Анатолий Иванович Мошковский

На пляже

Я слонялся по двору в поисках ребят. Донимал зной. Хотелось в воду, в плеск и шум, в прохладу и брызги быстрой волны!

Один купаться я не привык — скучно.

Куда ж все запропастились? Сидят по домам, спасаясь от зноя? Уехали трамваем на стадион? А может, с утра жарятся на реке?

Я заложил в рот три пальца, и пронзительный свист полоснул тишину двора, отскакивая от отвесных стен высокого серого, как скала, дома. В окнах никто не появился. Нет, одна голова все-таки высунулась — Витек. Малыш, но и с ним на худой конец можно пойти. Лучше, чем одному.

— Поехали на Двину! — крикнул я и махнул ему рукой. — Выползай!

Тут же над головой Витька появилась вторая голова — его мамы.

— Только поосторожней! — попросила она. — Присмотри за ним, пожалуйста. Кончу стряпать и тоже приду на пляж.

У меня чуть приостыло желание лезть в воду.

— Хорошо, тетя Надя, — сказал я.

Витек вышел из дому в трусах, майке, в расшитой золотыми нитками тюбетейке, с большим полотенцем через плечо. У него был вид завзятого пляжника, и я еще сильней пожалел, что ввязался в эту историю. Придется валяться на пляже и не отходить от Витька. Сторожить его: как бы чего не случилось… А я не любил пляжа. Я любил купаться с плотов. То ли дело — бросаешься прямо на середину реки, в глубину, и тебя опасно, надежно, весело обнимает и несет вниз холодная и быстрая двинская вода. И не нужно идти, хромая и спотыкаясь на камнях мелководья, к глубокому месту.

Мама у Витька была добрая, и сам он был хорошим мальчонкой, и я не мог не сдержать слова.

Я не полез, как обычно, на плоты, а потащился к железобетонной дамбе, под которой и был длинный пляж. Песок был сплошь усеян горожанами, и лежали они в разных позах. Жуть, сколько народу! Ужас. Даже песка не видно. И все лучшие места заняты. Лежат плотно, едва не касаясь друг друга ребрами и плечами.

— Давай пристроимся вон там. — Витек показал на узенький островок, желтевший меж неподвижных тел.

Место было неуютное, но я не стал спорить. Скоро придет его мама, и ей оно может понравиться.

Потом мы с Витьком купались в теплой, взбаламученной, жалкой прибрежной водице среди армии галдевших пляжников. Через полчаса губы у Витька посинели, и я, спохватившись, поспешно повел его к берегу: вот-вот могла явиться его мама. Витек упирался, не хотел выходить. Тогда я посадил его на плечо и, визжащего, как сто поросят, понес на пляж.

Я переступал через ноги, руки, спины и опустил его на наше место. Витек стал вытираться мохнатым полотенцем и предложил его мне. Я отказался: вода сама должна высыхать на теле, иначе какое ж купание!

— Расстилай и ложись, — приказал я.

Витек послушно лег и замолк. Я кое-как разместился между ним и какой-то грузной женщиной с массивной спиной. Было тесно, душно, неудобно. С завистью смотрел я на дальние, причаленные к берегу плоты, на волю и бег чистой, быстрой, сверкающей воды. Женская спина всхрапывала. По другую сторону от меня расположилась чья-то шумная семейка: один громко ел, другой лупил крутые яйца, третий разнеженно похохатывал. Я приподнял голову, и что-то больно кольнуло меня в бок. Василий Сидорович, жилец из соседнего подъезда, со всем своим семейством расположился поблизости.

Он был толст, лыс, важен, с короткой шеей и жирным, вытянутым вперед лицом; из-за сильного сходства с северным морским животным он был известен среди ребят нашего дома под прозвищем «Тюлень». Иначе его не звали. Дети у него были осторожные, трусоватые, скучные, и мы почти не водились с ними.

Мы терпеть не могли Тюленя за то, что он не любил нас. Его мутновато-серые глаза, утопленные в студне лица, смотрели недобро, словно он подозревал нас во всех возможных грехах. Мы держались подальше от него, когда он выходил во двор, а случайно встречая его в городе, старались перебегать на другую сторону улицы.

И мне неприятно было видеть его в трусах, сползавших с огромного, в складках, живота; его грудь — без мускулов, трясущуюся, как трясина; его толстые тюленьи руки-ласты с крутым яичком в пальцах; его костлявую жену — Тюлениху и средней упитанности отпрысков, трех тюленят.

— Толя, где соль? — спросил он у своего отпрыска, и мне стало не по себе оттого, что он мой тезка.

— Сейчас, папа… — Тезка стал копаться в сумке. — А конфетку можно взять?

— Ищи соль, тебе сказано! Нет, говоришь? Болван! Костик умнее тебя… А ну, Костик, поработай… Получишь лишнюю конфетку…

Мне стало скучно, и я отвернулся.

Потом все тюленье семейство — мой тезка остался сторожить вещи — чинно двинулось к воде. Костлявая Тюлениха повизгивала у камня, главный Тюлень, боясь войти в реку, трогал пальцами ноги воду, голые тюленята стояли в нерешительности, обхватив тельца руками. Затем главный Тюлень стал крякать, приседать и смачивать себя водой. Потом набрался храбрости, шумно окунулся, после чего принялся энергично мылить обеими руками лысую голову.

Что за тоска лежать вот так, лежать и слушать попискивание его тюленят! Что за тоска смотреть, как он тщательно мылит всем им головы, велит окунуться, трет мочалкой и громогласно-начальственно хохочет!

Вдали от нас виднелись плоты, и кто-то, разбегаясь, прыгал с них в воду и плыл по середине быстрой Двины.

Скорее, скорее туда! Но тети Нади все еще не было, а я обещал ей стеречь Витька.

Я лег на живот, сплел руки, уткнулся в них лицом и зажмурил глаза.

Слева послышался мужской говор:

— Ну что ты решил? Был вчера у нее? Распишешься?

— Был. Вряд ли… Только хвасталась. И комнатой-то не назовешь. Закуток какой-то. И слышно все через стенку, даже как мать ее дышит. Я-то думал, нормально можно жить. И до трамвайной остановки далеко… Подожду еще.

Я прижал к руке правое ухо, чтобы не слышать нудный голос парня и его дружка. И это у них называется любовью? Как им не стыдно так говорить?!

Я лежал, вытянув ноги, бочком, чувствуя худенькие косточки Витька, и думал: хорошо бы скорей кончить школу и поступить в какой-нибудь институт океанографии, если он существует, и плавать по всему миру на кораблях.

— Вер, а Вер, — донеслось с другой стороны, — тебе вчера достались?

— Очень плохие расцветки остались, не взяла.

— Ну и дура. Когда еще выбросят? Я целых три кофточки купила. Одну обменяю с кем-нибудь. А если нет, то всегда ведь за эти деньги продам.

— А сколько они стоят? — вмешался чей-то третий женский голос.

— Вчера я, наконец, оклеила комнату новыми обоями, — завел разговор четвертый голос. — Хотела золотистыми — не нашла, пришлось бордовыми, в полоску; в комнате стало темновато, но ничего, муж и мама очень довольны.

Я прижал к руке левое ухо и вздохнул: как можно говорить о таких пустяках? Жизнь так прекрасна, мир так велик, ярок, ослепителен, а они говорят о каких-то кофточках и обоях.

С реки доносился визг. Вода у берега помутнела от десятков тел, барахтавшихся в ней.

Тюленье семейство так же чинно выбиралось из реки и шествовало к своему месту: весь сотрясающийся от жира глава, тощая, как еловая палка, жена и резвый тюлененок.

Я тосковал. Я был в том возрасте, когда мечтаешь только о подвигах, о чем-то возвышенном, романтическом, а обыденные дела и радости кажутся мелкими и ничтожными. Я плавал в облаках мечтаний и был нетерпим к тому, что хоть на один миллиметр отклонялось от моей мечты. «И это называется — взрослые! — думал я с горечью. — Стоило им учиться и так долго жить, чтобы превратиться вот в это? Неужели и мы, достигнув солидного возраста, будем говорить о том же, так же будем лежать на этом жалком пляже, манить детей конфетками и думать только о кофточках и квартирных удобствах?

Никогда!

Лучше не родиться, чем стать такими… Мы рождены для важного, большого, высокого. Пугая тюленей и моржей, мы будем водить по полям Арктики острогрудые ледоколы, опускаться в батисферах в глубины океанов и озирать неведомый мир. Мы полезем в гондолы дирижаблей, улетающих к Южному полюсу…»

— Папа, — спросил у Тюленя мой тезка, стороживший одежду, — а теперь мне можно искупаться? Ну пусти, папочка, я очень хочу.

— Поешь сначала, ты с утра ничего не ел.

— Па, я не хочу есть… Я совсем недавно ел.

— Толя, кто тебе говорит? Выпей свое молоко с бутербродом и съешь котлетку… Толя!

Я зажал оба уха руками и еще глубже вдавился в песок. Как будто это могло помочь. В этот миг я ненавидел свое имя, этот песок, этот летний зной, все эти чавканья-бульканья и голоса.

— А-а-а-а, вот где вы пристроились! — вдруг услышал я над собой женский голос и вскочил.

Над нами стояла тетя Надя. Она бросила к ногам Витька большую сумку, что-то отстегнула сбоку, и к ногам ее упал сарафан, и она заулыбалась солнцу, стройная, смуглая, в черном купальнике, с белой косынкой на волосах.

Я встал, потому что ей некуда было сесть.

— Садитесь сюда.

— Спасибо… Куда ж ты? Позагорай с нами.

— Надоело, — сказал я. — Витек в полной сохранности.

— Съешь тогда хоть огурец. — Она протянула мне свежий, ворсистый, в пупырышках, молодой огурец. Я вонзил в него зубы, подхватил с песка одежду и побежал к плотам.

Я с разбегу нырнул с плота в холодную, тугую, глубокую, чистую воду, и мне стало легко, радостно, свободно… Я до одурения долго плавал, опускался на дно, пересчитывая руками камешки, снова забирался на бревна, высыхал на солнце и опять нырял. Солнце стояло еще высоко — не скоро на закат, ветер звенел и наполнял меня, как парус корабля, летящего к штормам, открытиям и подвигам.

1963

Content

Анатолий Иванович Мошковский
На пляже