, Лоары, Рейна. Им суждено было лишиться жизни под холодным дыханием севера и лежать под снегами, на замерзлой земле, добычей хищных зверей. Иногда, смягченные воплями и отчаянием, старейшие в селах дозволяли неприятелям бросать между собою жребий, черный и белый – на жизнь и смерть, и оставляли жизнь, кому выпадал белый. Случалось, что детство и красота находили пощаду. Вообще же общим голосом против врагов было: «Зачем пришли вы топтать наши поля, разорять и позорить домы? Разве не вы, злодеи, пожгли города и села? Не вы ли, нечестивцы, ставили коней в Святые церкви Божии?»

От Красного до переправы через Днепр главных воюющих армий

Распоряжения для преследования неприятелей. – Опасение Государя насчет Графа Витгенштейна. – Русский авангард занимает Дубровну и Ляды. – Отступление Наполеона к Орше. – Состояние неприятельской армии. – Соединение Нея с Наполеоном. – Бегство неприятелей за Днепр. – Движение Князя Кутузова из Красного к Копысу. – Его приказ при вступлении в Белоруссию. – Высочайшее за то благоволение. – Приказ Князя Кутузова по прибытии к Днепру. – Причины совершенного расстройства неприятельской армии.

Князь Кутузов не мог тотчас идти с армией из Красного за разбитым 5 Ноября Наполеоном, потому что надлежало сперва управиться с Неем, поражение которого и последовало 6-го числа. Во время сего невольного и необходимого промедления нашего Наполеон поспешно ушел из Ляд, через Дубровну в Оршу. За ним, немедленно после поражения его 5-го числа, посланы были отряды Бороздина, Барона Розена, Графа Ожаровского и несколько партизанов. Всем велено: «Тревожить французов, как можно более, наипаче в ночное время». Тогда же Фельдмаршал составил большой отряд, из 12 батальонов и 2 казачьих полков, названный авангардом армии, и поручил его Ермолову[531]. В состав сего авангарда вошел также отряд Барона Розена. Ермолову приказано было преследовать Наполеона и находиться в связи с Платовым, шедшим по правому берегу Днепра, из Катани на Дубровну и Оршу, добивая остатки Неева корпуса. Платову поставлено было главной обязанностью употреблять все способы для открытия настоящего направления Наполеона: пойдет ли он на Борисов или Сенно? Ибо из Орши неприятелю предстояли две дороги: одна через Борисов на Минск, другая на Сенно, для соединения с Виктором и Сен-Сиром. Князь Кутузов сомневался, чтобы Наполеон решился избрать последний из сих путей, но, однако, на всякий случай писал Платову: «Крайнее положение Наполеона может побудить его на отчаянные меры, дабы очистить себе путь в Литву, и для того, если переправился он при Дубровне, то, конечно, в том намерении, чтобы идти на Сенно и, соединясь там с Виктором и Сен-Сиром, напасть в превосходных силах на Графа Витгенштейна. Держитесь беспрестанно вправо от неприятеля. Не имея более нужды переправляться через Днепр, вы можете с удобностью, выиграв марш над Наполеоном, атаковать и, без сомнения, привести его в то же отчаянное положение, как и Вице-Короля Италийского, вами пораженного. Всего важнее есть то, чтоб вы уведомили, как можно наискорее, о действительном направлении Наполеона с остальными его войсками, дабы армия, сходно направлению неприятеля, могла сделать свое движение»[532].

Государю еще не были известны победы под Красным и марш Наполеона из Смоленска к Орше. В то время Его Величество знал только о движении неприятелей из Вязьмы к Смоленску и с правдоподобностью полагал, что они могли обратиться из Смоленска на Графа Витгенштейна, как то действительно Наполеон замышлял, а потому Его Величество повелел: 1) Графу Витгенштейну взять все меры осторожности[533]; 2) Рижскому Военному Губернатору Маркизу Паулучи, заступившему место Эссена, никак не упускать из вида Макдональда и атаковать его, если он пойдет из Митавы вверх по Двине, для соединения с Наполеоном[534]; 3) Тверскому ополчению идти в Белой и поступить в команду Генерал-Адъютанта Кутузова, шедшего тогда с отрядом через Духовщину, на соединение с Графом Витгенштейном. Распорядясь об обеспечении Графа Витгенштейна, Государь известил о данных повелениях Князя Кутузова. Фельдмаршал отвечал: «Всеподданнейше смею уверить Ваше Императорское Величество, что неприятель со всеми силами своими не в состоянии нанести сильного вреда Графу Витгенштейну. Армия неприятельская лишена способов отделиться от меня, я всегда по следам за нею. Платов, в соединении с отрядом Генерал-Адъютанта Кутузова, беспрестанно угрожают неприятелю с правого фланга. Все сии причины довольно сильны развлечь неприятеля, а особливо в теперешних его обстоятельствах. В случае если бы неприятелям скрытными движениями удалось выиграть над нами несколько маршей и, соединясь со всеми своими силами, угрожать нападением на Графа Витгенштейна, тогда он, переправясь за Двину, на несколько дней совсем уже обеспечит себя и между тем даст способы сблизиться с ним главной армии. К тому же и Адмирал Чичагов к 9-му или 10-му числу может быть к Борисову, ибо он 7-го в Минске. Вообще можно сказать, что Наполеон не имеет в виду соединиться с силами своими для нападения на Графа Витгенштейна: для совершения такового намерения он взял бы прямейший тракт через Любавичи и Бабиновичи на Сенно»[535]. Посланные из Доброго авангард Ермолова и летучие отряды беспрепятственно подвигались по Оршанской дороге. Отряды имели повеление идти прямо к Орше, а Ермолову предписано было преследовать неприятеля до Дубровны и, переправясь там, служить подкреплением Графу Платову, имевшему важное поручение: сторожить, не обратится ли Наполеон против Графа Витгенштейна. По дорогам валялись раненые и больные французы, брошенные без всякой помощи. Пленных собирали стадами; перестали вести им подробный счет, чего и делать было некогда; отдавали их под надзор крестьян или местных начальств, где таковые встречали, а иногда без прикрытия и конвоя отправляли назад. От великого количества отбитой у неприятелей добычи завелся у казаков и в полках торг. Во рвах и оврагах, среди разломанных фур, карет и мертвых тел, можно было, кроме везенных из Москвы предметов роскоши, покупать серебряные деньги мешками. За 50– или 100-рублевую ассигнацию выменивали по нескольку сот 5 франковых монет, потому что серебра не на чем было возить. Но там, где меряли деньги мешками, часто не бывало ни крохи хлеба. Селения, по которым шли за неприятелем передовые войска, были выжжены. Со вступлением в Белорусские, до половины испепеленные местечки Ляды и Дубровну, появились евреи. В грязных лохмотьях бродили они среди дымившихся развалин, посреди пленных и раненых неприятелей, между тем как сии последние, сидя на золе, пожирали лошадиное и собачье мясо, жаримое на выгарках домов. Жиды кинулись навстречу нашим передовым войскам с радушием неподдельным: свою преданность к России доказали они на самом деле во время нашествия. Открылись ярмарки, являвшие пестроту необыкновенную. Тут башкир и калмык продавали Брегетовы и Нортоновы часы или богатые издания классических писателей; там проворный казах вел на аркане английских лошадей; здесь пехотинец предлагал Брабантские кружева и Кашемирские шали, французские генеральские мундиры и пригоршни орденов Почетного Легиона. Сметливые евреи покупали все это за бесценок. Офицеры запасались эполетами, седлами, пистолетами, книгами, топографическими картами.

Не останавливаясь спешил Наполеон к Днепру и 7 Ноября ночевал в Дубровне, в доме Княгини Любомирской. Французские маргиналы покупали там экипажи, в которых, лишившись под Красным своих обозов, имели они недостаток, простиравшийся до такой степени, что иные из них приехали в Дубровну на одноконной крестьянской подводе. По причине оттепели, Наполеон кинул в Дубровне свои сани, как редкость сохраняющиеся поныне у одного тамошнего жителя Доктора Цекерта. 8 Ноября отправился Наполеон с армией в Оршу, но в каком положении, о том приведем слова очевидца Генерал-Интенданта неприятельской армии Дюмаса. Он пишет: «Главная квартира Наполеона, гвардия, корпуса Даву и Вице-Короля шли перемешавшись, в величайшем беспорядке. Марш или, лучше сказать, бегство к Орше были самой плачевной картиной, какая может поразить взоры и сердце Французского солдата. Грустно было смотреть на Императора, когда он верхом, окруженный своим штабом, с трудом пробирался сквозь толпы солдат, большею частью безоружных, не сохранявших ни малейшего порядка»[536]. На половине перехода Наполеон остановил гвардию, велел ей построить каре и, вступя в средину его, сказал: «Вы видите расстройство армии. По несчастному стечению обстоятельств, большая часть солдат бросили ружья. Если вы последуете их гибельному примеру, то вся надежда потеряна. Вам вверено спасение армии: вы оправдаете мое выгодное о вас мнение. Необходимо не только офицерам наблюдать за порядком службы, но и солдатам строго смотреть друг за другом и самим наказывать тех, кто удаляется из полков». Очевидцы говорят, что Наполеон произнес речь слабым, дрожащим голосом и вопреки своего обыкновения не указывал на будущее, не делал, как прежде, пышных обещаний, не сулил ни мира, ни побед. Обратясь потом к гвардейским музыкантам, он велел им играть марш, называвшийся «Песнь отъезда»[537]. 8 Ноября пришел Наполеон в Оршу и переправился на правый берег Днепра по находившемуся там, уцелевшему и неиспорченному мосту. Здесь одна из главных причин его спасения из России, ибо скорой переправой выиграл он несколько переходов над нашей главной армией. Первой заботой его в Орше было избрать и обеспечить путь своего отступления. Сперва думал он идти вправо, соединиться с Виктором и Удино и, опрокинув Графа Витгенштейна, обратиться через Лепель на Вильну, но он отложил сие намерение, узнав о неудачном покушении Виктора и Удино сбить наших при Смольне и с крепкой позиции, занимаемой Графом Витгенштейном на Уле. Его озабочивало также опасение вести армию в позднее осеннее время проселками и неизвестным ему краем. Как во все продолжение похода, так и теперь не отваживался он, за неимением топографических карт, удаляться от почтовых дорог и решался идти на Минск через Борисов, о взятии которого русскими еще не мог иметь донесений, потому что Граф Ламбер овладел Борисовом в день прибытия Наполеона в Оршу.

Разослав повеления о следовании к Березине, Наполеон занялся новым расписанием армии и приведением войск в возможный по обстоятельствам порядок. Безоружные толпы пехотинцев беспрестанно увеличивались и, на каждом переходе рассыпаясь по сторонам дороги, для отыскания пищи, попадались в руки донцов или, скрываясь от них, погибали в глуши лесов. Другие, от изнурения не быв в состоянии идти далее, просто располагались на дорогах, в ожидании великодушия русских. Иные прятались в избах, заползали под печи, забивались в трубы, откуда, истомленные голодом или при затапливании печей, падали, как гадины. Конницы почти вовсе не было. Мюрат, начальник 4 резервных кавалерийских корпусов, заключавших в себе в Июне месяце 224 эскадрона, находился при главной квартире без команды, волонтером, тайно выжидая случая возвратиться в Неаполь. Из малого числа кавалерийских генералов и офицеров, сохранивших лошадей, Наполеон составил для своего охранения эскадрон. Обер-офицеры заняли в нем места рядовых, майоры и полковники служили унтер-офицерами. Наполеон, не пощадивший в России никакой святыни, возымел дерзновение назвать этот эскадрон Священным. Высокопарное название не придало силы ни людям, ни лошадям. Через неколько дней Священный эскадрон побрел пешком. Из 605 орудий, бывших с Наполеоном при выступлении из Москвы, и тех, которые находились при корпусе Жюно и разных отрядах, примкнувших к армии от Вязьмы до Орши, оставалось уже немного, да и то при одной гвардии; вся прочая артиллерия была взята русскими или кинута на марше. В Орше нашел Наполеон 36 привезенных из Вильны орудий и отдал их армейским корпусам. Упряжь гвардейской артиллерии, часть коей была потеряна под Красным, дополнена из собственной конюшни Наполеона. Двум пришедшим в Оршу из Вильны понтонным ротам велел Наполеон истребить понтоны и лошадей из-под них отдать в артиллерию. Всем полковым командирам велено было собрать солдат и громко прочитать отданный Наполеоном приказ, начинавшийся так: «Многие из вас покинули знамена и идут в разброде, нарушая тем свои обязанности и честь и подвергая армию опасности. По произволу расходясь в разные стороны, попадаются они неприятелю. Такой беспорядок должен кончиться». Приказом назначались сборные места в окрестностях Орши, куда должны были сходиться к своим корпусам люди, от Вязьмы до Орши, большей частью все между собою перемешавшиеся. Спешенные всадники, артиллеристы и пехотинцы, без различия команд, к которым принадлежали, толпились вместе до такой степени, что распоряжения Наполеона не имели никакого действия. Голодные солдаты не внимали повелениям начальников. Множество тяжестей, обременявших армию, велено уничтожить, а равномерно истребить или потопить в Днепре так называвшиеся трофеи, везенные из Москвы[538]. Посреди безуспешных занятий об устройстве войск Наполеон с величайшим нетерпением ожидал в Орше Нея, а говорил, что готов отдать за него все свои сокровища, хранившиеся в Тюльерийских подвалах. Навстречу к нему послал он отряд гвардии, под начальством Вице-Короля, а сам с армией, а справедливее – толпами, ее составлявшими, выступил к Баранам по дороге в Борисов. Верстах в 20 от Орши сошелся Вице-Король с Неем. Из 15 000, выведенных Неем из Смоленска, оставалось несколько сот человек. Спасение его выставляют французы подвигом необычайным, дивным!

Действия его заслужили бы достойную похвалу в таком случае, если бы ему удалось искусным маневром ввести русских в заблуждение и с большей частью своего корпуса невредимо соединиться с Наполеоном. Вместо того в течение 4 дней растерял он все войска, оставил до 13 000 человек в плену и на жертву смерти, бросил всю артиллерию и обозы, сам искал спасения с 3000 удальцов и из них лишился дорогою 2500[539]. Тут нет ничего, стоящего особенных похвал: разве одно то французам кажется подвигом славным, что, когда соотчичи их десятками тысяч сдавались в плен, Ней не явился к Милорадовичу с повинною головою и не вручил ему шпаги. Ней и ушедшие с ним 3000 человек не ускользнули бы от плена, если бы, согласно повелению Князя Кутузова, пришли в настоящее время войска в Сырокоренье и французам не благоприятствовали леса, где укрывались они, как беглецы, и куда казакам невозможно было за ними следовать. Но на всякой поляне, где только показывались французы для перехода из одной чащи в другую, были они настигаемы и истребляемы донцами, которые на марше из Смоленска к Орше, кроме остатков Неева корпуса, подобрали тысяч до двух беглых, принадлежавших корпусам Даву и Вице-Короля и спасшихся из-под Красного. Вскоре по выступлении Наполеона из Орши пришел туда Граф Платов и выгнал из города французский арьергард. Уходя, французы зажгли Оршу. Платов потушил пожар, взял 26 брошенных в улицах пушек, 2500 новых ружей в арсенал и лазарет, заключавший в себе одних офицеров более 50, а потом отправился вслед за Наполеоном.

В тот день, когда Наполеон пришел в Оршу, 8 Ноября, выступил Князь Кутузов из Доброго. 2-я гренадерская дивизия, с одним казачьим полком, оставлена была при Сырокоренье и бригада пехоты, тоже с казачьим полком, в Красном. Оба сии отряда назначены были к забиранию неприятельских бродяг, во множестве рассевшихся по берегам Днепра и в окрестностях Красного. По совершенному разорению большой Оршанской дороги и невозможности найти на ней продовольствие, Князь Кутузов повернул на Романово с целью: выйти боковой дорогой на Копыс, переправиться там через Днепр и быть на кратчайшей черте к Борисову. 9-го прибыл Фельдмаршал в Романово, 10-го в Ланники и 11-го в Морозово. Усматривая, что Наполеон ушел далеко вперед и без крайнего утомления войск невозможно было догнать его, Князь Кутузов решился преследовать его только третьей частью армии. Вследствие того велел он Милорадовичу, с пехотными корпусами Князя Долгорукого и Раевского, кавалерийским Корфа и 4 казачьими полками, переправиться в Копысе через Днепр и быстро следовать за неприятелем. За Днепром должен он был принять под свое начальство отряд Ермолова, иметь влево отряд Бороздина, а вправо по большой дороге Графа Платова[540]. Вслед за Милорадовичем тронулась и главная армия из Морозова к Копысу и прибыла туда 12 Ноября. Миновав на первом переходе из Доброго пределы Смоленской губернии и вступая в Могилевскую, Князь Кутузов отдал следующий приказ:

«Вступая с армией в Белоруссию, в тот край, где при нашествии неприятеля некоторые из неблагоразумных, пользуясь бывшими замешательствами, старались разными лживыми уверениями ввести в заблуждение мирных поселян и отклонить их от священных и присягою запечатленных обязанностей законному их Государю, я нахожу нужным всем армиям, мною предводительствуемым, строжайше воспретить всякий дух мщения и даже нарекания в чем-либо жителям Белорусским, тем паче причинение им обид и притеснений.

Напротив, да встретят они в нас, яко соотчичи ваши и подданные Всемилостивейшего Государя вашего, братьев, защитников от общего врага и утешителей во всем том, что они потерпели в кратковременную бытность под игом чуждой и насильственной власти. С пришествием нашим да водворятся между ними тишина и спокойствие. Обывателям же Белорусским объявляется отнюдь не делать неприятелю никаких пособий, ни прямым, ни посторонним образом, ниже способствовать ему известиями, и кто от сего времени в противность сего поступит, сужден будет и казнь получат по военным законам; добрым же поведением их и послушанием сему приказу могут они загладить и те впечатления, которые некоторые из них поступками своими о себе подали».

Князь Кутузов представил Государю копию с сего приказа и был удостоен следующего рескрипта: «С особенным удовольствием вижу Я в приказе, отданном вами при вступлении армии в Белоруссию, точное и скорое исполнение воли Моей, изъявленной вам при отбытии вашем из столицы. Благодарю вас за своевременное принятие мер к сохранению обоюдного согласия между обывателями и войсками, и к забвению прошедших заблуждений, в кои увлечены были первые лживыми обещаниями всеобщего врага о восстановлении их отечества. Я уверен, что действие означенного приказа распространено вами будет и на прочии армии и что при известной попечительности вашей о благе общем не оставите вы наблюдать за исполнением оного в всей силе, как по военной, так и по гражданской части».

Прогнав Наполеона за древние рубежи России и пришедши к Днепру, Фельдмаршал отдал следующий приказ: «Сильные удары, нанесенные неприятелю при Тарутине, Малоярославце, Вязьме, Дорогобуже, Красном и во многих других местах, истребляли целые его корпуса, лишили армию его большой части артиллерии и довели оную по всем частям до крайнего расстройства. По случаю столь блистательных успехов, покрывших оружие наше славой, сего числа, в 10 часов утра, имеет быть принесено молебствие Господу Богу, подателю всех благ, Его же сильная десница да укрепит нас в трудах военных и да подаст нам новые силы на совершенное врагов поражение».

Так Князь Кутузов рассеял главную французскую армию и принудил остатки ее спасаться за Днепр. Силясь отнять у русских честь победы, Наполеон, и за ним все французские писатели, ложно приписали свои бедствия исключительно свирепости стихий. Первый снег выпал на другой день после Вяземского сражения, 23 Октября, а зима стала 25-го, около Дорогобужа, 18 дней после того, когда французы поднялись из Москвы, как испуганные вороны с орлиного гнезда. Стужа держалась 5 дней; потом уменьшилась, не превышая до Красного 8; от Красного до Орши оттеплело и было попеременно от 2 и не более 4 градусов. Но на первых 18 маршах из Москвы к Вязьме неприятель был уже доведен голодом до такого изнеможения, что если бы и не застигла его стужа, то и в таком случае не мог бы он без огромных потерь дойти до Орши, особенно подвергаясь в пути нападениям сперва наших легких войск, а после, под Вязьмой и Красным, принужденный выдерживать атаки целых корпусов. Следственно: не мороз, но недостаток в пище был первой причиной разрушения главной неприятельской армии, последовавшего от Москвы до Орши и довершенного поражениями и холодом. Величайшее искусство состояло в лишении неприятеля способов пропитания, и потому, с выступления из Тарутина, все помыслы и действия Князя Кутузова были устремлены на недопущение Наполеона в уцелевший край, сперва на Калугу и Юхнов, потом на Могилев, а между тем изнурял он неприятелей беспрестанными ударами, приказывая не давать им покоя ни днем, ни ночью. Он сторожил каждое движение, какое Наполеон мог сделать влево, чем и объясняется мнимая медленность маршей Князя Кутузова около Медыни и раздробление сил у Красного, отряжением к Кобызеву корпусов Графа Остермана и Васильчикова. С достижением цели, им предположенной, и ежечасными нападениями был он убежден погубить неприятеля скорее и существеннее, нежели посредством генерального сражения. И подлинно: на возвратном пути французов уже около Можайска, за недостатком кормов, стали падать лошади под обозами, нагруженными в Москве запасом, и вскоре армия очутилась без продовольствия, как в степях Аравийских. Князь Кутузов кинул за нею всю легкую конницу, лишая французов возможности сворачивать для фуражировки в придорожные деревни. В таком положении оставалось Наполеону одно средство: спешить к Днепру, где надеялся он найти магазины. Но как спешить с войском, не имевшим чем подкрепить себя после переходов и, следственно, становившимся с каждым днем менее способным к новым усилиям? Как, с другой стороны, медлить, идти малыми маршами, не уклоняться от сражений и ошибок, где каждый раненый в Наполеоновой армии становился для нее человеком потерянным? Сколь ни были бы продолжительны отдохновения и коротки переходы, но они не в состоянии были утолить голода, подкрепить лишенных пищи солдат и лошадей. Если бы Наполеон вздумал остановиться или двигаться с меньшей быстротой, то, держась параллельно с неприятельской армией, Князь Кутузов все более и более опережал бы его, угрожая заслонением пути его отступления. Таково было неминуемое следствие фланговых маршей Князя Кутузова и распоряжений его насчет преследования Наполеона. Что касается до действия холода на разрушение неприятельской армии, то Наполеон должен был знать, что русская зима начинается в средине французской осени и против нее следовало запастись шубами, а добыча их не могла затруднить его в таком краю, где и нищие не ходят без шуб. Он пренебрег сей предосторожностью, и его солдаты были одеты в России так же, как в Италийских походах его; но если бы войска неприятельские были только сыты, то могли бы с меньшими потерями выдерживать нападения и переносить непогоды, которые не были до Днепра сильны и постоянны; они достигли бы берегов его, не распавшись в составе своем. Напротив, Наполеон привел армию к Орше в гибельном положении: кроме гвардии, все корпуса являли вид нестройных толп, без обозов, конницы и артиллерии. Следовательно, мороз был второстепенной причиной погибели Главной армии Наполеона и сделался ею только от умения Князя Кутузова принудить Наполеона на страшную борьбу с голодом, ибо наше преследование было устроено таким образом, что оно лишило неприятелей доверенности к самим себе и не давало им возможности ни идти скорее, ни заботиться о продовольствии. Таковы были причины голода в Наполеоновой армии, а морозы наступили гораздо после.

Благодарственный манифест русскому народу, движение резервов и устройство армий

Просьба Князя Кутузова об изъявлении Монаршего благоволения жителям Калужской и Московской губерний. – Благодарственный манифест Русскому народу. – Движение и размещение резервов и запасного ополчения. – Укомплектование конницы. – Распоряжения об исправности артиллерии. – Снабжение армии седлами и ружьями. – Всенародное объявление о представлении неприятельского оружии.

Среди побед Князь Кутузов не забыл того, в какой мере был он за них обязан содействию народа. Мысленно обращаясь к недавнему времени, когда Наполеон гнездился в Москве и вокруг кипела народная война, исполненный признательности к подвигам поселян Московской и Калужской губерний, просил он Императора об изъявлении им особенного Монаршего благоволения и писал: «С душевным удовольствием Русского сердца всеподданнейшим долгом считаю донести Вашему Императорскому Величеству о поведении крестьян Калужской и Московской губерний в бурное время неприятельского в оных пребывания. Неприятель употребил все усилия, которыми можно обольстить другие народы; разливал серебро, чтобы привлечь их на свою сторону и тем сих мирных людей противопоставить Правительству, но ничто не могло поколебать сих христолюбивых сердец, одушевленных любовью к Высочайшему Престолу. С мученической твердостью переносили они все удары, сопряженные с нашествием неприятеля, скрывали в леса свои семейства и малолетных детей, а сами, вооруженные, искали поражения в мирных жилищах своих появляющимся хищникам. Изредка самые женщины хитрым образом уловляли сих злодеев и наказывали смертью их покушения, нередко вооруженные поселяне, присоединясь к нашим партизанам, весьма им способствовали в истреблении врага. Можно без увеличения сказать, что многие тысячи неприятеля истреблены крестьянами. Подвиги сии столь велики, многочисленны и восхитительны духу Россиянина, что единственно торжественное изъявление Высочайшего Вашего Императорского Величества Отеческого благоволения к сим губерниям может им воздать, что я всеподданнейше и испрашиваю».

Государь не ограничился исполнением просьбы Князя Кутузова, обращавшего Монаршее воззрение только на губернии Московскую и Калужскую, и не хотел медлить излиянием Своих чувствований всем сословиям за беспримерное единодушие в священном деле защиты Отечества. Ноября 3-го, в первый день Красненских сражений, издан был следующий благодарственный Манифест Русскому народу: «Всему свету известно, каким образом неприятель вступил в пределы Нашей Империи. Никакие приемлемые Нами меры к точному соблюдению мирных с ним постановлений, ниже прилагаемое во всякое время старание всевозможным образом избегать от кровопролитной и разорительной войны, не могли остановить его упорного и ничем не преклонного намерения. С мирными в устах обещаниями не переставал он помышлять о брани. Наконец, приготовя сильное воинство и приумножа Австрийскими, Прусскими, Саксонскими, Баварскими, Вюртембергскими, Вестфальскими, Италиянскими, Испанскими, Португальскими и Польскими полками, угрозами в страхом приневоленными, со всеми сими многочисленными силами и множеством орудий двинулся он внутрь земли Нашей. Убийства, пожары и опустошения следовали по стопам его. Разграбленные имущества, сожженные города и селы, пылающая Москва, подорванный Кремль, поруганные храмы и алтари Господни, словом: все неслыханные доселе неистовства и лютости, открыли напоследок то самое в делах, что в глубине мыслей его долгое время таилось. Могущественное, изобильное и благополучное Царство Российское рождало всегда в сердце врага страх и зависть. Обладание целым светом не могло его успокоить, доколе Россия будет процветать и благоденствовать. Исполнен сей боязнью и глубокой ненавистью к ней, вращал, изобретал, устроял он в уме своем все коварные средства, которыми бы мог нанести силам ее страшный удар, богатству ее всеконечное разорение, изобилию ее повсеместное опустошение. Даже хитрыми и ложными обольщениями мнил потрясть верность к Престолу, поруганием же святыни и храмов Божьих поколебать Веру и нравы народные заразить буйством и злочестием. На сих надеждах основал он пагубные свои замыслы и с ними, наподобие тлетворной и смертоносной бури, понесся в грудь России. Весь свет обратил глаза на страждущее наше Отечество и с унылым духом чаял в заревах Москвы видеть последний день свободы своей и независимости. Но велик и силен Бог правды! Недолго продолжалось торжество врага. Вскоре, стесненный со всех сторон храбрыми Нашими войсками и ополчениями, почувствовал он, что далеко дерзкие стопы свои простер и что ни грозными силами своими, ни хитрыми соблазнами, ни ужасами злодейств мужественных и верных Россиян устрашить и от погибели своей избавиться не может. После всех тщетных покушений, видя многочисленные войска свои повсюду побитые и сокрушенные, с малыми остатками оных ищет личного спасения своего в быстроте стоп своих: бежит от Москвы, с таким унижением и страхом, с каким тщеславием и гордостью приближался к ней; бежит, оставляя пушки, бросая обозы, подрывая снаряды свои и предавая в жертву все то, что за скорыми пятами его последовать не успевает. Тысячи бегущих ежедневно валятся и погибают. Так праведный гнев Божий карает поругателей святыни Его! Внимая с отеческим чадолюбием и радостным сердцем сим великим и знаменитым подвигам любезных Наших верноподданных, в начале приносим Мы теплое и усердное благодарение Источнику и Подателю всех отрад Всемогущему Богу. Потом торжественно, от лица всего Отечества, изъявляем признательность и благодарность Нашу всем Нашим верноподданным, яко истинным сынам России. Всеобщим их рвением и усердием доведены неприятельские силы до крайнего истощения и, главною частью, или истреблены, или в полон взяты. Все единодушно в том содействовали. Храбрые войска Наши везде поражали и низлагали врага. Знаменитое дворянство не пощадило ничего к умножению Государственных сил. Почтенное купечество ознаменовало себя всякого рода пожертвованиями. Верный народ, мещанство и крестьяне, показали такие опыты верности и любви к Отечеству, какие одному только Русскому народу свойственны. Они, вступая охотно и добровольно в ополчения, в самом скором времени собранные, явили в себе мужество и крепость приученных к браням воинов. Твердая грудь их и смелая рука с такою же неустрашимостью расторгали полки неприятелей, с какой, за несколько перед тем недель, раздирали плугом поля. Таковыми наипаче оказали себя под Полоцком и в других местах Санкт-Петербургская и Новгородская дружины, отправленные в подкрепление войск, вверенных Графу Витгенштейну. Сверх того, из донесений Главнокомандующего и других Генералов с сердечным удовольствием видели Мы, что во многих губерниях, а особливо в Московской и Калужской, поселяне сами собой ополчались, избирали из себя предводителей и не только никакими прельщениями врагов не были уловлены, но с мученической твердостью претерпевали все наносимые им удары. Часто приставали они к посылаемым отрядам вашим и помогали им делать поиски и нападения. Многие селения скрывали в леса семейства свои и малолетных детей, а сами вооружались и, поклявшись пред Святым Евангелием не выдавать друг друга, с невероятным мужеством оборонялись и нападали на появляющегося неприятеля, так что многие тысячи оного истреблены и взяты в плен крестьянами и даже руками женщин, будучи жизнью своей обязаны человеколюбию тех, которых они приходили жечь и грабить. Толь великий дух и непоколебамая твердость всего народа приносят ему незабвенную славу, достойную сохраниться в памяти потомков. При таковых доблестях его, Мы, вместе с Православной Церковью и Святейшим Синодом и духовенством призывая на помощь Бога, несомненно надеемся, что если неукротимый враг наш и поругатель Святыни не погибнет совершенно от руки России, то, по крайней мере, по глубоким ранам и текущей крови своей почувствует силу ее могущества. Между тем почитаем за долг и обязанность сим Нашим всенародным объявлением изъявить перед целым светом благодарность Нашу, отдать должную справедливость храброму, верному и благочестивому народу Российскому».

Манифест был читан в церквах. Уже по всей России разнеслась молва о бегстве неприятелей. Редкий день не привозили в Петербург от Кутузова донесений о поражениях Наполеона на пути из Тарутина к Днепру. Утешали Государство также донесения Графа Витгенштейна, постоянно действовавшего с блистательным успехом и решительно. Князь Кутузов приказывал курьерам, если они съедутся на дороге, не прибывать вместе в Петербург, но въезжать в столицу один за другим, говоря: «Пусть добрые вести приходят не вдруг, а поодиночке». Как во дни испытания и скорби все стремились во храм Божий, так и теперь общее, первое движение всех Русских было в излиянии благоговейной признательности Всевышнему. И в городах и в селах служили благодарственные молебны. Из дальних мест, например из Петербурга, пошли пешком в Киев, исполняя данный при нашествии неприятеля обет: поклониться Киевской святыне при изгнании врагов. В то время, в начале Ноября, неизъяснимая радость окрыляла Россию от одного конца до другого; только и слышны были взаимные поздравления с торжеством Отечества. Вскоре после обнародования благодарственного Манифеста получены были донесения о Красненских победах и марше Князя Кутузова к Днепру. Император двинул вперед большую часть резервов, которые, восприяв начало в Июне, уже успели получить порядочное образование. Князю Лобанову-Ростовскому велено было перейти с 67 батальонами из Арзамаса в Орел; Кологривову с 94 эскадронами из Мурома в Новгород-Северский; 10 000-ному артиллерийскому резерву из Нижнего Новгорода и Тамбова в Брянск и из Костромы в Великие Луки; двум волонтерным казачьим полкам из Петербурга в Ригу. Всем начальникам резервов поставил Государь на вид: и самый переход батальонов, эскадронов и артиллерийских рот из старых квартир на новые употреблять в пользу, обучая людей во время марша. Тогда же было приказано Графу Толстому, с 46 000 ополчения 3-го округа, усиленного Тульским и Рязанским земским войском 16 полками иррегулярной конницы и артиллерией, сформированной из орудий, вывезенных из Москвы при нашествии неприятелей, выступить из Приволжских губерний через Орел и Глухов и расположиться в Малороссии. Там ополчение долженствовало составить резервную обсервационную армию, для подкрепления Князя Кутузова или прикрытия Малороссии, Подолии и Волыни от какого-либо неприятельского покушения[541]. Ярославское и Тверское земское войско получило от Государя повеление идти к Белому и занять Витебскую губернию и северную часть Смоленской, где находилось большое число бродивших шайками неприятельских беглецов. После сих назначений остались в непосредственном распоряжении Князя Кутузова четыре ополчения: Владимирское, Смоленское, Московское и Калужское. Владимирское содержало гарнизон в Москве; Смоленское расположилось в своей губернии для водворения порядка; Московское, кроме трех, бывших при армии полков, расставлено по дорогам для отправления полицейских обязанностей, сопровождения пленных и транспортов; Калужское с тою же целью заняло Мстиславль, Рославль и очищенные от неприятеля уезды Могилевской губернии.

Государю угодно было обе гренадерские дивизии, находившиеся 1-я в 3-м, а 2-я в 8-м пехотных корпусах, соединить в один корпус, который и назван был 3-м, или гренадерским, корпусом. Взамен взятой из 8-го корпуса 2-й гренадерской дивизии, поступила в него 27-я, Неверовского. Для укомплектования кавалерии в главной армии Высочайше повелено было Князю Кутузову убавить число эскадронов, таким образом, чтобы полки составить в 3, 2 и даже в 1 эскадрон, но комплектные, употребляя на пополнение их уничтожаемые эскадроны, а сии последние, за оставлением в них по нескольку офицеров и рядовых, отправить к Стародубу, где им назначено наполниться людьми и лошадьми, поставленными Волынской и Подольской губерниями вместо рекрутов. Фельдмаршалу было предоставлено, если он найдет нужным, убавить из армии кавалерию, даже целыми полками, укомплектовав из них остающиеся полки. Ему также велено было определить потребное для армии число артиллерии, назначить в нее самые исправные и неповрежденные орудия и зарядные ящики, укомплектовать ее вполне офицерами, нижними чинами, лучшими лошадьми, упряжью и обозом, а остальные затем роты обратить в Брянск, для исправления и укомплектования в тамошнем арсенале. Графу Витгенштейну велел Государь сделать в артиллерии такие же распоряжения, какие были предписаны для главной армии, с той отменой, чтобы поврежденные орудия и вообще слабые роты отправлять в Псков, для приведения их там в надлежащее положение. По великой убыли в офицерах, происшедшей в корпусе Графа Витгенштейна, и за невозможностью откуда-либо пополнить ее, Государь разрешил его произвести в офицеры, по пехоте, кавалерии и артиллерии, юнкеров и унтер-офицеров, даже не из дворян, но отличившихся службой и храбростью. Чтобы недостаток в офицерах был менее ощутителен, повелено было Графу Витгенштейну уменьшить число батальонов, разместив офицеров, унтер-офицеров и рядовых из упраздненных батальонов в прочие, отчего убавилось число обоза и унтер-штаба.

Для безостановочного снабжения седлами и конским прибором кавалерийских резервов велел Государь употребить всех цеховых седельников в Петербурге, Ярославле, Нижнем Новгороде и Казани и определить количество седел, назначенных к изготовлению в каждом из сих городов. Для этой же работы наняли вышедших из Москвы и рассеянных по разным губерниям седельников. Музыканты и барабанщики, особенно в ополчениях, были частью из пленных, добровольно на то вызвавшихся. Сперва они разыгрывали Наполеоновские марши, и наши бородатые воины бодро выступали при звуках: «Veillons au salut d’Empire» или «Ou peton etre mieux». Но вскоре разноплеменные виртуозы Великой армии начали оглашать воздух Русскими песнями и маршами.

Всего более встречались затруднения в снабжении резервов и ополчений ружьями, в которых, равно как в пистолетах, оказывался недостаток и в армейских полках, от ломки и беспрестанного употребления. Желая усилить выделку ружей на Тульском заводе, где ежемесячно изготовляли их по 13 000, велел Император подрядить на работу в Тулу всех Московских оружейников, слесарей и кузнецов, скитавшихся в разных губерниях. «Как Государственная надобность превыше всего, – сказано в Высочайшем рескрипте начальнику Тульского завода, – то повелеваю вам объявить от меня фабрикантам, что на время сей войны против врага, ищущего порабощения России, все фабрики обращены быть должны непременно на работу одних только ружей, так чтобы никаких партикулярных изделий на них уже не делать». Для поспешнейшего вооружения резерзов и ополчений Государь велел раздавать им отбитые у неприятелей и брошенные ими ружья и обвестить жителей Московской, Калужской, Смоленской, Псковской, Витебской и Могилевской губерний, чтобы они за положенную плату сносили в церкви отбитое и разными случаями доставшееся им неприятельское огнестрельное оружие. Из церквей назначено было свозить его в губернские города. Губернаторам предписано было Высочайшиими рескриптами, по предварительному сношению с духовным начальством, распорядиться о чтении в церквах священниками в продолжение двух месяцев, по воскресным и праздничным дням, следующего объявления, приложенного при Высочайших рескриптах: «Православный народ! Городские и сельские жители, мещанство и крестьяне! Враг наш прогнан. Злодейство его наказано. Жизнию своей заплатил он за сожжение и разорение домов ваших. Вы показали пример верности и храбрости, свойственный Русскому народу. Вы отнимали оружие из рук неприятеля, ополчались против него и, помогая войскам Нашим, повсюду истребляли и поражали шатающихся грабителей и злодеев. Вы достохвально исполняли долг свой, защищая Веру, Царя и Отечество. Сам Бог укреплял руки ваши и наполнял сердца ваши мужеством. Ныне время брани миновало. Нет ни единого врага, скитающегося вокруг жилищ ваших. Вы не имеете больше нужды в оружии; но имеет еще надобность в оном победоносное Наше воинство, охраняющее вас и поля ваши. Итак, совершив дело свое и оставаясь по-прежнему мирными поселянами, отдайте не нужное вам оружие на защиту вас же самих, братьям своим, воинам, которые употребят оное на всеконечное врагов ваших истребление. Всякое отбитое или в бегстве брошенное от неприятеля оружие, яко принадлежавшее казне побежденных, должно по праву воинскому поступать в казенное же ведомство победителей; но Всемилостивейший Государь наш Император не соизволяет, чтобы оное у вас отбираемо было, а желает, чтобы вы добровольно по совести своей приносили оное в храмы Божии, без всякой утайки, которую Бог увидит и вменит вам в грех. В награду же за каждое принесенное вами, годное к употреблению солдатское ружье и за каждую пару пистолетов Его Императорское Величество жалует вам по 5 рублей, а кто из вас откроет зарытые в земле или потопленные неприятелем пушки и даст о сем знать кому следует, тот получит в награждение за всякую пушку 50 рублей. Православный народ! Поспешайте исполнить волю Царскую: снесите в храмы Божии все те оружия, которые остались в руках ваших от прогнанного вами неприятеля; получая за них награду, вы передадите их в руки тех собратий своих, которые истребят и прогонят остатки злобного врага далеко и навсегда от жилищ ваших».

Добрый Русский народ сносил в назначенные места отбитое оружие, с такой же поспешностью, с какою недавно подымал мстительное железо и вонзал его в грудь врагов.

Действия графа Витгенштейна

Цель действий Графа Витгенштейна. – Начало наступательных действий. – Сражение под Полоцком. – Покорение Полоцка. – Состояние сего города. – Граф Витгенштейн переправляется через Двину. – Ссора неприятельских маршалов. – Дело под Чашниками. – Покорение Витебска. – Отряд Князя Волконского. – Дело при Смольне. – Граф Витгенштейн останавливается на берегах Улы.

Изложив действия главных армий от Москвы до Днепра, доведя повествование до переправы Наполеона в Орше и прибытия Князя Кутузова в Копыс, обратимся к тому, что тогда происходило у Графа Витгенштейна, Чичагова и в неприятельских корпусах, им противопоставленых. Изображение сих действий составит введение к предстоящему нам описанию того периода войны, когда большая часть отдельных армий и корпусов вошла в непосредственную связь с главными армиями, от коих они до тех пор находились на великом расстоянии. Начнем с Графа Витгенштейна. Мы оставили его в Соколищах, впереди Полоцка, 3 Октября, когда прибыла к нему последняя колонна Петербургского ополчения и корпус Графа Штейнгеля пришел из Риги в Придруйск. Неприятели, занимавшие Полоцк, находились под начальством Сен-Сира и состояли из двух корпусов: 6-го, или Баварского, Вреде, и 2-го, Удино, место коего, после полученной им 5 Августа раны, заступил Сен-Сир. Он имел назначение удерживать Русских на правом берегу Двины, не перепускать их на левую сторону реки и тем обезопасить главный путь неприятельских сообщений, шедший от Минска к Смоленску. По общему операционному плану Граф Витгенштейн должен был переправиться через Двину выше Полоцка, близ устья реки Оболи, обойти Полоцк с тыла, отрезать корпуса Сен-Сира и Удино от главной армии Наполеона, отбросить их к Литве и потом идти к Докшицам на соединение с Чичаговым, предоставя Графу Штейнгелю преследование выгнанных из Полоцка неприятельских войск. Исполнение в точности сего предположения оказалось невозможным, после неудачного похода, предпринятого Графом Штейнгелем в Курляндии, в половине Сентября. Другая причина, побудившая Графа Витгенштейна отступить отчасти от операционного плана, состояла в невозможности переправиться выше Полоцка. У него не было понтонов, а построить мост скоро и скрытно от неприятелей было нельзя, потому что близ устья Оболи стояли наблюдательные посты Сен-Сира. Однако Граф Витгенштейн сначала не отчаивался перейти чрез Двину у Горян, но для того нужно было предварительно вогнать в самый Полоцк Сен-Сира, занимавшего впереди города крепкую позицию. С сей целью наши войска, коих, 1 Октября, считалось под ружьем 39 846 человек, разделены были на 3 колонны. Первые две, под личным начальством Графа Витгенштейна, должны были соединиться на Невельской дороге у Юровичей, а 3-й колонне, под командой Князя Яшвиля, предписано идти к Полоцку по Себежской дороге. Графу Штейнгелю, имевшему под ружьем до 13 000 человек, послано повеление переправиться через Двину в Друе и подступить к Полоцку левым берегом реки для атаки города с тыла.

4 Октября тронулись наши войска из Сивошины. Граф Витгенштейн выступил к Юровичам, и Князь Яшвиль к Белому; Граф Штейнгель перешел чрез Двину и 5-го был в окрестностях Дисны. После мрачной октябрьской ночи, в пасмурное утро, подходя к Юровичам, первые две колонны нашли, что сие селение было занято неприятелем, под начальством Мезона, и вытеснили его оттуда. Пушечные выстрелы и треск ружейного огня в лесу возвестили начало наступательных действий на берегах Двины. При сем случае Петербургское ополчение увидело в первый раз неприятелей. Проходя мимо лежавших на дороге и ядрами размозженных Французов, ратники приговаривали: «Не ходить бы вам, басурманам, на святую Русь!» Имя непобедимого, которое старые солдаты единогласно приписывали Графу Витгенштейну, подкрепляло безбоязненность ратников, вселяя в них надежду несомненной победы. Заключая по движениям наших войск о скором на него нападении, Сен-Сир поставил корпуса в боевой порядок по обоим берегам Полоты и в редутах вокруг Полоцка, обороненного палисадами. Обезопасив таким образом фронт свой, он опасался обхода с тыла и послал для обозрений на левый берег Двины большую часть конницы, которая была малочисленна, потому что много лошадей пало от недостатка кормов. Беспечность Французских генералов была непостижима. Из Записок Сен-Сира видно, что до 5 Октября не имел он никаких сведений о приближении Графа Штейнгеля, бывшего в тот день уже около Дисны, в 35 верстах от Полоцка. С другой стороны, Макдональд, расположенный между Митавой и Динабургом, не послал никого вслед за Финляндским корпусом, и Граф Штейнгель, как будто в мирное время, никем не тревожимый, продолжал свое движение в краю, занятом неприятелем.

6 Октября, в день Тарутинского сражения, вознамерился Граф Витгенштейн атаковать неприятеля с целью: оттеснив его к Полоцким укреплениям, переправиться у Горян и обеспечить движение Графа Штейнгеля, имевшего назначение идти из Дисны к Полоцку. Авангард получил приказание выбить Французов из леса, находящегося между деревней Громами и неприятельским лагерем; боевой корпус выступил из Юровичей для подкрепления авангарда. Князю Яшвилю, стоявшему на правом берегу Полоты, послано повеление также начать дело, стараясь привлечь на себя внимание Сен-Сира. Авангард выгнал неприятеля из Громов и преследовал его по лесу, но, когда приблизился к опушке и начал выходить на поляну, был встречен огнем орудий и атакован конницей. Русская кавалерия схватилась с Французской и прогнала ее к окопам. За нашим авангардом шел тремя дорогами боевой корпус и стал выстраиваться впереди леса. Граф Витгенштейн поехал для обозрений на Витебскую дорогу. Замечая, что еще не все наши войска вышли из леса, Сен-Сир послал кавалерию в атаку, в промежуток нашего левого крыла и центра. Французы овладели нашей батареей и потом разделились на две части, желая отбросить наше левое крыло к Двине и оттеснить центр на правый фланг; но для исполнения такого отважного предприятия были они слишком малочисленны. К угрожаемому месту понесся Граф Витгенштейн лично, по самой цепи, осыпаемый пулями. Несколько Французских эскадронов напали на его конвой и едва не взяли в плен победоносного предводителя. Скоро подоспела наша конница; неприятель был опрокинут и принужден оставить только что перед тем схваченную им батарею. По всей линии открылся огонь. Наши стрелки центра, большей частью ополченные воины, заметив, что Французы начинали подаваться назад, бросились на них без приказания и взяли передовые укрепления. За стрелками пошли колонны. Граф Витгенштейн сам повел войска против левого неприятельского крыла. Сен-Сир двинулся вперед, обошел с тыла потерянные редуты и овладел ими, но был снова обращен вспять. В колоннах нашего центра находились, вновь сформированные, два резервные гвардейские батальона. Хотя не велено было вводить их в огонь без крайней нужды, однако, по неотступной просьбе их находиться в голове атаки, дали им желанное позволение, и они ознаменовали первый шаг свой на поле чести таким ударом в штыки, какой прославил бы и старые, отборные полки. Подкрепясь всем резервом, Граф Витгенштейн двинулся к Воловому озеру. Раненный пулей, но не оставляя поля сражения, Сен-Сир делал несколько нападений на наше правое крыло и атаковал кавалерией стрелков центра. Не видя успеха, он стал отходить в укрепленный лагерь. Граф Витгенштейн не продолжал наступления, узнав, что Финляндский корпус еще далеко от Полоцка. Оставя для наблюдения за Французами авангард и очистив два взятых редута, где по причине сильного неприятельского огня держаться было нельзя, он отвел войска на ночь к Громам.

Во время сего кровопролитного сражения происходило также дело на правом берегу Полоты. В 4-м часу пополудни Князь Яшвиль получил повеление начать атаку и двинулся против редутов, бывших на его пути. Неприятель оставил их без сопротивления, потому что редуты находились далеко от Полоцка и Сен-Сир не хотел завязывать дела в удалении от города, стараясь иметь свои войска сколько можно более сосредоточенными. По данному приказанию неприятель отступал отстреливаясь и держался только там, где местоположение дозволяло останавливаться. Сражаясь таким образом, Князь Яшвиль подошел под вечер к Полоцку и протянул вокруг него цепь. Правый фланг ее примкнул к Двине, левый к Присменице. Граф Штейнгель дошел в тот день до Полюдовичей, а авангард его до Рудни, откуда донес он Графу Витгенштейну, что корпус его на следующие сутки будет в состоянии атаковать Полоцк.

В сражении 6 Октября Петербургское ополчение было впервые в огне и ознаменовалось храбростью и любовью к Отечеству. Начальники и офицеры хотя большею частью были из гражданской службы, но являли прекрасные примеры соревнования, друг перед другом кидаясь в опаснейшие места. Истекая кровью, раненые не хотели оставлять поля сражения; другие при последнем издыхании кричали дружинам: «Вперед! Ура!» Ратники не уступали офицерам. Сбросив с себя полушубки и кафтаны, стрелки выбегали из цепи, устремлялись на неприятеля, дрались прикладами и топорами. Когда к дружинам приходило повеление идти в дело, они, перекрестясь, говорили: «Господи благослови!» – и бесстрашно шли в град пуль и картечей. Три раза перекрестный огонь батарей принуждал колонны ратников отступать, но при словах главного своего начальника, Сенатора Бибикова: «Стой, ребята! Куда вы? Мы Русские, православные, с нами Бог! Вперед! Ура!» – воины с новым мужеством возвращались в бой. Видя, с какой неустрашимостью ратники бросались на явную смерть, Граф Витгенштейн приказал щадить и не посылать их в стрелки.

Худое состояние дорог, испорченных дождями, не дозволяло свезти поспешно леса, нужного для постройки моста у Горян, а потому Граф Витгенштейн, полагая, что Сен-Сир мог воспользоваться сим промедлением и устремиться на Графа Штейнгеля, решился не переправляться в Горянах, но атаковать Полоцк с правого берега Двины, как скоро Граф Штейнгель подойдет и будет в состоянии содействовать нападению. Для того 7 Октября, поутру, Граф Витгенштейн подвинул корпус из Громов, поставил его позади авангарда и послал находившемуся на правой стороне Полоты Князю Яшвилю приказание открыть огонь из всей артиллерии, когда приметит он появление Графа Штейнгеля, а когда по движениям в город можно будет заключить об отступлении Сен-Сира, немедленно идти на приступ Полоцка. Во время сих приготовлений получил наконец Сен-Сир достоверные известия о приближении Финляндского корпуса к Полоцку левым берегом Двины и вступлении авангарда нашего в Рудню. Угрожаемый таким образом с тыла, Сен-Сир положил оставить Полоцк и отойти за Двину, для чего, однако, хотел выждать вечера, а до тех пор решился стоять в прежней позиции и для безопасной переправы за Двину удерживать Графа Штейнгеля. Он послал против него по одному полку из каждой пехотной дивизии, избрав полки, бывшие менее прочих в виду Графа Витгенштейна. Между тем Граф Штейнгель, действуя медленно, стоял с корпусом в Бононии и авангардом занимал Рудню, где происходила перестрелка. Французам надобно было во что бы то ни стало держаться у Рудни и не дозволять Финляндскому корпусу подвинуться вперед, в чем они и успели, потому что наши не напирали сильно. Пока Сен-Сир распоряжался отступлением, отправляя из Полоцка артиллерию, тяжести, больных и раненых, войска его, не трогаясь, стояли в виду Графа Витгенштейна, ожидавшего только от Князя Яшвиля условленного сигнала для нападения. Часу в 4-м приказал наконец Сен-Сир отступать дивизии, далее всех стоявшей от Полоцка. Перед самым движением ее один Французский генерал возымел мысль, названную Сен-Сиром «непостижимой глупостью»[542], зажечь шалаши в намерении не оставлять их Русским. Быстро разнесся по лагерю пожар и послужил нам самым достоверным указанием неприятельского отступления. Немедленно с поставленных по обоим берегам Полоты Русских батарей открылся огонь. Повсюду, но в порядке начали неприятели отступать к городу. Наши орудия подвигались за ними, стреляли по Полоцку и зажгли его в нескольких местах. Пальба с обеих сторон продолжалась весь вечер и часть ночи, а между тем вокруг укреплений Полоцка кипел ружейный огонь. Французам непременно надобно было удерживаться в городе, доколе не вывезли они оттуда всех своих тяжестей, во множестве накопившихся во время пребывания их в Полоцке, с Июля по Октябрь.

В 2 часа пополуночи Граф Витгенштейн велел идти на приступ с одной стороны Генерал-Майорам Властову и Дибичу, с другой – Полковнику Ридигеру. Топкие и грязные места, глубокие рытвины и двойные палисады не удержали наших, и они быстро ворвались с трех сторон в Полоцк, объятый пламенем. Всего более трудностей предстояло на западной части города, где был деревянный, рогатками закинутый мост на Полоте, протекающей в глубоком овраге. Мост висел над пропастью и примыкал к городскому въезду, прорытому сквозь высокую гору; на ее вершине были батареи, а внизу бойницы. За крепкой оградой неприятель защищался упорно. Одна из дружин ополчения, Статского Советника Николева, первая подошла к мосту. Охотники бросились в рытвину, перешли Полоту вброд, закричали: «ура!» и тем подали знак к нападению. Почитая себя обойденными, Французы оробели и не успели даже, как им было приказано, взорвать моста. Ратники, которых Сен-Сир называет «les hommes a grandes barbes», бросились на мост, откинули рогатки и, пролагая себе путь штыками и топорами, явились первые с левой стороны в Полоцке. Сен-Сир уже был за Двиной, с артиллерией, конницей и большей частью пехоты. Арьергард его продолжал отступать по городу, защищался в улицах шаг за шагом и, перешед по мостам, разломал их, оставив во власть победителей пушку и более 2000 пленных. Граф Витгенштейн въехал в город до света; поутру вошли с торжеством прочие войска, ступая по телам убитых. Сгоревшие дома еще дымились, другие были разорены, опустошены, кровли прострелены ядрами, окна выбиты, церкви ограблены, обращены в магазины и конюшни. По грязным улицам и в домах валялись человеческие трупы; всюду были кровь и нестерпимый смрад. Евреи, составлявшие большую часть населения, проклинали изгнанных неприятелей и радостно приветствовали избавителей своих. Граф Витгенштейн оставил в городе только небольшую часть войск, а других вывел в бывший Французский лагерь, где неприятель построил множество дерновых домиков с каминами. Внутренность офицерских шалашей оклеена была даже обоями, но повсюду являлась величайшая, сродная Французам неопрятность.

В благодарственном приказе войскам Граф Витгенштейн назвал Петербургское ополчение «Защитниками России». Отзывом на тот день было: «Мы Россы!» В следующее утро совершены в соборе молебствие о победе и панихида по убитым. Двери и окна собора были выбиты, полы разворочены, покрыты всякою нечистотою, Царския врата разломаны, иконы святотатственно прободены, престол обнажен, священнослужители ограблены. Сам Архимандрит, отправлявший службу, едва двигался от увечья, нанесенного ему злодеями, допытывавшимися у него денег. В «Записках» своих, описывая пространно поход, Сен-Сир умалчивает о сих богомерзких поступках, но, глядя на них, легко себе представить, сколь искренно было моление Всемогущему, освободившему град и храмы от нечестия. Едва окончились торжественные выстрелы победы, прибыл из Петербурга Фельдъегерь, с рескриптом, который, по Высочайшей воле, Графу Витгенштейну не прежде должно было распечатать, как по взятии Полоцка. Имея покорением города право на вскрытие конверта, Граф нашел в нем рескрипт, возводивший его в чин полного Генерала.

Тотчас начали наводить мост, чего, однако, нельзя было сделать скоро по быстрому течению Двины. Сен-Сир воспользовался этим временем и усилил войска против Графа Штейнгеля, поручив начальство над ними Генералу Вреде. Он напал врасплох на наш авангард и совершенно разбил его. Граф Штейнгель поспешно отступил к Дисне и переправился там на правый берег Двины, в намерении соединиться с Графом Витгенштейном, который, узнав о сем движении Финляндского корпуса, послал ему пехотную дивизию на подкрепление и приказал перейти опять через Двину. Покорение Полоцка, важное тем, что очищен был правый берег Двины, не могло, однако, иметь последствий, сообразных с целью общего операционного плана, которым назначалось Графу Витгенштейну обойти правый фланг Сен-Сира, пресечь его сообщение с Смоленском, следовательно, с армией Наполеона, и, отбросив его в Литву, соединиться на Березине с Чичаговым. Государь приказывал переправиться через Двину при устье Оболи, но, нашедши в том затруднение, Граф Витгенштейн атаковал Полоцк спереди. Таким образом, ведущие к Смоленску дороги остались во власти Сен-Сира, и хотя он с потерей Полоцка лишился сильной оборонительной линии на Двине, но положением своим все еще прикрывал главный путь неприятельских сообщений от Минска через Борисов на Оршу и мог заслонять отступление Наполеона по сей дороге к Березине. Октября 11-го был окончен мост в Полоцке, и Граф Витгенштейн перешел на левый берег Двины. В тот же день переправился у Дисны на левую сторону реки Граф Штейнгель, вместе с дивизией, отряженной на его подкрепление. Отряд, под начальством Властова, был послан вниз по Двине, для наблюдения за Макдональдом, не выходившим из своего бездействия в Курляндии. Сен-Сир отступал к Лепелю на Уле, в намерении соединиться с Виктором, стоявшим между Сенно и Оршей. Виктор, имея от Наполеона назначение вспомоществовать тем войскам, которые будут более других теснимы, и, узнав о покорении Русскими Полоцка, немедленно выступил на подкрепление Сен-Сира. Присутствие Виктора на сем театре войны тем более становилось нужным для неприятелей, что Сен-Сир, за полученной 6 Октября раной, принужден был через два дня сдать старшему по себе генералу Леграну начальство над предводимыми им войсками, состоявшими из двух соединенных корпусов, 2-го и 6-го, или Баварского, находившегося в непосредственной команде генерала Вреде. Легран командовал только три дня. Вреде, под разными предлогами, не хотел исполнять его приказаний. Раздраженный непослушанием, Легран отказался от главного начальства, и его место занял генерал Мерль, но с условием не иметь никакого дела с Вреде. Желая положить конец раздорам и сохранить единство в действиях, Сен-Сир, хотя и удерживаемый раной в постели, снова принял на себя объявление приказаний Баварцам. Вреде и его не слушался и через несколько дней, как далее увидим, совершенно отделился от него[543].

12 Октября, в день Малоярославецкого сражения, началось наступательное наше движение на левом берегу Двины. Граф Витгенштейн из Полоцка, а Граф Штейнгель из Дисны направлялись на Ушач. Принявший опять начальство над 2-м корпусом, Легран, в главной квартире коего находился раненый Сен-Сир, стоял с войском между Ушачем и Черетьею, а Баварцы, или 6-й корпус, в Бабиничах, вопреки повелению Сен-Сира, приказывавшего им быть у Селища, позади протекающего там ручья. Вреде не повиновался и дорого заплатил за свое ослушание. Он был настигнут Графом Штейнгелем, тесним весь день, обойден справа и принужден с потерей нескольких пушек и всех 22 знамен Баварского корпуса, спрятанных в обозе, отступить на Коблучи, чем лишился сообщения с бывшим при Ушаче корпусом Леграна, следовательно и с главной неприятельской армией. Отрезанный от Французов, Вреде не старался более соединиться с ними. Видя, что дело шло уже, как говорит его историк, «не о лаврах»[544], он только помышлял о сохранении остатка своих войск, потерпевших во время похода необыкновенную убыль в людях, и обратился на Глубокое, под предлогом защиты Вильны, но в самом деле в намерении обеспечить свое отступление и выбраться на Виленскую дорогу, где были амуничные вещи, парки и казна его корпуса. Он увел с собою находившуюся при нем и принадлежавшую корпусу Леграна, кавалерийскую бригаду генерала Корбино. О сем, в существе своем маловажном, обстоятельстве упоминаем для того, что оно, как увидим впоследствии, нечаянно облегчило Наполеону отыскание переправы через Березину. Для наблюдения за Вреде был послан Графом Витгенштейном отряд Гельфрейха, который, преследуя Баварцев, отбил у них 8 орудий.

17 Октября, в тот день, когда главная армия Наполеона, на отступлении своем от Малоярославца, прибыла на Можайскую дорогу, Граф Витгенштейн соединился близ Ушача с Графом Штейнгелем, поступившим с того времени под непосредственное его начальство, ибо до тех пор он действовал отдельно. Граф Витгенштейн разделил все свои войска на два корпуса: один поручил Графу Штейнгелю, другой Бергу. В то же время был он усилен частью Новгородского ополчения. Вся дорога от Полоцка до Ушача являла признаки беспорядочного отступления неприятелей, была покрыта брошенными фурами, издохшими и подстреленными лошадьми, ранеными и изнуренными голодом солдатами. Из Ушача Граф Витгенштейн продолжал движение к Лепелю, откуда, при его приближении, Легран отступил к Чашникам и соединился там с Виктором, пришедшим усиленными маршами на подкрепление Сен-Сира. Уходя из Лепеля, неприятели испортили в нем шлюзы и сожгли мост, но тем мало остановили победителей. Жители Лепеля с трудом верили глазам своим, видя Русских, потому что накануне Французы уверяли их, будто Русские везде разбиты, и тщательно скрывали взятие нами Полоцка. Наполеон был в Вязьме, когда узнал о выступлении Виктора на помощь Сен-Сиру, одобрил его движение, приказал ему оттеснить Графа Витгенштейна за Двину и взять Полоцк, дабы отступавшая тогда к Днепру главная неприятельская армия не имела в тылу своем Русских войск. В заключение повеления Виктору сказано: «Главная армия на марше. Его Величество находит, что зима слишком продолжительна, и не желает провести ее в отдалении от боковых корпусов». О бедственном положении войск, лично ведомых Наполеоном, не было упомянуто ни словом в повелении. Гибель их была умышленно скрываема Наполеоном от Виктора и других отдельных корпусных командиров, дабы не поселить в них робости и уныния, обуявших главную неприятельскую армию.

Виктор принял верховное начальство над обоими корпусами, соединившимися в Чашниках. Войска его корпуса не участвовали еще ни в одном сражении, данном в России, были, как изображает их Сен-Сир, в самом блистательном виде и горели нетерпением вступить в бой. «Они не походили на моих солдат, – говорит Сен-Сир, – чрезвычайно тощих и так почерневших от биваков, что нельзя было узнавать лиц их. Мундиры их были в лохмотьях, но зато оставались у меня под ружьем люди самые крепкие, выдержавшие великие труды»[545]. Следственно, Графу Витгенштейну, победителю двух Французских маршалов, Удино и Сен-Сира, приходилось теперь переведаться с третьим – Виктором. Не зная о приходе его, Граф Витгенштейн подвинулся, 19 Октября, к Чашникам. Впереди сего селения, на правом берегу Улы, стоял корпус Леграна; корпус Виктора расположен был за рекой Лукомлей. Авангард, под командой Князя Яшвиля, атаковал Чашники в 7 часов поутру; завязалось жаркое дело. Вскоре подошел Граф Витгенштейн с главными силами. Князь Яшвиль возобновил нападение и ворвался на штыках в Чашники. Легран отошел на вторую позицию, тщетно упрашивая Виктора о подкреплении. Виктор не трогался с места и отвечал, что он сперва хочет высмотреть число Русских войск, а потом уже начнет действовать согласно принятому им плану, о содержании коего он однако никому не сообщал. Между тем, сбитый и со второй позиции Легран отступил и стал на правом берегу Лукомли у Смольны, чем и кончилось дело. Ополчение Петербургское сражалось так же мужественно, как и под Полоцком. Французы с изумлением спрашивали наших пленных: откуда взялись эти бесстрашные люди, с крестом на фуражке, пришедшие на их пагубу? По прекращении дела в нашем лагере были ликования и радость, ни с чем не сравнимые, по случаю приезда курьера от Князя Кутузова, с известием об успехах главной армии, освобождении Москвы и повсеместном отступлении неприятеля. Все желали удостовериться в истине происшествий и с жадностью читали тотчас же объявленный приказ Князя Кутузова, приводившего в нем вечнопамятные слова Императора Александра: «Потушите кровью неприятельской пожар Московский!» В следующий день Французы продолжали отступление к Сенно. По разным направлениям посланы были за ними передовые войска; сам Граф Витгенштейн остановился в Чашниках, где пробыл до 9 Ноября. Его цель, при нападении на неприятеля у Чашников, состояла в занятии крепкого от природы левого берега Улы. Достигнув своего намерения, он не пошел далее, желая предварительно собрать сведения о Дунайской армии, для чего партии и лазутчики были немедленно отправлены к Борисову и Минску. «Узнав же о Чичагове и соединясь с ним, – доносил Граф Витгенштейн Государю, на другой день после Чашниковского дела, – оставлю отряд на Уле, начну опять наступательные действия, пойду к Вильне, чтобы истребить собирающуюся там конфедерацию, после обращусь на Макдональда, если он еще не отступил, и, очистив весь этот край, надеюсь тогда выполнить план, полученный мною от Вашего Императорского Величества». Граф Витгенштейн не привел, однако, в исполнение предположенного движения к Вильне. Не стоило заниматься конфедерацией, то есть сбродом завербованных Наполеоном праздношатавшихся шляхтичей, и даже корпусом Макдональда, в такое время, когда дело шло о действиях в тылу главной армии Наполеона и истреблении ее до последнего человека. Из Чашников послал Граф Витгенштейн Генерал-Майора Властова к Друе и Браславлю, наблюдать за Макдональдом и быть в сношении с Ригой, а отряд Генерал-Майора Гарпе для занятия Витебска, где Французский малочисленный гарнизон вознамерился было защищаться, стрелял из двух бывших при нем пушек и наконец зажег мост. Солдаты и ратники ополчения выбежали из строя, погасили огонь, перешли по мосту и выгнали неприятеля из Витебска, причем отбили 2 орудия и взяли в плен более 300 человек; в числе их находились Французский Губернатор и чиновники, служившие в управлении, по повелению Наполеона учрежденном в Витебске.

К Витебску подходил в то время из Осташкова отряд Генерал-Адъютанта Князя Волконского, сформированный по следующему случаю. В половине Октября посланный Графом Витгенштейном в северную часть Витебской губернии, партизан Дибич перешел оттуда к Белому и донес прямо Государю, что три неприятельских отряда идут от Смоленска к Белому, Торопцу и Сычевке. Для охранения сего края не было там никаких войск, и Император велел Князю Волконскому ехать в Новгород, взять часть ополчения, несколько линейных войск и артиллерии, остановить на дороге шедшие к Графу Витгенштейну 3 Башкирских полка и, составив отряд, расположиться между Торопцом и Белым[546]. Собрав в Новгороде свой сборный корпус и прибыв с ним в Осташков, Князь Волконский разослал во все стороны партии, но они единогласно показали, что неприятеля нигде нет. В то же время известил и Дибич, что донесение его к Государю было основано на известиях, оказавшихся впоследствии несправедливыми. Таким образом, наскоро пришедший в Осташков отряд сделался там бесполезен, и Государь велел Князю Волконскому отправить его на усиление Графа Витгенштейна. Сие повеление застало Князя Волконского на марше к Витебску.

Посыланные Графом Витгенштейном разъезды и лазутчики для открытия Дунайской армии, возвратившись, донесли, что не могли собрать никаких об ней сведений и что Борисов и Минск заняты неприятелем. Безызвестность места нахождения Чичагова и соображение обстоятельств вообще начали порождать в Графе Витгенштейне основательную заботливость о его положении. Против него стоял Виктор в превосходных силах и большей частью с свежими войсками. Вреде, отступивший с Баварцами к Глубокому, мог присоединить к себе Литовскую конфедерацию и, подкрепленный частью Макдональдова корпуса, угрожать правому крылу и тылу его, даже пресечь сообщение его с Двиной[547]. С Князем Кутузовым также не имел он прямых, непосредственных сношений. Повеления от Фельдмаршала не приходили к нему скоро, потому что посылались окольными дорогами. И так Граф Витгенштейн, находясь в неизвестности о действиях Князя Кутузова и Чичагова и подвергаясь опасности быть отрезану от Двины, почел за лучшее оставаться в позиции при Чашниках. Виктор, с своей стороны опасаясь наступления Графа Витгенштейна, перешел, 23 Октября, из Сенно в Черею, для удобнейшего прикрытия дороги из Орши в Борисов. Это движение не удовлетворяло видам Наполеона. Он считал, что Граф Витгенштейн, находясь в Чашниках, стоял слишком близко от главного пути сообщений Французов, и потому 26 Октября, накануне своего возвращения в Смоленск, велел Бертье послать Виктору следующее повеление, писанное цифрами: «Император приказывает вам собрать тотчас все 6 дивизий ваших, ударить на Графа Витгенштейна, оттеснить его за Двину и овладеть Полоцком. Действия сии чрезвычайно важны. Через несколько дней ваш тыл может быть наводнен казаками. Завтра Император и армия будут в Смоленске, но очень усталые от безостановочного марша в 120 лье. Начните действовать наступательно, от чего зависит спасение армии; всякое промедление будет бедствием. Кавалерия главной армии без лошадей: оне все издохли от холода. Ступайте вперед. Того требуют Император и необходимость».

По получении столь настоятельного предписания Виктору не оставалось ничего другого, как атаковать Графа Витгенштейна, но в исполнении произошло колебание от особенного обстоятельства. За несколько дней перед тем приехал в Черею Удино, вылечившийся в Вильне от раны, полученной им в Августе под Полоцком, и вступил по-прежнему в командование корпусом, временно находившимся под начальством Леграна. Быв по службе моложе Виктора, он явился под его начальство, но Виктор, хотя и старший, не хотел, однако, начать наступательного движения, не посоветовавшись с Удино. В совещании произошло разногласие о способах приведения в действие предписанного Наполеоном нападения на Графа Витгенштейна.

Удино настаивал в необходимости идти прямо на фронт нашей позиции, а Виктор находил позицию слишком крепкой и думал обойти ее справа, через Бойчеково. Разномыслие начальников было причиной вялости в их движениях. 31 Октября выступили они из Череи к Лукомлю и 1 Ноября приблизились к Смольне, куда отступил авангард Графа Витгенштейна на соединение с корпусом, стоявшим впереди Чашников. 2 Ноября Виктор атаковал центр нашей позиции, давая вид, будто имеет намерение обойти оба фланга. Прикрытый озерами, Граф Витгенштейн не трогался, отражая неприятеля пушечным и ружейным огнем. Шесть раз атаковали Французы Смольну, стараясь овладеть ею и потом подойти к нашим батареям, защищавшим фронт позиции, и шесть раз были опрокидываемы[548]. Изредка покушался неприятель на кавалерийские атаки, но они в самом начале своем были отражаемы батареями. Французские лошади, изнуренные и не подкованные на шипы, по гололедице едва держались на ногах. Видя неудачу атаки на Смольну, Виктор, согласно первоначальному своему намерению, послал дивизию в большой обход против нашего левого крыла и тыла, намереваясь идти туда же со всем своим корпусом, но вскоре, по убеждению Удино, упорствовавшего в мнении о бесполезности сего движения, воротил дивизию назад. Под вечер неприятели прекратили нападение, не имевшее решительно никакого успеха, и, простояв до ночи на месте, отступили на другой день обратно в Черею. Наш авангард последовал за ними и подобрал дорогой 600 пленных. Таким образом, Виктор не выполнил повеления Наполеона, состоявшего в оттеснении Графа Витгенштейна за Двину, и не упорствовал в нападении, почитая сохранение своего корпуса необходимым для прикрытия главной армии Наполеона, о расстройстве коей начинали до него доходить слухи, почитаемые им, однако, преувеличенными. Последствия доказали основательность расчета его: если бы он понес поражение, то некому было бы заслонить переправы Наполеона через Березину.

Сражение при Смольне увенчало новыми лаврами Графа Витгенштейна и имело на продолжение похода важное влияние, тем, что было одной из причин, побудивших Наполеона не отступать на Лепель, когда он узнал, как крепка занимаемая нашими войсками позиция на Уле. Граф Витгенштейн не пошел за неприятелем, но остался по-прежнему у Чашников. Ему нельзя было отходить от Двины на большое расстояние, потому что хотя он и отразил Французов у Смольны, однако же положение его от того не изменялось. Он все еще имел справедливое опасение: не вознамерятся ли Макдональд и Вреде атаковать его с правого крыла и тыла и отрезать от Двины, а между тем получил от Князя Кутузова извещение, что, «может быть, Наполеон обратится на него из Орши, в намерении пробраться в Литву через Сенно, Лепель и Докшицы»[549]. После сего Графу Витгенштейну надлежало принимать меры величайшей осторожности, имея неприятеля впереди себя и во флангах и ожидая, не ударит ли на него Наполеон, о чем, кроме Князя Кутузова, писал к нему и Государь. Такое движение Наполеона было правдоподобно, ибо оно удаляло его от двух армий, Князя Кутузова и Чичагова. Потому в ожидании, какой оборот примут дела, Граф Витгенштейн пробыл в Чашниках до 9 Ноября, когда Наполеон выступил из Орши, а Князь Кутузов был на марше в Копыс. Корпус Графа Витгенштейна, с начала похода подвизавшийся с постоянным успехом, ждал повеления к наступлению с нетерпением, возраставшим по мере того, как получались от Князя Кутузова известия о победах главной армии. Объявляя об них в приказе, Граф Витгенштейн говорил: «Воины! Мы уже близки к цели желаний наших. Геройские подвиги наши, единодушное рвение всех состояний Государства к пользе его и славе, усердие и преданность к Августейшему Государю нашему и, наконец вера и любовь к Богу, соединенные с несомненной надеждой на всемогущий промысл Его, уже торжествуют. Враги кичливые, изнуренные гладом, усталостью и холодом среди самой Москвы, изумленные чрезвычайной храбростью войск и неимоверными пожертвованиями соотчичей наших, истреблявших сверх всего даже самую собственность свою, могшую послужить к пользе врагов, уже бегут из пределов наших. Печати варварства их, оставленные на градах наших, и даже на самой древней столице, да послужат залогом непримиримого мщения к пагубе врагов. Друзья! Довершим, с помощью Всевышнего, великий подвиг наш, оправдаем доверенность к нам Государя и Отечества, преодолеем все труды, еще предстоящие, и, наказав тем хищника многих престолов за дерзость его нарушить покой любезного Отечества нашего, заставим удивленную Европу воскликнуть вместе с нами: Велик Бог Русский! Кто против Бога и России!»

Описав действия Графа Витгенштейна от 6 Октября до 9 Ноября, обозрим совершавшееся в то время в Дунайской армии.

Действия Чичагова и Сакена

Причины продолжительного пребывания Дунайской армии у Бреста. – Распоряжения к выступлению на Березину. – Сакен остается у Бреста. – Дунайская армия идет к Слониму. – Австрийцы являются в тыл у Волковиска. – Чернышев уничтожает переправы их. – Причины появления Князя Шварценберга у Волковиска. – Распоряжения Сакена. – Действия его против Ренье. – Ночное нападение на Волковиск. – Дело при сем городе. – Отступление Сакена. – Чернышев открывает совещание с Графом Витгенштейном. – Движение Дунайской армии из Слонима к Березине. – Разбитие Косецкого Графом Ламбертом. – Занятие Минска. – Причины неприбытия Эртеля. – Покорение Борисова. – Дунайская армия.

Москва была очищена от неприятеля; отбитый в Малоярославце, Наполеон возвращался к Можайску; Граф Витгенштейн покорил Полоцк и шел к Уле; наступала середина Октября, но Дунайская армия не трогалась с берегов Буга в назначенный ей поход к Березине. Мы оставили ее, 8 Октября, в Бресте, а Князя Шварценберга и Ренье против Дрогичина, где, избегая сражения, передвигали они легкие войска с одного места на другое, стараясь прикрыть сообщение свое с Варшавой. Уже 9 дней, с 3 °Cентября, стоял Адмирал Чичагов в Бресте и не выступал к Березине, по недостатку в продовольствии, а также из опасения: не устремится ли вслед за ним Князь Шварценберг. Для предупреждения такого покушения неприятелей возымел он даже мысль: «прежде начатия движения к Березине, оттеснить Князя Шварценберга до Варшавы, чтобы потом быть развязанным в своих действиях»[550]. Однако он отложил это предположение, удалявшее его на неопределенное время и дальнее расстояние от цели, назначенной ему в операционном плане, и вместо того, видя бесполезность дальнейшего пребывания в Бресте, тогда как по расчету времени должны были в главных армиях совершиться важные события, решился исполнить повеленное ему движение к Березине. Он разделил армию на две неравные части; с одной хотел сам выступить в поход, а другую оставить позади себя для удержания австрийцев и саксонцев. Назначенные идти к Березине войска состояли из двух авангардов: Графа Ламберта и Чаплица, и трех корпусов: Эссена, Воинова и Сабаньева; последние два отданы были под начальство Графа Ланжерона. Против Князя Шварценберга и Ренье оставлены корпуса Булатова и Графа Ливена. Оба поручены Генерал-Лейтенанту Сакену с повелением: не допускать австрийцев и саксонцев идти за Чичаговым, если нужно действовать против них наступательно и в то же время прикрывать губернии Волынскую и Подольскую[551]. Эртелю приказано идти из Мозыря к Игумену и там войти в состав армии, а отряду Лидерса, который при начале войны был отправлен в Сербию и на возвратном оттуда пути находился еще в Волынской губернии, предписано, для соединения с армией, направиться из Пинска к Несвижу. Марши так были разочтены, что Эртель и Лидерс, сближаясь к армии, выступавшей от Бреста к Минску, должны были, как будто в сети, захватывать неприятельские войска, разбросанные на пространстве между Березиной и Припятью. 15 Октября собрались у Чернавчицы войска, назначенные идти с Чичаговым. Он не хотел спешить на первых переходах, желая сперва узнать достоверно, что предпримет Князь Шварценберг, когда возветится об удалении Дунайской армии, и воротиться к нему навстречу, в случае если неприятель пойдет на Сакена, расположившегося между тем около Бреста, по обоим берегам Буга. При самом выступлении из Чернавчицы Чичагов получил известие, что дивизия Дюрюта, из корпуса Ожеро, соединилась с Князем Шварценбергом, отчего силы сего последнего возросли до 50 000 человек. У Сакена было не более 18 000, почему Чичагов приказал Эссену, назначенному идти с армией к Березине, возвратиться к Сакену и состоять у него под начальством; с прибытием Эссена число войск Сакена простиралось до 27 000 человек. «С такими силами, – писал ему Чичагов, – опасаться вам нечего, и, может быть, вы в состоянии начать наступательные действия. Беспокойте неприятеля и старайтесь завязать с ним дело, прежде чем я удалюсь на дальнее расстояние. Не теряйте его из вида потому, что, спустясь по Бугу, он может устремиться за мною через Белосток и Волковиск. Узнавайте обо всем, что в этом предположении сделает неприятель, и следуйте за ним, оставя в Бресте немного войск. Соображая по возможности наши взаимные действия, можно выиграть у неприятеля несколько маршей»[552].

За отправлением к Сакену корпуса Эссенова, осталось у Чичагова 32 000 человек, но он надеялся иметь до 50 000, когда примкнут к нему Лидерс с 3500 и Эртель, имевший около 15 000 человек[553]. Подкрепив таким образом Сакена, Адмирал решился не останавливаться долее и пошел из Чернавчиц двумя колоннами к Пружанам, куда прибыл 20 Октября. В следующие дни он продолжал беспрепятственно движение через Селец, Смоляницу и Ружаны и 25-го вступил в Слоним, где получил известие, что Князь Шварценберг выиграл у Сакена два марша и показался между Волковиском и Зельве. Чичагов послал Флигель-Адъютанта Чернышева, с одним казачьим полком, занять Деречин и Зельве и затруднить марш неприятелю. В Зельве Чернышев узнал, что австрийский Генерал Мор шел из Гродно к Мостам на Немане и устраивал там переправу, в намерении соединиться с Князем Шварценбергом, уже находившимся в Волковиске. Чернышев отрядил казаков уничтожить в Мостах лес, приготовленный неприятелем для переправы. Донцы прошли на рысях более 40 верст, разогнали рабочих и лес сожгли. Между тем сам Чернышев занимался истреблением мостов на речке Зельве, по которым надобно было проходить Князю Шварценбергу из Волковиска. Так остановлены были австрийцы на несколько времени, чем воспользовался Чичагов для продолжения движений к Несвижу.

Прежде нежели последуем за Дунайской армией из Слонима к Березине, надобно объяснить, отчего оставленные нами в Дрогичине Князь Шварценберг и Ренье очутились в Волковиске. Сведав от жителей о выступлении Чичагова из Бреста, они легко догадались, что Чичагов направился к главному театру войны, в тыл Наполеона, чего им никак нельзя было допускать. Самое важное или, лучше сказать, единственное назначение Князя Шварценберга заключалось в воспрепятствовании бывшим в Литве русским войскам обратиться на Наполеона. Во всех повелениях, отправленных Наполеоном Князю Шварценбергу, не переставал он подтверждать ему, что в удержании в Литве армий Чичагова и Тормасова долженствовала состоять вся цель его действий[554]. Услышав о марше Дунайской армии, Князь Шварценберг и Ренье тотчас устремились за нею; 19 октября переправились они через Буг при Дрогичине и пошли к Волковиску такими усиленными маршами, каких нельзя было ожидать от немецких войск, обыкновенно двигающихся медленно. Сакен, узнав об их движении, выступил из Бреста к Высоколитовску, в намерении «атаковать, где можно, неприятельский арьергард и поодиночке корпуса, если к тому представится случай, но отступать от превосходных сил. Только сим средством, – писал он, – надеюсь я подать Чичагову возможность уйти вперед и принудить неприятеля прекратить преследование Дунайской армии. Если бы даже я и был разбит, до чего, однако, не дошло, то и самое поражение мое, остановив неприятеля, способствовало бы Чичагову достигнуть цели, определявшей участь войны»[555]. В сих словах заключается превосходный план действий, избранный полководцем, бывшим впоследствии Генерал-Губернатором Парижа. Что предположение, единожды им принятое, будет в точности и неуклонно исполнено, в том служила ручательством необычайная твердость его воли.

При первом известии о движении Князя Шварценберга и Ренье Сакен полагал, что еще не все силы их переправились через Буг, и пошел к Высоколитовску, в намерении атаковать оттуда войска, находившиеся уже на правом берегу. Вскоре, однако, узнал он, что Князь Шварценберг и Ренье, со всеми корпусами, не только по сю сторону Буга, но уже за Наревом, что австрийцы на марше к Волковиску, а саксонцы, заслонявшие движение Князя Шварценберга, тянутся к Свислочу и Порозову, имея арьергард на Нареве, при Плесках. Верный своей цели, Сакен хотел сильно теснить Ренье и тем принудить Князя Шварценберга возвратиться на помощь саксонцам. Это было повторение маневра, удачно произведенного Тормасовым в Июле месяце под Кобрином. Сакен пошел через Беловеж на Рудню и Порозов, настиг там, 31 Октября, Ренье и распорядился в следующий день атаковать и обойти его левое крыло, дабы тем отрезать его от Князя Шварценберга, шедшего в то время из Волковиска к Слониму. Ренье не выждал атаки, поспешно отступил, поставил корпус свой позади Волковиска и занял город сей арьергардом. Сакен, неотступно следуя за Ренье, вознамерился сделать на Волковиск ночное нападение, ожидая при успехе блистательных последствий, потому что все 9 генералов корпуса Ренье, избегая холода на биваках, ночевали в Волковиске, почти на передовой цепи, о чем евреи уведомили Сакена. Он составил 4 отряда, приказав им идти впереди колонн, ворваться в город с разных сторон и одному из них окружить дом, занятый Ренье. 2 Ноября, в 10 часов бурного осеннего вечера, тронулись отряды, но шорох, произведенный при подъеме рогатки, возбудил внимание расставленных у моста часовых. Они открыли огонь и подняли тревогу. Саксонский авангард бросился к ружью. Русские были уже в улицах и подле дома, где предполагали схватить Ренье, но Ренье уже там не было, по нечаянному случаю, которому он обязан был избавлением себя из плена. Накануне, войдя в отведенный ему дом, нашел он в нем большую нечистоту и приказал отвесть для себя другое помещение, о чем наши не знали. Потому устремились они прямо к прежде назначенному для Ренье дому. Услыша тревогу, Ренье выпрыгнул из окна и вместе со всеми генералами успел спастись, оставя в нашей власти часть своего обоза и знамя. Между тем подходили наши колонны, но не единовременно, ибо некоторые из них заблудились в темноте и метели. Перестрелка в городе продолжалась до рассвета. Саксонцы были выбиты и отступили на позицию, к главным силам Ренье. Он открыл пушечную пальбу по Волковиску и посылал для овладения им войска, но их постоянно опрокидывали. Сакен удовольствовался удержанием за собой города и не атаковал позиции саксонцев, известясь, что Князь Шварценберг, получив от Ренье донесение о действиях Сакена, теснившего саксонцев несколько дней сряду, возвращается из Слонима через Изабелин, в наш правый фланг и тыл.

Сакен хотел оставаться в наблюдательном положении, доколе не подойдет Князь Шварценберг на такое расстояние, что нужно будет отступить, но показания схваченных казаками австрийских пленных побудили его изменить свое намерение. Пленные единогласно уверяли, что вместо движения из Слонима к Волковиску Князь Шварценберг опять возвратился к Слониму. Сакен, обманутый их показаниями и непреклонный в намерении разбить Ренье, в которого он, так сказать, впился, решился воспользоваться мнимым удалением Князя Шварценберга и дать Ренье сражение. Атака назначена была в следующий день, 4 Ноября. Булатов должен был перейти через ручей у селения Лочики и атаковать левое крыло Ренье, а Эссен и Граф Ливен делать ложные нападения на его центр. Завидя с высот приготовления русских к наступательному движению, Ренье радостно ожидал нас, ибо знал, что к вечеру подойдет Князь Шварценберг, и отдал войскам отзыв: «Волковиск и победа!» В 10-м часу утра, 4-го числа, наши тронулись к атаке, завязалась перестрелка и уже загремела артиллерия, как вдруг послышались вдали с правой стороны два пушечных выстрела. То были сигналы Князя Шварценберга: он извещал Ренье о своем приближении. В то же время разъезды дали знать Сакену, что австрийский авангард вступил в Изабелин и захватил много наших обозов, оставленных там по недоразумению и даже вопреки приказаниям. Сакен должен был прекратить нападение, чтобы не очутиться между двух огней, и приказал отступать, а арьергарду держаться между тем в Волковиске. Ренье двинулся вперед, хотел взять Волковиск приступом, но был отбит, после чего и наш арьергард последовал за корпусом, отступавшим через Гнезно к Свислочу. Сюда прибыл Сакен 5 Ноября, в день Красненского сражения, и потом продолжал отступление на Рудню. Князь Шварценберг соединился с Ренье и пошел вслед за Сакеном, который, не имея намерения вступать в дело с превосходным неприятелем, отступал к Бресту, 13 Ноября перешел через Мухавец и продолжал отходить к Любомлю, чем достигнул совершенно своей цели, то есть оттянул Князя Шварценберга и Ренье от Дунайской армии.

Возвратимся к Чичагову. Придя в Слоним 25 Октября, он видел необходимость уведомить о себе Графа Витгенштейна, ибо имел повеление, согласно операционному плану, действовать с ним совокупно. До тех пор Адмиралу нельзя было иметь с ним прямых сношений; переписка шла дальними окружными дорогами, известия приходили несвоевременно. Где Граф Витгенштейн? Будет ли он в состоянии соединиться с Дунайской армией? Вот вопросы, решение которых так же нужно было знать Чичагову, как и Графу Витгенштейну иметь сведения о Дунайской армии. Чичагов велел Флигель-Адъютанту Чернышеву, с одним казачьим полком, отыскать местопребывание Графа Витгенштейна и уведомить его о следовании Дунайской армии к Борисову. Чернышеву надобно было идти наперерез всех путей, занятых неприятелями; везде находились их команды; всюду жители, враждебно к нам расположенные, готовы были извещать комендантов и этапных начальников о движениях Чернышева. Крайняя поспешность была единственным условием в успехе предприятия. Чернышев переправился вплавь через Неман у Колодезной и делал в сутки с лишком по 70 верст. Его появление в краю, где вовсе не помышляли о близости русских войск, подало возможность застать врасплох много команд и госпиталей, но важность назначения и отдаленность от армий не дозволили Чернышеву отягощать себя пленными, и он ограничился истреблением оружия и запасов. Ночною порою перешел он близ Радошкевичей дорогу из Минска в Вильну, остановился в 3 верстах, сторожа, не удастся ли кого поймать, и с сей целью поставил казаков в засаде. Счастье, неразлучное с Чернышевым на войне, благоприятствовало ему и теперь. Как нарочно для него, проезжали в ту ночь по дороге 4 кабинетных курьера Наполеоновы, и французские жандармы везли из Вереи пленного Генерала Винценгероде. Все они были схвачены казаками. Удивление Винценгероде, когда его привели к Чернышеву, было неописанно. Он долго не хотел верить своему избавлению, не постигая, как очутились наши между Вильной и Минском. После удачной ловитвы Чернышев продолжал марш и, пройдя в четверо суток до 400 верст, явился в Чашниках к Графу Витгенштейну, который таким образом в первый еще раз с самого начала войны получил прямо из Дунайской армии сведения о ее движениях и дальнейших видах Чичагова. Извещая о сем поиске Наследного Шведского Принца, Государь писал: «Чернышев сделал один из самых смелых маршей, о каких повествует военная история»[556].

На другой день по отправлении Чернышева к Графу Витгенштейну, 26 Октября, Чичагов выступил из Слонима к Березине через Несвиж. При виде русских войск, бодро шедших вперед, исполненных живейшим желанием сразиться, жители были крайне удивлены. Основываясь на лживых известиях, распространяемых Наполеоновыми управлениями в западных губерниях, полагали они, что Литовский край совершенно и навсегда очищен от русских, были уверены, что наши войска, разбитые, рассеянные Наполеоном, бродили около Москвы. Ничего не зная о поражениях французской армии и бегстве самого Наполеона, они едва верили глазам своим, когда посреди них показалась Дунайская армия, спешили сжигать мятежнические воззвания, газеты, прозрачные картины, горевшие при иллюминациях, когда праздновали вступление Наполеона в Москву; национальная гвардия прятала оружие и кокарды и разбегалась по домам.

На марше из Слонима услышал Чичагов о появлении большого неприятельского отряда у Несвижа и Новосвержена. То были войска, высланные из Минска тамошним французским губернатором Брониковским, по получении им донесений о приближении Дунайской армии. Брониковский и все его окружавшие были убеждены в непобедимости Наполеона, не верили донесениям и воображали, что показавшиеся у Слонима русские не иное что, как партизаны. Для удержания их приказал он генералу Косецкому взять из 7000-ного Минского гарнизона 5000 человек и идти к Несвижу и Новосвержену. Войска Косецкого состояли из полков, сформированных в Литве, и из маршевых французских батальонов. Против Косецкого отряжен был Граф Ламберт. Он послал кавалерийский отряд к Несвижу по столбовой дороге, а с остальной конницей и егерскими полками, 10-м и 14-м, пошел проселками на Новосвержен, желая нечаянным нападением захватить этот город, где был сам Косецкий, и отрезать отступление неприятелю, занимавшему Несвиж. За 2 часа до рассвета 1 Ноября пришел он к Новосвержену и послал 10-й егерский полк, Иванова, обойти город справа, а 14-й, Красовского, прямо в Новосвержен. Без выстрела, штыками атаковал Красовский стоявших у заставы неприятелей, на плечах их ворвался в улицы, с ними вместе достиг до площади, где наскоро выстроились два батальона, успевшие только выпалить залпом один раз; опрокинутые холодным оружием, они разбежались. Пленный начальник их сказал, что он не был бы побежден, если бы вместо залпа велел стрелять плутонгами. Ему отвечали, что в таком случае выстрелил бы только один плутонг, а другой не успел бы приложиться, потому что русские штыки были слишком близки.

Пока обезоруживали и ловили разбежавшихся по городу неприятелей, 10-й егерский полк отрезал на Несвижской дороге один Польский батальон, бросился на него спереди, а кавалерия обскакала его сзади; батальон разбили наголову. От пленных узнали, что Косецкий накануне отправил отряд в Мир, с приказанием вытеснить появившихся там казаков. Граф Ламберт послал туда войско, но Мир был уже занят поутру Графом Орурком. Выгнав поляков из местечка, он окружил их на поле кавалерией и 400 человек принудил сдаться. Также по занятии Свержена послан был казачий полк в Столбцы. Донцы переплыли через Неман и забрали всех поляков, бывших в Столбцах. В продолжение дня взято в плен Графом Ламбертом до 800 человек, в том числе 13 офицеров; но, что для будущих действий армии было гораздо важнее, нам достался мост на Неман, которого неприятелю не дали времени истребить. К вечеру Граф Ламберт получил донесение от посланного им в Несвиж отряда, что неприятель не выждал атаки и очистил город, в котором найдено более нежели на миллион драгоценностей, бриллиантов и жемчуга, награбленных в Москве и для сохранения присланных в Несвиж[557].

В следующий день Граф Ламберт преследовал Косецкого, отступавшего к Минску, и, желая не дать ему отправиться, пошел со всей конницей вперед; пехота следовала сзади. 3 Ноября, через день после дела при Свержене, пройдя 20 верст, Граф Ламберт настиг за Койдановом неприятелей. В арьергарде их, кроме конницы, было самое надежное войско их, два французских батальона. Замечая, что его преследует только одна кавалерия, Косецкий велел арьергарду остановиться при селении Муровщизне, желая тем дать отряду время уйти вперед. Житомирский драгунский полк атаковал конницу, стоявшую близ села, разбил ее и овладел пушкой; посланные в погоню казаки забрали остальных всадников. После блистательной атаки Житомирские драгуны обратились в тыл французской пехоте, стоявшей в Муровщизне, но не могли в нее врубиться. Вскоре подоспели 4 конные орудия и били картечью по французам. Увидя путь к отступлению отрезанным, неприятель положил оружие. Пока управлялись с французами при Муровщизне, Граф Ламберт послал Стародубовский драгунский, Татарский уланский и несколько казачьих полков догонять главный отряд Косецкого, находившийся недалеко оттуда. Конница бросилась в атаку, и поляки сдались. С другой стороны дороги шел Александрийский гусарский полк, против одной колонны, спасавшейся по полям. Настигнутая гусарами, она положила оружие. Так уничтожен был почти весь отряд Косецкого. В оба дня взято в плен более 4000 человек, в том числе 63 офицера, отбито 2 пушки и 2 знамени, много обозов и полный хор музыкантов, отданных в 14-й егерский полк. Долго тешили они егерей, которые заставляли их разыгрывать песни, сочиненные врагами на торжество погибели России.

Самым важным следствием успехов Графа Ламберта было открытие пути в Минск, куда Наполеон намревался отступить и о занятии которого Князь Кутузов не переставал писать Чичагову. 4 Ноября, на другой день после поражения Косецкого, Граф Ламберт вступил в Минск, так быстро, что предупредил там Домбровского, за несколько дней перед тем получившего от Наполеона повеление оставить наблюдение за Бобруйском и спешить для прикрытия Минска, куда и шел он форсированно, известясь от Брониковского об опасности сего города. Желая осведомиться о положении дел, Домбровский опередил свою дивизию и приехал в Минск, где застал все в величайшем смятении, потому что разъезды Графа Ламберта были в виду города, куда поодиночке и без оружия прибегали солдаты рассеянного отряда Косецкого. Домбровский поскакал назад, воротил дивизию с Минской дороги и повел ее к местечку Березину, в намерении идти оттуда в Борисов. Другая великая выгода, происшедшая от быстроты действий Графа Ламберта, состояла в том, что неприятели не успели истребить хлеба, комиссариатских вещей, пороха и свинца, свезенных ими в течение трех месяцев в Минск, назначенный Наполеоном главным складочным местом для армии. В магазинах нашлось столько хлеба, между прочим привезенного из Триеста сарачинского пшена, что его достаточно было для Дунайской армии на целый месяц. Наших пленных в Минске освобождено 110 человек. В лазаретах найдено 2224 неприятеля. Французское и польское начальства поступали с больными самым бесчеловечным образом, не только оставляя их без призрения, но даже по 10 дней не вывозя из госпиталей мертвых трупов, лежавших в одних палатах с больными[558].

Чичагов не отставал от своего победоносного авангарда и быстро подавался вперед, получая дорогой от Князя Кутузова повеления об ускорении марша, и без того поспешного. «Могу уверить вас, – писал ему Фельдмаршал, – что ужасы, кои видимы были в прошедшем году в армии Верховного Визиря, происходившие от голода, не могут сравниться с ужасами, приключающимися теперь с Французской армией[559]. Поспешайте к общему содействию, и тогда гибель Наполеона неизбежна. Весьма необходимо открыть скорое сообщение между вашей и главной армиями через Копыс, Цецержин, Ушу и Минск. Содействие сил может нанесть неизбежную гибель Наполеону»[560]. Извещая Чичагова о происходившем на разных театрах войны, Государь писал ему: «Вы видите, как необходимо вам стараться о соединении с Графом Витгенштейном в окрестностях Минска, или Борисова, и встретить армию Наполеона лицом к лицу, в то время когда Князь Кутузов преследует ее. Предоставляю вашему усмотрению выбор средств, удобнейших для достижения цели, чтобы не выпустить Наполеона из наших границ и уничтожить его армию, поставя ее между вами, Князем Кутузовым, Графом Витгенштейном и Эртелем. Рассчитывайте расстояние и время. 20 Октября был Наполеон у Гжатска, а вы 10-го между Брестом и Слонимом: следственно, вы можете поспеть в настоящую пору. Подумайте, какие следствия произойдут от того, если Наполеон вырвется из России и сформирует новую армию»[561]. 5 Ноября, в день Красненского сражения, пришел Чичагов в Минск. «Таким образом, – доносил он Князю Кутузову, – Дунайская армия находится уже на том пути, по которому отступает преследуемый Вашей Светлостью неприятель. Я не оставлю употребить с моей стороны всех способов содействия к совершенному его истреблению»[562]. От Графа Витгенштейна тоже пришло в Минск к Чичагову донесение, в ответ на привезенные Чернышевым уведомления. Это донесение было первое в походе, прямо от Графа Витгенштейна полученное. Он извещал о расположении своего корпуса и стоявших против него неприятелей. «Если Виктор будет оставаться в своей позиции, – писал Чичагов, – то я поспешу произвесть на него нападение»[563]. Так между нашими армиями начинали восстанавливаться непосредственные сношения.

Когда быстротою движений к Минску Чичагов заменял время, утраченное им на берегах Буга, получил он весьма неблагоприятное известие. Выше сказано, что, выступая из Бреста, он послал повеления Генералам Лидерсу и Эртелю примкнуть к армии, первому в Несвиже, второму через Игумен. Лидерс пришел в назначенное время, но Эртель, с 15 000-ным корпусом, не тронулся из Мозыря, а только отправил к армии 6 слабых запасных батальонов, 4 эскадрона и казачий полк. Причины, почему не исполнил он данного ему повеления, были: 1) он ждал из Житомира запасных эскадронов и спрашивал: оставить ли их в Мозыре или взять с собою?[564] 2) у него было до 2000 больных, 25 000 четвертей хлеба и 100 000 пуда сена. Имея от Князя Кутузова повеление провожать запасы в Бобруйск и требование от Игнатьева о доставке туда 5000 четвертей хлеба, без чего Игнатьев находил себя в невозможности довольствовать армию Чичагова, Эртель затруднялся, кому по выступлении из Мозыря поручить охранение запасов и перевоз их в Бобруйск, и 3) не выступал он в поход по нерасположению жителей и скотскому падежу[565]. Обо всех сих статьях требовал Эртель разрешений, в ожидании коих прошло так много времени, что, выступя в поход, он был остановлен ходом льда по Припяти и Птиче. Ему отказали от начальства, и на место его назначили Тучкова, коему Чичагов велел идти через Рогачев и Могилев на присоединение к Дунайской армии, а Сакену тогда же писал об отправлении к армии корпуса Эссена, желая заменить им войска, не пришедшие с Эртелем.

Имея в виду скорое занятие Борисова, Чичагов послал туда из Минска Графа Ламберта, подкрепив его двумя пехотными полками и ротой артиллерии. Генерал-Майор Чаплиц был отряжен к Зембину наблюдать Березину выше Борисова, а Полковник Луковкин к Игумену сторожить движения Домбровского. Минский губернатор Брониковский отступил или, лучше сказать, убежал в Борисов с остатком Минского гарнизона. Дорогой и в самом Борисове усилил он отряд разными командами, бывшими в городе и шедшими туда из Орши, отчего отряд его умножился до 4000 человек. На соединение с Брониковским шел с 3000 из Березина Домбровский, которому нельзя было бы сделать этого движения, если бы Эртель своевременно пришел к Игумену. 8 Ноября Граф Ламберт занял Жодин. Посланные им заблаговременно разъезды привели к нему пленных польских офицеров, показавших, что Домбровский почти бегом идет в Борисов, куда надеется поспеть в ту же ночь, и что перед вечером намерен он сделать привал. Графу Ламберту представилось два случая к дальнейшим действиям: 1) тотчас идти на Домбровского и атаковать его, на дороге или на привале; 2) ускорить марш к Борисову и предупредить там Домбровского. Первое казалось не совсем надежно. Между тем, пока шли на Домбровского, он мог сняться с привала и продолжать свое движение, а наши потеряли бы один марш. Потому Граф Ламберт решился идти прямо на Борисов, имея об укреплениях его сведения от находившегося при нем инженерного офицера, употребленного весной при тамошних крепостных работах. Хотя войско сделало уже в тот день 35 верст, в позднее осеннее время, но Граф Ламберт дал ему самый короткий отдых в Жодине и среди глубокой темноты, с 8 на 9 Ноября, пошел вперед. Ночной марш совершился благополучно. 9-го числа, за час до рассвета, не примеченные неприятелем, подошли наши войска на 2 версты к Борисову, и Граф Ламберт приказал в ту же минуту привести в исполнение следующие распоряжения: 14-му егерскому полку атаковать правую, 38-му левую сторону укреплений, а по открытии на флангах огня 7-му егерскому броситься на центр. В резерве остались 13-й егерский, Витебский пехотный, Александрийский гусарский, Арзамасский драгунский полки и 2 роты артиллерии.

До какой степени поспешность ночного марша и быстрота атаки были необходимы, доказывается тем, что Домбровский прибыл незадолго прежде Графа Ламберта, в 3 часа пополуночи, и, расположившись внутри укрепления походными колоннами, как шел на марше, не занял еще редутов, потому что в темноте не успел осмотреться и хотел дать людям отдохнуть, не предполагая русских в такой близости. Вскоре началась атака.

Красовский с 14-м егерским полком вступил в редут правого неприятельского крыла, где встретил колонну поляков с 4 пушками, шедшую занимать редут. Удивление поляков при виде русских было неописанно. Еще час и менее, и овладение укреплением было бы сопряжено с великими пожертвованиями или совсем невозможно, при числе войск, составлявших отряд Графа Ламберта. Атакованные Красовским, поляки стали защищаться, но, принятые в штыки, побежали; причем взято 2 пушки с лошадьми и прислугой. Между тем 38-й егерский полк ворвался в редут левого крыла; он был вытеснен. Граф Ламберт послал в подкрепление 7-й егерский полк и поручил его Генерал-Майору Энгельгарду, который бросился в редут, овладел им и пал мертвый. При самом начале дела получил Домбровский от Удино, шедшего из Бобра, повеление держаться в Борисове до последней капли[566]. Не видя возможности силой исторгнуть редуты из наших рук, он вознамерился обойти их войсками, бывшими у него вне укрепления. Одна неприятельская колонна показалась из селения Дымок в тыл Красовскому, другая, состоявшая из пехоты и кавалерии, на нашем правом крыле, из Чуры-Юшкевича. Эта колонна шла ночью в замке дивизии Домбровского и не успела еще соединиться с ним в укреплении, а потому назначена была ударить в наш правый фланг. Против обходивших войск послал Граф Ламберт полки и артиллерию из резерва. Они удержали неприятеля и принудили его отступить. Показавшиеся из Дымок Поляки были отрезаны от Домбровского и пошли вверх по Березине отыскивать брод, стараясь левым берегом реки пробраться в Борисов. Так фланги и тыл егерей, атаковавших укрепления, были обеспечены. Оставалось овладеть ретраншаментом, где Домбровский и Брониковский упорно защищались. 1З-й и 38-й егерские полки пошли на приступ и были отбиты. Граф Ламберт кинулся к ним, желая снова вести их на штурм, но был ранен пулей в колено, отчего смелое предприятие его едва не сделалось тщетным. Бесценная наша артиллерия исправила минутную неудачу. Полковник Магденко прискакал с конной ротой, стал на близкий картечный выстрел и жестоко поражал неприятеля, а Красовский, собрав егерские полки и подкрепившись резервом, ударил в штыки. Опрокинутый неприятель бросил укрепления с 4 орудиями и побежал к реке. В то же время 14-й егерский полк спустился в лощину и действовал против моста, куда обратился неприятель. Егеря побежали за ним; за егерями последовали Арзамасские драгуны, конная артиллерия и Александрийские гусары, разъяренные раной своего любимого, победоносного шефа. Наши гнали неприятеля по длинному мосту, у ворот отбили пушку, из которой поляки успели выстрелить только один раз, и вторгнулись в Борисов. Домбровский остановился за городом у мельницы, начал устраивать спасшиеся из укрепления войска, но был сбит во мгновение ока, в беспорядке побежал по Оришанской дороге. В 4 часа пополудни кончилось дело, начавшееся с рассветом. Трофеями были 2 знамени, 8 пушек и более 2500 пленных. Из 3200 человек, составлявших отряд Графа Ламберта, убито и ранено до 1 500. В течение нескольких дней уничтожил он 6000-й корпус Брониковского, разбил дивизию Домбровского, взял в плен более 6500 человек и вырвал из рук неприятельских Борисов, самую надежную переправу Наполеона через Березину. Граф Ламберт хотя и раненный, однако тотчас послал казаков открыть сообщение с Графом Витгенштейном.

Во время приступа к Борисову Дунайская армия была на марше туда из Жодина и, слыша сильную канонаду, ускорила шаг, но прибыла на поле сражения, когда дело кончилось и совершен был славный подвиг, важность коего по сию пору не оценили достойным образом, потому что в свое время не умели извлечь из него надлежащей пользы. Армия стала позади мостового укрепления; Чичагов с главной квартирой занял, 10 Ноября, Борисов; авангард расположился на Оршанской дороге. Так исполнилось повеленное Государем движение Дунайской армии с Буга на Березину, куда она пришла прежде Наполеона, в тот день только что переправившегося через Днепр, и успела овладеть главным путем спасения его из России. Но не об одном только преграждении дороги неприятелям думал Чичагов. Он простирал свои виды далее и, надеясь, что действительно казалось вероятным, взять в плен самого Наполеона, дал следующее предписание всем отрядам и партиям: «Наполеонова армия в бегстве; виновник бедствий Европы с нею. Мы находимся на путях его. Легко быть может, что Всевышнему угодно будет прекратить гнев свой, предав его нам. Почему желаю я, чтобы приметы сего человека были всем известны. Он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей надежности ловить и привозить ко мне всех малорослых. Я не говорю о награде за сего пленника; известные щедроты Монарха нашего за сие ответствуют».

Действия, предшествовавшие неприятельской переправе через Березину

Распоряжения Наполеона и Князя Кутузова. – Наполеон спешит из Орши к Борисову и узнает о покорении его Русскими. – Повеление Наполеона овладеть Борисовом. – Действия Графа Витгенштейна во время марша Наполеона к Борисову. – Соединение Наполеона с Виктором. – Поражение авангарда Дунайской армии. – Неприятель покоряет Борисов и нечаянно отыскивает переправу на Березине. – Расположение войск 13 Ноября. – Марш Чичагова к Шабашевичам, а Наполеона к Студянке. – Движения Графа Витгенштейна. – Движения Платова, Милорадовича и Ермолова.

С противоположных сторон Империи сходились Русские войска, как будто на сборные места, указанные Государем: Князь Кутузов из Тарутина к Днепру, Чичагов от Буга к Березине, Граф Витгенштейн от Двины к Уле. Казалось, окончательные удары, долженствовавшие разразиться над неприятелями, готовились им между Днепром и Березиной. Для действий на сем пространстве цель верховных предводителей, Наполеона и Кутузова, заключалась в том, что первый хотел поспешнее перейти расстояние от Орши до Березины, переправиться через Березину у Борисова и потом вступить в связь с Князем Шварценбергом и Ренье, а второй старался не допустить его перешагнуть через Березину. Решась идти из Орши на Борисов, Наполеон намерен был стоявшими в Черее против Графа Витгенштейна корпусами Удино и Виктора обезопасить это движение своей главной армии, к которой примкнуло довольно значительное число свежих войск, как то: гарнизоны Орши, Могилева и других Белорусских городов, также разные депо и команды, стоявшие близ Днепра. Он писал Виктору и Удино: «Теперь уже не время забавляться маневрами. Ваши два корпуса составляют единственную нашу опору и должны действовать там, где всего важнее, в авангарде и в арьергарде, впереди главной армии, открывая ей дорогу, и позади, охраняя ее движения»[567].

Вследствие того, перед выступлением из Орши, Наполеон приказал: 1) Маршалу Удино отделиться от Виктора, идти из Череи на большую Оршанскую дорогу к Бобру и, составляя авангард армии, спешить к Борисову, соединиться там с Домбровским, непременно удерживать Борисов, как самую главную переправу через Березину, и, если можно, проникнуть до Минска. 2) Виктору пропустить позади себя главную армию, прикрывая ее между тем, во время марша ее к Березине, от нападений Графа Витгенштейна и потом составить арьергард. 3) Князю Шварценбергу и Ренье действовать с возможной быстротой в тыл Дунайской армии, удерживая стремление ее к Березине. 4) В голове главной армии назначено идти Жюно; за ним должен был следовать корпус Зайончека; потом шли гвардия, Ней и Вице-Король; в арьергарде был Даву. В то время положение неприятельской армии немного облегчилось от найденных, впрочем незначительных, запасов в Дубровне, Орше и разных Белорусских селениях. Однако скудное количество провианта раздавалось только солдатам, сохранившим оружие и не покидавшим знамен; для прочих, без ружей шедших кучами за полками, провианта не отпускалось; они должны были по-прежнему питаться кониной, грабежом и чем могли. 9 Ноября начались и в следующие дни продолжались предписанные Наполеоном движения: Удино шел из Череи к Бобру, а Виктор отступил от Череи к Холопеничам, в намерении быть ближе к главной армии, тронувшейся в тот день из Баранов к Коханову и Толочину.

Распоряжения Князя Кутузова состояли в следующем: 1) Графу Платову, с 15 казачьими полками, 1 егерским и 2 ротами артиллерии идти из Орши по следам Наполеона, не упуская его из вида, «ибо легко случиться может, – писал Фельдмаршал Атаману, – что Наполеон, присоединясь Форсированным маршем к Сен-Сиру и Виктору, нападет на Графа Витгенштейна и откроет себе путь в Литву; посему нужно употребить все усилия и атаковать неприятеля повсюду, где только с ним повстречаться можно»[568]. 2) Ермолову, с 14 батальонами пехоты, 2 полками казаков и 2 ротами артиллерии, «соображать свои движения так, чтобы всегда быть в готовности подкрепить Графа Платова»[569]. 3) Генерал-Адъютанту Кутузову, шедшему с отрядом из Бабиновичей на Сенно, «всячески стараться о сохранении связи влево с Графом Платовым, а вправо открыть сообщение с Графом Витгенштейном, действуя обще с ним и Графом Платовым на поражение неприятелей»[570]. 4) Милорадовичу, с 2-м и 7-м пехотными, 2-м кавалерийским корпусами и 4 полками казаков, идти из Копыса через Староселье в Толочин, соединиться там с Ермоловым, принять его под свое начальство и, имея тогда, кроме конницы, одной пехоты 54 батальона, преследовать неприятеля. 5) Бороздину, с 6 полками казаков и регулярной конницы, держаться левее от столбовой дороги и следовать по пятам и во фланг неприятеля. 6) Сам Фельдмаршал, с остальными корпусами главной армии, намерен был выждать в Копысе провиантские подвозы, отставшие за быстротой движения армии, и идти на Староселье и Цецержин, а оттуда, судя по обстоятельствам, на Бобр или Игумен. «Сим движением, – доносил он Государю, – надеюсь воспретить неприятелю путь, если он повернет от Бобра через Березино на Игумен»[571]. 7) Для наблюдений за Наполеоном влево, к Игумену, велено Сеславину спешить на Круглое, Шепелевичи и Сокол[572], а Графу Ожаровскому и Давыдову на Березино и оттуда, смотря по надобности, на Игумен[573].

О своих распоряжениях Фельдмаршал уведомил Чичагова и, не желая оставить его в каком-либо недоразумении, послал к нему Флигель-Адъютанта Орлова, словесно пояснить и повеления свои и расстройство главной Французской армии, бывшее столь великим, что, кроме очевидца, никто не мог ему поверить. Касательно действий самого Чичагова Князь Кутузов писал ему: «Вследствие того» (то есть всех принятых Фельдмаршалом мер), «вы усмотрите, что если бы Граф Витгенштейн, будучи удержан Виктором и Сен-Сиром, не мог содействовать вам в поражении неприятеля, то вы соединенно с Генералами Эртелем и Лидерсом довольно сильны разбить бегущего и теснимого от меня неприятеля, который почти без артиллерии и кавалерии. Легко быть может, что Наполеон, видя невозможность очистить себе путь через Борисов к Минску, повернет от Толочина или Бобра на Погост и Игумен и захочет пробраться на Волынь, для чего неизлишне было бы наблюдать его партизанами, дабы заранее быть извещенным о его движении и тем его предупредить»[574]. Сверх того, Фельдмаршал писал Чичагову о необходимости занять Зембинские дефилеи. Графу Витгенштейну приказывал он обратиться в правый фланг неприятеля, имея в виду сосредоточенное действие с другими нашими армиями, и, в случае движения на него Наполеона, занять крепкую позицию или даже отступить за Двину[575]. Так придуманы были все случаи пресечь Наполеону пути к спасению. Граф Платов, Ермолов и Милорадович должны были действовать в тыл его, Граф Витгенштейн в правое крыло, Чичагов с фронта, главная армия с левого фланга. Летучие отряды посланы были, с одной стороны, наблюдать нижнюю Березину, а с другой – держать связь с Графом Витгенштейном.

Безостановочно и быстро шел Наполеон из Орши. 10 Ноября он находился уже близ Толочина, возлагая всю надежду на возможность перейти через Березину в Борисове, о непременном удержании коего посылал он подтвердительные и самые настоятельные повеления Домбровскому и Удино. Но его надежда вскоре разрушилась. Когда подходил он к Толочину, прискакал к нему Адъютант от Удино, донести, что Русские взяли приступом Борисовское укрепление, овладели мостом, ворвались в Борисов и наголову разбили Домбровского и Минский гарнизон. Наполеон воскликнул: «В нынешнем походе нам суждено делать одни глупости!» Окружавшие его Генералы, узнав об отрезании им переправы на Березине, смутились: плен казался им неизбежным; шепотом заговорили они между собой о необходимости положить оружие[576]. Выслушав адъютанта, Наполеон послал его обратно, приказывая Удино атаковать Дунайскую армию, втоптать ее в Березину и во что бы то ни стало овладеть Борисовским мостом, а в случае невозможности или уничтожения моста Русскими отыскать переправу выше или ниже Борисова и навесть два моста на Березине. «Тогда, – сказано в повелении Удино, – будем мы в состоянии обратиться на неприятеля, выгнать его из Борисовского укрепления и идти на Минск через Зембин, если мосты будут вами наведены выше Борисова, или на Минск через Березино, ежели вы устроите их ниже. В столь важных обстоятельствах Император полагается на ваше усердие и вашу личную к нему преданность».

На берегах Березины не было сделано неприятелем предварительно никаких обозрений, и потому Наполеон должен был ограничиться сперва неопределительным повелением, данным для наведения мостов, там, где Удино найдет удобным устроить переправу. Отправив адъютанта, Наполеон разложил на столе подробную карту Российской Империи, известную под названием Столистовой, полученную им еще в 1808 году от своего посла в Петербурге. По его приказанию она была переведена по-Французски, выгравирована и перед Отечественной войной роздана всем генералам. Увидя на карте переправу у Веселова, Наполеон послал Маршалу Удино вторичное повеление, уже положительно предписывая ему занять, как можно скорее, Веселово и там наводить мосты. Потом Наполеон начал готовиться к переправе, как делу самому отчаянному, приказал принести к себе орлы всех корпусов и сжег их[577], собрал всех всадников, еще имевших лошадей, составил из них эскадрон, в числе 500 человек, и велел истребить много экипажей и обозов, обращая лошадей их под артиллерию. Переночевав в Толочине, Наполеон, 11 Ноября, поспешил в Бобр.

Медлить было нельзя. Непосредственно за ним шел Граф Платов, тесня его арьергард; отовсюду по сторонам дорог рыскали казаки; в правой стороне стоял Граф Витгенштейн, вселяя в Наполеона опасение, что он может оттеснить Виктора и ударить во фланг главной неприятельской армии. Опасение не осуществилось, потому что Граф Витгенштейн, стоя в Чашниках, сам ожидал, не ударит ли на него Наполеон. 3 Ноября Князь Кутузов велел ему на такой случай взять меры предосторожности и писал: «Для избежания неравного боя предлагаю вам занять какую-нибудь крепкую позицию, или дефилею, через которые Наполеону должно будет проходить, истребив перед ним все переправы, чем замедлится его марш»[578]. Это повеление дано было перед Красненской победой. Тогда Наполеон еще не совсем был расстроен, и надлежало соблюдать возможную осмотрительность. Через 4 дня после того, 7 Ноября, извещая Графа Витгенштейна о разбитии Французов под Красным, Князь Кутузов писал ему: «Из сего следует, что одно центральное действие наших армий на остальные неприятельские силы угрожает Наполеону новым поражением и совершенным истреблением, а потому делаются вашей главной армией следующие движения». Изложив свои намерения насчет преследования Наполеона и предупреждения его, если он своротит вправо или влево, Князь Кутузов продолжает: «Из сего вы усмотрите, что действия ваши на правый фланг неприятеля удобны и подкрепляемы будут Графом Платовым и Генерал-Адъютантом Кутузовым, коим даны нужные наставления. Из вашего рапорта вижу, что Виктор отделился от Сен-Сира, почему и заключаю, что вы, воспользовавшись разделением сил неприятельских, разбили совершенно последнего; но ежели, сверх чаяния, сего, по каким-либо обстоятельствам, не зависевшим от вас, не случилось и Сен-Сир соединился с остатками главной неприятельской армии, которая угрожала бы нападением на вас, тогда корпус ваш в окрестностях Камая и Ушача, без сомнения, найдет крепкую и безопасную позицию или на время можете отступить за Двину».

Сущность сих двух повелений заключалась в том, что Князь Кутузов говорил Графу Витгенштейну: «Если пойдет на вас Наполеон, затрудняйте его движение или даже отступите за Двину, а если от Виктора отделятся войска, разбейте его». Однако ж, находясь в неизвестности о предположениях Наполеона, действительно, как объяснено нами, колебавшегося в избрании пути отступления на Лепель и на Борисов, Граф Витгенштейн считал еще несвоевременным обрушиться на Виктора и до 9 Ноября не трогался с позиции при Чашниках, ибо до тех пор Удино не отделялся от Виктора. 9-го вечером Удино пошел на Бобр, а Виктор отступил от Череи. Узнав о том, Граф Витгенштейн приказал двум авангардам, одному под начальством Властова и другому Гарпе, идти за Виктором; за авангардами следовал корпус, но тихо, дабы не удаляться от Улы и быть в возможности препятствовать отступлению Наполеона на Лепель. 10 Ноября, когда Наполеон был в Толочине, Властов дошел до Холопеничей, Гарпе стал впереди Батур; корпус был около Лукомля. В следующий день, 11-го, во время марша Наполеонова из Толочина в Бобр, Граф Витгенштейн подвинулся из Лукомля в Черею, только на 12 верст, а авангарды, следуя за Виктором, продолжавшим своими маневрами прикрывать дорогу из Орши в Борисов, атаковали Французский арьергард у Волковиска. Это селение находится в 7 верстах от столбовой дороги, и потому Виктору надобно было удерживать его до последней крайности, чтобы пропустить шедшую по дороге главную армию. Наполеон и ведомые им войска явственно слышали происходившую от нападений Властова и Гарпе канонаду, ускоряли шаг и почти бежали, опасаясь ежеминутно появления Русских в правом своем фланге. Виктор атаковал передовой отряд Властова, проникнувший к Волковиску, и оттеснил его до Узнацка. Тут поспело к нашему отряду подкрепление, и завязалось довольно жаркое дело. Русская кавалерия опрокинула Французских стрелков и конницу, врубилась в пехотный каре и взяла до 1500 пленных. К вечеру Властов опять расположился в Холопеничах, где стоял накануне. В сих авангардных делах проходило время у Графа Витгенштейна, когда Наполеон был на марше в Бобр. В тот день, 11 Ноября, отряженные от главной армии за Наполеоном войска находились в следующих местах: 1) Граф Платов у Толочина, тесня Французский арьергард; 2) Ермолов вступил в Погост, отстав на два перехода от Графа Платова, ибо при наведении моста на Днепре был задержан два дня сильным несением льда; 3) Милорадович переправлялся в Копысе, чего ранее не мог сделать, потому что там не было моста.

В Бобре встретил Наполеон несколько полков Виктора. Их воинственный вид был необыкновенным явлением для главной Французской армии, около месяца не видавшей посреди себя стройного, порядочного войска. Но встреча еще более изумила полки Виктора. Они не могли верить глазам своим, чтобы безоружные толпы пехоты и безлошадной конницы, с ничтожным остатком артиллерии, истомленные, обросшие бородою; покрытые рубищем и тряпьем, вместо обуви окутавшие ноги соломой и мешками, были та великая армия, которая завоевала Москву и в бюллетенях постоянно провозглашалась победоносной. Очевидцы рассказывают, что особенно поразительно было для корпуса Виктора видеть множество генералов, растерявших свои команды и в самой безобразной одежде шедших вместе с толпами безоружных. Вскоре пример непослушания и своеволия главной армии увлек часть корпуса Виктора. И его солдаты начали бросать ружья. Но Наполеону было уже не до восстановления подчиненности. Он и генералы его думали только, как перейти через Березину, нетерпеливо ожидая известия: успеет ли Удино выполнить данное ему поручение устроить на ней переправу, решавшую участь похода. В холодный Ноябрьский вечер, среди дремучих лесов и природы унылой сходилась неприятельская армия на ночлег вокруг Бобра. Не было правильного расположения лагеря, караулов, раздачи провианта. Каждый кидался на мерзлую землю, где и как хотел, питался чем мог; разъездов было делать некому; только при главной квартире Наполеона отправлялась служба его гвардией: пресловутая великая армия была доведена до подобия кочующих Цыган. И между тем, когда темная, бурная ночь сгустилась над таборами врагов, пришло от Удино донесение о поражении авангарда Чичагова и взятии Борисова. Так, по прошествии долгого времени, в которое Русские отучили Наполеона от побед, услышал он опять победную и тем радостнейшую весть, что мог почитать ее первым шагом к своему спасению.

Причины поражения авангарда Дунайской армии были следующие. По взятии, 8 Ноября, Борисова Чичагов перенес туда свою главную квартиру и ввел все обозы, частные и казенные; армия расположилась позади мостового укрепления. Авангард стал в версте от заставы на берегу Схи; казаки подвинулись левее, в Старой Борисов; боковые отряды пошли в Зембин и Шабашевичи. 9-го и 10-го не было назначено начальника авангарда на место раненого Графа Ламберта, отчего действия авангардной службы прекратились. Двое суток не посылали разъездов, не отрядили никого для преследования Домбровского, выбитого из Борисова, и не принимали мер для получения сведений о неприятеле, хотя и должно было скоро ожидать прибытия Наполеона к Березине. 10 Ноября, поздно вечером, велено было Генерал-Майору Графу Палену принять начальство над авангардом, состоявшим из полков: 4 егерских, 3 регулярной конницы, 5 казачьих и 3 рот артиллерии, и выступить в 4 часа утра к Лошнице, по дороге к Бобру, куда вслед за ним хотел следовать Чичагов со всей армией. «Я намерен был идти большой дорогой к Бобру, – доносил он, – чтобы поспешным занятием сей позиции преградить путь не только главным неприятельским силам, но понудить также к отступлению корпус Виктора, стоявший в Черее, чрез что соединение Графа Витгенштейна с вверенной мне армией последовало бы беспрепятственно»[579]. В назначенный час тронулся авангард в Лошницу, но армия не последовала за ним и осталась в Борисове; 3000 конницы посланы были на фуражировку вверх по левому берегу Березины. Все сие совершалось в тот самый день, когда Удино шел овладеть Борисовом во что бы ни стало. Дорогой между Бобром и Лошницей соединился он с остатком разбитых Графом Ламбертом войск Домбровского и Брониковского. Наши квартирьеры авангарда увидели у Лошниц неприятельские аванпосты, схватили двух человек и узнали от них, что вся Французская армия находится назади, в одном марше, и впереди ее идет корпус Удино. Граф Пален отослал пленных в главную квартиру и просил подкреплений. Между тем казаки завязали перестрелку с неприятелем; егеря подкрепили Донцов; передовые войска авангарда стали позади моста и плотины. Вскоре подошли Французы в больших силах, но, встреченные огнем двух орудий, остановились. Дорожа каждым часом, Удино построился наскоро, выдвинул артиллерию, открыл сильный огонь, тотчас перешел через мост и плотину и ударил так быстро на передовые войска, что они были опрокинуты и обратились на тянувшиеся позади их, лесом, длинной цепью, кавалерийские полки и орудия. Один эскадрон Александрийских гусар (эскадроном командовал Штабс-Ротмистр Гельфрейх) понесся в атаку; несколько гусар прорвались сквозь передовую Французскую конницу, но горсть храбрых была поглощена неприятельской кавалерией, на рысях подвигавшейся в колоннах, придерживаемых всем корпусом Удино. Часть пехоты нашего авангарда кинулась в леса, по левую сторону дороги, кавалерия и артиллерия помчались по столбовой дороге назад в Борисов, где, по получении известия о неудаче, произошла обыкновенная в подобных случаях суматоха. Второпях седлали лошадей, закладывали экипажи, отправляли обозы; все спешили за мост, куда поехал и Главнокомандующий, приказав Генерал-Майору Князю Щербатову идти с находившимися в городе войсками на встречу и подкрепление авангарда.

Границу Борисова составляют болотистая речка и на ней плотина. Для защиты ее Князь Щербатов поставил батарею, но возвращавшиеся из-под Лошницы войска авангарда не попали на плотину, а обратились влево вброд, чем указали путь следовавшему за ними по пятам неприятелю. Таким образом, угрожаемый обходом и видя невозможность удержаться у заставы, Князь Щербатов приказал отступить за город, на правый берег Березины. Нелегко было исполнить приказание: на длинном мосту сперлись артиллерия, обозы и запряженные волами подводы; однако же, останавливая в Борисове по возможности стремление неприятеля, наши успели перебраться за мост и зажечь его. Много тяжестей, дежурство и столовый сервиз Главнокомандующего были взяты Французами в городе, где остались также наши больные и раненые. При первом известии об отступлении арьергарда было послано к 3000 конницы, отправленной поутру на фуражировку, повеление скорее возвратиться в Борисов. Кавалеристы бросили связки с сеном и поспешили к городу, но, найдя его уже во власти неприятеля, отступили к Старому Борисову. Тут примкнули к ним егерские полки авангарда, при начале суматохи обратившиеся в лес. Отрезанные таким образом от Борисова и армии, войска сии пошли вверх по Березине. Отчаиваясь в возможности переправиться через реку, некоторые полковые командиры намеревались обратиться на Лепель, для соединения с Графом Витгенштейном, но, встретив в лесу Жида, указавшего им брод, они перебрались кое-как через Березину и ее правой стороной присоединились к армии. Донося Государю о поражении авангарда, Чичагов говорит в заключение: «И это были те самые войска, которые за несколько дней перед тем разбили впрах Косецкого, Брониковского и Домбровского и приступом взяли Борисов!» Заняв Борисов, Удино послал отряды вверх и вниз по Березине, отыскивать места к построению мостов, для чего Наполеон отправил к нему артиллерийских и инженерных генералов. За ними пошли усиленными маршами все пионеры и саперы, каких могли набрать в армии. Желая облегчить предстоявшую переправу и сохранить артиллерию и снаряды, Наполеон отдал повторительный и строгий приказ о сожжении частных обозов. Он запретил всем, кроме генералов, иметь экипажи и велел всех лошадей от истребляемых повозок впрягать под орудия, брать силой лошадей, кому бы они ни принадлежали, даже придворных, если под пушками окажется в них недостаток. Опять начали набирать офицеров, у коих остались лошади, и соединили их в два эскадрона. Повеления Наполеона об истреблении частных обозов не были исполнены в точности. Военные и нестроевые расточали золото, склоняя жандармов не жечь повозок: подкуп был последним средством сохранить уцелевшие пожитки и выбраться из России.

12 Ноября, поутру, выступил Наполеон из Бобра к Борисову, велев для ободрения войск распространить ложный слух, что за Березиной кончится преследование, производимое Русскими, что там находятся обильные всякого рода запасы и вскоре последует соединение с Князем Шварценбергом и Ренье. К обольщениям, утешавшим легковерных Французов и союзников их, присоединилось весьма благоприятное для врагов обстоятельство, которое во всяком другом случае довершило бы бедствия их, но теперь было принято ими как радостное предзнаменование. Ночью сделалось холодно; стужа стянула землю и подавала неприятелям надежду найти болота, окружающие Березину, замерзшими. Имя Березины, как за несколько месяцев перед тем имя Москвы и потом Смоленска, перелетало из уст в уста; неприятели уговаривали друг друга к напряжению последних сил для достижения берегов ее. Наполеон остановился на ночлег в Лошнице и 13-го продолжал марш к Борисову. Не предвидя возможности без кровопролития овладеть переправой, он хотел сам взглянуть на гвардию и армейские корпуса и лично удостовериться в состоянии войск, способны ли они к сражению. Строевым рапортам доверять он не мог. Число наличных, в рапортах означаемых людей ежечасно изменялось, потому что солдаты и офицеры беспрестанно падали на дороге от изнурения, бросали оружие, самовольно расходились по сторонам. На половине перехода сошел Наполеон с лошади, стал на краю дороги и глядел на бежавшие по гололедице толпы. Конечно, пламенное Итальянское воображение Наполеона никогда не могло представить себе такого маскарада, какой увидел он на снежных полях нашего Отечества! Не успел он кончить карикатурного смотра, как получил от Удино радостное известие о находке им переправы на Березине и тотчас поехал в Борисов, куда прибыл вечером.

Нечаянный случай помог Удино исполнить возложенное на него поручение. Говоря о действиях Графа Витгенштейна, мы упомянули, что, отделясь с Баварцами от Сен-Сира, Вреде пошел к Докшицам и увел с собою Французскую кавалерийскую бригаду Генерала Корбино. Удино и Виктор требовали от Вреде возвращения бригады; он сперва не соглашался исполнить требование их, но наконец отправил ее к Виктору. Из Докшиц Корбино шел на Борисов. Узнав дорогой, что там стояла Дунайская армия, он велел вести себя к какой-нибудь другой переправе на Березине. Проводник указал ему брод у Студянки, где, по переходе через реку, Корбино встретил офицеров Удино, искавших места для наведения мостов. Переход Корбино убедил их, что лучше той переправы, какая у Студянки, искать было нечего. Удино тотчас послал к Студянке команду строить мост и, стараясь ввести Чичагова в обман, велел другому отряду идти вниз по Березине, к Ухолоду, рубить лес и давать вид, что там намереваются переходить через реку. За отправленной к Студянке командой пошел Удино со всем корпусом. Он собрал в Борисове Жидов, расспрашивал их о дорогах, ведущих к Минску, и о лежащих на них селениях. Притворясь довольным полученными от Евреев сведениями, оставил он некоторых при себе проводниками в Минск, а других отпустил, заставив их поклясться, что они выйдут к нему навстречу по переправе его через Березину и укажут ему ведущие к Минску дороги. Удино был уверен, что Евреи не соблюдут клятвы и обо всем известят Русских. Ожидание его сбылось.

13 Ноября, вечером, неприятели занимали следующие места: Наполеон был в Борисове, с гвардией, Жюно и Неем, которому, за совершенным истреблением его корпуса под Красным, отдали в команду Польский корпус Понятовского и отряд Домбровского; Вице-Король и Даву на марше к Борисову, между Лошницей и Начей. Для удержания Графа Витгенштейна стоял Виктор в Ратуличах. Поздно вечером, 13-го, отправился Наполеон на ночлег в Старый Борисов, намереваясь на следующее утро ехать в Студянку, куда велено направляться всем войскам, по мере прибытия их в Борисов. Приказано было соблюдать на марше к Студянке величайшую тишину, чтобы с противоположного берега Березины не могли Русские услышать шума и догадаться о движении войск вверх по реке. Наполеон усилил также команды, посланные к Ухолоду и далее вниз по Березине, приказав делать там ложные приготовления к переправе. Всю ночь, проведенную им в Старом Борисове, он не ложился спать, часто выходил из занимаемого им дома, всматривался в наши огни и велел прислушиваться, не происходят ли у нас какие-либо передвижения.

Видя весь левый берег Березины от Ухолода до Веселова покрытым неприятельскими войсками, трудно было Чичагову угадать: где именно Наполеон замышлял переправляться, выше Борисова или ниже, и куда, перейдя через Березину, имел он намерение обратиться, на Вильну или Минск? В подобных случаях принято правилом: держа войска в совокупности, стоять в центральном пункте и быть в равном расстоянии от мест, где неприятель может устроить переправу, по первому о том известию двинуться к ней, противопоставить возможные препоны к переходу через реку или, если то не удастся, со всеми силами напасть на часть войск, уже успевшую перейти. Так сначала и поступил Чичагов. Все 12 Ноября, то есть на другой день после того, когда по разбитии авангарда принужден он был возвратиться на правый берег Березины, он простоял у Борисовского укрепления, составлявшего центральную точку переправ на Березине, отрядами наблюдая пространство от Зембина до Уши и истребляя на реке плоты и материалы, могшие служить неприятелю для построения мостов. Влево, к Зембину, был послан отряд Чаплица, а вправо Графа Орурка, с приказанием идти даже до местечка Березина. Оставалось не изменять сих распоряжений, не трогаться из-под Борисова, всюду усугубляя бдительный надзор и, в ожидании дальнейших показаний о движениях Наполеона, уничтожая мосты, гати, плотины, по которым после переправы надлежало идти неприятелю, а особенно у Зембина. Сделано противное. 13 Ноября, на рассвете, оставив против Борисова часть войск, под начальством Графа Ланжерона, Чичагов пошел вправо к Шабашевичам, по причинам, изложенным в следующем его донесении: «Три дня был в виду моем неприятель, хотевший маневрами своими ввести меня в обман, а между тем, не имея никаких известий о ваших армиях, полагал я, что оне преследуют неприятеля по пятам. По расчислению маршей, Французы должны были достигнуть Борисова гораздо прежде, чем действительно туда пришли. Заняли ль они Борисов всей армией? Был ли при ней Наполеон, или только делал он ложные движения небольшим корпусом, для удержания нас против Борисова? Вот чего я не мог знать. В таком затруднительном положении получил я от Князя Кутузова повеление принять меры осторожности на случай, если Наполеон пойдет вниз по Березине к стороне Бобруйска, чтобы, там переправясь, обратиться на Игумен и Минск. Граф Витгенштейн также уведомил меня, что неприятельская армия разделена на многие колонны, что одни идут к Борисову, а другие к Бобруйску, но где был сам Наполеон, никто не знал, и, вероятно, очутился бы он там, где всего менее его ожидали. К увеличению недоразумения, привезли мне рапорт, что Австрийцы и Саксонцы возвратились в Слоним и что уже видели разъезды их у Пинска. Вот обстоятельства, которые ввели меня в заблуждение. Я думал, что Князь Шварценберг идет к Слониму, в намерении удержать нас, и это движение Австрийцев заставило меня опасаться покушения Наполеонова броситься вниз по реке. Тогда я расчел, что, не теряя из вида переправ через Березину на моем левом крыле, я мог разделить силы в центре на две части, подвинув одну из них вправо, и я пошел на Шабашевичи. Признаюсь, по всем соображениям мне казалось вероятным намерение Наполеона переправляться ниже Борисова. Не успел я прийти в Шабашевичи, как мне донесли о построении неприятелями моста у Ухолода. Это еще более утвердило бы меня в моем мнении, если бы вскоре не известили меня, что они перестали заниматься мостовыми работами у Ухолода»[580].

Выступая к Шабашевичам, Чичагов велел Чаплицу возвратиться от Бриля и Зембина к Борисову. Только часть его отряда, состоявшая из полков 28-го и 32-го егерских, Павлоградского гусарского и двух казачьих, 200 Волынских улан и одной конной роты, оставлена была под начальством Полковника Корнилова наблюдать пространство от Стахова к Зембину. Следовательно, в один и тот же день, 13 Ноября, Чичагов и Наполеон расходились в противные стороны: первый прибыл вечером в Шабашевичи; второй впотьмах отправился в Старый Борисов, намереваясь рано поутру идти к Студянке и не зная еще о благоприятном для него движении Дунайской армии, потому что на правом берегу Березины пылали костры, зажженные отрядом Корнилова и его разъездами. Пламя огней, разложенных более нежели на 10 верстах и ярко горевших в мрачную Ноябрьскую ночь, утверждало неприятелей в заключении, что Дунайская армия стоит против них и переправа невозможна. Несколько находившихся при Наполеоне Поляков вызвались переправить его через Березину выше Студянки, обещая привесть в пять дней безопасно в Вильну. Наполеон отверг предложение. Во время движения Наполеона из Бобра к Березине, 12 Ноября, Граф Витгенштейн был в Черее и только авангардам велел атаковать Батуры. По вытеснении оттуда Виктора Граф Витгенштейн выступил из Череи в Холопеничи, где получил от Чичагова известие о расположении Дунайской армии против Борисова, приглашение напирать на тыл Французов и обещание Адмирала поставить близ Борисова живой мост и тем обеспечить соединение свое с Графом Витгенштейном. По сему извещению решился Граф Витгенштейн идти на Борисов через Баран. Ноября 13-го, когда выступали: Наполеон к Студянке и Чичагов к Шабашевичам, пришел Граф Витгенштейн из Холопеничей в Баран, имея двоякую цель: 1) отрезать неприятелю путь на Лепель и 2) иметь средства действовать по большой дороге на Борисов и на Веселово, куда послан был отряд для открытия сообщения с войсками Дунайской армии, бывшими на правом берегу Березины. Ожидание оттуда донесений и тогда же полученное известие о поражении авангарда Чичагова побудили Графа Витгенштейна остановиться в Баранах на сутки.

Изложение действий Графа Витгенштейна, от 9 до 13 Ноября, объясняет причины, почему Наполеон не был атакован им во время марша от Бобра к Березине. Но тыл неприятеля подвергался ежедневно нападениям Графа Платова. Идя от Орши столбовой дорогой и по сторонам ее, Атаман гнал безостановочно Французов, бежавших с необыкновенной поспешностью, и забирал неприятелей кучами. «Пленные, – доносил он, – наводят мне великое затруднение; я им не могу свесть счета за быстрыми маршами. Французская армия, не имея верного продовольствия, частями отлучается в сторону. Сими днями случилось, что мы ночуем в одной деревне друг подле друга. От Орши взято в плен более 5000 человек; в том числе много офицеров и генерал Дзевановский»[581]. Сам Князь Кутузов до 14 Ноября не выступал из Копыса, ожидая подвозов с продовольствием и желая дать хотя малое отдохновение войскам, безостановочно шедшим из Тарутина до Днепра. Зато, посланный вперед с третьей частью армии, Милорадович употреблял все средства, желая догнать Наполеона; 12 Ноября он был в Староселье, а 13-го в Крупках, на большой Оршанской дороге. Авангард его, под командой Ермолова, усилив марши, шел непосредственно за Графом Платовым, и так скоро, как только можно было, среди пожаров, по обрушенным мостам, где люди часто перебирались через тлеющие бревна и вброд. «Вы удивитесь, – доносил Ермолов Милорадовичу, – до какой степени истреблены переправы, и если я переходил, то от одного желания людей догнать Французов»[582]. Однако догнать их было нельзя. Они находились несколькими переходами впереди и продолжали бежать из всей мочи. Вьюги застилали след их; только взрывы зарядных ящиков и фургонов, груды мертвых тел и издохшие лошади указывали авангарду путь за неприятелями. Пушки, обозы стояли брошенные на дорогах, и в некоторых местах в таком множестве, что заграждали проход войск. Все селения, мызы и корчмы были превращены в дымящиеся кучи пепла; от них оставались одни голые, закоптелые трубы; разбросанное оружие, ранцы, кирасы, кивера, каски и толпы усталых валялись вокруг огней. Донцы кое-как умели находить себе продовольствие, но шедшая позади казаков пехота Ермолова претерпевала крайний недостаток. Солдаты и генералы, все одинаково нуждались. Не было ни сухарей, ни вина. Вьюки отставали на переправах, где обыкновенно отгоняли их, очищая дорогу артиллерии. Если на привалах случалось кому-нибудь отыскать несколько картофеля, все бросались к тому месту, где он был найден, разрывали землю и часто, не имея терпения варить или печь, ели его сырой. Скоро перестали находить и картофель. Тогда несколько горстей ржи или овса, паренных в снежной воде, служили пищей. Артиллеристы были счастливее; у них оставалось несколько запасов в зарядных ящиках. Лошади питались одной рубленой соломой.

Переправа Наполеона через Березину

Прибытие Наполеона в Студянку и наведение там мостов. – Действия Корнилова. – Неприятели переправляются на паромах и атакуют русских. – Чичагов удостоверяется в настоящем месте переправы неприятелей. – Движение русских армий и корпусов 14 Ноября. – Расположение воюющих войск 15 Ноября. – Бездействие под Брилем. – Переправа Наполеона. – Дело с Партуно. – Занятие Борисова. – Прибытие Чичагова к Борисову. – Приготовления к общему нападению на обоих берегах Березины. – Сражение под Брилем. – Сражение у Студянки. – Переправа Французского арьергарда. – Истребление мостов на Березине. – Бедствия неприятелей. – Дальнейшее отступление неприятелей. – Замечания о переправе через Березину.

Перед рассветом 14 Ноября приехал Наполеон в Студянку, куда ночью шли все неприятельские войска из Лошницы и Борисова, за исключением Виктора: он составлял арьергард и находился при Лошнице. В тот день у Наполеона было под ружьем всего, со включением корпусов Виктора и Удино, отряда Домбровского и команд, присоединившихся к армии между Днепром и Березиной, от 60 до 70 000 человек. Сие исчисление основано на показании пленных[583]. Французские писатели утверждают, что под ружьем было меньше; секретарь Наполеона полагает армию его в 40 000[584], а адъютант его в 45 000 человек[585]. Невооруженным, тянувшимся за армией, и множеству нестроевых никто не вел счета; думают, что число их было равно числу строевых, но то одни догадки. Дорогою от Старого Борисова до Студянки перед глазами Наполеона рдело зарево наших огней на правом берегу Березины. На рассвете увидел он там казаков и егерей, а потому, не сомневаясь в близости Дунайской армии, стал готовиться к бою и велел поставить у Студянки 40-пушечную батарею, долженствовавшую прикрыть построение двух мостов, одного у Студянки, другого выше. Понтонов у него не было: половину их сжег Мортье, уходя из Москвы, остальные преданы были огню после Вяземского сражения; понтоны двух рот, шедших из Вильны навстречу армии, были сожжены в Орше. Оставалось строить мост на козлах, для чего Удино приказал еще накануне рубить лес, ломать избы ближнего селения и подвозить к реке бревна, хворост и солому, что продолжалось во всю ночь с 13-го на 14-е. Личное присутствие Наполеона оживило солдат, употребленных при мостовых работах. Его удивление и радость возрастали по мере того, как с наступлением дня он удостоверялся, что число Русских не прибавлялось и не видно было на нашей стороне приготовлений к возбранению переправы. Французы начали ставить козлы в воду.

Работа не могла производиться тайно и в тишине: она была видна и слышна в отряде Корнилова. Уже накануне доносил Корнилов о скоплении неприятелей и ежеминутном увеличении числа их. «Французы, – писал он, – рубят лес и, без сомнения, имеют намерение переправиться в Студянке». 14-го поутру послал он снова подтвердительное донесение, прибавляя, что неприятель приступил к постройке моста. В зрительную трубу увидели наши и сорокапушечную батарею Французов. Местоположение с нашей стороны было низменное, отделяемое от реки болотом, длиною с полверсты. На находившейся тут площадке можно было поместить не более 4 орудий, но ядра, по причине отделявшего нас от Березины болота, могли доставать не далее средины реки. Когда началась постройка Французами моста, командовавший батареей у Корнилова, капитан Арнольди, хотел испытать: долетят ли ядра до того берега, а если не долетят, то где именно лягут, чтобы знать наверное, когда начать стрельбу с существенным вредом для неприятеля? Он открыл огонь. После первого выстрела приветствовала нас с горы 40-пушечная батарея: она засыпала всех ядрами и землей; люди и лошади повалились, и нам осталось убеждение в невозможности действовать артиллерией. Наши выстрелы ложились только на средине реки, между тем как неприятельские, из пушек большого калибра, брошенные с высоты, могли бить нас поодиночке, на выбор, как из ружья.

При наведении мостов Наполеон дослал вплавь конницу; каждый всадник вез за собою на лошади пехотного солдата; вместе с ними поплыли паромы с пехотой. Привалив к правому берегу Березины, Французы огласили его радостным криком и ружейными выстрелами. Корнилов послал войска удерживать неприятеля; артиллерия, вместо бесполезного действия за реку, повернула влево, намереваясь встретить Французов. Тогда же прискакал казачий офицер из Зембина, с донесением, что Французская конница переправилась у Веселова, против Зембина, вследствие чего бывшие там казаки отступают к отряду. С той минуты, около полудня, должно было почитать переправу Наполеона утвердившейся, ибо малочисленность отряда Корнилова не дозволяла воспрепятствовать ей. Французская пехота, перевезенная кавалерией и на паромах, ходивших беспрестанно взад и вперед по реке, рассыпалась во множетве по лесу и атаковала наших; одна неприятельская колонна подвигалась по дороге, столь узкой, что на ней с трудом можно было нам поставить два орудия. Работы около мостов, ускоряемые лично Наполеоном, шли быстро вперед. Первый мост был кончен вскоре после полудня и заколыхался под тяжестью Французских колонн, ведомых Маршалом Удино. Первым действием Удино было отправление отряда для овладения Зембинскими дефилеями, по которым пролегает дорога в Вильну. Отряд нашел мосты и плотины на болотах и низменных местах Гайны невредимыми, чем обеспечился для Наполеона путь отступления в Литву. Видя успех своих предначинаний, Наполеон сказал окружавшим его, указывая на небо: «Моя звезда опять взошла!» Подобно всем завоевателям, он верил в предназначение судьбы.

Корнилов был сильно атакован с фронта и громим с фланга выстрелами из 40 орудий. Не имея возможности отвечать на такой убийственный огонь, он отступал, с сокрушенным сердцем, шаг за шагом, около 2 верст, удерживая неприятеля сколько силы дозволяли. Дойдя до первой находившейся в густом лесу площадки, велел он поставить, так часто, как можно было, все свои 12 пушек и стрелять во все стороны с величайшей быстротой, что продолжалось часа три. Только такими усилиями артиллерии и необычайной храбростью пехоты, спешившихся казаков и части регулярной кавалерии удержали неприятеля, отчаянно стремившегося отодвинуть наших к Стахову и далее и тем очистить себе переправу и дорогу для отступления. Услышав о переправе неприятелей, Чаплиц поспешно воротился из-под Борисова, и с помощью его Корнилов отстоял до ночи место, до которого отступил. Но были минуты, когда наша пехота отодвигалась назад в лес за артиллерию, и Французские стрелки кучами выступали с боков к опушке, производя со всех сторон сильную пальбу. Смерклось. Только вспышки на ружейных полках указывали места, куда надлежало посылать картечи, дававшие возможность пехоте оттеснять снова Французов. Один раз высыпали они в большом числе и бросились на батарею, имев повеление взять ее непременно, но батальным огнем были отброшены назад. Ночь прекратила кровопролитие. Пока Удино сражался с Корниловым, Чаплицем и подходившими к ним из-под Борисова войсками, неприятель кончил построение другого моста; оба несколько раз подламывались, что на короткое время остановило переправу. К вечеру пришел Ней, с своим сводным корпусом, и принял начальство над всеми войсками на правом берегу Березины. Он имел приказание удержать до последней крайности позицию, занимаемую Удино, и тем дать армии время переправиться. Хотя Наполеон в течение дня удостоверился в движении Чичагова вниз по Березине, но не сомневался, что он не замедлит возвратиться, когда узнает о переходе Французов у Студянки, и для того всеми средствами ускорял переправу.

Напрасно опасался Наполеон близкого появления Дунайской армии. Весь день, 14-го числа, когда переправлялись неприятели в Студянке, Чичагов простоял в Шабашевичах, куда после полудня пришли к нему донесения от Корнилова и Чаплица. Между тем извещали его также, что и ниже Борисова собрали Французы материалы для мостов и слышен был стук их работ. Он послал несколько батальонов к Чаплицу и для окончательного решения, что предпринять в таких затруднительных обстоятельствах, ожидал донесения от Графа Орурка, отряженного к местечку Березину. Прибыв рано поутру, 14-го, к назначенному ему месту, Граф Орурк не видел на противном берегу ни одного неприятеля, но для большего в том удостоверения велел капитану Малиновскому переправиться с казаками через Березину. Казаки пошли через Погост в Приборки. Жители везде единогласно показывали, что Французов в окрестностях нет и что они сосредотачиваются у Борисова. На возвратном пути Малиновский был извещен обывателями села Погоста о приходе туда из окрестностей Бобруйска эскадрона Польских улан, которые разбрелись по селению и кормили лошадей. Казаки бросились на беспечных Поляков, захватили 40 человек и нашли у эскадронного командира Суляковского повеление: «идти к Борисову и выше по Березине, где имеет быть переправа». Это повеление и сообщенные от Графа Орурка известия, что неприятеля не видно на нижней Березине, были тотчас препровождены к Чичагову; они дошли к нему поздно вечером 14-го. Сообразя их с донесениями Корнилова и Чаплица, Адмирал убедился в настоящем положении дел и 15 Ноября поутру выступил из Шабашевичей к Борисову. Граф Орурк, не ожидая повелений, пошел на соединение с армией, отрядив Майора Храповицкого открыть сообщение с нашей главной армией и донести Князю Кутузову о переправе Французов выше Борисова. Храповицкий вскоре встретил Графа Ожаровского, который послал к Фельдмаршалу Ротмистра Палицына, с привезенными из Дунайской армии известиями.

Когда Чичагов стоял в Шабашевичах, Ноября 14-го, Графа Витгенштейн подвинулся вперед на 13 верст из Баран к Кострице, куда возвратилась к нему партия, посланная накануне к Веселову, и донесла о переправе Наполеона у Студянки; другой разъезд известил, что корпус Виктора находится у Борисова. Первая мысль Графа Витгенштейна была идти прямо к Студянке, ударить в тыл Наполеону и отделить от него Виктора. К несчастью, дорога из Кострицы к Студянке оказалась для артиллерии непроходимой. Потому Граф Витгенштейн решился идти на Старый Борисов, в намерении отрезать Виктора, бывшего у Борисова, а если он уже выступил из сего города, то обратиться вслед за ним и, настигнув, атаковать его. Желая успешнее произвести нападение, Граф Витгенштейн предложил Графу Платову приблизиться к Борисову и атаковать город по столбовой дороге. Граф Платов был в то время между Начей и Лошницей, задерживаемый неприятельским арьергардом, который зажигал за собой мосты и отступал столь медленно, как мог, для того, что Виктору надобно было прикрыть марш прочих корпусов на Студянку, дать Наполеону время навести мосты и притянуть к себе разбросанные команды, поспешавшие к Борисову с нижней Березины. Шедший за Графом Платовым Ермолов с авангардом Милорадовича был близ Начи. В тот день, 14-го, Князь Кутузов переправился через Днепр в Копысе и прибыл в Староселье. В Копысе оставил он несколько конных гвардейских полков и 12 рот артиллерии, приказав людьми и лошадьми сих рот укомплектовать бывшую при армии артиллерию. Согласно принятому прежде намерению, Князь Кутузов хотел в следующий день продолжать марш к Березине из Староселья на Круглое, левой стороной дороги из Орши в Борисов, с целью иметь надежнейшее продовольствие и пресечь путь Наполеону, если он обратится к югу. Армии предшествовал вновь составленный авангард, под начальством Генерал-Адъютанта Васильчикова, ибо Милорадович, обращенный на столбовую дорогу, отдалился от армии уже на такое расстояние, что не мог более служить для нее авангардом.

Таковы были движения воевавших армий в течение 14 Ноября. Поутру 15-го армии находились в окрестностях Березины в следующем положении: Чичагов на марше из Шабашевичей к Борисову, Граф Витгенштейн из Кострицы к Старому Борисову, Граф Платов, и за ним Ермолов, из Лошницы к Борисову; Наполеон при Студянке, всю ночь распоряжаясь переправой; Виктор, с двумя дивизиями, на марше к Студянке из Борисова, где оставил 5-ю дивизию своего корпуса, Партуно, приказав ему держаться до вечера в городе, по следующим причинам: 1) пребыванием своим в Борисове долее держать Русских в недоумении о месте настоящей переправы; 2) не дозволять стоявшим на противном берегу войскам нашим наводить мост у Борисова; 3) сколько можно, препятствовать соединению в Борисове Графа Витгенштейна, Графа Платова и Чичагова и 4) силой выпроводить из Борисова кучи отсталых, которые, найдя в городе теплые квартиры и кое-какие припасы, не хотели идти далее[586]. Что касается до наших войск, накануне сражавшихся с Удино и Неем на правом берегу Березины, близ Бриля, то утро 15 Ноября застало Русских и Французских стрелков в лесу, взаимно перемешанных. Иные из наших егерей находились сзади неприятельской цепи, и то же было с неприятельскими застрельщиками. Все стояли в том положении, в каком настигнуты были накануне темнотой холодной и ненастной ночи. С рассветом наши и Французские офицеры разводили стрелков, как на учебном поле, без всяких неприязненных действий. Потом с обеих сторон стояли спокойно; день прошел без выстрела. Никто не имел охоты начинать дела. Наши, по малочисленности, не атаковали, ожидая прибытия армии из-под Борисова, а Французы не имели причины завязывать дела, радуясь бездействию Русских, дозволявшему им довершать переправу. В час пополудни перешел на правую сторону Березины Наполеон с гвардией и занял хутор Занивки. На левом берегу оставил он Виктора, построившего две дивизии свои в боевой порядок, таким образом, что они прикрывали мосты, по коим переправлялся неприятель, в тот день не тревожимый сзади Графом Витгенштейном.

Сказано выше, что поутру 15-го выступили Граф Витгенштейн из Кострицы, а Граф Платов из Лошницы, оба с намерением отрезать Виктора, по мнению их долженствовавшего быть в Борисове. В 3 часа пополудни Властов с авангардом Графа Витгенштейна подошел из Жицкова к Старому Борисову и узнал там, что Виктор миновал уже это местечко, с большей частью своего корпуса, и был у Студянки. Властов настиг только одну из задних его колонн, опрокинул ее и взял пушку. Пленные показали, что в Борисове находилась дивизия Партуно. Известясь о том, Граф Витгенштейн назначил для встречи Партуно весь свой корпус и поставил войска лицом к Старому Борисову, а правым крылом к Березине. Вскоре показался оставленный на жертву Генерал Партуно. Увидя путь к Студянке прегражденным, он пошел напролом, но был отбит. Граф Витгенштейн послал к нему переговорщика, объявить ему, что он отовсюду окружен, и требовать сдачи. Партуно удержал переговорщика и вознамерился уйти, надеясь на успех по причине наступившей темноты и полагая, что, начав переговоры, наши ослабили бдительность. Он описывает свое положение следующим образом: «Мы были окружены, стеснены обозами и 8000 отсталых, большей частью безоружных, в лохмотьях, являвших совершенное подобие бродящих мертвецов. Направо находилась гора, занятая Русскими; влево Березина и Русские; впереди и сзади стояли Русские; их ядра пробивали наши колонны насквозь. К довершению бедствий, мне донесли, что загорелись мосты при Студянке, где нам надобно было соединиться с армией. После это известие оказалось несправедливым, и мы узнали, что пламя горевшей деревни приняли за пожар мостов. Я послал отыскивать какую-нибудь дорогу для спасения, надеясь впотьмах пробраться тайком мимо Русских, и запретил стрелять.

Пройдя небольшое пространство, я очутился с глаза на глаз с неприятелем, но продолжал марш, в величайшей тишине, по болотам, озерам и лесам, преследуемый и теснимый казаками, ибо ими был узнан. Окруженные со всех сторон неприятельскими огнями, изнемогая от голода, усталости и стужи, едва не утонувши в озере, которое только что замерзло и было от нас скрыто темнотой и снегом, мы положили оружие»[587]. Два бригадных командира дивизии Партуно, из коих одному прострелили колено, а другого ранили ядром в руку, отстали от нее, воротились в Борисов и нашли город уже во власти Графа Платова. Не видя спасения, Французские генералы отправили к Графу Витгенштейну переговорщика, и на следующее утро, в 7 часов, сдались. Всего было взято 5 генералов, более 8000 человек с оружием и безоружных, 800 человек исправной Немецкой конницы и 3 пушки.

Пока Граф Витгенштейн управлялся с дивизией Партуно, Граф Платов и Сеславин подошли к Борисову, куда Сеславин ворвался первый; причем взято много пленных и перед городом захвачено 2 пушки. В то время Чичагов с своей армией, утомленной двумя затруднительными переходами, прибыл из Шабашевичей к мостовому Борисовскому укреплению и тут остановился на ночь, не продолжая марша на соединение с Чаплицем. Он приказал навести на Березине понтонный мост, посредством коего учредилось сообщение Дунайской армии с Графом Витгенштейном и с отряженными от главной армии войсками, то есть Графом Платовым и Ермоловым, находившимся в 18 верстах от Борисова. Граф Витгенштейн поехал в Борисов и условился лично с Чичаговым: произвести в следующий день, 16-го, общее нападение по обоим берегам Березины, следующим образом: 1) Дунайской армии идти к Стахову и далее, где был Чаплиц, и действовать на правом берегу против неприятельских войск, уже переправившихся; 2) Графу Платову и Ермолову перейти на правую сторону Березины и поддерживать Дунайскую армию и 3) Графу Витгенштейну атаковать корпус Виктора и все Французские войска, находившиеся на левой стороне реки и прикрывавшие переправу, еще не вполне совершившуюся. Итак, 16 Ноября должно было возгореться сражению на обоих берегах Березины.

Собранные 14-го и 15-го между Стаховом и Брилем войска, то есть Чаплиц, Корнилов и полки, в сии два дня пришедшие к ним из-под Борисова, стояли в лесу на тех местах, где кончилось дело 14-го числа. Они получили приказание, по сигнальному выстрелу из роты Арнольди, атаковать всей линией неприятеля, не ожидая, для выигрыша времени, армии, долженствовавшей между тем прийти из-под Борисова, где она провела ночь. Чуть стала заниматься заря, как с полетом двух наших ядер раздались ружейные выстрелы. Стоявшие во Французском авангарде, на узкой дороге две пушки тихо пошли назад к своим резервам; рота Арнольди, тоже по 2 орудия в ряд, последовала за ними, поворотила потом по дороге круто направо и едва показалась против площади, где была переправа через Березину, как вдруг встретили ее выстрелы Французской батареи. Наша пехота, тронувшаяся единовременно с артиллерией, попятила неприятелей. Постигая важность, могущую произойти от того, если Русские успеют утвердиться близко от переправы, Ней двинул свою пехоту вперед, стараясь оттеснить нас глубже в лес; потом сформировал колонну кавалерии, из всех, у кого были лошади, начиная от генерала до солдата, и велел ей атаковать. И к нашим войскам подходили в ту минуту подкрепления. Переночевав близ Борисова, Чичагов прибыл в 9 часов утра к Стахову и отрядил в дело Начальника Главного своего Штаба Сабанеева, с 9-й и 18-й пехотными дивизиями. Имея особенное предубеждение к пользе действий рассыпным строем, Сабанеев, не доходя до поля сражения, рассыпал в стрелки более половинного числа обеих дивизий. Но Ней уже успел сделать кавалерийскую атаку. Пробившись сквозь застрельщиков, бросился он на резервы их и на длинную, растянутую цепь подходивших стрелков Сабанеева. Личная неустрашимость наших генералов удержала Нея, особенно блистательная атака Павлоградских гусар, под личным начальством Чаплица, опрокинувших неприятельскую конницу. Потом в продолжение целого дня дрались обоюдные армии в лесу стрелками. Французы лезли вперед с ожесточением, помышляя не о славе выигранного сражения и приобретении трофеев, но имея в виду заслонить отступление армии на Зембин и обеспечить жребий нескольких десятков тысяч безоружных, находившихся еще на левом берегу Березины при войсках, тогда же атакованных Графом Витгенштейном у Студянки. Когда редели цепи застрельщиков, на подкрепление их шли другие. И наши и неприятели теряли много людей, подавались то назад, то вперед. Местоположение было таково, что с нашей стороны, чему в генеральном сражении не случалось примера, единовременно действовали только два орудия, на узкой дороге, при выходе из леса. Тут была сначала рота Арнольди, стрелявшая в 6 смен, то есть поочередно двумя орудиями, но они не были в состоянии держаться более получаса: оканчивалось истреблением людей и лошадей. Тогда на смену поступали новые две пушки. Через три часа, по великим потерям, понесенным сей ротой, была она отослана назад. Ее место заменяли постепенно три роты (Пащенка, де-Бобриша и Пребстинга), действовавшие равномерно в два орудия, точно так, как в роте Арнольди и с теми же потерями, сохраняя однако свою позицию в продолжение 12 часов, под убийственным огнем артиллерии и пуль. Позади Нея стоял в резерве Наполеон с гвардией, а между тем к Зембину тянулись обозы, артиллерия, безоружные и нестроевые, по мере того как переходили они по мостам. До 11-го часа вечера продолжался в лесу между Брилем и Стаховом кровопролитный бой; в нем участвовала только половина Дунайской армии, рассыпанная в стрелки. Не было ни маневров, ни обходов, ни движений колоннами. Остальная часть армии и вся кавалерия, кроме Павлоградского гусарского полка, равно отряды Графа Платова и Ермолова, перешедшие через Березину у Борисова, не были введены в огонь и стояли в резерве близ Стахова.

Обратимся к Графу Витгенштейну. Проведя ночь с 15 на 16 Ноября в Старом Борисове, он приказал Властову идти с авангардом к Студянке, 16-го, в 5 часов утра; за Властовым должен был следовать корпус Берга, в двух колоннах и резерв из Жицкова. Граф Штейнгель остался с корпусом при Старом Борисове, для довершения переговоров с бригадными генералами дивизии Партуно, окончательно сдавшимися, как выше сказано, не ранее утра 16-го числа. Властов встретил при Быче Французские разъезды и, тесня их, приблизился к позиции, занятой Виктором впереди Студянки, на высотах, уставленных артиллерией. Перед фронтом позиции протекал ручей в кустарниках; на левом крыле стояла бригада конницы. Властов выслал стрелков занимать Виктора с фронта; казакам, подкрепленным регулярной кавалерией, велел ударить на конницу левого крыла; против правого фланга Виктора подвез 12 орудий и открыл из них огонь по мосту на Березине. Пока казаки, с переменным успехом, боролись с конной бригадой и егеря перестреливались в кустарниках, наши ядра ложились на мост, в середину столпившихся обозов, поражая людей и лошадей. От разбитых и опрокинутых повозок и экипажей, от скопления мертвых и раненых произошли на мосту ужасное смятение, совершенная остановка: нельзя было подаваться ни взад, ни вперед. Опасаясь обломки моста, толпы двинулись с него назад на берег, между тем как другие стремились с берега на мост. Никакая человеческая сила не могла восстановить порядка. Для облегчения переправы Виктору надобно было непременно выиграть время и отдалить Русскую батарею, громившую мост. Он атаковал центр Властова, с которым не успел еще соединиться бывший на марше корпус Берга. Наступательное движение Виктора было поддержано батареей, поставленной на противном берегу Березины Наполеоном, лично наводившим орудия. Властов отступил. Вскоре подоспел Берг с первой колонной и пришел резерв из Жицкова. Наши двинулись вперед, стрелки перебежали через ручей, но Виктор не дозволил им утвердиться, ввел в дело резерв, прогнал стрелков, перешел ручей и разорвал наш центр. Однако вскоре положен был конец его наступлению. Наши подвезли батарейную роту, и под ее выстрелами выступили из резерва конница и пехота; к ним присоединились минутно отодвинутые назад полки центра. Французы не устояли против напора. Тогда и правое наше крыло подалось вперед. Виктор отвел войска назад, поставил их в полукружие, имея мосты в своем тылу, и отстреливался из батарей; с обеих сторон дело ограничилось канонадой. Если бы в то время все войска Графа Витгенштейна действовали совокупно, погибель Виктора была неизбежна; но корпуса наши были раздроблены: Граф Штейнгель весь день простоял в Старом Борисове, занимаясь обезоружением дивизии Партуно, и пришел на поле сражения ночью, а из двух колонн Берга только одна участвовала в бою; другая долго оставалась назади, по недоразумению, какие нередко случаются на войне, и пришла к Студянке при окончании дела. Темнота вечера прекратила сражение. Кроме убитых, неприятель потерял много людей на мостах, по коим наши батареи возобновили действия, когда после двукратных наступательных движений Виктор был оттеснен назад. Безоружные и нестроевые большими кучами кидались на мосты. Исчезло различие в чинах и звании; никто не внимал голосу начальников; каждый торопился добраться до противоположного берега, сбивал других в воду и, как мог, открывал себе дорогу по грудам тел. Здоровые, раненые и больные были раздавляемы колесами и конскими копытами; зарядные ящики, взорванные гранатами, взлетали на воздух; лошади, с опрокинутыми передками орудий и повозок, ржали, становились на дыбы и, не находя нигде прохода, спирались; другие, столкнутые с моста, падали с людьми в реку. Вопли заглушаемы были жужжанием Русских ядер, треском лопавших бомб и перекатами пальбы, гремевшей на обеих сторонах Березины.

По прекращении сражения у Студянки смятение на мостах не переставало. Вдруг, часу в 10-м бурного холодного вечера, явились там войска Виктора. Оставя у Студянки арьергард, Виктор начал спускаться к переправе с возвышенного берега, где держался весь день. Его колонны очищали себе дорогу прикладами и штыками, делали род траншей из мертвых тел и конских трупов, наваленных по краям мостов. В час пополуночи кончилась переправа Виктора. На мостах все опустело. Толпы отсталых, не успевшие прежде перейти через реку, утомленные тщетными усилиями добраться до берега и потом разогнанные корпусом Виктора, бросались на снежную землю, укрывались в разбитых и опрокинутых повозках. Кто мог, те разводили огонь. В истощении телесных и душевных сил, решались предаться сну или, лучше сказать, забытью и ожидать рассвета. Французские генералы присылали ночью к толпам повеления поспешнее переходить на противный берег, извещая о скором зажжении мостов. Изнеможение безоружных было так велико, что немногие повиновались; большая часть предпочла минутное успокоение плену, почти неизбежному. Стараясь вывесть несчастных из усыпления и заставить переправляться, Наполеон велел, в 5 часов утра, жечь повозки их. Мера сия произвела некоторое действие, тем более что вскоре тронулся к мостам арьергард Виктора, простоявший ночь на левом берегу. Тогда безоружные толпы, подкрепленные кратковременным сном и в убеждении, что за ними не оставалось более войск и никакой защиты от Русских, устремились к реке, но не все успели перейти.

Стало светать. Генерал, имевший поручение истребить мосты, медлил исполнением до последней возможности, желая дать своим соратникам время перебраться. Было дорого каждое мгновение, но промедление не могло продолжаться долее часа. В половине 9-го показалась на возвышенности у Студянки страшная гроза Французов – Донские пики, и мгновенно дано повеление зажечь мосты, ночью покрытые удобозагорающимися веществами. Люди, лошади, обозы опустились в воду. Многие из оставшихся на уцелевшей части мостов покусились переходить по льдинам, спершимся около козел, но были сжаты, затерты льдом, унесены рекой, тщетно боролись с ее течением и вопили о помощи: никто не помогал. Другие пытались спастись вплавь, но утопали или замерзали. Иные бросились сквозь пламя, пожиравшее мост, и вместо избавления находили мучительную смерть. Женщины, дети, грудные младенцы, обвившие свои ручонки вокруг шеи матерей, лежали на льду с размозженными членами. Отчаянные, неистовые крики наполняли воздух, раздираемый пронзительным завыванием северного ветра, который от раннего утра поднялся с метелью, засыпал глаза разноплеменных жертв инеем и снегом, окостенял их руки и ноги. Березина до такой степени запрудилась трупами, что по ним можно было переходить пешком с одного берега на другой[588].

Прежде зажжения мостов выехал Наполеон, 17 Ноября, в 6 часов утра, из Занивок через Зембин в Камень, куда всю ночь и все утро тянулась и бежала его армия, долженствовавшая идти на Вильну через Молодечно, Сморгоны и Ошмяны. Арьергардом командовал Ней, на несколько часов остановленный при повороте из Брилевского леса к Зембину, где скопление людей и тяжестей загромождало дорогу. Узнав об отступлении неприятеля, Чичагов подвинулся к Брилю, нашел на пути 7 брошенных пушек, фуры, зарядные ящики и много отсталых, число коих, вместе со взятыми накануне, в бою под Стаховом, пленными, простиралось до 3300 человек. Дунайская армия не пошла в тот день далее Бриля. За неприятелем был послан только авангард, под начальством Чаплица, состоявший из полков: одного пехотного, 7 егерских, 4 легкой конницы, 8 казачьих и 3 рот конной артиллерии. Чаплиц преследовал Французов до корчмы Кабинской Рудни, но не мог идти скоро. Дорога в лесу вела гатью; Французы завалили ее деревьями и зажгли находившиеся там мосты. Устраивая себе путь, Чаплиц не ранее вечера догнал Нея. Левее находился Ланской, у Плещениц, куда он был отряжен накануне, во время Стаховского сражения, с повелением опережать головы неприятельских колонн. Он сделал нечаянное нападение на Плещеницы и взял одного генерала и фурьеров, заготовлявших помещение для главной квартиры Наполеона.

Когда поутру 17-го Чичагов шел из Стахова к Брилю, Граф Витгенштейн, не могший переправиться через Березину по причине истребления на ней мостов, подвинул авангард на самый берег, впереди Студянки. Поставили пушки и стреляли из них по неприятельским войскам, еще находившимся тогда на правой стороне Березины.

Французы не отвечали на наш огонь, стараясь только уходить. Пространство около Студянки и мостов, более нежели на квадратную версту, уставлено было каретами, колясками, дрожками, фурами, с остатками награбленной в России добычи, из которой неприятели очень немного перевезли за Березину. Тут же стояло 12 пушек, брошенных Виктором. В оба дня взято Графом Витгенштейном 13 000 пленных, полагая в том числе и дивизию Партуно. По берегу бродили лошади и стая веденных неприятелем из Москвы гончих собак, в намерении позабавиться охотой на возвратном пути из России. Граф Витгенштейн назначил 3 дружины для очищения дорог и устройства мостов. Обоз отдан был в добычу войскам. Неприятели, большие и малые, офицеры и солдаты, мужчины и женщины, в рубищах, прикрытые тряпками, лошадиными попонами, с отмороженными членами, дрожа от стужи, бросались в наши ряды и просили именем человечества куска хлеба. Солдаты и ратники, кто сколько мог, уделяли им сухарей; враги целовали руки великодушных воинов. Иные из неприятельских офицеров, которых при взятии в плен не успели совсем обобрать, за пригоршни сухарей отдавали часы, пистолеты, перстни, деньги. Возбужденное вначале чувство сострадания скоро превращалось в омерзение, когда примечали признаки поругания святыни.

Встречались Француженки, сидевшие на лошадях, покрытых, вместо чепраков, обрывками священнических риз; находили сундуки, сколоченные из образов, и другие священные предметы, бесстыдно врагами употребляемые. Солдаты представляли начальству все похищенные святотатцами церковные вещи. Между тем Наполеон, закутанный в соболью шубу, продолжал путь на Камень. Его последние слова на берегах Березины были обращены к артиллерийскому генералу Эбле, зажигавшему мосты. Наполеон сказал ему: «Приберите мертвые тела и побросайте их в воду; Русские не должны видеть нашей потери». Но Эбле было не до похорон; он почитал себя счастливым, что успел сам убраться, оставив не только мертвых, но всех раненых и больных, без перевязки, пищи и помощи. Проклиная Наполеона, они погибли в пустынных лесах от мороза, достигнувшего на другой день до 20 градусов; иных, еще прежде смерти, клевали хищные птицы, пожирали волки.

Так кончилась переправа Наполеона через Березину, стоившая ему до 20 000 пленных, многих тысяч убитых и потонувших в реке, 25 пушек, оставленных на обоих берегах, многих орудий, брошенных в воду, и огромного обоза. Однако, невзирая на великий понесенный неприятелем вред, ожидания Императора Александра не осуществились, потому что врагам не преградили обратного пути, «не истребили их до последнего человека», – как приказывал Государь, и не схвачен был сам Наполеон. Взятие в плен Аттилы новейших времен было бы просто действием случая; один или несколько человек могут проехать почти всегда и везде. И при совершенной гибели войск своих на Березине мог Наполеон спастись, тем удобнее, что находился в краю, преданном тогда его обольщениям. Но армия его должна была понести конечное поражение, если бы с нашей стороны действовали искуснее и решительнее. Дунайская армия так долго простояла у Бреста, что сколько ни ускоряла после марша от Буга к Борисову, но все не могла поспеть вовремя на Березину, отчего нельзя ей было войти в непосредственную связь с Графом Витгенштейном и условиться с ним о взаимных действиях своих. По овладении Борисовом два дня не были собраны сведения о неприятеле. Потом последовало поражение авангарда и отступление армии из Борисова, чем лишились мы сообщений с левым берегом Березины и Графом Витгенштейном. После, по известии о приготовлениях неприятеля к переправе при Ухолоде и Студянке, оставлен был центральный пункт на Березине и предпринято движение к Шабашевичам, без предварительного обозрения берегов Березины и удостоверения в том, где по местоположению выгоднее неприятелю переправиться. Тогда увидели бы, сколько возвышенность левого берега Березины при Студянке, на которую указывали некоторые Генералы, советуя не удаляться от Борисова, благоприятствовала Французам для наведения мостов. Когда двинулись из-под Борисова к Шабашевичам, обнажили Зембинскую дорогу и даже не истребили на ней гатей и мостов. Получив в Шабашевичах донесение о настоящей переправе Наполеона, Дунайская армия не тотчас, но в следующее утро возвратилась назад, отчего утрачена была целая ночь, и, пройдя 20 верст, расположилась она на ночлег у Борисова, хотя нам до переправы неприятельской оставалось не более 13 верст. На другой день тронулись вперед; произошло Стаховское сражение, но его вели не совсем согласно с принятыми на войне правилами.

В Дунайской армии находилось под ружьем:

Из всех Русских армий Дунайская была самая боевая. Беспрерывно шесть лет воевала она с Турками, почти не разряжая ружей. Идучи из Молдавии, все, от Генерала до солдата, пламенели желанием сразиться с Наполеоном, заплатить долг милому Отечеству, умереть за обожаемого Монарха, были уверены, что не только сравняются, но превзойдут своих товарищей, подвизавшихся в главной армии и в корпусе Графа Витгенштейна. С такими войсками не было ничего невозможного: смело можно было идти, поражать головы неприятельских колонн при переправе и потом двигаться всюду, куда потребовала бы надобность. Взамен не прибывшего к армии корпуса Эртеля, пришли на ее подкрепление в день Стаховского сражения: Ермолов, с 14 батальонами авангарда Милорадовича, и весь корпус Графа Платова, но они, равно как половина Дунайской армии, не участвовали в деле. Следовательно, войск было достаточно и можно было если не остановить Наполеона, то затруднить переправу его и удерживать его до тех пор, пока с тыла ударили бы Граф Витгенштейн и Милорадович, пришедшие на другой день в Борисов.

Несправедливо думают, что Князь Кутузов предписывал Чичагову исключительно обращать внимание на нижнюю Березину, будто полагая наверное, что там последует прорыв Наполеона. Фельдмаршал писал Адмиралу от 10 Ноября: «Неизлишне наблюдать, если неприятель повернет с Толочина или Бобра на Погост и Игумен». Второе и последнее повеление было от 13 Ноября. Описав распоряжения, сделанные для главной армии и Графа Витгенштейна, Князь Кутузов, как будто угадывая предпринятое Наполеоном после Березинской переправы движение на Вильну, говорит: «Если Борисов занят неприятелем, то, вероятно, переправясь через Березину, Наполеон пойдет прямейшим путем к Вильне, чрез Зембин, Плещеницы и Вилейку. Для предупреждения сего необходимо, чтоб вы заняли отрядом дефиле при Зембине, в коем удобно удержать можно гораздо превосходнейшего неприятеля. Главная наша армия от Копыса пойдет через Староселье и Цецержин к местечку Березину, во-первых, для того, чтобы найти лучшее для себя продовольствие, во-вторых, чтобы упредить неприятеля, если бы пошел он от Бобра через Березино на Игумен, чему многие известия дают повод к заключениям. Ниже Борисова в 8 верстах, при Ухолоде, весьма удобные броды для прохода кавалерии». Из сих повелений видно, что Князь Кутузов не отвергал возможности переправы Наполеона ниже Борисова, но положительно предписывал одно: необходимость занять Зембин. Если бы исполнили повеление его, уничтожив в Зембинском дефиле мосты и гати, простирающиеся на 2 версты, то после переправы через Березину Наполеону не оставалось бы другого средства к отступлению, как только повернуть влево, на Минск, через Аптополь. Тут вошел бы он в болота и дремучие леса, а Чичагов мог занять чрезвычайно крепкую позицию недалеко от Стахова, позади речки Бродни, перед которой болото шириною в 100 сажен. Следственно, после жестоких потерь, какие неприятель должен был понести на переправе через Березину, если бы и успел он перейти через нее, то был бы в необходимости предпринять другой прорыв и сбивать Русских с позиции при Бродне. Для атаки требовалось время, а между тем подоспевали Граф Витгенштейн и отряженные от главной армии корпуса. Куда Наполеон ни обратился бы между позициями Зембинской и Стаховской, везде увязал он в бездонных, не совсем замерзших топях; лишенный продовольствия и без покрова, с изнуренными войсками, при вьюгах и холоде, он должен был пасть под нашими выстрелами, сдаться или погибнуть с голода и стужи. До какой степени предусмотрительность Князя Кутузова насчет Зембина была основательна, и сколь важно было истребление там мостов и гатей, что, впрочем, и исполнить было легко, доказывается следующими обстоятельствами. Инженерный Генерал Ферстер, после прорыва Наполеонова посланный Государем в Борисов для собрания разных сведений о происходивших на Березине действиях, доносил: «В Зембинских дефилеях узкие проходы и худые мосты, болотом окруженные, могли способствовать к совершенному почти истреблению неприятеля, ежели бы сей дефиле был осмотрен надлежащим образом и мосты были уничтожены». Сами Французы пишут: «Если бы Русские сожгли Зембинские мосты, то нам ничего другого не оставалось бы, как повернуть к Минску, налево, где была армия Чичагова, потому что вправо на несколько лье непроходимые болота и топкие леса: Наполеон не имел бы никакого средства к спасению»[589]. Другой писатель говорит: «Стоило только какому-нибудь казаку взять огня из своей трубки и зажечь мосты, тогда все усилия наши и переход через Березину сделались бы тщетны. Взятые на узком пространстве между болот и реки, без пищи и приюта, подверженные нестерпимой метели, главная армия и ее Император были бы принуждены сдаться без боя»[590]. Свидетель Березинской переправы, Генерал Жомини выражается так: «Болота еще не совсем замерзли, и если бы Русские имели время сжечь Зембинские мосты, то все было бы потеряно»[591]. Один из опытнейших генералов Наполеоновой армии, Дюмас, говорит: «Проходя по Зембинским мостам, единственной дороге через болото, простирающееся на милю, мы убедились в ужасной опасности, которой избегли: ничего не было легче неприятелю, как разломать или сжечь сии мосты»[592].

Не одной Дунайской армии, но и Графу Витгенштейну надлежало препятствовать неприятельской переправе. По соображению обстоятельств и воле Князя Кутузова должен был он оставаться на берегах Улы до получения верных известий: куда пойдет Наполеон, на Лепель или Борисов? При отступлении Виктора от Череи, для заслонения дороги от Орши в Борисов, Граф Витгенштейн не атаковал его всеми силами, но ограничивался одними натисками на его арьергард, не имевшими ни малейшего влияния на ход дел, потому что во время авангардных сшибок Наполеон продолжал беспрепятственно движение к Борисову. Осторожность действий Графа Витгенштейна от Улы до Баран имела основанием следующие причины: 1) он не знал и не мог себе представить в полной мере расстройства главной Французской армии, бегство коей по Оршанской дороге закрывал от него Виктор, с полками, большей частью сохранявшими воинское устройство. Получаемые Графом Витгенштейном о сей армии известия были различны. По одним Наполеон вел с собою 60, по другим 80 тысяч человек, а наблюдениями посредством обыкновенных на войне обозрений нельзя было узнать, сколько находилось при Наполеоне войск, сохранивших оружие; 2) обрушиться всем корпусом на Виктора удерживало Графа Витгенштейна также опасение близости главной неприятельской армии и заботливость в случае поражения своего предать во власть неприятеля путь, по которому мог тогда Наполеон повернуть вправо к Двине на соединение с Макдональдом, Вреде и Литовской конфедерацией. Таковы были причины медленных и излишне осторожных движений Графа Витгенштейна, дозволивших Наполеону прийти в Борисов безвредно. В тот день, когда Наполеон тянулся вверх по Березине из Борисова к Студянке, Граф Витгенштейн пришел в Кострицы и здесь слишком поздно узнал о движении Наполеона к Студянке, которое не могло бы ускользнуть от нас, если бы мы имели разъезды в правой стороне; они непременно наткнулись бы на Французов и донесли, куда идет неприятель. Известясь о начале переправы Наполеона через Березину и найдя дорогу на Веселово и Студянку непроходимой для артиллерии, Граф Витгенштейн обратился на Старый Борисов и весь корпус употребил на отрезание одной дивизии, Партуно, а между тем целый день, 15-го, Наполеон спокойно продолжал переправу. При нападении на Виктора, 16-го числа, при Студянке, корпус Графа Штейнгеля оставался слишком долго при Старом Борисове для обезоружения Партуно, а вторая колонна, Берга, не поспела в надлежащую пору, отчего Виктор имел возможность держаться целый день, не был совершенно разбит и потоплен в Березине или взят в плен со всеми толпами безоружных, находившимися на левом берегу ее.

Представляют еще два, но несправедливые, замечания против действий Графа Витгенштейна: зачем не перешел он через Березину на ее верховье и правым берегом ее не соединился с Чичаговым? Затем, что ему надлежало стоять на Уле, доколе он не узнает о действительном направлении Наполеона, а узнавши, поздно уже было предпринять это движение, ибо оно не могло совершиться иначе, как большим обходом и проселками, едва проходимыми в глубокую осень, отчего нельзя было поспеть вовремя к Дунайской армии и вместе с нею встретить Наполеона на переправе. Другое обвинение, столь же неосновательное, состоит в том, что будто не надобно было атаковать Виктора у Студянки, но надлежало переправиться по понтонному мосту на правый берег Березины и соединенно с Дунайской армией идти из Стахова к Брилю. Это нельзя было исполнить потому, что 15-го вечером, когда Чичагов навел мост на Березине, путь к переправе был для Графа Витгенштейна загражден стоявшей у Старого Борисова дивизией Партуно и переговоры с нею еще не были кончены. Да и к чему послужило бы скопление сил наших на правом берегу Березины, в лесах, в день Стаховского сражения, когда большая часть находившихся там Русских войск не участвовала в деле? Пункт атаки у Студянки был избран удачно, но назначенные для нападения войска пришли туда слишком поздно. Гибельна была бы переправа для Наполеона, если бы Граф Витгенштейн двумя сутками или даже одним днем ускорил прибытие свое на Березину и нападение на тыл неприятельской армии, между тем как Чичагов удерживал ее на правом берегу. Видя спасение Наполеона от неминуемой беды на Березине, иностранцы приписали успех прорыва воинским дарованиям и искусству Наполеона, хотя нет никакой славы переходить с превосходными силами через реку, слабо с противоположного берега обороняемую, не бывши притом тревожимым нападениями с тыла. Спрашивают: почему не лежал Князь Кутузов на плечах Наполеона у Березины? Два дня удержанный под Красным необходимостью выждать поражение Нея, Князь Кутузов не мог выступить оттуда прежде 8 Ноября, в тот день, когда Наполеон переправлялся уже в Орше. Неприятели были далеко впереди нашей главной армии, на дороге кратчайшей, где нельзя было идти Князю Кутузову, по причине совершенного ее разорения, и потому обратился он влево на Копыс, отправив вперед, 11 Ноября, Милорадовича с третьей частью армии, предшествуемого заблаговременно, вскоре после Красненского сражения посланными к Копысу партиями, для разогнания находившихся там неприятельских команд и наведения моста на Днепре. Следственно, для переправы Милорадовича, а за ним главной армии надлежало предварительно поставить мост, между тем как Наполеон переходил через Днепр в Орше по готовому, находившемуся там мосту. Такова была главная причина, почему ни армия наша, ни Милорадович не поспели на Березину во время переправы Наполеона. Сверх того, полагая спасение в одной быстроте, Наполеон, невзирая на тьму людей, падавших от усталости и бессильных выдержать форсированные переходы, шел так скоро, что главной армии очень трудно было догнать его. Но, силясь нанести ему возможный вред при Березине, где должны были встретить его Чичагов и Граф Витгенштейн, Князь Кутузов отрядил за Французами всех партизанов, Графа Платова с 13 Донскими полками и Милорадовича с одним кавалерийским корпусом и 54 батальонами пехоты. Таким образом, по распоряжениям Князя Кутузова должно было находиться у Березины столько войск, что победа казалась неотъемлемой. Дунайская армия стояла впереди Наполеона; Граф Витгенштейн вправо от него; по пятам неприятеля шли Граф Платов и Милорадович. Назначив такое большое количество сил навстречу, в правый фланг и в тыл Французов, самому Фельдмаршалу с остальными войсками не оставалось другого пути, как влево, дабы ударить на Наполеона, если он обратится к нижней Березине или Бобруйску. Вынужденный ожидать подвозов продовольствия и построения моста в Копысе, Князь Кутузов не мог скоро переправиться через Днепр. Кроме того, армию, шедшую безостановочно из Тарутина и на пути выдержавшую три генеральные сражения, под Малоярославцем, Вязьмой и Красным, надобно было сохранить в возможном устройстве, как надежный оплот, или, говоря словами Фельдмаршала, «чтоб было с чем прийти на границу». Вот еще его слова, тогда же сказанные: «Европа должна видеть, что наша главная армия действительно существует, не есть призрак или тень. Правда, она уменьшается на марше, но месяц покоя и хорошие квартиры оправят ее. Только сильная армия может дать нам вес в делах политических и склонить Германию на нашу сторону». Если Чичагов и Граф Витгенштейн так мало успели задержать Наполеона на Березине, что из всех войск, отряженных с Милорадовичем, которого сам Суворов называл «крылатым», поспел к Стаховскому сражению только Ермолов с 14 батальонами, то тем менее возможно было главной армии прийти туда в урочное время, и когда? В глухую осень, по боковым дорогам, среди вьюг и метелей. Князь Кутузов не хотел раскидать по дорогам основной силы Русской армии, преимущественно носившей на себе всю тягость необычайного похода. Война далеко не была кончена. За Березиной стояли Макдональд, Князь Шварценберг и Ренье, а между Одером и Неманом Ожеро. Соединив сии корпуса, находившиеся в полном числе людей, Наполеон мог еще иметь грозное ополчение, против которого надобно было сохранить достаточно сил. Принимая в соображение свойства и могущество Наполеона, часто говаривал Князь Кутузов, что и по изгнании его из России война не прекратится и нам будет предстоять новая, может быть, ужаснее первой, борьба с Европой. Он полагал недостаточным отбить нашествие Наполеона и, нося на своих плечах оборону Царства Русского, распространял виды на будущее, представлявшее еще длинный ряд усилий для окончания того, что начал он с необычайным успехом, рассеяв в прах главную армию Наполеона и обратив его самого в бегство. Впрочем, если на Березине неприятель избегнул конечного поражения, то после переправы сей немедленно пришел он в совершенный беспорядок, ибо потери Наполеона на Березине преимущественно, почти исключительно, пали на корпуса Виктора и Удино и отряд Домбровского, которые из всей его армии одни имели еще вид и силу образованного войска. Прочие корпуса, расстроенные голодом и поражениями, претерпенными от Москвы до Березины, все, кроме гвардии, были не что иное, как перемешанные толпы солдат разных войск. По прошествии нескольких дней после Березинской переправы слились в одно целое с этими кучами остатки корпусов Виктора и Удино, даже самая гвардия, и все вместе побежало по Виленской дороге навстречу лютейших бедствий.

От березины до бегства Наполеона из России

Направление Русских войск после Березинской переправы. – Повеления Князя Кутузова о дальнейших действиях. – Распоряжения Наполеона и намерение его остановиться у Сморгони. – Маре скрывает поражения Наполеона. – Действия близ Риги. – Движения Сакена, Князя Шварценберга и Ренье. – Преследование главных неприятельских сил. – Князь Кутузов отправляется в средоточие армий. – Бедствия. – Наполеон помышляет об отъезде из России. – Бюллетени. – Обнародованное Князем Кутузовым известие из армии. – Бегство неприятелей. – Распоряжения Кутузова к сражению при Вильне. – Бегство Наполеона из России. – Его последние приказания.

На другой день после сражений при Стахове и Студянке, 17 Ноября, Наполеон был с армией на Виленской дороге, между Зембином и Каменем, преследуемый Чаплицем. Чичагов, Граф Платов и Ермолов, с авангардом Милорадовича, между Брилем и Стаховом; Граф Витгенштейн у Студянки. Наши Генералы отправили к Князю Кутузову донесения о происшествиях во время неприятельской переправы и в ожидании его повелений условились о следующем[593]: Дунайской армии идти непосредственно за Наполеоном, Графу Витгенштейну правее, Графу Платову обходить неприятеля с левой стороны. В тот же день пришел в Борисов Милорадович, после чрезвычайно трудных и усиленных переходов, «которые, – как он доносил, – соделывала возможными одна добрая воля солдат»[594]. Следственно, если бы Чичагов и Граф Витгенштейн только один лишний день задержали Наполеона на Березине, то подоспел бы к ним Милорадович! Вот лучшее доказательство, что при отправлении Кутузовым третьей части главной армии в погоню за неприятелем не было утрачено времени. Желая согласоваться с движениями Чичагова и Графа Витгенштейна, Милорадович хотел идти из Борисова по левой стороне Виленской дороги, на Юрьево, находясь в таком расстоянии от Дунайской армии, чтобы можно было содействовать ей в случае атаки на неприятеля[595]. Сих мер не привели тотчас в исполнение. Чичагов остался дневать у Бриля, а Милорадович в Борисове, откуда ему нельзя было выступить немедленно, потому что задние войска его и провиантские подвозы еще не приходили. Граф Витгенштейн тоже не мог скоро переправиться из Студянки на правый берег Березины. Наведению понтонных мостов мешали шедший по реке лед и наполнявшие ее человеческие и лошадиные трупы, хлам обрушившихся неприятельских мостов, потопленных Французских обозов и орудий. На первый случай, кроме авангарда Чаплица, посланы были за неприятелем только легкие войска: 1) от Графа Платова казачьи отряды, левой стороной Виленской дороги; 2) от Чичагова, по тому же направлению, отряженный накануне Стаховского сражения Генерал-Майор Ланской и 3) от Графа Витгенштейна два отряда: Графа Орлова-Денисова на Камень и Генерал-Адъютанта Кутузова к Докшицам, наблюдать за Вреде[596].

В тот день, 17-го, Князь Кутузов был с главной армией в Михеевиче, на походе в Ушу, и уже имел накануне от партизана Графа Ожаровского донесение о переправе Наполеона через Березину. Сначала он усомнился в истине сего показания и к главным начальникам, находившимся на Березине, послал узнать: справедливо ли уведомление о прорыве Французов? «Известился я вчерашнего числа, – писал он Чичагову, – что будто Наполеон с армией своей перешел при Веселове чрез Березину. Сему почти и верить не могу, зная, что дорога, по которой неприятель к Веселову идти должен, открывается с правого берега Березины, а равномерно, заняв дефилей при Зембине малым отрядом, можно воспретить в сем месте сильному неприятелю переход через реку. Ожидая от вас с нетерпением подробного известия о сем происшествии, прошу объяснить мне: какие меры и направления взяли вы после перехода неприятелей?»[597] Недолго продолжалось сомнение Князя Кутузова: подтвердительные донесения о переправе Наполеона через Березину приходили одни за другими. Досада Кутузова была чрезвычайная. Когда миновались первые вспышки гнева его, он сказал: «Бог довершит то, чего не умели сделать отдельные генералы. Немногого недоставало, и наш брат Псковский дворянин взял бы Наполеона в плен!» Еще не изгладилось из памяти современников, что значил Наполеон, а потому понятно прискорбие Князя Кутузова при известии о неудаче, но память его должна утешиться тем, что он первый нанес смертельный удар сильному, неукротимому врагу, восставшему против России. Для дальнейших действий и в намерении не допустить Наполеона соединиться с корпусами, находившимися в Литве и Курляндии, Князь Кутузов дал следующие повеления: 1) Чичагову идти по следам Наполеона; 2) Графу Платову выиграть марш над неприятелем и потом атаковать головы колонн его и фланги; 3) Графу Витгенштейну следовать через Плещеницу, Вилейку и Неставишки к Неменчину и быть правее от Чичагова, но всегда в связи с ним; 4) главной армии переправиться через Березину 19 Ноября при Уше, оставить Минск влево и идти на Раков, Воложин, Ольшаны и Новые Троки; 5) Милорадовичу направиться через Логойск, Радошкевичи и Хохлы, на Ольшаны. «На сих четырех пунктах, – доносил Князь Кутузов Государю, – найдет армия лучшее для себя продовольствие и может легко воспретить соединению корпусов Макдональда и Князя Шварценберга с Наполеоном»[598]. Граф Ожаровский послан был с отрядом левее от главной армии через Новогрудек на Белицу; Сеславину и Давыдову приказано, не обращаясь на отступавшего неприятеля, устремиться прямо на Ковно, для истребления находившихся там запасов[599]. Тучкову, принявшему вместо Эртеля начальство над Мозырским корпусом, велено идти в Минск.

После переправы через Березину цель Наполеона состояла в поспешном достижении до Сморгон, где надеялся он найти запасы и хотел остановиться в следующем расположении: 1) сам Наполеон с гвардией в Сморгонах; 2) Вице-Король и Даву между Сморгонами и Молодечной, находясь в сообщении, влево, с перешедшим из Докшиц в Вилейку Баварским корпусом Вреде, а вправо открывая связь с Князем Шварценбергом и Ренье; 3) Виктору и Нею приказано было составлять арьергард, прикрывая зимние квартиры, где сохранившие оружие войска должны были хоть сколько-нибудь оправиться; 4) безоружным и больным, не останавливаясь, идти в Вильну; 5) из Молодечно Польскому корпусу Понятовского обратиться на Олиту, а всем спешенным кавалеристам на Мереч, где были кавалерийские депо и ремонты; 6) Жюно, с остатками Вестфальского корпуса, прикрывать движение безоружных, больных, Польского корпуса и безлошадных кавалеристов. Укрепления Вильны, начатые неприятелем по занятии ее в Июне месяце, велел Наполеон оканчивать со всевозможной поспешностью, как равно и заложенный там укрепленный лагерь. Находившемуся в Вильне Министру Иностранных Дел Маре и главному чиновнику, поставлявшему неприятелям продовольствие, предписано было выслать в Сморгоны сколько можно более хлеба, вина и мяса. Туда же приказано направить из Вильны все войска и команды, какие находились в Вильне и ее окрестностях, в том числе дивизию Луазона, корпуса Ожеро, которая незадолго перед тем пришла в Вильну из Пруссии, в битвах не участвовала и была в полном составе людей. Маршалу Ожеро, во все время похода расположенному в Пруссии, писано об отправлении к Неману стоявшей на Висле дивизии Геделе; Макдональду велел Наполеон не трогаться из окрестностей Риги, дабы пребыванием его в Курляндии показывать, что Наполеону еще не было крайней необходимости притягивать к себе все войска, отступлением его не обнажать Прусскую границу и тем не дать Русским войскам возможности вторгнуться в Пруссию. Напротив, Князю Шварценбергу и Ренье приказано было согласовать свои движения с движениями главной армии. Наконец писано к Маре о выпровождении, под благовидным предлогом, в Варшаву проживавших в Вильне с начала похода всех чужестранных Посланников и поверенных в делах, аккредитованных при Тюильрийском Дворе. Наполеон не хотел, чтобы дипломаты, приглашенные из Парижа быть свидетелями его побед и покорения России, увидели, в каком жалостном и карикатурном состоянии армия его должна была прийти в Вильну[600].

Надобно отдать справедливость бдительности Французской полиции. Во всем занятом неприятелями крае никто не знал о погибели Наполеоновой армии при отступлении из Москвы. Вильна была под преимущественным надзором полиции и долее всех оставалась в неведении о военных происшествиях. Когда услышали там о взятии Чичаговым Минска, то сначала испугались, но вскоре успокоились, прочитав в газетах, будто движение Дунайской армии совершенно сообразно с намерениями Наполеона и есть не что иное, как поставленная для нее западня. Всеми средствами, письменными и словесными разглашениями, старался Маре поддержать уверенность Литвы и Европы в постоянной поверхности Наполеона над Русскими, выдумывал небывалые успехи Французского оружия и представлял их блестящими победами. Желая придать более достоверности мнимым торжествам Наполеона, приказывал он отправлять молебствия о победах и давал праздники, являясь на них окруженный представителями союзных с Наполеоном Дворов.

О поражениях своего повелителя он совсем не упоминал или изображал их в искаженном виде. В то время, когда дорога от Москвы до Березины устлана была остовами Наполеоновых войск, данники его все еще трепетали при его имени, верили существованию Великой Армии, постыдное бегство ее считали за искусный отступательный маневр и снаряжали новые войска для ее подкрепления.

Не одних Поляков и не одни иностранные Дворы морочил Маре вымыслами лжи: он обманывал даже отдельных корпусных командиров, Макдональда, Князя Шварценберга и Ренье. И от них скрывал он поражения Наполеона, сообщая им самые успокоительные известия о главной армии. Потому ни один из сих генералов не принимал мер сблизиться с ней или помочь ей какими-либо движениями. Макдональд по-прежнему спокойно стоял в Курляндии, издали наблюдая Ригу. Рижский Военный Губернатор Маркиз Паулучи ограничил свои действия нападением на Фридрихштат; он хотел овладеть им, в намерении лишить Макдональда возможности делать набеги на Лифляндию и Псковскую губернию, на что, впрочем, неприятель ни разу не покушался и о чем даже не помышлял. В Фридрихштате находилось 800 Баварцев и 3 Прусских эскадрона. Атакованные, 3 Ноября, с двух сторон, они очистили город и отошли к Якобштату. Макдональд послал на другой день отряд вытеснить наших из Фридрихштата и велел Пруссакам атаковать Левиза, стоявшего при Даленкирхе, на позиции, представлявшей неприятелю удобность обойти ее. Левиз отступил и занял другую позицию, в 3 верстах позади первой и в 14 от Риги. Произведенное на нее, 4 Ноября, нападение было нерешительно и потому безуспешно. Пруссаки отступили; наши передовые цепи расположились вдоль Миссы, где изредка, при бесполезных обозрениях, перестреливались ведеты. Перестрелки были даже вредны. Йорк писал к находившемуся при Маркизе Паулучи, бывшему некогда Адъютанту Генерала Моро, Рапателю, что сшибки на передовых цепях по-пустому озлобляют войска, порождая в Русских и Пруссаках ожесточение, дотоле между ними не существовавшее. Вообще на всем пространном театре Отечественной войны не было места, где с открытия похода до его окончания действовали с большей вялостью, как под Ригой. В Петербурге и вообще в России совершенно охладели к маловажным известиям, заключавшимся в донесениях, оттуда привозимых, и перестали покупать печатные реляции о происходивших там действиях.

Что касается Князя Шварценберга и Ренье, то они, после бывшего, 4 Ноября, при Волковиске дела, шли за Сакеном к Бресту и Ковелю. Австрийцы преследовали его главными силами, только до Мухавца, но очень медленно, изнемогая под суровостью непогод. Довольный отдалением Сакена от главного театра войны к Бугу, Князь Шварценберг оставил против него Ренье у Бреста и Ружан и сам обратился назад, в погоню за Чичаговым, но дальше Слонима не пошел он по двум причинам: 1) за наступившими морозами, губившими в его корпусе много людей; 2) от совершенного неведения о Наполеоне. 12 дней не получал он известий о главной неприятельской армии, находившейся между Смоленском и Березиной и потерявшей сообщения с Вильной, прерванные нашими легкими войсками. Наконец пришло к нему от Маре письмо, отправленное по повелению Наполеона, тотчас после переправы через Березину. Маре уведомлял Князя Шварценберга, будто Наполеон одержал совершенную победу над Чичаговым и Графом Витгенштейном, взял у них 6000 пленных, разбил до такой степени Дунайскую армию, что в ней осталось под ружьем 7000 пехоты и 6000 конницы, прибавляя, что о Князе Кутузове нет слухов и главная Французская армия идет на зимние квартиры. «Император, – говорил Маре Князю Шварценбергу, – полагает чрезвычайную важность в наблюдении вашем за движениями главной армии и действовании в смысле нынешнего положения дел. По мнению Его Величества, быстрота ваших маршей должна иметь величайшее влияние на ход дел»[601]. Не понимая столь темного и двусмысленного повеления, Князь Шварценберг просил Маре объяснить: в чем должен состоять его маневр и какое было положение главной армии, ему совсем неизвестное. В ожидании ответа он не выступал из Слонима и только посылал разъезды к Новогрудку и Несвижу. Сакен стоял между Ковелем и Любомлем и не мог покуситься ни на какое предприятие против Ренье, имея мало войск. Во время отступления от Волковиска к Бресту получил он от Чичагова повеление отправить половину своего корпуса к Дунайской армии, бывшей тогда на марше из Минска к Борисову. Он послал требуемые войска с Эссеном, приказав ему идти на соединение с Чичаговым через Пинск, или Несвиж, или как обстоятельства позволят[602]. Эссен узнал на походе, что Пинск занят неприятелем. Не полагая себя довольно сильным пробиться через Пинск и не решаясь возвратиться к Сакену, что было противно данному ему повелению, повернул он направо, для соединения с Дунайской армией через Овруч и Мозырь. От стечения сих обстоятельств корпус его ослабил своим удалением Сакена, не мог поспеть на усиление Чичагова и шел от Пинска через Овруч к Припети, в то время когда наши армии были на марше в противную сторону, то есть от Березины к Вильне.

Оставим отдельные корпуса Макдональда у Риги, Князя Шварценберга в Слониме, Ренье и Сакена у Бреста и Любомля, Эссена на марше в Мозырь и обратимся на правый берег Березины к главным армиям. Движения их представляли, с одной стороны, стремительное бегство Французов, а с другой – быстрое за ними преследование и мщение праведного Неба, разразившееся над врагами. Весь день, последовавший за Березинскими сражениями, 17 Ноября, тянулись неприятели из Зембина к Камену, 18-го вышли из дремучих лесов и прибыли в Плещеницу. Тут, в открытых местах, не давали им ни на минуту отдохновения. 18-го Чаплиц с авангардом Дунайской армии сильно напирал на их арьергард, бывший сперва под начальством Нея, а потом Виктора, и отбил 7 пушек; 19-го, вместе с Графом Платовым, настиг он Виктора у Хотавичей, не дозволил ему расположиться на ночлег, как хотел было Виктор, сбил его с позиции и опять взял 7 орудий[603]. 20-го продолжал он гнать Французов. Пользуясь лесным местоположением, неприятели защищались, но обращены назад с потерей одной пушки; 21-го Чаплиц взял 10 орудий, и 22-го подвинулся к Молодечно, где был Наполеон. За Чаплицем выступили наши главные силы, скопившиеся у Березины. 22-го, в день приезда Наполеона в Молодечно, находились: Чичагов в Илии, Милорадович на марше из Юрьева в Радошкевичи, Граф Витгенштейн в Камене, Князь Кутузов, переправившийся 19-го через Березину, на марше из Раваниц в Шипяны. В Раваницах поручил Князь Кутузов главную армию Тормасову, приказав ему впредь до повеления продолжать движение на Раков, Ольшаны и Новые Троки, а сам вознамерился ехать через Косино и Радошкевичи, чтобы сблизиться с Чичаговым, Графом Витгенштейном и Милорадовичем. По 10 обывательских телег и 60 лошадей были выставлены на каждой станции. Взяв с собою небольшое число самых нужных офицеров, в трескучий мороз, отправился Князь Кутузов в средоточие отдельных армий для личного распоряжения их действиями, ибо они находились уже вблизи одна от другой. Фельдмаршал приехал на ночлег в Косино 22 Ноября, день достопамятный в Отечественной войне, когда Наполеон решился обнаружить перед целым светом неудачу своего нашествия.

Расстройство неприятельской армии в последнюю неделю бегства от Березины до Молодечно достигло до невероятной степени от наступившей вдруг жестокой стужи; с 16 Ноября постоянно было больше 20 градусов мороза. 22 Ноября едва можно было говорить; от холода спиралось дыхание. Стиснув зубы, враги шли и бежали в безмолвном отчаянии; ноги обвертывали попонами, ранцами, старыми шляпами, окутывали голову, лицо и плечи мешками, рогожами, окладывались сеном и соломой; добыть лошадиную шкуру почиталось за счастие. На дороге находилось немного уцелевших селений: все они при шествии неприятеля внутрь России, а после мародерами были, более или менее, ограблены, разорены, выжжены. Когда Французам пришлось бежать назад по дороге, ими опустошенной, то, завидя какое-нибудь строение, они спешили к нему, но дома были пусты, и в них раздавался лишь свист порывистых ветров. Не находя крова, неприятель жег на пути своем дома, клети, хлева, заборы, для того только, чтобы согреться хоть на одном ночлеге. На пожарищах лежали кучи солдат; приблизившись к огню, они не имели более силы отойти от него. Нам случалось заглядывать в полусгоревшие корчмы: посредине обыкновенно находился курившийся огонек, а вокруг на полу замерзшие неприятели. Ближайшие к огоньку еще шевелились; прочие, в искривленном положении, с судорожными лицами, лежали как окаменелые. У многих вместо слез выступала кровь из глаз, и потому без преувеличения можно сказать, что враги проливали кровавые слезы. Подобно теням бродили они по пепелищам и среди пустынь, где не было ни движения, ни жизни; опершись на деревья или сучья, шатались они на ногах; лишенные всяких пособий к облегчению страданий, в тщетной борьбе с смертью, падали без чувств, на безлюдных, снежных полях. Сами не зная куда, тащились иные по дорогам, с примерзшей к ногам соломой, с почерневшими от грязи ступнями, покрытыми ледяной корой, зараженными антоновым огнем. С отмороженными по колени ногами, окутанные в отвратительные ветошки, с закоптелыми от дыма лицами, небритыми бородами, дикими глазами, иные не могли ходить и ползали на руках. Многие приходили в бесчувственность, лишались слуха, языка и ума; как шальные, выпуча глаза, смотрели на наши войска и ничего не понимали. В беспамятстве ложились на горячие угли и погибали в огне, грызя себе руки, пожирая стерво и человеческое мясо. Вместо последнего прощального вздоха с жизнью испускали из уст клокотание замерзавшей пены.

Биваки были так же пагубны, как и сильные дневные марши. Приходя к ночлегу, изнеможенные, полузамерзшие, бросались вокруг огней; крепкий сон одолевал их, и жизнь угасала прежде, нежели потухали огни. Не всегда и на биваках находили неприятели успокоение, потому что их тревожили Донцы. При одном имени «Казак!» сдавались Французы или бежали дальше, искать другого уголка оледеневшей земли, где усыпление превращалось в сон вечный. Пленными уже давно у нас пренебрегали. Часто они отставали толпами от неприятельского арьергарда, шли навстречу нашим войскам, от которых целым тысячам пленных давали иногда не более двух, трех казаков, Башкирцев или поселян. Нередко бабы, одна впереди, другая позади, гнали дубинками стада Европейцев. Даже с ружьями шатались Французы между снежными сугробами, в стороне от дороги, но никто ими не занимался. Они подходили к нашим колоннам и бивакам, окутанные и скорчившиеся, как безобразные чучелы, слабым голосом вымаливая куска хлеба. Сострадание добрых Русских солдат превозмогало святое чувство мщения: они делились с врагами сухарями и чем могли. С благоговением надобно сохранить в памяти сию черту великодушия наших солдат и офицеров, отдававших последний кусок хлеба врагам, просившим пропитания. Господь Бог помянет в Царствии Своем эти крупицы милосердия. Как обыкновенно случается в общественных несчастиях, разность отличий, чинов, состояний исчезла: генералы и солдаты, господа и слуги пили гибель из одной круговой чаши. Свирепость судьбы уравняла всех и породила зло, ужаснейшее мороза и голода – неповиновение, неуважение к старшим. Один генерал подошел греться к огню, у которого сидели солдаты; они отогнали его, сказав: «Сам принеси полено!» С великим трудом и убедительными увещаниями удерживали людей в арьергарде; сделав несколько выстрелов из ружей и пушек, пехотинцы оставляли ряды, канонеры убегали от своих орудий. Решительно со всяким часом и во множестве увеличивалось число солдат, бросавших оружие, и офицеров метавшихся с безоружными толпами.

Перестали полагать себя принадлежащими армии, сила коей состоит в стройном соединении и согласии всех частей: каждый почитал себя за странника, застигнутого в пути бедствием и долженствующего искать собственного спасения всеми возможными средствами.

Безмолвный свидетель гибели войск, чувствуя свое бессилие отвратить ее, потому что человеку нельзя спорить с Богом, Наполеон убедился в невозможности исполнить принятое им после Березинской переправы намерение остановиться между Сморгонами и Молодечно, где он хотел привести армию в какой-нибудь порядок. Армия переставала существовать, разрушалась с такой неимоверной быстротой, что, не видя средств спасти ее и будучи при ней зрителем, не действователем, Наполеон занялся предположениями совсем другого рода: мыслью об отъезде из России. Вопрос: выгоднее ли ему отправиться в Париж для собрания новых сил или оставаться при издыхавших войсках, был, как будто мимоходом, невзначай, предложен им в разговоре, но для доверенных лиц послужил достаточным указанием тайных намерений его. Надлежало устранить одно затруднение: как показаться в Париже, когда все бюллетени не преставали пять месяцев трубить о победах Наполеона в России? Бюллетени были за нумерами. 19-й возвестил о занятии Москвы; последующие три содержали в себе исчисление найденных там запасов, снарядов и описание пожара. 23-й и 24-й истощались в похвалах Русскому климату. В 25-м Наполеон говорил, что он выступил из Москвы, но оставил гарнизон в Кремле и идет на зимние квартиры, но куда – еще неизвестно, однако во всяком случае в намерении стать ближе к Петербургу. 25-й бюллетень заключался следующими словами: «Погода прекрасная, как во Франции в Октябре, даже немного теплее, но в начале Ноября будет холодно. Все заставляет помышлять о зимних квартирах, особенно нужных для конницы; пехота поправилась в Москве и находится в отличном состоянии». В 26-м бюллетене, из Боровска, представлен обзор военных действий, разумеется, самым превратным образом; в окончании сказано: «12/24 Октября Император надеется выступить к Двине и занять там позицию, приближающую его к Петербургу и Вильне. Русские не могут надивиться погоде: видим солнце и ясные дни Фонтенеблоских прогулок. Мы находимся в чрезвычайно изобильном краю; его можно сравнить с самыми плодоносными странами Франции и Немецкой земли». В 27-м бюллетене, из Вереи, изображено сражение при Малоярославце и между прочим сказано: «Русская армия рассеяна; главная сила ее состоит из вновь пришедших с Дона полков». Потом две недели не издавалось бюллетеней, и 28-й был прислан из Смоленска, с объявлением, что началась зима, пало 3000 обозных лошадей и брошено до 100 зарядных ящиков. О дальнейшем отступлении армии не сказано было в нем ни слова, из чего в подвластных Наполеону и союзных с ним Государствах заключали о намерении его стать на зиму между Днепром и Двиной.

В редком доме во Франции, Германии, Италии и других землях не было разложенной на столе карты России. С живейшим любопытством тысячи следили за исполинским нашествием Наполеона, жаждая знать о людях, близких сердцу их, увлеченных завоевателем в дальний Север, куда обращались взоры всех и потому еще, что от успеха или неудачи в нашествии на Россию зависело будущее политическое и нравственное состояние нашего полушария. Истина происшествий была от всех сокрыта; знали ее только в Англии, посредством писем, получавшихся там из Петербурга, но сношения Англии с твердой землей, за исключением Испании и Португалии, были строжайше запрещены Наполеоном. Знали ее отчасти в Вене и Берлине, где, однако, не вполне верили нашим успехам, и, из страха к Наполеону, приходившие известия сохранялись Кабинетами как Государственная тайна. Оглашалось одно то, что хотел Наполеон делать известным, и потому до Ноября месяца верили победам, провозглашаемым бюллетенями. Торжество Русских, уничтожение Наполеоновых сил было еще тайной непроницаемой, но не могло долго оставаться сокровенным. Театр войны все ближе и ближе подходил к нашим западным границам, отчего иностранным Дворам облегчалась возможность получать настоящие сведения о происходившем. Тогда решился Наполеон выдать 29-й и последний бюллетень, в котором, не переставая утверждать, что он везде был победителем, изобразил он в резких чертах свои бедствия, выставляя причиной их исключительно суровость зимы. «Лошади, – говорил он, – погибали каждую ночь не сотнями, но тысячами; в несколько дней пало их до 30 000; кавалерия очутилась пешком, артиллерия и обозы без лошадей; надобно было бросать и истреблять большую часть пушек, снарядов и запасов; армии, столь прекрасной 25 Октября / 6 Ноября, нельзя было узнать 2/14 Ноября. Не имея конницы, нельзя нам было и за версту посылать разъездов; без артиллерии не имели мы возможности принять сражения и принуждены были отступать, уклоняясь от битвы, ибо по недостатку снарядов не могли мы желать боя. Притом надлежало занимать довольно большое пространство, без чего Русские могли обойти нас, и мы должны были идти в совокупности, не имея кавалерии, для составления связи между колоннами и разведываний о неприятеле. Такие неудобства и чрезвычайный, внезапно наступавший мороз сделали положение наше тягостным. Люди, не одаренные от природы достаточной силой пренебрегать всеми превратностями судьбы и счастия, лишились бодрости духа и веселости, помышляя только о напастях. Напротив, другие, имевшие более мужества, не изменились и находили новый род славы в преодолении предстоявших им трудностей. Видя по дороге следы злополучия нашей армии, неприятель старался воспользоваться нашим положением. Все наши колонны были окружены казаками; подобно Аравитянам в пустынях, они отхватывали обозы». Тут следует длинное, но самое ложное описание сражений под Красным и на Березине; в заключение сказано, что первая потребность для армии есть отдых и здоровье самого Наполеона не находилось никогда в лучшем состоянии. Последнее обстоятельство было весьма естественно. Наполеон не делил трудов с армией, ехал в карете, закутанный в шубу, каждую ночь спал на кровати, и, когда войска его пожирали человеческое мясо, он, по обыкновению, сытно обедал и пил свое любимое бургонское вино.

29-й, или, справедливее, похоронный, бюллетень Великой Армии должен был приготовить Европу к известию о несметных потерях Наполеона и отъезде его из России, к чему начал он тайно готовиться в Молодечно. Однако же он не отважился отправиться в путь, пока дорога в Вильну не была обеспечена прибытием войск, высланных по его приказанию к нему навстречу. Проведя сутки в Молодечно, похал он в Сморгоны, 23 Ноября, когда на пути из Раваниц в Радошкевичи Князь Кутузов прибыл для ночлега в Белоручей, откуда приказал разослать по губерниям следующее известие, любопытное и потому, что оно было напечатано в самый день издания Наполеоном 29-го бюллетеня: «Успехи Российской армии в преследовании неприятеля час от часа становятся разительнее и быстрее. Каждый шаг ее вперед есть победа, гибельная для врагов нашего Отечества, для врагов Европы. Теперь Россия представляет вселенной зрелище величественное, и смело можно сказать, что все племена, не выключая и тех несчастных рабов самовластия, которые вооружены против нее робостью и бессилием, ожидают побед ее, в надежде приобресть от них мир и благоденствие. С одной стороны, мы видим мужественную армию: полки ее не расстроены; воинов ее оживляет возвышенное чувство мщения за родину, за расхищение отеческих городов и сел, мщение за человечество; их оживляет слава. Они не знают изнурения, не терпят нужды, а если иногда и ощущают некоторый недостаток, почти неизбежный при стремительном преследовании врага, то сносят оный бодро, ибо имеют в виду победу. С другой – являются развалины страшного ополчения, в котором многочисленные нации иноплеменников соединены были воедино, дабы уничтожить могущественный народ в недре его отчизны. Их ободрял успех, но этот успех был обман. Один сильный удар привел в расстройство сильную громаду; бегут, преследуемые ужасом; им сопутствует голод; не имея пищи, принуждены в бешенстве отчаяния пожирать мертвых лошадей, принуждены, чему едва поверят современники, как дикие съедать своих изнуренных братий. Те дороги, по которым мечтали они возвратиться с добычей и торжеством, усеяны мертвыми их трупами. Раненые и больные брошены на пути в жертву голоду и холоду. Все сии несчастные, осужденные погибнуть вдали от своего отечества, на разных языках проклинают властолюбие, причиняющее их погибель. А те, которые остались еще под знаменами расстроенных полков, следуют за ними без мужества и надежды, слабы, потеряли доверенность к фортуне своего военачальника. Пушки их достаются в добычу сотнями; они сами сдаются целыми отрядами; бросают оружие при первом выстреле или сражаются из одного отчаяния. Таково положение двух армий, которыми теперь решится судьба толиких народов».

Возвратимся к военным действиям. Столь же поспешно, как от Березины, бежали неприятели из Молодечно до Сморгон, и столь же неутомимо преследовали их казаки и авангард Чичагова.

Желая дать толпам своим хоть на малое время возможность остановиться, Виктор держался с арьергардом у Молодечно, пока силы его позволяли, но он был сбит Графом Орурком, в тот день имевшим начальство над авангардом, и потерял 9 орудий. Посланные в разные стороны отряды наши забирали на проселочных дорогах обозы, казенные бумаги, частные переписки, заключавшие в себе семейные тайны и излияние сердечных чувствований, знамена, штандарты, пушки, пленных, между коими находились генералы, офицеры, чиновники различных управлений и всякого звания люди. Трофеям не было счета; число их беспрестанно увеличивалось. Мороз свирепел; бедствия неприятелей возрастали, и враги торопились, кто как мог, в Сморгоны, где, 24 Ноября, была главная квартира Наполеона.

Между тем, согласно повелениям Князя Кутузова, по разным направлениям подвигались вперед: Граф Витгенштейн, Чичагов, Милорадович и с главной армией Тормасов. Сам Фельдмаршал прибыл 24 Ноября в Радошкевичи и прожил там два дня. Получая поминутно отвсюду донесения об успехах передовых войск, травле и гибели Французов, он не предавался упоению победы и, всегда чрезвычайно осторожный, полагал, что Наполеон мог сделать еще напряжение последних сил и отважиться на крайнее средство – принять сражение под Вильной, с войсками, находившимися в сем городе, присоединив к ним корпуса Князя Шварценберга, Ренье и Макдональда. Для предупреждения такого покушения, не выходившего из области возможного, особенно со стороны неприятеля, каков был Наполеон, Князь Кутузов послал в Вильну лазутчиков, или, как он называл их, конфидентов, подробно узнать о положении и замыслах неприятеля. На случай, если показания их подтвердят заключение о намерении Наполеона принять сражение, Фельдмаршал сделал, 24 Ноября, следующие распоряжения: 1) Чичагову остановиться в Ошмянах и обождать приближения справа Графа Витгенштейна в Слободку, слева Тормасова, долженствовавшего в сем предположении идти из Ольшан в Тургеле. По сближении трех армий на указанные места двинуться им к Вильне и атаковать Наполеона. 2) Если неприятель, не останавливаясь при Вильне, будет продолжать отступление к Ковно, то армиям идти по-прежнему, данному им на Березине направлению, то есть: Чичагову в Вильно и дале, Тормасову в Новые Троки, Графу Витгенштейну в Неменчин[604]. Особенное внимание обращал Кутузов на Князя Шварценберга и Ренье, потому что корпуса их были многочисленны и хорошо сбережены. Еще прежде приезда своего в Радошкевичи велел он Сакену принять все меры к воспрещению им марша на Вильну и быть в сношении с главной армией, шедшей на Ольшаны и Новые Троки. Для содержания связи с Сакеном послан был отряд Графа Ожаровского. «Легко случиться может, – писал Князь Кутузов Сакену, – что вы не будете в состоянии препятствовать движению Князя Шварценберга на Вильну. В таком случае, оставаясь в ближнем наблюдении за движениями его и в сношении посредством Графа Ожаровского с главной армией, по мере усиления Наполеона корпусом Австрийцев, соединитесь с нами, и чрез то неприятель не может поставить нам преград в успехах наших»[605].

Приготовления к атаке Наполеона у Вильны оказались ненужными. Вскоре по приезде его, 24 Ноября, в Сморгоны, наполнилось местечко сие толпами бродяг. Наполеон приказал раздавать свезенный в Сморгоны провиант только имевшим оружие солдатам, но при самом начале раздачи безоружные бросились на магазины и ограбили их, в присутствии Наполеона. Беспорядок, буйство, своеволие сделались общими. Тогда же получено от Виктора донесение о невозможности более держаться с арьергардом. Вот собственные слова его из донесения к Бертье: «Бывшее в арьергарде 23-го числа дело есть последнее наше усилие. Войска арьергарда доведены до крайности, и остатки их в таком жалком положении, что я нахожусь принужденным ставить их дальше от неприятеля, избегая всякой встречи с Русскими. Я решился на единственное, остающееся мне средство спасения: продолжать отступление, и буду сегодня ночевать в 4 лье от Сморгон. Наши ведеты в виду Русских; вероятно, сегодня буду я столь же сильно преследуем, как вчера; думаю, что Его Величеству приличнее отъехать от нас далее»[606]. И начальник арьергарда не ручался более за безопасность главной квартиры, а в ней производился повсеместный грабеж! Наполеон положил не откладывать далее своего намерения выбраться из России. Путь казался ему безопасным, ибо он получил донесение о прибытии из Вильны в Ошмяны дивизии Луазона и двух конных Неаполитанских полков. 24 Ноября призвал он Мюрата, Бертье и начальников уже не существовавших корпусов: Вице-Короля, Даву, Нея, Мортье, Лефевра и Бессьера – и объявил им об отъезде своем в Париж, предварительно изложив в пространной речи политические и военные уважения, соделывавшие присутствие его во Франции необходимым, для удержания в повиновении Западной Европы и образования новой армии. Окончив речь, он поручил Мюрату главное предводительство над остававшимися в России войсками и снабдил его следующим письменным повелением: «Собрать армию в Вильне и держаться в ней, расположась на зимних квартирах между Вильной и Ковно. Австрийцам и Саксонцам стать на Немане и прикрывать Брест, Гродно и Варшаву. В случае наступления Русских и невозможности удержаться на правой стороне Немана, заслонить правым крылом Варшаву и, ежели можно, Гродно; прочим войскам стать на левом берегу Немана, сохраняя Ковно в виде мостового укрепления. Собрать большие запасы в Кенигсберге, Данциге, Варшаве и Торне. Все вывезти из Вильны и Ковно и тем облегчить наши движения; вещи наиболее ценные отправить в Данциг».

С сжатым сердцем прощались Маршалы с своим повелителем, оставлявшим их в самом отчаянном положении. Тем более скорбели они, что не имели никакой доверенности к способностям Мюрата: он давно уже лишился твердости духа и помышлял только о личном спасении из России. Поезд Наполеона состоял из взятых у какого-то помещика кареты и саней; в карете сел он сам с Коленкуром, намереваясь под его именем тайком проехать по Германии; в санях поместились Обер-Гофмаршал Дюрок и Генерал Мутон; на козлах кареты были один Польский офицер и Мамелюк, всюду сопутствовавший Наполеону со времени Египетского похода. В таком скромном поезде трудно было узнать того, кто в Июне возглашал: «Судьба России должна совершиться!» В 8-м часу вечера, при 28 градусах мороза, отправился он из Сморгон в Париж и ночью прибыл в Ошмяны, где стояла дивизия Луазона, накануне, 23-го, при самом вступлении в Ошмяны, атакованная отрядом Сеславина. Наши гусары ворвались с разных сторон в город, ударили врасплох на Французов, изрубили караул и между тем брандскугелями зажгли магазин. В суматохе бросились Французы из города, но потом остановились, заметив, что имеют дело с одной конницей. Сеславин должен был отступить, отошел верст на 10, к Табаришкам и здесь находился он в то время, когда Наполеон проезжал через Ошмяны. Наполеон мог своими глазами видеть зарево огней, разложенных в нашем отряде. Если бы разъезды Сеславина стояли тогда на большой дороге, чему, впрочем, препятствовал трескучий мороз, плен Наполеона был бы неизбежен. За 28 верст от Вильны, в Медниках, встретил Наполеон своего наперсника Маре и на вопрос его об армии отвечал: «Армии нет; нельзя назвать армией толпы солдат и офицеров, без обуви и одежды, в 26 градусов стужи всюду скитающихся для отыскания пищи и крова. Еще можно составить из них войско, если в Вильне найдутся продовольствие и одежда. Но главный штаб мой ни о чем не заботился, ничего не предвидел». Маре представил ведомость о состоянии огромных Виленских магазинов и уверял, что в Вильне армия ни в чем не будет иметь недостатка. Наполеон, с удивлением воскликнул: «Что вы говорите? Неужели это правда? Вы возвращаете мне жизнь. Убеждайте Мюрата в возможности держаться в Вильне, по крайней мере неделю; между тем пусть он соберет армию, сколько-нибудь устроит ее и продолжает отступление не в таком жалком состоянии». Наполеон посадил Маре с собою в карету и, не желая во время бегства своего быть узнанным в Вильне, объехал город и остановился для перемены лошадей на конце Ковенского предместья, в уединенном домике, вокруг которого все соседние строения были истреблены недавним пожаром. Тут простился он с Маре и, уезжая, сказал ему: «Надеюсь, вы успеете уговорить Мюрата; он может дать другой вид отступлению и спасти армию; объявите ему, что я на него полагаюсь»[607]. Потом, во всю прыть лошадей, понесся он в Ковно и, проведя в России 5 месяцев и 14 дней, на заре 26 Ноября, в праздник Святого Георгия Победоносца, вырвался беглецом из наших границ, недавно мечтавши отодвинуть их за Днепр, может быть и далее. Не прошло трех месяцев, и дерзкие мечты исчезли. Кончилось тем, что Наполеон Русскими штыками заживо вырыл себе могилу и остался после похода в Россию с опустошенной и разочарованной душой, с угасшим верованием в счастие и разрушенными победными грезами. Казалось, что в течение шестнадцати лет стяжал он огромную славу только для того, чтобы растерять ее в борьбе с Александром.

Занятие Вильны

Неприятельская армия после отъезда Наполеона. – Бегство неприятелей из Сморгон до Вильны. – Общее движение Русских войск. – Неприятели достигают Вильны. – Нападения на нее Русских. – Отступления Мюрата. – Нападение у Понарской горы. – Взятие Вильны. – Найденные там неприятельские запасы. – Прибытие Князя Кутузова в Вильну. – Операционный план для действий за границей. – Причины остановки общего движения. – Убыль Русской армии. – Ее числительная сила. – Высочайшее повеление продолжать войну. – Рекрутский набор.

Бегство Наполеона из России было последним ударом для его армии. Узнав об его отъезде, войска кричали: «Он бежит, как из Египта, оставляя нас на жертву!» По его примеру генералы, офицеры и солдаты помышляли единственно о своем личном спасении. Главное начальство, возложенное на Мюрата, было названием мечтательным, не дававшим ему никакой существенной власти. Узы подчиненности более не связывали рассыпавшихся людей, носивших еще название Великой Армии. Действия Мюрата ограничивались одним назначением ночлегов для главной квартиры и направлением бегства толпам, при морозах, державшихся постоянно между 25 и 27 градусами. Предсказание Виктора о невозможности арьергарду устоять также начало сбываться. Продолжая напирать, Чаплиц схватил, 24 Ноября, неприятельские пикеты и подошел к Сморгонам. Тут Французы имели в готовности войска и батареи для встречи Русских, но, увидя казаков вместо своих передовых отрядов, побежали в Ошмяны, не успев даже по обыкновению своему сжечь местечка. Они подложили в разных местах огонь, но пожар был нашими потушен. В этот день взято 25 орудий, и в числе их 3 Русские пушки; полонено до 3000 человек.

В Ошмянах надеялся Мюрат составить арьергард из дивизии Луазона, заключавшей в себе при выступлении из Вильны 10 000 человек. Из них в три дня погибло от мороза 7000; остальные с великим трудом держали ружья. Два находившиеся с Луазоном Неаполитанские конные полка понесли еще большую убыль. Проходя парадом через Вильну, половина их замерзла, а по прошествии двух дней остальные умерли на дороге или были привезены назад в Вильну, с отзнобленными ногами, руками и лицами. Лютая стужа, отъезд Наполеона и неотступные напоры авангарда Дунайской армии и летучих отрядов произвели между Французами такое смятение, что от Ошмян бежали они до Вильны без арьергарда. Пленных взято в Ошмянах до 2000. «Гораздо более набирать бы их можно, – доносил Чичагов Кутузову, – все, которые только настигаются, падают во власть нашу, но, отделяя для препровождения их команды, авангард мог бы себя ослабить, для того неприятели остаются бродящими и безоружными. Пушек взято 61 и множество зарядных ящиков, с прочим обозом в превосходнейшем гораздо числе против прежних дней. Пленный адъютант Маршала Даву, де-Кастри, сказывал мне, что он имел поручение от Даву разведать о силе моей армии, их преследующей, и в ожидании своего арьергарда оставался в Ошмянах. Вместо того, с прибытием нашего авангарда, был он взят, не постигая даже до сих пор, куда их арьергард мог деваться»[608]. Князь Кутузов отвечал: «Одно быстрое преследование только может дать такую чувствительную поверхность над неприятелем, уже от 6 Октября бегущим и утомленным. Невзирая на сие, предлагаю вам продолжать ваше преследование»[609].

Чичагов усердно исполнял волю Фельдмаршала и не отставал от авангарда. Когда он 26-го подходил к Ошмянам, Князь Кутузов переехал из Радошкевичей в Молодечно, Граф Витгенштейн шел на Неставишки, Тормасов с главной армией к Ракову, Милорадович был между Воложином и Вишневом. 27 Ноября неприятели бежали чрез Медники к Вильне. Дорога становилась гористее; на всех возвышениях и пригорках стояли покинутые ящики, фуры, экипажи, пушки; от Ошмян до Медников насчитали 16, а от Медников до Вильны 31 брошенных орудий. Везде валялись умиравшие, замерзлые неприятели и обнаженные их трупы. Колеса нашей артиллерии можжили члены их и черепа, вдавливали и втаптывали кости их в снег. Во многих местах тела были навалены одно на другое в различных положениях, с теми искривленными лицами, какие были у людей, замерзавших в борьбе с смертью. Иной сидел оскалив зубы, другой стоял с сжатым, грозящим кулаком, третий с распростертыми руками глядел вытаращив глаза; кто лежал на спине, поднявши ноги, кто стоял на голове вверх ногами. 27 Ноября Чаплиц миновал Медники и приближался к Вильне, так поспешно, как только позволяло изнурение отряда. Артиллерийские лошади его едва передвигали ноги. Они похожи были на англизированных, потому что от голода отъедали одна у другой хвосты. Под пушками оставались по две лошади, под зарядными ящиками по одной. Левее Чаплица шел Граф Платов на Рудомин, для атаки Вильны с Слонимской дороги, если бы неприятель вознамерился держаться в Вильне; в противном случае Атаман хотел выступить к Понарам, на Ковенскую дорогу. Впереди Графа Платова были Кайсаров и Сеславин. Князь Кутузов переехал в Сморгоны. Главная армия и Милорадович шли без дневок. Граф Витгенштейн прибыл в Неставишки; отряды его были в Неменчине, откуда пошли партии вправо, для открытия Макдональда.

Теснимые с тыла и флангов, Французы торопились в Вильну, где, как за месяц перед тем в Смоленске, надеялись встретить свежие войска, найти убежище, пищу, конец своих страданий. Мюрат опередил толпы и приехал в Вильну поутру 27 Ноября. Маре тотчас поспешил к нему и объявил повеление Наполеона держаться в Вильне, но нашел Мюрата в совершенном расстройстве духа, неспособным ни мыслить, ни действовать[610]. Выслушав повеление Наполеона, он вскричал: «Нет! я не останусь в этом котле на жертву Русским!» Через полчаса явился к нему Начальник Главного Штаба армии, Бертье, за приказаниями. «Вы лучше меня знаете, что надобно делать, – отвечал Мюрат, – распоряжайтесь сами». – «Не я командую армией, – возразил Бертье, – прошу повелений; я разошлю их». Спор продолжался долго. Мюрат не отдавал приказаний, а Бертье, привыкший быть только беспрекословным исполнителем воли Наполеона, не хотел брать на себя ответственности и без разрешения Мюрата приступать к каким-либо распоряжениям. Свидетель забавного явления, происходившого между Главнокомандующим и первым его помощником, Маре увидел, что погибель армии безвозвратна и в России делать ему более нечего. Он откланялся Мюрату и поехал в Варшаву, куда накануне отправился дипломатический корпус, так поспешно, что несколько дипломатов, не зная, какие предосторожности должно принимать, пускаясь в дорогу в зимнее время, отморозили себе члены. Посланник Северо-Американских Штатов, не достигнув Варшавы, умер от мороза. Неаполитанский посланник Бранчиа не успел выехать из Вильны и был взят в плен. Часа через два Мюрат выспался, собрался с рассудком и решился держаться в Вильне как можно долее.

Пока принимали меры для защиты города и посылали вооруженных к заставам, толпы безоружных валили в Вильну. Жители, еще накануне убежденные лживыми обнародованиями Маре в существовании Великой Армии, с изумлением смотрели на изуродованных страшилищ, все более и более наполнявших собою улицы. Сперва дома и лавки были открыты, но вскоре их заперли, опасаясь грабежа. Начальство хотело учредить правильную раздачу хлеба и вина, из запасов, находившихся в Вильне. Боясь подвергнуться ответственности, комиссионеры не выдавали продовольствия толпам, которые не могли представить прав на получение провианта, ни выдать потом квитанций в удовлетворении. Голодные падали перед дверями магазинов, не получив куска хлеба, чем могли спасти или продлить жизнь. В других местах города мучные и винные магазины были разбиты, разграблены и опустошены доведенными до отчаяния солдатами. Многие, опьянев, падали на улицах и издыхали. Больные, пришедшие в госпитали, нашли, что они набиты не только умиравшими, но даже мертвыми; трупы гнили на лестницах, в коридорах, в самых покоях, где лежали страдальцы, других пережившие.

Посреди такого безначалия раздались у заставы пушечные выстрелы Сеславина. Он подошел к Вильне, атаковал задние Французские войска и рассеял их картечами. Остатки неприятельской кавалерии хотели удержать его; Сеславин разогнал кавалерию, ворвался в город, взял 6 орудий и штандарт, но, встреченный пехотой, был принужден вывести своих гусар назад из улиц. Французы засели в дома и, производя из них ружейную пальбу, останавливали дальнейшие нападения конного отряда Сеславина, к которому между тем присоединился Ланской. Потом подоспел Чаплиц и поставил пикеты под самым городом. В то время Граф Платов продолжал движение чрез Рудомин к Ковенской дороге, намереваясь отрезать неприятелям отступление из Вильны. В подкрепление авангарда Чичагов послал корпус Воинова, но Князь Кутузов приказал ему не напирать сильно на Вильну, в избежание большой потери людей. «Я полагаю, – писал он Чичагову, – что дороги Ковенская и Лидская заняты отрядами вашими, а Вилькомирская отрядами Графа Витгенштейна, чем совершенно пресечется неприятелю выход из города». На случай, если бы Французы упорствовали в защите Вильны, Князь Кутузов велел Милорадовичу прибыть усиленными маршами к Рудомину. Но как вероятнее было, что Французы очистят Вильну, то Фельдмаршал приказал Чичагову и Графу Платову: 1) при занятии Вильны не причинять ни малейшей обиды обывателям, дав им залоги и расставя на первое время конные караулы; 2) не останавливаться в Вильне и продолжать действия на поражение неприятеля.

При первых выстрелах Сеславина у Остробрамской заставы Мюрат переселился с главным штабом в кофейный дом на Погулянке. Здесь, узнав о движении Русских на Ковенскую дорогу, он опять впал в уныние, отложил принятое намерение защищаться в Вильне и помышлял единственно о скорейшем отступлении. Вокруг кофейного дома расположилась пешая гвардия Наполеона, состоявшая только из 700 человек[611]. Нею поручен был арьергард, составленный из остатков корпуса Вреде, дивизии Луазона и разных сборных команд, едва могших держать ружья. В какой степени гибли неприятели, видно из донесений Нея о состоянии дивизии Луазона. При выступлении ее из Вильны в Ошмяны, 23 Ноября, считалось в ней 10 000 человек; через три дня осталось 3000, а в ночь с 27-го на 28-е, когда она назначена в арьергард, было под ружьем только 400 человек; прочие замерзли, отзнобили ноги и разбрелись. Решившись отступать, Мюрат не отваживался пускаться в путь без сопровождения гвардии, но как ей нужно было подкрепить себя хоть несколькими часами отдыха, то он остался до раннего утра на Погулянке, намереваясь потом без остановок добраться до Ковно. Ночью послал он к Нею повеление держаться в Вильне, пока не вывезет из нее артиллерии, комиссариатских запасов и особенно денежной казны, состоявшей из 10 миллионов франков, под которую велено было впрягать артиллерийских лошадей, а также пока не сожгут ружей, зарядных ящиков и прочего, чего нельзя будет спасти. «В настоящем положении, – сказано в предписании Нею, – Неаполитанский Король желает одного: идти, как можно скорее, в Ковно. Он предоставляет вам располагать по произволу маршами, как найдете за лучшее в нашем горестном положении, когда жестокий холод уничтожил вконец армию. Надобно жечь все, чего вы не успеете взять с собою». В ту же ночь Бертье писал Князю Шварценбергу, Ренье и Макдональду, что, вероятно, главная армия отступит за Неман на зимние квартиры, вследствие чего Князю Шварценбергу назначалось идти к Белостоку, для прикрытия Варшавского Герцогства, а Макдональду на Тильзит, для соединения с армией.

Обоим приказано было производить движения как можно медленнее, и повеления объявлены были Маршалом Бертье от имени Наполеона, об отъезде коего он не извещал отдельных корпусных командиров, а потому они были уверены, что Наполеон находился в Вильне и не могли знать о несуществовании армии.

28-го, в 4 часа утра, выехал Мюрат из Погулянки в карете, с Бертье; за ними, окутанные до ушей, следовали Даву, Вице-Король, Мортье, Лефевр и Бессьер, гвардия и безоружные толпы, частью выступившие в путь ранее бывших корпусных начальников своих. Тогда же, завалив чем можно было городские ворота, Ней выходил из Вильны с арьергардом, не ожидая, как ему было приказано, вывоза из города или истребления всего неприятельского казенного имущества, потому что за час или два промедления Ней мог заплатить пленом всего арьергарда. По сторонам арьергарда, впереди и сзади, брели безоружные. Когда начало светать, появился отряд Графа Орлова-Денисова у Ковенской дороги, между Вильной и Понарской горой, два раза ходил в атаку и взял в плен более 1000 человек. Во время дела пришел Граф Платов и послал к проходившим по дороге неприятелям требовать сдачи, получил отказ и атаковал Французов с разных сторон. Колонны и толпы их были разорваны надвое; сопротивлявшиеся изрублены, другие полонены, причем взято 2 знамени и 2 штандарта. Потом сзади и с обеих сторон дороги преследовали неприятеля картечами и казаками. У подошвы Понарской горы Ней успел поставить в боевой порядок пять кучек, в виде колонн, человек по 400 в каждой, и остановил на некоторое время преследование, между тем пока неприятели боролись с новыми трудностями на Понарской горе. При обыкновенном и правильном отступлении можно на этой горе занять выгодную позицию и удерживать преследующего неприятеля, но в бегстве Французов из России, когда исчезла всякая тень порядка, Понарская гора сделалась для них камнем преткновения. Мюрат и шедшие в голове Французы достигли до нее в 5 часов утра, прежде рассвета и начала атаки Графа Орлова-Денисова. Лошади не могли взбираться на скользкую возвышенность, выбивались из сил и падали целыми упряжами на льдистой крутизне. Обозы стеснились до того, что, вылезши из карет и саней, Мюрат и маршалы должны были пешком прокладывать себе путь вправо и влево с дороги, по лесу, и несколько раз проваливались в снег. Они велели жечь обозы, желая очистить путь для денежной казны, и выбирали из повозок золото и столовые серебряные приборы Наполеона, навьючивая их на верховых и упряжных лошадей.

Успели спасти все лично Наполеону принадлежавшие вещи, но казны малую часть, другую же, большую, принуждены были бросить, потому что сзади начали раздаваться пушечные выстрелы и на обозы напирали уже толпы, преследуемые казаками. Мюрат и Маршалы ускакали вперед; за ними поспешил арьергард Нея и очистил дорогу Донцам. Во время прохождения Нея по горе, уставленной обозами, вокруг коих продолжался грабеж, посыпались деньги из одной опрокинутой фуры. Безоружные толпы и часть арьергарда, увидя, чем были нагружены фуры, не помышляли более о близком преследовании казаков; корысть взяла верх над неминуемой опасностью умереть под дротиками Донцов или быть взятыми в плен. Французы бросались на повозки с казною, ломали их, хватали золото, кто сколько мог, и пускались бежать. На эту свалку примчались казаки и при виде дорогой добычи остановились и начали обирать ее, вместе с неприятелем. У Понарской горы покинули Французы остальные обозы свои и 28 орудий с зарядными ящиками. «На ней, – говорит Французский писатель, очевидец происшествия, – лишились мы денег, чести, остатка подчиненности и силы; словом: потеряли все»[612].

Во время действий Графа Платова между Погулянкой и Понарами Чаплиц атаковал Вильну. К нему присоединились авангарды отрядов Графа Витгенштейна. Остробрамские ворота были завалены лесом и повозками, из-за коих задние войска Неева арьергарда производили ружейный огонь. Посланные Чаплицем в обход егеря, пройдя по Субботской улице, вырубили палисады и ворвались в город. Французские стрелки частью сдались, частью обратились в бегство и были переловлены поодиночке. В Вильне происходило общее смятение. Оно началось накануне, с прибытием туда первых неприятельских войск, и продолжалось всю ночь. Неприятели предались истинному отчаянию, узнав, что в Вильне не останутся на зимних квартирах, чем до тех пор старались их утешать, и что по-прежнему надобно им бежать далее. Многие из них по приходе в Вильну нашли помещение в домах, сытный обед и мягкую постель. Житейские удобности восхитили людей, с самой Москвы не знавших другой пищи, кроме падалища и человеческого мяса, другого ложа, кроме замерзлой земли, иной покрышки, кроме снежных облаков зимнего неба. Отыскав приют и средства утолить голод и согреть оледеневшее тело, они воображали себя в раю и внезапно были встревожены барабанами, которые били по улицам сбор, когда Мюрат приказал выступать. Многие не повиновались призыву барабанного боя и не выходили из теплых домов. Наутро раздались отдаленные крики «ура! ура!» и потом близкие восклицания: «казаки!» Эти восклицания, служившие во время бегства неприятелей верным средством для подъема их, заставили Французов выбежать на улицы. Тысячи рассеялись по городу; одни стремились к заставам, другие кричали, что лучше отдаться в плен, нежели продолжать гибельное отступление. Даже придворные служители и конюшие, находившиеся при экипажах Наполеона, не хотели выехать из Вильны и взбунтовались против своего начальника; состоявшие при обозе Наполеона выборные жандармы разбежались. От тесноты не было прохода на улицах; самые генералы принуждены были с саблей в руках очищать себе дорогу[613]. Евреи, старые и молодые, высыпали на Французов, выталкивали их из домов, били на улицах, а особенно гвардейцев, которые более всех мучили их. Во весь поход гвардия Наполеонова почти не сделала ни одного выстрела: первым и последним ее подвигом в России был кулачный бой с Жидами.

Быстрое занятие Вильны Русскими сохранило ее от разорения и пожаров. На всем пути от Москвы была она единственным уцелевшим городом. В магазинах ее мы нашли большие склады комиссариатских вещей и провиантских запасов: новых мундиров, башмаков, ружей, сум, седел, шинелей, киверов, медвежьих шапок и прочего; ржи 14 000 и муки 5000 четвертей; пушек в арсеналах 41. В плен досталось 7 генералов, 18 штаб– и 224 обер-офицеров и 9517 нижних чинов, да в госпиталях 5139 больных. Сверх того взяты были расположенные в ближних деревнях магазины, и из окрестностей города по нескольку дней приводимы были тысячами разбежавшиеся неприятеля[614]. При вступлении наших в Вильну наполнявшие ее Французы кричали: «Ура!» Пехота авангарда Дунайской армии остановилась в Вильне, но конница, под начальством Графа Орурка, тотчас прошла через город на соединение с Графом Платовым, который, с трудом пробравшись сквозь Понарскую теснину, загроможденную обозами, лошадьми, людьми, сугробами снега, преследовал неприятелей по дороге в Ковно.

Князь Кутузов немедленно отправился из Сморгон, коль скоро получил донесение о занятии Вильны, им очень любимой; он обыкновенно называл ее своей «доброй Вильной», быв в ней дважды Военным Губернатором, в первый раз при Императоре Павле, удостаивавшем его, как и Великая Екатерина, особенным благоволением, а в другой раз в 1809 году. 30 Ноября, в 8-м часу вечера, Фельдмаршал приехал в Вильну и был встречен у заставы Комендантом и конным конвоем, а в замке Чичаговым. Мгновенно произошла в главной квартире разительная перемена против того, что привыкли мы видеть от самой Москвы. Вместо разоренной деревушки, наполненной одними кочевавшими в ней военными и должностными людьми, вместо крестьянской избы, куда вход бывал прямо из сеней и в которой видали Князя Кутузова на складных креслах, облокоченного на планы и карты, борющегося с первым полководцем нашего века, явился замок, вокруг заставленный каретами, колясками, санями. Толпы дворян и чиновников в губернских Русских мундирах, пленные генералы и офицеры всех Держав, иные на костылях, страждущие, бледные, другие бодрые, веселые, депутаты университета, города, Еврейских кагалов, поэты с одами – все теснились на крыльце, на лестнице и в залах Фельдмаршала. В театре давали представление; на сцене сияло ярко освещенное изображение Кутузова, с надписью: «Избавителю Отечества».

Не выходя из замка, в тот же вечер Князь Кутузов разослал в армии и отдельные корпуса заблаговременно составленные им распоряжения о дальнейших действиях. Они имели целью преследовать Мюрата, вытеснить из России Князя Шварценберга, Макдональда и Ренье и заключались в следующем: 1) Графу Платову находиться в центре и добивать остатки главной армии. 2) Чичагову идти в Гезну и переправиться там через Неман, для отрезания Мюрата, если он не очистил еще Ковно. 3) Графу Витгенштейну действовать против Макдональда, продолжать движение от Неменчина правым берегом Вилии к Ковно, переправиться там через Неман и идти к Гумбинену, стараясь разбить Макдональда между Прегелем и Неманом, если он не ускорит своего отступления из Курляндии. 4) Левизу оставить в Риге только нужные для караулов войска, а со всем прочим гарнизоном выступить за Макдональдом, коль скоро начнет он уходить из Курляндии, и потом состоять в команде Графа Витгенштейна. 5) Против Князя Шварценберга и Ренье, все еще находившихся между Слонимом и Брестом, Князь Кутузов назначил Тормасова, поручив ему в начальство шедший от Минска корпус Тучкова, отделившийся от Сакена корпус Эссена и выступившие из Бобруйска 8 батальонов тамошнего гарнизона. Тормасову приказано было открыть сообщение с Сакеном и действовать вместе с ним против Князя Шварценберга и Ренье, пока они не отступят в пределы Австрии, за которые запрещено было переходить нашим войскам. Сверх того, не желая упустить из вида Австрийцев и Саксонцев, Князь Кутузов велел Васильчикову, с авангардом главной армии, идти в Мосты, Графу Ожаровскому в Белицу, Давыдову в Гродно. 6) Если Макдональд успеет отступить к нижней Висле, то Графу Витгенштейну оставаться наблюдательным корпусом у Алленштейна, а Дунайской армии идти через Тыкочин и Венгров на Варшаву, имея целью соединиться с Тормасовым и Сакеном. 7) Главной армии стать на кантонир-квартирах между Вилькомиром и верхним Неманом, для присоединения к себе отсталых, выздоровевших и 15 свежих батальонов, шедших на ее пополнение. По прибытии к армии сих подкреплений, на что полагали две недели срока, занять ей центральное положение около Гродно, по направлению к Варшаве[615].

Таковы были главные черты операционного плана, но изнурение войска, трудности зимнего похода и вскоре полученные донесения об успехах Графа Платова в преследовании Мюрата побудили Фельдмаршала сделать в плане изменения. Они заключались в том, чтобы только корпус Графа Платова и авангарды Чичагова и Графа Витгенштейна преследовали неприятеля до самой Вислы, а армии двух последних, простояв на месте 3 дня, для отдыха и присоединения к ним артиллерийских и провиантских парков, выступили 3 Декабря и остановились на правом берегу Немана. Причины, побуждавшие Князя Кутузова к сему изменению, изложены в следующих его донесениях Государю: «Главная армия, быв в беспрерывном движении от Москвы до здешних мест, на пространстве почти 1000 верст, несколько расстроилась: число ее приметно уменьшилось; люди, делая форсированные марши и находясь день и ночь то в авангарде, то в беспрестанном движении для преследования бегущего неприятеля, в очевидное пришли изнурение; многие из них отстали и только во время отдохновения армии догнать ее могут. В уважение сих обстоятельств, дабы войска Вашего Императорского Величества привесть в желаемое состояние и с лучшими успехами действовать потом на неприятеля, я положил дать здесь отдых главной армии на несколько дней, что, однако же, может продлиться до двух недель. Армия Адмирала Чичагова и корпус Графа Витгенштейна, хотя также должны были выступить 1 Декабря, но как и у них от форсированных маршей и ежедневного движения отстало много людей, а притом и запасы не подоспели еще к ним, то по сей необходимости приказал я им выступить 3-го числа. Главная причина нынешнего ослабления армии происходит оттого, что тысячами иногда усталых и заболевших должно было оставлять на дороге, которые хотя и оправились и отдохнули, но по скорости движения армии никак оную догнать не могут. Сверх того, догоняют армию 15 батальонов комплектных Генерал-Майора Князя Урусова и до 20 000 выздоровевших из разных госпиталей и отсталых, по дорогам собранных, но все части, не изнуряя людей своих, не могут никаким образом следовать так скоро за армией, которая, невзирая ни на какие предметы, должна была идти за неприятелем, не упуская его из вида и из рук. Признаться должно, ежели бы не приостановясь, продолжать еще действия верст на полтораста, тогда, может быть, расстройка достигла бы до такой степени, что надобно б было, так сказать, снова составлять армию[616]. От самого Тарутина до Вильны не должно было сходить ни в какие уважения, а только бежать за бегущим неприятелем. Сколь ни ослабела армия, но неприятель почти истреблен. Не менее, однако, должно заботиться армию Вашего Величества в течение зимы сделать столько же страшною числом, сколько ужасною мужеством»[617].

По строевому рапорту, представленному Государю, находилось у нас под ружьем по занятии Вильны:

По неполучению сведений, не показаны в строевом рапорте разные войска: 1) Корпус Сакена. 2) 12 запасных эскадронов, бывших у Тучкова. 3) Авангард Милорадовича, состоявший из 2 пехотных, 2 кавалерийских корпусов и 2 полков легкой конницы. 4) В особых отрядах: все казаки главной армии, 6 полков и 1 батальон пехоты, 5 полков и 2 батальона егерей, 2 полка кирасир и 6 драгунских, гусарских 3 полка и 5 эскадронов, уланских 1 полк и 1 эскадрон, артиллерии 10 рот и 10 орудий, и наконец вся резервная артиллерия.

Убыль в людях произошла от сражений, беспрестанных сшибок, биваков в морозы, превышавшие 25 градусов, маршей по дорогам и селениям, где свирепствовали занесенные неприятелями прилипчивые болезни, даже от употребления из рек и озер воды, зараженной гниением тел. На обширном пространстве от Калужской губернии до Немана, в глубокую осень и зиму, движения войск сопряжены были с неимоверными трудностями. Часто артиллерия прорезывала пути по глубоким снегам, пехота и конница пробирались дремучими лесами, но при всех переносимых трудах, невзирая на грязь, холод и скудость в продовольствии, войска делали усиленные переходы, иногда верст по 30 и более. Кто был в полушубке, кто в тулупе, кто в кеньгах, в валенках; у большей части лица обвернуты были тряпками, так что, отложив оружие, люди не походили на солдат. Офицеры были немного лучше одеты. Они и генералы шли пешком, потому что от холода нельзя было долго удержаться на лошади; кто садился на лошадь, должен был скоро соскакивать и несколько верст бежать, чтобы согреться. Многие заболевали, отмораживали себе члены и оставались назади. В казачьих полках, бывших в Тарутине комплектными, считалось в начале Декабря по 150 человек; особенно ослабела регулярная конница; иные полки состояли из 60 человек; полк, имевший налицо от 120 до 150 человек строевых, считался сильным. Подвижные магазины частью истощились, частью отстали. Тогда начали подвозить хлеб из губерний Могилевской и Минской, с левой стороны дороги, потому что правая была совсем разорена неприятелем. По переходе через Березину пришло 2000 четвертей муки из Бобруйской крепости, и в сем случае оказавшей великую пользу. Вообще скорость преследования была такова, что подводы редко могли вовремя подоспевать. Люди оставались бы без пищи, если бы не пособляли подъемные полковые лошади, находившиеся в полном распоряжении полковых командиров и употребляемые ими для дальних фуражировок. Когда особенно терпели недостаток в хлебе и по суткам не едали офицеры и солдаты, Князь Кутузов останавливал на дороге колонны, указывал им на торжество России и необходимость последних усилий, увещевая к презрению непогод и голода. Питавшее к маститому вождю беспредельное почитание, войско радостно приветствовало его слова и восклицало, что готово умереть с ним. Вот образчик разговоров Князя Кутузова с солдатами: подъехав к Измайловскому полку, он спросил: «Есть ли хлеб?» – «Нет, Ваша Светлость». – «А вино?» – «Нет, Ваша Светлость». – «А говядина?» – «Тоже нет». Приняв грозный вид, Князь Кутузов сказал: «Я велю повесить провиантских чиновников. Завтра навезут вам хлеба, вина, мяса, и вы будете отдыхать». – «Покорнейше благодарим!» – «Да, вот что, братцы: пока вы станете отдыхать, злодей-то, не дожидаясь вас, уйдет». В один голос возопили гвардейцы: «Нам ничего не надобно; без сухарей и вина пойдем его догонять!» При сих словах, подняв глаза к небу и утирая слезы, Фельдмаршал сказал: «Великий Боже! чем возблагодарить Тебя за милость, что имею счастие командовать такими молодцами!» Неумолкаемое «ура!» было ответом Измайловцев.

Получив донесения Князя Кутузова о данном им приказании остановиться армиям на некоторое время в Вильне и на Немане, Государь отвечал ему: «Поверхность Наша над неприятелем, расстроенным и утомленным, приобретенная помощью Всевышнего и искусными распоряжениями вашими, и вообще положение дел нынешних требуют всех усилий к достижению главной цели, несмотря ни на какие препятствия. Никогда не было столь дорого время для Нас, как при теперешних обстоятельствах, и потому ничто не позволяет остановиться войскам Нашим, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время в Вильне. Уважая причины, в донесении вашем помещенные, нахожу полезным остановить в Вильне единственно небольшую часть войск, более других расстроенную, которая бы собрала отставших и выздоровевших людей, равно и батальоны Генерал-Майора Князя Урусова, а прочим всем войскам, как большой армии, так армии Адмирала Чичагова и корпуса Графа Витгенштейна, следовать беспрерывно за неприятелем, взяв такое направление, чтобы не только внутри, но и вне границ Наших иметь ту же цель: отрезывать ему сообщение и соединение с новыми подкреплениями его».

За несколько дней до подписания сего рескрипта, 30 Ноября, объявлен был рекрутский набор по 8 человек с 500 душ, с повелением начать его по обнародовании Манифеста в губерниях через две недели и окончить в течение месяца. В Манифесте о столь сильном наборе, какого прежде никогда не бывало, сказано: «Хотя по неизреченной к Нам милости Божией огромные неприятельские силы победоносным Нашим воинством и храбрым народом сокрушены и малые остатки оных ищут спасения своего в поспешном из России бегстве, однако, для постановления на твердом основании прочного мира и желаемого спокойствия, нужно еще войскам Нашим быть в таком числе, которое бы достаточно было поддержать достоинство и славу России. Рог сильного сломлен, но предстоит еще надобность не дать снова возникнуть могуществу врага и уменьшить власть его над другими слабейшими народами, которых принуждает он повиноваться и служить ему из страха. Пространная, богатая, миролюбивая Россия не ищет завоеваний, не алчет чужих сокровищ, не дерзает присвоять себе Богу единому приличной власти располагать престолами Царей: она желает только спокойствия и тишины каждому и всем. Но при всей кротости и умеренности своей не потерпит и не может она терпеть дать волю злобе устремляться на разрушение собственного ее и других земель благоденствия. Все силы напряжет она для обуздания дерзости и сохранения веры своей и свободы. По сим причинам, сколь ни тяжко сердцу Нашему обременять народ Наш частыми наборами рекрут, отрывая земледельцев от возделывания полей их, но еще бы тяжелее было видеть любезных Наших верноподданных не огражденных достаточными силами от лютости дышащих злобой на них врагов, по делам которых можно судить, какой жребий приготовляли они России».

Изгнание из России главной неприятельской армии

Граф Платов преследует Мюрата. – Донесение Бертье Наполеону о положении армии. – Выступление Французов из Ковно. – Ужасное состояние неприятельской армии. – Русские занимают Ковно. – Остатки главной армии Наполеона спасаются в Пруссии. – Заслуги Донского войска. – Серебро, принесенное им в дар Казанскому Собору. – Письма Князя Кутузова Графу Платову, С.-Петербургскому Митрополиту и Протоиерею Казанского Собора.

После занятия Вильны театр войны разделился на три части: 1) по дороге от Вильны до Ковно, вслед за остатками главной неприятельской армии, под начальством Мюрата; 2) левее, против Князя Шварценберга и Ренье, и 3) правее Вильны, против Макдональда.

Погоня Графа Платова за Мюратом представляла зрелище невиданное. Армия, за 5 месяцев состоявшая более чем из полумиллиона людей, во всей воинской силе и красоте, озаряемая блеском славы, одушевленная воспоминаниями чудесных успехов, бежала без оглядки, преследуемая горстью казаков! Донцы напирали, сколько позволяли силы людей и лошадей, и, настигая французов, ударяли в дротики или били в них из пушек, везомых на полозьях. Все желания Мюрата, Маршалов и скопищ их состояли в поспешном достижении пределов России, все их военные соображения сосредоточились в быстроте ног. В первый день бегства Мюрата из Вильны, 28 Ноября, главная квартира его была в Еве; Ней остановился с арьергардом в Рыконтах; 29-го Мюрат был в Румшишках, Ней в Жижморах; 30-го Мюрат прибыл ночью в Ковно, где надеялся сколько-нибудь собрать людей под защитой еще летом сделанных французами укреплений, между тем вывезти из города часть запасов, а прочее сжечь. «Но, – доносил Бертье Наполеону, – едва пришла гвардия и с нею безоружные толпы, как все меры, принятые для сохранения порядка, оказались тщетными. Гвардия вмеете с толпами начала грабить, в городе вспыхнули пожары, и люди предались всякого рода насильствам[618]. Я должен доложить Вашему Величеству, что армия совершенно рассеяна и распалась, даже ваша гвардия; в ней под ружьем от 400 до 500 человек. Генералы и офицеры потеряли все свое имущество. Почти у каждого отморожены руки, или ноги, или уши, или нос. Дороги покрыты трупами; корчмы и дома ими завалены. Армия составляет одну длинную колонну в несколько лье; в беспорядке выступает она поутру и в беспорядке приходит на ночлег. Маршалы идут с Королем и гвардией. Нельзя удержаться в Ковно, потому что армия более не существует; Король переходит с главной квартирой на левый берег Немана»[619].

Для выступления из Ковно Мюрат ожидал Нея, с так называемым арьергардом, то есть горстью людей, до половины замерзших, но сохранявших оружие и некоторую возможность действовать им. Ружейные стволы и курки были покрыты льдом; при поднятии шомпола для опущения его в дуло замерзали у людей пальцы. С каждым часом состав арьергарда разрушался; число людей уменьшалось с такой невероятной быстротой, что, имевши при отступлении из Вильны 3000, Ней привел в Ковно только 60 человек. Остальные погибли на дороге или были взяты Донцами. Казаки не переставали гнать перед собою французский арьергард, как беспорядочную кучу одуревших, замерзавших людей, не помышлявших более об обязанностях службы, оживляемых только чувством самосохранения. «Ней достиг до Ковно ночью 1 Декабря. Найдя там гарнизон, он составил из него новый арьергард, занял им укрепления и поставил на них пушки, находившиеся в Ковно. Безоружные начали переходить в разных местах по льду через Неман. Генералы и солдаты, офицеры и слуги, покрытые тряпьем, бледные, с потухшими глазами, небритой бородой, ускоряли бегство, толкая друг друга и торопясь выбраться скорее из России, осыпаемой ими всеми возможными проклятиями. Мюрат хотел знать: сколько могло быть людей в строю? Для получения сих сведений не было другого средства, как созвать всех Маршалов и от каждого поодиночке отбирать показания. Вследствие расспросов оказалось, что в гвардейской коннице состояло от 500 до 600, в пешей гвардии от 900 до 1000 человек, в арьергарде Нея, вместе с присоединившимся к нему Ковенским гарнизоном могло набраться до 1500 человек, что во всех прочих корпусах не было ни одного солдата, а при небольшом числе оставшихся знамен брели только по нескольку офицеров и унтер-офицеров», – пишет Бертье в донесении, откуда заимствованы сии подробности. В Баварских войсках, состоявших при начале войны из 30 000, оставалось 20 человек вооруженных. Корпус Вице-Короля, имевший в июне до 60 000 человек, был до такой степени уничтожен, что по прибытии на Неман все годные в строй поместились в одной комнате![620] Мюрат решился отвести сии бедные толпы в крепости на Висле и прикрыть старую Пруссию корпусом Макдональда, приказав Нею держаться в Ковно сутки или долее, для вывоза и сожжения казенных запасов.

Декабря 1-го вышел Мюрат из Ковно и расположился биваками на тех самых высотах левой стороны Немана, откуда Наполеон, среди бесчисленных колонн своей непобедимой армии, 11 Июня, долго смотрел на Русский берег и, вперяя хищный взор в неизмеримость России, мысленно делил и дробил ее, назначал в ней своим клевретам обширные поместья и уделы и на ее развалинах основывал свое мировладычество. Вступив на левый берег Немана, Мюрат, Маршалы, все чины от первого до последнего почитали себя вырвавшимися из ада и, полагая преследование за ними конченным, впервые после бегства своего из Москвы вздохнули свободно. Перед их глазами горел, зажженный ими в разных местах, город Ковно, последнее позорище самого неистового буйства. Французы разбивали и грабили там винные магазины, кидались на обывательские дома, падали мертвые от опьянения. «Иных нельзя было выгнать из домов, – доносил Бертье Наполеону. – Кажется, холод приводит человека в такое онемение, что отнимает у него всякое чувство. Надобно сказать всю правду: у четырех пятых частей армии отморожены руки, ноги или лица. Ваше Величество не можете вообразить, до каких страданий и беспорядков стужа довела армию; не буду распространяться о плачевных подробностях грабежа, неповиновения: расстройство достигло высочайшей степени». В заключение Бертье скорбел о потере последней своей коляски: в ней были самые тайные бумаги, и найдено нами очевидное доказательство мошенничества Наполеона – доска для делания фальшивых сторублевых русских ассигнаций.

Донося своему повелителю об уничтожении армии, Бертье умолчал о последнем ее издыхании. Оно было страшно, как гнев Божий, наказующий злодеяния и святотатство. На пути из Вильны до Ковно метели, мороз, голод, казаки гнали войско иноплеменное в челюсти неслыханной смерти. Люди являлись тут лежащие на ободранной падали, сосали из нее кровь, рвали из нее сырое мясо, умирали в мучениях, стиснув зубами собственную свою руку или ком земли, смешанный со снегом, или оледеневший кусок конского кала. Они тащились к огням и погибали в пламени или на каленых углях; у иного горели ноги, у другого голова. Полунагие зарывались в горячий пепел, обжигали все тело и за минутную теплоту платили жизнью; устремлялись к огню, торопились отогревать лица, но головы их обнимались пламенем, волоса загорались, трещали, и враги с бессильными воплями оканчивали земное страдание. «Однажды, – говорит очевидец, – встретили мы французов, вырезывавших для пищи легкие части тела умершего товарища своего, и, тут же за них поссорившись, закололи один другого»[621]. От голода кусали они лежавших на земле людей, в которых иногда тлела еще искра жизни, не давали им времени испустить дух и с видом осклабляющегося удовольствия резали умиравших, пожирали соратника, друга, может быть, брата и вскоре в свою очередь соделывались добычей до исступления доведенных товарищей. Иной хрипящим голосом жаловался, что он весь хладеет, мерзнет, уже не чувствует ни ног, ни рук. И вдруг среди вздохов, визга и скрежета зубов раздавался дикий хохот. Иной обезумевший, воображая армию Наполеона в прежней силе, сзывал товарищей бить Русских, мечтал, что он в пылу сражения, произносил победные клики. Другой сумасшедший испускал самый горестный плач или, полагая себя в родительском доме, обращался с речами к матери, отцу, детям. За мгновенным перелетом мысли к прежним семейным радостям следовало предмогильное оледенение от яростной стужи, борение души с гробовым хладом. Стоны страдальцев раздавались на всех европейских языках, и пришельцы засыпали на Русской земле с такими мучениями, что, казалось, смерть не мирила Творца с творением. Встречались также неприятели, у дверей гроба, без жалоб покорявшиеся судьбе и равнодушно взиравшие на приближение последнего часа; другие, попрыгивая, подувая в руки, спрашивали: скоро ли будет весна? – или, садясь вокруг огней, с диким равнодушием жарили на тесаках и шомполах конину и мясо товарищей. «Что ты здесь делаешь?» – спросили мы одного французского офицера, сидевшего на снегу. «Жду смерти», – отвечал он и закрыл плащом свое истощенное лицо. Так погибали приведенные Наполеоном в Россию полчища. Сколько древних родов угасло, сколько великих имуществ осталось без наследников, жен без супругов, родителей без детей, невест без женихов! Многие просили о вступлении в русскую службу, об определении их в повара, музыканты, лекаря, друзья дома, особенно в учителя. Один француз, взламывая череп недавно убитого своего товарища и жадно глотая горячий еще мозг его, говорил: «Возьмите меня; я могу быть полезен России, могу воспитывать детей!»

Идя юдолью смерти, Граф Платов приблизился к Ковно, 2 Декабря, в 10 часов поутру, и был встречен пальбою 20 стоявших на укреплениях орудий. С нашей стороны отвечали из 8 пушек, бывших при отряде Графа Платова. Желая принудить неприятеля к отступлению, Платов послал казаков по льду через Неман, выше и ниже Ковно. Французы бросили пушки и побежали из города. Настигнутый казаками за рекою, Ней хотел сделать последнее усилие и ударить в штыки, стараясь сколько-нибудь остановить преследование, но солдаты отказались идти против страшных для них казаков и рассыпались. Одна часть их была исколота и взята в плен; другая, рассеянная Донцами, сбилась с пути и впотьмах побежала двумя направлениями: к Тильзиту и Вильковиску. По обеим дорогам пошли за неприятелем доброконные, из всего отряда выбранные казаки. Ней был ранен и, пользуясь темнотою ночи, ускакал Пильвишским лесом в то самое местечко Вильковиски, откуда 10 Июня Наполеон высокопарным приказом возвещал вселенной о пробитии для России последнего часа. Весь арьергард разбежался по лесам, и Ней остался без войск. Генерал-Интендант Французской армии описывает следующим образом свое свидание с ним. «Вырвавшись из окаянной России, – говорит он, – я сидел в своей горнице в Вильковиске, как вдруг увидел вошедшего ко мне человека, в коричневом сюртуке, с длинной бородою, загорелым лицом, красными и сверкающими глазами. «Вы меня не узнали?» – спросил он. «Нет! Кто вы?» – «Я – арьергард Великой Армии, Маршал Ней. Сделав последний выстрел на Ковенском мосту, бросил я в Неман последнее французское ружье и спасся сюда лесами»[622]. Мюрат, Маршалы и все остатки главной армии Наполеона рассеялись по Восточной Пруссии. Смотря на сих живых мертвецов, едва веривших своему избавлению, Прусские местные начальства почитали их сперва за квартиргеров, посланных вперед для заготовления помещений для армии.

Во время четырехдневного преследования неприятелей от Вильны до Ковно и при поражении их за Ковно, на левом берегу Немана, 2 Декабря, полонено до 5000 человек и взято 21 орудие; самая большая часть их досталась нам в Ковно. «С нашей стороны, – доносил Граф Платов, – урон невелик, и ему в войске Донском ведется домашний счет»[623]. По занятии Ковно начали в нем тушить пожары и нашли богатую добычу: до 30 000 ружей с штыками, новых, совсем не бывших в употреблении, такое же число сожженных ружей, 779 ящиков с пушечными зарядами, 528 ящиков и 1384 бочонка с ружейными патронами, 1540 пушечных зарядов, без ящиков, и значительное количество хлеба. В 8 часов поутру, 3 Декабря, въехал Платов в Ковно. Городские жители и обыватели соседственных селений вышли навстречу победителям, с распущенными регалиями и радостными восклицаниями. В искренности чувств их нельзя было сомневаться, ибо в 5-месячное пленение несчастные жители Ковно и окрестных сел изнемогали под бременем войны и буйства своих мнимых избавителей. Платов собрал войска на площади и велел служить благодарственный молебен, с коленопреклонением и пушечной пальбой; при окончании молебствия троекратно провозгласили «ура!» Государю и «ура!» Князю Смоленскому.

В остатках главной армии Наполеона, выброшенной из наших границ, было строевых до 1500 человек и 9 пушек, то есть сотая доля орудий, находившихся при сей армии, когда она вломилась в Россию. Безоружным, ушедшим с Мюратом, счета никто не вел; их полагают примерно до 13 000 человек. К сим выморозкам должно присовокупить тысячи полторы поляков бывшего корпуса Понятовского. Они выступили двумя днями ранее Мюрата из Молодечно и успели прежде него с неколькими пушками перейти через Неман. Когда Мюрат добрался до крепостей на Висле, у него оставалось всего, с безоружными, 13 859 человек[624]; вскоре большая часть сей горсти людей погибла от изнеможения и болезней. Следовательно, из всей армии Наполеона, за исключением корпусов – Князя Шварценберга, Ренье и Макдональда, спаслось только тысяч 16, но должно было приписать чуду, что и те могли перенести бедствия, постигавшие их во время отступления. Донесение Князя Кутузова об очищении России от обломков главной неприятельской армии заключается следующими достопамятными выражениями: «Исполнились слова Вашего Императорского Величества: усеяна дорога костями неприятельскими! Да вознесет всякий Россиянин благодарственные молитвы ко Всевышнему, а я почитаю себя счастливейшим из подданных, быв избран благодетельною Судьбою исполнителем Высочайшей воли Вашего Императорского Величества»[625].

Самой блистательной страницей в летописях Донского войска навсегда пребудет его преследование неприятелей, совершенное под начальством Графа Платова, безостановочно, в позднее время года, от Малоярославца до Ковно. На сем пути полки, лично предводимые знаменитым Атаманом, взяли более 500 орудий, несметные обозы, полонили 50 000 человек, в том числе 8 генералов, 13 полковников и с лишком 1000 штаб и обер-офицеров. Смело можно утверждать, что никакое другое войско, кроме Донского, не в состоянии было исполнить такого подвига, не имевши в полуторамесячное преследование ни одного дня роздыха и не получая продовольствия, которое казаки должны были находить сами для себя. Со справедливым самодовольством обращая мысленно взор на пройденный им путь, Граф Платов писал из Ковно: «На тысячеверстном расстоянии от Малоярославца до Немана и за Неманом лежат дерзкие французы, мало сказать, на каждой версте, но на всяком шагу, как стервы. Да познают Европа и целый свет, с каким ревностнейшим и верноподданническим усердием к Всемилостивейшему Государю Императору и любезнейшему Отечеству действовало войско Донское. Остатки европейцев, кои были в нечестивой армии коварного и злого неприятеля, возвестят соотчичам своим, каково ходить на Русь, больно и дерзостно задевать Россию. Познают и Донских казаков, да и все пленные, коих у нас в России, по моему исчислению, более 50 000 от меня доставлявшихся, подтвердят: кто поражал их нещадно, кто не давал спать и наималейшего роздыху, кто не допущал их фуражировать от дороги ни на сто сажен и кто взял у них при сражениях, кроме Красненского, где я не был, более 500 пушек. Богомерзкий их грабеж церковный святыни не досталось им увезти с собою весь, разве, малое число, бывшее при остатках бежавшей и расстроенной злодейской его гвардии, а вся добыча их досталась большею частью в руки победителей»[626].

Приближаясь к концу описания Отечественной войны, богатой доблестями Донского войска, мы не будем уже более иметь случая говорить о сынах тихого Дона. Изобразим последний их подвиг в 1812 году – подвиг не кровавый. Приказом предписал Граф Платов о доставлении к нему всего отбитого у неприятеля церковного имущества, утвари, сосудов, окладов, ободранных французами с образов. Донцы добросовестно исполнили волю Атамана. Кроме казачьих полков, находившихся в разных армиях, корпусах и отрядах, внесено было от состоявших под личным начальством Атамана казаков 40 пудов церковного серебра. Оно было отправлено к Князю Кутузову с просьбой: сделать из него изваяния 12 Апостолов для Казанского Собора в Петербурге, со следующей надписью: «От усердного приношения войска Донского». Поблагодарив Графа Платова за драгоценный дар, Фельдмаршал писал ему: «Мне сладостно думать, что ваши воины, бросаясь в опасность, не щадя жизни для исторжения сокровищ из рук похитителей, имели в виду не корысть, но Бога отцов своих и мщение за оскорбленную Его Святыню. Принадлежащее Божеству возвращаете вы к подножию Божества, и мне поручено от вас исполнить желание столь благочестивое. С удовольствием и благодарностью принимаю на себя сию обязанность, тем более что она совершенно согласна с моими собственными намерениями, ибо в то время, когда Монарх благословлял меня мечом военачальника на защиту Отечества, пришел я во храм Казанския Божия Матери, дабы молить Ее о даровании мне сил для истребления иноплеменника, и обет мой пред алтарем Всемогущего был тот, что первая добыча, исторгнутая мною из когтей хищника, будет украшением того храма, в котором приносил я мольбы о победе, храма чудесного, зачатого благочестием Павла и ныне славно воздвигнутого Его Августейшим Сыном на удивление современников и потомства. Ваше мужество дает мне способ исполнить мою клятву: пускай победа украсит святыню и святыня возвеличит победу! Но позвольте мне сделать в распоряжении вашем некоторую перемену. Вы желаете, чтобы из присланного вами серебра вылиты были священные лики 12 Апостолов для украшения церкви Казанския Божия Матери. Я полагаю, что сии 12 ликов в столь высоком храме будут мало заметны и что они должны исчезнуть между великолепными его украшениями. Гораздо было бы приличнее, когда бы все серебро было употреблено на изваяние только 4 Евангелистов, которых величественная огромность соответствовала бы тогда огромности самого храма, а потому и производила бы большее благоговение в душе молящегося; при входе его в храм, изваяния сии первые поражали бы его взоры, и вместе с благоговением пробуждалась бы в душе его мысль о делах великих. Так, говорю с сладостным восхищением, сему памятнику, сооруженному вашими храбрыми воинами, не будет подобного в свете. Во храме Бога, источника милосердия, увидим изваяния проповедников мира и братского согласия, поставленные окровавленной рукой победителей, и при взоре на них в нашей душе необходимо, с мыслью о благости Божества, будет соединяться воспоминание о мужестве Русских героев, о грозном их мщении и о страшной погибели иноплеменника, посягнувшего на Русскую землю».

Соглася Графа Платова на свое предложение, Князь Кутузов отправил отбитое серебро при следующих письмах к С.-Петербургскому Митрополиту и Протоиерею Казанского Собора:

1) Митрополиту: «Благословите сей дар, приносимый воинами подателю победы. Храбрые Донские казаки возвращают Богу похищенное из храмов Его сокровище. На меня возложили они обязанность доставить Вашему Высокопреосвященству серебро, бывшее некогда украшением святых ликов, потом доставшееся в добычу нечестивых хищников и наконец храбрыми Донцами из когтей их исторгнутое.

Предводитель войска Донских казаков, Граф Матвей Иванович Платов, и вместе с ним все его воины и я желаем, чтоб сии слитки, составляющие сорок пудов серебра, были обращены в изображение четырех Евангелистов и служили украшением церкви Казанския Божия Матери в Санкт-Петербурге. Все издержки, потребные на изваяние сих священных ликов, принимаем мы на свой счет.

Прошу Ваше Высокопреосвященство взять на себя труд приказать найти искусных художников, которые могли бы удовлетворить нашим благочестивым победителям, изваяв лики святых Евангелистов из серебра, усердием их Божию храму приносимого.

Не замедлите также уведомить меня о том, что может стоить сия работа, дабы я в скорейшем времени доставил вам всю потребную на издержки сумму. По моему мнению, сим ликам было бы весьма прилично стоять близ Царских дверей пред иконостасом: таково было мое завещание, дабы они поражали взоры входящего в храм богомольца. На подножии каждого изваяния должна быть вырезана следующая надпись: «Усердное приношение войска Донского». Я уверен, что сия возлагаемая на вас забота будет приятна вашему сердцу. Служитель и проповедник мира! Спешите воздвигнуть памятник брани и мщения в Божьем храме, но, воздвигая его, скажите с благодарностью к Промыслу: «Врагов России уже не стало; мщение Божие постигло их на земле Русской, и путь, ими пройденный, усыпан костями их, на устрашение хищного буйства и гордого властолюбия».

2) Протоиерею Казанского Собора: «Спешу доставить вам приношение наших воинов. Да украсит оно тот храм, в котором совершаете вы священные жертвы Богу наших прародителей. Сии сокровища суть дар победивших врага; своею кровью искупили они достояние Божие, а хищники потеряли добычу свою вместе с жизнью. Когда обожаемый Монарх сказал мне: «Иди спасать Россию!», тогда поспешил я во храм Святой Казанской Божьей Матери, дабы испросить у Всемогущего победу. В сию минуту в чувствах моих запечатлел я клятву, что первая добыча, отъятая у врага, будет украшением сего храма: твердая утешительная вера была мой спутник. Когда я пошел к храбрым моим ополчениям, я видел над ними непобедимого Бога, защитника правых, я слышал за собою ваши молитвы, я уповал на спасение и победу. Все исполнилось! Провидение явилось во всем своем могуществе. Оно истребило Русским мечом ополчение беззаконников. Разорители святых храмов пали под бременем своего нечестия; ничто, похищенное у Божества, не осталось в их власти, и победители с смирением кладут на алтарь Бога святыню, Ему принадлежащую. Так, преподобный отец, мужество моих воинов дает мне теперь способ исполнить мою клятву: серебро, 40 пудов, доставляемое мною к Его Высокопреосвященству, есть дар неустрашимых Донских казаков вашему храму. Лики четырех Евангелистов, из него изваянные, будут оного украшением. А вы обратите свои молитвы в торжественную песнь благодарности. Воскресе Бог и расточились враги Его! Всемогущий оказал себя союзником благости и правоты, царствующих над нами в образе Александра, и гордая злоба исчезла, как тень пред лицом Его гнева. Прославьте подателя победы; но вместе с гимнами радости соедините благословение падших в славной битве за Отчизну. Их гибель наше спасение. Слава погибших да воспламеняет оставшихся на поприще брани и готовых, подобно им, отдать свою жизнь за Веру, Царя и Отчизну».

Отступление из России отдельных неприятельских корпусов

Отступление Князя Шварценберга от Слонима и Ренье от Ружан. – Отряженные против Австрийцев и Саксонцев Русские войска. – Повеления Дохтурову и Милорадовичу. – Выступление Князя Шварценберга из Белостока. – Занятие Гродно. – Перемирие с Князем Шварценбергом. – Отношения Австрии и России в продолжение войны 1812 года. – Ренье уходит из наших границ. – Распоряжение против Макдональда. – Переговоры с Йорком. – Заключенное с ним перемирие. – Беспрепятственное отступление Макдональда. – Русские распространяются в Восточной Европе. – Число войск в неприятельской армии при выходе ее из России – Трофеи Отечественной войны.

«Изгнание главной армии Наполеона из России должно иметь неминуемым последствием отступление отдельных неприятельских корпусов», – доносил Князь Кутузов Государю[627]. В самом деле, Макдональду, Князю Шварценбергу и Ренье оставалось одно – скорее уходить: им нечего было делать в России, разве только искать бесплодных битв, верного поражения. Опишем, как совершались их отступательные движения, и начнем с Австрийцев и Саксонцев.

По прибытии Князя Кутузова в Вильну Князь Шварценберг стоял в Слониме; отряды его находились около Несвижа и Белицы; Ренье был в Ружанах. Не имея долгое время положительных сведений о главной неприятельской армии и застигнутые трескучими морозами, оба сии Генерала не трогались из мест своего расположения, посылая в разные стороны лазутчиков и разъезды для разведаний о главной неприятельской армии. Шпионы и партии доносили одно и то же, что Наполеонова армия бросает пушки, оружие и бежит к Вильне. Однако же Маре писал Князю Шварценбергу противное, не переставая уверять его, что Наполеон отступает маневрируя, постоянно одерживает поверхности над Русскими и идет на зимние квартиры; но куда? – о том Маре умалчивал, предлагая только Князю Шварценбергу действовать в смысле настоящего положения главной армии. Не понимая таких загадочных выражений, ни того, в чем должен заключаться маневр его, послал он к Маре за объяснениями, но вместо ответа получил от него известие об отступлении главной армии к Неману и приказание заслонить Варшавское Герцогство. Тут открылась наконец Князю Шварценбергу тайна совершенного разгрома Наполеоновых войск, скрываемая от него до тех пор министром Маре под различными вымыслами, приправленными вычурами дипломатических двусмысленных речений. Он увидел, что ему оставалось заботиться единственно о собственном спасении, и, призвав на совещание Ренье, положил с ним: 1) корпусам их отделиться одному от другого и 2) Австрийцам идти из Слонима к Белостоку и Гродно, а Саксонцам из Ружан через Шершево к Волчину, на Буге. 1 Декабря началось их отступление.

Между тем подвигались с разных сторон, отряженные Князем Кутузовым против Князя Шварценберга и Ренье, войска, сперва порученные Тормасову, а вскоре потом Дохтурову. Под начальство сего последнего поступили: 1) корпус Тучкова, шедший из Кайданова к Несвижу; 2) следовавшие туда же из Бобруйска, под начальством Генерала Ратта, 8 батальонов; 3) корпус Сакена, бывший на марше из Ковеля к Бресту; 4) корпус Эссена, во время предпринятого им для соединения с Чичаговым движения дошедший до Новгорода-Волынского, где он был настигнут курьером, вернувшим его назад через Пинск на Несвиж. Кроме сих войск подчинили Дохтурову три отряда: 1-й, Графа Ожаровского, в Лиде, 2-й, Васильчикова, в Мостах, и 3-й, Давыдова, на марше к Гродно. Милорадович, с 2 пехотными корпусами и одним кавалерийским, стал между Гродно и Лидой, имея приказание поддерживать общее движение за Князем Шварценбергом и в случае надобности принять главное начальство над всеми порученными Дохтурову войсками. Сей последний и Милорадович снабжены были следующими повелениями Князя Кутузова: 1) Дохтурову. «Предлагаю вам с получения сего отправиться в Новосвержень и, по мере движения корпуса к Слониму, стараться открыть сношение с отрядом Эссена, отряженного от корпуса Сакена 13 Ноября и назначенного следовать чрез Пинск к Несвижу, на соединение с вами, которому состоять в команде вашей. От Новосвержена продолжайте идти чрез Слоним, в том направлении, как отступает Князь Шварценберг, но с большой осторожностью, ибо он может иметь соединенных войск до 40 000 человек. Во время движения вашего откройте тесное сношение чрез Белицу с авангардом Милорадовича, расположенного между Лидой и Гродно, коего имеете извещать сколь можно чаще о всем происходящем. По мере отступления Князя Шварценберга в Герцогство Варшавское остановитесь с корпусом около Белостока, и тогда легко можно будет вам открыть сообщение с Сакеном чрез Пружаны и Кобрин, и если найдете возможность с ним соединиться, то он будет состоять у вас в команде. Ежели же нет на то возможности и вы угрожаемы б были атакой со стороны Шварценберга, в таком случае держаться правее, чтобы Милорадович мог немедленно присоединиться к вам, и во всех случаях стараться по возможности воспрепятствовать Князю Шварценбергу идти в Пруссию или в Варшаву». 2) Милорадовичу. «Будьте в беспрестанном сношении с корпусом Дохтурова, ибо слабость оного не позволяет ему предпринять ничего иного, как только наблюдать по близости за движениями Князя Шварценберга. Если бы он угрожаем был атакой со стороны Австрийцев и не был в состоянии соединиться с Сакеном, то приказано ему от меня держаться правее к Неману, дабы дать вам возможность присоединиться к нему со 2-м и 4-м пехотными корпусами и 2-м кавалерийским, и тогда вы, приняв команду над всеми войсками, продолжайте направление так, чтобы отрезать неприятелю путь к Варшаве и побудить его идти на Люблин».

Тогда же Фельдмаршал писал Сакену: «Если вы заметите, что Князь Шварценберг берет свое направление на Брест в Люблин, то в том не препятствуйте ему, ибо главная цель в нынешних обстоятельствах должна быть в том, чтобы удалить его от Пруссии и от Варшавы».

По дальнему расстоянию от Слонима порученных Дохтурову войск, нельзя было им догнать Австрийцев, вблизи коих находились только отряды Васильчикова и Графа Ожаровского. Но обстоятельства приняли для нас уже столь благоприятный оборот, что не надобно было употреблять силы для выпровождения Князя Шварценберга из России. Подробности отступления его были следующие. Разъезды Графа Ожаровского схватили 1 Декабря в Белице пикет Венгерских гусар и тотчас дали им свободу, за что Граф Ожаровский получил благодарность от Князя Кутузова, приказавшего обращаться с Австрийцами самим ласковым образом. Взявший пленных офицер (Штабс-Капитан Левенштерн) назвался переговорщиком и имел свидание с Генералом Мором, начальником Австрийского авангарда. Мор объявил, что он имеет приказание содержать наблюдательную черту по правому берегу Немана, в 8 милях от реки, не будет делать никакого движения, если его не станут беспокоить, и что, узнав о приближении Русских, он послал донесение Князю Шварценбергу и ожидает от него повелений[628]. Через несколько часов Мор начал отступать и весь корпус Австрийцев потянулся к Белостоку. Венгерские гусары арьергарда, сходясь с казаками, называли их товарищами и объявляли о данном им запрещении драться с Русскими[629]. Таким образом, отступая спокойно, Князь Шварценберг через несколько дней сосредоточил силы свои у Белостока, но не переходил за нашу границу, видя, что за ним шли одни летучие отряды. С своей стороны, быв уверен в скором удалении Австрийцев из России, Князь

Кутузов желал только не допустить их до Варшавы и для того велел отрядам брать направление на Тыкочин, в левый фланг Князя Шварценберга.

Генерал-Адъютант Васильчиков подошел первый к Белостоку, но по малочисленности отряда не имел возможности занять город силой. Неожиданный случай помог ему. Начальник авангарда, Генерал-Майор Юзефович, съехавшись на передовой цепи с одним Австрийским генералом, сказал ему сам от себя и не имея повеления, что Васильчиков желает видеться с Князем Шварценбергом. Со времени своего посольства в Петербурге знакомый с Васильчиковым, Князь Шварценберг отвечал готовностью на свидание. Васильчиков послал к нему Генерал-Майора Князя Щербатова уговорить его выйти из России без кровопролития. Успех переговоров был совершенный. Князь Шварценберг согласился оставить Белосток и перейти за границу, но присовокупил, что, вступя в Варшавское Герцогство, остановится на зимних квартирах, в надежде заключить с нами перемирие, а в противном случае, если мы его потревожим, то хотя с сожалением, однако же будет силу отражать силою. Васильчиков велел отвечать, что, не имея полномочия, за будущее ручаться не может[630]. Согласно данному обещанию, Князь Шварценберг, 13 и 14 Декабря, пошел из Белостока через Высоко-Мазовец к Ломзе. Васильчиков не мог воспрепятствовать сему движению, потому что повеление Князя Кутузова действовать в левый фланг Австрийцев, на Тыкочин, пришло к нему поздно, когда неприятель уже выходил из Белостока; но если бы повеление было получено ранее, то и в сем случае нельзя было исполнить его успешно, ибо слабость конного отряда Васильчикова не дозволяла ему предпринять что-либо решительное против Австрийского корпуса. Декабря 14-го Васильчиков занял Белосток и, не найдя в городе никаких властей, водворил в нем прежний порядок. Вслед за тем получил он приказание поставить регулярные войска на кантонир-квартиры, а с казаками следовать за Князем Шварценбергом, наблюдая его движения.

За четыре дня до вступления Васильчикова в Белосток партизан Давыдов занял Гродно, тоже по мирному соглашению. Подойдя к Гродно, Давыдов взял двух Австрийцев и, вследствие данного ему от Князя Кутузова повеления, возвратил им свободу. Начальствовавший в Гродно Генерал Фрелих прислал благодарить за снисходительный поступок; завязались переговоры. Сначала Фрелих изъявил намерение отступить из Гродно не иначе, как предавши огню все находившиеся там провиантские и комиссариатские запасы, ценою на миллион рублей. Давыдов отвечал, что в случае истребления запасов пополнение их ляжет на жителей и что Фрелих докажет сожжением магазинов недоброжелательство свое к Русским в такое время, когда каждое дружеское к нам расположение Австрийцев есть смертельная рана общему врагу. Полагая, что, может быть, за Давыдовым идут значительные силы, Фрелих сдал Гродно со всеми огромными его запасами, потянулся к Белостоку на соединение с Князем Шварценбергом и пришел к нему в тот самый день, когда он переправлялся из Российских пределов за Нарев. 9 Декабря Давыдов вступил в Гродно, где были в совершенном неведении о последних происшествиях, полагали Князя Кутузова около Смоленска, а отряд Давыдова считали принадлежащим к корпусу Сакена. Шляхтичи вышли навстречу нашим войскам с мрачным видом, вооруженные саблями и пистолетами. Заблуждение их продолжалось недолго. Вскоре разнеслась между ними весть о погибели Наполеоновых армий. Давыдов велел немедленно сносить в назначенное место все бывшее в городе оружие. Застучали Русские топоры, и повалился столб, воздвигнутый в Гродно, во славу взятия Наполеоном Москвы; запылали разложенные казаками костры, и на них сожигали прозрачные картины, выставленные по разным домам, с аллегорическими насмешками над Русскими. Отыскали Ксендза, более других товарищей своих прославлявшего в проповедях Наполеона. В наказание Давыдов велел ему сочинить и произнести речь для предания проклятию Наполеона, армии его и клевретов, восхваляя Государя, Князя Смоленского, Русский народ и наше войско. По городу пошли казачьи разъезды, не дозволявшие сбираться нигде боле 5 человек; опечатали магазины, открыли служение в православной церкви, превращенной неприятелем в фуражный магазин. Лики святых с благословляющими десницами являлись на стенах храма из-за насыпей овса и пуков сена. Видя святотатство врагов, солдаты говорили: «По делам чудотворцы наказали нечестивцев». Гражданское начальство было поручено преданным нам Евреям. Распоряжение сие довершило бешенство за несколько часов перед тем вооруженных против нас рыцарей: вместо владычества над Россией они должны были исполнять предписания Жидовского кагала.

Когда Князь Шварценберг оставлял наши пределы, Князь Кутузов послал к нему дипломатического чиновника Анштета, договариваться о заключении перемирия на 3 месяца и предложить ему отойти на время прекращения военных действий за реку Сан. При несогласии на сие условие велено было Анштету склонить Австрийцев расположиться по черте от Завихоста через Мендлиборжище до Грубешова, а при отказе и на это условие и в крайнем случае предложить им занять Люблин совокупно с Русскими войсками; словом, уговорить Князя Шварценберга на размещение войск в такой позиции, которая не мешала бы нашим движениям. Наконец, если он не примет перемирия, но только будет настаивать в желании отступить и во время своего марша не быть тревожимым, приказано и на то согласиться. Пока Анштет ехал из главной квартиры, Князь Шварценберг потянулся к Пултуску, где заключено было с ним перемирие на неопределенное время и от него получено обещание сдать нам Варшаву и медленными маршами отступать к границам Галиции. Так в Отечественную войну кончились между Россией и Австрией военные действия, в продолжение коих обе искони дружественные Империи, невзирая на союз, заключенный Австрией с Наполеоном в Марте 1812 года, находились между собой в тайных приязненных сношениях. При открытии похода Князю Шварценбергу послали из Вены выговор: зачем он в отданном по корпусу его приказе о вступлении в Россию объявил, что война ведется собственно за Австрию. Приказа не дозволили напечатать в газетах и за помещенные в нем выражения просили извинения у нашего Посланника при Венском Дворе Графа Стакельберга, жившего во время войны в Греце. В находящемся близ сего города замке Велау имел он несколько свиданий с Австрийским Министром Иностранных дел Графом Меттернихом и получил от него самые положительные уврения, что ни под каким видом Австрия не увеличит действовавшего против нас вспомогательного, 30-тысячного корпуса и что находившийся в Галиции Принц Рейс не вступит в Россию. «Для чего же продолжаете вы ваши вооружения?» – спросил Граф Стакельберг. «Для того, – отвечал ему Министр, – чтобы иметь вес, когда будут договариваться о мире, – и присовокупил: – Мы отнюдь не руководствуемся страстью; наши действия основаны на самом хладнокровном и бескорыстном расчете[631]. С одной стороны, Австрия не переставала уверять Россию в дружбе, а с другой – войска ее, под начальством Князя Шварценберга, всей душой преданного Наполеону, ибо он почитал необходимым союз своего Двора с Тюильрийским, усердно исполняли волю завоевателя, сражаясь против нас храбро. Венский Двор хотел сохранить приязненные сношения и с Императором Александром, и с Наполеоном, но искренние пожелания его были в пользу России. Однако же он отчаивался в успехе нашего оружия, а потому желал прекращения войны и во время неблагоприятного для нас оборота ее вызывался на посредничество между Государем и Наполеоном. Наш Посланник доносил: «Австрия знает великие средства России, но она не надеется на благополучное окончание борьбы для нас и общего блага и предлагает услуги свои примирить враждующие Державы». Александр отверг посредничество, но изъявлял готовность Свою заключить с Австрией мир, с условием, если она соединится с нами. В Сентябре месяце Государь приказал Графу Стакельбергу объявить Венскому Двору, что, «невзирая ни на какия несчастия, Его Величество твердо и неизменно решился бороться с случайностями войны и не прекращать ее иначе, как с совершенной честью для Себя и Своих Союзников»[632]. Это повеление дано было тогда, когда Москва находилась во власти Наполеона. Так среди бедствий Государства Александр не слабел в делах внешней политики, с блеском и величием являясь в Своих сношениях с иностранными Державами. Через две недели после того сообщили Австрии о предложении мира, сделанном посредством Лористона, и об отказе Государя вступать с Наполеоном в какие-либо соглашения. Притом опять повторили выражение, находящееся почти во всех дипломатических депешах, писанных тогда по повелению Государя, что «война 1812 года есть последняя, начатая за благо и независимость Европы». Но ни глубокий смысл сих слов, ни твердость Александра, ни воспламенение Русского народа, о чем подробно знали в Вене, не изменяли убеждения Австрийцев невозможности устоять России против Наполеона. Когда совершился перелом похода и неприятели побежали из Москвы, в Вене встревожились, опасаясь приближения театра войны к Висле. Потом, когда известия о гибели неприятельской армии начали одни за другими приходить в Вену, весь город был в восхищении, особенно Император Франц и брат его Эрцгерцог Иоанн. Радовались и военные, но с чувством оскорбленной народной славы своей, что Русские восторжествовали над Наполеоном, с которым Австрийцы безуспешно сражались 20 лет. Все расчеты их тактиков были ниспровергнуты быстрой последовательностью побед Князя Кутузова. Когда же исчезло всякое сомнение касательно истребления армий Наполеоновых, Венский Кабинет разрешил Князя Шварценберга на перемирие и велел ему приближаться к Галиции, после чего между Императорами Александром и Францем начались переговоры, о коих не место упоминать здесь, потому что они относятся к походу 1813 года, где и будут нами подробно изложены.

Возвратимся к Ренье. Отделясь от Князя Шварценберга, он отступил, 1 Декабря, из Ружан в Волчин и, не видя за собою Русских, хотел для удобнейшего помещения расположиться на некоторое время в Бресте. 5 Декабря пришли туда его квартирьеры, но, получив известие о приближении Сакена, возвратились в Волчин. «Победы Вашей Светлости расстроили намерения Саксонцев, – доносил Сакен Князю Кутузову. – Да будет вам вечная слава: вы решили судьбу и независимость северных Держав»[633]. Желая избегнуть встречи с Сакеном, Ренье оставил намерение занять Брест и потянулся из Волчина вверх по Бугу к Дрогочину, но, узнав там о намерении Князя Шварценберга вскоре отступать, решился и сам последовать его примеру. Декабря 11-го начал он переправляться через Буг при Дрогочине и Семятице, и 14-го, в один день с Австрийцами, очистили Россию и Саксонцы. Беспрепятственному отступлению Ренье было главной причиной ослабление Сакена 10 000 человек, по повелению Чичагова отряженных с Эссеном к Минску для соединения с Дунайской армией. «Чрез это разделение сил, – доносил Князь Кутузов, – лишилась армия на время действий двух корпусов, ибо за откомандированием Эссена корпус Сакена, по слабости своей, должен был отступить к Любомлю, а Эссен, узнав, что Пинск занят неприятелем, пошел на Новгород Волынский, Овруч и Мозырь»[634].

Описав, каким образом 2 Декабря выброшены были из России остатки главной армии Наполеона, как потом 14-го Князь Шварценберг и Ренье перешли за Нарев и Буг, обратимся к Макдональду, последнему выступившему из России неприятельскому генералу. Он стоял до 5 Декабря в прежнем своем расположении, в Курляндии, потому что не получал повелений из главной квартиры Наполеона. Ожидая их, он не трогался, отвергая, как басни, все доходившие до него разными путями известия об уничтожении армии Наполеона, и только из предосторожности сосредотачивал исподволь войска. До какой степени упорствовал Макдональд в своем мнении о невозможности поражения повелителя его, в том виде, как ему изображали бедствия Французов, видно из перехваченного казаками собственноручного письма его к Маре. «Не имея от вас никаких известий, – писал он Маре, – посылаю узнать, что у вас делается. Возвратившийся из Вильны офицер рассказывает сущие нелепости; однако он утверждает, что видел Императора, ехавшего в Ковно, куда, по словам его, отправляетесь и вы. Не могу верить всему, что читаю в Русских бюллетенях; всякую минуту жду от вас объяснения[635]. Гибельный беспорядок, в каком находились во время бегства от Березины к Вильне главная неприятельская армия и ее управления, был причиной того, что до прибытия в Вильну не давали Макдональду никаких повелений. Наконец из кофейного дома на Погулянке послал ему Мюрат приказание отступать; но Прусский офицер, повезший приказание, не решился ехать прямо на Вилькомир и Шавлю. Опасаясь попасть в руки казаков, избрал он дальнюю дорогу, на Олиту и Тильзит, откуда тоже не отправился тотчас в путь, но, найдя в Тильзите родных, остановился у них на несколько часов для отдыха[636]. От таких промедлений Макдональд получил повеление не прежде 6 Декабря. С досадой отвечал он Бертье: «Как не посылать в подобных обстоятельствах 10, 20, 100 дубликатов?» Повеление застало его уже совсем готовым к обратному походу, для чего корпус его был разделен на 4 колонны: в двух первых, выступивших с Макдональдом 6 Декабря, были Французы и Пруссаки, под начальством Массенбаха; в последних находились одни Пруссаки, ведомые Йорком, имевшим приказание выступить днем позже Макдональда. Всем войскам назначено было следовать на Янишки и Шавлю и, дойдя до Колтынян, разделиться: одной части идти через Тауроген, а другой через Коадьютен, потом обеим соединиться в Тильзите. Сии подробности необходимы для объяснения случившихся вскоре потом происшествий.

Прежде нежели Макдональд тронулся в поход, Князь Кутузов, известясь о промедлении его в Курляндии, приказал, 3 Декабря, Графу Витгенштейну идти к Россиенам, стараясь отрезать путь Макдональду. «Надеюсь, – присовокупил Фельдмаршал, – что Паулучи не упустит следовать за неприятелем, когда сей, узнав о движении вашем, стал бы отступать, и тогда превосходство сил ваших подаст вам случай разбить его»[637]. При получении сего повеления Граф Витгенштейн стоял в Неменчине, откуда пошел, 5 Декабря, на Вилькомир и 10-го прибыл в Кейданы. Впереди находились два отряда, первый, Генерал-Адъютанта Кутузова, усиленного отрядом Властова, на марше из Юрбурга к Тильзиту, для занятия дефилея при Пиклупенене, через который надлежало проходить Макдональду. Другой отряд, Генерал-Майора Дибича, был на марше к Колтыняну, в направлении к Тельшу, откуда должен был идти на Мемель. По следам задних войск Макдональда, то есть колонн Йорка, выступил из Риги Левиз с 9000 человек; Маркиз Паулучи, с 2500, пошел из Риги прямо на Мемель. По-видимому, такое направление наших войск, отправленных с разных сторон против Макдональда, угрожало ему верным поражением. 10 Декабря он был в Шавле, а Граф Витгенштейн в Кейданах, следственно, оба находились в равном расстоянии от Тильзита, но мы имели над неприятелем ту выгоду, что отряды Кутузова и Дибича действовали уже на путях отступления неприятелей, имея приказание затруднять марш Макдональда и тем дать время Графу Витгенштейну, перейдя через Неман при Юрбурге, поспеть к Тильзиту прежде Макдональда, преследуемого Левизом. Сверх того, состоя в сношении с Графом Платовым, бывшим в Вильковиске, Граф Витгенштейн мог соединить значительное число войск между Тильзитом и Лабиау и в превосходных силах встретить Макдональда. Успех не соответствовал ожиданиям. Простояв двое сутки в Кейданах, Граф Витгенштейн пришел в Юрбург не прежде 15 Декабря, в тот день, когда Макдональд, заранее догадавшись об угрожавшей ему опасности и ускорив отступление, был уже при Пиклупенене. Здесь стоял отряд Властова, составлявший авангард находившегося в Тильзите Кутузова. Макдональд атаковал Властова, разбил его, взял пушку и продолжал движение в Тильзит. Кутузов, не полагая себя в силах держаться против превосходного в числе неприятеля, отступил в Рауцен: тем очистилась дорога неприятелю на Тильзит[638]. Макдональд не пошел далее Тильзита и остался в нем ожидать своих задних двух колонн под начальством Йорка, но в действии сих войск произошли уже важные перемены, для объяснения коих нужно возвратиться к отряду Дибича.

Выше было упомянуто о марше Дибича из Кейдан через Россиены и Тельш на Мемель. Он перешел столбовую дорогу, ведущую из Митавы в Тильзит, прежде появления на ней шедших из Митавы войск Макдональда, о марше коих Дибич не имел никаких сведений, думая, что они тоже идут из Шавли на Мемель, в намерении пробраться через Куришгаф в Кенигсберг. Миновав Тельш, Дибич находился в двух маршах от Мемеля, когда неожиданно узнал о выступлении Макдональда из Шавли в Тауроген. Сначала он не поверил сему известию, но, получив подтверждение, тотчас возвратился в Ворны и, услышав там, что состоявший из Пруссаков арьергард Макдональда находится в Венгове, решился предупредить его в Колтыняне, куда и прибыл на следующее утро. Он стал поперек дороги, ожидая Прусский арьергард, шедший под начальством Клейста, и по приближении его послал к нему переговорщика, объявить, что путь загражден и для избежания кровопролития желает он лично переговорить с Клейстом. Сей последний отвечал, что не может согласиться на свидание, ибо не он главный начальник, а Йорк, находившийся еще назади и ожидаемый вечером. До прибытия его Клейст предложил не начинать военных действий и оставаться каждому на занимаемых местах. Из слов Клейста открылось чрезвычайно важное указание, а именно, что Дибич стал поперек дороги не одному арьергарду, как думал он прежде, но всему корпусу Йорка. В военном отношении Йорк не подвергался опасности, хотя Дибич и преградил ему путь, ибо у Дибича было только 1400 человек. Пруссаки легко могли опрокинуть их и очистить себе дорогу, но Йорк принял в руководство другие уважения. Его давно занимала мысль избавить Пруссаков от тяжкого для них союза с Наполеоном. Уже близ двух месяцев находился он в тайной переписке с Графом Витгенштейном и Маркизом Паулучи и не скрывал от них желания свергнуть с своего отечества чужеземное иго, но не соглашался на неоднократные вызовы наших генералов отложиться от Наполеона и соединить свои войска с нашими. Он полагал, что тогда еще не настала благоприятная пора покинуть Макдональда и что от такого поступка могла быть угрожаема личная безопасность Прусского Короля, и на Пруссии разразилось бы мщение Наполеона, занимавшего войсками своими многие из ее крепостей. В первом письме к Йорку, изобразив адскую политику Наполеона, имевшего в виду ниспровержение законных престолов и описав успехи Русского оружия, Граф Витгенштейн говорил: «Предлагаю вам содействие моей армии для изгнания вместе с вами жестоких угнетателей, заставивших Пруссию участвовать в безумных намерениях Наполеона; предлагаю с вами вместе возвратить вашему Королю власть его и потом избавить Германию от ужасов варвара. У меня 50 000 храбрых войск. Они некогда сражались за независимость Пруссии; в числе их находятся дивизии, омочившие кровью своей поля Пултуска, Эйлау, Гейльсберга и Фридланда»[639]. Сверх того сообщено было Йорку о готовности России заключить с Берлинским Кабинетом договор, на основании коего Государь обещает не подписывать мира, доколе Пруссия не будет восстановлена в том положении, в каком находилась она до Тильзитского мира. Йорк отвечал: «Дела еще в таком виде, что теперь, более нежели когда-либо, обязан я моему Королю и отечеству поступать с величайшей осторожностью. Будучи с детства военным, никогда не имел я случая изучать многообразные сплетения политики, но позвольте мне сказать, что там, где дело идет о совершенном изменении отношений между Государствами, надобно прежде согласовать действия войск с видами Кабинета»[640].

В таком же смысле отвечал Йорк на несколько писем Маркиза Паулучи, а между тем доносил своему Двору о сношениях с нашими Генералами и с часу на час ожидал из Берлина возвращения своего доверенного адъютанта Зейдлица, когда нечаянно встретил стоявший у Колтынян отряд Дибича. 13 Декабря, поутру, имел он свидание с Дибичем и узнал от него об истреблении Наполеоновых армий. Дибич предложил ему заключить договор, имевший целью объявить Прусские войска нейтральными. Йорк не дал положительного ответа, казался готовым на договор, но возражал, что, рассматривая положение свое с военной точки зрения, не видит еще достаточного предлога отделиться от Макдональда. В заключение условились: ничего не предпринимать друг против друга в наступавшую ночь; поутру сделать Йорку сперва обозрение и потом марш в Лафково; Дибичу же идти в Шедель и там опять стать поперек пути Пруссаков. В следующий день приехал к Йорку, с письмом от Маркиза Паулучи, Граф Дона, перед войной поступивший из Прусской службы в Русскую, под именем Норденбурга. В привезенном им письме Маркиз Паулучи вновь уговаривал Йорка отложиться от Французов. Йорк отвечал Графу Дона, что «он охотно согласится на предложение Паулучи, но желает иметь предлог, побуждающий его к такому поступку, и потому хочет идти малыми маршами к Тильзиту, в надежде, что Граф Витгенштейн верно поспеет туда прежде его, отчего Пруссакам без великих потерь нельзя будет перейти через Неман»[641]. Данные Йорком Дибичу и Графу Дона ответы имели тайной причиной ежеминутное ожидание возвращения из Берлина отправленного им туда адъютанта. Не зная сей причины, Дибич беспокоился и думал, что Йорк хочет выиграть время и обмануть его. Йорк старался успокоить Дибича и пересылался с ним ежедневно, подаваясь тихо вперед; 16-го пришел он в Тауроген и уже намеревался в следующий день продолжать движение к Тильзиту, где находился Макдональд, как вдруг два желанных им случая дали делам совсем другой оборот.

Декабря 17-го получил Дибич из корпусной квартиры повеление, в котором уведомляли его, что Граф Витгенштейн идет в Шалупишкен, по дороге от Тильзита в Лабиау, на сообщения Макдональда. Дибичу предписывалось показать это повеление Йорку и присовокупить, что если он не положит конца двусмысленным своим поступкам, то с ним будут обращаться как с неприятелем и он подвергнется одинаковой участи с Макдональдом, которого Граф Витгенштейн надеялся отрезать. В то же самое время приехал давно ожиданный адъютант Зейдлиц и уведомил Йорка о намерении Берлинского Кабинета отстать от союза с Наполеоном, коль скоро политические обстоятельства сделают разрыв союза возможным[642]. Зейдлиц присовокупил, что дорогой через Пруссию и Кенигсберг он видел остатки спасшейся из России Французской армии и лично убедился в совершенном ее разрушении. Йорк сказал: «Теперь или никогда пришло время смелой решимостью со стороны Пруссии дать новый вид Европейской политике, возвратив независимость Королю и отечеству». Он известил Дибича о своем намерении отложиться от Французов и пригласил его приехать на следующее утро в Пошерунскую мельницу, недалеко от Таурогена. На сем свидании, происходившем 18 Декабря, заключено и подписано условие, на основании которого «корпус Йорка, состоявший из 13 батальонов, 6 эскадронов и 32 орудий, должен был расположиться на пространстве от Мемеля до Тильзита и, сохраняя нейтралитет, ожидать повелений от своего Двора. Если Российский Император и Король Прусский не утвердят договора, то корпусу идти, куда от Короля назначено будет, а ежели Его Величество велит корпусу соединиться с Французами, то не действовать ему против Русских в течение двух месяцев, считая со дня подписания условия, сила коего распространялась и на бывшие с Макдональдом Прусские войска, под начальством Массенбаха, когда сей последний, согласно приказаниям Йорка, с ним соединится».

В готовности Массенбаха действовать заодно с Йорком не было сомнения, но трудность состояла в том, как отделиться ему от Макдональда. Получив в Тильзите от Йорка известие о заключенном условии и приглашение идти в Тауроген, написанное в виде строгого повеления, Массенбах созвал частных начальников своего отряда и объявил им о происшедшем в корпусе Йорка. С восторгом выслушали офицеры сообщенные им известия, приняли их предзнаменованием избавления отечества и положили: собрать войска ночью, в величайшей тишине, незаметно от Макдональда, и идти на соединение с Йорком. Меры к сбору были приняты с возможной осторожностью и ускользнули от бдительности Французов. 19-го, рано поутру, выступил Массенбах из Тильзита с 6 батальонами и 1 эскадроном. Выйдя в поле, прочитал он войскам заключенное на Пошерунской мельнице условие. Солдаты сопровождали слова его восклицаниями радости, прибавили шагу и вскоре, в Пиклупенене, встретили ожидавшие их с распростертыми объятиями Русские войска. Так положено было начало союза нашего с Пруссаками, скрепленного потом на бесчисленных полях сражений от Люцена до Парижа.

Макдональд, с 15 Декабря стоявший в Тильзите, в ожидании прибытия Йорка, вскоре узнал о марше Массенбаха на Тауроген и в тот же день получил от Йорка письмо о заключенном с Русскими договоре. У него было под ружьем с небольшим 5000 человек. С таким малолюдным отрядом нельзя ему было держаться в Тильзите, где он подвергался опасности быть обойденным превосходными в числе войсками Графа Витгенштейна. Для избежания грозы ему не оставалось другого средства спасения, кроме поспешного отступления к Кенигсбергу, куда между тем приехал Мюрат и спасшиеся из России Маршалы. Немедленно, 19 Декабря, выступил Макдональд из Тильзита на соединение с Мюратом, но не избежал бы поражения, если бы Граф Витгенштейн, пришедший 15-го в Юрбург, успел воспользоваться четырехдневным пребыванием Макдональда в Тильзите и стал на его сообщениях. К сожалению, в движении наших войск произошло замедление, от дурного состояния дорог, усталости людей и особенно от недоразумения, случившегося от смешения названия двух селений: войскам авангарда велено было занять селение Шалупишкен, на дороге, по коей Макдональду надлежало проходить; вместо того наши заняли ошибкою другое, называемое Краупишкен, отстоящее от дороги на 20 верст, почему на марше своем Макдональд не встретил ни одного Русского. Не успев пресечь Макдональду пути к Кенигсбергу, Граф Витгенштейн переменил направление войск и двинулся через Велау к Фридланду, угрожая сообщениям неприятелей, бывших в Кенигсберге и Данциге. На одной высоте с ним шел Граф Платов; Дунайская армия тянулась левее на Гумбинен и Инстербург; еще левее, к Пултуску, находились наблюдательные отряды за Князем Шварценбергом; в правой стороне был Маркиз Паулучи, и без сопротивления вступил в Мемель. Города Восточной Пруссии и Варшавского Герцогства были один за другим занимаемы Графом Витгенштейном, Графом Платовым и авангардом Чичагова. В каждом находили мы неприятельские запасы, больницы, оружие, иногда пушки, брали пленных, добивали дерзавших сопротивляться. Всюду Русских встречали ликования восторженных Пруссаков. Победоносные знамена Александра все более и более подвигались к Висле, к крепостям которой, как к надежному пристанищу, спешили рассеянные, ничтожные остатки Наполеоновых армий. В сем безостановочном, повсеместном наступлении, описание коего принадлежит не к Отечественной войне, но к заграничному походу 1813 года, Князь Кутузов приказал распоряжаться так, чтобы «Русские войска были признаваемы от жителей яко избавители, и отнюдь не как завоеватели»[643]. Из 700 000 неприятелей, вооруженных и нестроевых, при начале и в продолжение Отечественной войны введенных Наполеоном в Россию, не возвратилось назад и десятой части. В главной армии, бывшей в конце похода под начальством Мюрата, состояло при бегстве ее из Ковно около 16 000 человек, у Князя Шварценберга и Ренье было в половине Декабря до 30 000, у Макдональда 5000 да у Йорка около 18 000 Пруссаков, выступивших из России не врагами, а союзниками: всего возвратилось из пределов нашего Отечества около 70 000 человек. Остальные, с лишком 600 000 человек, погибли в сражениях, от болезней, ран, голода, стужи, убиты поселянами, взяты в плен с бою или сдались добровольно, предпочитая временную неволю неизбежной смерти. Пленных осталось в России до 200 000 человек, в том числе 48 генералов и более 4000 офицеров. В губерниях Смоленской, Московской, Калужской, Белорусских и Литовских сожжено и зарыто в ямы 306 000 трупов. Много человеческих тел находилось в реках, озерах и болотах, было съедено хищными зверями и сгнило в лесах, пещерах и расселинах гор, куда во время бегства своего укрывались враги. В Ковно уложено было на льду Немана и спущено в реку 15 000 трупов. Растеряв людей, Наполеон утратил все огнестрельное и белое оружие, казну, армейские тяжести, лошадей и награбленную в России добычу. Хотя в бегстве своем он сожигал, взрывал на воздух, ломал и топил знамена, штандарты, оружие и обозы, однако за всем тем отбито у неприятелей силою или кинуто ими на дорогах великое количество казны, комиссариатских и провиантских запасов, артиллерийских снарядов, обозов, до 100 знамен и штандартов и более 1000 пушек. Таковы были трофеи Отечественной войны, по количеству своему не имевшие равных себе в истории. Пространство от Москвы до Немана, покрытое обломками Наполеоновых армий, уподоблялось морскому берегу, на который разъяренные волны выбрасывают остатки разбитых бурей и потонувших кораблей. Неприятельские орудия свезены были в Москву и сложены там в Кремле, а знамена и штандарты поставлены в С. -Петербургском Казанском Соборе, где признательность Александра указала место вечного успокоения Полководцу, под предводительством коего приобретены многочисленные трофеи. Так обе Столицы Российского Государства вместили в себе навеки святилище воспоминаний о грозном времени нашествия двадцати племен и живые свидетельства того, как силы Запада Европы разбились о грудь Русских.

Прибытие императора Александра в армию

Приезд Императора в Вильну. – Награда Князю Кутузову. – Расположение Русских войск при окончании Отечественной войны. – Пополнение и устройство армии. – Возвращение жителей в освовожденные от неприятеля области. – Разорение в возвращенных от Польши губерниях. – Попечение о выходцах и потерпевших от неприятеля разорение. – Освящение Москвы. – Правила относительно пленных. – Милосердие Императора Александра к врагам.

Получив донесение о занятии Вильны, Государь отправился туда из Петербурга, в ночь с 6 на 7 Декабря. Едва узнали в Вильне о скором прибытии Императора, закипело радостное волнение в войсках, одушевленных самосознанием в исполнении обета пред Богом, Царем и Отечеством. Такое чувство превыше наград земных, и Князь Кутузов возбуждал и согревал его, часто говоря войскам о великом, святом значении Отечественной войны. Подвиг был совершен, посреди победителей недоставало присутствия Монарха, источника победы; сердца их жаждали услышать из Его уст волшебный для Русских Царский привет. 11 Декабря Князь Кутузов, в полном генеральском мундире, которого не видали мы на нем во весь поход, с шарфом через плечо, держа в руке строевой рапорт, стоял у подъезда замка. Бледные лучи догоравшего солнца, ударяя прямо на маститого вождя, освещали величавое лицо его, побагровевшее от стужи. Вокруг него все сохраняли молчание, а он готовился к торжественной для него минуте, когда мог донести лично Монарху о спасении Отечества. В исходе 5-го часа пополудни раздались по улицам народные восклицания, а вслед за тем примчалась во двор замка тройка запыхавшихся лошадей, запряженных в открытые дорожные сани, где, занесенный снегом и инеем, сидел Александр. Князь Кутузов поспешил ему навстречу. Монарх сжал его в объятиях, принял от него рапорт и, поздоровавшись с стоявшей в карауле ротой Семеновского полка, пошел во дворец рука об руку с победоносцем. Он повел его в Свой кабинет. Первым действием Императора была награда Архистратига Русских сил. По выходе Князя Кутузова из Государева кабинета Обер-Гофмаршал Граф Толстой поднес ему на серебряном блюде орден Святого Георгия 1-й степени и объявил Высочайшее повеление о пожаловании Фельдмаршалу сей высшей степени военных почестей. В следующее утро, 12 Декабря, день рождения Императора, после обедни, Его Величество благодарил армию в лице собранных во дворце Генералов и сказал им: «Вы спасли не одну Россию, вы спасли Европу». В тот же день Государь обедал у Князя Кутузова. Во время стола палили из Наполеоновых пушек французским порохом. Вечером Государь присутствовал на бале у Фельдмаршала, который, получив за полчаса перед тем от Графа Платова неприятельские знамена, поверг их к стопам Императора, при самом вступлении Его Величества в бальную залу. Праздник украшался воспоминанием минувших зол, чувством настоящей славы, убеждением в неодолимости России.

Вскоре после приезда Государева в Вильну Россия была совершенно очищена от неприятелей отступлением Князя Шварценберга, Ренье и Макдональда. Император велел по-двинуть ближе к Варшавскому Герцогству главную армию, две недели стоявшую на кантонир-квартирах. 17 Декабря началось движение, и войска заняли почти те же самые места, где были расположены при начале войны, а именно: Милорадович, с корпусами Князя Долгорукова, Графа Остермана, Корфа и Васильчикова, в Гродно и Белостоке; Дохтуров и Раевский в Лейпунах; гвардия в Мерече, Граф Строганов в Морциканцах, Бороздин в Кобели, кирасиры в Оранах, Сакен в Бресте. Партизанам и начальникам отдельных отрядов приказали распустить сборные войска и отправить их по принадлежности к корпусам. Временная земская сила и резервы были приближены к границам. Графу Толстому велели идти, с ополчением 3-го Округа, к Житомиру, Новгороду Волынскому и Овруну; Князю Лобанову-Ростовскому, с 67 резервными батальонами, из Орла к Чечерску и Чернигову; Кологривову, с 99 резервными эскадронами, из Стародуба в окрестности Могилева, Минска и Слуцка; Клейнмихелю, с 24 батальонами, двинуться из Костромы в Витебск. Таким образом, при окончании Отечественной войны главная армия стала между Вильной и Брестом, резервы и ополчение вступали в Малороссию, Волынию, Литву и Белоруссию, корпуса Графа Витгенштейна, Графа Платова и Дунайская армия подходили к Висле. Тогда же последовало Высочайшее повеление: для 7 пехотных дивизий Дунайской армии и 13-й, расположенной в Крыму, сформировать по числу полков 48 батальонов, каждый в 1000 человек. Основанием их долженствовали быть Бобруйский гарнизон и разные рекрутские депо, заключавшие в себе 10 000 старых служивых.

Формирование поручено Эссену; главными сборными местами назначены Чернигов и Бобруйск. Для пополнения и устройства армии принимали самые деятельные меры. Объявленный 30 Ноября набор, по 8 рекрутов с 500 душ, должен был кончиться скоро. Люди сего набора назначались для поступления в резервы, откуда на укомплектование армии долженствовали следовать целые батальоны и эскадроны. По примеру того, как сделано было Князем Кутузовым в Тарутине, обратили из каждой пехотной дивизии один слабейший полк на укомплектование остальных полков той же дивизии, а основание расформированных полков отправили в резерв, для нового сформирования. Вся кавалерия была переформирована; каждому полку назначено состоять из 7 эскадронов в 208 человек. На покупку ремонтных лошадей прибавили на каждую по 10 рублей, и для ремонтных лошадей отпустили фуражные деньги вперед за два месяца. Учредили два артиллерийских резерва: один между Брянском и Рогачевом, другой между Торопцом и Великими Луками. Запасные парки укомплектовали лощадьми и зарядами, большей частью взятыми у неприятеля. Саперы и пионеры получили новое образование и должны были составить 40 рот, разделенных на 3 полка в один гвардейский батальон. В арсеналах, по мере окончания самых нужных работ, велели строить провиантские фуры, также заготовляемые вольнонаемными. По надобности в офицерах возобновили присылку во 2-й Кадетский Корпус дворян для обучения порядку службы. Обвестили в губерниях Высочайшую волю о принятии статских в военную службу теми чинами, какие назначены были при составлении земского войска. В канцеляриях и министерских департаментах, где было много праздных чиновников, убавили число их, лишних уволили от службы или соглашали на вступление в полки; Министрам запретили принимать чиновников сверх штатов. Земским полициям предписали высылать к армии ополченных ратников, из коих иные, увидя сокрушение неприятельских сил, почитали в простоте души призыв свой на временную службу более ненужным и начали расходиться по домам, без позволения начальства. Во все места, где проходили армии и где в селениях и госпиталях оставались больные и слабые, был послан Генерал-Лейтенант Бороздин, для отправления их к корпусам сборными батальонами. Губерниям Литовским и Белорусским предписали представить начальствам всех наших солдат и рекрутов, оставшихся в тех губерниях при отступлении летом армий к Смоленску. Комиссариату строжайше подтвердили об удовлетворении всех резервов амуницией, оружием, мундирными вещами и седлами. Для пополнения амуниции в главной армии приказано прислать на каждый пехотный полк по 300, на кавалерийский и роту артиллерийскую по 100 мундиров и шинелей, для шитья коих употребляли инвалидов, вольных портных и пленных. В Риге, еще недавно угрожаемой осадой, велено формировать осадный парк для действия против крепостей, занятых войсками Наполеона и его данников, ибо Император Александр немедленно намеревался перейти из оборонительной войны в наступательную и для того послал из Вильны самые убедительные письма к Венскому и Берлинскому Дворам, приглашая их на соединение с Россией против врага всеобщего мира.

В освобожденные от неприятеля области начали стекаться жители, во время нашествия рассеянные в разные стороны военной грозой. Каждое семейство имело свою особенную историю похождений и странствований. Все находили большее или меньшее, а иные совершенное разорение родимого крова. Многие не отыскивали и следа жилищ своих. В Смоленской губернии иные дворяне, имевшие в начале августа по 1000 и более душ, увидели себя в Декабре без куска хлеба, принужденными обуваться в лапти. В малом числе уцелевших изб теснились, как могли, помещики, вместе с крестьянами и слугами. Один помещик, имевший 90 душ до вторжения неприятелей, возвратясь в имение свое, не нашел ни крестьян, след которых навсегда исчез, ни домов их, ниже господского строения и увидел только пепелище и на нем – кошку. Другой, владелец 150 душ, не встретил в своем селе ни одного живого существа; не было в нем ни одного уцелевшего дома или хлева; во всей вотчине остались неприкосновенными только два дерева. В возвращенных от Польши губерниях нашествие Наполеона причинило также великое опустошение. Ценность сожженного и расхищенного неприятелями имущества обывателей, потери от скотского падежа, истребления хлеба на полях, различных поставок для неприятельской армии и вообще понесенные в Отечественную войну сими губерниями убытки составляли:

Мало находилось в России семейств, которые в Отечественной войне не лишились бы отца, брата, сына или родственника, падших в рядах храбрых. Об их вечном успокоении возносились молитвы к небу; погребальное пение панихид сливалось с молебнами о победах, оглашавшими всю Империю. Златоуст 1812 года, Архиепископ Августин, взывал: «Земля Отечественная! Храни в недрах своих любезные останки поборников и спасителей отечества; не тяготи собою праха их! Вместо росы и дождя, окропят тебя благодарные слезы сынов Российских. Зеленей и цвети до того великого и просвещенного дня, когда воссияет заря вечности, когда солнце правды оживотворит вся сущая во гробах!»

Правительство оказывало всякие пособия жителям, удалившимся во время войны из занятых неприятелем областей и оставшимся без пристанища и средств к существованию. Прибывавшим из сих губерний чиновникам выдавалось жалованье; велено было помещать их преимущественно на открывавшиеся вакансии. Выходцев крестьян, из которых иные очутились под Гатчиной, а другие на низовьях Волги, размещали по казенным селениям и определяли им денежное вспоможение, по примеру существующего положения о крестьянах, переселяющихся из малоземельных губерний в многоземельные, на взрослого по 15, на малолетнего по 7 копеек в сутки. Во всех губерниях были учреждены для попечения о выходцах Комиссии, под надзором губернаторов, вице-губернаторов, предводителей и прокуроров. Для каждой Комиссии открыли в Казенных Палатах кредит в 10 000 рублей и выставили при церквах кружки для добровольного подаяния. Комиссии обязаны были приводить в известность нуждавшихся в помощи скитальцев, изыскивать и употреблять все средства для поддержания их, размещая их по городам и селениям и предлагая им, не пожелает ли кто вступить добровольно в военную службу на время войны, с тем чтобы по окончании ее возвратиться в дома свои, а если помещики оставят крестьян на службе, то зачитать их за рекрутов. Притом подтверждено было: отнюдь никого не принуждать к службе. Епархиальным Архиереям велено было принимать в призрение монастырей выходцев, особенно престарелых, немощных и малолетних. В таком священном деле Русское радушие и гостеприимство обыкновенно предупреждали действия Правительства. В городах и селах давали выходцам пищу, одежду и пристанище. В пользу их были присылаемы значительные суммы из удаленных от театра войны губерний. Так, например, Костромское дворянство пожертвовало из сельских запасных магазинов 50 000 четвертей хлеба; вырученные за их продажу деньги, полмиллиона рублей, препровождены были для раздачи разоренным от неприятеля. Из сей суммы 50 000 рублей переданы в ведение Синода, на возобновление церквей, потерпевших во время нашествия. В Петербурге составились два общества: Женское Патриотическое, под покровительством Императрицы Елисаветы Алексеевны, и Сословие призрения разоренных от неприятеля. В положении о сем Сословии сказано: «Когда во всякое время благородному сердцу полезно и приятно помогать страждущему человечеству, то сколь наипаче оное нужно и достохвально в нынешние времена, когда рукой бесчеловечнейшего из врагов во многих губерниях селения и дома соотечественников наших истреблены огнем, и многие из них, лишась всего, что имели, и потеряв отцов, или мужей, или братьев, или сыновей своих, падших за Веру и спасение Отечества, остались в старости или малолетстве, вдовами или сиротами, без всякой помощи и пропитания. Хотя Правительство прилагает всевозможное попечение о сохранении их от хлада и нищеты, однако же вражеская рука умела сделать число их так великим, что никаким образом невозможно удовлетворить всем их нуждам. По сей причине, с дозволения Государя Императора, учреждается прием добровольного приношения в пользу пострадавших и разоренных от неприятеля городских и сельских жителей». В Петербурге начали издавать новую газету, под названием «Русского Инвалида», – с целью обращать выручаемую за нее прибыль в пользу изувеченных в сражениях воинов и осиротевших семейств их[644]. Приношения в пользу Инвалида стекались отовсюду. Самые щедрые дары доставляемы были Императрицей Марией Федоровной и присылались обыкновенно со следующей припиской: «От счастливой Матери и Детей Ея». Когда через год потом Великие Князья Николай Павлович и Михаил Павлович отправились в армию, в приписке сделано было измнение, и присылаемые по повелению Императрицы в пользу Инвалида суммы сопровождались словами: «От счастливой Матери и Ея Дочери». Из множества приношений, беспрестанно увеличивавших Инвалидный капитал, нельзя пройти в молчании 42 000 рублей, пожертвованных на призрение защитников Отечества – кем? Московскими жителями, едва оживавшими тогда от разразившейся над ними грозы.

Смоленские и Московские страдальцы были близки к сердцу Государя. В Смоленскую губернию отправлен Сенатор Каверин, с Высочайшим повелением: «войдя в рассмотрение необходимых надобностей разоренных от неприятеля жителей, принять немедленно всевозможные меры к отвращению главнейших их недостатков, не останавливаясь, хотя бы на то потребны были и немалые суммы, лишь бы токмо доставлены им были необходимые пособия, сделав также положение и в рассуждении их облегчения в исполнении общих повинностей». О несчастнейших из Московских страдальцев повелел Государь доносить прямо Себе и писал Графу Ростопчину:

«Обращая печальный взор Наш на пострадавшую от руки злобного неприятеля Москву, с крайним сожалением помышляем Мы об участи многих потерпевших и разоренных жителей ея. Богу так угодно было. Неисповедимы судьбы Его. Часто в бурях воссылает Он нам спасение и во гневе являет милость Свою. Сколь ни болезненно Русскому сердцу видеть древнюю столицу Нашу большей частью превращенную в пепел, сколь ни тяжко взирать на опаленные и поруганные храмы Божьи, но не возгордится враг наш сими своими злодействами: пожар Москвы потушен кровью и его. Под пеплом ее лежат гордость его и сила. Из оскорбленных нечестивой рукой его храмов Божиих изникла грозная и праведная месть. Уже руки, наносившие зло России, связаны; уже обращенный в бегство неприятель, предав на посечение тыл свой, льет кровавые токи по следам своим. Глад и смерть текут за ним. Быстрота стоп не помогает ему. Долгота пути приводит его в отчаяние. Россия видит сие, и вскоре с радостью увидит вся Европа. И так, хотя великолепную столицу Нашу пожрал несытый огонь, но огонь сей будет в роды родов освещать лютость врагов и Нашу славу. В нем сгорело чудовищное намерение всесветного обладания, приключившее только бедствий всему роду человеческому и приготовлявшее столько же зол пред будущим родам. Россия вредом своим купила свое спокойствие и славу быть спасительницей Европы. Толь знаменитый и достойный храброго народа подвиг исцелит и не даст ей ран своих чувствовать. Между тем, обращая попечительное внимание Наше на пострадавших жителей Московских, повелеваем вам немедленно приступить к призрению их и к поданию нуждающимся всевозможной помощи, возлагая на вас обязанность представлять Нам о тех, которые наиболее претерпели».

На пепелища городов возвращались и гражданские начальства. По прибытии своем на места не скоро могли они заняться исполнением должностей своих, потому что здания присутственных мест, архивы и дела находили большей частью сожженными. Первоначальным действием губернских и уездных начальств препятствовало также разорение почтовых станций, отчего происходила медленность в пересылке предписаний и получении донесений. Во всем очищенном от неприятеля крае спешили учреждать почтовые сообщения. При оскудении обывателей лошадьми дело сие сопряжено было с большим трудом. Одной из первых забот Правительства было восстановление богослужения и возвращение церквам пастырей. Государь велел отправиться в Смоленскую и сопредельные ей губернии Члену Синода, Архиепископу Феофилакту, для употребления всех возможных усилий к приведению епархиии, по всем их частям, в надлежащее устройство. О действиях своих Архиепископ обязан был доносить еженедельно Синоду. В Высочайшем, данном ему рескрипте между прочим сказано: «Молю Бога, да ниспошлет вам силы ко славе имени Его, к пользе служителей алтаря, к обрадованию сынов Православной Церкви».

Оживала и Москва, пораженная рукой извергов, стряхивала с себя пепел и прах, возносила поседевшую главу свою из развалин. Долго надобно было очищать ее от всяких мерзостей, которыми иноплеменные пришельцы ее наполнили. Для уборки хлама и нечистоты в церквах, общественных зданиях и улицах, кроме наемных людей, употребляли исправлявших во время занятия неприятелями Москвы полицейские и другие должности. Вокруг них ставили команды для охранения их от негодования народа. Немалого труда стоило очистить Москву от мертвых трупов, лежавших не только на поверхности земли, но в погребах, колодцах и потаенных местах. В уездах Московской губернии и в Москве человеческие трупы и падаль предаваемы были сожжению. Кроме зарытых в ямы и значительного количества отправленных на нашатырные заводы, сожжено в Москве зимой 1812 года человеческих трупов 11 958 да конских 12 576[645].

По очищении города начали освящать одну часть за другой, при чем Викарий Московский Августин, окропляя крестообразно город и многочисленные народные толпы, произносил следующие слова: «Вседействующая благодать Божья кроплением воды сея освящает древний, благочестивый город сей, богоненавистный в нем пребыванием врага Бога и человеков оскверненный. Во имя Отца и Сына и Святого Духа!» К возвеличению торжества обновления Москвы особенно способствовали известия, почти ежедневно приходившие от Князя Кутузова о поражениях неприятеля. При служении благодарственных молебствий палили из Французских орудий, отправленных Фельдмаршалом в Москву, по данному ему повелению. Так жерла, привезенные Наполеоном для разгромления России, обращены были на возвещение и прославление побед ее. Когда приступили к освящению Кремлевских храмов, Августин, вступив в Успенский Собор, повергнулся на землю и в лице всей Христовой Церкви воскликнул: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» Вообще при совершении освящения Москвы являла она зрелище подобное тому, какого свидетелем был Иерусалим, когда при возобновлении храма Господня Зоровавелем народ и плакал и восклицал от радости, видя левитов своих, в украшении, с трубами и кимвалами, хвалящих Бога.

Между тем как в пределах России водворялась святыня на местах нечестия, праздновалось искупление Отечества и Государь замышлял в Вильне великое предприятие освобождения Европы, не остались чуждыми Его благодушия жертвы Наполеонова славолюбия, еще недавно раздиравшие утробу России. Александр простер руку помощи врагам, жребием войны преданным Его власти. Еще в августе месяце постановлены были правила о пленных, заключавшиеся в следующем: снабжать их одеждой и обувью, смотря по временам года, и отправлять с воинскими командами или внутренней стражей в губернии Астраханскую, Пермскую, Оренбургскую, Саратовскую и Вятскую; поляков в Георгиевск; испанцев и португальцев в Петербург; больных оставлять в городских госпиталях; подводы давать: на 12 человек одну, для больных на 2 человека одну, на двух офицеров одну пароконную; содержание производить: генералам по 3 рубля в сутки, полковникам и подполковникам по 1 рублю 50 копеек, майорам и обер-офицерам по 50, нижним чинам по 5 копеек и солдатский провиант; деньги и хлеб выдавать вперед на 7 дней; не делать никаких обид пленным, наблюдая за ними, чтобы они не позволяли себе шалостей. Пленные вообще вели себя смирно, но изредка случалось, что они отбивали пики у конвойных крестьян и ратников и скрывались. За побег или буйство одного отвечала вся партия пленных, что смиряло дерзость, оказываемую некоторыми из них, особенно в начале похода, когда они высоко носили голову, величаясь честью принадлежать армии Наполеона, убежденные в скором торжестве его и, следственно, кратковременности своего плена. Вскоре, однако же, уразумели они ничтожность своего кичения. Видя собственными глазами воспламенение Русского народа и неизмеримость нашего Государства, они удостоверялись в суете замыслов своего прежнего повелителя. Иные стали даже изъявлять желание вступить в Русскую службу.

Таких отправляли в разные Депо, где образовывали из них батальоны. На сей предмет для природных Французов, Итальянцев и Голландцев назначили сборным местом Орел; в Петербурге составляли батальон из Испанцев и Португальцев, в Ревеле Российско-Германский легион, из пленных и переметчиков, принадлежавших войскам различных Немецких владетелей. В Ноябре Государь писал Князю Кутузову: «Неоднократно доходили до Меня сведения о тягостном положении пленных, из армии посылаемых чрез губернское начальство, для дальнейшего препровождения. Последнее уведомление, полученное Мною от Генерал-Губернатора Новгородского, Тверского и Ярославского, в копии у сего прилагаемое, показывает, что состояние пленных взывает к себе человечество. Убеждаясь бедствием их, Я поручаю вам подтвердить кому следует, чтобы пленные из армии, предводительствуемой вами, отправляемы были в полном порядке, а о соблюдении оного в пути, равно о достаточном продовольствии и снабжении одеждой, приличной времени года, всякий раз предписывать губернатору той губернии, в которую с самого начала партия пленных вступает, требуя неотменно распоряжения его, чтобы люди сии не отправлялись иначе в путь, как по экипировке, которая сохранила бы их от дальней нужды, наипаче в теперешнее зимнее время»[646]. Исполнение сего человеколюбивого повеления было сопряжено с великими затруднениями, а иногда и невозможно. Предписанные на счет пленных правила соблюдались, пока была некоторая соразмерность в числе забираемых нами неприятелей. При бегстве Наполеона из Москвы брали пленных сперва сотнями, потом тысячами, наконец десятками тысяч, полунагих, босых, среди зимы, в местах безлюдных, до конца выжженных, где и Русская армия с нуждою имела пропитание, а иногда бывала без хлеба. Следственно, исчезла возможность снабжать пленных тулупами, обувью, продовольствием и подводами. Доколе пленные оставались близ наших лагерей, с ними делились чем могли, но бедствия их начинались при отправлении их внутрь Империи. Многие погибали по дорогам, прежде нежели могли дойти до мест неразоренных, но и тут не было для них по большей части другого крова, кроме сараев, погребов, нежилых или недостроенных домов. Во время разгара войны крестьяне боялись как греха оказывания пленным помощи; больных и истомленных выкидывали с подвод на поля и в снег, но потом, когда повсюду распространилась весть о торжестве Отечества, победа укротила праведный гнев, сострадание взяло верх над ненавистью к врагам, и Русское добродушие спасало их от неминуемой смерти. На них стали смотреть более с любопытством, чем с яростью; однако вскоре необходимость заставила избегать всякого сближения с пленными, потому что они заносили в селения злокачественные и прилипчивые болезни, коими многие из них были заражены. Больные пленники гнили и пухли; живые, от всякой мерзости, которую употребляли в пищу, смердели как трупы. Горе бывало тому, кто прикасался даже к рубищу, покрывавшему воинов Наполеоновой армии! Для отвращения заразы предписаны были разные средства, кроме врачебных пособий, состоявшие в том, что пленных ставили на ночлеги в нежилых избах и как можно далее от обывателей, запрещали им всякое сообщение с поселянами, окуривали их, сожигали трупы и одежду умерших. Наконец, когда зараза усилилась и распространилась даже в губернии, где не было театра войны, как то: Новгородскую, Псковскую, Вологодскую, Костромскую и Орловскую, велено было остановить рассылку пленных и оставить их на тех местах, где застигнет предписание[647].

Самая Вильна, до нашествия Наполеона цветущая, веселая, представляла в Декабре месяце обитель смерти. Бродившие по улицам Французы походили более на мертвых, нежели на живых людей. Иные, идя, вдруг падали и умирали, другие были в одурении, вытараща глаза, хотели нечто сказать, но испускали только невнятные звуки. В одном месте находилась стена, составившаяся из смерзшихся вместе тел, накиданных одно на другое. Большого труда стоило убрать мертвых, привести в известность больных и пленных, наполнявших без изъятия все дома и большей частью страдавших прилипчивыми болезнями, гнилыми горячками, злокачественными сыпями, кровавыми поносами. Более 800 артиллерийских и других казенных лошадей были наряжаемы несколько суток сряду для вывоза трупов; до 200 Русских и пленных лекарей, занимаясь целый день больными, не успевали осматривать всех порученных им страдальцев. Собирание трупов по полям, дорогам и лесам, сваливание их в большие кучи, предание земле, сожигание должно было производить особыми подрядами. 13 000 раненых и изнемогавших неприятелей собраны были в Католических монастырях, где в темных коридорах, на крыльцах и дворах навалены были костры умерших и издыхающих; заразительный воздух рассеивал семена болезней. В больницах так было тесно, что находившиеся в них еще не совсем ослабевшие неприятели, для соделания себе большого простора, выбрасывали из окон умирающих, но еще живых товарищей своих. Государя не устрашили смрадные могилы. Он Сам посещал госпитали или, лучше сказать, обширные кладбища, лично утешал и ободрял страдальцев и извлекал слезы благодарности из глаз их. Он присутствовал при перевязке ран и раздаче пищи, говорил неприятелям об их отечестве, подавал им надежду возвратиться на родину и попечениями Своими спас тысячи несчастных, обреченных на гибель неизбежную. Самые злонамеренные иностранные писатели о войне 1812 года, самые злые клеветники России, побежденные великодушием Александра, превозносят Его самоотвержение, сознаваясь единогласно, что, в полном сиянии славы, победоносный Самодержец России отваживал жизнь Свою для спасения изнемогавших под бременем зол неприятелей.

Не только на врагов обратил Александр Свое милосердие, но и на тех жителей в возвращенных от Польши губерниях, которые во время нашествия забыли долг верноподданных и соединились с пришельцем, мечтавшим поработить Россию. Через сутки после приезда Своего в Вильну Государь объявил им прощение Манифестом. Исключались от помилования только те, которые после Манифеста коснели в своем преступлении: такие отвергались от недр России и теряли права на свои имения. «Надеемся, – говорил Александр, – что сие Наше чадолюбивое и по единому подвигу милосердия соделанное прощение приведет в чистосердечное раскаяние виновных и всем вообще областей сих жителям докажет, что они, яко народ, издревле единоязычный и единоплеменный с Россиянами, нигде и никогда не могут быть столько счастливы и безопасны, как в совершенном во единое тело слиянии с могущественной и великодушной Россией».

Заключение

Общий взгляд на Отечественную войну. – Император Александр. – Войско и народ. – Князь Кутузов. – Столп из неприятельских пушек. – Медали в память 1812 года. – Сооружение храма Христу Спасителю. – Манифест о благополучном окончании Отечественной войны. – Молебствие в день Рождества Христова. – Отечественная война положила основание избавлению Европы.

Шесть месяцев и три дня, считая с 12 Июня до 15 Декабря, то есть со дня вторжения Наполеона в Россию и до великого дня изгнания врагов из наших пределов, продолжалась Отечественная война. Не обыкновенной войной была она, но нашествием, предпринятым для покорения России и сооружения на развалинах ее нового политического здания по прихоти завоевателя, уверенного, что с падением Державы Александра весь свет будет принадлежать ему одному. Нашествие скрывало в себе начало, полное великими следствиями, долженствовавшими разрушить единство и целость России и довершить порабощение Европы. Победами, договорами, принуждением сдвинул Наполеон Запад Европы с его векового основания и устремил на Север. Как опустошительный ураган ниспровергает все на пути своем, как пламенная лава пожирает все, встречаемое огненным потоком ее, так Наполеон пробежал с своей ратью пространство земель от Немана до Москвы. Россия была предана на раны и истязание; армия Русская отступила до Нары, но непобежденная, сохраняя чувство своего достоинства, своей силы, гордая своим именем, верная своим вековым доблестям, твердая в вере праотцев, одушевленная спасительной мыслью Александра: «Нет мира с нарушителем всеобщего спокойствия!» На сей высокой мысли переломилось счастье завоевателя. Вскоре отлетели от него мечты раздробить Россию: он просил мира, изыскивал средства сблизиться с Александром, но, не удостоенный ни единожды ответом, принужден был сперва отступать, а потом бежать; растерял оружие, обозы, запасы, войска; с срамом спасся через Неман, обрушился с вершины своего могущества, столь великого, что огромностью развалин своих потрясало оно еще целые три года в падении своем всю Европу. Из роковой борьбы Россия вышла с обновленными и такими силами, существование коих ей самой до нашествия неприятельского не было известно. Истинный период ее величия и основание дивных судеб ее начались с 1812 года, давшего случай показать свету, что такое Русский человек и что такое Святая Русь.

Цвети, благоденствуй, Россия, в новой красоте и славе, но сохраняй вечно в памяти имя Александра, Своей твердостью отстранившего твое унижение, изготовившего тебе светлую жизнь! Бестрепетно вступив в бой с необузданным в своем стремлении к мировладычеству Наполеоном и двадцатью народами, Александр пребыл верен обету: «Не опускать меча во влагалище, доколе неприятели не будут изгнаны». Наполеон собрал несметные силы против

России. Войско его было храбро, закалено в боях и непрерывных победах, предводимо полководцем, до такой степени ставившим себя выше препятствий, что силою рук своих надеялся он сдвинуть с места мир – Государство, громадную Россию. Но источники обороны России и твердость Александра превозмогли расчеты Наполеона, и Россия не пала под размахом вражеских дланей. Напрасно располагал Наполеон действиями так, чтобы, поражая оружием, в то же время ужасать умы, и, ломясь в Москву, посылал корпуса на Ригу, Киев и Петербург, то есть угрожал всей России: Александр, готовый на всякие пожертвования, готовый перенесть столицу свою на берега Волги, даже Иртыша, двигал всевозможные средства для погибели Наполеона, постоянно провозглашая: «Нет мира с врагами!» Слово Русского Царя было свято и непоколебимо, как свята и непоколебима Россия. Здесь истинный, главный источник побед России и спасения Европы, непосредственного следствия Отечественной войны.

Все было исполинско в Отечественной войне: великость и дерзость предприятия, способы, для его исполнения принятые, средства обороны и последствия, от войны происшедшие. Она была борьбою столько же вещественных, сколько и нравственных сил. Со стороны Наполеона были: уверенность в счастие, превосходство его военных способностей, неодолимость ведомых им 700 000 человек, надежда, занятием огромного пространства России и покорением столицы, поколебать своего противника. Со стороны Александра были: убеждение в могущество Его Царства, в правоту дела и очевидность, что война шла и за Россию, и за самостоятельность законных Престолов. Наполеон не знал России, не постигал возвышенной души Александра, Его железной решимости не мириться, великости Русского народа, взывавшего: «Отдаем все – идем поголовно!» Наполеон основывался на своих прежних победах, но Русское поколение 1812 года было полно воспоминаниями побед Екатерины и Павла. Маренго, Арколь, Ваграм могли ослеплять Французов, стращать Немцев, пугать Итальянцев, но не Русских, сохранявших в свежей памяти залитые кровью Измаил и Прагу и знамена Павла на Альпах. За Наполеона говорили одержанные им в течение 16 лет победы; Русские видели за собою целый век славы, бились за родину, за Помазанника Божия, за Веру.

Среди бедствий нашествия, общего потрясения Империи и жестоких превратностей судьбы Александр был лучезарным светилом, которое все грело и оживляло. Его слова, деяния, ознаменованные печатью крепости несокрушимой, служили указанием всему Государству в том, что должно было делать, и ручательством того, что не зазвенеть на России оковам рабства. Всегда, даже во время самого неблагоприятного для нас оборота войны, выражаемая Александром уверенность в успех и неодолимость России была для всех залогом, что за черными тучами, налегшими на небосклон нашего Отечества, кроется ясный день. По духу благочестия, исполнявшему Императора Александра, Отечественная война от начала до конца носила на себе со стороны России печать христианского смирения, покорности Промыслу Всевышнего. Во всех Манифестах, приказах, объявлениях от Правительства призывали помощь Божию. В чистейшем умилении пред блюстителем вселенной, одному Богу отнес Александр победы. Россия безмолвствовала пред величием смирения Самодержца, но втайне повторяла провозглашаемое ныне торжественно, что земная слава избавления Отечества есть достояние Александра. Ему венец, ему восторг современников и благословения потомства!

Великодушной решимости Монарха отвечали боелюбивое, богатырское войско и благочестивый народ. Ни в одном сражении не мог Наполеон сдвинуть с места нашей главной армии. Она отступала по воле начальства, а не вследствие поражений или принуждения к отступлению неприятелем. Свидетельство в сражениях при Смоленске, Бородине, Малоярославце. Русские отходили назад, но с самосознанием непобедимости, сокрушаясь только о том, зачем не возобновляют боя. Все чины, от Генерала до солдата, все роды войск соревновали друг пред другом в подвигах мужества, перенесении трудов, безотчетном исполнении обязанностей воинских; все одного хотели: спасения и славы России. Жизнь была последним условием. Сердце каждого билось священным трепетом за Государственную независимость.

Неизменная верность народа выдержала кровавый опыт беспримерных ужасов нашествия. Общим возгласом было: «Господи! спаси любезное Отечество, защити православного Государя, спаси народ Русский!» При мысли, что все гибнет, все грозит Отечеству срамом, не было боязни частной, выгод и опасений личных. Везде в коренной России находил Наполеон пепел и опустение; куда ни обращал он взор, всюду видел огненные столпы, восходившие к небу; всюду сверкали за пожарами топоры, рогатины, вилы ополченного народа, ковались копья, острились на поражение врагов серпы и косы. Оставляя жен и детей, все становились на стражу Отечества, на брань с двадцатью народами. Никто не поник перед Наполеоном челом просительным, не подклонил выи под чуждое ярмо. Везде вокруг Наполеона было гробовое молчание пустыни, озаренной пожарными заревами. Гнездясь в Кремле, с адской усмешкой высчитывал Наполеон раны, нанесенные им России, и изыскивал место, где мог бы еще вернее поразить ее: но куда ни устремился бы он из Москвы, везде ждали его явления, подобные тем, какие нашел он в губерниях Смоленской и Московской, везде тонули бы его войска в огненном потопе, гибли бы под ударами разъяренного народа, горевшего чувством кровавой мести.

В полном смысле слова Отечественная война была войной народной, и так называл ее Князь Кутузов. Призванные Манифестом 6 Июля к общему вооружению, все сословия, все возрасты приняли в ней самое пламенное участие. Целые губернии ополчились против неприятеля; другие были готовы со всем народонаселением идти поголовно. Каждый Русский был вкладчиком в священном деле, каждый дружно становился грудью против врага или помыслом переносился к тому времени, когда будет его очередь стать за церковь и Царя, мужался гласом совести, молитвою Веры, призывом Отечества. Одни жертвовали достоянием; другие собственной жизнью, жизнью детей; каждый был или хотел быть полезен, кто делом, кто советом. Страшились не пожертвований, но того, чтобы не упустить каких-либо пожертвований. Жизнь и имущество Русских людей принадлежали не расчетам, но Отечеству. Что оставалось России среди грозного нашествия? Вера, преданность к Царю, самосознание собственной силы. С сими средствами она совершила подвиг великий. Но, не будем хвалиться, мы только исполнили долг наш. В ту эпоху опасностей и надежд, отчаяния и уверенности в успехе, эпоху всех душевных волнений, ни прежде, ни после нам не известных, нигде не оказывалось сомнения, противоречий: в одно общее чувство любви к Государственной чести сливалось все, что в душах Русских таится пылкого, горячего, возвышенного; чувство сие выкипало из сердец само собою, и Русские отстояли Отечество собственными силами, без малейшей чужеземной помощи. Невзирая на чрезвычайные пожертвования народа и происшедшее оттого затруднение в оборотах Государственного казначейства, Александр не обращался к Иностраныым Дворам с просьбой о денежных вспоможениях и требовал от них – только оружия. Отправляя Своего Посла в Лондон, в то время когда враги занимали Москву, Государь сказал ему: «Требую от Англии только амуниции и оружия, потому что усилия, сделанные Россией, истощили наши арсеналы. Только такого пособия хочу Я, пока мне надобно защищать Русскую землю. Когда при помощи Божией изгоню неприятеля за наши пределы, Я не остановлюсь на том, и тогда уговоримся мы с Англией о помощи более значительной, какой потребую Я от нее, для избавления Европы от ига».

Благословляя Россию Монархом, не усомнившимся в ее спасении, Провидение сохраняло ей и полководца, поспешника спасения. Князь Кутузов был равно силен превосходством своих умственных способностей, многолетним опытом и общей к нему доверенностью России, признававшей его с давних лет самым искусным и прозорливым государственным мужем в войне и мире, самым любезным собеседником блистательнейших обществ. В неоднократное предводительствование армиями, в полномочных посольствах в царствования Екатерины II и Павла I, во всех случаях своей деятельной жизни доказывал он глубокое знание людей и искусство всеми родами очарования владычествовать над сердцами. Когда громады Наполеона стояли на Висле, за месяц до перехода через Неман, Князь Кутузов успел склонить Турков к миру, уже по себе блистательному, а в тогдашних обстоятельствах столь важному, что его назвали в Манифесте: «Миром Богодарованным». Такова была первая в 1812 году заслуга Кутузова. Сам Наполеон, незадолго до нашествия, указывал на него, как на предводителя Русских армий. Министр Иностранных дел Наполеона, уезжая в Апреле из Парижа в Дрезден, спросил нашего Посла: «Кому, в случае войны, поручат у вас предводительство? – и присовокупил: – Мы думаем, что Император Александр будет находиться лично при войсках, имея при себе Кутузова»[648].

С той самой минуты, когда Императору Александру благоугодно было назначить Кутузова Главнокомандующим всеми армиями, смолкли пересуды и недоумения, все слилось в одну мысль: доверенность к любимому вождю. И в народе и в войсках вновь пробудилось убеждение, с которым Русские сроднились со времен Петра, что никто в мире одолеть их не может. Это было обновлением Русского духа. Узнав о приезде Кутузова в армию, Наполеон остановил быстрое стремление своих полчищ, пошел медленно, ощупью, стал готовиться к бою. И загремел бой на берегах Колочи. При Бородине была первая встреча Наполеона с Кутузовым, встреча, какой летописи не представляют подобной. Львиная храбрость Русских и распоряжения Кутузова не дали восторжествовать Наполеону, хотя он превосходил нас с лишком 50 000 человек. После разгрома Бородинского Кутузов должен был уступить многолюдству врагов. Жертвуя Москвой, принял он на себя все несчастия и скорби ее жителей, недоумение войск, опасение Отечества, тяжкие развалины первопрестольной столицы. При страшном зареве пожара Московского, спокойный духом, он произнес слова, вторившиеся во всей России: «Потеря Столицы не есть потеря Отечества», и тогда же изобразил Государю краткими чертами ход будущих своих действий, замыслы обдуманные, которые потом все сбылись. Движением с Рязанской дороги на Калужскую, он приобрел все выгоды, какие извлекает полководец, ставший на настоящем пути действий и имеющий возможность пересекать и угрожать путь сообщений и отступления своего противника. В Тарутине, в неимоверно краткое время, Кутузов привел в самое стройное положение армию, утомленную тысячеверстным отступлением и кровавыми сражениями, вручил народу оружие, осадил Наполеона в Москве и, не внемля никаким настояниям, не искал преждевременных встреч с неприятелем, но извлекал все выгоды из нового рода войны. Когда, грозным молчанием Александра выведенный из очарования, завоеватель отчаялся заключить мир и обратился вспять, Кутузов угадал намерения Наполеона, ниспроверг замыслы его, заградил от него уцелевший край, принудил его отступать по голодной дороге, а сам пошел наперерез его путей, продолжая широкое, боковое движение, совершенное вокруг Москвы, нанося неприятелям беспрестанные поражения, лишившие их уверенности в свои силы и приведшие их в такое нравственное и телесное расстройство, что, не видя спасения, Наполеон бросил издыхавшее в страшных мучениях войско и ускакал на почтовых, подобно Великому Визирю, за полтора года перед тем принужденному Кутузовым покинуть армию на жертву голода и ночью плыть в челноке по Дунаю. Не слепой случай руководствовал Кутузова: его удары были верны, гибельны для неприятеля, не тяжки для Русской армии. Россия следовала мысленно за каждым шагом Кутузова, сперва с надеждами, потом с благодарностью, наконец, с удивлением и всегда с мольбами, именуя его своим избавителем. Мало осталось чертогов и хижин в Империи, которые не украсились изображением его. Со всех концов Государства обращались в Петербург и Москву, прося о доставлении его портретов. Не знали меры признательности; придумывали средства изъявить ему благодарность. Калужане хотели просить Государя о дозволении поминать на ектениях имя его после Императорской Фамилии. «Оставьте это, – отвечал им Фельдмаршал, – усердная служба наша к Отечеству не дает нам права желать почестей, равных с теми, какие издревле предоставлены одной только Фамилии наших Государей».

Да и что могло быть справедливее признательности сограждан к полководцу? Августа 17-го принял он в Царевом Займище начальство над армиями против непобедимого дотоле Наполеона, ломившегося в Москву, а через восемь месяцев поставил Русские знамена, увитые лаврами, на берегах Эльбы. В сердце каждого Русского находили созвучие красноречивые слова, которыми изобиловали донесения его к Императору, приказы к войскам, печатные известия, рассылаемые им по губерниям. Исполненный духом смирения, каким Император Александр знаменовал все действия Отечественной войны, Кутузов, на пути славы и побед, обратясь к Престолу, чтобы поведать о чудесах брани, повергал славу земного вождя перед вождем Небесным и восклицал: «Велик Бог!» Державин, Карамзин, Крылов, Жуковский гремели ему на лирах; проповедники сравнивали его с вождем Израиля. «Не минута нечаянности сближает пред нами память бессмертного Михаила с памятью бессмертного Маккавея», – говорил знаменитый духовный вития Филарет. «Церковь предварила сей союз их своим желанием и предчувствием: Промысл оправдал ее желания событием. Вы помните оный благознаменитый день веры и любви к Отечеству, когда подвигнутая опасностью его Церковь взывала к вам, именитые Россияне, пред сим самым алтарем, да воздвигнет из вас Господь новых Маккавеев[649], и кто, кроме Провидения, или управил желание Церкви к предопределенному событию, или устроил событие по ее мольбе? Кто, на глас сего желания и сей мольбы, воздвигнул мужа, которого деяния и судьба не могут точнее быть изображены, как дееписанием Маккавея? Кто повелел, чтобы даже имя сего мужа соотвещало имени Маккавея, и оба имени сии, подобно как оба сии мужи, возглашали единое славословие: «Кто яко Бог?»

Пройдут века, и всегда невредимо и свежо останется воспоминание 1812 года, ознаменованного Русской славой и обремененного преступлениями, содеянными в России народами Европы, называвшими себя просвещенными. Для Отечественной войны нет тлена, но Император Александр восхотел, однако же, увековечить ее тремя памятниками: столпом из неприятельских орудий, медалями с Оком Провидения и храмом, воздвигнутым Христу Спасителю. О монументе из вражеских пушек дан был Графу Ростопчину следующий рескрипт:

«Хотя изгнанный из Москвы неприятель краткое время был в ней, и хотя не преодолением противупоставленной ему обороны вошел в нее, и не силой осадных орудий, но действиями неприличных и срамных для воина зажиганий, грабительств и подрываний нанес ей тяжкий вред; однако же он не престает тем тщеславиться и величаться. Для уничижения и помрачения сего самохвальства его, повелели Мы Генерал-Фельдмаршалу Князю Кутузову всю отбитую у него в разных сражениях артиллерию препровождать в Москву, где, на память многократных побед и совершенного истребления всех дерзнувших вступить в Россию неприятельских сил, имеет из сих отнятых у них орудий воздвигнут быть увенчанный лаврами столп. Да свидетельствует сей памятник не постыдные и хищные дела презренных зажигателей, но славные и знаменитые подвиги храброго народа и войск, умеющих на полях брани карать врагов и наказывать злодеев».

Следующим Высочайшим приказом по армиям возвещено было об установлении медалей, назначенных для ношения всем, от Главнокомандующего до солдата, кроме чинов, которые хотя и были на войне, но не участвовали в сражениях: «Воины! Славный и достопамятный год, в который неслыханным и примерным образом поразили и наказали вы дерзнувшего вступить в Отечество ваше лютого и сильного врага, славный год сей минул, но не пройдут и не умолкнут содеянные в нем громкие дела и подвиги ваши. Потомство сохранит их в памяти своей. Вы кровью своей спасли Отечество от многих совокупившихся против него народов и Царств. Вы трудами, терпением и ранами своими приобрели благодарность от своей и уважение от чуждых Держав. Вы мужеством и храбростью своей показали свету, что где Бог и Вера в сердцах народных, там хотя бы вражеские силы подобны были волнам океана, но все они о крепость их, как о твердую, непоколебимую гору рассыплются и сокрушатся! Из всей ярости и свирепства их останется один только стон и шум погибели. Воины! В ознаменование сих незабвенных подвигов ваших повелели Мы выбить и освятить серебряную медаль, которая, с начертанием на ней, прошедшего, толь достопамятного 1812 года, долженствует на голубой ленте украшать непреодолимый щит Отечества, грудь вашу. Всяк из вас достоин носить на себе сей достопочтенный знак, сие свидетельство трудов, храбрости и участия в славе, ибо все вы одинакую несли тяготу и единодушным мужеством дышали. Вы по справедливости можете гордиться сим знаком: он являет в вас благословляемых Богом истинных сынов Отечества. Враги ваши, видя его на груди вашей, да вострепещут, ведая, что под ним пылает храбрость, не на страхе или корыстолюбии основанная, но на любви к Вере и Отечеству, и, следовательно, ничем непобедимая».

О сооружении храма в Москве объявлено Манифестом так: «Спасение России от врагов, столь же многочисленных силами, сколь злых и свирепых намерениями и делами, совершенное в шесть месяцев всех их истребление, так, что при самом стремительном бегстве едва самомалейшая токмо часть оных могла уйти за пределы Наши, есть явно излиянная на нас благодать Божия, есть поистине достопамятное происшествие, которого не изгладят века из бытописаний. В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и к Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ Российский, и в ознаменование благодарности Нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились Мы в первопрестольном граде Нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа, Да благословит Всевышний начинание Наше! Да совершится оно! Да простоит сей храм многие веки, и да курится в нем пред Святым Престолом Божиим кадило благодарности до позднейших родов, вместе с любовью и подражанием делам их предков».

25 Декабря возвещено было Государству благополучное окончание Отечественной войны следующим Манифестом: «Бог и весь свет тому свидетель, с какими желаниями и силами неприятель вступил в любезное Наше Отечество. Ничто не могло отвратить злых и упорных его намерений. Твердо надеющийся на свои собственные и собранные им против Нас, почти со всех Европейских Держав, страшные силы, и подвизаемый алчностью завоевания и жаждой крови, спешил он ворваться в самую грудь великой Нашей Империи, дабы излить на нее все ужасы и бедствия, не случайно порожденной, но издавна уготованной им, всеопустошительной войны. Предузнавая, по известному из опытов, беспредельному властолюбию и наглости предприятий его, приготовляемую от него нам горькую чашу зол и видя уже его с неукротимой яростью вступившего в Наши пределы, принуждены Мы были с болезненным и сокрушенным сердцем, призвав на помощь Бога, обнажить меч Свой и обещать Царству Нашему, что Мы не опустим оный во влагалище, доколе хотя един из неприятелей оставаться будет вооружен в земле Нашей. Мы сие обещание положили твердо в сердце Своем, надеясь на крепкую доблесть Богом вверенного Нам народа, в чем и не обманулись. Каковой пример храбрости, мужества, благочестия, терпения и твердости показала Россия! Вломившийся в грудь ее враг всеми неслыханными средствами лютостей в неистовстве не мог достигнуть до того, чтобы она хотя единожды от нанесенных ей от него глубоких ран вздохнула. Казалось, с пролитием крови ее умножался в ней дух мужества, с пожарами градов ее воспалялась любовь к Отечеству, с разрушением и поруганием храмов Божиих утверждалась в ней вера и возникало непримиримое мщение. Войско, вельможи, дворянство, духовенство, купечество, народ, словом: все Государственные чины и состояния, не щадя ни имуществ своих, ни жизни, составили единую душу, душу вместе мужественную и благочестивую, толико же пылающую любовью к Отечеству, колико любовью к Богу. От сего всеобщего согласия и усердия вскоре произошли следствия едва ли имоверные, едва ли когда слыханные. Да представят себе собранные с двадцати Царств и народов, под едино знамя соединенные, ужасные силы, с какими властолюбивый, надменный победами, свирепый неприятель вошел в Нашу землю. Полмиллиона пеших и конных воинов и около полутора тысяч пушек следовали за ним. С сим толико огромным ополчением проницает он в самую средину России, распространяется и начинает повсюду разливать огонь и опустошение. Но едва проходит шесть месяцев от вступления его в Наши пределы, и где он? Здесь прилично сказать слова священного песнопевца: видех нечестиваго, превозносящася и высящася, яко кедры Ливанские, и мимоидох и се не бе, взысках его и не обретеся место его. Поистине сие высокое изречение совершилось во всей силе смысла своего над гордым и нечестивым нашим неприятелем. Где войска его, подобные туче нагнанных ветрами черных облаков? Рассыпались, как дождь. Великая часть их, напоив кровью землю, лежит, покрывая пространство Московских, Калужских, Смоленских, Белорусских и Литовских полей. Другая, великая часть, в разных и частых битвах, взята со многими военачальниками и полководцами в плен, и таким образом, что после многократных и сильных поражений, напоследок целые полки их, прибегая к великодушию победителей, оружие свое пред ними преклоняли. Остальная, столь же великая часть в стремительном бегстве своем гонимая победоносными нашими войсками и встречаемая мразами и голодом, устлала путь от самой Москвы до пределов России трупами, пушками, обозами, снарядами, так, что оставшаяся от всей их многочисленной силы, самомалейшая, ничтожная часть изнуренных и безоружных воинов, едва ли полумертвая может прийти в страну свою, дабы к вечному ужасу и трепету единоземцев своих возвестить им, коль страшная казнь постигает дерзающих с бранными намерениями вступать в недра могущественной России. Ныне, с сердечной радостью и горячей к Богу благодарностью, объявляем Мы любезным Нашим верноподданным, что событие превзошло даже и самую надежду Нашу и что объявленное Нами при открытии войны сей свыше меры исполнилось: уже нет ни единого врага на лице земли Нашей, или, лучше сказать, все они здесь остались, но как? Мертвые, раненые и пленные. Сам гордый повелитель и предводитель их едва, с главными чиновниками своими, отселе ускакать мог, растеряв все свое воинство и все привезенные с собою пушки, которых более тысячи, не считая рытых и потопленных им, отбили у него и находятся в руках наших. Зрелище погибели войск его невероятно! Едва можно собственным глазам своим поверить. Кто мог сие сделать? Не отнимая достойной славы ни у Главнокомандующего войсками Нашими знаменитого Полководца, принесшего бессмертные Отечеству заслуги, ни у других искусных и мужественных вождей и военачальников, ознаменовавших себя рвением и усердием, ни вообще у всего храброго Нашего воинства, можем сказать, что содеянное ими есть превыше сил человеческих. Итак, да познаем в великом деле сем Промысл Божий. Повергнемся пред Святым Его Престолом и, видя ясно руку Его, покаравшую гордость и злочестие, вместо тщеславия и кичения о победах наших, научимся из сего великого и страшного примера быть кроткими и смиренными законов и воли Его исполнителями, не похожими на сих отпадших от веры осквернителей храмов Божиих, врагов наших, которых тела в несметном количестве валяются пищей псам и вранам! Велик Господь наш Бог в милостях и во гневе Своем! Пойдем благостью дел и чистотой чувств и помышлений наших, единственным ведущим к нему путем, в храм святости Его, и тамо, увенчанные от руки Его славою, возблагодарим за излиянные на нас щедроты и припадем к нему с теплыми молитвами, да продлит милость Свою над нами и, прекратя брани и битвы, ниспошлет к нам побед победу, желанный мир и тишину».

Православная Российская Церковь ежегодно празднует в день Рождества Христова избавление России. Для сего составлено особенное благодарственное молебствие за спасение Государства, с поминовением воинов, в годину искушения положивших живот за Отечество. В царствование ГОСУДАРЯ НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА в Зимнем Дворце совершается лития пред изображением Императора Александра. Молебствие сопровождается пушечной пальбой и колокольным звоном, в продолжение целого дня, от Белого моря до Черного, от Вислы до Камчатки, колеблющим Русское поднебесье, во услышание векам, сколь велик был Александр и крепок верой в Бога и любовью к Нему народа Его. Торжество России славила в 1812 году и вся вооруженная против нее Европа, невзирая на то что цвет Европейского юношества погиб на наших полях. Весь мир, оба полушария благословили победы Александра, явившегося от Творца благовестником всему человечеству. Соединенные на погибель России Державы, оглушенные громом Русских побед, увидели в них залог счастливой будущности, удостоверились, что непрекословное упорство уничтожает величайшее могущество, что одоление исполина возможно, если против него восстанет смертная война. До нашествия на Россию звезда Наполеона сияла ярким светом, не помрачаемая поражениями. Постоянный успех лелеял счастливца, вознесенного судьбой на степень державства, но в России лишился он опоры и орудия своего могущества, армии, взрощенной им в многолетних войнах, где от одной победы переходила она к другой. Заменить такое войско уже невозможно было Наполеону. В 1813 и в 1814 годах ставил он в поле многочисленные армии, но не имел ни средств, ни досуга водворять в них устройство, подчиненность, воинский дух, которые образуются и совершенствуются временем. Между новобранными воинами его уже не было сотен тысяч, пожатых в России смертью и пленом, старых солдат и офицеров, самонадеянных, для которых биваки, походы, сражения, составляли привычку, потребность, стихию и с которыми Наполеон мог по-прежнему отваживаться на все смелые и трудные предприятия. Так Отечественная война облегчила, приуготовила избавление Европы, никогда не отделяемое Александром в помыслах Своих от избавления России. Он начал войну 1812 года с тем убеждением, что настал решительный час для Европы, что Россия последняя надежда человечества, что должно биться до крайности, пасть или победить! Бог благословил великое начинание, и Александр в недрах Своего Царства сорвал с Наполеона личину неодолимости, низвел его с высоты общественного мнения, разрешил задачу, дотоле неразрешимую: возможность победить Наполеона. На скалах острова Святой Елены, пробегая мысленно свое дивное, кровавое поприще, не один раз приписывал Наполеон главную причину своего падения неудаче в нашествии на Россию, часто взывая, что для упрочения за собою всемирного владычества ему надобно было только – остаться победителем в Москве. Но Александр не дал ему восторжествовать в Москве, и Монархия Наполеона пала, как пали чудовищные Монархии Аттилы, Чингисхана, Тамерлана; след его исчез, подобно разнесенному в воздухе дыму Московского пожара.

Отстояв Россию, Александр пошел спасать Европу. Он не хотел ограничиться отражением нашествия на Россию или, лучше сказать, поглощением в ее недрах армий Наполеоновых, но устремился положить конец самоуправству завоевателя, восстановить равновесие Держав, самостоятельность Государств, святость законных Престолов. Поразив врага, посягнувшего на Россию, Он пошел сокрушать оковы Запада, для которого наша Отечественная война осветила новый порядок дел, новый период бытия. Заключим словами Императора Александра, собственноручно написанными Им в Вильне, о предполагаемых движениях за границу: «Настало время действовать, не стесняясь обыкновенными правилами искусства, дабы воспользоваться с быстротой совершенным превосходством, нами приобретенным, и распространить вдаль то преимущество, при котором ничто не смеет противостать победителям. Предприимчивость и быстрота в войне, умеренность, благо человечества и мир в политике должны быть нашими правилами».

Таблица из сноски 645

Примечания

1

Наставления, данные 14 Сентября 1807 года Графу Толстому, при отправлении его Послом в Париж.

2

Слова из письма Императора к Государственному Канцлеру Графу Румянцеву.

3

Письмо Французского Министра Иностранных Дел Шампаньи к Графу Румянцеву.

4

Донесение Князя Куракина, от 27 Января и 3 Февраля.

5

Полное собрание законов, XXXI, 486.

6

Все сии подробности заимствованы из донесений Князя Куракина и Чернышева.

7

Донесение Государю Чернышева, от 9 Апреля 1811.

8

Донесение Государю Чернышева, от 9 Апреля 1811.

9

Донесение Государю, от 5 Июля 1811.

10

Донесение Князя Куракина, от 3 Августа.

11

Донесение Графа Румянцева к Князю Куракину, от 25 Сентября 1811.

12

Донесение Чернышева, от 7 Сентября.

13

Донесение Чернышева, от 6 Декабря.

14

Донесение Чернышева Государю, от 7 Декабря 1810, из Стокгольма.

15

Письмо Государя к Шведскому Королю, от 13 Февраля 1810.

16

Донесение Генерала Сухтелена Государю, от 18 Марта 1812.

17

Повеление Князю Куракину, от 2 Марта.

18

Донесение Князя Куракина, от 15 Апреля.

19

Донесение Князя Куракина, от 26 Апреля.

20

Повеление Генерал-Квартирмейстеру Мухину, от 2 Апреля, № 36.

21

Донесение Российского Посланника из Вены, Графа Стакельберга, от 18 Марта.

22

Собственноручное повеление Государя Барклаю-де-Толли, от 7 Апреля.

23

Со слов Вице-Канцлера Графа Нессельроде, который был употреблен для переговоров с Нарбонном.

24

Донесение от 20 Апреля.

25

Донесение от 4 Мая.

26

Донесение Российского Посланника в Вене, Графа Стакельберга, от 29 Апреля.

27

Ожеро не вступал в Россию и во время войны находился в Пруссии; из его корпуса только 3 дивизии, в течение похода, вошли в наши пределы.

28

Rеропsе аux Nоtеs сritiquеs dе Nароlеоп, раг lе lеutепапt gепегаl Rоgniаt, 187.

29

Рескрипт Военному Министру, от 12 Октября 1810.

30

Указ Военному Министру, от 8 Ноября 1810.

31

Prаdt, Histоirе de l’аmbаssаdе dаns lе grаnd duсhе dе Vаrsоviе, 70.

32

Ibid., 57.

33

Повеление Графу Витгенштейну, от 8 Июня, № 262.

34

Повеление Тормасову, от 9 Июня, № 263.

35

25 855 четвертей муки, 58 446 круп и 774 080 овса были запасены в Риге, Динабурге, Дриссе, Дисне, Великих Луках, Бобруйске, Рогачеве, Киеве, Шавле, Вильне, Вилькомире, Свенцянах, Гродно, Бресте, Слониме, Слуцке, Пинске, Мозыре, Старом Константинове, Житомире, Заславе, Остроге, Дубно, Луцке, Ковле, Сосницах, Трубчевске.

36

Отношение Барклая-де-Толли к Князю Багратиону, от 10 Апреля.

37

Fаir, Mаnusсrit dе 1812, I, 79.

38

Rоgniаt, Rеропsе аux Nоtеs сritiquеs dе Nароlеоп, 187. – Сhаmbrаy, Histоirе dе l’Eхреditiоn dе Russiе, I, 169.

39

Повеление Платову, от 12 Июня, № 287.

40

Повеление Князю Багратиону, от 12 Июня, № 286.

41

Отношение Барклая-де-Толли к Литовскому Военному Губернатору Римскому-Корсакову, от 12 Июня, № 282.

42

От 12 Июня, № 290.

43

От 12 Июня, № 291 и 292.

44

Из собственноручных записок Балашева.

45

Копии с сего письма в архивах не отыскалось.

46

Донесение Государю, от 14 Июня, № 305.

47

Донесение Государю Барклая-де-Толли, от 16 Июня, № 334.

48

Высочайшее повеление Дохтурову, из Свенцян, от 17 Июня, № 9.

49

Высочайшее повеление Графу Палену, из Свенцян, от 17 Июня, № 10.

50

Отношение Барклая-де-Толли к Рижскому Военному Губернатору, от 29 Июня, № 413.

51

Рапорт Динабургского Коменданта Уланова, от 2 Июня, № 1430.

52

Рапорт Князя Яшвиля, от 6 Июля, № 349.

53

Отношение Барклая-де-Толли к Князю Багратиону, от 13 Июня, № 292.

54

Отношение Князя Багратиона к Платову, от 14 Июня, № 321.

55

Отношение Князя Багратиона к Барклаю-де-Толли, из Волковиска, от 1 Июля, № 323.

56

Отношение Барклая-де-Толли к Князю Багратиону, от 15 Июня, № 320.

57

Донесение Платова Барклаю-де-Толли, из Гродно, от 16 Июня. Его же донесение Государю, из селения Ищолки, от 18 Июня, № 39.

58

Высочайший рескрипт, от 16 Июля, из Свенцян.

59

Высочайшее повеление Князю Багратиону, от 18 Июля, из Свенцян.

60

Собственноручное повеление Государя Платову из Свенцян, от 19 Июня, № 27.

61

Донесение Государю Князя Багратиона, из Зельве, от 18 Июня, № 339.

62

Донесение Князя Багратиона Государю, из Корелич, от 24 Июня, № 372.

63

Приказ Князя Багратиона, от 23 Июля, № 71.

64

Донесение Государю Князя Багратиона, из Несвижа, от 26 Июня, № 391.

65

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 164.

66

Подробное описание в «Литовском Курьере» (15 Августа 1812, № 60).

67

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 176.

68

Из собственноручных записок Министра Полиции Балашева.

69

Собственные слова Наполеона из повеления Макдональду. Fаin, Mаnusсrit dе 1812, I, 208.

70

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 192.

71

5-я статья акта Конфедерации.

72

6-я и 7-я статьи акта Конфедерации.

73

Kuriеr lytеwski, 22 Июля 1812, № 54.

74

Kuriеr lytеwski.

75

Повеление Графу Витгенштейну, от 4 Июля, № 464.

76

Из собственноручного письма Графа Мишо.

77

Kuriеr lytеwski, 22 Июля 1812, № 54.

78

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 285.

79

Просьба подписана, 7 Июля, Губернским Предводителем Лесли.

80

Письмо Государя к Графу Румянцеву, из Смоленска, от 9 Июля.

81

Письмо Министра Полиции Балашева к Сенатору Нелединскому, от 16 Июля.

82

Московские Ведомости, 1812, Июля 20, № 56.

83

Донесение Флигель-Адъютанта Чернышева Графу Аракчееву, от 15 Июля, из Клина.

84

Письмо ко мне Полковника Мишо, от 30 Июля 1819.

85

Передано лично от Графа Толстого.

86

Полное собрание Законов Российской Империи, XXII, 390.

87

Там же, 388.

88

Донесение Барклая-де-Толли Государю, от 6 Июля, № 474.

89

Приказ от 8 Июля, № 16.

90

Донесение Начальника Главного Штаба 1-й армии, Ермолова, Государю, от 16 Июля.

91

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 9 Июля, № 500.

92

Авангард Князя Багратиона, по последним известиям, находится уже в Могилеве». Отношение Барклая-де-Толли Тормасову, от 15 Июля, № 525.

93

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 11 Июля, № 513.

94

Повеление Платову, от 11 Июля, № 515, и отношение Смоленскому Гражданскому Губернатору, от 12 Июля, № 516.

95

Донесение от 12 Июля, № 521.

96

Повеление Сенатору Ланскому, от 11 Июля, № 512.

97

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 13 Июля, № 526.

98

Граф Остерман удержал свою позицию». Слова из донесения Барклая-де-Толли Государю, от 14 Июля, № 529.

99

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 14 Июля, № 530.

100

Донесение от 15 Июля.

101

Письмо Барклая-де-Толли к Государю, от 18 Июля, из Поречья.

102

Из ведомости Дежурного Генерала.

103

Донесение Государю из Слуцка, от 1 Июля, № 405.

104

Рапорт Генерал-Майора Игнатьева Генерал-Лейтенанту Опперману, от 30 Июня, № 812.

105

Донесение Императору, от 6 Июля, № 425.

106

Донесение Князя Багратиона Государю, от 13 Июля, № 440.

107

Донесение Раевского Князю Багратиону, от 20 Июля, № 196.

108

Донесение Государю, от 15 Июля, в день отступления из-под Витебска.

109

Повеление Дохтурову, от 16 Июля, № 542.

110

Отношение Барклая-де-Толли Смоленскому Губернатору, от 19 Июля, № 562.

111

Повеление Платову, от 20 Июля, № 570.

112

Повеление Гражданскому Губернатору, Барону Ашу, от 21 Июля, № 575.

113

Повеление Платову, от 20 Июля, № 570.

114

Донесение Государю, от 17 Июля, № 452.

115

Донесение Государю, от 10 Июля, № 434.

116

Донесение от 22 Июля.

117

Письмо Государя к Барклаю-де-Толли, от 28 Июля.

118

Отношение Тормасова Барклаю-де-Толли, из Дубно, от 20 Июня, № 11.

119

Отношение Тормасова Барклаю-де-Толли, от 3 Июля, № 30.

120

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 208.

121

Ibid., 207.

122

Повеление Сакену, от 7 Июля, № 38.

123

Донесение Государю Тормасова из Новоселок, от 2 Августа, № 63.

124

Chаmbrаy, Histоirе dе l’Ехреditiоn dе Russiе, I, 382.

125

Pradt, Аmbаssаdе а Vаrsоviе, 149, 152.

126

Донесение из Новоселок, от 7 Августа, № 67.

127

Czerini, Sаchsеn und sеinе Kriедег In dеn Jahren 1812 und 1813, 36.

128

Отношение Тормасова к Управляющему Военным Министерством.

129

Донесение Тормасова Государю, из Луцка, от 22 Августа, № 99.

130

Донесение Чичагова, от 2 Августа, из Бухареста.

131

Донесение Графа Витгенштейна Барклаю-де-Толли, из Покаевцов, от 10 Июля, № 72.

132

Донесение его же, из Покаевцов, от 11 Июля, № 74.

133

То же донесение.

134

Донесение из Друи, от 12 Июля, № 76.

135

Донесение из Расиц, от 16 Июля, № 84.

136

Донесение из Расиц, от 17 Июля в 11.30 пополуночи, № 85.

137

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 287.

138

Донесение от 16 Августа, № 26.

139

Донесение Графа Витгенштейна Барклаю-де-Толли, из Клястиц, от 20 Июля, № 86.

140

Донесение Графа Витгенштейна Государю, из Освеи, от 31 Июля, № 18.

141

Донесение Графа Витгенштейна Государю, из Освеи, от 31 Июля, № 18.

142

Fain, Mаnusсrit dе 1812, I, 253.

143

Chаmbrаy, Histоirе dе l’Exрeditiоn dе Russiе, I, 258.

144

Донесение Графа Витгенштейна Государю, от 31 Июля, № 18.

145

Повеление Наполеона Маршалу Бертье, от 7 Августа.

146

От 2 Августа, № 30.

147

Chаmbrаy, Histоirе dе l’Exрeditiоn dе Russiе, I, 267.

148

Mеmоires du Mаreсhal St. Cyr, III, 60.

149

Ibid., 68.

150

Донесение из лагеря при Полоцке, от 6 Августа.

151

Донесение Графа Витгенштейна Государю, от 30 Августа, № 33.

152

Mеmоires du Mаreсhal Saint-Syr, III, 77.

153

Сhаmbrаy, Histоire dе l’Ехрeditiоn dе Russiе, I, 271.

154

Mеmоires du Mаreсhal Saint-Syr, III, 87.

155

Собственные слова Графа Витгенштейна из донесения его Государю, от 30 Августа, № 33.

156

Донесение Графа Витгенштейна Государю, от 30 Августа, № 33.

157

Донесение Государю из Белого, от 7 Августа, № 22.

158

Донесение Гражданского Губернатора Министру Полиции, от 19 Июля, № 168.

159

История Княжества Псковского, Митрополита Евгения, I, 309.

160

Донесение Эссена Барклаю-де-Толли, от 6 Июня, № 4.

161

Рукописный журнал Главного Рижского Пастора Тиле.

162

Донесение Эссена, от 13 Июля, № 316.

163

Skizzеn zu einer Geschichte des Russisch-Franzosischеn Krieges im Jahre 1812, 53.

164

Skizzеn zu einer Geschichte des Russisch-Franzosischеn Krieges im Jahre 1812, 117.

165

Zweite und lеtztе Rесhеnsсhаft dеr Сотmissiоn zur Untеrstuztung dеr Аbgеbrandten in den Vorstadten vоn Riga, 1814.

166

Донесение Эссена Барклаю-де-Толли, от 19 Июля, № 313.

167

Донесение Эссена, от 19 Июля, № 313.

168

Skizzеn zu einer Geschichte des Russisch-Franzosischеn Krieges im Jahre 1812, 74.

169

Полное собрание законов Российской империи, XXXII, 497.

170

Kuriеr Litеwski, 22 Июля, № 54.

171

Chаmbrаy, Histоirе dе l’Ехреditiоn dе Russiе, I, 224.

172

Ibid., 243.

173

Высочайшее повеление, объявленное Министру Финансов, 10 Августа, № 38.

174

Высочайшее повеление, от 2 Сентября, № 65.

175

Высочайшее повеление, от 2 Сентября, № 54.

176

Доклад Комитета, от 3 Сентября.

177

Слова из Положения о Московском Ополчении.

178

Подлинные слова из Определения Дворянства.

179

Донесение Государю Ярославского Генерал-Губернатора, от 30 Июля.

180

Донесение Гражданского Губернатора Бухарина Министру Полиции, от 25 Июля, № 4390.

181

Донесение Гражданского Губернатора Богданова Министру Полиции, от 21 Июля, № 464.

182

Донесение Гражданского Губернатора Богданова Министру Полиции, от 5 Августа, № 3678.

183

Донесение Гражданского Губернатора Барона Аша Министру Полиции, от 20 Февраля 1813, № 46.

184

Донесение Министру Полиции Гражданского Губернатора Барона Аша, от 27 Июля 1812, № 276.

185

Высочайший рескрипт графу Ростопчину, от 19 Июля.

186

Донесение Государю Принца Ольденбургского, от 15 Июля.

187

Донесение Начальника округа, от 15 Августа, № 4241.

188

Определение Симбирского дворянства, 12 Августа.

189

Просьба Бугского войска к Новороссийскому Военному Губернатору Дюку де-Ришелье, от 10 Августа.

190

О числительной силе вооружений и пожертвованиях Черниговской губернии удовлетворительных сведений по делам не оказывается». Отношение Черниговского Губернского Предводителя к Гражданскому Губернатору, от 29 сентября 1836, № 559.

191

О Тобольской губернии сведений не найдено.

192

Отношения Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 16 Июля, № 543, и Смоленскому Губернатору, от 19 Июля, № 562.

193

Донесение Государю Барклая-де-Толли, от 25 Июля, № 605.

194

Рапорт Главнокомандующему находившегося в тот день при Платове Подполковника Чуйкевича, из Молева Болота, от 27 Июля.

195

Донесение Государю Барклая-де-Толли, от 30 Июля, № 629.

196

Донесение Государю Барклая-де-Толли, от 30 Июля, № 618.

197

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 31 Июля.

198

Отношение Барклая-де-Толли Адмиралу Чичагову, от 31 Июля, № 637.

199

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 1 Августа, № 640.

200

Fain, Mаnusсrit de 1812, I, 271.

201

Fain, Mаnusсrit de 1812, I, 267.

202

Французские писатели полагают, что около Расасны собрано было 185 000 человек; но Наполеон, в повелении к одному из своих Маршалов, говорит, что идет на Смоленск с 200 000; впрочем, оба показания немного разнятся одно от другого.

203

Донесение Неверовского Князю Багратиону, от 28 Июля, № 110.

204

Письменного донесения о сем сражении не было представлено Неверовским. Тогда было время действия – не письма. Здесь помещены подробности боя в том виде, как они были тогда же пересказаны Неверовским Паскевичу и впоследствии переданы мне от Генерал-Фельдмаршала Князя Варшавского, с прибавлением нескольких подробностей, слышанных мною от очевидцев.

205

Донесение от 5 Августа, № 475.

206

Chambray, Histoire de l’Еxpedition de Russie, I, 304.

207

Fain, Mаnusсrit de 1812, I, 302.

208

Segur, Histoire de Napoleon et de La Grande Arme€e, I, 250.

209

Из записок Раевского.

210

Донесение от 3 Августа, № 648.

211

Отношение Барклая Князю Багратиону, от 3 Августа, № 645.

212

Из собственноручных записок Раевского.

213

Montholon, Memoires pour servir a l’Histoire de France sous Napoleon, ecrits a Ste Helene., II, 92.

214

Донесение Барклая-де-Толли Государю, от 9 Августа, № 661.

215

Донесение Князя Багратиона Государю, от 5 Августа, № 475.

216

Из рукописного журнала Принца Евгения Вюртембергского.

217

Донесение Государю, от 9 Августа, № 661.

218

Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e en 1812, I, 264.

219

Larrey, Memoires de chirurgie militares et campagnes, 30, 31, 34.

220

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, I, 330.

221

Донесение от 9 Августа, № 661.

222

Донесение Барклая-де-Толли Государю, от 9 Августа.

223

Gourgaud, Napoleon et la Grande Arme€e, 171.

224

Диспозиция подписана Начальником Главного Штаба 1-й армии.

225

Chambray, Histoire de l’Еxpedition de Russie, I, 332.

226

Fain, Mаnusсrit de 1812, I.

227

Из собственноручных записок Графа Бенкендорфа.

228

Отношение Барклая-де-Толли Графу Ростопчину, 10 Августа, № 672.

229

Повеление Графу Витгенштейну, от 10 Августа, № 669.

230

Отношение Милорадовичу, от 10 Августа, № 673.

231

Отношение Смоленского Гражданского Губернатора Барона Аша Сенатору Каверину, от 27 Апреля, № 5935.

232

Отношение Смоленского Гражданского Губернатора к Сенатору Каверину, от 27 Апреля 1813, № 5935.

233

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 243.

234

Повеление Генералу Трузсону, от 13 Августа, № 686.

235

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 14 Августа, № 687.

236

Донесение из Семлева, от 14 Августа.

237

Отношение Барклая-де-Толли Князю Багратиону, от 14 Августа, № 687.

238

Донесение Князя Багратиона Государю, от 17 Августа, № 476. Письма к Императору Начальников Главного Штаба армий: Ермолова, от 10 Августа, из села Андреева, и Графа Сен-При, от 8 Августа, из Михайловки.

239

Подлинные слова из Журнала Комитета.

240

Стихи сии относятся к чудесной ране Кутузова, полученной им на Крымском полуострове. Пуля пробила у него левый висок и вылетела в правый, пройдя позади глаз.

241

Абовские официальные ведомости № 101, 15/21 Августа 1812 года.

242

Высочайший рескрипт от 20 Августа, № 90.

243

Из Гельсингфорса полки конные: Финляндский драгунский и казачий Лощилина. Пехота, 6-й дивизии: Азовский, Низовский и 3-й егерский. 21-й дивизии: Невский, Петровский, Литовский; 2 роты артиллерии. Из Або: пехотный Подольский. С Аланда полки: Брянский, 2-й и 44-й егерский – и рота артиллерии. Всего 325 Штаб– и Обер-Офицеров, 821 унтер-офицеров и музыкантов, 14 719 рядовых, 1184 нестроевых, 1279 человек конницы.

244

Высочайший рескрипт Графу Штейнгелю, от 18 Августа, № 74.

245

По отъезде из армии Цесаревича принял начальство над 5-м, или гвардейским, корпусом Генерал-Лейтенант Лавров.

246

Высочайший рескрипт, от 24 Августа, № 80.

247

Данного Князем Кутузовым в то время повеления Графу Витгенштейну не отыскано в делах.

248

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, I, 36.

249

Этот приказ, подписанный Маршалом Лефевром, найден в отбитых у неприятеля бумагах и хранится в Императорской Публичной Библиотеке.

250

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, I, 38.

251

Донесение Князя Кутузова, от 25 Августа.

252

Vaudoncourt, Memoires pour servir a la guerre entre la France et la Russie en 1812, 180.

253

Рапорт полкового командира Бистрома Генерал-Лейтенанту Лаврову, от 31 Августа, № 656.

254

Examen critique de l’Histoire de Segur, 218, 220.

255

Донесение Коновницына Князю Кутузову, от 19 Сентября, № 56.

256

Донесение Раевского Дохтурову, из Луковки, от 11 Сентября, № 280.

257

Со слов Генерал-Фельдмаршала Князя Варшавского.

258

Донесение Раевского Дохтурову, от 11 Сентября, № 280.

259

Майора Демидова.

260

Донесение Ермолова Барклаю-де-Толли, от 2 °Cентября, № 152.

261

Донесение Раевского Дохтурову, от 11 Сентября, № 280.

262

Из записок Раевского.

263

Донесение Раевского Дохтурову, от 11 Сентября, № 280.

264

Донесение Барклая-де-Толли Князю Кутузову.

265

Донесение Ермолова Барклаю-де-Толли.

266

Из записок Раевского.

267

Донесение Полковника Кутузова Генерал-Лейтенанту Лаврову, от 11 Сентября.

268

Донесение Полковника Удома Генералу Коновницыну, Августа 31, № 462.

269

Донесение Лаврова Дохтурову, от 3 Сентября, № 1116.

270

Рапорт Генерал-Майора Бороздина Барклаю-де-Толли, от 7 Сентября, № 8.

271

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 27.

272

Донесение Барклая-де-Толли к Князю Кутузову, от 26 Сентября.

273

Донесение Барклая-де-Толли к Князю Кутузову, от 26 Сентября.

274

Донесение из Татаринова, от 24 Августа.

275

Донесение из Красной Пахры, от 11 Сентября.

276

Из сведений, полученных от Графа Воронцова.

277

Из сведений Артиллерийского Департамента.

278

Донесение Можайского Уездного Стряпчего, от 20 Мая 1836, № 85.

279

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 66.

280

Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e en 1812, II, 382.

281

Souvenirs du Comte Mathien Dumas, III, 441.

282

Преображенском 37, в Семеновском 22 человека.

283

Донесение Барклая-де-Толли Князю Кутузову, от 26 Сентября.

284

Письменное о том повеление Князя Кутузова находится у Генерала Графа Закревского, состоявшего тогда при Барклае-де-Толли.

285

Донесение Барклая-де-Толли Князю Кутузову, от 26 Сентября.

286

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 82.

287

К сим Генералам и тем, о коих упомянуто в описании сражения, надобно присовокупить еще четвертых раненых Генерал-Майоров: Графа Ивелича, Росси, Цыбульского и Алексополя.

288

Приказ Князя Кутузова, от 19 Декабря.

289

Высочайший рескрипт, № 109.

290

Высочайший рескрипт, № 108.

291

Высочайший рескрипт, от 24 Августа.

292

Из Смоленска, через Генерала Тучкова.

293

Кроме казаков, в состав арьергарда поступили: 1-й кавалерийский корпус Уварова, полки егерские: 4, 33, 30, 48, 11 и 36-й, и пехотные: Бутырский, Томский, Софийский и Либавский.

294

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 86.

295

Ibid.

296

Приказ 30 Августа, № 14.

297

Французский эмигрант и полковник Австрийской службы, за три дня приехавший из Испании в нашу главную квартиру; он был в испанском мундире.

298

Из записок Графа Толя.

299

Из записок Раевского.

300

Со слов Ланского.

301

Слова из Сенатского определения.

302

Отношение Графа Ростопчина Министру Полиции, от 18 Августа.

303

Собственные слова Графа Ростопчина из отношения к тому же, от 25 Августа.

304

Письмо Государя Барклаю-де-Толли, от 24 Ноября.

305

Донесение от 13 Августа.

306

Рескрипт Сенатору Лунину, от 19 Августа.

307

Донесение от 14 Августа.

308

Отношение Графа Ростопчина Министру Полиции, от 23 Августа.

309

Отношение Министру Полиции.

310

Донесение от 1 Сентября.

311

Из рукописных записок очевидца, Бестужева-Рюмина.

312

Из записок Акинфова.

313

Все подробности отступления арьергарда из Москвы списаны со слов Графа Милорадовича.

314

Из дел Артиллерийского Департамента.

315

Мнение Государственного Совета, 7 Мая, 1818.

316

Донесение Графа Ростопчина Государю.

317

Отношение Графа Ростопчина Князю Кутузову, от 28 Октября, № 41.

318

Показание очевидца, находившегося в плену у французов, чиновника Министерства Финансов, Корбелецкого.

319

Soltyk, Napoleon en 1812, 282.

320

Chambray, II, 121. Segur, II, 54. Fain, II, 75.

321

Gourgaud, Napoleon et la Grande Arme€e.

322

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 123.

323

Soltyk, Napoleon en 1812, 293.

324

Донесение от 4 Сентября.

325

Донесение от 13 Сентября, из Красной Пахры.

326

Донесение от 13 Октября, из Владимира.

327

Рапорт следственного пристава Вороненко Московской управы благочиния экзекутору Андрееву.

328

Донесение Тутолмина Императрице Марии Феодоровне, от 11 Ноября 1812.

329

Рапорт Обер-Полицмейстера Ивашкина Управляющему Министерством Полиции Вязмитинову, от 21 Октября, № 341.

330

Генералов: Монтьона, Лауера, Мишеля, Сонье, Тьери, и штаб-офицеров: Боделена, Жанена и Вебера.

331

1) Пономарь Касианов, 2) Поручик Игнатьев, 3) кузнец Вавилов, 4) солдат Модцов, 5) миниатюрный живописец Баров, 6) работник Ермолов, 7) солдат полиции Карлум, 8) лакей Бельшеров, 9) сиделец Томас, 10) обойщик Иванов, 11) солдат полиции Шестоперов, 12) солдат полиции Ефимов, 13) живописец Стигневич, 14) кузнец Агакомов, 15) лакей Максимов, 16) Ахрамеев, 17) живописец Левутьев, 18) портной Сергеев, 19) солдат полиции Сеахов, 20) солдат полиции Мотейц, 21) солдат полиции Абрамов, 22) солдат полиции Самойлов, 23) солдат полиции Беглов, 24) лакей Логонов, 25) солдат полиции Григорьев и 26) Шестоперов.

332

Донесение от 11 Июня.

333

Донесение от 20 Июня.

334

Донесение Графа Ростопчина, от 7 Ноября.

335

От 3 Октября, № 7165.

336

Рескрипт от 7 Сентября.

337

Из собственноручного письма Графа Мишо.

338

Весь разговор заимствован, от слова до слова, из собственноручного письма Графа Мишо.

339

Собственноручное письмо Государя, от 19 Сентября.

340

Высочайший рескрипт Генерал-Адъютанту Кутузову, от 1 °Cентября, № 125.

341

Указ Управляющему Военным Министерством, № 129.

342

Высочайший рескрипт Псковскому Губернатору, от 12 Сентября, № 132.

343

Слова из журнала Комитета Министров.

344

Полное собрание законов Российской Империи, XXII, 234.

345

Со слов Графа Милорадовича.

346

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 245.

347

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 149.

348

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 95.

349

Ibid., 96.

350

Ibid.

351

Ibid.

352

Приказ по армии от 19 Сентября, № 28.

353

Приказ от 22 Сентября, № 31.

354

Донесение Чернышева Государю, из Красной Пахры.

355

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 80.

356

Ibid., 81.

357

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 82.

358

Soltyk, Memoires Historiques et militaires sur le campagne de 1812, 301.

359

Оба приказа подписаны Маршалом Лефевром и хранятся в Императорской публичной библиотеке.

360

Приказ Маршала Лефевра, от 12 Сентября.

361

Из собственноручной записки Яковлева.

362

Собственноручное письмо Императора, от 19 Сентября 1812.

363

Донесение Тутолмина Государю, от 7 Сентября.

364

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 131.

365

Сии сведения заимствованы из дел Московской Духовной Консистории и из показаний очевидцев.

366

Из дел Московской Духовной Консистории.

367

Со слов Князя Волконского.

368

Донесение Князя Кутузова Государю из Тарутина, от 23 Сентября. Оно писано рукой Князя Волконского.

369

Со слов Князя Волконского.

370

В сии 94 эскадрона были взяты люди: 1) из запасных эскадронов, 2) из прежних рекрутских депо, 3) из волонтерного полка Графа Салтыкова и 4) из рекрут.

371

Строевой рапорт, представленный Князем Кутузовым Государю, от 22 Сентября.

372

Полки: Лейб-Казачий, Изюмский гусарский, Казанский драгунский, 6 Донских и 2 конных орудий. Донесение Винценгероде Государю, от 6 Сентября.

373

Донесение Сенатора Каверина Графу Аракчееву, от 16 Июля 1813, № 1925.

374

Из дел Комитета Министров.

375

Из сведений Калужской Консистории.

376

Донесение от 2 Сентября.

377

Продолжение сего объявления следующее: «Помещики, конечно, сами захотят быть употреблены в дело, а потому и должны немедленно снарядить у себя воинов, напечь сухарей и быть готовыми по первому вызову прибыть с ними в Рязань, с провиантом каждому, по крайней мере, на десять дней, имея для десяти человек одну подводу. Где нет дома помещика, там управитель, или староста, должен это выполнить. Казенные крестьяне выберут надежных людей с каким хотят оружием в руках, и при каждых десяти человеках изберут им начальника и назовут десятским, а доколе не велено будет выступить им также к Рязани, должны сами из себя содержать в селении сильный и строгий караул. Француз хитер, а потому и нам надо держать ухо востро; не мешает и за своими присматривать: дурных людей везде довольно, иной притворится больным, иной раненым, да и рассказывает небылицы, коли уши развесил, смотришь, он же тебя ограбил, а потому и надо завести такой порядок: кто не имеет вида, паспорта или наглость сделает, того тотчас под присмотром присылать ко мне. Чем скорее кто заведет у себя в селении доброе устройство, изготовится к походу и по призыву явится в Рязань, на коне или пешком, того и Бог прежде помилует. Пишу сие в день Рождества Богородицы. Сентября 8 дня 1812 года».

378

Донесение Тамбовского Губернатора Министру Полиции, от 7 Сентября.

379

От 25 Сентября, № 88.

380

Souvenirs de lietenant general Dumas, III, 453.

381

Histoire de la destruction de Moscou, par B. Ch., 150.

382

Донесение Тутолмина Императрице Марии Федоровне, от 11 Ноября 1812.

383

Подробности таких посылок находятся в книге, изданной Ждановым под заглавием: «Памятник Французам, или Приключения Московского жителя П. Ж.» (С.-Петербург, 1813).

384

Донесение Главного Доктора Оппеля Императрице Марии Федоровне, от 15 Октября.

385

Донесение Тутолмина Императрице Марии Федоровне, от 11 Ноября.

386

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 111.

387

Повеление от 11 Сентября.

388

Повеление от 17 Сентября.

389

Повеление Виктору, от 6 Октября, нового стиля.

390

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 203. Histoire de la destruction de Moscou, par de B. Ch., 148.

391

Повеление Наполеона начальнику артиллерии Ларибуассьеру, от 19 Сентября.

392

Из записки Московской Духовной Консистории.

393

Madame Fusil, L’incendie de Moscou, 23.

394

Отношение Князя Кутузова к Графу Аракчееву, от 23 Октября из Быкова, близ Вязьмы.

395

Переводы были деланы Секретарем его Лелорн-Дидевилем.

396

Faure, Souvenir du Nord ou la guerre de Russie, 62.

397

Roos, Ein Jahr in meinem Leben, 147.

398

Faure, Souvenir du Nord ou la guerre de Russie, 64.

399

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 206.

400

Высочайший рескрипт Эссену, от 18 Августа.

401

Zeidlitz, Tagebuch des Preussischen Arme€ekorps im Jahre 1812, II, 93.

402

Донесение Графа Штейнгеля Эссену, от 25 Сентября, № 165.

403

Из записок Рижского Обер-Пастора Тиле.

404

Высочайшие рескрипты Графу Штейнгелю, от 21 и 26 Сентября, № 157 и 162.

405

Донесение Графа Штейнгеля Государю, от 22 Сентября, № 122.

406

Строевой рапорт Графа Штейнгеля, от 22 Сентября, № 122.

407

Строевой рапорт от 22 Сентября.

408

Высочайший рескрипт от 26 Сентября.

409

Memoires du Marechal Saint-Syr, III, 108.

410

Ibid., 101.

411

Volderndorf, Kriegsbegebenheiten der Bayern, III, 131, 174.

412

Memoires du Marechal Saint-Syr, III.

413

Донесение от 3 Сентября.

414

Sachsen und seine Krieger in der Jahren 1812 und 1813, 45.

415

Полки Саратовский и 12-й егерский.

416

Донесение Тормасова Князю Кутузову из Луцка, от 30 Августа, № 111.

417

Донесение Тормасова Князю Кутузову из Полоцка, от 4 Сентября, № 126.

418

Журнал Обер-Квартирмейстера 4-го корпуса Малиновского.

419

Sachsen und seine Krieger in der Jahren 1812 und 1813, 45.

420

Отношение Тормасова Управляющему Военным Министерством Князю Горчакову.

421

Высочайший рескрипт Тормасову, от 17 Июля.

422

4 батальона, 4 эскадрона, 2 казачьих полка и 8 орудий.

423

Донесение Чичагова Князю Кутузову, от 30 Октября, № 1649.

424

Pradt, Ambassade en Pologne, 177.

425

Ibid., 179.

426

Письмо Чичагова к Чернышеву, из Бреста, от 8 Октября.

427

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 475.

428

Souvenirs du lieutenant general Dumas, III.

429

Повеление Коновницына Начальнику Главного штаба Армии, № 153.

430

Из журнала Принца Евгения Вюртембергского.

431

Журнал Принца Евгения Вюртембергского.

432

Донесение Беннигсена Князю Кутузову, от 7 Октября.

433

5-й бюллетень, из Боровска, от 11/23 Октября.

434

Донесение Беннигсена Князю Кутузову, от 7 Октября, на другой день после сражения.

435

Рескрипт от 14 Сентября, № 142.

436

Из собственноручной записки Графа Мишо.

437

Details abreges sur la campagne de Moscou, par un fraпзаis, 34.

438

Soltyk, Napoleon en 1812, 342.

439

Labaum, Relation complete de la campagne de Russie, 248.

440

Повеление Наполеона Бертье, из Троицкого, от 8/20 Октября.

441

Histoire de la destruction de Moscou, par de B. Ch., 168.

442

Донесение Винценгероде Государю, от 8 Октября.

443

Из «Записок» Князя Шаховского, бывшего в то время в комнате Винценгероде.

444

Из записки Адъютанта Генерала Винценгероде Нарышкина.

445

Донесение Бенкендорфа Государю.

446

Донесение Государю Графа Ростопчина, от 26 Октября.

447

Донесение от 12 Октября.

448

Донесение Иловайского 4-го Государю, от 14 Октября, № 1072.

449

Из дел Московской Консистории.

450

Донесение Иловайского 4-го, от 14 Октября, № 1072.

451

Донесение Генерал-Майора Пичугина Артиллерийскому Департаменту.

452

Рапорт Обер-Полицмейстера Ивашкина Исправляющему должность Министра Полиции Вязмитинову, от 21 Октября, № 3431.

453

Донесения Дорохова Коновницыну, от 7 и 9 Октября, № 63 и 64.

454

Повеление Милорадовичу, от 10 Октября, № 202.

455

Донесение Дохтурова Князю Кутузову из Аристова, от 10 Октября, в 7 часов пополудни.

456

Донесение Дохтурова Князю Кутузову, из Аристова, от 10 Октября, в 9 часов пополудни.

457

Из записок Болговского.

458

Повеление от 11 Октября, № 216.

459

Повеление от 11 Октября, № 214.

460

Повеление от 11 Октября, № 218.

461

Повеление от 11 Октября, № 217.

462

Повеление от 11 Октября, № 215.

463

Повеление от 11 Октября, № 227.

464

Донесение Дохтурова Князю Кутузову, писанное карандашом из Спасского.

465

Повеление Князя Кутузова Дохтурову, от 11 Октября, № 228.

466

Labaume, Relation complete de la campagne de Russie, 254.

467

Chambray, Histoire de l’Еxpedition de Russie, II, 834.

468

Донесение Иловайского 9-го Князю Кутузову, из Медыни, от 13 Октября, № 56.

469

Подлинная в делах нашего Генерального Штаба.

470

Донесение от 16 Сентября, № 251.

471

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 340. Labaume, Relation complete de la campagne de Russie en 1812, 267. Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e, II, 156.

472

Собственноручное донесение Милорадовича Князю Кутузову.

473

Повеление Паскевичу, от 14 Октября, за № 235.

474

Повеление Милорадовичу, от 15 Октября, № 232.

475

Донесение Платова, на походе к стороне Боровска, от 15 Октября.

476

Все подробности взяты из записки Нарышкина.

477

Донесение Даву Маршалу Бертье, из Вереи, от 16 Октября.

478

Tableau de la campagne de Moscou, par Bourgeois, temoin oculaire, 95, 185.

479

V.Roos, Ein Jahr aus meinem Leben, 174.

480

Labaume, Relation complete de la campagne de Russie, 267.

481

Донесение Паскевича Коновницыну, от 16 Октября, в 8 часов пополуночи.

482

Tableau de la campagne de Moscou, par Bourgeois, temoin oculaire, 89.

483

Повеление от 19 Октября, № 283.

484

Повеление от 19 Октября, № 292.

485

Повеление Князя Кутузова Графу Витгенштейну, от 16 Октября, № 255.

486

Отряд состоял из полков: 19-го егерского, 2 Донских, двух, только что пришедших из Малороссии, Полтавских казачьих, и 6 орудий конной артиллерии.

487

Повеление Графу Ожаровскому, от 17 Октября, № 279.

488

Слова из Высочайшего приказа.

489

Донесение Платова, от 19 Октября, № 162.

490

Донесение Платова, от 20 Октября, № 164.

491

Повеление Наполеона Маршалу Бертье, из Семлева.

492

Повеление Маршала Бертье Генералу Клапареду, из Вязьмы, от 19 Октября.

493

Повеление Маршалу Даву, от 17 Октября.

494

V. Roos Ein Jahr aus meinem Leben, 193.

495

Донесение от 7 Ноября, № 464.

496

Со слов Графа Милорадовича.

497

Повеления Платову, от 23 Октября, № 320, и Графу Орлову-Денисову, от 23 Октября, № 321.

498

Повеления Давыдову, от 22 Октября, № 312, и 23 Октября, № 313.

499

Повеление Чичагову, от 23 Октября, № 324.

500

Повеление Чичагову, от 23 Октября, № 324.

501

Повеление Графу Витгенштейну, от 22 Октября, № 315.

502

Повеление Чичагову, от 25 Октября, № 341.

503

Повеление Милорадовичу, от 25 Октября, № 347.

504

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 385. V. Roos, Ein Jahr in meinem Leben, 187.

505

Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e, II, 165.

506

Labaume, Relation complete de la campagne de Russie, 313. Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 389.

507

Донесение от 29 Октября, № 174.

508

Повеление Понятовскому, из Смоленска, от 30 Октября.

509

Черновое донесение, поправленное рукой Бертье, было перехвачено казаками и хранится в нашем Военном Министерстве.

510

Fаin, Manuscrit de 1812, II, 251.

511

Повеление Бертье Маршалу Виктору, из Смоленска, от 29 Октября.

512

Повеление Бертье Маршалу Даву, из Смоленска, от 30 Октября.

513

Повеление Сеславину, 27 Октября, № 355.

514

Повеление Графу Витгенштейну, от 1 Ноября, № 402.

515

Повеление Чичагову, от 3 Ноября, № 427.

516

Повеление Милорадовичу, от 2 Ноября, № 410.

517

Донесение Ермолова Князю Кутузову, с поля сражения.

518

Повеление от 3 Ноября, № 434.

519

Повеление от 5 Ноября, № 443.

520

ПовелениГрафу Остерману от 5 Ноября, № 443.

521

Повеление Графу Ожаровскому от 5 Ноября, № 446.

522

Донесение Князя Голицына Тормасову, от 12 Ноября, № 251.

523

Рукописный журнал действий 1-го егерского полка, Полковника Петрова.

524

Донесение Майора Горихвостова, от 9 Ноября, № 2.

525

Повеление Платова 20-го егерского полка Майору Горихвостову, от 5 Ноября.

526

Из собственноручных записок Раевского.

527

Донесение Милорадовича Князю Кутузову, от 7 Ноября.

528

Донесение Барона Миллера-Закомельского Коновницыну, от 7 Ноября.

529

Из собственноручных записок Раевского.

530

Из дел Смоленской Казенной Палаты.

531

Повеление Ермолову, от 7 Ноября, № 460.

532

Повеление Платову, от 7 Ноября, № 955.

533

Высочайшее повеление Графу Витгенштейну, от 29 Октября.

534

Высочайшее повеление Маркизу Паулучи, от 29 Октября.

535

Донесение, от 7 Ноября, из Доброго, № 463.

536

Souvenirs du lieutenant general Dumas, III, 466.

537

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, II, 455.

538

Souvenirs du lieutenant general Dumas, III, 469.

539

Rogniat, Reponse aux notes critiques de Napoleon, 224.

540

Повеление Милорадовичу, от 11 Ноября, № 494.

541

Высочайший рескрипт Князю Кутузову, № 310.

542

Memoires de St.-Syr, III, 165.

543

Memoires de St.-Syr, III, 192.

544

Volderndorff, Kriegsgeschichte der Bayern, III, 236.

545

Memoires de St. -Syr, III, 199.

546

Высочайший рескрипт Князю Волконскому, от 13 Октября.

547

Донесение Графа Витгенштейна Князю Кутузову, от 30 Октября, № 160.

548

Донесение Государю Графа Витгенштейна, от 8 Ноября, № 66.

549

Повеление Князя Кутузова, от 3 Ноября, № 426.

550

Донесение Чичагова Государю.

551

Донесение Чичагова Государю, от 5 Ноября.

552

Письмо Чичагова к Сакену на Французском языке, от 15 Октября.

553

Донесение Чичагова Государю, от 5 Ноября.

554

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 227.

555

Из журнала Сакена.

556

Письмо Государя Наследному Шведскому Принцу, от 16 Ноября.

557

Донесение Чичагова Государю, от 6 Ноября.

558

Донесение Чичагова Государю, от 3 Ноября, из Минска.

559

Повеление Князя Кутузова Чичагову, от 3 Ноября, № 423.

560

Повеление Князя Кутузова Чичагову, от 6 Ноября, № 449.

561

Собственноручное письмо Государя, от 26 Октября, посланное к Графу Витгенштейну, с приказанием отправить его с нарочной партией к Чичагову.

562

Донесение от 7 Ноября.

563

Донесение Князю Кутузову, от 7 Ноября.

564

Донесение Чичагова Князю Кутузову, от 2 Ноября, № 1868.

565

Из следственного дела.

566

Из перехваченного донесения Домбровского Маршалу Виктору.

567

Собственные слова из повеления Наполеона Маршалу Бертье.

568

Повеление Графу Платову, от 10 Ноября, № 479.

569

Повеление Ермолову, от 16 Ноября, № 483.

570

Повеление Генерал-Адъютанту Кутузову, от 9 Ноября, № 477.

571

Донесение от 11 Ноября, № 492.

572

Повеление от 11 Ноября, № 490.

573

Повеления от 11 Ноября, № 489 и 491.

574

Повеление Чичагову, от 10 Ноября, № 485.

575

Повеление Графу Витгенштейну, от 7 Ноября.

576

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 276.

577

Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e, II, 330.

578

Повеление Князя Кутузова, от 3 Ноября, № 426.

579

Донесение Чичагова Князю Кутузову, от 18 Ноября, № 1909.

580

Донесение Чичагова Государю, от 29 Ноября.

581

Донесение Графа Платова Князю Кутузову, за № 203.

582

Донесение из Крупки, от 14 Ноября.

583

Донесение Чичагова Князю Кутузову, от 19 Ноября, № 1191.

584

Fain, Mаnusсrit de 1812; II, 334.

585

Gourgaud, Napoleon et la Grande Arme€e, 455.

586

Повеления сии подробно изложены в книге, изданной самим Партуно под заглавием: «Explications du lieutenant general Partouneax», (Paris, 1814).

587

Explications du lieutenant general Partouneax, 7.

588

Донесение инженерного Генерала Ферстера, вскоре потом посланного на Березину.

589

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, III, 55.

590

Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e, II, 374.

591

Jomini, Vie politique et militaire de Napoleon, IV, 198.

592

Souvenirs du lieutenant general Dumas, III, 473.

593

Донесения Князю Кутузову Графа Витгенштейна, из Борисова, от 17 Ноября, № 183, и Чичагова, из Бриля, от 18 Ноября, № 1918.

594

Донесение Милорадовича Князю Кутузову, от 17 Ноября, из Борисова.

595

Донесение Милорадовича, от 18 Ноября.

596

Донесение Графа Витгенштейна Князю Кутузову, из Каменя, от 22 Ноября, № 185.

597

Повеление Чичагову, от 17 Ноября, из Сомры, № 539.

598

Донесение Государю Князя Кутузова, от 20 Ноября, № 868.

599

Повеления Сеславину и Давыдову, от 19 Ноября, № 880 и 861.

600

Fain, Mаnusсrit de 1812, II, 352.

601

Письмо Маре Князю Шварценбергу, от 22 Ноября / 4 Декабря.

602

Донесение Чичагову Эссена, из Шацка, от 16 Ноября, № 105.

603

Донесение Чичагова Князю Кутузову, от 20 Ноября, № 1941.

604

Повеления от 24 Ноября: Чичагову, № 593; Тормасову, № 594; Графу Витгенштейну, № 595.

605

Повеление Сакену, от 29 Ноября, № 590.

606

Донесение Виктора Маршалу Бертье.

607

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, III, 115.

608

Донесение Князю Кутузову Чичагова из Ошмян, от 26 Ноября, № 1978.

609

Повеление от 27 Ноября, № 608.

610

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, III, 226.

611

Донесение Бертье Наполеону, из Ковно, от 30 Ноября.

612

Segur, Histoire de Napoleon et de la Grande Arme€e, II, 423.

613

Volderndorff, Kriegsgeschichte der Bayern, III, 306.

614

Донесение Государю Князя Кутузова, от 2 Декабря, № 647.

615

Операционный план, представленный Государю 1 Декабря, № 464.

616

Донесение от 1 Декабря, № 624.

617

Донесение от 7 Декабря, из Вильны.

618

Донесение из Вирбилена, от 4 Декабря.

619

Донесение Бертье из Ковно, от 30 Ноября.

620

Labaums, Relation de la campagne de 1812, 414.

621

Из записок Генерал-Лейтенанта Арнольди.

622

Souvenirs du lieutenant general Dumas, III, 484.

623

Донесение Князю Кутузову, от 3 Декабря, № 229.

624

Chambray, Histoire de l’Expedition de Russie, III, 163.

625

Донесение от 7 Декабря, № 689.

626

Отношение Графа Игнатова к Военному Министру Князю Горчакову, от 8 Декабря, из Ковно.

627

Донесение от 7 Декабря, № 689.

628

Донесение Графа Ожаровского Тормасову, от 1 Декабря, № 53.

629

Донесение Графа Ожаровского Коновницыну, от 3 Декабря, № 66.

630

Донесение Васильчикова Князю Кутузову, от 13 Декабря, № 183.

631

Донесение Графа Стакельберга, от 20 Июля.

632

Повеление Графу Стакельбергу, от 29 Сентября.

633

Донесение Сакена, от 19 Декабря, № 110.

634

Донесение Князя Кутузова Государю, от 10 Декабря, № 713.

635

Сие письмо хранится в делах Генерального Штаба.

636

Zeidlitz, Tagebuch des Preussischen arme€ekorps, II, 234.

637

Повеление Графу Витгенштейну, от 3 Ноября, № 65.

638

Донесение Графа Витгенштейна Князю Кутузову, из Юрбурга, от 17 Декабря, № 210.

639

Из Чашников, от 1 Ноября.

640

Письмо Йорка Графу Витгенштейну, от 14/26 Ноября.

641

Донесение Графа Дона Маркизу Паулучи, от 16 Декабря.

642

Zeidlitz, Tagebuch des Preussischen arme€ekorps, II, 243.

643

Повеление от 26 Декабря.

644

Учредителем газеты «Русский Инвалид», послужившей основанием к составлению огромного Инвалидного капитала, был Коллежский Советник Пезаровиус.

645

Донесение Московского Обер-Полицмейстера Главнокомандующему, от 12 Апреля 1813 года, № 1355. В том же рапорте означено, в каких частях города сколько сожжено человеческих и конских трупов, а именно: Таблица в конце текста

646

Высочайший рескрипт от 7 Ноября, № 502.

647

Журнал Комитета Министров, от 17 Декабря.

648

Донесение Князя Куракина, от 7 Апреля 1812.

649

Воззвание Святейшего Правительствующего Синода к Российскому народу, в начале войны 1812 года, в Казанском Соборе, при собрании Членов Синода, произнесенное первенствующим из них Амвросием, Митрополитом Новгородским и Санкт-Петербургским.

Content

А. И. Михайловский-Данилевский
Описание Отечественной войны 1812 года

Предисловие

От начала войны императора Александра с Наполеоном до 1811 года

Происшествия 1811 года

От января до мая 1812 года

Исчисление армий Наполеона и императора Александра

Пехота

Кавалерия

Артиллерия

Пионерные полки

Гарнизоны

Последнее время перед войной

Вторжение Наполеона в Россию

От вторжения неприятелей в Россию до отступления русских от Вильны

Отступление армии от Вильны до Дриссы

Действия князя Багратиона и Платова, от начала войны до прибытия их в Несвиж

Пребывание императора Александра в Дриссе, Наполеона в Вильне

От выступления 1-й армии из лагеря под Дриссой до объявления войны народной

Первопрестольной столице нашей Москве

Высочайший манифест

Пребывание императора Александра в Смоленске и Москве

Дела под Витебском

Действия князя Багратиона от Несвижа до Мстиславля

Соединение 1-й и 2-й армий у Смоленска

Действия Тормасова

Действия графа Витгенштейна

Действия около Риги

Происшествия в занятых неприятелем губерниях

Ополчение

Вооружение в губерниях, не вошедших в состав ополчения

Движения близ Смоленска

Сражения под Смоленском

От Смоленска до Соловьевой переправы

От Соловьевой переправы до Царева займища

Назначение князя Кутузова главнокомандующим всеми армиями и свидание императора Александра с шведским наследным принцем

Первые действия князя Кутузова

От царева займища до Бородина

Бородинское сражение

Следствия Бородинского сражения

Происшествия в Петербурге

От Бородина до Москвы

Лагерь под Москвой

О состоянии Москвы

Оставление Москвы

Пленение и пожар Москвы

Получение императором Александром известия о падении Москвы

Движение с рязанской дороги на калужскую и отступление к Тарутину

Случаи во время движения с рязанской дороги на Калужскую

Наполеон в Москве

Император Александр отвергает предложенный Наполеоном мир

Партизанская война

Война народная

Тарутинский лагерь

Последние действия Наполеона в Москве

Действия, в августе и сентябре, финляндского корпуса, рижского гарнизона и графа Витгенштейна

Действия, в августе и сентябре, Тормасова и Чичагова

Выступление Наполеона из Москвы

Сражение при Тарутине

Совершенное оставление Москвы врагами

Движение воюющих армий с старой калужской дороги на новую

Сражение при Малоярославце

От Малоярославца до решительного отступления неприятелей

Случаи до выступления к вЯзьме

Преследование неприятелей до Вязьмы и вяземское сражение

От Вязьмы до Смоленска

Битвы под Красным

От Красного до переправы через Днепр главных воюющих армий

Благодарственный манифест русскому народу, движение резервов и устройство армий

Действия графа Витгенштейна

Действия Чичагова и Сакена

Действия, предшествовавшие неприятельской переправе через Березину

Переправа Наполеона через Березину

От березины до бегства Наполеона из России

Занятие Вильны

Изгнание из России главной неприятельской армии

Отступление из России отдельных неприятельских корпусов

Прибытие императора Александра в армию

Заключение

Примечания